Сьюзи Ян

Загадочная жизнь мисс Айви

Susie Yang

White Ivy

© Susie Yang, 2020

© Фитисов Н., перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Посвящается Алексу, в этой и в каждой следующей жизни

Белому гусю не нужно купаться, чтобы побелеть.

Китайская пословица

Часть 1

Глава 1

Айви Линь была воровкой, хотя так сразу и не скажешь. Может, проблема заключалась именно в этом. Она никогда не попадала под подозрение и от этого потеряла всякую осторожность. Внешность заурядная, без особых примет, поэтому у каждого, кто ее видел, исчерпывающее представление о ней формировалось буквально за долю секунды: худощавая девушка азиатской внешности, тихая и спокойная, с послушным лицом, бродит между взрослыми в униформе. Походка у нее была своеобразная, как у уборщиков или вахтеров, которых никто никогда не замечает: плечи вытянуты вперед, подбородок опущен, руки прижаты к бокам.

Она продала бы душу дьяволу, лишь бы стать голубоглазой блондинкой, как близняшки Саттерфилды, или рыжеволосой и веснушчатой копией Лизы Джонсон – до такой степени ей опостылело собственное лицо с чересчур узкими губами, слишком высоким лбом и круглыми щеками, похожими на созревшие осенние яблоки; из-за них ее зачастую принимали за ученицу начальных классов. Детская внешность всюду только мешалась – пока дело не доходило до воровства, здесь она, напротив, служила идеальным прикрытием.

Единственной гордостью Айви оставались ее светло-шоколадные глаза: округлые, симметричные, с загнутыми в виде полумесяцев уголками, как у китайских маньтоу. В детстве бабушка специально сбривала ей ресницы, чтобы «стимулировать рост волос», и, по всей видимости, ей это удалось: теперь они стали густыми и черными. Другим девушкам для этого пришлось бы нанести с десяток слоев туши, да и тогда сходства едва бы прибавилось. Словом, в целом – но особенно по китайским меркам, – у Айви были красивые глаза, сильно выделявшиеся на невзрачном лице.

Так как же эта большеглазая скромница скатилась до воровства? Как вода проникает даже в самые крошечные щели между валунами, так и мировоззрение Айви формировалось под влиянием разного рода событий, возникавших на ее извилистом жизненном пути и проходивших дополнительную проверку столкновением с твердыней традиционного китайского воспитания.

Родители Айви переехали в США, оставив двухлетнюю дочь на попечение бабушке Мэйфэн, жившей в их родном городе Чунцин. Из последующих трех лет в Китае в ее памяти отложилось лишь одно яркое воспоминание, как она, прижавшись лицом к плащу из грубой ткани, кричала бабушке: «Ты обманула меня! Обманула!» – когда поняла, что та решила оставить внучку у соседа, чтобы выйти на подработку. Уже тогда Айви не демонстрировала неразборчивого дружелюбия, обычно свойственного детям ее возраста; она привязывалась страстно, но в высшей степени выборочно – либо глубокая преданность, либо вовсе ничего.

Когда Айви исполнилось пять лет, Нань и Шэнь Линь накопили денег и на переезд дочери. «Ты будешь жить в Америке, – говорила ей Мэйфэн, – в красивом штате: Мас-са-чу-сетс». Хотя девочка едва помнила своих родителей, она уже не раз получала от них фотографии полей, прудов, квадратных лужаек, синего неба, цветущих деревьев ярко-розового цвета и цветов фуксии, которые ее бледная мама обычно держала за тонкие стебли, напоминающие палочки с сахарной сливой – любимую новогоднюю сладость Айви. Все это только подогревало интерес к предстоящей поездке. Она мечтала полететь вместе с бабушкой, но, в последний момент передав внучку в руки стюардессы в элегантном жилете с красивыми золотыми пуговицами, Мэйфэн исчезла в толпе провожающих.

В самолете Айви стошнило, а затем она принялась плакать и не останавливалась в течение всего полета. Последний раз она взвыла уже в аэропорту Логан, когда бортпроводник подтолкнул ее к двум незнакомым азиатам с ревущим младенцем. Белые кулачки младенца покрывали какие-то потрескавшиеся пятна, а сам он был не больше японского дайкона, который Айви собирала на огороде вместе с бабушкой. Волоча ноги, девочка споткнулась о собственный шнурок и упала на колени.

– Поднимайся, – приказал мужчина, протянув к ней руку.

Женщина, продолжая укачивать ребенка, повернулась к мужу. В ее голосе чувствовалось усталость:

– А где ее чемоданы?

Айви вытерла слезы и взяла мужчину за руку. Она сразу поняла, что таким поведением ничего не добьется от этих толстокожих людей: они совсем не походили на суетливых китайских тетушек, которые, едва заметив малейшее недовольство Айви, уже бы давно попытались задобрить ее новенькой пачкой мелков или сладких конфет.

Таким было ее первое воспоминание о воссоединении с семьей: грубые, мозолистые пальцы Шэня Линя сжимают ее собственные, запах табака вперемешку с мятной зубной пастой, ясный зимний свет, заливающий все помещение, огромные окна, за которыми прилетают и улетают самолеты, и ее брат Остин на руках у матери, комочек костей в вонючих памперсах. Зашагав рядом с родителями, Айви ничего не почувствовала: мир вокруг казался одновременно бесконечным и в то же время сжимающимся в одну точку, как будто ее погрузили под воду. В последующие годы это чувство будет не раз возвращаться к ней и вызывать слезы, которые блестящей тонкой пленкой потекут по щекам и закапают в наполненную ванну.

* * *

В вопросе воспитания Нань и Шэнь уделяли особое внимание телесным наказаниям, однако не нагружали детей домашними обязанностями. Айви никогда не заставляли застилать постель, – а вот переносить боль пришлось научиться. Как и многие иммигранты, ее родители мечтали только об одном: чтобы их дочь стала врачом. Айви достаточно было просто сказать: «Хочу быть доктором!», чтобы их лица засияли одобрением, которое даже можно было бы принять за любовь, но хватало этого выражения всего на пару минут.

Несмотря на свою бестактность, Мэйфэн все же хорошо заботилась об Айви, чего нельзя было сказать о Нань. Айви чувствовала тепло рук матери только когда к ним приходили гости. Обычно это была младшая сестра мамы, тетя Пин, с мужем или другие китайцы, с которыми отец Айви работал в небольшой IT-компании. Во время таких субботних посиделок Нань жевала семечки или сушеные личи, и ее обычно опущенный уголками вниз рот обращался в улыбку, словно надутый ветром парус; она превращалась в спокойную, заботливую женщину без морщинки между бровями. Айви весь вечер с нетерпением ждала этого момента и постепенно перебиралась по дивану поближе к матери, чтобы всего за несколько умелых движений устроиться на ее коленях.

Иногда Нань обнимала дочь за талию; порой даже гладила ее по голове, но делала это рассеянно и прерывисто, будто сама того не осознавая. Айви жадно растягивала каждое мгновение, проведенное в таком положении, из страха, что все вот-вот закончится, – с такой силой она тосковала по нежным прикосновениям и уютным материнским коленям. Ей самой этот замысел казался настолько хитрым, что его никто не должен был раскрыть. Однако когда ей исполнилось шесть, Нань заметила подвох. Ее тело внезапно сделалось жестким и упругим.

– По-моему, ты уже достаточно взрослая для таких игр.

Айви замерла на месте. Все вокруг засмеялись.

– Какая у вас ни-ах дочка!

С сычуанского диалекта это слово переводится как назойливый. Девочка заставила себя раскрыть глаза так широко, как только могла, но все было тщетно. На губах уже ощущался соленый привкус.

– Посмотри на себя, – сделала ей замечание Нань. – Они просто шутят! Господи, какая неженка. Ты же старшая сестра! Где твоя храбрость? Успокойся и тинхуа[1]. Вытри нос.

Айви навсегда запомнила стыд, смущение, боль, отторжение и ужасное одиночество, которые испытала в тот день. Из-за этого она замкнулась в себе; даже спустя несколько лет, услышав, что Мэйфэн считает ее доверчивым и любящим ребенком, она ошибочно подумает, что бабушка спутала ее с Остином.

* * *

Айви стала нелюдимой и научилась скрывать свои чувства ото всех – кроме Остина, который, в отличие от остальных членов семьи, всегда ее поддерживал. Ни один из родителей Айви не говорил ей ничего, что могло хотя бы подпитать ее бурное воображение. Какая жизнь ей уготована? Что ждет ее в будущем? Любовь? Радостное волнение? Представление обо всем этом она черпала из книг.

Английский Айви выучила без каких-либо проблем – она уже даже забыла, когда его не понимала, – и немедленно принялась поглощать одну книгу за другой. Крошечная полузаброшенная библиотека Западного Мэйплбури с почти глухим библиотекарем, по мнению Нань, отлично заменяла ее дочери детский сад. По мнению самой Айви, это было лучшее место на земле. Больше всего ей нравились мрачные книжки – о сиротах, несчастных влюбленных, жертвах развратных дядек и злых мачех, болезненно худых танцовщицах и одиноких неудачниках. В каждой истории она видела саму себя. Все эти героини были удивительно красивы; Айви даже казалось, что из этой красоты произрастали и все остальные желанные черты – ум, храбрость, сила воли и чистота души.

В начальной школе она была обычной, серой девочкой, ни лучше, ни хуже других, однако так продолжалось лишь до шестого класса, тогда она перешла в подготовительную школу округа Грув. Ее отца взяли туда компьютерным специалистом, а детям сотрудников учиться можно было бесплатно. Там Айви и нашла свой главный источник вдохновения роскошной жизнью – опрятного американского мальчика, представителя доселе не встречавшегося ей типажа, по имени Гидеон Спейер. Дети такого сорта обычно посещали воскресную школу, а по праздникам дарили своим матерям маргаритки.

Айви скоро поняла, как мало у нее было шансов на внимание Гидеона. Дружелюбия у него не отнять, – они даже обменялись телефонными номерами, когда готовились к уроку литературы, – но вокруг него постоянно крутились другие девчонки в коричневых туфельках и белых хлопковых гольфах, а Айви ходила в старомодных черных чулках и громоздких прорезиненных ботинках. Конечно, она пыталась подражать одноклассницам в силу своих возможностей: прятала волосы под повязку, сшитую из старого шелкового шарфа, бросала заплесневелые монеты в покрытую плющом статую святого Марка, ела йогурты с низким содержанием жира и конфеты «Скитлс», сидя под цветущим тополем. Однако все это едва ли помогало влиться в коллектив.

Как такая скромная, домашняя девочка из бедной семьи могла получить то, чего хотела?

Родители вечно твердили: «Работай усердно, и удача будет на твоей стороне».

А учителя говорили: «Относись к другим так, как бы ты хотела, чтобы они относились к тебе».

Единственным человеком, который научил Айви хоть каким-то практическим навыкам, была Мэйфэн. Когда внучке исполнилось семь, любимая бабушка наконец получила заветную грин-карту. Два года для детей ощущаются как целое десятилетие для взрослых. Айви по-прежнему любила Мэйфэн, хотя со временем ее любовь стала более абстрактной: она состояла преимущественно из ностальгических воспоминаний, пропитанных слезами подушек и сильной тоски. Настоящая же Мэйфэн пугала ее своей прямолинейностью и манерой громко говорить – порой даже слишком громко. Подзабывшая китайский Айви отвечала на бесконечные расспросы бабушки очень медленно, каждый раз подбирая правильные слова. Обычно же она сидела в библиотеке или лежала с книгой на диване, свернувшись калачиком.

Чтобы не терять время, бабушка решила немедленно привить внучке два главных качества, необходимых для выживания: уверенность в себе и умение приспосабливаться. В Китае она реставрировала книги для одного состоятельного продавца кожаных перчаток и обуви. Обманывая клиентов, он завышал цену за каждый товар и даже торговал подделками; те, в свою очередь, ловко возмещали разницу, расплачиваясь фальшивками. Даже жена этого человека воровала деньги из кассы ради собственных родителей, братьев и сестер. Мэйфэн вела приходно-расходную книгу, складывая и вычитая в уме четырехзначные цифры не хуже любого калькулятора. За каждый такой перевод она приписывала себе пару лишних монет. В Массачусетсе же, отчаянно пытаясь найти работу, благодаря приобретенным ранее навыкам она стала неплохо экономить: устраивала мелкие кражи, меняла ценники, требовала скидку на продукцию якобы с дефектом. Она даже могла заплатить только за один товар, искусно утаив остальное от глаз кассира.

Первое «дело» Айви состоялось в «Гудвилле», магазинчике неподалеку от дома. Она рассматривала содержимое деревянного ящика с бижутерией и цветочными брошами, когда Мэйфэн окликнула ее ласковым детским прозвищем, Баобао, и вручила пахнущий нафталином шерстяной свитер.

– Помоги мне с этикеткой. Только не порви. – Бабушка взглянула на внучку со всей серьезностью. Лучше сделай как надо, иначе хуже будет.

Айви поддела ногтем уголок белого трехдолларового ценника и схватилась за него двумя пальцами. Она аккуратно сняла этикетку, не оставив ни следа, и передала Мэйфэн. Та приклеила ее на уродливую желтую футболку за двадцать пять центов; с ценником на футболке пришлось повторить ту же операцию. В результате на свитере оказался новый ценник, уголки которого Айви аккуратно пригладила ногтями.

Мэйфэн была довольна, судя по губам, вытянутым в странной полугримасе, – так она улыбалась.

– Идем домой. Ты заслужила пончик.

Айви радостно вскрикнула и, закружившись в танце, случайно уронила стойку с одеждой. Бабушка молниеносно схватила один из упавших шарфов и сунула его в левый рукав.

– Спрячь под куртку. Любой из них. Быстро!

Айви скомкала шарф с розовым узором (тот самый, из которого несколько лет спустя сошьет головную повязку) и убрала его в карман.

– Это мне?

– Не показывай никому, – приказала Мэйфэн и, подводя внучку к кассе, приготовила блестящую монету в двадцать пять центов. – Пусть это будет твоим первым уроком: одной рукой даешь, другой забираешь. Никто не следит за обеими одновременно.

* * *

Спустя год «Гудвилл» закрылся, но к тому времени Мэйфэн обнаружила кое-что поинтереснее: дворовую барахолку, которую можно было узнать издалека по прибитым к деревьям картонным указателям. Каждые выходные она внимательно изучала подходы к этому месту, вместе с внуками прохаживаясь у белоснежных заборов, за которыми стояли дома с поднятыми флагами и обрамленными яблонями лужайками. Показывая цену на исковерканных артритом пальцах, бабушка торговалась на ломаном английском и в знак протеста постоянно кричала: «Дешевле! Дешевле!» – продавцов это сбивало с толку, и после недолгих прений они все-таки соглашались снизить цену. Тогда бабушка тянулась за холстяным мешочком, привязанным к нижнему белью, и доставала из него несколько монет и пару смятых купюр.

Другие, более ценные товары Мэйфэн прятала в розовом нейлоновом рюкзаке Айви: там можно было обнаружить изделия из серебра, ремни и полностью рабочие наручные часы «Таймекс». На детей, бегающих по двору, никто не обращал внимания, а если владелец все-таки и обнаруживал пропажу после того, как они убегали, то списывал все на собственную плохую память.

Возвращаясь домой вдоль реки после очередной такой экскурсии, Мэйфэн назвала американцев глупыми.

– Они такие ленивые, что даже не могут уследить за собственными вещами. Совсем не айши[2] их. Позорище. – Она положила руку на голову Айви. – Запомни, Баобао: когда дует ветер перемен, одни строят стены. Другие – ветряные мельницы.

Девочка повторила эту фразу, представляя, что она сама мельница и нежный ветерок обдувает ее переливающиеся на солнце механические руки.

Между ними с бабушкой протиснулся Остин:

– Можно мне конфету?

– Что случилось с леденцом, который тебе дала сестра? – рявкнула на него Мэйфэн. – Опять уронил?

Вспомнив свою оплошность, мальчик поморщился и заплакал.

* * *

Айви знала, что ее брат ненавидит эти походы. В пять лет ему не хватало проницательности и сдержанности, которыми обладала сестра в его годы. Он мог завопить во все горло, колотя пухленькими ручками по земле, пока Мэйфэн не успокаивала его обещанием новой игрушки: «Хочешь машинку за доллар или, может, сходим в „Макдоналдс“?». Подобные выходки со стороны Айви были неприемлемы, но младшему ребенку – и тем более мальчику – в семействе Линь потакали абсолютно все.

Сама Айви жалела о том, что родилась девочкой. Особенно остро она почувствовала это в двенадцать лет, когда, проснувшись утром, заметила на трусах матовое, похожее на ржавчину пятно. Все ее страхи насчет полового созревания только подтвердились. Нань никогда не красилась и не ухаживала за кожей. Она самостоятельно стриглась и каждое утро умывалась простой водой, а затем вытиралась обычным полотенцем. Одну неделю в месяц пользовалась самодельной тканевой прокладкой (в первые дни утолщая ее бумажными полотенцами), которую каждый вечер стирала в раковине и вывешивала сушиться на балконе. Американки же имели все необходимое для своих многочисленных нужд: одноразовые прокладки, тампоны, лифчики, бритвенные станки, пинцеты. Айви даже подумать не могла о том, чтобы попросить что-нибудь такое и для себя. Сама идея об эпиляции ног или подмышек только из эстетических соображений вызывала у ее матери такой ужас, будто с людей заживо снимали кожу. Более того, на этот счет Нань и Мэйфэн полностью сходились, поэтому Айви стоило рассчитывать только на себя. В то время она как раз перешла с барахолки на два крупных городских гипермаркета: «Кеймарт» и «Т. Дж. Макс».

Ее первой добычей стали тампоны, блеск для губ, коробка валентинок и упаковка одноразовых станков. Позже, набравшись смелости и опыта, она принесла домой резиновые сандалии, спортивный бюстгальтер, тушь, кольцо-хамелеон зеленовато-голубого цвета и, наконец, самый ценный трофей – дневник в кожаном переплете с золотистым замком. Всю эти сокровища она рассовала по самым отдаленным уголкам ящиков комода. По ночам она доставала ежедневник и записывала в него красивые цитаты из прочитанных романов: «…ибо то, что зримо, проходит и исчезает, но то, что незримо, живет вечно». А в последних двух классах средней школы стала писать любовные письма Гидеону Спейеру: «Сегодня мне приснился необычный сон. В нем было столько страсти, что я проснулась от боли… Я держала твое лицо трясущимися руками… Если бы я не боялась приблизиться к тебе… Если бы ты не был таким идеальным…»

Так Айви и росла, подобно упрямому сорняку, который пытается стать прекрасным цветком несмотря на свои корни. Годы бабушкиных уроков вкупе с американскими ценностями каким-то странным образом укрепили в ней непоколебимую веру в «особые» навыки, без которых не станешь хорошей тинхуа девочкой в глазах окружающих. Айви любила быть хорошей девочкой, хотя никогда бы не призналась в этом. Она не была ни жадной, ни небрежной. И самое главное – она никогда не попадалась. Ее грела мысль о том, что если ее и поймают с поличным, обвиняющий ничем не сможет доказать свои претензии – ведь за все эти годы она научилась не только красть, но и отлично врать.

Глава 2

Кроме Мэйфэн о проделках Айви знал только Роман Ру, живший по соседству. Это был семнадцатилетний мальчик, худой как щепка, с темными волосами и серо-голубыми глазами, машинально сужающимися при виде дураков с латиноамериканским прошлым, которые постоянно вертелись вокруг него и презирали худощавых болванов (глистов в скафандре), калек, собирающих продовольственные талоны (ленивых пиявок), бесполезного школьного учителя, считавшего, что миром правят отличники, а еще – его безмужнюю мамашу, прошедшую не по одним рукам проститутку, хоть никто и не осмеливался говорить об этом в его присутствии.

Они познакомились четыре года назад. Айви заметила его на заднем дворе Эрнесто Моретти, который каждое лето вместе с родителями проводил на мысе Код, о чем обычно начинал хвастаться еще за несколько месяцев до поездки. Как только блестящий красный седан семьи Моретти исчез на горизонте, Роман принялся отвинчивать болты на тяжелом черном замке, висевшем на двери деревянной пристройки. Мэйфэн учила внучку не лезть в чужие дела (самое сильное дерево всегда срубают первым), однако в этот раз она ослушалась заветов бабушки и крикнула:

– Что ты делаешь?

Роман тихо ругнулся, но оправдываться не стал, чем еще сильнее подогрел интерес соседки. Айви уже давно приметила его; она чувствовала, что под нелюдимой внешностью скрывается родственная душа. Этот мальчик постоянно шатался по району в поисках легкого заработка: то принесет чьи-то продукты, то выкопает из снега застрявшую машину, хотя к их старенькому «форду» ни разу не притронулся – дохлый номер, и надеяться на наживу не стоит. И сейчас в его взгляде читалась непокорность; он даже ухмыльнулся, будто говоря: «А что я, по-твоему, делаю?»

Айви хотела было обронить слово «полиция», но никто во всей округе Фокс Хилл, включая их семейство, не доверял органам правопорядка.

– Постоять на шухере?

– Кто ты такая?

От удивления черные брови Романа поднялись до самых волос.

– Соседка, – ответила девочка, назвав ему свое имя.

– Встань там и свистни, если вдруг кто-то поедет.

Айви опустилась на траву среди толстых деревьев и сделала вид, что собирается немного перекусить и приклеить пару наклеек в альбом «Клуба нянек». Ее глаза неустанно смотрели на извилистую дорогу в ожидании какой-нибудь машины; впрочем, на горизонте было пусто. Спустя пять минут Роман выкатил из сарая колеса от велосипеда Эрнесто. «Так ему и надо», – добавил он. Айви спросила, что между ними произошло, но Роман ничего не ответил. Он повесил на место замок, стер отпечатки пальцев (видно, опытный вор; Айви не могла не впечатлиться), и, выхватив у нее из рук альбом, перелистнул пару потертых страниц. Это произошло так быстро, что Айви даже не успела толком отреагировать. Роман посмотрел на нее насмешливо, даже немножко с жалостью:

– Ого, какая жуть!

По всему альбому были расклеены подписанные глянцевые снимки девочек «Клуба нянек»: Кристи, Стейси, Мэри Анн, Доун, Мэллори. Единственной азиаткой среди них была японка Клаудия Киши, но Айви заменила ее собственной фотографией в любимом синем платье с кружевными рукавами и поясом с ладонь шириной.

– Это просто баловство.

– Ага, конечно. А я Санта Клаус.

В тот день Айви так и не пообедала. Они с Романом провели остаток дня на полуразрушенной детской площадке с пластмассовыми горками и ржавыми качелями, угощая голубей бутербродами из картофельного хлеба и копченой колбасы. Их встречи продолжались до конца лета. Парк. Библиотека. Магазин «Севен-Элевен». Речка. Детская площадка, на которой они лениво обрывали кусты ежевики, торчавшие сквозь проволочный забор. Однажды Роман принес с собой слегка потрепанную тетрадь с чернильными рисунками домов с пропеллерами, велосипедов, летающих на мыльных пузырях, и машин с огромными черными крыльями, словно у летучих мышей. Так он открывался перед Айви. Взамен она делилась с ним своими любимыми библиотечными книгами, а как-то раз даже великодушно переписала одно стихотворение Сильвии Плат на отдельный лист розовой бумаги, который неожиданно нашла в одном из журналов. Одной рукой даешь, другой – забираешь. Но она решила умолчать о причудах матери, китайских корнях родителей и магазинных кражах. Только глупец способен раздавать знания просто так – а ведь их, как и деньги, никто никогда не возвращает.

* * *

На следующее лето Айви раскрыла еще один секрет Романа. Покупая ветчину на школьные бутерброды в магазине мистера Моретти, она случайно уронила четвертак в отделе газированных напитков. Монетка укатилась к слегка приоткрытой лакированной двери красного цвета с медной ручкой. Внутри кто-то был. Послышался шепот, сопровождаемый сначала тяжелым вздохом, а затем тихим мужским стоном. Подумав, что кому-то плохо, Айви посмотрела сквозь щель и увидела массивный черный стол, рядом с которым стоял отец Эрнесто. На коленях перед ним сидела мать Романа: костлявые руки обнимают его за крупную талию, щека прижата к бедру.

Поначалу Айви показалось, будто они толкаются, хватаясь друг за друга и гневно фыркая в ответ, словно два китайских быка, сцепившихся рогами над мелкими кустиками, но вскоре стало ясно, что это звуки экстаза. Вниз по загорелому животу мистера Моретти спускалась полоска черных волос, напоминавшая ряды деревьев на горе, и когда он изгибался от наслаждения, их макушки шевелились, словно от легкого ветерка. Охваченная одновременно страхом и любопытством, Айви завороженно смотрела на происходящее, будучи не в силах сдвинуться с места. Тем временем, что бы она ни делала, миссис Ру закончила. Мистер Моретти издал тихий стон и, подняв глаза, уставился на Айви. Медленно, не отрывая взгляда, он нагнулся и слегка хлопнул мать Романа по щеке, однако что было после, Айви не видела: она повернулась и убежала.

Роман курил на улице. Он был в тех же шортах, в которых до этого полдня купался с Айви в бухте. Он напрочь отказался заходить с ней в магазин, сказав, что там ошиваются одни наркоманы. Широко распахнув дверь, Айви взволнованно схватила его за руку и закричала: «Бежим! Быстрей!» Ей хотелось поскорее убраться как можно дальше от этого места. Но было поздно: спустя пару мгновений на крыльцо, приглаживая темные волосы, поспешно вышла миссис Ру. Под глазами у нее чернели тени, а широкие морщины, тянущиеся вниз от самого носа, придавали лицу отчаянно-изнуренный вид. Она быстро заговорила по-румынски. Роман взглянул сначала на мать, потом – на Айви. Бросил окурок на тротуар и прижал его пяткой. «Идем». Голос равнодушный, лицо невозмутимо.

Миссис Ру продолжала кричать им вслед даже когда они уже завернули за угол. Айви подумала, до чего она в этот момент походила на Нань, хоть та и говорила на китайском: ругань на обоих языках звучала почти одинаково, словно карканье злых ворон. Гнев рубил согласные на короткие и твердые куски. Может быть, он и был единственным общепонятным языком.

По дороге в Фокс Хилл Роман не обронил ни слова. То, что Айви увидела в магазине, вызвало у нее отвращение, но в глубине души пробудило и что-то вроде интереса: теперь это чувство щекоталось у нее в животе, как легкий вздох. Она посмотрела на собственную руку, в которой все еще была зажата запотевшая пластиковая бутылка.

– Ой! Я забыла заплатить за газировку!

– Тебя это сейчас волнует? – наконец заговорил Роман. В его тоне чувствовалось отвращение.

«В смысле?» – хотела было переспросить Айви. Что ей кажется, будто бы она сама как-то виновата в случившемся? Что их матери в гневе похожи на каркающих птиц? Но вместо всего этого она вдруг рассказала ему о том, что иногда ворует.

– Так и знал, что ты что-то скрываешь! Я был прав! – торжествующе воскликнул Роман.

– Да, но…

– И твоя бабушка?

– Она только…

– А какие дома?

Айви попыталась объяснить, мол, на самом деле это даже не воровство: они всего лишь берут мелочи, до которых нет дела самим хозяевам. Но Роман уже едва ли слушал. В его взгляде появилось уважение – и кое-что еще, что-то настойчивое и жаждущее. Айви заметила на его правой щеке ямочку, похожую на запятую на пустом листе бумаги, и в этот момент ей стало непонятно, почему он не старается как-то привести себя в порядок. Ведь нужно всего ничего: подобрать правильную одежду, подстричься, одарить пару девочек милой улыбкой – и, словно по мановению волшебной палочки, ты уже совсем другой человек. Он запросто мог бы замаскироваться под обычного американского мальчишку, но почему-то даже не пытался это сделать, а вот Айви со всеми своими манерами и тщетными попытками приодеться обречена на вечные страдания: никуда не деться от этой желтой кожи, черных волос и плоского носа, из-за которых никто вокруг не замечает, что она все-таки Американка! Американка! Американка!

* * *

– От этого русского только жди беды, – однажды ни с того ни с сего заметила Нань.

– Вообще-то он румын, – парировала Айви, быстро смекнув, о ком шла речь.

– Он глупый. Невозможно стать кем-то без отца. А как его воспитывает мать? Никак! Она возвращается домой под утро. Волосы странно уложены. Чем она занимается? Нельзя оставлять ребенка одного. Есть всего два типа людей, которые не спят по ночам: грабители и распущенные женщины. Держись от него подальше, поняла? – Айви воткнула приборы в рис. – А еще они бедные, раз живут в этом районе.

– Как и мы.

– Это другое дело, – резко ответила Нань. – У твоего отца есть магистерская степень.

Айви тут же отметила, что отец Романа мог бы стать доктором любых наук.

– Хватит нести чушь. Лучше помоги бабушке с обедом. Мне нужно заниматься.

Когда Нань не закупалась продуктами в гонконгском магазине на Девятом шоссе, то учила язык по крошечному китайско-английскому словарю с синей обложкой. Она пользовалась собственной, ей одной понятной методикой обучения. Однажды за обедом Айви в шутку сказала, что ее мать могла бы достичь куда больших успехов, если бы начала ходить в американские супермаркеты. Тогда отец в первый и последний раз дал ей подзатыльник – молча, но достаточно сильно, чтобы боль не унималась еще несколько часов.

Осенью Шэнь устроился компьютерным специалистом в подготовительную академию округа Грув, куда затем перевели и Айви. Родители не признались, что все это было сделано из-за Ру, но она и так прекрасно все поняла.

– Что это на тебе? – ухмыльнулся Роман, впервые увидев ее в новой форме, которую будто бы только что достали из целлофановой упаковки. – Галстук на застежке?

Он бесцеремонно потянулся руками к ее шее. Айви не успела отпрыгнуть, и кипенно-белый воротник покрылся следами грязных пальцев, всего несколько мгновений назад державших жирный кусок пиццы.

– Посмотри, что ты натворил! – вскрикнула она и, смочив слюной палец, принялась растирать пятно. Роман лишь презрительно усмехнулся. – Это форма академии Грув в Андовере, – фыркнула Айви, внутренне желая задеть его. – Теперь я учусь там.

– Твои родители выиграли в лотерею?

– Я получила стипендию, – солгала Айви. Она перечитала кучу романов о красивых частных школах, где ученики преодолевали социальные пропасти благодаря упорству, обаянию и (по большей части) красоте и находили свою любовь где-то посреди конюшен и вересковых пустошей. До этого ее полностью устраивала местная школа, в которую ходили все дети из Фокс Хилл, но теперь все изменилось.

С тех пор Айви всячески старалась избегать Романа; она чувствовала, что их взгляды все больше расходятся. Он довольно быстро понял, что все это начало ее тяготить, однако обнаружил удивительную недогадливость относительно причин такого поведения. Пассивность и молчаливость Айви казались ему застенчивостью. Все прояснилось лишь когда он уже в пятый раз пригласил ее погулять вместе с «парнями» – теми самыми ребятами, которых когда-то называл глистами в скафандрах, – и Айви вышла из себя.

– Я никогда не стану общаться с такими людьми!

– Они не такие страшные!

– Они жалкие нищеброды.

Айви повторила слова своей матери и этим перешла черту.

С лица Романа сбежала краска, только уши запылали красным. Над верхней губой, где у него уже появились первые намеки на усы, выступила испарина.

– Когда ты успела стать такой высокомерной стервой?

– А когда ты успел стать таким неудачником?

Когда Роман поднял руку, Айви машинально закрыла лицо. Однако он полез в задний карман и бросил в нее мелкий, пожелтевший квадратик, который врезался ей в грудь и упал под ноги. Это была ее собственная старая фотография в потрепанном синем платье, очевидно, утащенном с барахолки, с широким низом и дешевым отливом на ткани. Она никак не могла понять, где он ее взял, но, заметив на обратной стороне следы засохшего клея, тут же вспомнила о старом альбоме с журнальными вырезками: как-то она заметила, что между карточками Стейси и Кристи образовалось пустое место, и подумала, что, должно быть, потеряла свой снимок.

* * *

Кроме Романа, друзей у Айви не было. Она была одинока, но не стремилась к тому, что можно назвать дружбой. Ее одноклассники «зависали» в школе, но все самое важное обычно происходило за ее пределами – то есть на вечеринках, на которые ее никогда не приглашали. Она, однако, даже изучила (правда, исключительно в теории) суть классических игр вроде «Втяни или выдуй», «Бутылочки», «Семи минут в раю», «Откуси яблоко», «Подмигни», «Правды или действия» и прочих развлечений с выпивкой, которые, впрочем, были скорее репетицией реальной жизни, чем просто играми.

Однажды в женской раздевалке Лиза Джонсон рассказала, как Том Кросс расстегнул ширинку и положил ее руку на свою промежность. «Прямо при папе, который в это время вел машину!» – воскликнула она с наигранным ужасом. Айви охватило любопытство. Не занимался ли чем-то подобным Гидеон? Будучи лучшими друзьями, они с Томом делали все вместе. Как бы она поступила, если бы Гидеон предложил ей потрогать свое таинственное мужское достоинство, зловеще выпирающее из-под шорт, или поцеловал бы ее с языком, как это сделал Хенри Фицджеральд с Никки Саттерфилд на последнем собрании группы поддержки, пока один из ее помпонов, свисая с руки, переливался синим и белым? Но Айви никогда не держала парня за руку и не целовалась; она чувствовала себя желанной только когда смотрела на свою фотографию в синем платье (и все-таки зачем Роман хранил ее все это время?). В такие моменты ее тело сковывала щемящая тоска, сулившая бессонницу и мешки под воспаленными глазами; наутро Мэйфэн приходилось целовать внучку в лоб, чтобы проверить температуру.

Через две недели после наступления летних каникул внезапно позвонил Гидеон Спейер. Он приглашал Айви на свой день рождения («будет просто небольшая вечеринка с ночевкой»). Ему исполнялось четырнадцать лет. Заикаясь и нервно хихикая, Айви смогла выдавить из себя «да» и, едва успев положить трубку, ринулась в спальню, которую делила с бабушкой («Куда ты так спешишь?»). Там она сунула голову под подушку и вопила от счастья, пока не набила полный рот хлопку. В тот вечер она записала в дневнике: «Теперь все будет по-другому».

Осталось только получить разрешение от матери. Айви соврала ей, что ее пригласила к себе с ночевкой одноклассница Уна Ким, и на всякий случай добавила: «Если ты не позволяешь мне заводить друзей, то какой толк от этой школы для богатеев?» Уна жила в том же районе Андовера, всего в трех кварталах от Гидеона. Настоящая удача. Нань ничего не сказала, но взгляд у нее стал хмурым – нехороший знак. Время от времени она принималась тревожиться куда сильнее, чем следовало.

Готовясь к предстоящей вечеринке (в самом худшем случае она решила тайком уйти из дома; Мэйфэн спала очень крепко, поэтому точно ничего не услышала бы), Айви проколола уши обычной швейной иглой. За пару дней до этого она украла длинные серьги с сердечками, которые спрятала под большой стопкой белья в нижнем ящике комода. Продеть их в только что сделанные дырочки оказалось сложнее, чем Айви думала: ей пришлось несколько раз поморщиться от боли, прежде чем получилось наконец найти выход с другой стороны уха. Мочки у нее распухли и стали ярко-красными, но полученный результат стоил всех страданий.

К несчастью Айви, в тот день в ванной расшатался замок. Нань обнаружила дочь посылающей поцелуйчики зеркалу, с иголкой в руке. Она буквально обезумела – залепила Айви пощечину один раз, второй, затем захотела вырвать сережки с мясом. На шум прибежала Мэйфэн; она напала на Нань с мухобойкой, крича: «Ты порвешь ей уши! Ты порвешь ей уши!» Их борьба длилась будто целую вечность, но оробевший Остин и равнодушный Шэнь, для которых такое уже было не в новинку, предпочли спрятаться в спальне.

После этого Нань больше не поднимала тему проколотых ушей, а последующие четыре дня и вовсе стала более снисходительной к дочери. Таково китайское воспитание: сначала телесное наказание, а затем – чрезмерная доброта. Нань постоянно била мужа, а затем готовила его любимый суп и суетилась, спрашивая о его самочувствии. Когда она перегибала палку, Шэнь отвечал взаимностью, но вскоре остывал, обещая бросить курить. Мэйфэн ни разу пальцем не тронула Айви, а вот Остину доставалось каждый день – причем она считала, что внук должен быть ей благодарен, поскольку только так можно привить ребенку дисциплинированность. Бедные же американские дети, по ее мнению, были обречены стать хулиганами и одинокими оболтусами из-за попустительства своих бабушек и дедушек. После очередной встряски она вела внука в «Макдоналдс», где покупала ему «Хэппи Мил». Иными словами, в семействе Линь всегда награждали за перенесенное наказание. Именно поэтому Айви разрешили пойти на вечеринку с ночевкой.

* * *

За подарком Гидеону Айви отправилась в «Кеймарт». Конечно, лучше было бы сходить в большой торговый центр в Западном Мэйплбури, но тогда пришлось бы ехать с отцом, просить у него денег и потом показывать, что она выбрала «для Уны». В «Кеймарте» же Айви решила зайти в отдел электроники; продавщица там была так увлечена журналом People, что пропустила уже пятерых покупателей. Айви обошла стеллажи и выбрала прорезиненный морской бинокль. В буклете, который шел в комплекте с биноклем, говорилось о водоотталкивающих, противотуманных и ударостойких свойствах оптического прибора и наличии линз с идеальной светопропускной способностью. Отличный сюрприз для юного мореплавателя, который, украсив стенку шкафчика изображениями кораблей, любил читать «Парусный мир», в то время как другие мальчишки предпочитали «Плейбой».

Айви уже потянулась за рюкзаком, как внезапно перед ней оказался Роман. Они быстро узнали друг друга, хотя после случая с фотографией не общались уже почти год. На нем было красное рабочее поло с белым бейджем, приколотым к нагрудному карману. Как и любая форма, оно скрадывало всю индивидуальность, но в то же время подчеркивало его истинную, неподдельную сущность.

Он вальяжно приблизился к ней:

– Что это ты тут забыла?

– Стараюсь понять, что читает вон та женщина.

Айви по-шпионски поднесла бинокль к глазам, а затем с наигранным безразличием вернула его на место.

– Я тут работаю, если вдруг ты не заметила. Так что теперь не получится таскать вещи просто так.

На лице Романа появилась слабая ухмылка.

– Расслабься. Я просто смотрю.

Развернувшись на каблуках, она вышла из магазина. Разочарование душило ее, словно вставший поперек горла комок недоваренного риса.

На следующий день она вернулась в «Кеймарт» ровно в девять часов утра.

– Опять просто смотришь?

Айви буквально подпрыгнула от удивления. Роман снова стоял позади в том же дешевом красном поло. И как все-таки он быстро ее нашел! Однако у происходящего был один нюанс: Айви крутилась у того же стеллажа с тем же биноклем в руках.

– Зачем тебе это? – спросил Ру.

– Ты что, преследуешь меня?

– Конечно. Ты же воришка.

– Я не для себя. Это подарок одному другу.

Роман взял бинокль и проверил ценник: почти сорок долларов. Целое состояние.

– Другу, значит…

Айви зашагала к выходу, сжимая в руке «покупку». Сердце едва не выпрыгивало из груди. Хватит ли ей смелости спокойно уйти в надежде на былую дружбу с Романом или стоит все-таки положить бинокль на место и сделать вид, будто что-то в нем не устроило? Она встретилась взглядом с пожилым кассиром. «Пока не определилась». Но мужчина сразу все понял: слишком дорого.

В этот момент до ее плеча дотронулась рука с двумя скомканными двадцатками. Она обернулась.

– Что это?

– Деньги на подарок другу, – съязвил Роман.

– В долг?

Подобные вещи в семействе Линь были сродни рабству.

Он насупился:

– Возвращать не надо.

Айви не могла поверить своим глазам. В бережливости Роман уступал только ее матери: он шерстил даже собственный мусорный бак, ища просроченные полуфабрикаты, которые миссис Ру сочла несъедобными, и никогда не упускал из виду ни одной монеты, случайно оказавшейся на тротуаре.

– Ну так что? Берешь? – Роман помахал купюрами перед ее лицом. Она не могла сдвинуться с места. – Ну, если не хочешь…

Айви вырвала у него из рук деньги и передала их кассиру.

– Сегодня твой день, малышка. А может, у тебя каждый день такой? Кстати, сколько тебе лет? Моя внучка примерного того же возраста, но она только учится умножать.

Старая свинья, подумала Айви, уставившись в его крохотные как бисер глаза. Наверное, провел за этим прилавком всю молодость. Тебя закопают в этой же футболке и напишут на надгробной плите: здесь покоится везунчик по жизни.

– Что смешного? – спросил Роман.

Она широко улыбнулась.

– Не знала, что ты способен на такое.

Мэйфэн говорила, тигр никогда не даст кролику морковь по доброй воле, но когда кассир упаковывал бинокль, Айви вдруг поняла, что куда приятнее честно платить за чужую вещь, нежели красть ее. Бабушке попросту не хватало смелости преподать своей внучке такой урок.

Роман закатил глаза и буркнул, что должен работать. Но порозовевшие уши выдали его с головой: комплимент был засчитан.

Глава 3

Шэнь высадил Айви у дома Уны Ким, но как только машина исчезла на горизонте, она тут же отправилась к широкой тупиковой улице, где располагался роскошный особняк Спейеров, весь из стекла и камня. Все дорогу ее сопровождал звон цикад.

Дверь открыл сам Гидеон: бордовая футболка подчеркивает проявившиеся за месяц бицепсы, вместо прежней стрижки ёжиком – модная причёска с рваной чёлкой. В животе у Айви запорхали бабочки.

– С днем рождения! – тихо выдохнула она.

– Ты изменилась.

– В какую сторону? (Да! Да! Да!)

– Я просто никогда не видел тебя вне школы, – Гидеон улыбнулся. Один зуб у него слегка выпирал, поэтому улыбка казалась немного ехидной, хотя на деле он был очень приятным мальчиком. Протянутый Айви подарок он принял с заметным смущением. – Ты могла прийти просто так.

Айви густо, словно сыпью, залилась краской.

Гидеон сказал, что все собрались на цокольном этаже, и пригласил девочку внутрь. Он даже предложил взять ее рюкзак – такие манеры, и это в четырнадцать лет! Айви сняла туфли, но он все тем же смущенным тоном попросил: «Не разувайся». Она последовала за ним по коридору, освещенному светильниками в форме факелов. Под ногами похрустывал жесткий леопардовый ковер.

– А там что? – поинтересовалась Айви, ткнув пальцем в сторону одной из дверей. Она пыталась запомнить как можно больше деталей, чтобы позже, у себя в спальне, раз за разом снова прокручивать в голове полученные впечатления.

– Комната для занятий.

Заметив жгучее любопытство во взгляде Айви, он показал ей и комнату для занятий, и кухню, и две гостиные, в одной из которых висели тяжелые дедушкины часы, похожие на следящий за каждым их движением стеклянный глаз.

Жилище в Фокс Хилл Айви считала всего лишь местом для ночлега, которое не принадлежало ни ей самой, ни ее семье. Но Гидеон про свой дом явно думал иначе. Все комнаты, мебель, разные безделушки, купленные на летних или зимних каникулах, – все это было «моим» или «нашим». Он владел абсолютно всем. Это ясно слышалось в его голосе, размеренном темпе речи и четкой дикции. Когда на уроках литературы нужно было рассказывать стихи наизусть, мистер Маркл, совмещавший обязанности преподавателя и главы клуба красноречия, рассыпался в похвалах насчет ораторских способностей Гидеона. Как-то тот поведал всему классу о своем секрете: раньше он страдал от заикания и целых десять лет ходил к логопеду. На это мистер Маркл заметил: «А что, лишним не бывает!» – и пока все смеялись, Айви вдруг осознала, что она потрясена до глубины души. Было трудно поверить, что Гидеону потребовалось затратить столько усилий на что-то такое простое, как речь. Примерно так же билась Нань, стараясь выучить английский по своему синему карманному словарику. Раньше Айви казалось, что Гидеону все дано от рождения. Интересно, а можно ли подобным образом освоить искусство владеть?

В фойе они встретили старшую сестру Гидеона, Сильвию, которая училась в выпускном классе. Она поднималась вверх по лестнице, держа в руках поднос с пинтой мороженого, стаканом кофе из «Старбакса» и стопкой непонятной желтоватой жидкости, в которой плавали кусочки льда.

– Где ты нашла ключ от шкафчика?

– У Теда на подставке для ручек. Угостить?

– Нет, спасибо.

Сильвия встретилась глазами с Айви. Та немедленно отвернулась и сделала вид, будто внимательно рассматривает фотографию, на которой брат с сестрой уютно свернулись на шезлонгах и смеялись, глядя на заходящее солнце.

– «Дуб Финна», – сказала Сильвия, увидев, куда смотрит девочка.

– Что это?

– Наш летний домик в Каттахассете.

Летний домик, мысленно пометила про себя Айви.

– Не бывала там?

– Нет, – ответила Айви, боясь поднять глаза на Сильвию: уж слишком та была красива.

– Гидди обычно зовет туда своих друзей.

Полунамек на то, что пригласить могут и ее, был брошен так небрежно, что у Айви сильнее забилось сердце и закружилась голова.

– Меня зовут Айви, – прошептала она.

– Какое оригинальное имя.

– Отец знает, что ты знаешь про подставку. Не забудь положить ключ на место, – предупредил Гидеон.

Сильвия закатила глаза:

– Да ладно тебе. У него самолет в шесть утра. Он даже не заметит.

Она бесшумно поплыла вверх по лестнице. Из-за черной выглаженной юбки она походила на служанку, разносящую напитки, но за ней длинным шлейфом тянулся приятный кисловатый аромат, напоминающий запах океана и лимонных деревьев.

Когда Айви спустилась за Гидеоном вниз, никто не подал вида, что знает ее, разве что пара ребят обменялась косыми взглядами и сдержанными улыбками. Хороший знак: если бы с ней начали носиться, это значило бы, что своей ей не стать. Гидеон показал ей угол, где лежали спальные мешки, и сказал, что можно оставить вещи прямо там. Том Кросс выхватил у него подарок: «Что это?» – и стал читать поздравительную открытку вялым, измученным голосом. «Надеюсь, в следующем году у нас будут общие занятия…» Том был кривляка с рыжевато-каштановыми кудрями и кучей веснушек по всему телу, которые издалека выглядели как густой слой загара; что бы он ни затеял, у него всегда находились слушатели. Закончив с открыткой, он бросил бинокль в кучу подушек.

– Кажется, у твоего отца уже есть такой?

– Да, но у меня-то нет.

– А где мой подарок? – повернулся Том к Айви.

– А когда у тебя день рождения?

– Ого, она разговаривает! – выпучил глаза Том.

В бешенство при виде Айви пришла только Уна Ким. Когда-то они были, можно сказать, подружками – две одинокие азиатки, только Айви потише и победнее, а Уна потолще и побогаче. Но летом после шестого класса Уна уехала в Корею и вернулась совершенно другим человеком: она сбросила семь килограммов, завила волосы, начала носить линзы и сделала себе новый нос. Оставалось только избавиться от Айви, гадкого утенка, который напоминал ей о прошлом, – и однажды Уна по секрету шепнула Лизе Джонсон, мол, Айви назвала ее «тупой коровой» (гнусная ложь), которая «не в состоянии произнести ни одного слова длиннее пяти букв» (а вот это правда). Однако больше всего Уну злило то, что Айви сама надумала двигаться дальше и даже нашла место, где будет обедать в гордом одиночестве (у фонтана, читая всякие загадочные книги). Впрочем, Уна не оставила ей шансов. Из этой ситуации Айви извлекла важный урок: нужно уметь правильно выбирать момент.

Лиза с близняшками Саттерфилд отделились от мальчиков и направились к новой гостье. Скрепя сердце следом пошла и Уна. Девочки сели в круг. Вайолет Саттерфилд предложила сделать Айви завивку; осмотревшись, та увидела, что у всех одноклассниц волосы подняты в причудливые прически, словно их ударило током. «Хорошо», – храбро согласилась она. У Вайолет сделалось такое лицо, словно она собиралась сжечь Айви волосы или побрить ее налысо. Чтобы скрыть волнение, девочка стала надувать пузыри из давно изжеванной резинки.

Вайолет принесла щипцы и рявкнула на Уну, чтобы та подвинулась. «Сама подвинься», – огрызнулась та, но просьбу выполнила: подавшись влево, она немного отодвинулась от остальных. Айви заметила, что Уна не носила лифчик: через тонкую ткань ее хлопкового платья просвечивали соски размером с четвертак. Хенри Фитцджеральд и Блейк Уитни решили проверить, не боится ли она щекотки, и, поочередно тыкая ее под ребра, таращились на ее прыгающую, словно два шарика с водой, пышную грудь.

– Как называется такая обезьяна… – вдруг проговорила Лиза, – у нее еще розовое лицо?

– Бабуин? – предположил Генри.

– Да, точно! Смотрите, Уна похожа на большого прыгающего бабуина.

С этим трудно было поспорить: от стыда у бледной обычно Уны стало ярко-розовое лицо. Айви поняла, почему Лиза и близняшки были с ней так милы: они решили наказать Уну за то, что у той была большая грудь. Девочка почувствовала, что ее переполняет надежда. Как гласит один из основных законов физики, систему невозможно изменить, но можно перенастроить.

* * *

Вымыв руки мятным мылом, Айви не спеша уложила волосы, поправила блузку и слегка похлопала по щекам, чтобы вызвать легкий румянец. От нечего делать она открыла зеркальный шкафчик и осмотрела его содержимое: жаропонижающее, ватные шарики, запасное жидкое мыло с отшелушивающим эффектом. В углу стоял полупустой пузырек французских духов. Его Айви распылила на шею и запястья. Еще дальше в шкафчике лежала пачка бинтов, а за ней скрывалась старая черная резинка, к которой пристало несколько переливавшихся золотом и серебром волосков. Айви натянула ее на запястье. «Привет, Гидеон», – прошептала она, пытаясь изобразить нежный взгляд Сильвии. После этого она закрыла дверцу и спустилась вниз.

В девять часов к ним заглянули родители Гидеона; они принесли с собой четыре коробки пиццы, свежее печенье с шоколадной крошкой и две большие упаковки мороженого. Если хочешь узнать все о человеке, достаточно посмотреть на его семью – и Айви вдруг как будто поняла гораздо больше о Гидеоне. Его мать оказалась моложавой женщиной в укороченных брюках цвета хаки и зеленой блузке без рукавов, обнажающей сияющие белые плечи, а отец – статным и идеально выбритым сенатором от Массачусетса, поименно знавшим всех друзей сына.

– Кажется, мы раньше не встречались, – обратился он к Айви, крепко пожав ей руку, и, увидев, с каким обожанием она на него смотрит, добавил, что она всегда может рассчитывать на теплый прием.

Около часа ночи Гидеон приглушил свет и поставил фильм «Убийства в Хэкридже». Айви подождала, пока он выберет место, и быстро села рядом. В этот момент весь мир за пределами дивана словно бы перестал существовать. Айви волновали лишь его дыхание, небольшие перемены позы и поднятое к экрану мягко освещенное лицо. Во время особенно жестокой сцены она наигранно закрыла уши, специально задев его локоть. Он сказал «упс» и положил руку на спинку дивана. Если бы она откинулась назад, то почувствовала бы волосы у него на предплечье.

– Нравится кино? – спросила Айви шепотом и придвинулась так близко, что почувствовала запах попкорна у Гидеона изо рта.

– Немного предсказуемо, – прошептал он.

Фильм тянулся дальше: на экране сменялись темный лес, заброшенные сараи и ванная, из которой капала кровь. Лиза, Уна и близняшки с большим энтузиазмом хватались за мальчишек, стоило на экране появиться бензопиле. Айви не смела себе такого позволить, но постаралась незаметно наклониться поближе к Гидеону, и спустя некоторое время их колени соприкоснулись. Все тело охватила вспышка жара. Гидеон плотнее прижал к ней свою теплую и тяжелую ногу. Теперь они сидели бедро к бедру. Наконец-то! Сбылась мечта последних трех лет. Айви не отводила взгляд от экрана, чтобы не выдать свои чувства и не смутить именинника. Гидеон изредка подергивал ногой, но тут же снова прижимался к ней, будто напоминая о своем присутствии, – а она прижималась к нему, как бы давая знать, что все понимает. В таком положении они провели остаток фильма.

Поползли финальные титры. Покрасневшая Айви взглянула на Гидеона, думая о том, что следует ему сказать. От увиденного у нее упала челюсть. Гидеон откинулся на спинку дивана: глаза закрыты, рот слегка приоткрыт. Иными словами, он крепко спал.

* * *

Будучи тревожной по натуре, Нань спала очень чутко, а иногда и вовсе не могла уснуть. Больше всего ее занимали две вещи: деньги и здоровье семьи. По ночам ее мучили кошмары, будто дочь облизывает грязные палочки для еды, на которых полно микробов, наедается мороженого, от которого у нее начинает болеть живот, и дрожит от холода, лежа под тонюсеньким одеялом в продуваемом всеми ветрами доме. В будущем Айви с большим удивлением обнаружит, что бурная фантазия матери передалась и ей.

Нань проснулась с первым лучом солнца и разбудила мужа:

– Поезжай к той кореянке пораньше. Наверняка она даже не спала. Нельзя было ее пускать.

Она заставила мужа позвонить домой Кимам. Они взяли у них номер на школьном концерте в седьмом классе, думая купить своей дочери скрипку (чего так и не сделали). По мере продолжения разговора растерянное лицо Шэня постепенно приобрело взволнованный, а в конце и вовсе угрюмый вид. Повесив трубку, он рассказал жене, что Айви у корейской семьи не было. Уна отправилась на день рождения – возможно, вместе с ней пошла и их дочь.

– Она дала мне адрес мальчика.

– Мальчик? – Сердце Нань словно ушло в пятки. – Ох уж эта твоя чертова дочь! Вставай! Нужно ехать! Поднимайся, лентяй! Не дай бог с ней что-то случилось! А если уже слишком поздно?!

– Слишком поздно для чего?

* * *

Мистер Спейер едва успел зачерпнуть тесто для панкейков и вылить его на шипящую сковороду, как в дверь зазвонили. Айви сидела за столом, залитым солнечным светом, и слушала разговоры о местной бейсбольной команде. Когда Гидеон пригласил ее на ближайшую игру, ее лицо расплылось в такой широкой улыбке, что заболели щеки. Она сияла от радости всю ночь; наверное, даже спала с дурацкой улыбкой. Но не успела она ответить, на кухню вернулась Сильвия.

– Тут пришли какие-то люди и спрашивают свою дочь, – сказала она с сомнением в голосе.

Айви развернулась на стуле. Веселье кончилось.

Мистер Спейер был ошеломлен. Но любезность, отточенная годами, все же позволила ему, как и Гидеону, вежливо поздороваться. После этого он окинул взглядом все семейство – на пороге стояли и Нань, и Шэнь, и Мэйфэн, и Остин – и сдавленно произнес:

– Вы же все за Айви?

Девочка вскочила на ноги. Ее охватила паника. Она уже открыла рот и собиралась что-то сказать, но тут же одернула себя. Нельзя говорить на китайском при таком количестве свидетелей.

– Собирай вещи, – приказала Нань на своем родном диалекте, переводя взгляд с голых ног дочери на упавшую с ее плеча лямку пижамы и растрепанные волосы. Будто под гипнозом, Айви наблюдала, как ноздри матери раздувались при каждом вдохе. – Живо!

Ненадолго воцарилась тишина, но Остин робко сказал, что проголодался. Он не раз проделывал такое дома, чтобы защитить сестру от всеобщего гнева.

– Можно мне немного блинов? – уже громче спросил он. Мэйфэн сжала его руку. Мистер Спейер предложил всем подождать Айви в гостиной.

Собрав вещи, Айви вернулась на первый этаж, где случайно подслушала доносящийся с кухни разговор одноклассников: «Да у ее мамаши не все дома… как будто она наглоталась антидепрессантов… От бабушки несет луком… Я видела ее отца. Он работает у нас в школе. НЕТ! Да! Так она попала в наш класс… Тс-с! Психопатка…»

– Мне ее жаль, – вдруг послышался голос Гидеона.

– А, вот чего она везде таскается за тобой! Думает, ты втрескался в нее. Ты же такой ми-и-и-илый и кла-а-а-ассный… – разразился диким смехом Том.

Айви попятилась назад. Сердце едва ли не выпрыгивало из груди. В горле пересохло.

В гостиной было не лучше. Остин сидел на ковре по-турецки и с большим удовольствием, судя по порозовевшему лицу, уминал поданные мистером Спейером панкейки. Остальные члены семейства Линь разместились на кожаном диване светло-коричневого цвета, спины у всех прямые как тростинки. При виде Айви они тут же встали. Шэнь схватил дочь за предплечье и повел к входной двери.

– Остин, нам пора, – резко обратилась Нань к сыну.

– Но я еще не доел!

– Один… два… тр…

Остин ринулся к матери, вытирая хлынувшие слезы.

– Спасибо, что пришла, – Гидеон в нерешительности замер у двери.

– Пока, милая, – попрощался мистер Спейер. – Надеюсь, скоро увидимся.

Айви не могла взглянуть ни на отца, ни на сына. Ей казалось, будто происходящее вокруг – плод ее воображения, а на самом деле она сейчас лежит в ванне. Дорога до машины была такой утомительной и заторможенной, словно все и правда происходило под водой: вот синхронно включаются разбрызгиватели на газоне, вот равномерно переливается на солнце изумрудная трава, а в воздухе стоит сладкий аромат жимолости, который еще не один год будет преследовать ее во снах.

Как только они переступили порог дома и закрыли за собой входную дверь, Мэйфэн постаралась удержать Нань, рука которой устремилась к уху Айви. «Беги. Давай. Быстро!» Но это не особо помогло: Нань схватила из миски апельсин и бросила им в убегающую дочь. К своему несчастью, Айви в этот момент обернулась, и летящий фрукт попал ей прямо в лоб. По носу потекла холодная струя. Поначалу она подумала, что это кровь, но провела по коже пальцами и увидела на них полупрозрачную жидкость. Апельсин от удара лопнул пополам.

* * *

– Сейчас я преподам тебе урок, – заявила Нань.

Айви собралась с духом. Мать быстро прошла мимо нее к их общей с Мэйфэн комнате, так что девочку обдало волной воздуха. Распахнулась дверь. Спустя мгновение Айви поняла, что происходит.

– Нет! Не надо!

Она встала перед матерью, отчаянно защищая свой комод, но та оттолкнула ее и, по очереди открывая ящики, принялась охапками выбрасывать из них одежду. В какой-то момент ей попался черный кассетный плеер с изношенными наушниками.

– Это ты ей купила? – развернувшись, спросила Нань у Мэйфэн.

– Да, – опустив голову, ответила сознающая свою причастность к происходящему Мэйфэн. И красть, и врать она умела хорошо.

Нань сунула руку в очередной ящик. Ее движения ускорились. Черные колготки. Рваные джинсовые шорты. Серебряные кольца. Пенал с наполовину использованной косметикой. Три просроченные библиотечные книги. Стопка кассет. Платье с узкими лямками, которые Айви рассчитывала когда-нибудь надеть на школьный бал; зацепившись за угол комода, оно полетело на пол, словно пронзенная стрелой птица.

– Всегда считала тебя прохиндейкой, – задыхалась Нань, – но я даже представить себе не могла столько вещей!

Она замолчала, видимо, от переизбытка чувств. Даже Шэнь, тихо вошедший в комнату, не осмелился пресечь мародерство, которое учинила его жена. Но когда дело дошло до дневника в кожаном переплете, Айви будто проснулась от гипноза, в который ее ввели тонкие, как у паука, пальцы матери, царапавшие обложку.

– Прекрати! Это личное!

Она подалась вперед в попытке выхватить дневник у Нань из рук, но осталась ни с чем, почувствовав лишь неприятное пощипывание под ногтями.

– Посмотри, что ты наделала! – закричал Шэнь, схватив дочь за плечо. – Нельзя. Перечить. Матери!

Сквозь застилавшую глаза пелену ярости Айви все же заметила неровную красную полоску на щеке матери. По форме она напоминала обвиняюще направленный на нее палец.

Нань быстро вышла из комнаты, но спустя пару секунд вернулась с огромным мусорным мешком. Айви заметила, с тревогой и облегчением одновременно, что дневник избежал участи остальных вещей. Нань принялась ходить по комнате, методично собирая с пола и кровати выброшенные из комода вещи.

– Нань? – настороженно обратился к ней муж.

– Хватит стоять истуканом. Лучше помоги мне. Отнеси этот мешок в мусорный контейнер. Возьми с собой Остина.

Шэнь так и поступил.

– Мальчики… трогали тебя прошлой ночью? – спросила Нань.

– Нет, – ответила Айви.

– Она еще ребенок, – вступилась Мэйфэн.

– Блудница – вот кто она.

– Это была обычная вечеринка! – запротестовала Айви.

– Не верю, что даже ты покупала ей весь этот мусор. Значит, она набрала все это сама. Хватит давать ей деньги. Я же говорила тебе так не делать.

– Она скоро перейдет в старшие классы. У нее же должны быть хоть какие-то средства. Так она научится правильно их тратить, повзрослеет, – ответила Мэйфэн.

– Повзрослеет? – рявкнула Нань. – Ты воспитала ничтожество. Она не задумывается о последствиях и постоянно нам лжет…

Айви зажмурилась и зажала уши, вызывая таким образом зевоту, которая заглушала пронзительный крик матери. Однако в таком состоянии трудно продержаться долгое время, и каждый раз, ослабляя усилия, она снова и снова слышала бумерангами носящиеся по комнате упреки:

– Шастает полуголая в доме этого американца! Перед его родителями! Она обожает их! А нас ненавидит!

Вытряхнув последний ящик, Нань вытерла слезы и ушла в гостиную. Однако последнее слово всегда оставалось за Мэйфэн, поэтому она крикнула дочери в спину:

– ТОЛЬКО СЕЙЧАС решила взяться за воспитание? Да ты слишком бедна, чтобы вырастить собственных детей! Посмотри на себя! Ты даже английский толком выучить не можешь! Позорище! На какие деньги? Неудивительно, что она не слушает тебя и потеряла всякое уважение…

– Я не сделала ничего такого, – прошептала Айви, оставшись одна.

И в самом деле, где она так сильно провинилась, чтобы заслужить подобное наказание? Ее вещи полетели в мусорный мешок, как и вся ее жизнь. Однажды Айви назвала Романа и его друзей жалкими нищебродами, но теперь сама превратилась в нищебродку. У нее ничего не осталось. Она была никем. А хотя…

Кое-что все-таки уцелело. Кое-что ценное.

* * *

Айви ощущала приближение неизбежного – краха. Ее охватило приятное чувство, какое человек обычно испытывает в ожидании большого вкусного ужина. Раньше она считала свою любовь к Гидеону совершенно тайной, но, как оказалось, Том все знал. Еще и сказал, что она «таскается» за ним по пятам. Разве так было? Неужели все это видели? А Гидеон сказал, что ему ее жаль… Выходит, он пригласил ее к себе из жалости? А ведь это куда хуже ненависти.

Айви прислонилась к стене. Голова все еще болела. Из гостиной доносилась ругань Мэйфэн и Нань, которые боролись за нее, словно два голодных льва, отстаивающих право полакомиться пойманной дичью. Эта какофония сопровождала ее всю жизнь. В какой-то момент воцарилась тишина, и мысли Айви тоже успокоились. Боль от пережитой несправедливости утихла, и ее место занял отчаянный план. Мир – несправедливая штука: наказания сыплются из ниоткуда, а грехи только поощряются. Главное – правильно выбрать момент.

Айви полезла в шкаф и достала старую бейсболку, которую посильнее натянула на лоб, чтобы скрыть синяк. Затем она вышла в гостиную и попросила разрешения сходить в библиотеку. Нань отчищала застывший на плите нагар, Мэйфэн сидела на стуле и вязала свитер. Воздух был настолько пропитан ядом недавней ссоры, что казалось, при желании можно было бы ощутить его вкус.

– Только вернись до обеда, – наказала Мёйфэн и перевела глаза на Нань в ожидании услышать возражение – но та даже не повела бровью.

Айви завязала шнурки. Тишина. Игра в молчанку. Что-то новенькое. Выйдя на улицу, она повернула направо и направилась к зданию, за которым заканчивался район Фокс Хилл. Пристанище семьи Ру было на первом этаже, окна располагались чуть выше уровня глаз. Жалюзи закрыты.

Протиснувшись между кустов, она постучала по запыленному окну. Никто не вышел. Пришлось постучать, еще раз, чуть громче. Наконец жалюзи открылись и показался сонный Роман в трусах в клеточку. На щеке у него отпечатался след от подушки. Он поднял окно и раздраженно спросил, что ей нужно.

Айви смотрела на него с отстраненным любопытством. Под глазами цвета морской пены видна пара глубоких шрамов, на щеке, в необычном месте, ямочка. Он заметил, что она его разглядывает. На смену проблеску удивления пришла сжавшая челюсть судорога. Он наконец понял намерения Айви, которые вполне ясно читались на ее пылающем лице.

– Зайдешь или как? – он отошёл от окна.

* * *

Взобравшись на пыльный подоконник, Айви оглядела заваленную рисунками и карандашами комнату. Сесть было некуда, поэтому она спихнула на пол смятый кусок серой бумаги и повалилась на скрипучий матрац. От него пахло немытыми волосами или травой вперемешку с землей, будто Роман жил в лесу.

– Мама дома?

– У нее ночная смена. – Снова эта ухмылка. – А что?

Айви вздрогнула, вспомнив слова Нань: «Есть два типа людей, которые не спят по ночам: грабители и распущенные женщины». На мгновение ее охватило чувство жалости к Роману, но его быстро сменило отвращение. Чтобы избавиться от неприятного осадка, она сосредоточилась на том, что в нем было ей приятно: на глазах и гладкой коже рук.

– Мы с мамой поссорились. Они узнали о вечеринке и увезли меня оттуда при моих… – Она не смогла выговорить слово «друзья». – В общем, теперь меня все ненавидят.

– Мама не ненавидит тебя.

– Нет, не она. Все остальные. Те, кто был на дне рождения. Они такие вещи наговорили… Я…

Роман поднялся со своего стула, сел рядом с ней и осторожно приобнял за плечи:

– О господи. Мне так жаль. Но не стоит так расстраиваться, богатенькие оболтусы самые мерзопакостные в мире.

Айви уткнулась ему куда-то между плечом и грудью. Она не заплакала ни при одноклассниках, которые сплетничали об ее семье, ни при родителях, которые буквально вытащили ее из дома Гидеона, но с Романом все было иначе. Он был единственным человеком, к которому она могла прийти в такую минуту. От этой мысли у нее буквально началась истерика.

Он протянул ей бумажный платок. Она вытерла слезы и высморкалась. Он все еще обнимал ее за плечи. Она взглянула на него сквозь влажные ресницы. В центре радужка у Романа была серая, но вокруг расходились голубые пятнышки, напоминавшие рыбью чешую. Внезапно она сильнее прижалась к нему.

– Ой!

– Прости.

Она сняла бейсболку. Он прильнул к ней. Их губы встретились, но Роман не двигался с места. Смущение? Неприязнь? Айви уже была готова отстраниться, но спустя мгновение он взял ее за подбородок и поцеловал по-настоящему. Ими овладела дикая страсть: они кусали и облизывали друг друга, тяжело дыша; под носом у Романа даже появились капельки пота. Глаза у обоих были широко открыты. Айви удивила невыразимая нежность, с которой на нее смотрел Роман.

Они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть.

– Ты такая красивая.

Эти слова растопили сердце Айви. Такого чувства она еще никогда не испытывала.

– Скажи еще раз, – попросила она.

Роман опять приподнял ее подбородок, и снова… и снова… и снова… С каждым поцелуем к ней постепенно возвращалась уверенность. Наконец она решительно опустила руку и развязала шнурок на своих махровых шортах.

* * *

В мире Айви насчитывалось всего несколько более гнусных и аморальных (ее самое нелюбимое прилагательное) поступков, чем лишение девственности назло собственной матери. Но какой во всем этом смысл, если хранить это в тайне от пресловутой матери (да и всех остальных), словно охраняешь собственную жизнь? Она сама не могла себе этого объяснить. Это было глубоко личное.

Конечно, она бы предпочла, чтобы это был Гидеон, – да и любой встречный, честно говоря, подошел бы больше: все чисто, никто не стесняется, а потом произошедшее можно попросту вычеркнуть из памяти. Правда, в конечном счете все это оказалось не так важно. Она запомнила только сильное давление, будто Роман пытался протиснуться в отверстие, о наличии которого она даже не подозревала, ощущения от прикосновений его потного тела и резкую боль. На уроках биологии говорили, что в такие моменты у девочек может открыться кровотечение, но с Айви ничего подобного не случилось. Даже с невинностью не получилось нормально расстаться.

Спустя некоторое время Роман поинтересовался, занималась ли она этим раньше.

– Да, – солгала Айви.

– С кем?

– С одним парнем из школы, – ответила она и, прежде чем он успел что-либо спросить, добавила: – А ты?

– Ты у меня первая.

– Врешь.

– Я серьезно.

Он вытащил сигареты из письменного стола и закурил, стоя у окна.

– Можно мне одну?

Он молча протянул ей пачку. Айви поместила сигарету между указательным и средним пальцами, на отцовский манер, и сделала затяжку. Почти тут же комната поплыла и закружилась. Айви откинулась на мятые серые подушки.

– И все-таки, откуда у тебя этот синяк? Цвет нехороший, – заметил Роман.

– Наступила на швабру.

Их глаза встретились. Он явно все понял, и в этот момент она его ненавидела. Он отвел взгляд.

– Ты голодна? В холодильнике есть пара пирожков. И водка, можно смешать с соком. Тебе понравится.

В тоне Романа послышалось чересчур знакомое искусство владеть.

Да, когда таким голосом говорил Гидеон, за этим чувствовалось восхищение и гордость за каждый предмет, а Роман как будто бы говорил о чем-то грязном и незаслуженном. Хотя должно было быть наоборот: ведь Гидеон родился в богатой семье и не делал ничего ни для того, чтобы жить в роскошном доме, ни чтобы получить хорошее образование или десять лет ходить к логопеду. Роман же – мать работала проституткой, а отец то ли сидел в румынской тюрьме, то ли вовсе уже умер – подрабатывал в местном супермаркете. Гидеон не сделал ничего, чтобы заслужить расположение Айви, а Роман дал ей сорок долларов. Такова цена ее невинности. Сорок американских долларов.

Она сунула окурок в полупустую банку из-под газировки. Стремление разрушать уже прошло. На смену ему пришло сожаление.

– Ты куда?

– Домой.

– Зайдешь как-нибудь?

– Не знаю.

Она спрыгнула на улицу из окна, хотя вполне могла выйти через дверь.

Проскользнув домой, Айви увидела, что Мэйфэн обжаривает мясо. Квартиру наполнял аромат чеснока и зеленого лука.

– Как дела в библиотеке?

– Хорошо, – ответила Айви. Она задержалась в дверном проеме: проницательной бабушке хватило бы одного взгляда, чтобы понять, что ее прежняя внучка исчезла навсегда. Часть ее даже хотела, чтобы это произошло. Но Мэйфэн лишь попросила ее помыть руки и снять «эту странную бейсболку».

В конце коридора виднелась полоска света из-под двери. Из комнаты родителей доносился приглушенный разговор, но из-за шума вентилятора невозможно было разобрать, что именно они обсуждали. Айви направилась прямиком в ванную.

Она не торопясь рассмотрела свое отражение и заметила, что ей очень идут распухшие губы. Но через пару мгновений снова нахлынуло отвращение, и, чувствуя себя полным ничтожеством, она ударила по зеркалу – однако, увидев собственный незамутненный, решительный взгляд, тут же испытала изумление и восторг. Кожа покрылась мурашками: она зашла даже дальше, чем изначально задумала.

Выйдя из душа, Айви услышала из гостиной звуки бейсбольного матча: родители вышли из спальни. Она ушла к себе в комнату и закрыла дверь, но вскоре услышала голос Остина. Он спрашивал у Нань, не вернулась ли Айви.

– Оставь сестру в покое. Ей нездоровится.

– Но утром она выглядела хорошо.

– Она больна изнутри.

Айви выглянула из комнаты и поманила брата к себе, прижав указательный палец к губам.

– Можешь зайти в мамину комнату и кое-что там найти? Я не знаю, где это лежит, поэтому придется покопаться в ее вещах.

– А что тебе нужно?

Она описала свой дневник – кожаный переплет, небольшая золотая застежка.

– Ты как-то видел меня с ним, помнишь?

Остин сказал, что все понял, и ринулся в спальню родителей. Айви легла на кровать, но ждать пришлось недолго.

– Он лежал на тумбочке, – похвастался брат, вручая ей дневник. – Даже не пришлось возиться.

В знак признательности она нежно подергала его за мочку уха и попросила поскорей уйти, чтобы мать не заметила их вместе. Оставшись одна, она взглянула на дневник, который когда-то считала самым ценным своим приобретением. Теперь это был лишний груз.

Айви разрезала корешок и вытряхнула все страницы на ковер. Одну за другой она разрезала их на полоски и высыпала в огромную пластмассовую миску, в которой Мэйфэн каждый день грела ноги перед сном. Затем налила туда горячей воды. Гора бумаги расплылась в серую кашу, напоминающую пюре из несвежего картофеля.

Настало время перемен. Старшая школа – новое и важное место. В сентябре она поднимет воротник рубашки, заплетет французскую косу с накрахмаленной лентой и попытает счастья в команде поддержки или лакроссе. В сентябре она перестанет красть. И общаться с Романом – теперь это все постыдный балласт, за который, помимо прочего, нужно еще и ответственность нести. Она очистит свою память от этих неприятных моментов, закроется от прошлого и даст себе обещание никогда о нем не вспоминать. Позже, в старших классах и колледже, она будет беззаботно следовать своим желаниям и оказываться на задних сиденьях автомобилей, внутри закрытых горок на детских площадках и в разнообразных съемных комнатах; она будет бесшумно заниматься сексом в присутствии соседок, повернувшихся к забрызганным пивом стенам и делающих вид, будто они спят. Все это время она будет повторять одну и ту же ложь, прямо противоположную тому, что когда-то сказала Роману: «Ты у меня первый. Я девственница, никогда этим не занималась». Ей будут верить: ведь она уже давно осознала, что правда не имеет никакого значения, – жить с этой мыслью было куда легче.

Отстоявшись, даже мутная вода становится прозрачной.

Часть 2

Глава 4

– Нам кажется, тебе стоит съездить к родственникам в Чунцин, – сказал Шэнь, когда вся семья собралась за обеденным столом.

Прошло четыре дня после дня рождения Гидеона. Синяк на лбу Айви приобрел бледно-зеленоватый оттенок, как у гниющего лайма. Заколов челку набок, она села напротив матери. Она никому не улыбалась и, кто бы с ней ни заговорил, смотрела собеседнику прямо в глаза и очень прямо держала спину. В каждом ее ответе сквозило чувство собственного достоинства; еду перед тем, как проглотить, она пережевывала по тридцать раз.

– Тетя Хон скучает по тебе, – продолжил отец, – и приглашает в гости. Отличная возможность вспомнить китайский и пообщаться с двоюродными братьями и сестрами. Моя кузина Суньжи хочет взять тебя в путешествие. Она очень образованна. Вы точно поладите. Можешь остаться там до конца летних каникул.

Айви успела сделать только двадцать три движения челюстями. На краю сознания замаячили первые панические мысли.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Самолет послезавтра, – вмешалась Нань.

– А я полечу? – спросил Остин.

– Нет.

– Так нечестно!

– Тебя-то не изгоняют, – заметила Айви.

– У нас нет столько денег, – ответила Нань.

Айви мало что помнила о Чунцине, но по бабушкиным рассказам представляла родину рассадником коммунистов и оплотом фермеров, грязных землянок и всеобщей травли. Когда они с Остином плохо себя вели, родители пугали их этим местом: «мы отправим тебя обратно в Китай», «ты и недели не продержишься с настоящими китайскими детьми».

Вечером накануне вылета Мэйфэн принесла внучке полотенце, вымоченное в горячей воде с сушеными травами. Это было ее универсальное средство от любых недугов – теплое полотенце на голову и грелку к ногам.

– Что с тобой? В последнее время ты сама на себя не похожа, – спросила она, укладывая полотенце Айви на лоб. Та продолжала молчать, хоть на мгновение и ощутила прилив необузданной радости: бабушка все-таки заметила, что что-то с ней было не так. – Хорошее лекарство не всегда приятно на вкус. Хватит разыгрывать драму. Мы не в театре. Я уже устала видеть твою кислую мину.

По телу Айви горячими волнами прокатилась боль.

– Знаешь, сколько денег на эту поездку потратили твои родители? Мама копила много лет и сама собиралась к тете, но решила, что тебе эта поездка будет куда полезней. Она тебя очень любит и готова сделать все ради твоего благополучия. Даже если это поначалу принесет боль и наполнит твою душу ненавистью. – Проследив за угрюмым взглядом внучки, устремленным на комод, где раньше лежала пачка дисков, Мэйфэн добавила: – Не стоило приносить сюда весь этот мусор.

– Это не мусор.

– Эти вещи попали к тебе нечестным путем.

– Это ты во всем виновата.

– Я старая глупая китаянка, которая вот-вот помрет. Чего мне терять? А вот ты – гражданка США.

Горячий пар от полотенца окутал ее рот, нос и веки. Айви вспомнила класс рисования, откуда открывался роскошный вид на осенний двор, украшенный тополями пшеничного цвета. В тишине можно было услышать едва уловимый всплеск от четвертака, падающего на дно фонтана у статуи святого Марка, которая тянулась к холодному синему небу.

Мэйфэн вздохнула; от этого под ней заскрипела кровать. Затем принялась говорить. Айви подумала, что это очередная ностальгическая тирада о Китае, поножовщинах в тени мокрых аллей, голоде, аппетитной яичнице на Новый год и нищете, – и отчасти она не ошиблась. Однако эту историю бабушка еще никогда никому не рассказывала. Это была тайна, которую она хранила вот уже тридцать лет.

* * *

Сорок четыре года назад Нань Мяо родилась в деревне Синь Чан, расположенной в горной котловине провинции Сычуань, через которую протекало три реки, пересекающихся друг с другом у устья Янцзы. Это была цветущая и плодородная долина с долгим жарким летом и влажной, умеренной зимой. Дожди начинали лить в июне и заканчивались лишь весной следующего года – а затем всю местность окутывала живописная дымка, идеально подходящая для акварельных пейзажей, которые на своих полотнах пытались воссоздать многие художники. Из-за держащейся весь год высокой влажности и рациона из горных овощей, сваренных в чанах с кипящим маслом чили, кожа местных жителей приобретала глянцево-жемчужный оттенок, – ни сухости, ни малейшего прыщика. Молва о сычуанских девушках мгновенно разлетелась по всему Китаю, и люди окрестили их «ла мей нюй», что в переводе с китайского значит «жаркие красотки».

Сильнее всего среди всех деревенских красавиц выделялась Нань. Она родилась в самый разгар июльских дождей, став второй из четырех дочерей в семье. Однако когда акушерка впервые взяла ее в руки, Мэйфэн сморщилась от разочарования: младенец перед ней был костлявым и желтокожим. Хуже того, это была девочка. Мэйфэн с Инь решили назвать ее Нань, то есть «мужчина», чтобы в будущем она смогла обеспечить их так, как это сделал бы сын.

Инь разводил свиней и кур на крохотном участке земли, Мэйфэн работала продавщицей за жалкие гроши. Они владели небольшим ларьком на колесах (обычная стеклянная будка), в котором торговали сигаретами, газетами, жвачкой и прочей мелочовкой. Спустя неделю после рождения дочери Мэйфэн положила Нань в соломенную корзину, которую привязала к спине, и вернулась на работу. Никто даже подумать не мог, что внутри лежал ребенок.

В течение нескольких лет у Мэйфэн родилось еще двое детей, обе – девочки, и они с Инем перестали надеяться на появление сына; и четырех детей прокормить было сложно. Семья жила за счет собственных посевов, на выручку от продажи овощей и небольшую зарплату Мэйфэн; они покупали только то, что не могли вырастить. Но не хватало и этого. Дети постоянно болели. Лекарства и посещения врача опустошали семейный бюджет, скромно ютившийся под прогнувшимися кроватными ламелями. Нань бросила школу ради работы на ферме вместе с отцом, а ее старшая сестра устроилась на кроличью бойню. Две младшие девочки были еще слишком малы. Деньги и еда, еда и деньги – таков был жизненный догмат семейства Мяо.

Впервые Шэнь Линь увидел Нань, когда она продавала овощи, держа корзину на сгибе локтя. Две густые черные косы свисали до самого пояса. Ему было тринадцать, а ей пятнадцать, но, по его словам, он уже тогда понял, что она станет его женой.

Разумеется, Нань даже не обратила внимание на низкорослого тощего поклонника со смуглой кожей. Он, скорее, смахивал на ребенка. Как и все деревенские девушки, она была без ума от Аньмина Ву.

Его родители работали учителями, но известность их семье принес дедушка, преуспевающий портной, к которому девушки со всего Сычуаня сбегались ради ципао и прочих праздничных нарядов. В отличие от остальных мальчишек в тусклых серах костюмах Аньмин всегда одевался по последнему слову моды, согласно шанхайским трендам. Помимо этого, он отличался в учебе и спорте: произносил речь на выпускном, являлся президентом класса и даже поставил рекорд в беге на четыреста метров.

В выпускном классе Аньмин прошел пробы в школьный спектакль и получил главную роль: он должен был сыграть скромного фермера, влюбившегося в лунную богиню в исполнении Нань. Аньмин, разумеется, уже слышал о ее красоте, но когда он как следует ее рассмотрел – густые ресницы, белая как лепестки цветов кожа и легкий румянец, – то понял, что должен быть с ней. За время репетиций они влюбились друг в друга так же чисто и светло, как и их персонажи. Хотя романы между учениками строго порицались, Аньмин все равно ухаживал за Нань, и все считали их отличной парой.

Все, кроме Мэйфэн.

Начался 1967 год; к власти вернулся Мао Цзэдун. Cемейство Ву, благодаря нескольким поколениям талантливых дельцов располагавшее значительными накоплениями, явно относилось к буржуазии. Мэйфэн прекрасно понимала, что рано или поздно хунвейбины придут за Аньмином, его братьями, сестрами и остальными родственниками и вышвырнут их из дома, заставив трудиться до самой смерти. О деньгах, собственности и титулах можно было позабыть. Ни красота, ни таланты не спасли бы Аньмина от того, что он носил фамилию Ву. Мэйфэн ни за что не позволила бы дочери связать судьбу с таким человеком.

Она запретила Нань ходить на репетиции (ничем не примечательная дублерша с родинкой в виде звездочки на подбородке вскоре станет знаменитой на всю страну актрисой) и видеться с Аньмином. Чтобы план сработал, она даже решила отправить дочь к тете в соседнюю деревню Нэйцзян. Мэйфэн выбросила все вещи, найденные под кроватью Нань: любовные письма, шпильки и красный матерчатый мешочек с кусочками гибискуса. Она нанесла визит семье Аньмина, где устроила настоящий скандал и приказала матери юноши держать своего сына-бездельника подальше от ее дочери. На крик сбежалась вся деревня. Матери Аньмина ничего не оставалось: она была слишком благопристойна.

Нань так и не удалось попрощаться с любимым. Она переехала в Нэйцзян с плетеной сумкой, в которой лежали две хлопковые рубашки и пара брюк темно-синего цвета, – это была вся ее одежда. Тетя с матерью договорились своевременно изымать любые письма, не давая им даже упасть на порог дома семейства Ву. В следующем месяце Аньмин отправился в Чунцин: он был первым жителем деревни, поступившим в колледж. Правда, к учебе приступить ему не удалось. Не успел он распаковать вещи в общежитии, как хунвейбины схватили его и отправили в трудовой лагерь; на следующий год он скончался там, забитый до смерти парнем, у которого украл пайку батата.

Услышав эту новость, Нань упала в обморок. Оказавшись в Нэйцзяне, она стойко переносила все трудности, в глубине души надеясь, что после колледжа Аньмин вернется в деревню. За то время, что они репетировали спектакль, он пообещал жениться на ней, сказал, что не полюбит никого другого. Они и правда любили друг друга как фермер и лунная богиня, – даже небеса не смогли бы их разлучить.

Но Аньмин умер. Любовь Нань не успела созреть: ее сердце будто застыло на месте, пораженное, полное чувства вины. Она боялась, что он так и не узнал, почему ей пришлось уехать. Ее мать могла придумать что угодно, лишь бы убедить юношу, что Нань уже остыла к нему или того хуже – была обещана другому.

Увидев, что Нань стала буквально таять на глазах, тетя решила немедленно отправить ее обратно к матери. Мэйфэн хватило одного взгляда на дочь, чтобы пройти двадцать километров до храма Улин на горе Цзиньфушань, по соседству с которым в деревянной хижине жила старая пророчица. Она принимала пожертвования от стекавшихся со всей страны паломников, которые желали изменить свое будущее. Мэйфэн попросила ее разорвать связь между Аньмином и Нань – согласно китайскому поверью, даже после смерти красная нить судьбы способна удерживать две родственные души. Она принесла с собой газетную вырезку с новостью о поступлении Аньмина в колледж Чунцина. Взглянув на выцветший черно-белый снимок, провидица сообщила именно то, чего опасалась обеспокоенная мать: связь между влюбленными еще не ослабла. Но затем она успокоила гостью, сказав, что разорвет нить раз и навсегда – всего за пять юаней. Мэйфэн послушно достала деньги из потайного кармашка в нижнем белье.

Провидица провела обряд разрыва – привязала нить к двум камням, один из которых символизировал Аньмина, а другой Нань, и несколько раз пронесла конструкцию над горящими свечами, пока нить не порвалась. Вся процедура заняла не больше двух минут: божества действовали быстро и решительно. Только после того, как Мэйфэн увидела, что от красной нити к бесцветному небу потянулись крошечные струйки дыма, она поверила, что ее дочери больше ничего не угрожает. Домой она вернулась бодрой и энергичной. Оставалось только ждать.

Шли годы. Инь скончался во сне от пневмонии: ничем не примечательная смерть, как и вся его жизнь. Мэйфэн пришлось в одиночку воспитывать четырех дочерей, вместе с этим взяв на себя всю работу по дому и хозяйству. В пятьдесят три года она по-прежнему взваливала на плечи тяжелый мешок, с которым шла три километра от рисового поля до дома, – это была работа для женщины вполовину младше нее. «Ты точно доживешь до ста лет, – говорили окружающие, восхищаясь ее образом жизни, – ты ведь так легка на подъем».

Однако от взгляда людей ускользали те бессонные ночи, когда Мэйфэн, нервно ворочаясь в кровати, с ужасом думала о судьбе своей второй дочери. Из-за обморока от анемии и истощения Нань не смогла сдать вступительный экзамен в колледж и устроилась на швейную фабрику. Она жила с матерью, помогая ей с остальными детьми, но по ней явно было видно, насколько она несчастна. У нее не было ни друзей, ни женихов; любые предложения руки и сердца напрочь отвергались, а все выходные она проводила у горящей свечи, штопая дырки на старой одежде. Былая красота постепенно увядала: под глазами у девушки образовались темные мешки, худоба стала настолько болезненной, что косточки на запястьях начали походить на острые валуны. Мэйфэн проклинала старую каргу-провидицу, которая наживалась на надеждах бедных людей, и поклялась вернуться на гору Цзиньфушань, чтобы сорвать зло на «этой шарлатанке». Она даже спланировала поход – с той же настойчивостью, с которой бралась за любые дела: отряхнула пыль с ботинок, собрала еды в дорогу и достала трость. Но буквально на следующий день – стояло раннее зимнее утро с ледяным дождем и шквалом завывающего ветра – на пороге ее дома оказался молодой человек.

– Я пришел, чтобы попросить благословение на брак с вашей дочерью, – сказал он, будто они были старыми знакомыми.

– Пин? – удивленно спросила Мэйфэн. Она подумала, что речь идет о третьей дочери, которая постоянно крутилась вокруг мужчин вдвое старше ее самой.

– Нет, Нань.

Шэнь Линь так и не забыл девушку с корзинкой и двумя косами до пояса. Когда она переехала к тете в Нэйцзян, он изредка видел, как она шла по улице с опущенной головой; на лице у нее была написана совершенно не вязавшаяся с такой красотой грусть. Шэнь следил за ней и тосковал, хотя по окрестностям и ползли слухи о том, что девушке разбили сердце в родной деревне. Шэню было все равно, что когда-то ее сердце принадлежало другому; куда важнее было то, что происходило сейчас, – а сейчас Нань для него была самой желанной женщиной, ради которой он был готов свернуть горы.

Природа не наделила род Линь очарованием, которым отличалось семейство Ву, однако не поскупилась на смекалку и трезвость ума, приправленные долей решительности и азарта. Любой член этой семьи мог внезапно выкинуть что-нибудь эдакое, а после как ни в чем не бывало вернуться к повседневному кропотливому труду. Шэнь никогда не рисковал и не говорил лишнего, но в тот момент поставил на кон все свое будущее, чтобы добиться той, о которой так долго мечтал.

К большому сожалению родителей, считавших, что их сын поступит в крупный университет на медика (тогда в Китае это была одна из немногих престижных, но в то же время «безопасных» профессий), Шэнь окончил местный колледж, получив двойную степень по английскому языку и физике. На последнем курсе он практически без единой ошибки сдал международный языковой экзамен и подал заявку на поступление в магистратуру США. Он никого не знал в Америке и, похоже, был единственным из местных, кто решил попытать счастья за границей, но был уверен: чтобы завоевать гордое и закрытое сердце Нань, нужно быть идеальным во всем.

Получив письмо о зачислении в Саффолкский университет в штате Массачусетс, он вооружился студенческой визой и в то судьбоносное зимнее утро появился на пороге дома Мэйфэн, прося у нее благословения.

Поначалу она ощутила такой прилив облегчения, что ее рука задрожала на деревянной раме. На мгновение она ощутила себя ужасной матерью: ведь это значило, что у нее отнимут ее дочь. Ее бедную непреклонную Нань.

– Я ни за кого не пойду замуж, – вдруг послышался тихий голос из глубины дома.

Мэйфэн и Шэнь обернулись. Словно призрак, сзади в пижаме стояла бледная Нань с мокрыми после душа волосами. В глазах у нее читалось такое горе, что у Мэйфэн сжалось сердце; это чувство, догадалась она, будет преследовать ее до конца жизни.

– Уходи! – рыкнула она Шэню и захлопнула дверь, проклиная себя за мимолетную попытку поверить в невозможное.

Но спустя несколько дней он дождался, когда Нань уйдет на работу, и снова появился на пороге их дома.

– Я уезжаю в Америку, – спокойно, без высокомерия сказал он, – и хочу взять с собой Нань. Взамен я помогу устроиться вашим дочерям, если они закончат колледж и захотят переехать в Штаты.

Сердце Мэйфэн забилось в грудной клетке, словно оказавшаяся в ловушке птица. Америка! Страна свободы! Страна бесконечых запасов еды и воды, электричества и огромных домов по двадцать комнат. Она даже представить себе не могла, что когда-нибудь ее дочери смогут оказаться в таком месте. Любой город за пределами Сычуаня для них был так же маловообразим, как рай.

– Зачем тебе это все? – требовательно спросила она. – Думаешь, Нань так легко добиться? Это единственная приличная девушка во всей округе. Она не выйдет за первого встречного. К твоему сведению, я не позволю какому-то прохвосту без гроша в кармане забрать у меня дочь.

– Я люблю ее, – невозмутимо ответил Шэнь. – И всегда знал, что она будет моей женой.

Мэйфэн принялась внимательно рассматривать юношу, пытаясь найти хоть намек на уловку, на которую любят идти мальчишки, пытающиеся подать собственные похоть и страсть под соусом любви и ответственности – но увидела лишь честного мужчину, порой грубоватого, но совершенно искреннего.

– Нань никогда не выйдет за тебя, – сказала она, чтобы проверить его стойкость. – Никто не стоит даже ее мизинца. Она ни за что не полюбит такого бедного уродца.

– В такоем случае вам придется поговорить с ней.

– Я ничего не могу поделать.

Мэйфэн приготовилась снова хлопнуть дверью, пусть руки у нее и тряслись от желания пригласить его внутрь.

– Думаю, у вас получится. – настаивал на своем Шэнь, не сводя с нее пристального взгляда.

У Мэйфэн на глазах выступили слезы.

– Она ненавидит меня, – пробормотала она, сама до конца не понимая, почему ей захотелось излить душу этому незнакомцу с высоким морщинистым лбом и носом картошкой. Но что ей делать как матери? В деревне перспектив никаких. Старшая дочь вышла замуж и уехала в Чунцин вместе с мужем-пьянчугой, падким на азартные игры. Две младшие дочери неплохо учились в старших классах и мечтали поступить в колледж, на который Мэйфэн постоянно откладывала деньги, одновременно подыскивая хорошее местечко для их трудоустройства. Только Нань застряла где-то посередине между прошлым и будущим и не могла двинуться ни вперед, ни назад.

Она закрыла глаза.

– Будь с ней добр. Она заслуживает хоть какого-то счастья.

– Непременно, – пообещал Шэнь. – Спасибо вам.

Ставка сыграла. Твердой рукой вытащив пачку сигарет, он предложил Мэйфэн закурить. Она сделала глубокую затяжку. Так они достигли окончательной договоренности.

* * *

– Вскоре после той встречи твои родители поженились, – завершила свой рассказ Мэйфэн.

– Я думала, мама никогда не выйдет замуж. Она же так и сказала. Почему она передумала? – заупрямилась Айви.

Мэйфэн махнула рукой.

– Образумилась и поняла, что твой отец – достойный человек. Они зачали тебя еще в Китае. Потом скопили денег и перевезли тебя к себе в Массачусетс. Сейчас тетя Пин вместе с семьей живет в Пенсильвании – и все благодаря твоим родителям. Даже я успела повидать Америку на своем веку. Я тебе всегда говорила: один успешный брак способен прокормить целых три поколения.

Даже такая трагическая любовная история в передаче Мэйфэн сводилась до нужды в еде и деньгах.

Вскоре Мэйфэн захрапела. Айви еще долго лежала без сна, представляя себе Аньмина Ву, красивого аристократа со светскими манерами, избитого до смерти за кражу тарелки со сладким картофелем. Был ли более отталкивающий способ умереть?

Впервые в жизни она ощутила дрожь при мысли о своем будущем. Разве ее мать не была живым доказательством того, что первая любовь вовсе не всегда бывает легкомысленной и мимолетной, а ее потеря способна уничтожить тебя до основания и заставить сердиться на собственного мужа и детей только за то, что они не стали той семьей, о которой она мечтала? Возможно, и самой Айви была уготована та же судьба. С другой стороны, она переспала с Романом и не капли не сожалела об этом. Значило ли это, что она оказалась сильнее своей матери, которая в такой ситуации скорее наложила бы на себя руки? Значило ли это, что она потеряла всякий стыд и могла вытворить что угодно? Бабушка сказала, что Нань была непреклонна, словно хрупкое деревце, которое повалилось при первом же порыве ветра, но Айви скорее походила на мельницу: она умела любить и была готова терять, но никогда бы не вышла замуж за Шэня Линя с морщинистым лбом и носом картошкой. Жизненный догмат Мэйфэн был ей не по душе. Любовь должна жить сама по себе, а не ради грин-карты для твоей сестры и матери.

Глава 5

Айви в нос ударил сырой запах пота, масла и вареной капусты, всего за пару секунд так въевшийся в одежду и волосы так что, когда она собрала волосы в хвост, ей показалось, будто эту вонь источает ее собственное тело. Суньжи Чжао должна была встретить ее в зоне выдачи багажа. Правда, Айви поняла, что понятия не имеет, как выглядит двоюродная сестра отца. Толпа состояла исключительно из мельтешащих перед стойкой с перевязанными чемоданами черноволосых людей, и Айви просто физически перестала их различать. Она взглянула на шеренгу тучных вспотевших мужчин в черных костюмах, держащих белые таблички с именами прилетевших, и попыталась найти надпись со своим китайским именем: Линь Цзиюань.

– Айви! – вдруг послышался чей-то голос.

Она обернулась. К ней приближалась высокая женщина в белом поло, таких же брюках и босоножках с завязками. На довольно длинном носу у нее были водружены огромные солнцезащитные очки с белой оправой, украшенной блестками.

– Как ты выросла! – воскликнула она на идеальном английском, растянув ярко-красные губы, накрашенные в форме клубники. Волосы женщины были аккуратно уложены волнами, как у звезд старого Голливуда, фотографиями которых украшали дверцы школьных шкафчиков близняшки и Лиза Джонсон.

– Как вы меня узнали?

– Шэнь прислал фотографию. И вообще – взгляни на себя. Даже продавщица сразу поймет, что ты не из местных. Держи ухо востро: тебя запросто могут надуть. – Суньжи сняла очки, и ее глаза сузились как два полумесяца. – Ты пошла не в Шэня. Какие большие глаза! Похожа на свою мать в молодости.

Она предложила перейти на «ты», поинтересовалась полетом и здоровьем семьи и извинилась за невыносимую жару. Они подошли к стоянке, где их уже ждал парковщик, пригнавший серый «мерседес» с плавными изгибами кузова: с похожими машинками любил играть Остин. Мужчина вручил Суньжи ключи, пробормотав что-то про импортные автомобили, на что она любезно ответила: «Германия».

Суньжи водила быстро и нетерпеливо, как мужчина: положив ухоженные руки на руль, обтянутый кожей цвета спелого грейпфрута, она умело протискивалась между рядами пыльных машин и скутеров, на некоторых из них умещалось по четыре человека. Она поставила кассету с фольклорной музыкой и сказала, что еще в студенчестве купила ее у какого-то уличного музыканта в Дублине. Под оживленные звуки скрипки и флейт Айви принялась представлять румяных деревенских девушек в накрахмаленных клетчатых платьях и узких коричневых ботиночках, – странное дополнение к дороге, над которой висит дымка от проезжающих мимо старых автобусов с почерневшими от сажи окнами, похожими на испачканные тушью женские щеки.

– Ой! Чуть не забыла, у меня для тебя подарок. – Суньжи взяла с заднего сиденья праздничный пакет и вручила его Айви. Он был очень похож на тот, который она подарила Гидеону. Внутри лежала бархатистая розовая коробка, на ощупь напоминавшая кожицу персика. – Это японские шоколадки, мои дети их обожают. Попробуй штучку. Если понравится, купим еще в Гонконге, на континенте их почему-то нет.

Айви открыла коробку. Каждая шоколадка была аккуратно обернута розовой фольгой. Она откусила от одной из них: даже начинка была нежно-розовая. В седьмом классе Гидеон принес на День святого Валентина две дюжины домашних кексов с клубникой и кремом, которые испекла его мама. В центре у них был трюфель из темного шоколада, теплый и слегка расплавившийся. У подарка тети был похожий вкус – вкус богатства.

Суньжи жила в квартале за высоким забором, который охраняли двое темнокожих мужчин в камуфляжной форме, отполированных коричневых ботинках и зеленых армейских беретах. Входные ворота закрылись, отрезав их от городского смога. Мощеные дорожки и терракотовые дома окутывала полная тишина.

Муж Суньжи встретил их на пороге и крепко пожал Айви руку. Это был коренастый веселый мужчина с двойным подбородком и жидкими волосами, начесанными на лоб. Следом за ним вышли двое детей – четырех и двух лет, с пухлыми ногами, как у отца, и прищуренными глазками, как у матери. Девочка тут же спряталась за мамой, а мальчик стал бегать вокруг, размахивая во все стороны пластмассовой саблей. Под удар попали диван, стол, стулья и даже растения: от последнего удара беспомощно, словно подстреленный лебедь, свесилась через край вазы высокая орхидея. Айви вздрогнула от страха, представив, как на это отреагируют родители. Но Суньжи только наградила сына хмурым взглядом и позвала аи[3], пожилую женщину примерно одного возраста с Мэйфэн, которая только что вынесла с кухни тарелки с вареной лапшой. Та поставила еду на стол и тут же забрала детей на второй этаж.

– Наш Лэй Лэй такой непоседа, – сказала Суньжи. – Замучил последних трех нянек, хотя одной из них только недавно исполнилось сорок.

– Ну, ну, – мягко ответил дядя Ван. – Не стоит так говорить о нашем малыше.

Суньжи пригласила всех к столу. К лапше подавались специи: черный уксус, соевый соус, измельченный чеснок, порезанный зеленый лук, кусочки имбиря, масло с красным перцем, арахисовый соус, кунжутное масло и бежевый порошок, который дядя Ван назвал глутаматом натрия. Пока они ели, Суньжи подробно расписала их двухнедельное путешествие: они совершат исторической тур по Запретному городу и Великой Китайской стене, а затем отдохнут в Шанхае. Там они пообедают в знаменитом ресторане Старого города, где подают изысканную утку, послушают джаз на Хэншань-стрит и насладятся живописным видом с набережной. В конце поездки их ждет поход по в крупнейшим торговым центрам Гонконга, где можно найти лучшую европейскую одежду и японскую косметику.

– Каким кремом ты пользуешься? – спросила Суньжи.

– Честно говоря, никаким, – застенчиво ответила Айви, почесав пересохшее пятнышко на щеке.

От удивления Суньжи выпучила глаза и стала похожа на русскую матрешку.

– Но ты должна! Красота любой девушки кроется в ее коже. – Она принялась перечислять список косметики, которая подошла бы Айви. – Начнем с основ, а после перейдем на более продвинутый уровень. Тебе нравится делать макияж?

Она еще спрашивает! Неужели это и так непонятно?

– Обожаю!

Наконец у нее появилась собственная крестная-фея.

* * *

Будучи главой корейско-китайской инвестиционной компании, дядя Ван предпочел остаться в Чунцине: ему нужно было организовать турнир по гольфу для своих иностранных партнеров. Айви поблагодарила тетю за то, что та взяла ради нее отпуск, но Суньжи лишь рассмеялась (казалось, что она смеется в ответ на любую фразу) и сказала, что она ушла с работы, когда родился Лэй Лэй. В путешествие с ними отправилась аи: она должна была кормить и развлекать детей Суньжи, пока они с Айви бродили по улицам Пекина, прихлебывая овечий йогурт из стеклянных бутылочек, или заселялись в очередной пятизвездочный отель с богатой историей. Всю поездку Айви делала вид, будто отдыхает с матерью, а ее отец, крупный бизнесмен, остался дома и управляет собственной компанией. «Ну, ну, – шептала она себе, расчесывая челку перед трюмо. – Не стоит так говорить о нашей малышке Айви». Она просияла от удовольствия, услышав, как консьерж похвалил Суньжи за миленькую дочь.

Тетя всегда с особой вежливостью относилась к обслуживающему персоналу, говоря им «пожалуйста» и «спасибо», хотя обычные китайцы избегали таких формальностей. Несмотря на внешнюю безмятежность, Суньжи обладала способностью продемонстрировать чувство собственного достоинства, так что каждый работник от обычного официанта до разносчика багажа вертелся вокруг нее и старался всячески угодить. Однажды по дороге в храм Таньчжэ водитель такси, услышав, как они с Айви говорят по-английски, задрал двойной тариф и наотрез отказался стоять в пробке за меньшие деньги. «Тогда высадите нас на обочине», – сказала Суньжи. Водитель не послушался и забормотал что-то про обман. «Я серьезно. Остановитесь!» Они двигались по двойному шоссе на Втором пекинском кольце. Машины вокруг неслись на скорости под сто километров в час, нервно сигналя уворачивавшимся от них мотоциклам.

Водитель молча продолжил движение. Во-первых, он не мог никуда свернуть; во-вторых, не хотел остаться без гроша за проделанную дорогу. Когда они доехали до храма и Суньжи вручила ему деньги, он лишь пристыженно вздохнул и не посмел поднять на них взгляд. «Будьте осторожны», – только и крикнул он им вслед, словно дальний родственник.

Эта сцена произвела на Айви сильное впечатление. Если бы не Суньжи, все могло бы закончиться вымогательством или перепалкой до самого обеда. Но тете хватило всего пары фраз, чтобы успокоить водителя. Интересно, почему отец никогда не рассказывал ей о Суньжи и Ване, которые не переставали его нахваливать? Наверное, потому что, в отличие от Нань, он был хорошо воспитан и не привык открыто хвастаться богатыми родственниками. От этой мысли Шэнь тут же вырос в глазах Айви, хоть и на самую малость.

* * *

Ох уж этот шопинг! Переступив порог громадного торгового центра, Айви почувствовала легкое головокружение: вокруг носились изящные домохозяйки, щеголеватые клерки, бизнесмены в идеально выглаженных костюмах и пышно завитые пожилые дамы в пастельных туфлях. На мягко освещенных витринах модных бутиков, из которых доносился резкий запах одеколона, красовались манекены в черных юбках, телесных чулках и острых шпильках. Едва услышав в одном из таких магазинов вежливое «Я могу вам чем-нибудь помочь, мисс?» продавца, Айви покрылась краской и еле выдавила ответ, словно бы стараясь извиниться за свое пребывание в таком шикарном месте. После чего она забилась в угол, надеясь, что к ней больше никто не подойдет.

– Давай примерим это и это… Какая красота… На тебе слишком бледные цвета. Нужно что-нибудь поярче, чтобы взбодриться… Хочется сделать тебя веселой и энергичной… – Суньжи осмотрелась. – Где ты?

Айви взяла белое платье из плотного хлопка и направилась в примерочную. Надев туфли, она посмотрелась в зеркало – и едва себя узнала. Нежный овал лица с ярко выделявшимися темно-коричневыми бровями обрамляли вьющиеся волосы, кожа буквально светилась – за последнюю неделю она перепробовала кучу питательных кремов. У платья была необычная жесткая драпировка, благодаря чему она казалась более женственной.

Она посмотрела на ценник и почувствовала, как от отчаяния задрожал подбородок.

– Тебе не кажется, что оно меня старит? – в шутку спросила Айви у Суньжи.

Четыре тысячи юаней от матери, выданные ей на летние каникулы, едва покрывали стоимость одних только туфель.

– Вовсе нет! – в один голос защебетали тетя с продавщицей. – Ты похожа на благородного лебедя! Или танцовщицу! Такой оттенок белого впору только красавицам с идеальной кожей.

– Мы берем все, – добавила Суньжи, вытащив кредитную карту из дизайнерского кошелька с изображением Микки Мауса.

Девочка хотела было возразить, но тетя в очередной раз издала свой фирменный глубокий смешок и только махнула рукой.

Поначалу Айви, держа в уме бабушкины наставления (бесплатный сыр бывает только в мышеловке), ощущала себя вечной должницей, пользовавшейся щедростью тети. Почуяв неладное, та в любой момент могла бы сменить милость на гнев, сочтя племянницу неблагодарной нахлебницей. Но по мере того, как сменяли друг друга дни, состоявшие из дегустаций изысканных блюд, частных экскурсий, нескончаемой вереницы торговых центров и беспрестанного мелькания кошелька с Микки-Маусом, то и дело выныривавшего из сумочки благодетельницы, терзавшее Айви чувство смутного беспокойства начало стремительно таять. Хотя блеск золотой кредитки, которая вновь и вновь появлялась для оплаты очередной покупки, по-прежнему вгонял ее в краску, она уже не пыталась сделать вид, что собирается расплатиться за все своими жалкими четырьмя тысячами, – они так и остались нетронутыми, – и поубавила энтузиазма по части горячих благодарностей, боясь показаться лицемерной или и того хуже – жалкой.

– Ты – часть семьи, – однажды сказала ей тетя после очередного через силу выдавленного «спасибо». – Когда ты еще прилетишь в Китай? Да и зачем зарабатывать деньги, если не можешь их тратить?

С этим трудно было поспорить. Она тратила на Айви столько же, сколько на одежду двум детям, мужу и самой себе. Подарков не получала только аи. Первое время Айви жалела женщину, которая день и ночь возилась с кричащими детьми в надежде их успокоить. Троица неотступно следовала всюду, куда бы ни направились две путешественницы в бежевых брюках и белоснежных кроссовках. Но однажды вечером в Гонконге Айви заметила, что Суньжи вручила аи конверт с «бонусом» за поездку, и пришла к выводу, что не за все приходится платить деньгами. Она подумала: «Лучше носить сбережения на себе, чем в кошельке».

Как-то раз Айви на глаза попалась пара отличных синих кроссовок из замши, которые пришлись бы кстати Остину. Словно прочитав ее мысли, Суньжи вызвалась помочь с сувенирами для всей ее родни. Она сказала, что и так собиралась купить им подарки, но подумала, что Айви лучше знает вкусы родственников. Они набрали кашемировых свитеров, летних пижам и кожаных перчаток с меховой отделкой для Нань и Мэйфэн и игрушек на батарейках и конфет для Остина; для Шэня же, которого Суньжи любила как родного брата, она выбрала караоке-систему, поскольку «в молодости он обожал петь». Айви очень нравилось выбирать подарки для семьи, возможно, даже куда больше, чем для себя. Она перестала стесняться учтивых продавцов. Суньжи словно бы поделилась с ней своей уверенностью, будто Айви была казначеем и должна была научиться распределять средства королевы. Теперь в магазинах она принималась высокомерно раздавать приказы, думая, будто наконец научилась искусству владеть, и лишь слегка покраснела, когда вечером накануне отъезда попросила у тети запасной чемодан, чтобы уложить туда все покупки. Распробовав вкус красивой жизни, Айви подумала, что у них с Суньжи много общего: у них оказались одинаковые вкусы, мнения и ожидания. Даже несмотря на то, что она не могла приписать себе тетину щедрость, они действительно как будто бы были похожи как две капли воды.

* * *

Жарким августовским вечером тетя отвезла Айви в противоположную часть Чунцина, переполненную обветшалыми серо-коричневыми домами, на цементных балконах которых громоздились заменявшие стиральные машинки пластмассовые тазы. Навстречу им вышла тетя Хун, постаревшая копия Нань, одетая в цветочную блузку и клетчатые брюки.

– Спасибо, что привезла Цзиюань, – поблагодарила она, кланяясь Суньжи. – Надеюсь, ты не сильно с ней мучилась. Нань говорит, у нее слабый желудок. Она всегда была проблемным ребенком… Боюсь представить, сколько тебе пришлось вытерпеть за это время…

Привыкнув за две недели к «нормальному» мандаринскому наречию, Айви вздрагивала от каждого слова тети Хун.

Залихватски помахав им рукой и выдав очередной смешок, Суньжи села в серый «мерседес» и уехала прочь. Крестная-фея вернулась в свое волшебное царство, оставив Айви наедине с суровой реальностью.

Новый район вызывал только отвращение: старики харкали прямо на тротуар, мальчишки мочились во дворах, везде стоял запах гниющего мяса, с каждого угла доносились крики и ругань; здесь совершенно обыденными считались кулачные бои, поножовщина и драки между женщинами, яростно пытающимися вырвать друг у друга клок волос на потеху собравшимся зевакам. Утром Айви просыпалась от шума, которым сопровождалось открытие местных магазинов, где продавали свежее мясо, фрукты и овощи, сушеные травы и орехи. Вся эта какофония продолжалась до позднего вечера, когда лавки наконец закрывались и люди расходились по домам, – но в это время работу начинали развлекательные киоски с пиратскими фильмами, хлопковыми пижамами, пластиковыми тапочками, дешевыми игрушечными фонариками. Таков был Китай Мэйфэн, ради побега из которого она заплатила собственной дочерью.

Старшей дочери тети Хун Иньинь оставалось примерно пара лет до третьего десятка. Она была помолвлена с мужчиной среднего возраста, владевшим автомастерской. Младшую дочь звали Ван Янь Цзю, но все называли ее Жожо. Она была старше Айви всего на девять месяцев, но ласково называла свою американскую родственницу «мэймэй»[4]. Жожо была невысокой и коренастой; она носила широкие спортивные шорты и узкие яркие футболки и коротко стригла волосы. Глаза у них с Айви были очень похожи, – с одинаковыми густыми ресницами. Жожо всегда говорила что думала и поэтому частенько попадала в передряги. Давным-давно Нань рассказывала о ее похождениях – как та провалила все экзамены, прогуливала уроки, была исключена из школы за драку с одноклассницей, курила, выпивала, а в девять лет даже набила на бицепсе бесплатную татуировку с изображением одного китайского актера. По словам Нань, Жожо никогда не слушала мать и постоянно получала от нее за дурной характер; такие истории обычно заканчивались фразой: «Бедная Жожо, трудно расти без отца». Это не ее вина, говорили все вокруг, девочке просто не хватило твердой отцовской руки.

Первые дни у Хун Айви вела себя тихо, почти не реагируя на еду и развлечения, которыми тетя с двоюродной сестрой пытались ее занять. Ее кожа стала тускнеть. Тетя Хун и Жожо целыми днями сидели за обеденным столом, накрытым полиэтиленовой скатертью с липкими масляными пятнами, смотрели телевизор, смеялись с набитым ртом и причмокивали. Айви отчаянно думала, как она вообще оказалась связана с этими людьми. По ночам она прижималась к стене, чтобы новая пижама, на которой еще сохранялся сладкий аромат торгового центра, не терлась о свернувшуюся рядом Жожо. Айви предстояло провести у тети Хун три недели, и она считала каждый день до возвращения домой. Совершенно переосмыслив свою жизнь после встречи с Суньжи, она предвкушала, как одноклассницы примутся оборачиваться на ее новую сумку с серебряными ручками и остроносые светло-коричневые лоферы на небольшом деревянном каблучке, визуально увеличивающем длину ног, – в них она ничуть не будет уступать ножкам Вайолет и Никки Саттерфилд. Близкое знакомствоо с роскошью, пусть даже и вторичной, оставило в ее душе неизгладимый след; даже начиная забывать интерьер дома и салон машины богатой тети, Айви все еще помнила крутящихся вокруг нее продавщиц, их преисполненные уважением и почтением лица – и саму себя, не боящуюся потерять то, что у нее было невозможно отнять.

Постепенно жизнь у тети Хун стала легче – в основном потому, что родственники постоянно хвалили Айви за светлую, словно яичная скорлупа, кожу, стройную и красивую фигуру, безупречные аристократические цичжи[5] и трепетное отношение к книгам. «Когда в последний раз ты что-нибудь читала?» – с укором спрашивала тетя Хун свою дочь. Наконец, Айви была американкой, а в Китае к человеку с таким гражданством относились чуть ли не как к члену королевской семьи. Она очень гордилась своим заграничным воспитанием и, общаясь с соседями, по просьбе тети с удовольствием переходила на английский.

Поначалу Айви относилась к этим дифирамбам с недоверием, горделиво показывая равнодушие ко мнению этих куда меньше значивших для нее людей, однако их комплименты только подтверждали ее веру в собственную уникальность: да, она любила литературу и у нее были большие ослепительные глаза. Постепенно ее сердце растаяло и она наградила их в ответ, окрестив семейство тети Хун честным, благоразумным и скромным.

Комплименты ей делали не только родственники. «У вас самые красивые глаза на свете», – прошептал ей охранник в очереди на колесо обозрения; кассир в скромном кафе сказал, что она может расплатиться за лапшу своей резинкой для волос; «агент по талантам» пригласил ее сняться в рекламе парикмахерской, увидев, как она танцует на игровом автомате, – а когда она плавала на лодке по озеру Чаньшоу, мальчишки с соседнего суденышка хором кричали ей:

– Мэй нюй! Сюда! Садись к нам!

В переводе с китайского это обращение означало «красавица».

Среди шестерых парней из лодки Айви приглянулся мускулистый Улин. Он мало говорил, но в его темных глазах читался ум – и что-то еще, привлекательное, но едва уловимое. Он не был похож на Гидеона, который мгновенно запал ей в душу.

Жожо положила глаз на Кая, тощего, щекастого мальчика с пухлой нижней губой, похожего на бурундучка. Она заигрывала с ним на местный манер: потешалась над одеждой, называла бедняком и грязнулей, неспособным связать даже двух слов. Внезапно, ко всеобщему удивлению, он предложил встречаться Айви. Он даже сказал ей, что они с ребятами предварительно все обсудили и пришли к выводу, что именно Кай должен подойти к ней первым: ведь он любит ее больше всех. Айви подумала, что так и должны вести себя коммунисты: даже для того, чтобы пригласить куда-то девушку, нужно получить разрешение от группы.

Жожо тихо хихикнула, хотя взгляд у нее стал грустным.

– Вы идеально подходите друг другу! – заявила она, чтобы рассеять сомнения подруги, и сжала их руки.

Айви испытывала к мальчику столько же симпатии, сколько чувствовала бы к случайному листку, но боялась потерять связь с остальной компанией и Улином.

– Можно попробовать, – сказала она.

Кай расплылся в широкой улыбке. Вопрос был решен, и Айви вместе с Жожо и мальчиками отправились на прогулку вокруг озера.

– Возьмитесь за руки, – предложила Жожо, когда небо озарила луна.

Одарив ее благодарным взглядом, Кай последовал совету и взял Айви за руку. Они переплели пальцы. К горлу подступил ком отвращения, но, взглянув на истосковавшегося юнца, Айви постаралась подавить неприязнь.

– Хочу тебе кое-что показать, – вдруг сказал Кай, когда они дошли до середины озера, и повел ее в сторону.

Они отошли на несколько метров, чтобы остальные не могли их видеть. Через пару мгновений Кай вдруг остановился и без всякого предупреждения подался вперед и страстно поцеловал Айви в губы.

Это было совсем не похоже на поцелуй с Романом. Она уже практически полностью стерла этот эпизод из своей памяти; он лишь иногда смутно всплывал в ее снах. У Кая же изо рта разило чесноком и зеленым луком, так что Айви пришлось постараться, чтобы не вырваться у него из объятий. Видимо, такова была цена за то, чтобы иметь парня.

Через неделю Кай признался ей в любви. День выдался промозглый; они лежали в постели на чердаке дома у одного паренька из компании. Помещение было сырое и затхлое, похожее на конюшню.

«Во ай ни[6]», – прошептал он, глядя на нее как застенчивый кролик. Жожо растаяла бы от одного такого взгляда, но у Айви он вызвал лишь легкую приязнь. Она повторила эти слова, но ничего не почувствовала, кроме укола отчаяния: она не могла понять, почему ожидания от того, что тебя наконец любят, оказались вовсе не похожими на реальность. Дело в Кае, решила она. Просто они не подходят друг другу. Она представила Улина, отчужденного наблюдателя, который за все время не сказал ей и дюжины слов, но от одной мысли о нем покрылась таким количеством мурашек, которое у нее не вызвал ни один из поцелуев Кая.

Вечером перед отъездом Айви она, Жожо, Кай и Улин отправились к Янцзы, чтобы покидать «блинчики» под мост Дуншуймэнь. Закатав штаны, Жожо пошла в воду. Легкие волны от лодок бились о ее лодыжки, но она продолжала двигаться вперед и через несколько мгновений погрузилась в реку по колени. Оставшиеся на берегу ребята принялись кричать, чтобы она вернулась обратно:

– Это слишком опасно!

– Уже стемнело, не видно глубину!

Но Жожо не слушала их. Грустно склонив голову, она продолжала идти вперед.

Айви закричала на Кая:

– Давай за ней! У нее разбито сердце! Из-за тебя!

– Что я могу сделать?

– Вперед! Хочешь, чтобы она утонула?

Кай тихо ругнулся себе под нос и, сняв ботинки, побежал за Жожо. Айви увидела, что он схватил ее за руку, но девушка игриво оттолкнула его. Со стороны казалось, будто они танцуют.

Тем временем Айви повернулась к Улину. Она твердо стояла на песке, выпрямив спину, как настоящая бунтарка.

Он заговорил первым:

– У тебя есть парень в Америке?

– Нет.

– Не верю. Девчонки вроде тебя обычно избалованы.

Он одной рукой смял пивную банку и бросил ее в кусты. Темные глаза уставились прямо на нее.

Они слились в поцелуе, спрятавшись в тени листьев баньяна. Его длинные грубые пальцы скользили по ее затылку, а ее рука жадно проскользнула ему под рубашку. Мышцы у него на животе перекатывались словно речные волны. Страсть можно пробудить только там, где она под строгим запретом, вдруг подумала Айви. Наверное, именно поэтому она лишь единожды стала невольным свидетелем подобной сцены, происходившей между матерью Романа и отцом Эрнесто; именно поэтому Нань и Мэйфэн старались оградить свою девочку от плохих мальчишек с грязными мыслями; именно поэтому ночевка у Гидеона вызвала такой скандал.

Вернувшись тем же вечером к тете Хун и еще чувствуя на губах требовательные губы Улина, а на щеках остались липкие следы от прощальных слез Кая, Айви достала из заднего кармана шорт четыре тысячи юаней и отдала всю пачку Жожо.

– Я люблю тебя, мэймэй! – завизжала та от радости. – Никто еще обо мне так не заботился!

Она заплакала.

Закончив паковать вещи, Айви отправилась в ванную посмотреться в зеркало. Она была готова. По крайней мере, ей самой так казалось. Жизнь в Америке, из которой она выпала на пять недель, неслась обратно с такой скоростью, что все происходящее у тети Хун стало казаться ей дурным сном, – и эта стальная решетка на окне в ванную, и горячий пар на стекле, и доносившийся с улицы голос мужчины, пришедшего заложить семейную драгоценность. Сердце рвалось из груди; она прижала ладонь к глазам. Теперь все будет по-другому, утешала она себя. Лето закончилось. Она переспала с одним, целовалась с другим, а в любви призналась третьему, хоть и не имела серьезных планов ни на одного из них. В ее сердце все еще, все еще царил образ светловолосого юноши в темно-синем пиджаке; несмотря на то, что он стоял к ней спиной, все ее сбивчивые мысли и желания все еще были устремлены именно к нему.

В дверь постучалась тетя Хун:

– Мама звонит.

Айви вышла в гостиную и взяла трубку.

– Папа приедет в аэропорт чуть позже, – без прелюдий начала Нань. – Машина задерживается и прибудет примерно в то же время, что и твой самолет.

– Какая машина?

– Тетя Хун ничего не сказала?

– Не сказала что?

– Мы переехали в Нью-Джерси.

Глава 6

Отправив дочь к тете, Нань и Шэнь наконец взяли ссуду на покупку старого двухэтажного дома в Кларксвилле, штат Нью-Джерси. Айви была в ужасе. Жизнь снова вышла из-под контроля. Она больше никогда не увидится с Гидеоном! Всю первую неделю после возвращения она проплакала, но вскоре на смену горю пришло отвращение. Родители продолжали расхваливать новый дом, но Айви он внушал только омерзение. Мебель могла в любой момент отъехать к стене, распухшие от влажности оконные рамы потеряли форму, стекла запачканы, кафель на кухне и в туалете покрыт желтым налетом и остатками известняка. Предыдущие жители, пара из Польши, поставили цену ниже рыночной, но они выращивали кур на заднем дворе, – так что каждый раз, когда Мэйфэн просила открыть окна, чтобы проветрить помещение, внутрь проникала вонь ссохшихся испражнений и земли. В тарелках постоянно оказывалась куча куриных перьев. Такова была вершина мечтаний Нань и Шэня – обычный курятник! Однако у переезда были и небольшие плюсы: так, Айви с Остином впервые обзавелись собственными комнатами, а Мэйфэн стала спать в переделанной гостиной на первом этаже.

Выбор Нань пал на Кларксвилл, поскольку там проживало много китайцев. Тетя Пин недавно отправила Фэйфэя и Туна в воскресную китайскую школу и говорила сестре, что никогда не видела своих детей такими послушными; по ее мнению, это передалось им от одноклассников. Пин добавляла, что не стоило отдавать Айви в ту религиозную школу с избалованными американцами. Нань чувствовала, что Пин права: ее дочери следовало больше общаться с соотечественниками, которые с трепетом относились к домашним заданиям и семейным обязанностям. «Любая мать знает свою дочь, – говорила Нань мужу. – Она слишком ведомая. Если она собирается быть врачом, пусть лучше общается с китайскими детьми. Они покажут ей, что такое усердно учиться».

В этом смысле Кларксвилл идеально подходил под запросы Нань. В первый же день в школе Айви увидела перед собой море темных волос. В отличие от Грува, где она всеми силами пыталась влиться в общий коллектив, здесь было принято передвигаться группками; местные ребята были одержимы оценками, программами углубленного изучения и домашней работой, сулящей дополнительные баллы. В рюкзаках у каждого из них лежала куча учебников и идеально организованный пенал. Айви все это совершенно не интересовало. Ее дважды дружелюбно приглашали пообедать вместе, но она заметила, что у всех ребят одинаковые пластиковые контейнеры – с холодным рисом, мясом, сельдереем (ло-мейн с креветками), обычными вареными яйцами или сладкой рисовой кашей. Ее собственный рацион от этого отличался не сильно. От этого она повесила голову, отчаянно надеясь, что никто не посчитает, что они с одноклассниками действительно похожи. Со временем она замкнулась в себе и лишь беглым взглядом окидывала игроков в лакросс и их девушек, смеющихся в холле за музыкальными аудиториями; было страшно, что они глумятся именно над ней.

Через неделю Айви подружилась с Сарой Уилсон, единственной белой девочкой в классе химии. Ее брат Бретт был запасным в команде по лакроссу.

Ко Дню благодарения, когда они с Бреттом дурачились в одной из музыкальных аудиторий, она вдруг поняла, почему это место считалось лучшим в школе: здесь можно было закрыться изнутри и выключить свет. Никто даже не догадается, что за крохотной стеклянной панелью кто-то прячется. А еще стены не пропускали ни единого писка.

К Рождеству она перестала мечтать о том, чтобы стать девушкой игрока в лакросс. Айви захотелось обзавестись образованным и воспитанным парнем, который владел бы французским, имел опыт жизни в Европе и любил читать поэзию – а еще лучше, любил бы ее писать или, по крайней мере, сочинять песни; он должен был бы уметь видеть красоту даже в самых потаенных местах и показать ей какой-нибудь способ смотреть на мир под другим углом.

Весной Айви увлеклась одним худеньким, ранимым мальчиком из драматического кружка. Он знал наизусть целые монологи из «Гамлета» и мог всего одним пальцем достать до тех уголков ее тела, о существовании которых она даже не подозревала. Вскоре стало ясно, что дурачиться в помещении кружка, откуда она выходила со следами от грубой веревки, оставлявшей на коже яркие красные полосы, было куда приятнее, чем в звуконепроницаемом коконе музыкального класса. С этим мальчиком они любили выходить на улицу через боковые двери и курить одну сигарету на двоих, глядя на ярко-синее небо. В такие моменты он без умолку трепался о своей давней девушке, первокурснице техасского колледжа, а она пальцем гладила его по колену там, где протерлись джинсы.

Тем временем Сара Уилсон попросила учителя найти другую напарницу для лабораторных по химии. Айви мигом поняла, что все это время ее подруга в одиночку писала отчеты, рисовала диаграммы и читала вслух пошаговые инструкции из непонятного учебника. За год по химии Айви получила тройку с плюсом. С алгеброй дела обстояли еще хуже.

Нань была вне себя от гнева. Даже Мэйфэн в этот раз не стала защищать внучку, лицемерно заявив:

– Мама переживает за твое образование.

В доме стояла ругань, во все стороны летели угрозы. Айви постоянно ходила в библиотеку за новыми учебниками и послушно выполняла большую часть приказов: ей самой не приносили особого удовольствия плохие оценки. Она безнадежно пыталась стать умной, как тетя Суньжи, но чувствовала себя на дне, словно Жожо. Нань заставляла дочь работать еще усерднее, но Айви считала, что и так прилагает достаточно усилий, – или, по крайней мере, ей так казалось. Однажды она даже решила высказаться об этом вслух, о чем тотчас пожалела. Ноздри Нань вздулись от негодования:

– Да ты даже не знаешь, что такое настоящий труд! Вы, американцы, такие избалованные! И ленивые! Думаете, что можете прожить здесь целую вечность! – кричала она на весь дом.

– Я ненавижу это место, – вдруг сказал Остин, кусая жареную ветчину. – Оно воняет туалетом.

– Какой же ты глупый! – рявкнула мать. – Ты и дня не проживешь без родителей. У тебя оценки еще хуже, чем у сестры. Если ты не поступишь в колледж, то после нашей с отцом смерти будешь побираться на улицах.

Такова, по мнению Нань и Шэня, была участь детей, если они завалят учебу.

В первый день летних каникул Нань ввалилась в комнату дочери в половину восьмого.

– Фэфэй помогает тете Пин платить по счетам с семи лет. – Она бросила на прикроватную тумбочку толстую пачку бумаг. – Прочти все это. Бабушка была права. Тебе нужно дать больше домашних обязанностей. Теперь ты будешь следить за нашим бюджетом.

Айви уже привыкла к подобного рода пассивно-агрессивным выходкам, но все же разозлилась и специально открывала каждый конверт по несколько минут. Внутри лежали банковские выписки, счета за телефон, газ, электричество и страховку автомобиля: куча цифр и долларовых знаков.

– И не забудь про эти. – Нань ткнула пальцем на разноцветные купоны, лежавшие на самом дне пачки. – Найди фильтр для холодильника. Теперь ты будешь ходить за продуктами вместе со мной. Посмотришь, сколько уходит на еду в этой семье. Вот это, – она вытащила из середины толстый квадратный конверт, – это зарплата твоего отца. Она приходит дважды в месяц. Можешь записывать все сюда.

Нань вручила ей чековую книжку в прозрачной обложке с крошечным пластмассовым калькулятором, прикрепленным к корешку:

– Начинай.

Но Айви даже не притронулась к калькулятору. Уж слишком поганый у него был вид, словно у дешевой игрушки, от которой отказался бы даже Остин. Числа на резиновых кнопках совсем стерлись: шестерка походила на ноль, а четверки и вовсе не было видно.

– Не так просто взять на себя ответственность за что-то, – добавила Нань, чуть успокоившись. – Математика важна во всех сферах жизни, не только в школе.

Она искоса взглянула на Айви, но затем отвела глаза.

Это было худшее лето в жизни. Айви приходилось помогать матери в китайском супермаркете, банке, на автозаправке и почте. Она вела еженедельный отчет о покупках в мясной лавке, обзванивала телефонных операторов, жалуясь на лишний доллар в выставленном счете, просила о возврате средств в отделе по работе с клиентами и переводила негодующие сообщения Нань, придавая им вежливую форму вопросов. Каждый вечер под чутким руководством матери Айви считала вырученные за сутки деньги и записывала их в книгу доходов и расходов. По субботним утрам она оплачивала счета, пришедшие за неделю. Нань трижды проверяла все написанное, тыкая пальцем в каждую цифру и букву, будто они, учуяв свободу, могли запросто слинять в другое место.

Вдоволь нахлебавшись нравоучений, Айви решила раз и навсегда подтянуть оценки. Она стала учиться больше, чем в прошлом году, но все же не так, как надеялась Нань. Она часами болтала по телефону с парнем, а матери говорила, будто общается с одноклассницами. Та не знала ни о Бретте Уилсоне, ни о юнце из драмкружка, ни о зеленоглазом президенте класса, – вообще ни о ком. Она лишь видела, как дочка, сидя весь день в комнате, читает (как ей казалось) учебники и делает (как ей казалось) домашнюю работу, исписывая страницу за страницей. Айви быстро заметила, что Нань понятия не имеет, как следить за ее успеваемостью. Мэйфэн же теперь жила на другом этаже, поэтому попросту не могла за ней следить. Шэнь попал под сокращение в страховой компании и теперь весь день проводил в библиотеке, ища работу через газеты, а в перерывах играл в го по интернету. Нань с момента переезда так и не нашла нового места. Мэйфэн даже перестала ходить с Остином в «Макдоналдс», какие бы истерики он ни закатывал, жалуясь на отсутствие друзей и проклиная новую школу и местных хулиганов: окрестив его жиртрестом, они выбросили его велосипед в контейнер с помоями.

– На колесе погнулись спицы, под покрышкой гнилые остатки бананов. Можно мне новый велосипед, пожалуйста? – умолял Остин за обедом.

– Нет, – ответила Нань.

– Но почему?

– Папа потерял работу.

– Отца Фредди Абернати тоже уволили, но он нашел другую работу уже через неделю.

Шэнь повернулся к сыну и ударил его по лицу тыльной стороной руки.

– Папа!

– Дай мальчику поесть, – попросила Мэйфэн.

У Остина дрожал подбородок. Он нервно пихал в рот одну ложку риса за другой.

– Посмотрите на него! Тоже мне, китаец! Даже не знает, как пользоваться палочками! – хрипло закричал Шэнь.

* * *

Айви до конца жизни запомнит ту ужасную весну в десятом классе: родители, почернев от злости, постоянно ругались, Нань выключала свет в восемь часов, а Мэйфэн наполняла водой пузырьки из-под жидкого мыла и шампуня, а вся их еда состояла из лапши, оладий и жареного риса – и лишь иногда на столе появлялись мясо, свежие овощи и мороженое (она не знала, что оно ей нравитстя, пока семья не перестала его покупать). Однажды вечером, придя домой, она торжественно объявила, что устроилась упаковщицей в местный продуктовый супермаркет. Она надеялась услышать слова поддержки: какая у нас тин хуа девочка! Но Шэнь набросился на жену:

– Как ты посмела заставить наших детей работать? Давно ты стала такой… такой… – от переизбытка чувств ему не хватало слов, – такой скупой?

– Я сама не знала об этом! – крикнула Нань в ответ. К острым уголкам глаз у нее подступили слезы. Она повернулась к Айви и бросила: – Если хоть разу увижу тебя в этом вонючем гадюшнике, а не в библиотеке, сломаю тебе ноги!

Мэйфэн нашла работу через знакомых пожилых китаянок, с которыми ходила на растяжку в парке, и стала аи в одной тайваньской семье, недавно переехавшей в Кларксвилл. Она приходила к ним еще до рассвета и готовила горячий завтрак из рисовой каши конджи, тушеного мяса и вареных яиц. Пока мальчики, шести и десяти лет, учились в школе, она протирала пыль, мыла полы и пылесосила каждый уголок четырехкомнатного дома, а в четыре часа бралась за ужин. Если члены семьи жаловались на слишком острую и жирную еду, в следующий раз Мэйфэн делала пищу чуть более пресноватой, пытаясь подстроиться под их нежные вкусовые рецепторы, – а если и это не помогало, то добавляла в блюдо смесь из тростникового сахара и кетчупа. Шэнь приезжал за ней в семь вечера. К тому времени она настолько уставала, что даже не могла преодолеть четыре ступеньки крыльца без посторонней помощи.

Хотя теперь Айви лишь изредка проводила время с бабушкой, она все же отчетливо ощущала ее отсутствие. Мэйфэн не любила тайваньских мальчишек, очень похожих на детей Суньжи: они только и делали, что оскорбляли пожилую женщину, которая могла лишь попросить их замолчать или попытаться уладить конфликт порцией сладостей. Бремя домашних забот упало на плечи Айви. Нань занималась готовкой. Ее кулинарные способности были куда хуже бабушкиных, но даже Остин боялся говорить об этом вслух. Перемыв посуду, Айви любила закрыться у себя в комнате и закурить, широко распахнув окно, чтобы перебить запах табака вонью куриного помета. Через тонюсенькие стены спальни доносились бесконечные споры родителей, на добрую половину состоящие из зловещих банковских терминов. Нань даже не пыталась «научить» дочь подобным словам: слишком плохи были дела. Айви снова взялась за воровство, но без былого энтузиазма. Раньше оно было способом получить все самое лучшее благодаря находчивости и самоуверенности – качествам, которые в ней воспитала бабушка. Но теперь оказалось, что эти качества зародились в ней из-за нищеты. Мэйфэн обладала ими, но стала всего лишь аи. А Айви была внучкой аи.

Она стала мечтать о богатстве и представлять огромные шкафы размером со спальню, золотые кредитные карты, гору туфель до потолка, длинные, элегантные мундштуки, драгоценные камни на каждом пальце, жемчужные бусы, трижды обвивающие шею, и роскошные столы, ломящиеся от разных блюд. Она страстно желала стать утонченной леди с несметными богатствами, чтобы при виде нее окружающие думали: «Настоящая состоятельная дама, эта Айви Линь. Наверное, за всю жизнь она не держала в руках ничего тяжелее ручки». Говорят, самообладание – ресурс ограниченный, и, по всей видимости, у Айви оно закончилось к шестнадцати годам. Она так устала себя сдерживать, что перестала отказывать даже в чашке кофе.

* * *

Весна подошла к концу. Шэнь так и не устроился на работу, однако Нань нашла новый способ заработка: скупать на барахолке домашнюю утварь и продавать ее по интернету. Эту идею ей подкинула одна из старых знакомых с прошлой работы. Она рассказала, что ее племянник отправлял подделки дизайнерских сумок из Хунаня и зарабатывал в пять раз больше; она же решила заняться продажей драгоценностей и антиквариата. Можно преуспеть и с дешевыми товарами за счет повышенных цен за доставку, добавила она. В силу гордости Нань не подала виду, что заинтересовалась, но семья была в отчаянном положении. И без крохотного пластмассового калькулятора ясно: если зарабатывать в пять раз больше, они смогут выжить. Была в этом даже какая-то ирония: семейство снова вернулось к дворовым распродажам и гаражным барахолкам и принялось обманывать таких же простаков, какими совсем недавно были они сами. Всего за полгода их прибыль достигла месячной зарплаты Шэня на старой работе. Мэйфэн уволилась, но начала сильно хромать. Каждый вечер она массировала себе колени, натирая их китайскими травяными маслами, и по всему дому разлетался запах терпентина.

На Рождество Шэнь сходил в магазин электроники «Бест-Бай» и вернулся домой с новеньким компьютером. Айви с Остином сцепились за право распаковать покупку. Мэйфэн закатила настоящий пир, подав на стол тушеную рыбу с маринованными огурцами, свинину по особому рецепту, нарезанную говядину, холодную лапшу, паровые свиные ребрышки со сладким картофелем и обжаренные кусочки свиной подбрюшины со сладкой бобовой пастой – любимое блюдо Айви. После обеда Нань села на диван, откинувшись на спинку: руки на коленях, лицо расслаблено, на губах играет снисходительная улыбка. Одна эта поза вызывала у всех членов семьи приступ дикой эйфории, ведь никто уже даже и не помнил, когда Нань в последний раз была в таком блаженном состоянии. Внутри коробки с компьютером обнаружилась куча упаковочного наполнителя, и пока Шэнь, выпив шесть бутылок пива, пытался освоить новую технику, дети носились по гостиной, стараясь насыпать друг другу в штаны пенопластовых снежинок.

* * *

Айви тосковала по северу, мечтая вернуться в Массачусетс, Вермонт или Мэн, – места, где в ее представлении всегда царила осень, пропитанная запахом каштана и дождей, и лежала красно-оранжевая листва, хрустящая под кожаной обувной подошвой, – или зима, когда все носили белые пушистые наушники, а витражные окна и крыши в форме пирамид укутывал свежий искрящийся снег. Все время, проведенное в Кларксвилле, она думала, что ее настоящим домом был Массачусетс, и даже упоминала Грув в разговорах с ухажерами, – причем делала это с притворной скромностью, противоречащей ее природной гордости: «Небольшая частная школа. В ней было всегда жарко. А мы еще ходили в этих неудобных формах… Да, я из Массачусетса. Очень скучаю по этому городу». Разумеется, она ни разу не говорила о Западном Мэйплбури или Фокс Хилл, хотя очень живо описывала тихие тенистые аллеи, звон цикад, отдых на галечном пляже, роскошные дома из камня и стекла и запах жимолости, – именно из этого мира, как ей казалось, она пришла, и именно по нему она тосковала больше всего.

Итоговые оценки гарантировали ей место в университете с частичной стипендией. Родители говорили об этом как о лучшем из возможных вариантов.

– Любая мать знает свою дочь, – говорила Нань мужу. – Ее сильные стороны не в учебе, а в общении. Она постоянно болтает по телефону. У нее много друзей. Пин говорит, что в Америке социальные навыки куда ценнее, чем школьный аттестат.

Под социальными навыками Нань имела в виду общение с мальчиками. Она понимала больше, чем думала Айви, и давно оставила желание отдать дочь в медики. На его место пришла надежда выдать ее замуж за врача-китайца, который бы зарабатывал шестизначные суммы и имел свой дом в Нью-Джерси. Они бы родили мальчика и девочку, а после перевезли бы к себе всех бабушек и дедушек, которые поочередно помогали бы им со внуками.

У Айви были другие планы. Ее приняли в женский колледж неподалеку от Бостона. Как и большинство девочек, интересы которых сводились к поиску очередного ухажера, она строила из себя недотрогу, превозносящую благопристойность и целомудрие, чтобы искупить совершенные грехи. Плата за обучение в частном учебном заведении была непомерной – Айви последние два года вела книгу доходов и расходов и понимала, что у родителей нет таких денег. Ей пришлось взять ссуду.

Когда она рассказала семье о том, что ради учебы ей придется съехать от них, подлив масло в огонь новостью о кредите, у них с Нань завязалась небывалая перепалка. Поскольку Айви выросла и стала сильнее, бить ее мать не решилась, но принялась сыпать угрозами.

– Я покончу с собой, если ты не тин хуа, – бросила она в конце ссоры.

– Да ты уже мертва! – крикнула Айви. – Ты умерла вместе со своим парнем в Китае. Мы для тебя лишь паршивая замена!

Лицо Нань помрачнело. Она открыла, а затем снова закрыла рот.

– Думаешь, я мертва? Не хочешь видеть родную мать? Отлично. Иди на все четыре стороны. Мне уже все равно. Однажды ты все поймешь. Не меня тебе следует ненавидеть.

* * *

– Но я же не сделала ничего плохого, – сказала Айви Мэйфэн, четвертый час стоя под палящим солнцем на футбольном стадионе, где проходил школьный выпускной. Нань на церемонию не пришла.

Под сине-серебряной мантией у Айви по спине ручьями стекал пот. Она захотела приобнять Остина за плечи, но тут же одернула себя, вспомнив, каким высоким он стал. Заметив, что отец направляет на них камеру, брат с сестрой вздрогнули.

– Твоя мать боится, что ты испортишь себе будущее, – повторила Мэйфэн. – Знаешь, какими процентами облагают эти негодяи из банков глупеньких студенток вроде тебя? Долг – бездонная яма в…

– Да я у нее в вечном долгу, – рявкнула Айви. – Она думает, что мы с Остином ее рабы, просто потому, что были у нее в утробе.

Мэйфэн откашлялась и вручила ей открытку из дисконтного магазина. Около слов «Выпускной 2000 г.» была прикреплена стодолларовая купюра.

В августе Айви сложила в отцовскую машину два старых чемодана и пару настольных ламп. Остин выдавил мрачное «Пока». Мэйфэн вручила внучке какой-то крошечный предмет, завернутый в газету, – фигурку стеклянной собаки, в год которой та родилась.

– Не забывай звонить хотя бы иногда, – угрюмо попросила бабушка перед тем, как повернуться в сторону дома.

Отстояв семь часов в пробке под проливным дождем, Шэнь привез дочь в Бостон и помог ей занести вещи в общежитие. Комната оказалась блеклой и серой; пол был закрыт большим коричневым ковром.

– Я никогда не давал тебе наставлений, но хочу, чтобы ты запомнила одну вещь: будь скромной и благодарной за все, что имеешь. Не строй больших планов на жизнь. Всегда можно найти людей, которые в чем-то лучше тебя. Стоит только осмотреться.

– Хорошо, пап.

У Айви закололо кожу от негодования.

– И мама простит тебя. Не переживай, – добавил Шэнь.

Но Айви и не думала переживать. Она была свободна. На горизонте снова замаячили старые добрые союзники – решимость и целеустремленность. Под фотографией в выпускном альбоме у нее было написано: «Лучшее еще впереди» – и она действительно в это верила.

Часть 3

Глава 7

На часах было без двадцати минут четыре. Шестилетняя Арабелла Уитакер стояла под навесом, обросшим плющом, и рвала на куски собственный рисунок с оленями Санта Клауса. Ее должны были забрать еще двадцать минут назад.

– Арабелла, я позвоню Леонин.

– Но меня забирает Сиб.

– Кто?

– Моя двоюродная сестра.

Айви проверила почту. Эллен Уитакер писала, что сегодня вместо няни Арабеллу заберет ее племянница. Она не объясняла, что случилось, но Айви была уверена, что тихоня Леонин просто дождалась, пока ей не выдадут рождественский «бонус», и сбежала с корабля в родную Францию.

Наконец у обочины припарковалась белая спортивная машина, из которой вышла стройная блондинка. На снегу поблескивали металлические носки ее сапог.

– Вы кузина Арабеллы? – выпрямившись, спросила Айви. Она ожидала, что Сиб окажется пухлой ирландкой, похожей на девушку с пачки масла из ее любимого магазина.

– Да, это я, – ответила девушка. – Сильвия Спейер. Эллен предупредила вас?

Имя промелькнуло в сознании Айви, словно сдутая со старой книги библиотечная пыль. Она сделала вид, будто ищет в телефоне нужное письмо, но постаралась краем глаза рассмотреть Сильвию: кашемировое пальто, черный шарф до самых бедер, идеальная фигура, поджатые губы, темные очки-авиаторы. Ее сердце забилось сильнее.

– Так, вот оно, – сказала Айви, подняв взгляд. – Все в порядке.

– Отлично.

Девушка махнула Арабелле, чтобы ты садилась в машину.

– Только один вопрос, – крикнула Айви. – Мы с вами раньше не встречались?

Лицо Сильвии расплылось в абстрактной улыбке, которую обычно надевают политики, когда их узнают в общественных местах.

– Мы вместе учились в Йеле?

– Нет… А вы случайно не сестра Гидеона Спейера?

– Да, так и есть.

– Я ходила с ним в школу в Груве!

– Так вы подруга Гидди, – великодушно заключила Сильвия, поставив одну ногу в машину. – Включи печку, Белла. Я передам ему, что встретилась с вами, мисс…

– Линь. Айви Линь. Но я переехала после восьмого класса, и с тех пор мы не виделись.

– Восьмой класс? – Сильвия забарабанила пальцами по сумочке. – С ума сойти!

Айви в двух словах объяснила, что ей хорошо запомнилось то время, поскольку она была еще совсем глупышкой, влюбившейся в Гидеона.

– Мы встретились с вами на дне рождения. На стене еще висели красивые фотографии с каникул… и ваш отец! Такой весельчак. Он еще в политике?

Арабелла кричала, что опаздывает на балет.

– Твоя мама говорит, что сегодня можно пропустить, – ответила Сильвия через плечо. – Лучше сделаем пару фотографий для журнала одного моего друга. Ты же любишь позировать, золотце?

Она снова поставила ногу на обочину.

– Ну, не буду вас задерживать… – пробормотала Айви.

– Мы никуда не спешим.

Сильвия сняла очки. Глаза у нее были янтарно-желтые, с медовым отливом. Положив руку на крышу машины, она сказала, что отец ушел в отставку и вместе с женой переехал в Бекон Хилл. Гидеон только что закончил учебу и, вернувшись в Бостон, работает в какой-то медицинской компании.

– Что-то связанное с градусниками… В любом случае вам лучше лично спросить у него обо всем. Дать номер?

– Нет, спасибо. Наверное, он уже и не помнит меня.

– Он никого не забывает.

Айви не ответила.

Сильвия отрешенно продолжила, словно погрузившись в воспоминания:

– Невероятное совпадение встретить здесь кого-то из Грува… Вам нравилось это место?

– Ну… не совсем.

– Я тоже ненавидела его. Уж слишком оно было тесным и неестественным, как в той песне «Радиохед» про пластиковые деревья. Я мечтала поскорей уехать оттуда. Обещала себе никогда не возвращаться. И вот судьба свела нас здесь, в часе езды от Грува! – Она слегка откашлялась. – У нас не было выбора.

– Но теперь все изменилось.

Сильвия вздрогнула.

– Сильно в этом сомневаюсь.

Повисло молчание. Айви заметила крохотную морщинку между глаз собеседницы; они хмуро и несколько озадаченно смотрели друг на друга.

Арабелла нажала на клаксон.

– Я бы хотела… – начала Айви, но Сильвия перебила ее:

– Если вы…

Они засмеялись.

Покопавшись в набитой доверху сумочке, Сильвия достала мобильный телефон.

– Дай мне свой номер… Я устраиваю у себя новогоднюю вечеринку тридцать первого. Буду рада тебя видеть. Приходи, если еще нет планов. Пообщаешься с Гидеоном. – Глаза засверкали. – Можешь захватить еще кого-то.

Айви назвала свой номер и удрученным голосом добавила, что придет одна.

– Отправила адрес. Полдевятого. Очень надеюсь, что ты не передумаешь.

Сильвия подалась вперед. Айви показалось, что она собиралась ее обнять, но девушка лишь пожала ей руку. Дверь машины закрылась, но в воздухе остался приятный аромат лимонов и океана.

По лицу Айви потекли слезы.

* * *

Айви провела в ванной несколько часов так и не смогла избавиться от тревоги. Щеки горели от горячей воды. Она забыла взять с собой тапки, и теперь на деревянном полу красовались зловещие мокрые следы. Ей очень хотелось поговорить с кем-нибудь, но соседка Андреа еще не вернулась с репетиции. «Почему у меня нет друзей?» – отчаянно задумалась Айви, раздвигая шторы, чтобы насладиться лучами закатного солнца. Сквозняк мигом рассеял ее желание пожалеть саму себя. Она никогда не жаждала дружбы с девушками, как и не верила в существование платонической дружбы между мужчиной и женщиной.

Айви забралась под одеяло и прижалась к чуть теплой батарее. Уткнувшись в подушку, она прошептала: «Гидеон Спейер» – имя, которое она не произносила уже больше десяти лет. Оно мгновенно вернуло былую надежду на светлое будущее, которая, как ей казалось, была безнадежно утеряна после расставания с Даниэлем. Весь вчерашний день она провела в постели – так сильно у нее заболел живот из-за внезапно полученной почтовой открытки: обычной фотографии горного хребта, на вершине которого спиной к камере стоял парень во фланелевых брюках и русской шапке-ушанке. Рядом сидел сенбернар. «Счастливых каникул!» – гласила надпись на снимке, однако обратного адреса не было. Видимо, двух лет отношений для этого было недостаточно.

Он бросил ее за неделю до Дня благодарения, накануне поездки в Вермонт. Андреа была уверена, что дело шло к свадьбе. Зачем же еще приглашать девушку на семейный ужин в предпраздничное время? «Знаю, тебя не волнуют такие вещи, – сказала она, – но мне кажется, что у Салливанов куча денег». Айви вздрогнула. Подруга на одном дыхании выпалила все свои догадки о тайных богатствах парня: домик у озера, недвижимость во Флориде, ежегодные походы на вершину Килиманджаро и Фудзиямы, не говоря уже о четырехдневных приключениях в «Белых горах» Нью-Хэмпшира, ради которых он даже брал отгулы на работе (вице-президент финансового отдела в ювелирной компании матери). Но Айви делала вид, будто ничего не замечала.

Однако поездка в Вермонт, неожиданное предложение руки и сердца, цветы для новоиспеченной миссис Салливан – ничего из этого так и не произошло.

– Я просто не могу представить тебя своей женой, – внезапно выдал Даниэль, когда они сидели в душной машине.

Они только что пообедали и сходили в кино, как часто делали. От этого было только хуже.

– С чего ты взял, что я хочу замуж?

Даниэль прижал очки к переносице и издал звук, похожий на свист старого чайника.

– Видишь? Именно это я и имею в виду. Ты такая закрытая! Я даже сейчас не могу понять, что творится у тебя внутри.

Наконец она поняла, о чем шла речь, но было уже поздно. Он сказал, что все кончено. Она забилась в истерике, и он на пару минут прижал ее к себе.

– Я не такая! Я всегда была честной с тобой… И никогда никому так не открывалась…

Вернувшись домой, она еще долго корчилась от боли, вспоминая, как это было унизительно.

Чтобы окончательно похоронить былые надежды, за один только декабрь Айви переспала едва ли не с десятком мужчин. Им с Андреа приглянулся один роскошный бар «Дресдан’с» на авеню Содружества, где крутились бизнесмены-фармацевты и финансисты, в основном из штатов на букву М – Мичиган, Мэриленд, Миннесота. Все они выглядели одинаково, в синем или хаки. Пока Андреа внимательно всех рассматривала, жадно обхватив полными губами кончик соломинки, выглядевшая на ее фоне скромницей Айви старалась как можно дальше отодвинуться от подруги и постоянно окидывала нервным взглядом все помещение. Позже Андреа наконец нашла себе компанию и окликнула ее: «Ты такая тихоня! Подсаживайся к нам», но Айви сделала вид, что только сейчас заметила сидевших с ней мужчин. Обычно ее спрашивали, чем она занимается, и она отвечала, что работает учительницей начальных классов в школе Кеннеди. Слышать о такой мог только настоящий житель Бостона, поскольку они все учились в ней или где-то по соседству, но мужчинам в баре не было до этого никакого дела. Они лишь зловеще улыбались, словно хэллоуинские тыквы, и клали руку ей на колено: «Наверное, тебе нравится работать с детьми. Я тоже их люблю. Моя племянница…» И тут начинались бесконечные истории о родственниках, чьими фотографиями на экране телефона они принимались радостно тыкать ей в лицо. Айви зачастую презирала подругу за удовольствие, которое ей приносили все эти слишком дешевые и наигранные попытки соблазнения, но еще сильнее она презирала саму себя. Она занималась тем же самым, ощущала те же нотки волнения перед очередной победой, – но считала, что должна все это скрывать. Ведь что тогда скажут о ее воспитанности? И благоразумии?

На следующий день после встречи с Сильвией Спейер позвонила Нань. Она поблагодарила за чек в триста долларов, который Айви отправляла каждый месяц, лишь бы не приезжать к матери, и поинтересовалась, не собираются ли они с Даниэлем приехать на Новый год в Кларксвилл.

– У нас ничего не вышло, – резко ответила ей дочь. Она уже несколько недель откладывала эту новость, но теперь, когда на горизонте появилась надежда на встречу с Гидеоном, расставание с Даниэлем уже не причиняло ей такую нестерпимую боль. Более того, теперь она чувствовала себя защищенной от критических выпадов матери.

– Что случилось?

– Его родители разведены.

Ей казалось, что этого было бы вполне достаточно, чтобы вызвать у Нань презрение, но та начала ворчать:

– Тебе почти двадцать семь. Поубавь аппетит. У подруги тети Пин дочка одного с тобой возраста, а она уже беременна вторым. Было очень тяжело зачать тебя. Не забывай, ты пошла в меня. Не думай, что рождение детей можно просто так отложить. Пора планировать семью. Осталось не так много времени…

На заднем фоне послышался голос рьяно поддакивающей Мэйфэн, которая просила передать ей трубку.

– Не ждите меня на следующей неделе.

– Почему?

– Я иду на вечеринку. Надеюсь, кто-нибудь меня там обрюхатит.

* * *

Сильвия жила на широкой шумной улице, где встречались как дома из красного песчаника и кирпича, так и модные магазинчики с мебелью ручной работы и сырные лавки, ирландские пабы и исписанные граффити стены с глубокомысленными размышлениями о боге, оружии и марихуане. Айви прошла мимо нескольких старых церквей и правительственных зданий с красивыми витражными дверьми, миновала магазин с кошерной едой, поднялась на узкое крыльцо и нажала на звонок.

Дверь открыла сама Сильвия в черной шелковой блузке на запах, кожаной мини-юбке и фиолетовых бархатистых тапочках с золотистыми кисточками. Лишь немногим девушкам в подобном наряде удавалось избежать клейма потаскухи, и Сильвия была как раз таким исключением. Айви вручила ей бутылку красного вина, которое ей порекомендовал сомелье из винного бара в конце улицы.

– Шикарная квартира, – отметила она, осмотрев обитое темными панелями помещение. На первый взгляд оно казалось неосвещенным, но, когда глаза привыкли, девушка поняла, что расположенные у стен огромные книжные полки заставлены сотнями свечек. Их дрожащие язычки скрывались между растений, настоящим водопадом ниспадающих до самого пола. Айви пришла самой первой, к восьми, но перепроверила сообщение в телефоне и вспомнила, что начало было запланировано на половину девятого. Теперь она чувствовала себя дурочкой, слишком рано заявившейся на вечеринку.

Сильвия предупредила, что Гидеон опоздает. Айви почувствовала себя задетой: она не хотела, чтобы девушка думала, что она мечтает поскорей увидеться с бывшим одноклассником, – пусть даже это и было правдой. Она предложила помочь на кухне, но Сильвия ответила, что все уже готово. Она проводила Айви до мини-бара и исчезла где-то в глубине квартиры, бросив лишь короткое: «Угощайся».

Айви коротала время, сидя за кофейным столиком с семейным альбомом в руках. Из старенького проигрывателя, стоявшего на столе из красного дерева, лилась классическая музыка. На столешнице обнаружился довольно странный набор вещей: рисунок пожилого мужчины, сухие кисти, наполовину использованные масла, энциклопедия, открытая на странице, посвященной искусству рококо, медная статуэтка руки, пачка благодарственных открыток и засушенные желтые розы в толстой синей вазе с вырезанными на ней сиамскими кошками. Девушка взяла одну открытку с цветочными узорами и убрала ее в карман пальто.

Кресло в углу было обито цветочными узорами, будто его привезли из британского замка; было заметно, что местами ткань выцвела, а уникальная отделка была выполнена из нескольких сортов древесины – от клена до каштана. Из любопытства Айви взглянула под откидную доску стола рядом с диваном и увидела бумажную этикетку: фасон № 35; оттенок № 14. Бендт Йессен. Она вынула телефон и напечатала в поисковой строке последние два слова. Первая же ссылка содержала информацию о каком-то деревянном стуле за четыре тысячи долларов.

– Что ты делаешь? – спросила вновь появившаяся в комнате Сильвия.

– Мне показалось, что я уронила сережку.

Без пяти девять раздался громкий стук в дверь. Сильвия прихорашивалась в ванной и крикнула, чтобы Айви открыла гостям.

Она поправила волосы, приклеила на лицо улыбку и открыла дверь с энергичным и жизнерадостным «Привет!». Навстречу ей хлынула толпа громко смеющихся людей. Гидеона среди них не оказалось. «Айви Линь», – несметное количество раз представилась девушка, пожимая чьи-то мягкие руки и целуя бархатистые щеки. Так или иначе все прибывшие знали друг друга, пусть иногда и не по именам. Кто-то сменил классическую симфонию на рок. Квартира наполнилась шумом. Сильвия выплыла из кухни с тарелкой оливок и сыра. Все по очереди поприветствовали хозяйку; Айви тоже присоединилась, сделав вид, будто только что пришла вместе со всеми. Мужчина в шляпе-котелке вручил Айви фужер. Она тут же начала жадно глотать вино. Становилось жарко и душно, и на лбу у нее выступили капли пота. Она наполнила опустевший фужер и села на диван рядом с французом Матео. Через его плечо было отлично видно входную дверь. Каждый раз, когда она открывалась, ее сердце то подскакивало, то снова уходило в пятки. Айви одновременно боялась и предвкушала прибытие одноклассника. Страх и волнение – разве это не две стороны одной медали?

Наконец появился Гидеон. Он вошел без стука и тут же направился к Сильвии. Айви лишь мельком увидела его затылок, но мигом поняла, что это был именно Гидеон Спейер, с которым они не виделись уже двенадцать лет.

Айви повернулась к Матео и одарила его нежным мерцающим взглядом. Тот внезапно осознал, какая красавица перед ним сидела. Айви качнула головой, чтобы встряхнуть пряди у шеи и подбородка, и продолжила нежно постукивать пальцем по нижней губе, стараясь привлечь внимание собеседника к идеальной форме своей верхней губы. Она заговорила быстро и горячо, активно жестикулируя, и постаралась наклониться поближе к Матео. Внезапно кто-то постучал по ее плечу. Прервавшись на середине фразы, она обернулась, не успев стереть с лица адресованную французу полуулыбку.

– Простите, что перебиваю. Помнишь меня?

Айви на секунду задержала на лице озадаченное выражение, но затем позволила себе показать новому собеседнику, что узнала его.

– Конечно, помню! Ты так вырос, Гидеон!

Она встала и они тепло обнялись. Когда он отодвинулся и она взглянула ему в глаза, то испытала едва ли не болезненное удовольствие от того, насколько он был прежним, но лучше. Все та же мальчишеская улыбка, задумчивый умный взгляд, мужественное лицо, прямой нос, острые скулы. Она успела выдумать неприятный образ успешного молодого авантюриста, готового пойти по чужим головам ради собственного благополучия, однако перед ней стоял живой человек, не подававший даже намека на снобизм или чванство. Напротив, он казался простым и учтивым.

Айви не торопилась садиться на диван, поэтому Матео пришлось переключиться на пару справа.

– Столько лет прошло… Когда мы виделись? В средней школе, кажется?

– Да, все верно, – ответила Айви, уводя собеседника в более спокойный угол.

– Сильвия сказала, что ты учительница Арабеллы?

– Да! Как тесен мир!

Они с Гидеоном мигом обсудили общих знакомых: родителей Арабеллы, его родителей, Сильвию, разумеется (Айви немного приукрасила их случайную встречу, сказав, что они сразу же узнали друг друга), и коротко предались воспоминаниям о Груве, после чего стали обмениваться более свежими новостями. Айви вскользь упомянула название своего колледжа.

– Мы были так близко! Я учился в Гарварде! Всего в паре десятков метров от тебя!

– Серьезно? Но я не видела тебя ни на одной из вечеринок.

– У кого?

– Я ходила чаще в «Куррьер».

– А я к Элиоту.

– У него отвратительные вечеринки.

– Самые отвратительные были у меня.

– Кстати, как у тебя дела? – спросила она, когда они перестали хихикать. – Куда забросила судьба?

Гидеон скромно рассказал ей о том, как два года работал в Фонде инициативы Клинтона по обеспечению доступа к здравоохранению, после чего поступил в магистратуру в Калифорнии. Теперь он занимался разработкой умного термометра, способного определить способы распространения болезней. Айви уже знала все это и даже чуть больше. Например, она была в курсе, что магистратуру он закончил в Стэнфордском университете, а еще два года подряд попадал в топ-30 богатейших людей до 30 лет по версии журнала «Форбс». После той встречи с Сильвией она тщательно порылась в интернете и обнаружила семейное древо Спейеров, выпускные фотографии, приглашения на свадьбу, статью о газете Уитакеров, среди которых Поппи Каролайн Уитакер Спейер имела долю акций в 0,43 %, новость об отставке Теда и даже вордовский документ с приглашением от дальнего родственника на чьи-то крестины.

– Всегда мечтала жить в Калифорнии, – сказала она, стараясь не брякнуть что-нибудь про Стэнфорд.

– Отличное местечко, очень тихое. Советую побывать там. – Впрочем, по тону голоса Гидеона было понятно, что ему там не особенно нравилось. – Но я рад вернуться. Здесь остались почти все мои ребята. Мы болеем за «Селтикс» и теперь практически в любое время можем ходить на их домашние игры.

Айви уже понадеялась, что он познакомит ее с «ребятами», но Гидеон еще раз окинул взглядом всю комнату и, положив руку ей на плечо, сказал, что должен отойти. «Ещё увидимся» – едва успела выпалить Айви, но он уже направился к какой-то брюнетке в темно-зеленом платье. Она выглядела сильно старше.

«Самое главное – подумала Айви, – не принимать этот жест близко к сердцу». В отличие от Даниэля мужчины вроде Гидеона предпочитали невозмутимых, загадочных и независимых женщин. Его отношения с девушками походили на танец двух планет, вращавшихся вокруг одного солнца – работы. У Даниэля таких амбиций и близко не было.

За ужином Айви выбрала место на другом конце стола от Гидеона. Мужчина в шляпе-котелке сел рядом и представился: «Николас, фотограф». На вопрос, кого он фотографирует, он улыбнулся так снисходительно, что она задумалась, как в такую маленькую шляпу влезало такое эго.

– Жизнь.

Впрочем, вскоре Николас осознал, что им придется вести беседу на протяжении всего ужина, и слегка смягчил тон.

– Откуда вы знаете Сильвию?

– Мы недавно познакомились.

– И мы тоже, – кивнул он.

Льняная скатерть была идеально выглажена. У каждого прибора лежали салфетки лососевого цвета. Горели свечи. Музыку сделали потише. По столу пустили корзинку с хлебом. Айви жадно поедала маковый рулет. По горлу у нее проскользнул теплый комок; в желудке заурчало. Она поняла, что уже довольно сильно выпила.

Сильвия подала белую рыбу в лимонном соусе с картофелем и веточками петрушки. За ней шла ягнятина безупречной средней прожарки, розовый сок из которой стекал на пышную подушку из кускуса. Разговор протекал стихийно: стоило одному упомянуть какую-нибудь историю или имя, как эту информацию засасывало в водоворот обсуждения, из которого выходил новый виток разговора, – чем неожиданнее, тем интереснее. На любой вечеринке существует собственная социальная валюта, и в данном случае речь явно шла о способности занимать людей. Когда на столе появились шоколадный мусс и кофе, Айви уже настолько объелась, что чувствовала подступающий к горлу кисловатый привкус.

Весь ужин Гидеон так и не взглянул на нее.

В полночь гости ринулись на балкон. Айви пыталась протиснуться к Гидеону или хотя бы встретиться с ним взглядом, но он все время стоял к ней спиной. Все принялись считать секунды до наступления нового года. Над городом начали взрываться салюты, и ночное небо посветлело до темно-синего оттенка. По кругу пошло несколько косяков конопли. Айви заметила, что Гидеон даже не притронулся к ним.

Когда гости вернулись внутрь, Николас стал без умолку ворчать о набирающих популярность онлайн-платформах для продажи художественных иллюстраций («мерзкое унизительное искусство, поставленное на коммерческие рельсы»).

– Да заткнись ты уже в конце концов! – крикнул кто-то.

Именно эта мысль весь вечер не давала покоя Айви и теперь заставила ее рассмеяться до слез. Она тут же ощутила на себе холодный осуждающий взгляд Сильвии, которая держалась особняком ото всех пришедших. Однако, все же осмелившись взглянуть на нее прямо, девушка увидела, что та крутится в кресле с закрытыми глазами и прищелкивает пальцами в такт музыке. Она направилась на балкон, чтобы покурить вместе с другими, но по дороге услышала, как Гидеон жалуется брюнетке: «Ненавижу запах табака», – и решила уединиться в туалете.

Когда она вернулась в гостиную, на часах над каминной полкой было тридцать пять минут четвертого. Сильвия свернулась на диване, словно изящная золотистая рысь, заливаемая светом пылающих свечей. Она ловко орудовала двумя вязальными спицами, но то, что из-под них выходило, было довольно бесформенным. На секунду прекратив вязать, она подозвала к себе Гидеона и Айви.

– Как вам сегодняшний вечер? – поинтересовалась она, будто они были самыми почетными гостями и ее действительно волновало их мнение. Этот вопрос тронул бы Айви до глубины души, если бы она не заметила, что так же Сильвия говорила и со всеми остальными гостями.

– Отличный ужин, – ответила она.

– Особенно ягнятина, – отметил Гидеон, потрепав сестру по плечу. – Давно не ел ничего домашнего.

Он подмигнул Айви, будто это была какая-то шутка, известная только им двоим, и взглянул на часы:

– Мне пора. Завтра бранч с Томом.

– Томми, Томас, Том… – лениво протянула Сильвия, возвращаясь к вязанию. – Он еще встречается с той девушкой из Мичигана?

– Да, Мэрибет. Не видел их со Дня благодарения.

Он снова посмотрел на время. Айви понимала, что он скоро уйдет, и уже почти была готова сбросить маску безразличия.

– Тот самый Том из Грува? – спросила она.

В «Фейсбуке» часто мелькали их общие фотографии. Разумеется, речь шла о Томе Кроссе; может, она и поспешила с выводами (ведь в Бостоне полно Томов), но было уже слишком поздно. Она изрядно выпила, и все внутренние запреты безнадежно сошли на нет.

– Так ты его помнишь? – удивился Гидеон.

– Конечно, – Айви нервно перебирала ворсинки на подлокотнике дивана, – вы вместе играли в футбол. Все девчонки были без ума от него.

– Да, он самый, – кратко ответил Гидеон. – Он не особо изменился.

В разговор вмешалась Сильвия.

– Ради всего святого, Гидди! Неужели я все должна делать за тебя? – она сморщила губы. – Айви, пожалуйста, сходи на бранч вместе с моим братом. Он не такой глупый. Честно. Просто иногда немного тупит.

– Ой! – воскликнула Айви, чувствуя, как у нее краснеет шея. – Я не имела в виду…

– Если у тебя нет других дел, – любезно начал Гидеон, не глядя на сестру, – буду рад, если ты составишь нам компанию.

– Не хочу мешаться, – принялась отнекиваться Айви, не удержав нервный смешок. Внутри бушевала настоящая буря, хотя она отчаянно старалась казаться спокойной.

– Наоборот, ты бы избавила меня от подобного ощущения. Том придет с Мэрибет.

– Хорошо. Только ради твоего спасения…

Они обменялись телефонными номерами. Гидеон пообещал заехать за ней, наотрез отказавшись встретиться прямо на месте.

– Было весело, как всегда, Сиб.

Он поцеловал сестру в щеку. Затем, немного помедлив, все же одарил поцелуем и Айви. Губы у него были теплые и сухие.

Наблюдая за закрывающейся дверью, Айви расплылась в широченной улыбке. Заметив, что Сильвия уставилась на нее, она залилась смехом – слишком неестественным даже для ее собственных ушей.

– Что ты вяжешь? – наконец выдавила Айви.

– Свитер. Своему парню.

Девушка попыталась вспомнить, кто из тощих парней в кожаных куртках проявлял особое внимание к Сильвии, но всю ночь ее мысли занимал только Гидеон.

– Он был здесь?

– Нет, сбежал в Вегас как черт от ладана. Терпеть не может мои вечеринки. Ненавидит всю эту манерность и нарочитость. – В голосе Сильвии чувствовалось раздражение. Она потеряла петлю. – Поможешь? Тут надо подержать.

Айви взяла клубок ниток и стала разматывать его, не отводя восхищенного взгляда от аккуратных рядов вязания. Серебристый голос Сильвии сливался с нитками в единую жемчужную ткань…

В начале пятого она спустилась с узкого крыльца, пропахшего корицей и другими специями. Через одну руку у нее было перекинуто пальто, в другой висела сумочка. Она доковыляла до киоска, купила пачку сигарет и, поймав такси, все тридцать минут поездки до дома пялилась в запачканное окно автомобиля с дурацкой улыбкой.

Глава 8

Возраст совсем не красил Тома Кросса. Лучи утреннего солнца освещали его аккуратно причесанные волосы и бледное одутловатое лицо, похожее на загоревшую морскую анемону. Он был в розовой рубашке, летних чиносах с подворотами и мокасинах на босу ногу. Рядом с ним сидела Мэрибет Хэмилл, всем своим видом излучавшая бодрость и энергию: каштановые кудри выбиваются из прически, даже сквозь бронзовый загар виден сильный румянец. Видимо, спортсменка, подумала Айви, представив, как нелегко Тому приходится с ней в постели. Мэрибет быстро оглядела Айви своими ореховыми глазами и, явно чувствуя в ней родственную душу, расплылась в дружелюбной улыбке.

Гидеон представил Айви как старую подругу, переехавшую из Грува незадолго до школьного выпускного. Том даже не вспомнил ее. Люди вроде него или Сильвии специально делали вид, будто не запоминают ни имен, ни лиц. Но Гидеон не был на них похож; он подошел к ней на вечеринке и прямо спросил: «Помнишь меня?» – как будто она и правда была ему важна.

– Старый добрый Грув, – начал Том, – какие были времена… Мы просто смотрели кино. Не помнишь название, милая? Ладно, не мучайся. Наверное, ты уснула. Там было что-то про двух копов под прикрытием, которые оказались в своей бывшей школе. Может, попробуем что-нибудь такое, Гидеон?

– Только не с твоей прической, милый, – вмешалась Мэрибет. Голос у нее был хриплый и низкий, почти мужской. – Даже с париком ты потянешь максимум на учителя физкультуры.

Гидеон беззвучно засмеялся, – только плечи задрожали.

– А мне нравится быть взрослой, – подключилась к разговору Айви. – Имеешь больше свободы.

– В таком случае тебе несказанно повезло. У меня появилась куча дел, работа, а еще вечно донимающие родители, – ответил Том, сердито размахивая руками. – Ну, ты знаешь мою маму. Названивает каждые выходные: то просит поиграть с ней, то пригласит на завтрак, а порой даже заставляет таскаться с ней по магазинам с сумками наперевес.

– Что случилось с Гвен? – спросил Гидеон.

– В прошлом месяце порвала мениск, катаясь верхом. Вчера просила приехать, чтобы помочь с выбором краски…

– Ей очень одиноко, – возразила Мэрибет. – Не думаю, что тебе стоит…

– Краски для их спальни, – перебил ее Том. – Я же ни черта не смыслю в этих вещах. А еще она уже распланировала День благодарения и рождественские каникулы. Представьте, что будет, если мы с Мэрибет вдруг решим куда-нибудь уехать. Ей нужно даже больше внимания, чем Хантеру. Это наша овчарка.

Он быстро посмотрел на Айви, которая сочувственно ему улыбнулась.

– Я чуть было не умерла на прошлое Рождество, – сказала Мэрибет.

– В ту поездку она назвала меня бедным беспризорником, – заметил Том.

– Я увидела столько крови, что чуть было не сошла с ума. Гидеон, ты знаешь, о каких я картинах. – Мэрибет принялась перечислять, загибая пальцы: – Распятие Христа. Казнь каких-то святых. Мадонна с обнаженной грудью. Херувим с кровавыми слезами. Обнаженная женщина, заколотая до смерти. Все это висело над нами в гостиной, пока мы резали бараньи ножки… Отец Тома обожает, когда в доме много крови – что настоящей, что на картинах. Не удивительно, что Том вырос таким мрачным.

– Мэрибет часто снился один и тот же сон, – вставил Том, – как она подстреливает меня на охоте, а позже прибивает мою голову к трофейной стене.

– Станешь одним из тех мучеников, – пошутила Мэрибет.

– Обычно в католичестве находят пристанище те, кто желает сбежать от женского общества, – возразил ей парень.

Разговор еще некоторое время продолжался в таком духе. Том и Мэрибет поочередно говорили друг о друге, он – спокойно и красноречиво, она – быстро и саркастично. Они попеременно смотрели то на Айви, то на Гидеона, но так и не перевели взгляды друг на друга. Интересно, была ли это какая-то шутка или же под их язвительными улыбками скрывалось пренебрежение? Возможно, решила Айви, истина находилась где-то посередине; как бы то ни было, менее интересным разговор от этого не становился.

Наконец пришел официант. Девушки заказали по «Мимозе», Том – «Кровавую Мэри», а Гидеон – кофе.

– Я прекрасно тебя понимаю, – сказала Айви Тому, чтобы перехватить нить разговора. – Наши родители со временем начинают вести себя как маленькие дети. Предлагают странные идеи, а чуть что – сразу впадают в истерику.

– Родители Тома не такие, – сухо парировала Мэрибет.

– Похоже, они чрезмерно опекают его, – заметила Айви.

– Да они монстры во плоти! – ответил Том.

– Ты же единственный ребенок в семье? – поинтересовалась Айви, копируя шутливый тон остальных присутствующих.

Том уставился на нее.

– К чему ты клонишь?

Она засмеялась, но все остальные молчали. Даже Гидеон перестал улыбаться.

– Я просто подтруниваю.

Очевидно, она ложно истолковала контекст беседы. Том и Мэрибет вовсе не хвастались его родителями. В воздухе отчетливо чувствовалось раздражение.

В отместку Том принялся передразнивать Айви:.

– А ты – единственная в семье?

– У меня есть младший брат.

– Откуда твоя семья родом?

Она сделала паузу.

– Из Китая.

– Но ты выросла в Западном Мэйплбури, верно? – тактично спросил Гидеон.

– Южнее Андовера? – подхватил Том.

– В часе езды от него. Да, Западный Мэйплбури.

Мэрибет хмыкнула.

К счастью, Айви спас вернувшийся с напитками официант. Воцарилась тишина: все изучали меню. Айви радостно вздохнула: если бы разговор продолжался в таком же духе еще хотя бы пару минут, все бы заметили, что она всего лишь подыгрывает.

Когда Том справился с заказом закусок, Гидеон спросил, как прошел их недавний отпуск на Карибах. Том словно бы сжался в кресле и явно занервничал, но, услышав вопрос, медленно выпрямил спину и скрестил руки.

– Вообще-то там кое-что случилось.

– Так-так…

– Ну, в общем, – он откашлялся, – мы пригласили тебя на бранч, чтобы сказать… что мы с Мэрибет помолвлены.

Будущая невеста подняла руку, которую все это время специально держала на коленях: безымянный палец украшало кольцо с толстым изумрудом «подушковой» огранки и тяжелым золотым креплением в виде зубцов.

– Боже мой! – ахнула Айви.

– Вау! Вау! Вау! – воскликнул Гидеон. – Мои поздравления!

Он расплылся в широкой улыбке, демонстрируя и свой злодейский клык.

У Тома покраснела шея. В претенциозной манере, свойственной ему еще со времен Грува, он стал рассказывать все с самого начала. Он сказал, что решил сделать предложение в вертолете. Пилот пролетел над огромной надписью: «Выйдешь за меня?»

– Я сначала подумала, что это для какой-то другой девушки, – сказала Мэрибет. – Даже ткнула пальцем в надпись: Том, смотри, кажется, кто-то собирается сделать предложение. В этот момент он расстегнул ремень и встал на одно колено. Пилот тут же закричал, мол, сядь на место! Я была в таком шоке.

Том приподнял бровь:

– Да ну? Ты уже не первый год намекаешь на свадьбу.

– Не путай меня со своей матерью, – парировала Мэрибет.

– Смирись, Том. Игра окончена. Это был последний матч, – сказал Гидеон и, слегка вытянувшись вперед, потрепал друга по плечу.

Мэрибет ухмыльнулась. Уголки губ Гидеона дрожали. Когда подали еду, он обратился к официанту:

– Не могли бы вы принести нам бутылочку шампанского? Пара напротив объявила о помолвке!

Все выдохнули. Айви почувствовала усталость, словно вся компания предприняла какое-то общее усилие. Правда, цель этого всего так и осталась для нее неясной.

С появлением на столе шампанского все вернулось в реальность, полную красок и сентиментальности. Мэрибет принялась рассказывать о том, как у Тома во сне остановилось дыхание. Он так громко захрапел, говорила она, что сам себя разбудил. Она даже попыталась изобразить этот звук, но получилось только что-то вроде поросячьего визга. Айви попросила ее еще раз показать кольцо.

– Ужасное, да? – спросила Мэрибет, даже не подумав о том, чтобы перейти на шепот. – Но это семейная реликвия, переходящая из поколения в поколение. Что я могла поделать?

Ко второму часу все начали громогласно признаваться друг другу в любви. Том показал пальцем на Гидеона; у него прорезался бостонский акцент:

– Я знаю этого парня с детского сада. А теперь я женюсь. Всегда думал, что ты будешь первым.

– Я же говорил, что все будет по-другому, – качая головой, ответил Гидеон.

– Вы такие милые, – протянула Мэрибет.

– Принесите нам еще бутылку! – крикнул Том.

К их столику подошел официант и начал перечислять винные сорта.

– Ту же самую, что вы принесли в прошлый раз, – перебил его Том.

– Дон Периньон или Амбонэ, сэр?

– Он еще спрашивает, – проворчал Том. – Это же ты тут эксперт, а не я. Верно?

Официант покраснел и удалился.

– Над чем ты смеешься? – спросила Мэрибет у Айви.

– Скорее всего, он плюнет нам в еду, – ответила та.

– Он не опустится до такого.

Однако, когда подали десерт, Мэрибет так и не притронулась к своему крем-брюле.

Том приступил к тирамису – подцепил кусок бисквита двумя пальцами, не удостоив вниманием ложку, и демонстративно облизал пальцы, испачканные кремом. Выглядело это отвратительно. Он явно бросал вызов правилам приличия, словно был выше того, чтобы следовать этикету.

– Хочу яхту на свадьбу, – заявил он Гидеону, стряхивая с себя крошки.

– Хорошо, как скажешь.

– Назову ее «Нуа Джуниор».

– Лучше «Мэрибет», – посоветовал Гидеон.

– Да, согласна! – воскликнула невеста.

– Время поднять бокалы, Гидди, – сказал Том. Затем добавил, уже мягче: – Готовь речь. Будешь шафером.

– Давайте выпьем за… долгую счастливую жизнь, – сказал Гидеон.

– Нам пора, – опомнилась Мэрибет, опустошив свой бокал. – Нас же пригласили на вечеринку, у друзей скоро должен появиться ребенок.

– Да, пора на вечеринку, – повторил Том.

Гидеон попросил счет. Он хотел было заплатить за всех, но Том замахал на него руками.

– С тебя яхта, – напомнил он. – Лучше сэкономь деньги на нее.

Айви взглянула на принесенный счет. Ее сердце едва не выпрыгнуло из груди. Коктейли, четыре бутылки шампанского, яйца пашот, приправленные трюфелями и икрой, пирожные и сладости – все это обошлось в две тысячи долларов.

– Было приятно с тобой познакомиться, – попрощалась с ней Мэрибет. – Гидеон должен почаще брать тебя с собой. Без шуток. – Она закрутилась на месте. – Вспомнила! Мы едем кататься на лыжах семнадцатого числа в Мон-Траблан. Давай с нами! Я серьезно.

Айви засмеялась, выискивая оправдание.

– Посмотрим, – наконец ответила она, робко посмотрев на Гидеона. Тот похлопывал Тома по спине и повторял свои поздравления.

Мэрибет повернулась к Гидеону и повысила голос.

– Что-что ты сказала? – отозвался он.

– Повторяю еще раз: тебе стоит взять эту дамочку на лыжный курорт. Одному там будет скучно. Тем более, в Канаде очень холодно. Можно замерзнуть без девушки в постели.

Гидеон приобнял Айви за плечи и слегка притянул к себе. От него пахло лосьоном после бритья.

– Да уж, не хотелось бы замерзнуть, – заметил он.

– Ну, голубки, не будем мешать, – пропела Мэрибет. – Увидимся на склоне!

Она махала им, пока машина не скрылась за углом.

* * *

Гидеон явно волновался по поводу предстоящей поездки, поэтому спустя пару дней решил пригласить Айви на баскетбол. Видимо, это была своего рода генеральная репетиция. Айви думала, что вместе с ними пойдет Том, Мэрибет или кто-то еще из «ребят», но Гидеон встретил ее один. От волнения ее ноги вдруг стали ватными, движения – скованными, руки неуклюже повисли вдоль туловища. На ее фоне и без того элегантный Гидеон в шерстяном пальто с высоким поднятым воротником, клетчатом шарфе и брюках со стрелками выглядел еще выше и уверенней.

У него был сезонный абонемент с местами на балконе. Поскольку Айви не разбиралась в баскетболе, он попытался пробудить в ней интерес, рассказав про Большую бостонскую тройку. У каждого из этих игроков была своя история возвращения в родной клуб: сначала они разбрелись по разным командам, но некоторое время спустя оказались в «Бостон Селтикс», с которым в первый же год завоевали чемпионство в матче с «Лейкерс». На том матче был положен конец многолетней череде проигрышей, и «Селтикс» рванули вперед.

– Так началась история, – объяснял Гидеон. – Билеты разлетелись мгновенно. В этом году они снова победят.

Айви кивала и задавала ему вопросы. Ей нравилось слушать его голос. За прошедшее время он так и не утратил искусства владеть. Теперь ему принадлежали даже «Селтикс».

В перерыве она купила им по хот-догу и шоколадному батончику.

– Помню, ты сказал, что не успел пообедать.

Гидеон действительно был необычно бледен.

– Ты такая внимательная, – поблагодарил он.

– Только не злоупотребляй этим.

Он нерешительно улыбнулся. Она тут же засмеялась и сказала, что он может пользоваться ее добротой сколько угодно. Он залился смехом в ответ, но отвел глаза.

«Селтикс» обыграли «Нетс» со счетом 118:68. Стадион зашумел от восторга. Айви понадеялась, что Гидеон обнимет ее или хотя бы положит руку на плечо, как в прошлый раз, когда они прощались с Томом и Мэрибет. Однако ничего такого не произошло.

Когда они оделись и стали спускаться к выходу, Гидеон внезапно повернулся к ней и спросил:

– Помнишь нашу первую встречу?

– В Груве?

– Да.

– Эм… кажется, мы вместе ходили на литературу.

К своему удивлению, она так и не смогла вспомнить тот самый день, когда они познакомились, хотя и любила этого человека больше всего на свете. Он как будто бы просто не существовал до определенного момента, а потом вдруг стал для нее стал целым миром.

– А я прекрасно все помню, – сказал он. – Ты тогда только перешла к нам. Миссис Карвер представила тебя и попросила рассказать о себе какой-нибудь необычный факт. Ты так и не смогла ничего ответить, и тогда она спросила, кем ты хочешь стать, когда вырастешь. – Он замер, взглянув на нее с ухмылкой. – Ты сказала, что хочешь стать доктором философии.

– Серьезно? Я знала такие слова?

Она почувствовала, что всю ее привлекательность будто бы сдуло ветром.

– Я был поражен. Мне казалось, ты была тем вундеркиндом, о которых нам читал отец.

Айви покачала головой:

– Если честно, я понятия не имела, о чем говорила. Скорее всего, подхватила эту фразу у родителей.

– Потом ты села за парту и игнорировала меня весь учебный год. Ты отличалась от остальных девчонок… Это даже бодрило.

Она скромно улыбнулась. Интересно, его «бодрили» все «внимательные» девушки?

Наконец они вышли со стадиона. Черное как смоль небо окутала легкая дымка, сквозь которую едва был виден силуэт Луны – Луны теней, как ее однажды окрестила Мэйфэн. Она говорила, что под таким небом могут сбыться даже самые невозможные желания и мечты.

Лицо Айви внезапно обжег ветер.

– Я сильно изменилась с того времени?

– Да нет. Мне с тобой очень комфортно. С возрастом я стал понимать, что поделиться чем-то с другом – совершенно не то же самое, что с малознакомым человеком.

Он быстро посмотрел на нее. Глаза у него были честные и открытые.

– Ты все так же хороша. Ни капли не изменилась.

– Не могу поверить, что я была в тебя влюблена.

– Серьезно?

Зеленое море людей вокруг, победные кричалки, пивные бутылки, разбивающиеся о тротуар, – посреди всего этого Айви чувствовала себя в полной безопасности.

– Перестань, – попросила она, запахнув пальто. – Ты все прекрасно знал.

Он не стал возражать.

– Как забавно устроена жизнь, – продолжила она, чуть понизив голос. – Ну, вот мы и оказались там, где оказались.

Гидеон так широко раскрыл глаза, что она могла рассмотреть в них собственное отражение.

– Там, где оказались, – повторил он.

* * *

Айви оплатила горящие авиабилеты из Бостона в Монреаль кредитной картой. Это обошлось ей почти в шестьсот долларов. К этой сумме добавились и другие расходы: лыжная куртка, штаны, шлем, очки, нижнее белье, восковая эпиляция, маникюр, педикюр. Она прекрасно понимала, что все это было необходимо, но каждый раз вздрагивала при мысли об общей сумме трат. Ей было страшно проверять банковский счет. Порывшись в спаме с рекламой кредитных карт, она выбрала ту, что предлагала самые высокие лимиты. Это все временные трудности, успокаивала она себя.

Всю неделю – во время утренних встреч, перерывов на кофе, чтения книг по педагогике, после работы, пока она лежала в запотевшей ванной и слушала монологи Андреа об очередной диете и проблемах с парнем, но особенно по ночам, когда расширялись границы сознания и ручей желаний, тихо журчащий у нее в голове, наконец раздувался до полноводной реки, – Айви представляла, как они с Гидеоном занимаются любовью под тяжелым стеганым одеялом. Ее соски твердые как желуди. Его рука нежно ласкает ее бедро, голова прижата к груди, а его губы… Какие у него губы! Они наслаждаются друг другом несколько часов подряд, а потом надевают хлопковые халаты и выходят на террасу, чтобы выпить по чашке кофе и встретить солнце, лениво встающее из-за снежных вершин. Он передает ей корзину с выпечкой и прижимает ее руку к фиолетовому засосу на своей шее.

Накануне поездки Айви отправила Сильвии открытку, в которой поблагодарила ее за новогоднюю вечеринку. Ответ пришел через несколько дней: «Спасибо за теплые слова. Была рада повидаться. Забавный факт: у меня такой же набор открыток. У тебя отличный вкус!»

Поскольку Айви летела отдельно от остальных, она встретилась с Гидеоном и Мэрибет только у зоны выдачи багажа. Том пошел брать в аренду машину – блестящий белый «рендж ровер», в который едва поместились все вещи. Всем очень хотелось спать, поэтому почти вся поездка до Мон-Траблана прошла в полной тишине. Поймав радиостанцию, где постоянно крутили кантри, Том принялся с сильным южным акцентом передразнивать исполнителей. Иногда у него получалось быть смешным, отметила Айви; от того, что поездка состоялась, она испытывала ко всему происходящему необычную нежность.

Когда они приехали на арендованную виллу с тремя спальнями, Айви ненароком подслушала, как Гидеон говорит с консьержем, и поняла, что он выбрал этот домик только из-за нее. Она чувствовала себя обманутой и несчастной. Впрочем, если бы ей стукнуло в голову намекнуть на совместную комнату, Гидеон бы точно испугался. С Даниэлем все было не так; первую же ночь после знакомства он провел в гостиничном номере Айви. Они встретились в казино «Твин-Харбор» на дне рождения Андреа. Жилистый скромняга, просидевший весь вечер за их столом для блекджека, все-таки набрался смелости и поднялся к Айви с бутылкой вина. Мужчины привыкли думать, что инициативу проявляют только они, хотя в действительности именно женщины делают первый, хотя зачастую и еле заметный, шаг. Однако Гидеон был не из таких. Привычные Айви методы с ним не работали.

Никто не стал задерживаться в комнатах. Бросив чемоданы, вся компания стала готовиться к выходу на склон. Для Айви началось что-то вроде дня сурка: она постоянно пристегивала ботинки, отбивала бока, катилась кубарем, падала, искала свои палки, поднималась на ноги, и, стряхнув с себя снег, снова куда-то катилась. Так продолжалось несколько часов без перерыва: поехала, упала, нашла палки, встала. Иногда она теряла обе лыжи одновременно, и тогда на помощь приходил Гидеон.

Сразу после обеда пошел снег. Огромные холодные хлопья падали на лицо и залетали в рот. Вокруг Айви простиралось настоящие белое море с небольшими островками, на которых отдыхали старающиеся не столкнуться друг с другом лыжники.

– Вижу, ты никогда не занималась спортом? – спросил Том, когда они с Мэрибет подкатили поближе.

У Айви под очками стали закипать слезы, но она смогла выдавить ироничный смешок – по крайней мере, она надеялась, что это было похоже на смешок, потому что уже давно не чувствовала лица.

К концу дня у нее промокла вся одежда и перчатки, даже мягкая подкладка внутри шлема была сырой от пота. Снимая носки перед душем, она увидела пятно, чернеющее под ногтем на большом пальце ноги.

После ужина Гидеон уснул в кресле рядом с камином. Айви пришлось в одиночку отражать нескончаемые выпады Тома, которого не мог усмирить никто, кроме его лучшего друга. Его не мог остановить даже сарказм Мэрибет, и на Айви сыпались хитрые пьяные «шуточки», которые даже нельзя было понять.

– Жаль, что мы так и не покатались вместе с Гидеоном, – отметил Том, и, сняв носки, протянул волосатые ноги к огню.

– Можем попробовать завтра, – предложила Мэрибет.

– Ага, и в меня врежется какой-нибудь придурок, который первый раз встал на лыжи. Нет уж, спасибо, – Том сделал большой глоток бренди и любезно повернулся к Айви. – Тебе здесь нравится?

– Еще как, – ответила она, вытащив свой учительский ежедневник. – Спасибо за приглашение.

– Лучше поблагодари Гидеона. Загляни к нему сегодня ночью.

Айви скорчила шутливую гримасу.

– Я серьезно, – Том подался к ней. – Гидеон обожает прямолинейных женщин.

– Между вами что-то есть? – поинтересовалась Мэрибет.

– Мы просто друзья.

– То есть никакой химии?

Айви покраснела и повернулась к Гидеону. Внезапно ей стало страшно: а вдруг он вовсе не спал и подслушивал их разговор? Возможно, они даже специально устроили эту сцену, чтобы проверить ее. Она понизила голос.

– Ну… мы пока присматриваемся друг к другу.

Мэрибет уставилась на нее.

– Ты все неправильно понимаешь, – насупился Том. – Он же из тех скромняг, которые тебе нравятся. Обожает, когда девушки вертятся вокруг него. Чем вычурней, тем лучше. Он просто зверь в постели. Не веришь, да?

Айви взглянула на Мэрибет, но та молчала.

– Поняла, это снова шутка.

– Думаешь, шучу… я… – Том ударил кулаком по подлокотнику. – Это что, смешно, по-твоему?

Айви вжалась в спинку кресла.

– Пора спать, – вмешалась Мэрибет.

Том моргнул и зевнул, поставив стакан на стол.

– Не хотел тебя испугать… Прости. Я лучше пойду.

Он посмотрел на Мэрибет, она – на Гидеона, а Айви – на свои колени. Ее влажные пальцы были перепачканы чернилами.

* * *

На следующее утро Айви попросила Гидеона дать ей время потренироваться. Удостоверившись, что она научилась спускаться с подъемника, он тут же ринулся искать Тома и Мэрибет на спусках для профессионалов. Айви начала кататься, превозмогая боль, но на втором круге ее ноги попросту отказали: она упала прямо посреди трассы и скатилась до самого края склона. Пришлось снять лыжи и пойти до домика пешком.

Было девять часов утра, и многие еще завтракали в общем кафетерии. Айви купила себе кофе, тарелку яичницы, бутерброд с ветчиной и фасолью и огромный кусок яблочного пирога. Она ела быстро и жадно, едва пережевывая пищу, а в конце сделала такой большой глоток кофе, что обожгла небо. Вокруг суетилась толпа в тяжелых ботинках и яркой верхней одежде – типичные сноубордисты. Лыжники предпочитали изящные меховые куртки.

Закончив трапезу, Айви пересела поближе к окну и стала разглядывать склон. Под рукой не было ни книги, ни журнала, телефон не ловил. Оставалось просто ждать тех, с кем она приехала. Если бы они решили оставить ее здесь в одиночестве, она бы ничего не могла с этим поделать. Это же насколько сильно нужно привязаться к незнакомцам и делать вид, что так и надо? До смешного глупо. Это смешно, по-твоему? Кругом одни шутки… Наверное, я тоже просто большая шутка, над которой они сейчас все вместе смеются, подумала девушка, разглядывая горный пейзаж. Сквозь веттви деревьев пробивались коричневые пятна, навевавшие на нее острое чувство одиночества.

Наконец в зал зашел Гидеон. Айви помахала ему рукой, и постаралась сделать вид, что зашла совсем недавно.

– Как покаталась?

Гидеон буквально сиял.

– Хорошо, – ответила Айви с натянутой улыбкой. – Пару раз упала. Немного разодрала кожу, поэтому сегодня решила сделать перерыв. А где Том с Мэрибет?

Он пожал плечами и похлопал себя по коленям.

– Не знаю… Сегодня все утро прокатался один. Наверное, они на старых склонах, хотя там долго не задержишься.

Гидеон был один все это утро! Нет лучше средства от волнения, чем понять, что зря тревожился! Ей захотелось смеяться, радоваться и болтать без умолку. Почувствовав это, он широко улыбнулся.

– Пожалуй, останусь с тобой после ланча.

– Давай закажем десерт, – восторженно предложила Айви.

Они нашли два места рядом с баром в зале поменьше. В дальнем углу готовилась к выступлению музыкальная группа. Гидеон заказал два горячих тодди.

– Не пробовала? – в изумлении спросил он, когда Айви спросила, что это за напиток.

– Нет, никогда.

Она выпила три чашки. Было вкусно до ужаса.

Вечером все четверо отдыхали в джакузи на балконе виллы. Было прохладно, пятнадцать градусов. Ночное небо украшали миллионы ярких звезд. Вдалеке мерцали окна лыжной деревни, где они поужинали сырным фондю и картофелем фри с горячей подливой. Айви решила не говорить, что и это блюдо видит впервые в жизни.

Том и Мэрибет оторвались на склоне и теперь мило ворковали друг с другом. Узел зеленого купальника Мэрибет наполовину развязался, так что тесемки болтались у нее за спиной, как тоненькие травинки.

Гидеон сидел на противоположной стороне ванны – лицо окутано паром, взгляд устремлен в сторону гор. Айви подплыла к нему.

– О чем думаешь?

Он улыбнулся.

– Есть всего два места, которые я люблю больше всего: вот это и наш домик в Каттахассете. Дайте мне горы и воду, и я буду самым счастливым человеком на земле.

Она поблагодарила его за то, что он не оставил ее одну.

– Я отлично провел время.

Их ноги соприкоснулись под водой. Они невольно взглянули на Тома и Мэрибет.

– Айви?

– Ммм?

– Я хочу тебя поцеловать.

И он сделал это.

Каков был этот поцелуй? Легкий и свободный, как далекие звезды, холодно сиявшие у них над головами.

Глава 9

В ту зиму все четверо стали завсегдатаями лучших ресторанов Бостона, где подавали лучшие бранчи и блюда из морепродуктов – устрицы с лимоном или соусом шрирача, бархатно-нежный чаудер, дымящийся в хлебной тарелке с хрустящей корочкой, сладкие и нежные лобстеры, с которых каплями стекало масло. Как был прекрасен зимний город! Сказочное сияние снега, холодное полуденное солнце, морозный ветерок, приносящий с собой ароматы земли и свежести – предвестников наступающей весны. Никогда раньше Айви не замечала в своих учениках, особенно в Арабелле, столько радости и любви, как сейчас, и то и дело делилась своими восторгами с Гидеоном. В их группе каждому отводилась своя роль: Гидеон был голосом разума, Мэрибет – подстрекательницей, Том – вспыльчивым болтуном, а Айви – чужаком, которому все остальные пускали пыль в глаза, этаким временным развлечением.

Впрочем, все оказалось несколько иначе. Со временем она стала своей.

Шанса переспать с Гидеоном пришлось прождать целый месяц. Это случилось на День святого Валентина. Изрядно выпив в отеле Содружества, он отвел ее к себе в роскошные апартаменты: некрашеные кирпичные стены, эркерные окна, темно-синяя плитка в ванной до того отполирована, что кажется, будто ты внутри светящегося аквариума.

– П-прости за б-бес-по-по-рядок.

Он быстро осмотрелся, поднял с дивана стопку книг и снова зачем-то положил ее обратно. Сердце Айви растаяло. Это был настоящий Гидеон, который заикался в напряженных ситуациях и боялся смотреть в глаза собеседнику. Она всегда мечтала увидеть его таким, но постоянно спрашивала себя: что случится, если когда-нибудь ей все-таки удастся это сделать?

– Тут так здорово, – успокоила она его и притянула к себе.

Потом он нежно завернул ее в пальто, словно рождественский подарок, поцеловал в щеку и посадил в такси до дома. На улице шел дождь. Небо было туманное и серое, на улице сгущались сумерки. Что ты видишь, когда смотришь на все это, Гидеон? Айви попробовала взглянуть на городские аллеи с тем же благородством и невозмутимостью, которые были присущи Гидеону, но ничего не вышло. Ее напугали уличные зеваки и порхающие от малейшего дуновения пластиковые пакеты. Вот что бывает, когда становишься слишком счастлив. Если не будешь осторожен, потом может стать невыносимо больно.

Спустя неделю Гидеон переступил порог ее старого дома в викторианском стиле. Айви подошла к этому визиту со всей ответственностью: вымыла туалет, выбросила из холодильника заплесневелый лук и чеснок, банки с просроченным йогуртом, остатки сладкого картофеля Андреа и пустые коробки из-под яиц. Постирала постельное белье, пропылесосила ковер, накупила ирисов с длинными стеблями, – от раставленных по комнате свечей их фиолетовые и желтые лепестки переливались словно лавовые лампы. С обветшалым районом ничего не поделать, но даже здесь Айви навела порядок: убралась во дворе, собрала перед домом остатки листьев, превратившихся в коричневую жижу, и перетащила уродливые мусорные контейнеры на задний двор.

Гидеон был расстроен. Кто-то из Большой тройки повредил колено, поставив под угрозу чемпионство в этом сезоне. Айви тоже было не по себе. Она приготовила спагетти болоньезе с жареными чесночными гренками, салат с фаршированными оливками и открыла бутылку вина «Сансер», но Гидеон едва прикоснулся к еде. От этой новости он буквально сам не свой, подумала девушка. Ощутив внезапный прилив нежности, она захотела утешить его, хотя и считала, что по таким пустякам могут расстраиваться разве что дети.

После обеда они отправились в бар «Дресдан’с», чтобы встретиться с Андреа. По дороге Айви тщательно готовила его к этому знакомству.

– Она играет на скрипке в Бостонском симфоническом оркестре. Характер далеко не сахар, но доброты у нее не отнять. Она первой полезет за тебя в драку, – добавила в конце Айви, чтобы Гидеон не счел ее соседку стервой и сплетницей.

– Это самое главное.

Когда они добрались до места, джазовый квартет только готовился к выступлению, но внутри уже было шумно и весело – в основном из-за компании офисных работников, которые, толкаясь друг с другом, хотели заказать песню для именинника, чье правое предплечье было исписано количеством выпитых стопок. Гидеон заказал напитки, и в этот же момент к ним подошла Андреа в обтягивающих легинсах из искусственной кожи и мятом леопардовом свитере. Помада у нее была темно-винного цвета. Губы и бедра – визитная карточка скрипачки.

– Ужасные пробки! – извинилась она, каким-то образом одновременно обняв и Айви, и Гидеона. Диета из сладкого картофеля и вареных яиц явно сработала. Ей удалось сбросить около семи килограмм, из-за чего лицо у нее стало более напряженным и мрачным, – но в тот вечер она буквально сияла от счастья. Последствия от секса на одну ночь наконец развернулись в полную мощь. Можно было сказать, что она похорошела.

Было трудно поддерживать долгий разговор, но Андреа старалась изо всех сил – она так напирала на стойку, что воротник свитера обнажал нежную ложбинку с россыпью каштановых веснушек между грудей, блестевших на свету как спелые груши. «Прости, что ты сказал?» Айви следила за Гидеоном, но он навряд ли думал об Андреа. В определенном смысле он напоминал Суньжи: у него были такие же безупречные манеры. Однако если тетя излучала превосходство (слишком уж она отличалась от остальных), Гидеон скорее сокращал дистанцию, нашептывая на ухо правильные ответы, так что у его собеседника ненадолго получалось поверить в собственную незаурядность. Айви видела, что на сияющей Андреа это работает. Какая я особенная красавица, наверняка думала та. Айви задумалась, так ли выглядит она сама, когда разговаривает с Гидеоном. В каждом изгибе его бровей, движении головы или губ ей чудились вожделение, недоверие и презрение. Она думала, что он прятал все это в себе, поскольку сама старалась такого не показывать.

– У тебя есть свободные друзья? – поинтересовалась Андреа после второго бокала лимонада.

Она не пила, но Айви обычно не видела особой разницы между тем, какой она была пьяной и какой трезвой. Наверное, диета попросту исключала алкоголь.

– Мой соучредитель Роланд, – ответил Гидеон.

– Сколько ему?

– Двадцать семь. Хотя нет, двадцать шесть.

Андреа покачала головой:

– Мне тридцать три.

– Что?

– Ей тридцать три года, – повторила Айви.

– Он еще мальчишка. А мне нужен мужчина, который украсит этот палец кольцом, – заявила Андреа, показав на свою руку.

Гидеон сочувствующе кивнул.

– Андреа стала такой практичной в последнее время, – заметила Айви.

– Мужчины думают только о сексе. Знаете, что мне сказал Крис? «Зачем сейчас жениться? Чем дольше я хожу в холостяках, тем больше буду стоить в будущем». И он прав! У меня уже давно тикают часики, а ему еще далеко до старости! Кому нужна старуха, которой скоро стукнет сорок, когда можно воспользоваться молоденькой студенткой? – Андреа пригрозила Гидеону пальцем. – Лучше не трать время понапрасну. Два года с Даниэлем! Она даже собиралась познакомиться с его мамой. Бздун!

Айви потащила ее в туалет. Услышав, что подруга никак не может расстегнуть молнию, она зашла к ней в кабинку.

– Ты лучшая, – похвалила ее Андреа, прижавшись горячим лбом к плечу Айви. – С моей лучшей подругой надо обходиться по-королевски.

Кому нужны враги, если в качестве лучшей подруги – Андреа? Айви подняла ей волосы.

– Заставь его дорожить тобой. Поинтересуйся, видится ли он с другими женщинами… Требуй ответа! Мужчинам нужно ставить ультиматум. Гидеон вроде славный малый, но никогда не знаешь, что творится у них в голове… Помнишь того африканца в прошлом году? У него еще был домашний питон. Так вот, однажды он предложил засунуть его… Неважно. Конечно, я отказалась. «Милый, не стоит совать эту штуковину мне в попу». И что ты думаешь? Он бросил меня на следующий день. А еще предлагал завести двух детей, а третьего взять из приюта, ведь многим малышам нужная добрая, любящая семья! Я плакала от этих слов. – Андреа взглянула на Айви с такой жалостью, будто это с ней приключилась такая неприятная история. – Ты невинна. Мужчины любят пользоваться такими. Поэтому если Гидеон попросит сделать то, чего тебе вовсе не хочется, сразу скажи мне. Я ему покажу. Если он уважает тебя, то должен уважать и твои личные границы.

Айви уставилась на подругу. У нее на лице было написано возмущение, призванное сойти за женскую солидарность, и безудержный гнев, свойственный всем тридцатилетним одиночкам. Но Айви не требовалось ни то, ни другое. Коснувшись ее, представления Андреа о жизни искажались и уходили в другую сторону.

Она вымыла руки и вышла из уборной.

Группа исполняла какую-то знойную песню из репертуара Билли Холидей. Гидеон смотрел на саксофониста. Тот вздрагивал от каждого бархатного вибрато; обветренные губы выдыхали воздух в микрофон с такой силой, что на висках выступили капли пота. Гидеон закрыл глаза, взял стакан и принялся его опустошать. Когда он глотал, у него сильно очерчивался кадык.

Айви вернулась за столик. Она нагнулась к нему и поцеловала в то место на шее, где сильнее всего чувствовался пульс. Он уронил стакан.

– Как тебе здесь? Нравится? – спросила она.

Он взглянул на нее через плечо:

– Да! С Андреа все в порядке?

– Она приводит себя в порядок. – Айви подвинула стул вплотную к его коленям. – Прости за допрос, который она тебе устроила.

– Все хорошо. Она отличная подруга. Стоит за тебя горой.

– Психолог посоветовал ей проецировать эмоции на окружающих.

– Это заметно, – ответил он, добавив какую-то фразу, которую Айви не смогла расслышать.

– Что?

– Говорю, не каждый осмелится так открыто признаться в том, чего он действительно хочет.

Квартет решил оживить публику и перешел на рок. Вернулась Андреа. Вид у нее был взволнованный, едва ли не лихорадочный.

– Как здорово! Писала почти две минуты. И знаете что? Начались месячные! Опоздали почти на неделю. Наверное, тошнило меня из-за диеты. А если бы я на самом деле забеременела? Мы с Крисом абсолютно не готовы стать родителями… О господи, как тут жарко… Нужно срочно выпить!

Она заказала сухой мартини и, вытащив из сумки огромный японский веер, стала рьяно размахивать им перед лицом, словно впала в транс. Айви и Гидеон отвели взгляд в сторону. Даже честной Андреа не стоило быть честной во всем.

* * *

Айви лежала на кровати в ожидании приезда своей семьи. Уже почти стемнело. Сквозняк, сладкий запах увядающих ирисов и чайные свечи с ароматом белого жасмина, мерцающие в каждом уголке ее комнаты, наводили ее на мысли о богемной квартире Сильвии, новогодней вечеринке, презрительных, но в то же время красивых лицах, разрозненном шуме гостей, сливающемся в один громкий голос. От этих воспоминаний у нее залились краской щеки. Сколько уже прошло? Всего три месяца? Сама вечеринка ей не понравилась, хотя это и была одна из лучших ночей в ее жизни. Не всегда одно противоречит другому.

Сегодня у нее день рождения. Двадцать семь лет. Чего ей удалось достичь за это время? «Я стала учительницей начальных классов – думала она. – Потрясающий успех. Мэйфэн всегда говорила, что великое будущее каждого заложено в его прошлом. Где же ее внучка свернула не туда?»

После колледжа она потратила год, пытаясь поступить на юриста, но ничего не вышло. Казалось вполне логичным навсегда распрощаться с мечтой стать адвокатом и выбрать более простой путь. Так поступили многие девушки из ее круга. Айви не любила детей, но это было не так важно. Работа учителя сводится не только к тому, чтобы чему-нибудь научить. Многие работы вообще не имеют ничего общего со своей повседневной рутиной и прочими вещами, которые в теории они должны подразумевать. Учительница – это хороший трофей для богатых холостяков. Зачем мучиться и лезть по карьерной лестнице, когда можно выйти замуж, стать волонтером в приюте для собак и сортировать свитера в шкафу по цвету? Одна из коллег Айви, Кристина Мастерман, объявив о своей помолвке, стала вести блог. Она ходила по школе в накрахмаленной юбке, как в пятидесятых, и маленьких балетках, раздавая всем учителям брауни без глютена (на вкус они были как сушеное авокадо, потому что из него Кристина их и делала). Она вела себя как Мэри Поппинс, так что Айви постоянно хотелось дать ей отеческий подзатыльник – они с Остином обычно получали от Шэня, когда перегибали палку. Ее удерживало только недюжинное терпение, но оно должно было когда-нибудь лопнуть. Однако Айви упустила из виду одну деталь: все ее коллеги в Кеннеди уже имели множество знакомых, из которых могли выбирать. Друзья семьи, друзья детства, члены церкви, лучшие друзья старших братьев, племянники партнеров по гольфу их отцов… В мире Кристины, Сильвии и Арабеллы приемлемая работа была лишь очередной строчкой в биографии, такой же обыденной, как выбор шляпки на игру в поло. Айви была их подругой, встречалась с их бывшими, но никогда не чувствовала себя своей. У нее не было такой же семьи.

На прошлой неделе Гидеон сказал, что не каждый осмелится так открыто признаться в том, чего он действительно хочет. Не было ли это камнем в ее огород? Потому что она такая «сдержанная и скрытная»; ее можно не видеть своей женой.

Айви вытащила сигарету из пачки, лежащей на прикроватной тумбочке, и прикурила от свечи. Она медленно выдувала кольца дыма, наблюдая за тем, как они рассеиваются, достигнув потолка; так и ее мечты, разрастаясь, тут же погибали, не имея ни малейшей возможности воплотиться в жизнь.

Зазвонили в дверь. Она медленно поднялась и выглянула в окно. У обочины стоял яркий серебристо-белый фургон, новая машина Нань. Безопасная и вместительная, еще и выгодно обошлась: ее купили за наличные по предоплате. Наверное, мать чувствовала себя неловко из-за такой большой покупки – все последние разговоры были только об этом. «Если собралась покупать машину, всегда приноси живые деньги», – советовала она по телефону, будто у дочери завалялось несколько лишних тысяч, хотя в действительности она едва могла себе позволить ремонт старенькой «камри». Наверное, пора перестать отправлять им деньги.

– Ты так похудела! – воскликнула Нань при виде дочери и поспешила внутрь, занося с собой несколько тяжелых сумок с продуктами. – Срочно положи это в холодильник.

Она ринулась на кухню.

– Где тут ванная? – поинтересовался Остин.

По его лицу стекал пот. Обняв его, Айви почувствовала терпкий запах кислоты, будто кто-то забыл вытащить из чемодана грязную одежду.

– Там бандиты, – заявил Шэнь, показав пальцем на противоположную сторону улицы, где перед припаркованным джипом стояла пара татуированных мужчин. Они жевали табак и сплевывали прямо на асфальт. – Почему ты здесь живешь? Если тебе нужны деньги…

Мэйфэн постучала тростью по ноге внучки.

– Не забывай следить за своим внешним видом. Даже у твоего отца штаны намного лучше твоих. Что это за мотня до самых колен?

Пропуская все мимо ушей, Айви взглянула на пятого гостя, коренастого китайца в бомбере. Стоя на входном коврике, он развязывал шнурки на прорезиненных ботинках.

– А это еще кто? – шепнула она бабушке.

– Заходи, Кевин! Садись. Не обращай внимания на беспорядок, – пригласила того Мэйфэн.

Она пробормотала внучке, что Кевин Чжао был сыном друга тети Пин. Он учился в медицинской школе Нью-Джерси. Его родители жили в Китае и попросили их семью присмотреть за ним на выходных.

– Мы пригласили его в Бостон. Он никогда здесь не был, да и вообще живет в Штатах всего пять лет.

– То есть вы взяли с собой совершенно незнакомого человека?

– Не глупи, – Мэйфэн понюхала воздух. – Мне казалось, Шэнь не курил в машине.

Кевин снял пальто, под которым обнаружился черный свитер с большой белой надписью COUTURE, и представился хозяйке дома как КЧ.

– Я много слышал о вас, – сказал он с сильным китайским акцентом.

– Например?

– Миссис Линь отзывается о вас как об отличной писательнице. Она показала мне вашу комнату. Столько книг! Наверное, вы настоящий вундеркинд. А тетради на полках все исписаны? Можно мне что-нибудь почитать?

Айви ответила, что ничего не пишет.

– Может, статьи?

– Нет.

– Один мой друг собирается поступать в бизнес-школу. Не могли бы вы посмотреть его сочинение? Если будет время, конечно.

* * *

На ужин Айви повела гостей в «Шангри-Ла», китайский ресторанчик в Белмонте. В прошлый раз она по ошибке пригласила их в роскошный итальянский ресторан и долго объясняла испуганной матери, что карбонару делают с сырыми яйцами. Мэйфэн же тогда слишком увлеклась мясными брачиоле, из-за чего потом весь день сетовала на желудок. Айви надеялась, что хотя бы Остин не будет отказываться от еды, но он вытянулся на стуле и отказался даже от закусок, сказав, что потерял аппетит. Шэнь принялся читать ему нотации и не останавливался до конца поездки.

После того случая Айви впервые заметила, что с братом было что-то не то. Обычно энергия в нем била ключом, порой даже чересчур сильно. Угрюмый вид, который он приобрел в старшей школе, списывали на юношеские гормоны и плохое поведение. Но он даже не думал исправляться, став совершенно безразличным к жизни; набрал много лишнего веса, всю ночь играл за компьютером, менял специализации как перчатки, часто пересдавал экзамены из-за плохой посещаемости, а прошлым летом и вовсе вылетел из колледжа. «Он решил отдохнуть до конца года», – говорила об этом Нань. Она отвела сына к одной китаянке из Сучжоу, которая поставила ему диагноз «витаминная недостаточность» и выписала кучу рецептов на пищевые добавки.

– У меня были те же проблемы в его возрасте, – говорила Нань семье. – Анемия, все время хотелось спать. Я даже не смогла сдать выпускной экзамен. Мало ела. Ему просто передалось мое хилое телосложение.

Никто так и не решился указать ей на то, что ее сын вовсе не страдал от малокровия и вполне плотно питался. Всем было легче поверить в таблетки с витамином D, от которых якобы зависело появление у Остина хороших оценок, творческого подъема, интеллекта и мотивации.

– По крайней мере, мне больше не нужно переживать за тебя, – вздохнула Нань в адрес Айви.

– Разве не ты угрожала покончить с собой, если я уеду в Бостон? – раздраженно спросила та, возмутившись лицемерием матери.

Внезапно Нань сказала, что Айви была права, и назвала дочь сильной и мудрой, а себя – тупой необразованной деревенщиной. Этот пугающий акт милосердия только заставил девушку насторожиться. Материнское одобрение оказалось куда неприятнее, чем ее разочарование.

* * *

Теперь Айви поняла, почему все так носились с Кевином Чжао: ее просто хотели пристроить.

Это было очевидно с самого начала, но она почему-то не обратила на это внимания. Более того, она расслабилась, поскольку думала, что все и без того достаточно заняты Остином, а ее личная жизнь наконец оказалась в безопасности.

Она пристыженно сидела среди тарелок с бесплатным арахисом и солеными огурцами и двенадцати заказанных блюд – официанту даже пришлось подвинуть к ним дополнительный столик, – и продолжала молчать даже после подачи десерта из горячей тыквы; стараясь поскорей закончить ужин, она проглотила его в один присест и обожгла небо.

Разговор не клеился.

– Как часто ты звонишь матери? – интересовалась у Кевина Нань.

– Раз в неделю, – приукрашивал Кевин, бросая взгляд в сторону Айви.

Нань тут же поправляла его:

– А Пин говорит, ты звонишь каждый день. И копишь деньги на поездку в Китай. Айви вот живет всего в паре часов езды, но никогда не навещает нас.

– Айви у нас не тин хуа, в отличие от тебя, – вставляла свои пять копеек Мэйфэн.

И опять по новому кругу:

– Пин говорит, ты каждый день занимаешься спортом?

– Иногда играю в баскетбол.

– А еще ты занимаешься плаванием. Я слышала! Полезные привычки… Айви тоже любит плавать, нет? Не любишь? Ну, по крайней мере, она не сидит дома! Ты вроде бы ходишь в туристические походы. Мне кажется, на улице слишком грязно, но наша Айви…

И еще:

– Кевин, чем ты занимаешься, кроме учебы?

– Я люблю путешествовать. На весенних каникулах ездил к другу в Берлин.

– Берлин! Это где? Германия! Айви никогда не была в Европе… Айви, надеюсь, ты мотаешь на ус. Жизнь не ограничивается одними книжками… Кевин, я не говорила тебе о писательских способностях нашей дочери? У нее куча новых идей… Она такая независимая… наша доченька…

Это было глупое и наигранное сватовство. Нань никак не могла определиться, то ли она хотела похвалить дочь, то ли пристыдить. Наверное, любовь и стыд для нее всегда шли рука об руку, даже в любви.

Наконец Шэнь попросил счет. Кевин отправился в уборную. Все пятеро смотрели ему в спину.

– Что думаешь? – спросила Нань.

– Мама, перестань.

– Он учится в медицинском университете. Вы можете подружиться и…

– Я сказала нет.

Айви осуждающе взглянула на Мэйфэн. Та ковырялась в зубах.

– Как ты собираешься встретить мужчину, если ты общаешься только с коллегами? – не на шутку разошлась Нань. – Послушай меня! Отец Кевина – богатый бизнесмен из Ханчжоу. Это да фан[7] люди. Не высокомерные и не жадные до денег, как шанхайцы. Я уже спросила его насчет тебя…

– Когда?

– Тетя Пин говорит, у него нет девушки. Это твой шанс.

– У меня уже есть парень.

– Ты сказала, у него развелись родители.

– Это другой.

Нань взглянула на дочь с вподозрением.

– Китаец?

– Американец.

– Ну, тогда это ненадолго. Так ничему и не научилась?

Айви ударила чашкой по столу.

Вернулся Кевин. Он хотел встретиться с друзьями в Бостоне. Нань настояла на том, чтобы вместе дождаться их на улице. Айви все прекрасно понимала: мать хотела проверить, были ли это действительно друзья или все-таки подружки.

Спустя десять минут у ресторана остановилась матовая черная «акура». Когда Кевин открыл дверь, на тихую улицу посыпались громкие звуки хип-хопа: «Тряси, тряси, тряси своей задницей».

– Пока, КЧ, – помахала ему Айви.

– С днем рождения, – улыбнулся тот.

Все молча захлопали глазами. Они уже и забыли, по какому поводу вообще собрались.

На следующее утро семейство Линь вернулось домой. Нань записалась к стоматологу (недавно купила страховку), а Шэнь собирался встретиться с человеком, который обещал помочь ему с упаковкой и учетом товара. Айви перебила отца, пока он не углубился в детали. Она просто не могла слушать новости о семейном бизнесе, который ассоциировался у нее с временами, когда они только переехали в Нью-Джерси. Лечащий врач Андреа, наверное, назвал бы это посттравматическим расстройством.

– Веди себя хорошо, – наказала Айви брату, крепко обняв его.

– Он очень хотел приехать к тебе на день рождения, – сдавленно сказала Нань.

Шэнь слишком активно хлопал сына по плечу:

– Скоро ты начнешь жить один в другом городе, и мы будем приезжать к тебе в гости, как к дочери.

– Вряд ли.

Это были первые слова, которые он произнес со вчерашнего дня.

Айви хотелось поговорить с Остином наедине, как это делают братья и сестры, но постоянно либо не было возможности, либо мешали обстоятельства. После ее отъезда в Бостон он перестал отвечать на звонки и сообщения. Внезапно ей в голову пришла мысль подарить ему какую-нибудь вещь, чтобы вместе с ней передать частичку своей любви. Она обмотала вокруг его шеи свой шарф.

– Он очень дорогой. Сшит из кашемира и шелка.

Она придержала для Мэйфэн дверь машины. Та садилась медленно, по очереди переставляя ноги.

– Колени так и болят со вчерашнего дня.

Мучаясь от угрызений совести, Айви пообещала почаще приезжать в Кларксвилл – хотя бы ради бабушки и брата, который действительно замкнулся в себе и, словно перегруженный компьютер, ни на что не реагировал.

– У тебя действительно есть парень или ты просто солгала матери? – поинтересовалась Мэйфэн, подозвав к себе внучку.

– Да, есть.

– Слушай, Кевин не так плох. Знаю, ты считаешь его уродом, но внешность не так важна. Посмотри на своего отца. Красота – это мудрость женщин, мудрость – это красота мужчин. Сыну Жожо уже три…

Айви хлопнула дверью. «Никогда не уеду из Бостона», – поклялась она.

* * *

Следующие несколько дней Нань только и делала, что говорила о Кевине: подарил Мэйфэн дорогой женьшень, справлялся о здоровье Шэня. сыграл в баскетбол с Остином.

Айви вспомнила черную «акуру», доносившиеся из салона звуки рэпа и визг шин. В этот момент ей стало обидно: даже такой идеальный во всех смыслах мальчик вел куда более бурную жизнь. По десять раз за день она проверяла крошечные пластмассовые часы, висевшие над классным календарем, и проклинала себя за каждую потраченную минуту… Месяцы летели один за другим. Но куда?

Она чувствовала себя живой только по выходным, когда виделась с Гидеоном. Все будто преображалось – от пейзажей до ощущений. Слизанное с вилки растаявшее масло, лопающиеся под ногами виноградинки, похожие на темно-красные икринки, – все это вызывало бурю диких необузданных эмоций. Впервые Айви увидела, как давят виноград, на одном из загородных винных туров. С апреля по май она объездила множество виноделен, перепробовала разные сорта, узнала об этапах разлива и даже приобрела несколько бутылок. Иногда они ездили вдвоем с Гидеоном, иногда к ним присоединялись Том с Мэрибет. Так проходили их выходные: в темных подвалах, пропитанных терпким запахом вина, стены которых сотрясал звонкий смех посетителей. На всякий случай Гидеон крепко держал Айви за руку и постоянно улыбался, обнажая свой кривой зуб. В такие моменты от переизбытка чувств она кусала его за щеку, которая на вкус была как соль и мыло.

Потом начались клубы: яхт-клуб, теннисный, Алгонкинский, университетский. Том состоял во всех возможных ассоциациях и часто таскал их всех поиграть в сквош или теннис. В полдень подавали напитки. Как-то в очереди в буфет Айви во всех подробностях рассказала Андреа о помпезности этих мест: на стенах портреты коккер-спаниелей в золотых рамах, под защитным стеклом лежат старинные документаы, на страже у винтовой лестницы стоят рыцари в латах с латинскими крестами. При общении со старинными аристократическими семьями, которые ставили традиции превыше всего остального, она чувствовала дискомфорт и неловкость. Том Кросс мог запросто рассмеяться над собственной претенциозностью, но Айви так не могла, поскольку просто не видела разницы между традициями и напыщенностью. Рассмеяться не к месту значило бы признаться в собственной неадекватности.

Однако Айви предстояло испытать еще немало нового. В последнюю субботу мая вся четверка поехала в Нью-Хэмпшир на лошадиное ранчо, которым владела тетя Мэрибет. Айви словно летала: она действительно полетела через препятствие, изо всех вцепившись в поводья гнедой кобылы. Время замедлилось – только перед глазами мелькал хвостик Мэрибет. Том и Гидеон аплодировали где-то вдалеке. Запах травы, щебетание птиц и собственная униформа оставили у Айви неизгладимое впечатление.

– Отличный выдался день, – сказала она Гидеону, когда они готовились ко сну.

– Ты такая смелая! Не испугалась прыгнуть через тот забор, ни секунды не сомневалась. Никогда не видел ничего подобного.

– У нас же все серьезно, да? – вдруг выпалила Айви.

– Конечно. Прости, ты хочешь поговорить?

– Разговоры для неудачников.

Айви села ему на колени. Вместо линз он надел очки с черной оправой; когда она сняла их, то увидела отметины от упоров, напоминающие следы крошечных ножек. Ее сердце до отказа наполнилось любовью и едва ли не лопнуло от переизбытка чувств.

Он взялся за локон ее волос, и пропустил их сквозь пальцы.

– Я в душ.

Айви слушала звуки льющейся воды. Все тело болело от верховой езды, но мысли в голове не давали покоя. Со Дня святого Валентина они переспали одиннадцать раз. Она всегда была совершенно трезвой и отдавала отчет своим действиям, а после всегда интересовалась, понравился ли ему секс. При желании она даже могла посчитать общее количество поцелуев, поскольку в большинстве случаев была их инициатором. Гидеон почти не показывал свою любовь к ней на публике, но по личному опыту она знала, что мужчины такого типа обычно компенсируют свое стеснение развратом в постели. Тем не менее он был удивительно сдержан. Иногда, как сегодня, когда он скрещивал руки и невозмутимо поджимал губы, Айви ни на секунду не сомневалась, что он хотел ее, но в то же время почему-то всячески пытался подавить в себе это желание. Когда же ей окончательно овладевала похоть, она думала, будто у Гидеона были настолько изощренные вкусы и он попросту боялся потерять самообладание. Его почтительность, вежливость, благопристойность – черты, так полюбившиеся Айви, – теперь мешали ей узнать его ближе.

Она подошла к окну и открыла его. Кожу окутал приятный холодок. Небо озарила толстая бледно-оранжевая Луна, похожая на большой шарик для пинг-понга, висящий между шпилями. На этой улице было намного тише, чем там, где она жила. Тут стояла полная тишина: слышался только шорох шин и шелест листьев. Айви могла представить, что находится где угодно – в большом городе или в деревне. Ей захотелось покурить, выпить, что-нибудь сломать или на кого-то накричать.

Вытирая волосы полотенцем, вернулся Гидеон. Он был в своей любимой пижаме бледно-синего цвета с инициалами, вышитыми белыми нитками на нагрудном кармане. Поначалу Айви безжалостно дразнила его за этот наряд, а он лишь застенчиво пытался объяснить, что эта пижама очень комфортная. А еще это был рождественский подарок от Кюффи, бабушки по линии Уитакеров. У Сильвии была такая же.

– Все в порядке?

Айви улыбнулась:

– Я очень устала. Давай ляжем.

Она забралась в постель. Вскоре Гидеон уснул, но она еще долго не сомкнула глаз.

Глава 10

– Оплата не проходит, – сказал кассир.

– Я заплачу, – вмешалась Андреа, пытаясь нащупать кошелек в сумке.

Покачав головой, Айви достала вторую кредитку, которую использовала для «разовых расходов» на лыжный курорт в январе, и вручила ее озадаченному кассиру. Та побагровела от возмущения. Что тут такого? Вся страна живет в долг.

Вернувшись домой, она пожалела о купленном винограде и молоке без консервантов. Кто же знал, что маленький пакетик обойдется в целое состояние? Лучше бы купила обычные продукты. Ей хотелось проверить баланс карты, но было страшно. Она достала старый лак для ногтей и весь вечер старалась сделать себе маникюр. Результат оказался настолько ужасным, что на следующее утро все-таки пришлось пойти в местный салон красоты. Кореянка проделала прекрасную работу и даже подрезала кутикулу, так что Айви просто не могла не наградить ее чаевыми, хотя и не переставала разрываться от тревоги. Она уже перестала ходить в кино, заказывать книги, кофе, доставку. Еще сильнее бюджет было не перекроить. Единственной отдушиной оставались сигареты, но каждый раз, когда она пыталась бросить курить, расходы только возрастали: выбросив полную пачку, она едва ли не сразу бежала в магазин за новой. Какая бесполезная трата табака! Виноград же она покупала только ради витаминов. Теперь и от него пришлось отказаться.

С самого начала летних каникул Айви впала в апатию и потеряла аппетит. Если она резко вскакивала с кровати, то испытывала головокружение. Ее рацион ограничивался шоколадками из запасов Андреа и холодными итальянскими сэндвичами из местной закусочной. Чтобы растянуть трапезу, она отрывала по кусочку черствого хлеба и макала его в быстрорастворимый кофе. Каждую неделю ей на почту приходили сообщения от одной сверхактивной коллеги, которая организовывала благотворительные мероприятия вроде покраски спортивного зала или волонтерской работы на разного рода курсах. Айви не ответила ни на одно из них.

Обратив внимание на внезапную худобу подруги, Андреа заставила ее взвеситься. Минус три килограмма.

– Съешь это, – предложила она Айви остатки чизкейка.

Та лишь покачала головой.

– Откуда в тебе столько силы воли? – огорченно поинтересовалась Андреа, но Айви уже направилась на крыльцо.

Бандиты так никуда и не уехали; у них в джипе явно был какой-то ценный груз. Айви вспомнился новенький блестящий фургон матери. У каждого должна быть какая-то мечта.

Она посвятила день шопингу и по чистой случайности купила брату цифровую камеру. Он пошел на поправку, начал принимать витамины, Шэнь даже доверил ему работу в саду, чтобы он побольше времени проводил на солнце. Остин восстановился в местном колледже, стал вовремя просыпаться на учебу. Они с отцом составили целое расписание: когда он должен встать, сделать зарядку, поесть, поспать и даже сходить в туалет.

– Ему просто нужно немного дисциплины, – говорила Нань. – Даже мне в голову полезли бы странные мысли, если бы я сидела у себя в комнате сутками напролет. Это ненормально.

Айви не выходила из дома уже четыре дня, но не стала говорить об этом матери.

Конечно, цифровая камера была слишком дорогой покупкой, но Айви знала, что Остина не балуют. В тот месяц пришлось пожертвовать трехсотдолларовым чеком матери. Айви перестала отвечать на звонки родителей, переводя их на автоответчик.

* * *

Жарким июльским днем Айви впервые зашла к Гидеону в офис. Его компания арендовала угловое помещение на десятом этаже коворкинга, где сидели секретари в очках с роговой оправой и стояли столы для пинг-понга и красочные яйцевидные кресла. Айви встретил соучредитель компании Роланд Веллингтон, бледный мужчина с тонким носом и гнусавым голосом. За ним хвостом ходил десяток розовощеких мальчишек, недавно выпустившихся из престижнейших университетов Лиги плюща, и единственная работавшая с ними девушка – симпатичная индианка в горчичной водолазке, окончившая Оксфорд. Все обсуждали завтрашнее барбекю в Уэллесли у Дейва Финли, одного из инвесторов. Ходили слухи, что к ним даже думает заглянуть сам Марк Цукерберг.

Гидеон пригласил Айви на барбекю, но предупредил, что ей может быть скучно, поскольку соберутся только «свои».

– Я только с радостью, – все равно согласилась девушка.

– Тебе понравятся Дейв и Лиана, – добавил Роланд.

– Их все любят, – отметил Гидеон.

Что-то в его тоне заставило Айви навострить уши. Он никогда не рассказывал об этих людях, но они явно имели для него большое значение. Каждое новое имя из круга общения Гидеона играло роль своеобразного ключа, открывавшего очередную дверь в длинном коридоре его загадочной души; ей же отводилась только пара самых ближних комнат. Она думала, что за шесть недель, прошедшие с момента, как они официально объявили себя парой, в их отношениях станет больше уверенности и стабильности, однако все оказалось ровно наоборот. Они не только не достигли того уровня близости, о котором так громко заявили, но даже несколько отдалились друг от друга, поскольку чувствовали, что должны проявлять друг к другу больше нежности. Например, на прошлой неделе Айви рискнула назвать Гидеона медвежонком, но тут же заметила проступившую у него на лице неприязнь. «Д-да?» – выдавил он. Им обоим стало стыдно, поэтому пришлось отбросить эту идею и обратиться к нему как обычно. При Томе, Мэрибет или Андреа демонстрировать свою любовь было куда легче: любое недопонимание можно было свести на нет с помощью шутки. Наедине же они не могли избавиться от чувства неловкости и чувствовали себя так, будто бы играли в спектакле и старались напомнить друг другу строчки – и это при том, что тексты у них были разные.

Оказавшись у Дейва Финли, Айви обрадовалась, что не зря потратила кучу денег, хотя всего час назад ненавидела себя и за дорогую укладку, и за новое платье с высоким кружевным воротником, придававшее ей вид чьей-нибудь благопристойной жены. Слава богу, она догадалась последовать примеру Гидеона, который зашел за ней в нежно-голубом льняном пиджаке. Пастельные цвета оттеняли его восхитительные волосы: они начинали отливать светло-ореховым.

По дороге Гидеон вкратце рассказал Айви о хозяине вечеринки. Дейв долгое время был его наставником и партнером в крупнейшей венчурной фирме Бостона; его жена Лиана работала адвокатом по правам человека, а потом стала меценаткой; они воспитывают пятилетнюю дочь Коко. Услышав о возрасте ребенка, Айви представила Дейва крепким сорокалетним мужчиной с хитрым взглядом и темной щетиной на подбородке. Но встретить их вышел бодрый седоволосый джентльмен, – в своих догадках она ошиблась лет на двадцать. Дейв был в джинсах, полосатых эспадрильях и махровой спортивной рубашке. Он единственный был одет так просто – это был один из способов демонстрации власти. Его загорелое лицо, которое с легкостью можно было бы встретить на странице лодочного каталога или в рекламе дома престарелых во Флориде, покрывали многочисленные мимические морщины.

– Шикарно выглядишь, моя дорогая, – похвалил он Айви, с восхищением глядя на нее яркими голубыми глазами, и пожал ей руку. Когда он подался вперед, девушке в нос ударил запах алкоголя и какого-то лекарства. Всего за несколько минут он выудил у нее и возраст, и образование, и место работы, – при этом в его тоне не было и намека на претенциозность или любопытство.

– Преподавание – дело благородное, – заключил Дейв, обнажая сияющие белые зубы. – Еще бы платили сполна и не нагружали переработками. В прошлом месяце я был в Корее. Учителей там приравнивают к божествам. Родители учеников заваливают их подарками: электроникой, путевками на отдых, а иногда и просто деньгами. А еще их просят стать крестными родителями и провести крестины. Никаких срочных контрактов! ведь там так мало квалифицированных специалистов. Самые лучшие могут работать в любой школе, где только захотят. У нас же учителя живут как церковные мыши, пытаясь наскрести на существование за счет подачек от государства и переписывания чужих научных работ.

– Наверное, вы правы, – согласилась Айви. Видимо, ему показалось, будто она метит в ученые. – Первоклассники иногда пытаются подкупить меня печеньем…

Дейв не отреагировал на шутку.

– К тому же, – продолжал он, – у нас очень много глупых учителей. Например, в Юте студентам говорят, что теорию эволюции создал дьявол, чтобы дискредитировать Иисуса. Да даже взгляните, в каком состоянии пребывают точные науки! То ли дело в других странах. Позор, позор. По-другому и не скажешь.

– Ну, нельзя же всех под одну…

– Конечно, нельзя. Как я сказал, это дело благородное. У тебя золотое сердце, моя девочка. Я прямо вижу, как неустанно оно бьется. – Дейв окинул взглядом лужайку. – Где же Лиана?

Айви с трудом верила, что Дейву удастся разглядеть жену среди толпы гостей в изысканных блейзерах и летних платьях, переходивших друг к другу словно бабочки, поочередно опыляющие каждый цветок в саду. Вокруг них крутилась прислуга в строгих черных жилетах и белых перчатках, разносившая подносы с канапе и холодными напитками.

– А, вот же она!

Дейв окликнул высокую азиатку, стоявшую на втором этаже с ребенком на руках.

Боже мой, подумала Айви.

У Лианы Финли было одно из самых уродливых лиц в мире: короткое, широкое, одна скула выше другой, подбородок ни круглый, ни квадратный. Розово-белое шелковое ципао с отливом обтягивало каждый уголок ее стройного стана, разрез до бедра обнажал мускулистую бронзовую ногу. Автозагар? Нет, у нее такой цвет кожи. Айви больше не удивлялась, что Дейв смог так быстро отыскать жену. Она выделялась бы на любом фоне.

Лиана направилась к ним, все еще держа дочь на руках. Она поздоровалась с Гидеоном, нежно поцеловав его в щеку, и пожала руку Айви. Девушке так и не удалось определить ни возраст, ни точный акцент хозяйки дома, – разве что, возможно, немецкий.

– Сколько тебе лет, Коко? – поинтересовался Гидеон.

Девочка показала ему пять пальцев. На ней была лаймово-зеленая балетная пачка и белые колготки. На пухленьких щечках красовался блестящий рисунок в форме стрекозы.

– Как будет «стрекоза» по-китайски? – спросил Дейв. Тишина. – Ты же выучила это слово сегодня утром.

Все замерли. Коко прошептала какое-то слово, но Айви могла бы поклясться, что она ошиблась.

– Ты такая умница, милая, – похвалила ее Лиана.

Дейв трижды чмокнул дочку и запачкал губы блестками. «Когда мне было пять – подумала Айви – я стояла в аэропорту Логан».

– Я недавно прочитала, что дети в два-три года могут выучить до четырех языков, – сказала Лиана, передавая девочку няне. – Коко даже немного запаздывает.

– Она смышленее моих первоклашек, – отметила Айви.

– Она – одаренный ребенок, хотя, наверное, так считает каждый родитель, – отозвалась Лиана.

К ним подошел слуга с подносом мохито. Айви и Лиана взяли по бокалу. Хозяйка дома принялась перемешивать коктейль, пока жидкость не помутнела.

– До Коко я думала, что от детей устаешь. Боялась, что буду связана с ней по рукам и ногам, потеряю все, над чем так долго работала. Но все оказалось иначе. Она придала моей жизни новый смысл. Ты поймешь это, когда сама родишь.

Айви закивала; так вот каков был излюбленный конек Лианы. Суровая правозащитница не устояла перед чарами материнства. Ничего нового. Теперь до конца своей жизни будет оправдываться, что ни о чем не жалеет, что рождение ребенка никак не сказалось на ее карьере и репутации, мол, все ровно так же, как у ее седоволосого мужа. Конечно, ходили слухи, что она вышла за его деньги (кстати, интересно, не оплачивал ли он ее учебу на юридическом?). У каждой женщины есть конек, поняла Айви, – какая-то история, которую она постоянно пересказывает самой себе, будто стараясь вылечить застарелую рану.

Когда Лиана закончила свой монолог, Айви отметила, что у нее очень красивые туфли:

– Такие необычные. Прекрасно сочетаются с вашим платьем.

На самом деле они напоминали ей о дешевых красных балетках, которые они продавали туристам в китайском квартале, – с черной пластиковой подошвой и вышитыми цветами вишни.

Лиана мило улыбнулась в ответ, но от ее любезности веяло снисходительностью. Вот мы и вернулись к тому, с чего начинали, словно бы говорила эта улыбка.

– Это Ральф Ли-Пин, совершенно восхитительный дизайнер. Я стараюсь поддерживать азиатских модельеров и художников.

Настала очередь Айви улыбаться. Они обе сделали по большому глотку.

– Дейв, куда ты смотришь? – поинтересовалась Лиана. Ей явно надоело играть в светскую львицу.

Айви чувствовала себя игрушкой, с которой никто не хотел играть, но которую все же приходилось передавать из рук в руки, чтобы уважить Гидеона. Дейв как раз показывал тому что-то на экране телефона:

– Это пока секрет, но Лиана будет лицом осенней кампании Кристофера Чжу. Он прислал мне это видео с Недели моды в Токио. Называет ее своей музой. Сказал, надеется, что я не буду ревновать.

Гидеон и Айви склонились к телефону. На видео была Лиана, сидевшая в первом ряду между двумя гибкими моделями. Она сияла как само солнце. Голос у нее был такой глубокий, что четко слышался даже на фоне разговоров других гостей. Слева от нее сидел темноволосый мужчина, с которым она разговаривала на китайском, хоть и с очевидным трудом. Даже у Остина произношение было лучше.

Дейв расплылся в лучезарной улыбке. Айви промурлыкала похвалу, которую от нее ждали.

– Знаете, – сказал Дейв, окинув взглядом Айви и Лиану, – я только сейчас заметил: вы могли бы быть родными сестрами.

– Мы совершенно разные, милый, – ответила Лиана. – Как минимум я старше Айви на десять лет.

Гидеон снова включил видео, с изумлением прислушиваясь к каждому звуку.

– Не знал, что вы говорите по-китайски, Лиана.

– На уровне детского сада, – ответила та, добавив, что дважды в неделю занимается с преподавателем мандаринского диалекта, чтобы выступить с речью для своего благотворительного фонда.

– Когда запланировано мероприятие? – поинтересовался Гидеон.

– На сентябрь.

– Время еще есть. Будет ли запись? Очень хочется посмотреть.

Лиана ответила, что попросит кого-нибудь ее заснять. Они с Гидеоном обменялись улыбками.

Женщина повернулась к Айви.

– Ты говоришь на мандаринском?

– Не очень хорошо.

– Скажи что-нибудь, – попросил Дейв.

– Например?

Она почувствовала новую степень сочувствия Коко.

– Скажи: «Сегодня за окном плюс семнадцать градусов».

Айви повторила фразу на китайском.

– Отличный акцент! – восторженно воскликнула Лиана – слишком восторженно, раздосадованно подумала Айви. – Поможешь мне с речью? В последнее время мой репетитор стал просто невыносим. Я очень хочу наконец продвинуться в языке.

– Если хотите, – сказала Айви.

Ей не давала покоя мысль о том, как могли мужчины – кроме разве что Гидеона – находить привлекательным такое лицо. А ведь Лиана еще каким-то образом смогла вдохновить известного дизайнера! Как она вообще стала его музой?!

– Ты бывала в Китае? – спросил Дейв.

– Я там родилась, а в США переехала в пять лет. Потом еще ненадолго приезжала в четырнадцать.

Айви вкратце описала поездку в Чунцин, но затем вдруг поняла, что впервые за вечер взяла нить разговора в свои руки. Она решила немного приукрасить свою историю и принялась описывать, как успела пожить и в бедных деревнях, и в роскошных мегаполисах, как ощутила пропасть между богатыми и бедными и сама столкнулась со страшной нищетой, как они с братом и родителями вчетвером втискивались на крохотный мотоцикл и ехали на нем вдоль бесконечных рисовых полей. Она рассказала о Жожо, тете Хун, Суньжи и аи: где они жили и работали, что думали об американцах, – но сгустила краски, чтобы ее родственники стали воплощениями тех крайностей, которые обычно представляли европейцы, когда речь заходила про Китай. Пока она говорила, Гидеон взял у нее из рук бокал и жестом попросил официанта принести новый.

– Твой рассказ о классовых и гендерных различиях напомнил мне о семье, – заговорила Лиана. – Родители моей прабабушки продали дочь сутенеру, чтобы прокормить сыновей. В те времена девушкам еще было принято бинтовать ноги ради удачного брака, но прабабушка выбилась в люди и научилась читать. Моя бабушка стала первой женщиной, поступившей в пекинский инженерный институт, где раньше учились только мужчины. У меня есть целая книга о китаянках, сумевших преодолеть классовые условности. Могу одолжить, если тебе интересно.

Айви сказала, что была бы очень этому рада. Лиана пригласила ее на собрание книжного клуба.

– А мне можно? – вмешался Гидеон.

– Это только для женщин, – отрезала Лиана.

– Даже мне нельзя, – посетовал Дейв. Он покачал головой, отчего его седые кудри запрыгали вокруг лица. – Они закрываются на замок и хохочут там над чем-то. Будешь нашим шпионом, Айви!

Лиана приобняла девушку за талию:

– Женская солидарность превыше всего.

От теплой руки хозяйки словно бы исходило желание ободрить и защитить. Айви как будто бы приглашали в тесный круг близких друзей, хоть ее и парализовывала одна мысль о том, что можно больше не скрывать свои китайские корни – напротив, теперь она могла бы гордо щеголять в ципао с разрезом до бедра. Внезапно Айви стало стыдно за то, какой она представляла жизнь Лианы и ее родственников. Может, не бывает чужих историй – просто раз за разом в чужих жизнях повторяется твоя собственная. Правда, кому вообще есть дело до настоящего тебя, когда люди судят только по тому, что лежит на поверхности?

Когда гости перекусили севиче из морских гребешков и фисташковой тапенадой, Дейв предложил жене показать Айви розы.

– В этом году все так красиво цветет, – он похлопал Лиану по колену. – И все благодаря тебе, моя дорогая.

– Все благодаря Франциско, – отнекивалась та, взяв Айви за руку. – Я лишь подписываю чеки.

Они направились в ухоженный сад с беседкой, по дороге обменявшись лишь парой фраз. Лиана время от времени махала кому-то из друзей или указывала Айви на овощи, которыми она особенно гордилась: ярко-красные сочные помидоры и толстые цукини длиной с руку взрослого человека.

– Нас очень долго мучили паразиты и кролики. Но с приходом Франциско мы практически полностью перешли на еду со своего огорода.

– Боюсь представить, сколько уходит на это времени, – ответила Айви. – А ведь вам еще нужно побыть с ребенком и заниматься благотворительностью.

– Если у тебя есть проблема, просто кинь в нее пачку денег, – сказала Лиана.

Она нахмурилась и потянула руку к сорняку, который обвился вокруг стебля красной розы. Не успела она выпрямиться, как рядом с ними возник мужчина в черном жилете, готовый забрать растение из изнеженных рук хозяйки. Другой рукой он протянул ей влажную салфетку.

– Ты мне очень нравишься, Айви, – призналась Лиана. – Понимаю, почему ты нравишься Гидеону. Из вас выйдет отличная пара. Если я могу как-то тебе помочь, просто дай знать…

Айви с Гидеоном покинули вечеринку к полуночи. Особняк Финли все еще был залит ярким светом. Дейв с друзьями играл в бридж в фойе, Лиана сидела на веранде в окружении домохозяек из книжного клуба и так рьяно обсуждала с ними нефтяной кризис, будто сам президент с нетерпением ждал их звонка с предложениями по улучшению текущей ситуации.

Так вот за какой завесой самоуверенности прятались богачи? Интересно, они действительно верили в то, что говорили, или все это притворство замечали только те, кто вырос в бедности?

– Надо будет с ними пообедать, – предложил Гидеон, уже сидя в машине. В свете фар проезжавшего мимо грузовика его улыбка казалась особенной милой. – Лиана очень классная. У вас много общего.

– Серьезно? – пробормотала Айви.

– Однажды я видел ее в суде, когда еще был студентом. Она буквально овладела присяжными. «Если мы не решимся, то кто сделает это за нас?» Никогда не забуду эту фразу. Сразу захотелось изменить мир. – Он покачал головой. – Было в ней что-то особенное.

– Да, они мне понравились. Кто бы не захотел быть такими, как они?

Воцарилась тишина. По радио запустили топ десяти лучших песен о любви. Ведущий пообещал подарить билеты на концерт пятидесятому дозвонившемуся. Заиграла грустная гитарная песня… и ты ведь знаешь… ради тебя я отдам последнюю каплю крови… Айви услышала в мягком тембре певца отголосок собственной тоски.

К тому времени, когда Гидеон остановился у ее дома, она твердо решила уволиться из школы и стать юристом.

Глава 11

Следующие недели проходили напряженно, подобно колеблющимся волнам в неспокойном море. Айви то обретала уверенность, то снова теряла ее. Она купила учебник для подготовки ко вступительному экзамену и целыми днями пыталась решать запутанные логические задачи. Есть три перерабатывающих центра, в которых перерабатываются ровно пять видов материалов, причем каждый из них перерабатывает не менее двух и не более трех видов материалов. Следующие условия… Но чувствовала она себя при этом так, словно получила двойку за очередную контрольную в старшей школе и теперь боится показаться на глаза матери. По ночам, пока Гидеон спал, Айви прокручивала у себя в голове кинопленку событий за прошедший день: вот он стоит перед ней в мягком свитере и двубортном блейзере, глаза переливаются золотом, от одного взгляда на его улыбку ощущения как от подарка на Рождество; а вот его руки – на плече видна родинка в форме яблока, под кожей, когда он поднимает ее на руки, пульсируют голубоватые вены – от такой картины ноги сами по себе начинали подкашиваться. Но есть и другие кадры: притворная улыбка, целые дни без звонков; Гидеон работал без остановки, не жалуясь, не объясняя, зачем он так делает, – такое усердие было свойственно ему еще с раннего детства. «Селтикс» вылетели из раунда плей-офф, и в июне он пригласил ее на седьмую игру против «Мэджик»: они кричали до хрипоты, размахивали руками, топали, хлопали, всячески подбадривали команду, но этого было недостаточно – игра вышла неудачной, и многие даже заплакали, что Айви показалось дурным знаком. Каждое утро, смотрясь в зеркало, она замечала, что под глазами залегали все более темные мешки. Красота, которая далась ей с таким трудом, буквально увядала на глазах. На сердце было неспокойно.

Однажды в августе пришло сообщение от Сильвии: «Давай встретимся! Может, пообедаем сегодня?» Айви тут же согласилась. Она уже давно ожидала чего-то подобного, волнуясь, одобряет ли вообще сестра Гидеона их союз. С раннего утра зарядил дождь, и пятнадцатиминутная поездка в ресторан растянулась на целый час из-за нескончаемой пробки. «Тойота» Айви снова была в мастерской: в этот раз меняли тормоза. Пришлось поймать такси, но они не доехали до места назначения, столкнувшись с другим автомобилем. Айви пришлось выскочить из машины и помчаться по улице. Сильвия задержалась на пятнадцать минут; она была в темно-синем тренче и черном платье с глубоким вырезом. На шее у нее еле слышно позванивало прозрачное ожерелье. Все мужчины оборачивались ей вслед, но это не было похоже на то, как они смотрели на Андреа: та выглядела доступной, а в Сильвии они видели сладкий запретный плод.

– Театр «Хэймейкерс» находится в самой глуши, – извинилась Сильвия. На золотистых волосах у нее сверкали дождевые капли. – Пришлось прождать целую вечность, таксист чуть не уехал в Амхерст… – Сбросив под столом каблуки, она помахала официанту. – «Чиангмай», пожалуйста. И ради бога, сделайте покрепче. Ты уже сделала заказ, Айви?

– Пока нет.

– Здесь подают отличные блюда с карри. Я буду массаман.

Заказав еду, Сильвия подробнее объяснила причину своего опоздания. Она была на репетиции концерта своего близкого друга-виолончелиста, Виктора Соколова. Его называют современным Стравинским, говорила она, – он поживее, чем Элгар, но играет так же чудесно. Они познакомились в Джульярдской школе. После он много практиковался в Вене. Настоящий талант. Один на миллионы.

– Моя подруга Андреа играет на скрипке в Бостонском симфоническом оркестре, – сказала Айви. Судя по выражению лица, эта новость не вызвала у Сильвии ни восторга, ни любопытства. – Расскажу ей о новом альбоме Виктора. Уверена, ей понравится.

– У него очень экспериментальная музыка. Не уверена, что человеку с академическим образованием она придется по вкусу. В общем, организация концерта…

Как и брат, она отлично вела светские беседы, и на секунду Айви даже подумала, что ее пригласили на обед исключительно ради обсуждения классической музыки. Официант подал еду. Дождавшись, пока Айви положит салфетку на колени, Сильвия внезапно воскликнула: «Итак! Значит, вы с Гидеоном!..» Ей как будто бы не хватало воздуха.

Айви улыбнулась:

– Хорошо держишь палочки.

Даже это, пусть и крошечное, проявление могущества (нежелание выкладывать абсолютно все в первую же секунду) уже казалось ей большой победой. Ремарка изменила курс беседы, и Сильвии пришлось рассказывать, как она научилась пользоваться палочками и где в Бостоне подавали лучшие суши.

– И все-таки, – наконец заключила она. – Вернемся к Гидеону. Он вообще ничего не рассказывает о тебе! Я узнала о вас, только когда увидела твои кексы в холодильнике. «Айви их принесла». И все! Кстати, очень вкусные. Ты просто обязана дать мне рецепт. Ах Гидди… Все у него тайком. Наверное, это из-за тебя он пропустил несколько семейных ужинов. Не хотел отвечать на вопросы о личной жизни, а то еще начнет заикаться.

– Мы пока не особо распространяемся, – ответила Айви. – Не любим публичность… Так интереснее.

Она и сама практически в это верила. В мае между ними состоялся серьезный разговор, и с тех пор она с опаской ждала, когда Гидеон пригласит ее на выходные к родителям в Бекон Хилл – или хотя бы на обычный ужин. Но каждое воскресенье она молча уезжала домой, а он так и не предложил ей остаться (а в июне даже не позвал на свадьбу двоюродного брата). Поначалу это расстраивало ее, но со временем стало ясно, что не стоит на него давить. Этот прием работал только на ведомых мужчинах, к которым она не испытывала ни капли уважения.

– Прекрасно понимаю, – сказала Сильвия и откинулась в кресло, по-кошачьи вытянув руки к столу. – Вы отлично подходите друг другу.

Айви подняла на нее взгляд.

– Не веришь?

Повисла неловкая пауза. В глазах Сильвии промелькнула проказливая искра.

– Ты такая милая, краси-и-ивая, да еще и умная. Ты понравилась ему еще на той моей вечеринке. Он так тебя избегал в ту ночь! Поделюсь секретом: Гидди чересчур осторожен с людьми, которые ему нравятся. Наверное, ты думаешь, будто он держит тебя на расстоянии? Это защитный механизм. – Айви тихо ахнула. – Именно поэтому он никому тебя не показывает. Не хочет, чтобы родители вмешивались. Все, как ты и сказала.

Айви замерла в ожидании.

– Разве он…

– Арабелла нам все уши прожужжала о тебе на пасхальных каникулах! Тетя Эллен у нас самая младшая из семерых, поэтому ее все балуют и приезжают по большим праздникам. Маме достаются остатки: День поминовения, День труда и всякое такое. Это единственные девочки со стороны Уитакеров. Ты не поверишь, сколько у меня дядь и троюродных братьев, но они все больше ругаются, кому же достанется наше внимание У нас такая огромная семья, со стороны отца тоже много родственников… Да не бойся ты! У Гидеона все хорошо организовано в этом плане. Он точно знает, с кем и когда тебе нужно познакомиться. Думаю, ты поладишь с дядей Джеком. Он без ума от интересных людей. Ты ему точно понравишься.

Айви улыбалась и все время согласно кивала. Она думала, обычно девушка парня должна подлизываться к его сестре. Смена ролей вызывала у нее только дискомфорт.

У Сильвии завибрировал телефон.

– Прости, чуть не забыла. Сегодня встречаюсь с мамой.

Айви вежливо отвела взгляд в другую сторону и откусила остывшую кабочу. Когда Сильвия замолкала, из динамика доносился веселый голос миссис Спейер: они щебетали как две звонкоголосые птички.

– Итак, где мы остановились? – спросила Сильвия, наконец повесив трубку.

– Пасхальный бранч.

– Точно!

Они по очереди рассказывали друг другу о Гидеоне, но делали это с особой осторожностью, поскольку знали, что каждое слово, каждый смешок и каждая шутка будут донесены до адресата. «Сильвия сказала…» «Айви по секрету шепнула, что…»

– А вот и она, – обронила Сильвия в середине разговора и махнула кому-то у входа. Айви обернулась и побледнела.

У стойки администратора стояла миссис Спейер, стряхивавшая дождевые капли с отворота пальто. Она тоже умела себя преподнести: фигура стройная, как у молодой девушки, длинная шея, пепельно-русые волосы приподняты надо лбом и аккуратно уложены в узел на затылке.

– Зачем ты меня сюда позвала? – спросила она Сильвию, подойдя к их столику. – Шоу начинается через пятнадцать минут.

– Мама, это Айви Линь.

Айви привстала с места, все еще держа в руках палочки, с которых капал соус карри. На полупрозрачных щеках миссис Спейер загорелись две розовые точки, похожие на лепестки роз в замерзшем пруду.

– Конечно же! Подруга Гидеона из Грува. Разумеется, я тебя помню, дорогая. Как ты?

Вместо дружеского рукопожатия она подалась вперед и прижала Айви к груди. Хватка у нее оказалась на удивление крепкой.

Айви ответила, что у нее все хорошо.

– А вы как, миссис Спейер?

Даже самый изощренный сценарий знакомства с матерью Гидеона не предполагал, что они встретятся без него.

– Да брось! Не такая уж я и старая. Называй меня Поппи.

– Что вы собрались смотреть?

– «Тысячу и одну ночь». Очень красивая постановка. Я уже дважды на ней была… А тебе нравится балет, Айви?

– Не доводилось бывать в театре.

– Тебе стоит сходить.

Разговора иссяк, и обе женщины расплылись в молчаливой улыбке.

– Нам нужно идти, – наконец заговорила Сильвия, доставая кошелек.

– Не хочешь присоединиться к нам? – просияла Поппи. – Уверена, мы сможем раздобыть еще один билет.

Айви медлила.

– Наверняка у Айви есть планы поинтереснее, – вмешалась Сильвия, взглянув на девушку.

– Я просто предлагаю. Разве сейчас не летние каникулы?…

– В общем, решайте, но поскорее, – грубовато сказала Сильвия.

Айви пробормотала, что очень хотела бы пойти, но, к сожалению, у нее есть неотложные дела. Если бы ее пригласили заранее, она бы точно согласилась, но от Поппи и Сильвии веяло напряженностью и энергичной сдержанностью, словно они вернулись с большой вечеринки, после которой все обязательства казались чрезвычайно утомительными. Те кивнули с сочувственными улыбками. Но кто знает, насколько эти улыбки были искренними?

* * *

В выходные Айви рассказала Гидеону о случайной встрече с Поппи, чтобы проверить его.

– Точно! Она рассказала мне.

– Сильвия?

– Они обе.

– Твоя мама вообще не изменилась, – заметила Айви.

Гидеон засмеялся.

– Она будет рада это услышать.

– Я выглядела как жалкая псина… В следующий раз надо как следует представиться, чтобы она не подумала обо мне ничего такого…

– Было бы здорово, – согласился Гидеон, но не назвал ни место, ни время будущей встречи.

Айви тут же сменила тему, чтобы сделать вид, что вовсе не думает о встрече с его семьей:

– Кстати, я тут долго думала – и решила все-таки поступить на юридический факультет.

Гидеон встрепенулся и необычайно широко раскрыл глаза. Айви почувствовала его внимательный взгляд из-за края винного бокала.

– Серьезно? Что тебя вдохновило?

Айви была горда; она в шутливом тоне принялась рассказывать о том, что раньше об этом не думала, но, поговорив с Лианой, поняла, что еще не поздно.

– Как ты знаешь, я раньше работала в юридической фирме, и мне там очень нравилось.

Гидеон принялся подробнее расспрашивать ее о новых планах: почему именно туда, когда она собирается поступать, серьезно ли это все.

– По шкале от одного до десяти, – начала Айви, разрезая стейк, из которого на тонкую фарфоровую тарелку потек розовый сок, – думаю, все десять.

Как он взял ее руку! А как улыбнулся! Всем своим видом он излучал поддержку и восхищение.

– Я еще никуда не поступила!

– Поступишь, – уверил он ее таким тоном, будто сам владел юридическим университетом. – Тебе должен понравиться мой дядя Бобби – он партнер в «Фентон и Хит». Они наверняка часто работают с международным правом. Хочешь, познакомлю?

– Было бы замечательно, спасибо.

– Я так понимаю, теперь тебе нужно предупредить руководство школы.

– В смысле?

– Ну, я подумал, ты с головой погрузишься в учебу, начнешь подготовку ко вступительному экзамену… Понимаю, не так просто уйти с работы, – добавил он, заметив ее озадаченный вид. – Можно учиться в выходные и по вечерам, пока еще светло.

Айви не стала бы возражать, если бы не заметила легкий румянец на его лице. Он явно смутился тому, что смутилась она: как будто бы все это время она работала учительницей не из необходимости, а лишь из праздного потворства собственным желаниям.

– Ты абсолютно прав, – ответила она, не совсем еще осознавая, на что подписывается. В голову лезли одни глупости. Только бы не упасть лицом в грязь. Она пересчитала месяцы на пальцах. – Со временем проблем не будет, если уйти сейчас. У меня будет чуть меньше полугода на подготовку ко вступительному в феврале. Должно хватить.

– Правда?

– В сентябре начинаются курсы для поступающих. Можно ходить по утрам и не беспокоиться за школу!

Гидеон тактично воздержался от комментариев. Он подлил ей вина и уставился на небольшую вазу в центре стола.

– Если тебе нужна передышка, чтобы хорошенько обо всем подумать, уверен, мои родители с радостью тебе помогут… В банке сейчас такие проценты. Настоящий грабеж.

Их взгляды встретились.

Айви так и не простила себе ухмылку, в которой в этот момент искривилось ее лицо. Она выражала нечто среднее между насмешкой и недовольством. Девушка почувствовала себя застигнутой врасплох.

– Ого! Это…

Гидеон ждал, слегка склонив голову. Так он выглядит, когда лжет, подумала Айви. Хотя нет, он и правда собрался просить у родителей деньги, которые сам дать или не мог, или не хотел. Ну, либо он поднял эту тему, зная, что она откажется.

– …так неожиданно, – закончила Айви, пренебрежительно засмеявшись, словно весь этот разговор был одной большой шуткой. – Твои родители просто святые, если готовы вот так отдать деньги едва ли не первому встречному. Это очень мило с их стороны, но вовсе не обязательно так поступать.

Теперь они оба были уверены, что она отказывается, но Гидеон с удивительным самообладанием предложил еще несколько способов, которыми мог бы ей помочь.

Заказав десерт, он откинулся на спинку стула и немного потянулся, словно водитель, решивший передохнуть после долгой дороги. Айви повторила его позу и принялась осматривать зал, сделав вид, будто наслаждается величественной атмосферой ресторана с темно-красными стенами, фресками на потолке и официантами во фраках. Наверное, за последние двадцать лет они здесь были самыми молодыми посетителями.

– Айви?

Она повернулась, сияя от счастья:

– Да?

Он застенчиво пригласил ее на семейный отдых в летнем домике в Каттахассете, через две недели.

* * *

– Вэй?

– Привет, бабушка.

– Почему ты не отвечаешь на наши звонки?

– Хочу объясниться по поводу чеков. Я не отправляла вам деньги, потому что решила поступить на юридический факультет. Теперь коплю деньги.

В трубке послышалось недоверчивое фырканье:

– Хочешь стать юристом?

– Да.

– Разве ты уже не пыталась?

– В тот раз все было по-другому. Я работала обычным секретарем.

– Когда ты уже наконец перестанешь скакать с места на место как ошалевший кролик? Определись уже. Тебе скоро тридцать! В твоем возрасте у меня уже были Хун и Нань. Я каждый день таскала на себе по сорок килограмм риса не хуже любой кобылы. Посмотри на себя… Вы с Остином пошли в маму: слишком изнеженные.

– Ты уже миллион раз это говорила, – ответила Айви.

– Думаешь, мне это нравится?

– У меня нет времени на споры. Я позвонила, чтобы узнать, не сможет ли папа одолжить мне денег. Я увольняюсь, потому что мне нужно время на подготовку к вступительному экзамену и на стажировку. Через год я бы все вернула. Если не получится, ничего страшного. Просто хотела сначала спросить у вас. В банке сейчас такие проценты, настоящий грабеж.

Все прошло не так плохо, как боялась Айви. Мэйфэн лишь недовольно пофыркала, повторяя старые пословицы о том, что дети любят родителей только в трудную минуту, но в конце концов спросила, сколько ей надо. Внучка импульсивно прибавила к заготовленной сумме пять тысяч.

– У меня куча дел. Передай маме, чтобы она перестала говорить о Кевине, – жестко, стараясь скрыть чувство вины, добавила Айви. – Если я хоть еще раз услышу это имя, клянусь, выйду замуж за первого встречного.

Бросая трубку, она услышала пронзительный крик Мэйфэн.

* * *

Новая Англия вызывала чувство ностальгии, как при взгляде на старые полароидные фотографии: тонкие буки, дощатые домики с двускатными крышами и солнце, выжигающее любую поверхность до кипельно-белого цвета. Год назад Айви с Даниэлем были в похожем городке на Род-Айленде, где сняли королевский сьют в знаменитом отеле, которому посвятили целую статью в «Конде-Наст»: «это одно из самых романтичных мест в Америке!» Весь день она ходила по антикварным магазинам, наслаждаясь звуками музыкальных подвесок в виде голубей и рассматривая ожерелья из четок, а Даниэль смиренно шел позади, держа в руках тяжелую корзинку с абрикосами и нектаринами, купленными на местном рынке. На третий день после бранча они уже не знали, чем себя развлечь, поэтому решили заказать еще один поздний ланч из устриц и джелато и, устроившись в небольшом парке в центре города, принялись наблюдать за двумя мальчишками, которые катались на роликах вокруг дуба. Айви изо всех сил пыталась сохранить веселый настрой: «Взгляни на те облака! Понравилось мороженое?» – но Даниэль нетерпеливо топал ногой по газону: «Что будем делать дальше?» Она не ответила, поскольку они уже переделали все, что она планировала. В тот момент ей стало понятно, что волшебство вовсе не зависит от определенного места – его излучают люди. Эта поездка будет другой, она уже кажется необычной. Такого же мнение придерживался и Гидеон: он все же научил Айви смотреть на мир под другим углом. Одной рукой держа руль, другой он показывал ей на пейзажи, перечисляя места, в которые хотел бы свозить свою спутницу.

– Посмотри вон туда, – сказал он, поворачивая к дому, – Уолды тоже приехали. Нужно зайти к ним и поздороваться!

Айви еще никогда не видела его таким бодрым и энергичным. Это вызывало у нее небольшое беспокойство. Получается, все это время в Бостоне он был несчастен?

«Дуб Финна» представлял собой обычный летний домик с зелеными ставнями и узкой тропинкой из гравия, ведущей к входной двери с круглым решетчатым окошком, похожим на яхтенный иллюминатор. Они приехали первыми. На холодильнике висела записка, прикрепленная магнитом в виде ракушки: «Уехали в город. Внутри тефтели, если вы, мои милые, вдруг проголодались с дороги. Скоро увидимся. Мама». Они выпили по бутылке пива и закусили мясные шарики хрустящим багетом, который нашелся на кухонном комоде.

Айви стало интересно, откуда произошло название их домика, и тогда Гидеон рассказал о своем прадеде и его собаке по кличке Финн, которую они похоронили во дворе под дубом. «Это он?» – спросила она, глядя на полку камина, где стояла черно-белая фотография красивого мужчины в широкополой шляпе. Гидеон кивнул и показал ей и другие снимки – прабабушек, прадедушек, их родителей, теть, дядь, двоюродных дедушек, кошек, собак и детей. С тех пор, сказал он, они стали приезжать сюда на лето. Почти все каникулы они с Сильвией ловили рыбу на яхте или качались на резиновой покрышке, привязанной к дубу на пляже. Несмотря на гордость, с которой Гидеон рассказывал об этом месте, в глаза Айви все-таки бросался возраст дома: деревянные доски на потолке прогнулись и трещали, бархатные шторы в гостиной выглядели так, будто их не проветривали несколько десятилетий. Внутреннее убранство было поразительно обветшалым и старомодным: на крючках висели соломенные и фетровые шляпы, в каждом углу среди плетеных кресел лежали такие же корзины и глиняные горшки; главным украшением был гобелен с индейскими узорами, а еще повсюду висели деревянные мобили с ракушками и мелкими камушками – такие игрушки обычно мастерили дети в летних лагерях. В конце коридора обнаружился желтый альков, увешанный расшатанными полками, на которых подставки в виде горгулий плотно подпирали старые книги с кожаными обложками и рукописными названиями на корешках. Гидеон резко дернул на себя желтый вязаный чехол. В воздухе закружили клубы пыли, постепенно оседавшие на блестящей черной крышке фортепиано. Он сел на банкетку и принялся играть «Собачий вальс». Инструмент был сильно расстроен.

– Его купили для Сильвии, чтобы она освоила хотя бы один музыкальный инструмент, но вскоре оказалось, что у нее совсем нет слуха. Поэтому пришлось учиться мне. Сюда вообще никто не заходит, кроме отца, когда ему нужно поговорить по телефону.

Он начал играть сонату в минорной тональности. Партитуры у него не было, но пальцы так и летали по клавишам. Гидеон никогда не говорил ей, что умеет играть на фортепиано. Каждый день, когда они были вместе, Айви узнавала о нем что-то новое – и каждый раз удивлялась. Наверное, в этом и был секрет счастливых многолетних браков: держать над своей жизнью завесу тайны от любимого человека. Если бы ее собственный отец хотя бы постарался сохранить в себе нотку загадочности, возможно, Нань не была бы так сурова к нему.

– Это самая лучшая комната в доме, – отметил Гидеон, показывая Айви первую спальню на втором этаже.

Она увидела кровать с балдахином и смятым льняным одеялом, откидной письменный стол, две небольшие прикроватные тумбы из клена и тяжелый деревянный сундук, внутри которого лежал комплект полотенец. По комнате были расставлены свежие цветы. Тут были и зеленоватые гвоздики в кувшинах, и бесчисленное множество букетов, и лаванды в горшках, – а на тумбе стояла миска с водой, в которой плавало несколько пионов. Айви сунула руку в воду. Один из лепестков оторвался от цветка. Ей тут же захотелось поднести пальцы ко рту и облизать их.

– Мама обожает украшать комнаты цветами, – сказал Гидеон, заметивший улыбку на ее лице. – Что-то не так?

– Пионы! Я думала, они искусственные. Слишком идеально выглядят.

Айви увидела их отражение в трюмо: одна голова светлая, другая темная. «У нас были бы красивые дети», – подумала она, целуя его в кончик носа.

– Иногда так хочется запечатлеть твой взгляд, – проговорил Гидеон. – В старости буду вспоминать твое нежное лицо и заново переживать эти приятные мгновения.

Она опустила руки ему на бедра и, нащупав холодную металлическую пряжку, в одно мгновение расстегнула ему ремень. Его пальцы ласкали ее грудь.

– Они скоро вернутся.

Айви убрала руку и встала у окна с видом на террасу и скошенную лужайку, за которой буруны ласкали прибрежный песок.

– Так тебе нравится твоя комната?

Она обернулась.

– Моя?

– Это традиция. Я буду спать на первом этаже.

Ей показалось, будто он шутит, но все было всерьез. Она покрутила кисточку шторы.

– Придешь сегодня ночью?

– К сожалению, у мамы острый слух – как у собаки. – Он пристально взглянул на нее. – Сильно расстроилась?

– Буду скучать по тебе, – ответила она, покачав головой, но улыбку с лица не убрала. – У тебя очень милая мама. И старомодная. Будет отличная неделя. – Ее взгляд упал на пионы. – Ни на секунду не сомневаюсь в этом.

* * *

Услышав чистый женский голос, окликнувший Гидеона, Айви вышла из душа. Он крикнул, что они сейчас спустятся, и спросил, готова ли она. Айви переодевалась в длинное платье из джерси. В мягком свете примерочной, в окружении трех больших зеркал ей казалось, что это идеальный выбор для семейного ужина. Но мрачный интерьер гостевой спальни словно вытягивал цвет из всего, что попадало в комнату, и платье вдруг стало выглядеть дешево. Под тонкой тканью отчетливо выступили контуры нижнего белья. Волосы застряли в молнии. Вот черт.

Гидеон ждал. В его сдержанном молчании чувствовалось растущее раздражение. Он просидел на кровати уже пятнадцать минут. Иногда Айви снились кошмары – настоящие кошмары, от которых бросало в холодный пот, – будто она опаздывает на новую работу или на важное собеседование, потому что не может выбрать, в чем пойти.

«В платье неудобно», – переводя дух, сказала она, наконец натянув укороченные брюки цвета хаки и скромную лазурную блузку. Наряд не идеальный, но другого выбора попросту нет. Она нацепила улыбку и смахнула с губ выпавшую ресницу. Пальцы у нее были холодными и липкими.

Когда они спустились вниз, родители Гидеона распаковывали сумки с едой. Кухня была старомодной, как и весь дом. Шкафчики, холодильник и даже микроволновка имели одинаково сдержанный сине-зеленый оттенок, как в старом кино.

– Приве-е-ет! Очень рада тебя видеть! – воскликнула Поппи и дважды поцеловала Айви. В нос девушке ударил запах розовой воды и талька.

Тед Спейер пожал ей руку через кухонную стойку. Кожа у него была розовая и бледная, словно ветчина. Волосы практически полностью поседели. Небольшой живот обтягивало полосатое поло. Былая живость уступила место вежливости увядающего человека.

– Я помню тебя! Помню всех друзей Гидеона. Ты как-то к нам приходила. Как дела у родителей?

Айви пристыженно опустила взгляд и промямлила, что у них все хорошо. Ей пришлось совершить над собой усилие, чтобы не добавить в конце «сэр» или «мистер Спейер». Ей стало стыдно, что Тед все еще помнит про тот день рождения, – они не обсуждали его даже с Гидеоном.

– Это новая футболка, милый? – спросила Поппи у сына.

– Да, Сиб купила на Майорке.

Он склонился над стойкой и поцеловал мать в щеку.

– Вам помочь с ужином? – поинтересовалась Айви.

Поппи покачала головой.

– Не стоит, – величаво ответила она, словно делая официальное заявление. Голос у нее был такой женственный и приятный, что было трудно подумать, будто она может говорить неискренне. – Я пожарю овощей, а Тед запечет стейки. Все будет готово к восьми часам. Сильвия предупредила, что опоздает, и просила начать без нее.

Айви с мужчинами перешли в гостиную. Взяв газету, Тед устроился в плетеном кресле. Гидеон открыл ноутбук. На деревянных подставках с вырезанной картой бостонского метрополитена стояли бокалы пива. Перед Айви сидели два взрослых американца в идеально выглаженной одежде, которые явно наслаждались происходящим. Она вспомнила о своих отце и брате, которые вечно были готовы порвать друг другу глотки. Девушка попыталась читать книгу, которую ей одолжила Лиана, но не могла сосредоточиться. Наверное, побочный эффект никотинового пластыря на ноге – пришлось ими воспользоваться, чтобы не привозить сюда сигареты. Во рту возник металлический привкус, будто после лекарства от кашля. Время от времени у нее подрагивал правый мизинец. А может, дело в самом «Дубе Финна»? Дом словно застыл во времени. Здесь не было ни намека на современность, даже телевизор отсутствовал. А еще эти фотографии давно умерших родственников… На мгновение даже показалось, что ей снова четырнадцать, она сбежала от родителей и теперь озирается по сторонам из страха увидеть Нань, которая тут же отвезет ее обратно в Фокс Хилл.

Айви проверила телефон. Пара сообщений от Андреа, четыре пропущенных из дома. Ее мать до сих пор не видит разницы между мобильным и домашним, поэтому продолжает названивать до тех пор, пока абонент не возьмет трубку. Наверное, хотела узнать, пришел ли денежный чек. Айви выключила телефон и вернулась к чтению, стараясь скоротать время до ужина.

* * *

Салфетки были разложены по местам, вино разлито по бокалам. Все, кроме Сильвии, опаздывающей из-за проблем с машиной, сели за стол, закрыли глаза и взялись за руки. Тед произнес молитву:

– За все, что мы получим из твоих рук, помоги, нам, Господи, быть благодарными. Аминь.

Айви помолилась про себя: «Прошу тебя, Господи, пусть эта неделя пройдет хорошо. Я обещаю стать лучше как человек и как дочь. Аминь».

* * *

Стрелки часов стремительно приближались к десяти, когда открылась входная дверь и послышался легкий серебристый смех Сильвии.

– А вот и она, – сказал Гидеон. – Спустимся?

– Иди первый, а я за тобой, – предложила Айви, несколько минут назад переодевшаяся в довольно откровенную ночную сорочку.

Она была разочарована, поскольку думала, что наконец сможет остаться наедине с Гидеоном и обсудить с ним события сегодняшнего дня. Как все прошло? Понравилась ли я твоим родителям?

Она услышала мягкие упреки Поппи, слова извинения от Сильвии и приветственный мужской голос. Гидеон что-то ответил. Снова заговорил неизвестный мужчина:

– Очень рад наконец-то с вами встретиться.

– Как раз вовремя, – ответил Гидеон.

Айви прислушалась. Не успокаивала мысль о том, что в доме появился еще один «новенький». Скорее всего, парень Сильвии.

– Вы звонили в автосалон? – возмущенно спросила Поппи. – Заглохла в первый же день! Уму непостижимо!

– Это восстановленная машина тридцатых годов. Думаю, ей можно сделать поблажку, – ответил новоприбывший.

Сильвия объяснила, что проблема была в приборной панели, но поскольку машина была очень старой, у дилера не нашлось для нее запчастей.

– У Романа морская болезнь, но он обожает машины не меньше, чем Гидди лодки. Уже представляю, как вы спорите, что лучше!

Послышался вежливый смех.

– Научи меня ходить под парусом, – попросил этот Роман Гидеона.

Внезапно сердце Айви подскочило едва ли не к горлу. Она в спешке набросила халат и босиком вышла к лестнице, взявшись одной рукой за перила.

Все повернулись к ней. В коридоре, залитом ярким светом, среди золотистых голов Спейеров выделялась одна темноволосая, до боли ей знакомая. Роман Ру.

Глава 12

В ту ночь Айви приснилась красная лакированная дверь с золотой ручкой. Из-под нее просачивалась ярко-оранжевая полоска света, словно по ту сторону бушевал пожар. От ручки веяло прохладой. Дверь открылась без единого скрипа. Внутри было темно хоть глаз выколи, но Айви услышала, как ее звал чей-то голос. Она тут же проснулась. Часы на тумбочке показывали 09:55.

Комнату озарял солнечный свет. Видимо, подувший ночью ветерок открыл дверь на террасу. Слышалось радостное щебетание птиц и отдаленный шум волн, который Айви слабо различила еще во сне. Через несколько минут она услышала крики и смех, заставившие ее выйти на балкон. Спейеры бросали фрисби на заднем дворе. У Поппи получалось отлично, у Теда – не очень. Бросив диск, Сильвия вскрикнула от боли. Гидеон тут же подбежал к ней и стал осматривать руку сестры. Их лбы соприкоснулись, светлые волосы перемешались – отличный был бы сюжет для картины «Летний пикник». Краем глаза Айви заметила темную точку. Волосы Романа растрепались на ветру. Он стоял прямо под ее балконом и хмуро смотрел наверх. Их взгляды встретились. Сколько он так прождал?

Прошлым вечером она ожидаемо уставилась на него, думая, что видит перед собой двойника. Стоило ему назвать ее по имени, как со всех сторон посыпались вопросы и возгласы вроде «Вы знаете друг друга?» и «Как тесен мир!» – включая самые неизбежные о том, где они познакомились (в родном городе) и насколько они близки (были соседями). Затем Поппи отправила Романа и Сильвию ужинать, а Айви поспешно вернулась к себе в спальню.

Она спала урывками, надеясь, с одной стороны, на появление Гидеона, с другой – что сможет провести ночь в одиночестве и придумать правдоподобную легенду о собственном прошлом. Ей вспомнился летний день тринадцать лет назад: мелькающий экран компьютера, пыльный подоконник, звуки садовых инструментов, влажная кожа Романа, порхание черных ресниц и его сморщенное, словно от боли, лицо. Наверное, он не раз рассказывал Сильвии о том случае. Мужчины любят хвастаться тем, как они лишились девственности. С женщинами дело обстояло иначе. Когда это случилось, Айви было четырнадцать – на два года меньше, чем было бы прилично. Некоторые девочки в ее возрасте беременели и уходили из школы. Гидеон все это время думал, что у нее были зажиточные родители, которые, воспитывая дочь в строгости, настояли на том, чтобы отправить ее в женский колледж; что она потеряла невинность в восемнадцать, на пятом свидании, а потом даже немного поплакала в подушку. Мы были детьми, оправдывалась она перед ним. Как много ошибок можно великодушно списать на этот период жизни!

Этим утром она со всей ответственностью подошла к своему внешнему виду: белые хлопковые шорты, кружевная блузка с фестонами и темно-синие балетки. Волосы убраны в хвост, челка заколота невидимкой. Консилер, бронзер, румяна, блеск для губ. Она выглядела свежо и неотразимо, как распустившийся цветок лотоса.

Спустившись вниз, Айви не увидела никого из Спейеров. В кресле Теда сидел Роман с чашкой кофе и коробкой пончиков. На нем была белая футболка и синие рваные, словно он работал на коленях, джинсы. Механик? Может, строитель. Судя по одежде и пончикам, определенно из «синих воротничков».

– Привет, Роман, – поздоровалась Айви, даже удивившись естественности собственного голоса.

Услышав свое имя, он тут же встал с места. Возраст был ему к лицу. Неряшливость, презрение к окружающим и фамильярность – черты, за которые он ей не нравился, – теперь придавали ему мужественности и явно привлекали женщин. От его улыбки Айви ощутила что-то теплое и радостное.

– Я не поверил глазам, когда тебя увидел. Ты ли это? Или призрак из прошлого, не дающий мне покоя?

– Я, самая настоящая.

Они некоторое время простояли молча, после чего Айви села, скорее из приличия. Роман последовал ее примеру.

– Как дела? Как ты здесь оказалась? – спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: – Ты нисколько не изменилась.

– Ты тоже, – солгала она, а затем кивнула в сторону пончиков. – Не изменяешь старым вкусам?

Роман сказал, что ему пришлось проехать полтора часа, чтобы найти «Данкин Донатс».

– В итоге купил их на какой-то бывшей фабрике. Это же чертовые пончики! Кого они хотят обмануть? На вкус точно такие же, как и везде. Будешь?

Айви покачала головой. Она заметила у пятки на его левом носке огромную дыру. От этого ей тут же стало спокойнее, словно от семнадцатилетнего юнца из прошлого протянулся мостик к нынешнему Роману Ру.

Разговор зашел о жизни. Она рассказала, как училась в Нью-Джерси, а потом все-таки вернулась в Бостон.

– Так ты стала учительницей? – усмехнулся Роман. – О господи, бедные дети!

Она тоже засмеялась:

– Недавно уволилась. Собираюсь поступать на юридический факультет.

Как же мне весело, в изумлении подумала она.

Они только настроились на нужный лад, как пришла Сильвия, которая, судя по влажным волосам, только что вышла из душа. От нее сильно пахло кокосовым маслом.

– Милый, ты готов? Нам нужно выбрать тебе плавки. Ой, привет, Айви! – Она присела на подлокотник кресла Романа и положила руку ему на плечо. – Как тебе наш «Дуб Финна»?

Айви прощебетала несколько универсальных эпитетов вроде «красивый», «милый», «уютный», хотя ее занимали совершенно другие мысли: она представляла, как Роман Ру и Сильвия Спейер держатся за руки и переплетают ноги, картинно улыбаясь друг другу жемчужно-белыми зубами, – ну просто парочка из рекламы. Интересно, что их свело? Или в Сильвии взыграли гормоны и она решила, как в романах, построить отношения с «плохим» парнем из бедной семьи? Та спросила, не брал ли Роман машину сегодня утром, и они нежно, будто никого рядом не было, заговорили о технике. Сильвия уткнулась носом в шею Романа, назвав его «кенгуренком». Он ущипнул ее за бок. Она вскрикнула. а он принялся успокаивать ее, нашептывая воркующим голосом: «Тебе же это нравится, да?» – словно говорил с собакой. Видимо, им нравилось кокетничать при посторонних. Но чем дальше, дальше, дальше они заходили, тем сильнее Айви думала, что ни один уважающий себя взрослый человек не будет специально так себя вести. Должно же быть у людей чувство собственного достоинства и умение понимать, где они находятся. Роман же с Сильвией как будто бы забыли про весь мир вокруг – а значит, и о необходимости держать себя в рамках приличия.

– Ты так и не рассказала вчера, – наконец сказала Сильвия, поворачиваясь к Айви. – Как вы двое познакомились? Вы были соседями?

Айви медлила с ответом. Она издевается?

– Старый добрый Фокс Хилл, – сказал Роман. – Бываешь там?

– Никогда.

– Это в Нью-Йорке? – поинтересовалась Сильвия.

– Здесь, в Массачусетсе. В мерзком Западном Мэйплбури. – Роман повернулся к своей девушке и ухмыльнулся. – Наверное, ты никогда не слышала об этом месте.

Сильвия скорчила гримаску.

– Друзья детства – самые лучшие – сказала она и начала рассказывать историю о своей лучшей подруге из первого класса.

Она и правда не знает, подумала Айви, – скорее с облегчением, хотя ее все же слегка кольнуло то, что Роман даже не подумал поведать о ней своей возлюбленной.

– Мы с Натали не общаемся уже больше двадцати лет, но каждый раз, когда я вижу розовый велосипед, особенно если на руле висит мишура, то всегда думаю о ней.

– Каждый раз, когда я вижу «Кеймарт», я думаю об Айви, – в тон ответил Роман. – Она была очень…

– А как вы познакомились? – спросила Айви.

Сильвия заговорила о художественном институте и итальянских художниках, но Айви едва слушала ее. Слово «Кеймарт» прозвучало как смертный приговор, уничтожив последнюю надежду вернуть теплые отношения с Романом, который всего за пару мгновений предательски втоптал ее в грязь.

– Роман помог нам собрать ту выставку. У него отличный вкус и настоящее чутье на недооцененные предметы искусства.

– Я всего лишь перевел им кучу денег, – поправил Роман. – После этого они дали мне сертификат и назвали кем-то вроде «друга музея». Но налоговые вычеты – это что-то с чем-то…

– Роман курировал всю коллекцию, – похвасталась Сильвия. – Даже помог взять на время пару работ из одного крупного, но очень жадного музея во Флоренции. Я-то писала им несколько месяцев…

– Я знаком с их директором. Он заходит ко мне в пиццерию, когда бывает в Нью-Йорке. Кстати, я сделал там ремонт. Теперь она выглядит как в былые времена, помнишь? – он улыбнулся Айви. – Они давали нам бесплатные куски, если мы приходили после десяти вечера. Ты даже брала с собой контейнер для брата. Вот обжора.

Айви сказала, что не помнит ни о какой пиццерии. Она едва могла смотреть ему в глаза.

Улыбка Романа стала насмешливой.

– Серьезно? А Джованни? А его дурачок-сын Винсент? Мы еще продавали лишние куски с пепперони местным пьяницам в парке. Хотели накопить на надувной матрац для бассейна.

– Да? У детей бывают странные желания. Я действительно этого не помню.

У него снова поменялось выражение лица: теперь на нем читалось легкое напряжение.

– Да, наверное, не помнишь, – медленно сказал он.

– Так ты теперь коллекционер, – сменила тему Айви. – И еще владеешь пиццерией. Необычное сочетание.

– Это не все, – он подался чуть вперед. – У меня несколько прачечных, дешевых магазинчиков, банкоматов и торговых аппаратов. Последние оказались очень прибыльными, особенно в мотелях. Искусство – это только хобби. Люблю добывать то, о чем другие только мечтают.

В его манере общения было нечто пугающее, и Айви безотчетно скрестила ноги. Она ошиблась. Бедностью тут и не пахло. Почему-то это ее вовсе не удивило. Он всегда знал, как заработать, и был из числа тех, кому суждено либо свернуть горы, либо оказаться в тюрьме. Наверняка у него денег даже больше, чем у Сильвии: она бы не стала встречаться с мужчиной, чей банковский счет меньше ее собственного. С джинсами тоже вышел промах: скорее всего, они стоили целое состояние и их даже «рвали» вручную, чтобы добиться максимального сходства с одеждой рабочего класса, к которому Роман, очевидно, не принадлежал.

Он добавил, что собирается выйти и на автомобильный рынок, и спросил Айви, нравятся ли ей машины.

– Не очень.

– Просто у тебя не было хорошей. Мы ездим на «бугатти». Сильвия сама выбирала. Говорит, она отлично сочетается с моими глазами. Что скажешь?

Айви молчала. Он показал на дорогу:

– Взгляни на нее.

– Мне правда не очень интересно.

– Не будь такой грубой.

Ей захотелось ударить его.

– Перестань, пожалуйста, – нахмурилась Сильвия. Она наконец перестала сюсюкать.

Айви встала с дивана и сказала, что собирается позавтракать. Сильвия спросила, не хочет ли она поехать с ними в «Красный амбар» на крабовые котлетки.

– Представляешь, Роман никогда их не пробовал!

– Шутишь, – саркастично ответила Айви.

Сильвия холодно посмотрела на нее.

– В другой раз, – отказалась девушка.

– Еще увидимся, – попрощался Роман, выходя на улицу. – Всегда приятно встретиться со старым… соседом.

* * *

Вооружившись кофе и круассанами, Айви отправилась на пляж. Она больше не могла оставаться в гостиной, все стены в которой скрипели от малейшего дуновения ветра, в окружении старых полосатых диванов и шкафчиков на круглых ножках. Настоящий кукольный дом. А может, дело было в Романе, чье внезапное появление заставило ее чувствовать себя такой скованной.

Поппи с Тедом загорали под огромным полосатым зонтом. Гидеон плескался в море, словно морской котик. При виде Айви все защебетали: «Привет! Давай к нам! Хорошо спалось?»

– Они не такие свежие, как я люблю, – сказала Поппи, глядя на завернутую в салфетку выпечку.

– Я немного опоздала в пекарню. Остались только эти, – ответила Айви, добавив, что круассаны на самом деле чудесные, а она сама отлично выспалась.

Она положила полотенце рядом с лежаком Поппи и сняла платье, не переставая, однако, думать о несуразности своего угловатого тела: ребра и позвоночник выпирают из-под кожи, на коленке огромный синяк от удара о деревянный сундук из ее комнаты. На Теде была футболка с надписью «Гарвард» и серые плавки, на его жене – яркий слитный купальник. Фигура у нее была подтянутая и стройная, как спелый банан. Говорят, больше всего возраст к лицу азиаткам, но Айви думала иначе: пятидесятилетние американки, которые занимаются спортом и следят за собой, выглядят куда лучше.

Когда она отметила великолепный пейзаж, Тед указал на цветущие фуксии с зубчатыми листьями. Он сказал, что это шиповник, который привезли из Восточной Азии в середине XIX века. Впервые его увидели на острове Нантакет. Айви выразила глубокое восхищение познаниями Теда об этих землях. Она употребила именно это слово, «земли», ведь, как ей казалось, только оно было способно отразить всю важность и торжественность, с которой Тед рассказывал о шиповнике.

– Некоторых наших друзей пугает мысль о том, чтобы каждый год отдыхать в одном и том же месте, – признался Тед. – Но мы любим традиции и ни на что не променяем этот домик.

Айви сказала, что ее мать придерживается той же точки зрения, предпочитая экзотическим приключениям домашний комфорт. Она имела в виду родительский дом, который Нань покидала лишь раз в год, когда уезжала в Дойлстаун к тете Пин.

– А где теперь живут твои старики? – поинтересовался Тед, откидываясь на локти.

Началось. Контекст, подтекст. Кларксвилл, по версии Айви, находился рядом с Принстоном, предпринимательство подразумевало списание налогов, небольшой магазинчик означал коммерческую недвижимость. Насчет последнего она даже не солгала: Шэнь недавно купил огромный склад, куда они стали свозить весь хлам из дома. Нань постоянно сетовала на ослабевающий денежный поток. Айви представила, как родители, сидя за столом, вбивают цифры в крошечный пластмассовый калькулятор, который заслужил место в Книге рекордов Гиннесса за долголетие; как они записывают красные и черные цифры в чековую книжку – из года в год, изо дня в день, до самой своей смерти.

– Вы с Гидеоном ровесники? – спросила Поппи.

– Да, но я на три месяца старше, – ответила Айви. Она практически видела, как Поппи складывает и вычитает у себя в голове: значит, первого ребенка родит в двадцать девять, но за следующие десять лет, пока не стукнет сорок, может попробовать еще троих.

– Гидеон говорит, ты планируешь поступать на юридический факультет, – вмешался Тед.

– Да.

– Времени на это, должно быть, уйдет немало, как и денег.

По тону трудно было понять, одобряет ли он эту затею. Айви неопределенно кивнула в надежде показать свое согласие и оптимистичный настрой.

Поппи принялась ненавязчиво развлекать всех историями о своем старшем брате Бобби, адвокате из Калифорнии, пока не вернулся Гидеон.

– Как водичка? – поинтересовался у него отец.

– Холодная, – ответил парень, дрожа от ветра, задравшего края зонта.

– Айви рассказывает нам про юридический факультет.

– А.

«Интересно, что он хотел этим сказать?» – задумалась она.

– Ты собираешься поступать куда-нибудь неподалеку? – невинно спросила Поппи.

– Разумеется. Я люблю Бостон и не могу представить, что должна буду переехать.

Поппи положила ладонь поверх руки Айви.

– Как же хорошо, что Гидеон пригласил тебя сюда. Мы не видели его девушек… уже много лет! С тех пор… неважно. Он всегда такой скрытный, когда дело касается его личной жизни.

– Перестань, Поппи, – тихо сказал Тед. – Он уже вполне самостоятельный.

Вскочив с места, Гидеон сказал, что проголодался и собирается вернуться в дом.

– Думаю, нам всем пора, – слегка покраснела Поппи.

Все принялись молча собирать вещи. Айви шла следом за Гидеоном; его родители плелись позади, изредка перешептываясь между собой.

После ланча Гидеон ушел к себе в комнату, посетовав на головную боль. Поппи с Тедом отправились в гости к соседям. Айви устроилась в тени на качелях и раскрыла учебник на заранее загнутой странице. «Доказательство + Предположение = Заключение – это основа логического мышления. СНАЧАЛА вам понадобится прийти к заключению. Для этого используйте ключевые слова и применяйте критическое мышление. Затем спросите себя, почему это заключение верно, и определите доказательство, стараясь не обращать внимание на уловки или общий контекст. Предположение – это то, чего не хватает, что автор считает само собой разумеющимся…» Очнулась она от того, что напрочь сожгла себе щеки. Солнце спустилось ниже и светило уже с другой стороны, прямо на Айви. За машиной Гидеона стояла дорогая «бугатти» Романа: откидная крыша красивой дугой переходит в маленький синий кузов, круглые фары похожи на глазки на двух стебельках. С какой стороны ни посмотри, – игрушка, которую купили ради развлечения, а не из практичности.

Из открытого окна задней прачечной послышался голос Сильвии, которая говорила что-то о проветривании. Айви подняла книгу, упавшую у нее с коленей, и зашла в дом.

Все, кроме Романа, собрались вокруг черно-белого кота, который гонял по кафельному полу откуда-то взявшийся носок. Кот явно был бродячий – одно ухо сморщено, как старый гриб, хвост испачкан и местами облез. Сильвия рассказала матери, как они нашли его в кустах у рынка: животное пыталось съесть перчик халапеньо.

– Очевидно, у него был хозяин. Он такой ласковый! Бездомным точно не назовешь. Долго терся о мою ногу и просил еды. Хочу завтра отвезти его к ветеринару.

Она отдала кота Айви, которая осторожно погладила его по кончику уцелевшего уха. До людей ему дела не было. Правда, стоило Айви протянуть руку к его животу, как послышалось шипение. Она отдернула ладонь и принялась отмахиваться от полетевшей в лицо шерсти.

– Не стоит так с ним носиться, – предупредила Поппи, стоя у двери. – Сначала нужно проверить, нет ли у него каких-нибудь болезней.

– Я уже решила оставить его у себя, – заявила Сильвия. – Назову его Перчик.

Поппи схватилась за щеку:

– Сильвия, ты уверена, что у тебя найдется на него время? Получение докторской степени и так отнимает много сил.

– Может, ты бы и не потянула, но я, слава богу, пошла в отца.

– Хорошенько подумай, Сиб, – подал голос Тед. – Мама права. Ты же постоянно в разъездах. Кто будет с ним сидеть, пока тебя нет?

– Но…

– Она справится, – заступился за сестру Гидеон. Они с Сильвией переглянулись.

Наверное, они уже не первый раз объединялись против родителей, подумала Айви. Словно два искусных акробата, доверяющих друг другу без компромиссов и оговорок, они маневрировали мимо родительских наказов и запретов.

Сильвия принесла кота в гостиную, где сидел со стаканом скотча Роман: он листал лежавшую на кофейном столике книгу о старых американских домах. Тот начал дразнить животное, тряся перед ним деревянный мобиль. Гидеон случайно задел книжную полку, и кот мгновенно повернулся к нему: оба уха, и нормальное, и сморщенное, прижаты к голове, по форме напоминающей футбольный мяч, хвост опущен вниз, словно потасканная временем тряпка.

– Мне всегда нравились кошки, – сказал Гидеон. – Особенно старый кот Тома по кличке Бобер. Он умел пить воду прямо из крана. Мириам даже научила его мочиться в туалет. Какие умные создания эти коты.

– А ты бы не хотел взять Перчика? – вдруг спросила Сильвия.

– А я должен?

– Места у тебя, конечно, немного… – начала Айви, но Сильвия перебила ее:

– Ну конечно же должен!

– Ты уверен, что у тебя найдется на него время? – закончила Айви. Лишь спустя мгновение она поняла, что повторила то же самое, что всего пару минут назад сказала Поппи. Гидеон с Сильвией снова обменялись взглядами.

– Ненавижу кошек, – сказал Роман, захлопывая книгу. – А этот еще и страшный как черт. Он разве не дикий? Того и гляди обглодает тебе лицо, пока ты спишь.

Айви не удержалась и громко засмеялась.

– Ты бессердечен, – возмутилась Сильвия. – Как тебя вообще воспитывали?

– Как бездомную собаку.

Айви вскоре поняла, что кроме игр с котом других развлечений не предвидится, и предложила всем вернуться на пляж.

– Мне нужно закончить одно письмо. Возьму с собой ноутбук, – сказал Гидеон и вышел из гостиной.

Следом поднялся Роман, допивший свой скотч. Он взглянул на Сильвию, словно ожидая, что она последует за ним, но она осталась лежать на ковре. Их утренняя страсть, похоже, была всего лишь плодом воображения Айви. Или, может, что-то случилось в ресторане с крабовыми котлетками? А может, это их обычное поведение, свойственное всем людям с переменчивым характером.

– Развесь, пожалуйста, свою одежду, – крикнула вслед Роману Сильвия. Нахмурившись, она взглянула на Айви. – Тебе повезло, что Гидеон относительно чистоплотен. Роман еще даже толком не распаковал свои вещи, а в нашей комнате уже черт ногу сломит.

– Вы спите вместе?

– Почему нет?

– Я просто… подумала, что твоей маме может это не понравиться…

Сильвия громко засмеялась, так что у нее на щеках появились ямочки:

– Айви, ты такая глупышка! Мама пересмотрела свои взгляды еще в десятом классе, когда я через окно впустила к себе Такера МакДермотта. Твои родители дали тебе приличное воспитание. Неудивительно, что Гидди любит тебя.

* * *

Глядя на сидевшего напротив Гидеона, Айви думала: либо Сильвия соврала ей, либо Поппи не так трепетно ко всему относится. Правда, Сильвию чувства матери никогда особенно не волновали – а вот Гидеон относился к ней с куда большим трепетом. Он бы никогда не потащил девушку в комнату через окно. Эта версия событий внушала Айви куда большее доверие, хотя вовсе не устраняла неприятный осадок, оставшийся у нее в душе из-за его отстраненности. Был еще и третий вариант, но она попросту бы не вынесла, если бы все и правда так было: он просто устал от нее, но не может сказать об этом, потому что слишком хорошо воспитан. С самого приезда они практически не оставались наедине, да и при других членах семьи виделись нечасто; когда она с кем-нибудь спорила, он не вставал на ее сторону, как это сделал бы любой заботливый парень, не стремился сделать хотя бы что-нибудь, чтобы его девушке стало уютно и комфортно. Поначалу Айви видела в этом знак их близости – еще недавно этот человек спрашивал: «Прости, нам стоило поговорить?», а теперь представил ее семье и дал свободу быть собой настолько же, насколько у нее это получалось на приемах у Кроссов и Финли. Тем не менее ее предчувствия все еще могли оказаться правдой.

Погрузившись в собственные мысли, за обедом она не обронила ни слова и почти ничего не ела. Ей казалось, будто она заболевает. Теперь дергаться стал не только палец, но и лицо. В носу пощипывало, будто она вот-вот собиралась чихнуть.

Не успев покончить с закусками, Роман внезапно перебил Поппи, рассказывавшую о работе волонтером в местном музее, и взглянул на Айви:

– Твои глаза!

– Что с ними?

– О боже! – воскликнула Поппи, прикрывая рот.

Все повернулись к ней и застыли, не донеся вилок до еды.

– Они красные и распухли, – объяснил Гидеон.

Айви тут же вскочила с места и мигом направилась в туалет. Следом за ней пошли Гидеон с матерью. Увидев себя в зеркало, она вскрикнула от страха. Веки распухли настолько, что походили на два огромных волдыря, почти полностью закрывавшие радужку.

– Что происходит? – взвыла она, принимаясь вытирать покатившиеся из глаз слезы. Стало только хуже: началось покалывание, а затем и сильный зуд.

– Давай съездим в больницу? – предложила Поппи, потирая горло. Она крикнула: – Тед, можешь подойти? Нам нужна твоя помощь!

Айви подумала, что у нее могла начаться аллергия. Что-то похожее случалось с ней в раннем детстве, после укуса пчелы. Тогда симптомы были мягче, но жутко чесалось в горле. Она нервно сглотнула, но с этим все оказалось в порядке.

– Кот! – воскликнул Гидеон. – У тебя нет аллергии на кошек?

– Не знаю, – с трудом выдавила сквозь распухшие губы Айви. У нее к лицу стала приливать кровь.

– Все в порядке? – спросил Тед, сменяя Гидеона, который побежал за бенадрилом.

Поппи ввела мужа в курс дела.

– Отвезем ее в неотложку? Это такая же аллергия, как и на арахис? У нас есть шприц с эпинефрином? Айви, ты можешь дышать?

– Что тут происходит? – в дверях появилась Сильвия.

– У Айви аллергия на твоего кота, – сказала ей мать. – Она играла с ним весь день. Посмотри на ее глаза.

Сильвия нахмурилась:

– У тебя аллергия на Перчика?

– Не знаю, – снова ответила Айви. Ей стало стыдно за то, что она не была в курсе о собственных аллергиях.

Тед спросил, общалась ли Айви с кошками до этого.

– Нет.

Вернулся Гидеон с таблеткой и стаканом воды. Айви запила лекарство.

– Пожалуй, останусь у себя в комнате, а то вдруг станет хуже, – решила она.

– Да, так будет лучше, – поддержала ее Поппи. – Побудь у себя, а завтра Сильвия увезет кота.

– Перчик никуда не поедет, – возразила Сильвия.

– Мы не можем оставить его здесь, если Айви плохо.

– Мы даже не знаем, в нем ли проблема.

– На еду аллергии быть не может, – предположил Гидеон. – Мы ели только салат и мясо. Ты трогала глаза после того, как погладила кота?

Айви пыталась вспомнить, но у нее ничего не вышло.

– Вот видишь! – воскликнула Сильвия. – Это не Перчик.

– Сильвия, сейчас не самое подходящее время для споров, – срывающимся голосом проговорила Поппи.

Девушка покраснела, резко развернулась и скрылась в конце коридора.

Гидеон снова предложил съездить в больницу.

– Все в порядке, – смущенно успокаивала всех Айви. – Со мной уже такое бывало в детстве. С горлом все хорошо. Я хочу сходить в душ и подождать, пока начнет действовать лекарство. Правда, возвращайтесь к столу. – Она попыталась выдавить улыбку, но получилась лишь пугающая гримаса.

Кое-как, но ей все же удалось отправить Спейеров за стол. За все это время Роман ни на сантиметр не сдвинулся с места. Когда она поднималась по лестнице, то мельком заметила, что он на нее посмотрел. Казалось, будто у него дернулись губы. Разумеется, он будет смеяться над ней. Чего еще стоило от него ждать? Сочувствия?

Поднявшись наверх, она снова приняла душ, стараясь не задеть сожженные на солнце нос и щеки. Пар успокоил зуд; в спальне она заметила, что отек на губах немного спал. «Ну и троллиха», – сказала она себе и отвернулась от зеркала.

Спустя некоторое время к ней поднялся Гидеон с подносом в руках. В одной тарелке лежали остатки ее обеденной порции, в другой – кусок яблочного пирога. Начинка застыла на самом дне, словно янтарно-желтая слизь. Айви с грустью стала вспоминать, как они с Поппи готовили этот десерт: резали яблоки, варили их в бурбоне, катали тесто, обмазывали яичной смазкой решетку поверх пирога, от которого на весь дом чудесно пахло маслом и корицей. Она с таким нетерпением ждала, что же у них получится.

– Я так старалась произвести хорошее впечатление, – протянула Айви.

– Ты о чем?

– Весь вечер насмарку. Боюсь представить, что твоя семья подумала обо мне.

– Они тебя любят.

– Серьезно?

Ее вопрос не был риторическим: она действительно хотела знать правду. Но Гидеон лишь погладил ее по ноге в знак поддержки – Айви чувствовала, что он хотел поскорей уйти к себе в комнату, позабыть о своих мужских обязанностях и вернуться к любимому ноутбуку.

– За ночь тебе должно стать получше, – сказал Гидеон. – Завтра первым делом поедем в больницу, если сыпь не начнет пропадать.

Ну а что же сегодня? Она буквально сверлила его взглядом. Но с лицом, похожим на вареное крабовое мясо, едва ли можно что-то требовать. Есть женщины, которые всю свою жизнь не позволяют мужьям видеть их без помады и туши для бровей. Возможно, она слишком расслабилась. Однажды увидев что-то, никогда это не забудешь. В этом смысле люди мало друг от друга отличаются, как бы они ни пытались убедить себя в обратном.

Глава 13

Неделя выдалась дождливой: из-за мрачных туч и затяжных ливней вся семья днями напролет только и делала, что читала, выпивала, слушала музыкальные выступления Гидеона и помогала Поппи с изрядно затянувшейся выпечкой овсяного печенья с изюмом – угощения для соседей. Аллергия прогрессировала, поэтому Айви начала каждый день принимать по два вида антигистаминных средств. На ресницах у нее будто бы повисло по тяжелой гире. Гидеон предложил отдать кота Уолдам, но ей не хотелось доставлять Спейерам еще больше неудобств, и животное решили оставить в комнате Романа и Сильвии. Последняя при малейшей возможности старалась поставить под сомнение аллергию на кота, но никогда не говорила об этом самой Айви, хотя всегда старалась сделать так, чтобы девушка об этом слышала. Все были на взводе. Любой жест, движение, даже проявление какой-нибудь давней черты характера могли тотчас вызвать поток мелких, но продолжительных конфликтов, в которые втягивало всех присутствовавших.

По всей видимости, Сильвия поссорилась с Романом. Все началось с невинного замечания о его утренних поездках за пончиками.

– Другие бы на твоем месте были только рады трехразовому питанию, – сказала она, – причем вся еда домашняя. Но ты вообще ничего не ешь, кроме этого мусора.

Перестав жевать, он рукой вытер со рта сахарную пудру.

– Для одних – мусор, для других – сокровище. Может, уже хватит истерить по любому поводу?

В этот момент все, кроме Гидеона – он, как обычно, плавал, несмотря на непогоду, – допивали остатки остывшего кофе. По комично менявшемуся выражению лица Теда можно было прочесть весь диапазон чувств, которые он испытывал, – от полной растерянности до гнева, словно отточенная годами учтивость внезапно дала сбой. Айви показалось, что Сильвия обрушится на Романа, но та лишь процедила «я ни на что не намекаю». Нахмурившись, Поппи поджала трясущиеся губы, выдававшие, что внутри она просто вне себя, и тут же ринулась к дочери, чтобы пробормотать ей что-нибудь успокаивающее. Роман спросил у Теда, нет ли у него сигар.

– Уж чего точно не найдешь в этом доме – так это табака.

Роман напоминал Тома Кросса, но с одной лишь разницей: тот грубил из чванливости, чтобы доказать собственную правоту, а Роман был таким сам по себе. Именно поэтому он мог так разговаривать и с Сильвией, и даже с ее родителями (с Гидеоном он не общался – разве что в компании, но в такие моменты в тоне у обоих сквозило очевидное безразличие), а те терпели его лишь только потому, что он не смотрел на всех свысока.

Сильвия раздраженно отмахнулась от матери. Надувшись от обиды, она совсем не походила на ту утонченную, хладнокровную леди, которая несколько месяцев назад пригласила Айви на новогоднюю вечеринку. Наверное, каждый становится ребенком в присутствии родителей.

Казалось, что ссоры не избежать. Однако, напившись как-то вечером, Роман с Сильвией устроились в кресле и умилительно ворковали друг с другом детскими голосками. На следующий день Айви, искавшая укромное местечко для учебы, застала их в комнате с фортепиано. Они сидели на полу, поджав ноги, и смотрели какой-то итальянский фильм. Айви извинилась, что помешала, но Сильвия тут же пригласила ее присоединиться:

– Хорошо, что ты нашла нас. Очень скучное кино. Я не понимаю ни слова, поэтому Роман все переводит, хотя мне кажется, он просто фантазирует.

– Perché sei ignorante[8], – ответил Роман на сносном итальянском.

– Чем занимаетесь? – поинтересовалась Айви, увидев на кофейном столике альбом и цветные карандаши.

– Это моя раскраска, – ответила Сильвия, показывая ей страницы с изображениями цветов и замков. Почти такую же раскраску Айви держала в классе для своих учеников. – Кстати, Роман работает над новым скетчем.

Айви взглянула на набросок, лежащий на столе. Заправка, колесо обозрения, пятно в форме девушки в бейсболке, заправляющей машину.

– Это Вегас, – сказал Роман.

– Я поняла, – солгала Айви.

– Да не суть важно, – ответил он. – Чушь какая-то вышла.

– Нет-нет, очень классно, – холодно возразила Сильвия. – Айви, скажи хоть ты ему!

– Так и есть.

Всего несколькими черно-белыми линиями он смог передать на бумаге особое настроение, возникающее, когда утихает гнев. Айви вдруг подумала, что картинами он, должно быть, интересовался ровно в той же мере, что и винтажными машинами, обращая внимание только на ценник. Она вспомнила его слова: «Люблю добывать то, о чем другие только мечтают.».

– Хочешь взять себе? – Роман пожал плечами, вырвал страницу из альбома и протянул ее Айви.

– Ты такой щедрый, кенгуренок, – промурлыкала Сильвия. Айви подумала, что она кокетничает, – ну кому нужны были эти дурацкие наброски, – но, взглянув ей в глаза, поняла, что та кипит от гнева.

В конце коридора послышались шаги Гидеона. Айви сложила рисунок и, убрав его в книгу, вышла из комнаты.

Это случилось в понедельник вечером. Наступил четверг, и Айви заметила, что Сильвия практически перестала с ней разговаривать. Между ними словно выросла невидимая стена. Сильвия не грубила, но делала вид, будто девушки ее брата просто не существует. Решила наказать ее за кота? Неужели можно быть такой мелочной? Или просто устала сидеть в четырех стенах?

Разумеется, Гидеон все видел. Иногда брат с сестрой шептались в алькове, – было слышно, какой у Сильвии становился серьезный тон. Гидди и Сибби. Тед был занят газетами, журналами о гольфе и ежевечерним пивом, поэтому единственным союзником оставалась Поппи. В то утро они час листали детские снимки Гидеона, – Айви не ожидала, что это произойдет так скоро. Ей очень понравилась фотография маленького Гидеона в розовой пачке, одной балетке и золотой тиаре. Его качала на качелях Сильвия в точно таком же костюме.

– Когда у тебя есть сестра… – странно, слегка заикаясь, засмеялась Поппи.

Некоторые фотографии показались Айви куда более странными – в основном из-за сопровождавших их рассказов.

– У нее всегда были проблемы со сном, – сказала Поппи, указывая на другую фотографию: Сильвия лицом к лицу с Гидеоном под полосатым одеялом, ее рука у него на груди. – Они спали в одной кровати до старших классов. Я очень расстроилась, когда она попросила отдельную комнату.

Поппи показала еще один снимок, на котором брат и сестра лежали в белой ванне.

– Они обожали купаться вместе. После софтбола или пляжа они просто умоляли принести им резиновых уточек и добавить пену с запахом ванили.

Но на фотографии не было ни пены, ни уточек. Сильвия сидела спиной к камере, демонстрируя гладкую загорелую спину. Бронзовые ноги Гидеона лежали между ногами сестры. Ванна была обычного размера, но дети на снимке были такими высокими, что все вокруг них казалось игрушечным. Айви и Остину никогда не разрешали спать лицом друг к другу, – только валетом, как шпроты в банке. К тому же Нань при любой возможности напоминала им, что у каждого должно быть свое личное пространство, и запрещала Айви раздеваться в присутствии мужчин, даже при брате или отце. Были ли в таком случае отношения между Гидеоном и Сильвией чем-то извращенным? Или это были обычные невинные дети? Впрочем, зачастую невинность и извращенность – лишь две стороны одной и той же монеты.

В обед потекла крыша: на старый паркет медленно стекали темно-серые ручейки. Когда Айви с Гидеоном ели остывшую пасту, до алькова внезапно долетел крик Поппи:

– Ой! Ой! Принесите мне ведро!

Они бросились в гостиную. Сильвия прикрывала голову книгой, которую пару дней назад листал Роман. Сам же он почему-то был голым по пояс и выжимал рубашку в цветочный горшок. Со второго этажа прибежал Тед. Волосы у него были примяты – видимо, только что проснулся.

– Ведро, срочно! – приказала Поппи мужу. Он подхватил одну из корзин, лежащих у камина. – Ведро! А не корзину!

Лицо Теда мгновенно покраснело. Роман засмеялся и перекинул мокрую футболку через шею.

– Ты похож на сантехника, – пошутила Айви.

Вскоре засмеялись и все остальные; сильнее всех – Поппи, несмотря на в высшей степени деликатную наружность.

Через дыру в крыше комнату наполнила приятная свежесть. Они вытерли с пола остатки луж и подставили под течь тазы.

– Наш домик уже давно намекал на свой преклонный возраст, но руки все никак не доходили до ремонта, – тяжело вздохнула Поппи.

Роман сказал, что знает одного хорошего подрядчика в Бостоне, который мог бы взяться за такую работу.

– Отличная идея. Обязательно подумаю над ней, – воскликнула Поппи; так она отказывалась от нежелательных предложений.

После уборки все взяли по мороженому и устроились на крыльце. Под легкий стук дождя Поппи с Тедом рассказывали смешные истории о бурях, которые за все эти годы пережил их любимый «Дуб Финна». Айви с упоением слушала старших Спейеров, наслаждаясь тем, как они говорили о старых вещах – чайных чашках с отбитыми краями, потемневших серебряных ложках, пылившемся на чердаке граммофоне. В их рассказах все эти вещи словно бы оживали.

Рядом с ней на двухместный диванчик присела Сильвия.

– Я так замерзла от мороженого, – сказала она и, трясясь как осиновый лист, вдруг положила голову на плечо Айви.

Та неожиданно встрепенулась. Чувство было такое, как будто мальчик, издевавшийся над ней в школе, внезапно признался ей в любви. Она закрыла глаза и стала вдыхать аромат дождя, соли и теплого женского тела, стараясь попадать в ритм с дыханием Сильвии.

Наверное, я слишком себя накручиваю, подумала Айви. Не может быть такого, чтобы Сильвия мне завидовала.

Все было хорошо и на следующий день, в пятницу; на безоблачном небе наконец показалось палящее солнце. Айви, Роман и младшие Спейеры решили отправиться на Ковен-айленд, чтобы наловить моллюсков на ужин. Поппи приготовила всем сэндвичи с индейкой и дала огромный контейнер со свежей клубникой. Гидеон загрузил переносной холодильник бутылками пива.

Еще не было и десяти утра, но пристань уже кишела родителями, детьми, спущенными с поводков собаками и рыбаками, сидевшими у самой воды на желтых и оранжевых камнях. У самого края воды стояла серая хижина, покрытая дранкой. Вывеска на ней гласила: ЯХТ-КЛУБ КАТТАХАССЕТА. Чуть дальше находился сам клуб – многоуровневое здание с двумя огромными рядами белых панорамных балконов, где, спрятавшись под полосатыми зонтами, наслаждались поздним завтраком молодые парочки вперемешку с женщинами среднего возраста.

– С каждым годом здесь все больше людей, – проворчала Сильвия, уворачиваясь от двух парней в одинаковых тельняшках. – Когда мы были маленькими, тут почти никого не было. А теперь посмотри на это!

С этим трудно было поспорить, но Айви такое количество людей скорее нравилось. Она думала, что отдых должен выходить за рамки привычного и не ограничиваться одинокими прогулками по пляжу, чтением книг и сухими разговорами о политике и искусстве. Время от времени стоит и послушать счастливые голоса людей в сланцах и рубашках с открытым воротом, допивающих свои айс-латте, – все это было куда лучше, чем вымученная тишина «Дуба Финна». Она потянулась к руке Гидеона.

– Эй? – легко удивился он.

– Эй! – ответила она.

Они улыбнулись друг другу.

Гидеон привел их на пирс, где покачивались на волнах совершенно одинаковые на первый взгляд лодки. У Спейеров была небольшая белая яхта с двумя зелеными полосками на борту. Для четверых она подходила просто идеально. Гидеон встал за штурвал, Айви уселась на скамью, Роман с Сильвией разместились на носу. Наверху была крошечная каюта, к которой вела небольшая лестница. Они протиснулись между другими лодками и вскоре набрали такую скорость, что будто бы заскользили по воде. Гидеон показывал всем красочные прибрежные пейзажи. Роман приобнял Сильвию за талию; она уже сняла одежду и нежилась на солнце в черном кружевном бикини.

Через двадцать минут Роман пересел назад и вцепился в поручни. Он сел, а затем и вовсе лег прямо напротив Айви. Вскоре пришла и Сильвия; она провела рукой по его волосам и прошептала что-то на ухо. Он лишь покачал головой. Еще через пару минут она подошла к Айви, которая спросила, все ли с ним в порядке.

– Его немного тошнит. Утром он принял таблетку от укачивания. Видимо, она еще не подействовала.

Они обернулись. Рубашка Романа расстегнулась на две верхних пуговицы и обнажила бледную грудь, покрытую темными волосами. Он закинул одну ногу на скамью и прикрыл глаза правой рукой.

– Надеюсь, он скоро поправится, – сказала Айви.

На самом деле она не жалела Романа: просто не хотелось, чтобы он испортил этот день. По заразительности его кислая мина обычно превосходила даже угрюмый вид Сильвии, которую хотя бы можно было проигнорировать. На Романа же, когда он решал продемонстрировать собственное неудовольствие, не обращать внимания просто не выходило.

– Нельзя же есть столько сахара! Каждое утро одно и то же, – буркнула Сильвия, надменно покачав головой. – Порой я так завидую вам с Гидеоном! Вы как будто один человек: предпочитаете одну и ту же еду, литературу, – даже говорите на одном книжном языке. Не удивлюсь, если скоро увижу вас в одинаковой одежде.

Вы уже это проходили, подумала Айви, вспомнив их одинаковые пижамы.

– У вас с Романом тоже много общего, – уверила она, чувствуя исходившую от Сильвии опасность. – Иногда лучше дополнять друг друга, чем быть одинаковыми.

– Думаю, ты права, – смилостивилась Сильвия. – Недавно я пыталась посчитать, сколько мы уже встречаемся. Непростая задачка. Мы так много раз брали паузу. Вроде бы на следующей неделе будет около восьми месяцев… Боже мой, всего восемь! Мы уже столько раз поссорились, что кажется, будто бы я успела дважды выйти за него замуж и развестись.

Айви поинтересовалась, почему они так часто ругаются.

– Я не запоминаю поводы. У него трудный характер. Я ненавижу спорить, поэтому просто ухожу и жду, пока он остынет, а он называет меня ледяной принцессой. Думаю, мы оба те еще упрямцы. Наши ссоры могут длиться по несколько дней.

– Ну, в этом нет ничего страшного.

– На самом деле есть, – Сильвия сдержанно улыбнулась, словно Айви не к месту пыталась ее приободрить. – Мои родители никогда не ругались, хотя проблемы у них были серьезные, поверь мне. Отца мы почти не видели; он так часто ездил в Бостон и обратно, что даже снял там второй дом: стены белые, все лежит ровными стопками или убрано по коробкам. При этом каждый раз, когда мама привозила нас туда, все вокруг – кровать в спальне, стол, подоконник, – абсолютно все было в мошкаре и комарах. Отец наотрез отказывался от домработницы. Боялся выглядеть элитой.

Она сделала паузу, так что последнее слово повисло в воздухе. Богачи вообще любили заговаривать об элитарности и привилегиях, чтобы их невозможно было потом ткнуть в это носом.

– Маме это не нравилось. Когда они поженились, она отдала все свое наследство на его предвыборную кампанию, а он до сих пор стыдится ее родословной… Были и всякие скандалы в прессе; кто-то распустил слух, что наш прадед питался человеческим мясом, когда ездил в Кению… Но угадай, кто в итоге оказался настоящим лицемером? Наша мама – вторая жена отца. Гидеон тебе не рассказывал?

Айви покачала головой.

– Так и думала. В общем, он был женат два года после службы на флоте. Мы об этом не говорим… – Девушка издала болезненно-ироничный смешок. – Думаю, ты бы согласилась с Романом. Я просто избалованная, вечно ноющая по пустякам девчонка. – Не успела Айви запротестовать, как Сильвия огорченно добавила: – Не важно. Мне уже давно все равно, что думают окружающие.

– Не бывает идеальных семей, – сказала Айви, захотев утешить и ободрить собеседницу. – К тому же вы с Гидеоном выросли просто чудесными.

– Ты даже не представляешь, какими ограниченными иногда бывают наши родители. Мама всю эту неделю бесится из-за Романа. Да-да, – принялась настаивать Сильвия, заметив, с каким сомнением на нее смотрит Айви. – Они никак не могут свыкнуться с той мыслью, что никто из их друзей никогда о нем не слышал. Представляешь, они даже заставили моего кузена Фрэнсиса шпионить за ним! Он работает у губернатора Патрика. А еще мама все никак не могла уняться, когда узнала, что Роман так и не закончил колледж. Всю неделю только и слышала от нее: «Он не ценит образование, неправильно с тобой обращается, потому что никогда не видел примера для подражания». Что она от него хочет? Чтобы он повсюду ходил со значком бойскаута?

Так вот что у них творилось, подумала Айви, пока она мучилась от этой несчастной аллергии и неуверенности в себе.

– Ты знала об этом?

– О чем?

– Роман бросил учебу в старших классах из-за матери. Она заболела раком.

Айви ответила, что к тому моменту уже давно переехала в Нью-Джерси. Но Сильвия и так об этом знала. Тогда к чему это притворство?

Сильвия кивнула.

– Но теперь-то он стал успешным, – сказала Айви. – Почему Поппи не признает этого?

– Думаешь, он добился успеха?

– А тебе так не кажется?

Девушки с изумлением взглянули друг на друга. Сильвия замолчала, и Айви решила вернуться к теме семьи.

– Я всегда хотела, чтобы родители уделяли нам с братом больше времени. У нас разные взгляды на то, что такое хорошая жизнь… Так что я не считаю твоих родителей ограниченными. Они любят традиции. – Сильвия закатила глаза. – Серьезно! Смысл приобретает любая мелочь, которую мы считаем важной. Если люди не будут ценить то, что имеют, не будет ни культуры, ни общества!

– Это с одной стороны, – сказала Сильвия с лукавой улыбкой. – Иногда так полезно поговорить с кем-то вне своего круга. Ой! Я не в этом смысле! Хотела сказать, что ты – отличный слушатель. Умеешь взглянуть на вещи под другим углом.

Она скользнула пальцами по запястью Айви, чтобы загладить вину за свою непреднамеренную колкость. Так вот в чем заключался главный секрет ее привлекательности и популярности: в умелых прикосновениях, перед которыми не могли устоять ни женщины, ни мужчины.

– Вообще-то я хотела попросить тебя об одной услуге, – продолжила Сильвия, понижая голос. – В воскресенье родители собираются пригласить нас всех в церковь Святого Стефана, но Роман не пойдет. Он говорит, что ни за что не переступит порог церкви. Можешь его как-то образумить?

Айви перевела взгляд на Романа. Он так и лежал, словно мертвый, слегка приоткрыв рот.

– С чего бы ему меня слушать?

– Ты девушка моего брата и сама по себе вряд ли религиозна. Пусть он увидит, что ты не против. У него просто не останется шанса отказаться… если и идти, так всем вместе…

Как бы Сильвия ни любила выделываться, мыслила она всё же до удивительного похоже на родителей.

– Вы часто ходите в церковь? – спросила Айви. Она видела, как Тед произносит молитву перед едой, но других проявлений религиозности ни разу не замечала.

– Да, конечно. Мы очень серьезно относимся к религии.

– Хорошо, я поговорю с Романом, – пообещала девушка. Она давно научилась отказывать людям, но со Спейерами у нее это почему-то не получалось.

Сильвия, словно маленький ребенок, захлопала в ладоши от удовольствия.

– Я уже говорила, как рада, что ты приехала? Мама тоже очень довольна. Вы так смеялись над детскими фотографиями Гидеона – ну просто закадычные подружки! Она тебя просто обожает.

Айви застенчиво засмеялась в ответ. Когда она льстила Сильвии, то чувствовала себя пытающейся втереться в доверие обманщицей, но когда льстили ей самой, она ощущала признательность и легкую зависимость. Тут Сильвию было не переиграть.

Над ними пролетела чайка. Она нырнула в воду и тут же выскочила из нее, держа в огромном желтом клюве барахтавшуюся рыбу. «Я – рыба – подумала Айви – а Сильвия – хищник, мечтающий заклевать меня до смерти».

– Кстати, – проговорила Сильвия, не отрывая взгляда от птицы, – Роман сначала не хотел никуда ехать. Но как только узнал о тебе, сразу же согласился.

– Я этого не знала.

Почему?

Яхта резко рванула вперед. В борт плеснуло волной.

– Гидди несется как угорелый, – поднимаясь, сказала Сильвия. – Пойду скажу ему, чтобы немного сбавил скорость.

* * *

Они бросили якорь у крохотного галечного пляжа, окруженного дикими лугами и скалистыми утесами. Гидеон с Сильвией тут же разделись, прыгнули в воду и начали по диагонали отплывать от берега, синхронно размахивая руками. Айви покрепче зарылась ногами в песок и медленно пошла за ними. Холодные волны бились в грудь, заставляя ее вздрагивать. Дыхание перехватывало. Вдалеке то появлялись, то исчезали русые головы брата и сестры; они болтали и плескались. Ветер доносил их беззаботный смех до самого берега, но слов слышно не было. Гидеон махнул Айви, приглашая ее подплыть поближе, но вода вокруг них с Сильвией уже явно была слишком глубока. Она засмеялась и покачала головой в надежде, что он сам подплывет к ней. Однако Гидеон не двинулся с места, и, подумав, что она выглядит очень глупо, раз ни плавает, ни играет, Айви решила вернуться на берег.

Роман, все еще полностью одетый, сидел на полотенце с сигаретой в зубах. Он предложил ей покурить, но она отказалась. Она едва могла усидеть на месте. Сильвия сказала, что Роман знал о ее приезде, но в первую встречу он явно был сильно удивлен. Видимо, секреты у него были и от нее, и от собственной девушки. Рискованный ход, если не сказать интригующий. Айви было ужасно тревожно, словно она собиралась на первое в жизни свидание, и одновременно очень мерзко, потому что из прямого разговора как будто бы не могло выйти ничего хорошего. Она решила, что наилучшим решением будет сохранять молчание.

Они оба посмотрели на Гидеона и Сильвию.

– Нездорово выглядит, да? – вдруг спросил Роман. – Развели тут шуры-муры…

– Пошляк.

– Есть одно прекрасное выражение. Что-то там про корову и мычание…

Айви отошла в сторону. Она не притрагивалась к сигаретам с самого приезда в Каттахассет – в какой-то момент даже смогла убедить себя, что в этот раз действительно бросит курить, – но запах табака лишь напомнил, что это была всего лишь попытка обмануть своего внутреннего зверя, сильно изголодавшегося по никотину. Курить хотелось так сильно, что тряслись руки. Ей в голову полезли странные мысли: вот бы своровать у Романа пару сигарет, засунуть их в футляр для очков, чтобы не промокли, а ночью выкурить за один прием.

Следующие полчаса она провела в небольшой бухточке у утеса, делая вид, будто ей вовсе не скучно. За это время брат и сестра вернулись на берег.

– Как погуляла? – спросил у нее Гидеон.

– Чудесно. Смотри, что я нашла.

Она показала ему несколько морских раковин. К ее большому облегчению, Сильвия и Роман перетащили свои полотенца и теперь лежали немного поодаль. Сильвия перевернулась на живот и щекотала нос Романа каким-то перышком. Айви отвела глаза, но словно бы чувствовала каждое движение. Это почему-то вызывало у нее сильный дискомфорт.

Она прижалась к плечу Гидеона. Обычно его волосы были аккуратно причесаны, но завились от влаги и перепачкались в песке. На кончике носа у него виднелось розовое пятнышко – видимо, забыл нанести солнцезащитный крем. Айви легла на живот и потянулась за поцелуем. Гидеон быстро чмокнул ее в губы, но она подалась вперед и провела языком по кончикам его зубов. Его грудь ощутимо напряглась: он был явно удивлен. Она впервые не одернула себя. Да и зачем? Она же его девушка. У нее есть права, потребности, в конце концов.

Гидеон с изумленной улыбкой высвободился из ее объятий.

– Я люблю тебя, – сказала Айви.

Он открыл рот. На секунду наступила полная тишина, но затем она услышала звуки волн, бьющихся о скалистые утесы. Перевернувшись на спину, она уставилась в небо. Это все не по-настоящему, думала она, просто какая-то выдумка.

– Ты мне очень важна, – нежно заговорил Гидеон.

Он словно бы уговаривал сам себя не отступать от позиции, которую был намерен продемонстрировать. Затем он накрыл ее руки своими и мягко поцеловал в середину ладони. Айви замерла. Затем его лицо вдруг надвинулось на нее; он оказался сверху и принялся целовать ее с такой страстью, о которой она раньше даже не догадывалась. Она инстинктивно обвила руками его шею и выгнула спину. Он опустил руку ей на ягодицы, и от этого в ней проснулось что-то совершенно дикое и безрассудное. Она скользнула рукой под холодный, мокрый пояс его плавок. У него совершенно не стояло – но он продолжал покрывать ее тело поцелуями. Язык у него был жадный и мокрый, рука ласкала ее спину.

Внезапно на них упала тень. Солнце преградила собой Сильвия.

– Не хочу вас прерывать, но нам нужно идти, если мы еще хотим наловить моллюсков. Отлив скоро закончится.

* * *

Среди всех смехотворных занятий типичных белых англо-саксонских протестантов ловля моллюсков занимала почетное первое место. Айви представляла, что для этого нужна лодка и сети – вроде тех, что используют для ловли лобстеров или крабов, – однако на деле оказалось, что нужно просто тащить по дну грабли и время от времени проверять их на наличие улова; как правило, в сетку попадали мелкие камни или ракушки – вещи далеко не съедобные. Вокруг них маленькие дети плескались в лужицах, оставшихся после прилива, а их родители в огромных панамах и чиносах с подворотами рылись в иле с таким пуританским трудолюбием, что остались бы довольны даже предки Айви, выкапывавшие ямс.

Наступил золотой час: по небу потянулись розовые и оранжевые полосы, начал проступать силуэт луны. Собрав достаточно моллюсков, они направились в ближайший парк, чтобы их зажарить. Гидеон поставил алюминиевую кастрюльку Поппи на решетку для гриля. Роман с Сильвией фаршировали улов пачкой масла, половиной бутылки альбариньо и ягодами восковницы. Отряхнув с ног песок, все четверо устроились на траве с пивом; от голода они быстро опьянели. Когда раковины наконец открылись, они принялись лакомиться жареными моллюсками и португальским хлебом, запивая это второй бутылкой вина. Небеса постепенно темнели. На уличный свет слетались мотыльки. Все четверо были удивительно красивы, но эта красота была зловещей, как у венецианских масок, лицо под которыми может быть как прекрасно, так и совершенно чудовищно. При взгляде на целующихся Романа и Сильвию Айви внезапно пустила слезу. «Ты мне очень важна». Но быть важным – это не обязательно быть любимым. Без любви это скорее похоже на жалость. Роман взглянул на нее; она поняла, что забыла сделать приличное лицо. Его темные глаза были полны волнения и честности. Хоть кто-то был с ней честен!

В десять часов Гидеон предложил собрать вещи, чтобы успеть домой до прилива. По дороге к яхте он крепко держал Айви за руку, но ей хотелось поскорей закончить весь этот цирк, в который могла поверить только наивная простушка вроде Андреа. В этот момент ей вдруг стало понятно, что они еще никогда не ссорились. У Гидеона еще не было повода для извинений. Теперь он появился, но сожалела об этом почему-то именно она.

Поднявшись на борт, она ушла в каюту и легла на жесткую узкую раскладушку, от которой пахло морскими водорослями. Из небольшого окошка виднелась мглистая полоска Млечного Пути, горевшего где-то за миллионы миль в космосе. В следующей жизни она хотела бы оказаться там, переродиться кем-то другим и отправиться в путь. Досчитав до двухсот, она погрузилась в глубокий сон, а когда открыла глаза, перед ней стоял Гидеон, шептавший: «Мы дома».

Глава 14

На следующее утро Айви встала раньше всех остальных и пошла на кухню готовить завтрак. Первым спустился Роман. Он окинул ее взглядом, подметив и безупречный макияж, и перламутровую заколку в волосах, и новый фартук.

– Ты что, кого-то убила вчера, а Гидеон обо всем узнал? – спросил он, наливая себе кофе.

В этот раз он не отправился за пончиками, а устроился на барном стуле, наблюдая за тем, как она раскладывает малину поверх миски йогурта.

– Здесь пропустила, – он стащил одну из ягод и сунул ее в рот. – Давай заново.

Взяв фруктовый нож, Айви стала резать киви.

– Вчера на яхте, – спокойно начала она, – Сильвия просила поговорить с тобой по поводу церкви.

– Зачем?

– Потому что это важно для ее родителей.

– Я о другом. Почему она попросила об этом тебя?

Айви резко взглянула на него, но, по всей видимости, он действительно понятия не имел, с чего Сильвия подумала, что она сможет как-то на него повлиять. Возможно, потому, что она единственная ходила за ним по пятам.

– Я все равно никуда не пойду, – заявил Роман, взяв еще одну ягоду.

– Ты ведешь себя как ребенок. Специально делаешь все назло остальным. Это даже не смешно.

От его взгляда повеяло холодом.

– А кто сказал, что я хочу быть смешным?

Она почувствовала, что его так и тянет вступить в перепалку, и перешла на «учительский» тон, который должен был разозлить его еще сильнее.

– Поступай так, как считаешь нужным. Но если Сильвия вдруг спросит, не был бы ли ты так любезен передать ей, что я пыталась тебя убедить?

– Ты такая…

– Какая?

– Забудь. Не стоит бежать впереди чертова паровоза.

– Вижу, ты хочешь что-то мне сказать. Не стоит держать все в себе. Это вредно для здоровья.

– Знаешь, есть такие обезьянки, которые хлопают в ладоши и пронзительно кричат, когда хозяин бьет их кнутом? – Роман махнул рукой, словно держал в руках плетку. – Вот ты ровно так и ведешь себя со Спейерами: готовишь им завтрак, носишься с поручениями. Когда ты успела стать такой подлизой? От одного твоего вида меня дико передергивает.

Она поинтересовалась, закончил ли он, но он только распалялся.

– Тебя разводят как дурочку, а ты даже не понимаешь этого. Думаешь, ты им важна? Да им куда дороже бездомная кошка. Они просто хотят, чтобы ты хлопала в ладоши, как ручная обезьянка.

Айви поднесла нож ко рту и слизала с него фруктовый сок.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – спокойно спросила она. – Тебе просто очень хочется самому получить кнут.

Она повернулась к плите, чтобы перевернуть сосиски, и не оборачивалась, пока он не вышел из комнаты. Руки у нее дрожали от ярости. Еда сгорела и покрылась черными полосками. Завтрак был безнадежно испорчен.

Спейеры спустились примерно к десяти. Тед и Поппи так нахваливали завтрак, будто никто из гостей никогда не жарил им тосты и не взбивал яйца. Тед неустанно выпытывал у Айви, что она положила в яйца (такие вкусные!). «Очень много масла», – оживленно ответила она и легонько поцеловала Гидеона в губы. Он говорил с ней в обычном веселом тоне. После милой болтовни за столом обычно исчезают малейшие неурядицы – именно поэтому она взялась за завтрак. Широко улыбнувшись, она сунула ложку в миску с йогуртом и поднесла ее ко рту Гидеона. Она проиграла битву, но не войну. Главное – не подавать виду.

Роман вернулся в комнату и вывел Сильвию на крыльцо. Сквозь тонкие раздвижные двери доносился его резкий голос, но все сидящие за столом делали вид, будто ничего не слышали. Сильвия стояла на месте, Роман ходил взад и вперед. Через несколько минут он еще сильнее повысил голос: «Ты прекрасно понимаешь, о чем. Ты сделала это…»

Сильвия вернулась внутрь и тут же ушла наверх. Роман остался снаружи и закурил.

– Эти яйца – просто произведение кулинарного искусства! – воскликнул Тед.

– Заканчивай с этим, – попросила его жена.

Сложив вместе с Поппи тарелки в посудомойку, Айви поднялась к себе за учебником и обнаружила у окна Сильвию. Та быстро вынула руку из ящика стола.

– Перчик убежал из моей комнаты. Думала, может, он у тебя.

Айви осмотрела пустующую комнату.

– Он был тут?

– Я его не нашла. Проверила ванную, но и там его нет.

Айви спросила, не смотрела ли она под кроватью. Сильвия встала на колени, но увидела только комки пыли, катавшиеся под каркасом.

– Пойду проверю чердак, – сказала она. – Дай знать, если увидишь его.

Что-то в комнате изменилось. Айви подошла к столу. Учебник был открыт на незнакомой ей главе. Она пролистала несколько страниц, а затем вытрясла всю книгу. Пропал рисунок Романа – тот самый, который она спрятала между страниц.

* * *

Вернувшись с моря, Гидеон сел работать. Айви спросила, не видел ли он кота. Он ответил, что нет.

– Ты серьезно хочешь взять его с собой в Бостон? – поинтересовалась она.

– Да, наверное.

– Думаю, теперь стоит почаще оставаться у меня…

Он мельком взглянул на нее, уверяя, что в квартире не будет даже намека на кошачью шерсть и она вообще не заметит присутствие Перчика. К тому же, по всей видимости, наконец начали действовать антиаллергенные препараты, а еще мама Тома сказала, что постепенно должен выработаться иммунитет. Пока он говорил, его пальцы неустанно бегали по клавиатуре.

– Его же нашла Сильвия. Она к нему так прикипела! Почему бы ей не оставить его у себя?

– Хозяин квартиры не разрешает ей держать домашних животных. Она очень не хочет выгонять его обратно на улицу. Мы сделаем хорошее дело, – не терпящим возражений тоном заявил Гидеон.

Айви начала непроизвольно хмуриться, словно бы пытаясь разглядеть какой-то предмет вдалеке.

– Ты всегда потакаешь Сильвии?

– В смысле?

– Создается впечатление, будто она воспринимает твое внимание как должное. Она ждет, что ты всегда будешь готов уделить ей минутку – даже когда ты занят по работе или общаешься со мной. Она хочет проводить с тобой еще больше времени, но вы, ребята, и так постоянно вместе. Ты у нее как раб.

– Не согласен, – парировал Гидеон, наконец прекратив печатать. – Мы с ней через многое прошли. Это нас сблизило.

– Да, я слышала. Трудно быть ребенком сенатора.

Айви прекрасно понимала, что происходящее в высшей степени нечестно. Гидеон никогда не жаловался на детство.

– Если ее поведение тебя беспокоит, – начал он уже более сдержанно, – я могу поговорить с ней.

– Это не я обеспокоена. Она…

На долю секунды Айви захотелось рассказать ему, что она застала Сильвию в своей комнате, а потом обнаружила пропажу рисунка. Но она тут же одернула себя. Она что, дурочка? Гидеон уже выбрал кота вместо нее. Он никогда не встанет на ее сторону.

– Так или иначе, меня очень огорчает, что вы не ладите друг с другом, – сказал Гидеон тем же тоном, которым Тед говорил с Поппи.

Айви встала.

– У нас все хорошо. Прости.

В этот момент у нее в ушах зазвенели слова Романа: «Они просто хотят, чтобы ты хлопала в ладоши, как ручная обезьянка».

– Пойду полежу до обеда, – добавила она.

Попытается ли он остановить ее? Нет. Щелчки клавиатуры возобновились еще до того, как она успела дойти до лестницы.

* * *

Айви повернула налево, в прачечную. Ей не хотелось наткнуться на Сильвию или, еще хуже, увидеть перед собой ехидную ухмылку Романа, который бы только восторжествовал, что его догадки подтвердились. Теперь ей было совершенно очевидно, что Гидеон собирается ее бросить. Он больше не любил и не хотел ее, просто тянул время до конца поездки. Вскоре она станет лишь очередным предметом для разговоров. На следующее лето Спейеры снова соберутся за обеденным столом и заговорят: «Помнишь Айви Линь? Очень милая была девушка». Потом они равнодушно уберут ее в дальний ящик, словно старую почтовую марку. Айви с болью вспомнила, как ей казалось, что она наконец смогла добиться расположения Поппи, – особенно на фоне того, как несносно себя вела Сильвия. Хотя какая мать предпочтет чужого человека собственной дочери? Что за глупость. Спейеры просто были с ней вежливы, а она-то подумала, будто уже успела войти в семью, хотя в действительности ее мнение для них было как горох об стенку. Мэйфэн любила говорить: «Благосклонность джентльмена на вкус как вода». Да, именно это можно было сказать о Спейерах. Они были как вода – безвкусная, невыразительная, не имеющая четкой формы. То, что не имеет формы, невозможно пронзить или ударить.

Она ударила кулаком по крышке стиральной машинки. По комнате покатился металлический звон. Из глубины комнаты послышалось свирепое шипение. Айви подпрыгнула на месте.

В корзине с грязным бельем свернулся клубком кот Сильвии. Он поднял приплюснутую голову и лениво захлопал глазами.

– Ты меня испугал!

Кот зевнул, обнажив острые как клинки зубы, выпрыгнул из корзины и направился к выходу во двор. На пороге он повернулся к Айви и уставился на нее своими желтыми глазами.

– Тебя выпустить?

Потершись головой о дверь, он пригнулся к земле и направился обратно к девушке. Уши у него были поджаты, хвост опущен.

– Эй! Брысь! – она пнула кота. Он отпрыгнул в сторону и зашипел.

Айви подалась вперед и открыла дверь, но кот не сдвинулся с места. Пришлось взять стоявшую у шкафа метлу и махнуть ей в его сторону. Он тут же выскочил на улицу и замер в траве, но, увидев, что Айви снова бьет метлой по полу, отвернулся и побежал по тротуару.

* * *

Ужин в тот вечер устроили под открытым небом. Стол был накрыт под чутким дизайнерским руководством Поппи. Его украшали свежесрезанные розы в стеклянных банках, накрахмаленные белые салфетки и бокалы для шампанского. У каждого прибора стояла карточка с именем. Гриль источал приятные ароматы масла, шалфея, розмарина и тимьяна. Поппи полдня насаживала на деревянные шпажки грибы и перец, а Тед разводил огонь. Айви надела темно-синее платье до щиколотки, которое в первый день сочла слишком вызывающим. Теперь ей было абсолютно наплевать. Сильвия сказала, что ее мало волнует мнение окружающих, но Айви вдруг поняла, что это была ложь. Оно ее волновало, и еще как.

На Поппи была цветочная юбка в пол; светлые волосы, в которых уже начинала поблескивать седина, она собрала в низкий хвост. Она заставила всех сфотографироваться на фоне крыльца и вручила фотоаппарат Роману. Он досадливо пожал плечами. Раз, два, три! Мелькнула ослепляющая вспышка.

Все сели по местам. Айви оказалась между Романом и Гидеоном.

– Отлично выглядишь, – похвалил ее последний.

– Спасибо.

– Принести бокал вина?

– Да, спасибо. Белого, если можно.

Когда он ушел, к ней повернулся Роман.

– Слушай, прости за сегодняшнюю сцену утром. Я немного вышел из себя.

Эти слова застали Айви врасплох; она ожидала, что он заумничает или съязвит. Она открыла рот, чтобы сострить в ответ, но на мгновение потеряла дар речи. Не в пример жестокости, внезапная доброта окружающих часто вызывала у нее слезы.

– Интересно, и как же ты собираешься загладить свою вину? – спросила она, наконец придя в себя.

Он уставился на нее, не понимая, серьезно ли она говорит.

– Как насчет той… церковной штуки? Я пойду вместе с вами. Судя по всему, для вас это очень важно.

Через сетчатую дверь Айви увидела, как на кухне Сильвия разговаривает о чем-то с Гидеоном. Он качал головой. Она положила руку ему на плечо, как будто бы утешая огорченного брата: «Знаю, это непросто, но нужно сказать ей, что все кончено».

– Забудь, – сказала Айви, переведя взгляд на Романа. – Мне все равно.

Гидеон вернулся с пустыми руками.

– А где мое вино?

Он открыл рот от удивления.

– Прости. Сейчас принесу.

Айви отвернулась:

– Уже не нужно. Твой отец вот-вот начнет произносить молитву.

Когда Тед закончил, Поппи взяла в руки бокал.

– Я так рада присутствовать в этом месте в окружении всех этих людей. Айви, желаем тебе удачи с поступлением. Спасибо, что нашла время для этой поездки. Мы отлично провели эту неделю!

Все принялись чокаться.

В своем тосте Поппи ни разу не упомянула Романа. Теперь понятно, откуда взялось злорадство Сильвии. Заметил ли это сам Роман? Лицо у него было такое же безразличное, как и всегда. Но теперь он заметно преобразился в ее глазах, став собратом по несчастью: его грубость и бестактность с этого момента казались ей проявлениями уверенности и незаурядности, его немногословность – тем, что можно было бы использовать в качестве мести.

Она налила себе вина и тут же выпила его. Тед вызвался пополнить опустевший бокал. Увидев, как Айви потянулась за куском фокаччи, Роман передал ей всю хлебную корзинку. Их руки соприкоснулись, и несколько булочек выпало на скатерть. Роман поднял одну из них и положил на свою тарелку, а Айви передал одну из лежавших в корзине. Через его плечо она мельком увидела выражение лица Сильвии: равнодушие словно испарилось, обнажив холодную ярость, с которой она смотрела на соперницу в тот момент, когда Роман подарил той свой рисунок. Чувство невиданного изумления, словно кислород, наполнило грудь Айви. Ей завидовала сама Сильвия Спейер.

– Прекрасные новости, дорогая, – сказала Поппи, услышав рассказ дочери о грядущем проекте по реставрации скульптуры шестнадцатого века. Сильвия сказала, что будет заниматься этим вместе со своим руководителем. – Что я выучила за все годы работы в сфере благотворительности, так это то, что важно уметь работать в команде. Если хочешь идти быстро – иди один. Если хочешь идти далеко – идите вместе.

– Это ты на магнитике для холодильника вычитала? – поинтересовалась Сильвия.

– Нет, на закладке, которую подарила Синтия. Хорошо сказано. Согласна с этой пословицей на все сто.

– Гидди, а помнишь, как однажды мама вернулась от Синтии с переводной татуировкой в виде ласточки и сказала нам, что она настоящая?

– В те времена ваша мама была настоящей бунтаркой, – заметил Тед. – Когда мы познакомились, она участвовала в протестах против войны во Вьетнаме. Какое-то время даже играла в рок-группе, носила кожаную куртку и покрасила волосы в розовый цвет. Даже пришлось отговаривать ее от татуировки в честь Led Zeppelin.

– Хватит, Тед, – приглушенно засмеялась Поппи.

– Мы уже слышали эту историю, – прервала отца Сильвия. Она мило улыбнулаись. – Тут нет журналистов.

На бледно-розовом лице Теда задрожала нервная улыбка, как будто он пропустил приглашение на вечеринку.

Зависть Сильвии не шла, подумала Айви, зато высокомерие и заносчивость у нее на лице смотрелись просто по-королевски.

– Я уже говорила, что ты отлично выглядишь? – спросила Айви Романа, специально понизив голос. – Похож на элегантную черную пантеру.

– Это комплимент?

– А я как выгляжу?

Он взглянул на нее.

– Как пьяная.

– Я трезва как стеклышко. И вообще неприлично говорить девушке о ее состоянии, пусть даже она и вправду немного выпила.

– Почему?

– Это не по-джентльменски.

– Хочешь, чтобы я вел себя по-джентльменски?

– Конечно.

– Уверена?

Они явно флиртовали. У нее в груди возникло странное нервозное ощущение – и это от общения с Романом, которого она раньше всячески порицала и осуждала. Его серые, полные внимания глаза смутно напоминали ей о чем-то знакомом, словно песня, которую она когда-то слышала, но теперь совершенно забыла и слова, и ритм.

– Всю неделю хотела тебя кое о чем спросить.

– О чем же?

Он наполнил ее стакан водой. Они практически перешли на шепот, склонив головы друг к другу.

– Кто лучше в постели: я или Сильвия?

Роман холодно взглянул на нее.

– Что с тобой?

Айви отодвинулась назад. Чтобы скрыть смущение, она взяла свой бокал и опустошила его за несколько больших глотков. На уголках рта у нее остались капли. Роман протянул ей салфетку.

– Забудь, – сухо произнес он.

После ужина Тед принес из гаража шезлонги и под легкий треск углей разложил их вокруг костра на пляже. Гидеон собрал палки и кинул их в огонь. Все успокаивали Сильвию, которая расстроилась из-за пропавшего кота. Гидеон несколько раз бросил в сторону Айви любопытствующий взгляд – или ей показалось? Она смотрела на нежную белую пену волн Атлантического океана. Его воды простирались дальше, чем мог охватить человеческий взор, и были почти целиком скрыты густой подвижной темнотой, похожей на свесившееся с неба тяжелое влажное полотенце.

Вскоре Роман ушел в дом, чтобы ответить на звонок. Айви сказала, что мерзнет и решила лечь в постель.

– Тебя проводить? – спросил Гидеон, но она отказалась.

Свет в доме был выключен. Гигантский костер на пляже с крыльца казался не больше баскетбольного мяча. Айви поднялась по лестнице в полной темноте. Единственный лучик света проникал в коридор из-под двери, которая вела в спальню Романа и Сильвии. Айви осторожно забарабанила по ней пальцами.

Роман не был удивлен ее появлению – или, по крайней мере, искусно скрыл свое изумление.

– Собираешь вещи на завтра? – спросила она, мягко закрывая за собой дверь. На кровати лежала полупустая спортивная сумка с его скудными пожитками.

– Я уезжаю сейчас.

Все мысли, которые Айви так тщательно раскладывала по полочкам у себя в голове, превратились в хаос.

– Почему?

– Перебой с электричеством на одной из фабрик в Бруклине. Нужно оценить объем ущерба.

– Значит, ты едешь в Нью-Йорк?

– Да, Бруклин же там находится.

– Прямо сейчас?

– Да.

– А как же Сильвия?

– Поедет с вами. Я предупредил ее, – пожал плечами Роман. Он говорил в своей обычной отрешенной манере, делая вид, будто у него нет времени на разговоры, хотя сам едва двинулся с места. Застегнув сумку, он мельком осмотрел комнату и, наконец, перевел взгляд на нее. – Удачи во всех начинаниях.

Он явно ждал, пока она уйдет с дороги. Но Айви никуда не спешила. Ей хотелось помешать ему.

– Не хочешь узнать, зачем я пришла?

– Нет.

– Почему ты не рассказал Сильвии, что между нами было?

– А что-то было? – спросил он, не меняя выражение лица.

– Ты знал, что я приеду сюда, но все равно сделал вид, будто был удивлен моему приезду.

Ответа не последовало.

– Ты приехал сюда из-за меня?

– Ну конечно, все вращается вокруг тебя, – невозмутимо ответил он. – В этом плане вы с Сильвией очень похожи.

– Была рада снова тебя увидеть.

– Что-то я этого не понял.

– Мы были хорошими друзьями.

– Друзьями? – он посмотрел на нее как одна из горгулий, которых Спейеры использовали в качестве упоров для книг, бросил сумку на пол. И то и другое давало надежду на продолжение разговора. – Ты хоть знаешь, что случилось тем летом после твоего отъезда? Я пошел к тебе домой. Твоя бабка прокляла меня. Твоя мать запретила приближаться к тебе. Там был и твой отец – он переводил их ругань с китайского, но я и так все понял. Я был мерзавцем, который совратил тебя. Какая ирония. Родители ни черта не знают своих детей. – Айви попыталась оправдаться, мол, она уезжала из страны, а родители за это время переехали, не сказав ей ни слова, но Роман одернул ее: – Могла прислать хотя бы чертову открытку, когда вернулась; «Привет! Это Айви. Я жива и здорова».

– Не думала, что тебе не все равно! – вскрикнула она. Это была ложь. Она знала, что ему было не все равно, но в то время это вовсе ее не волновало.

– Ты хоть была рада увидеть меня тут?

– Конечно, рада. – Она помедлила. – Все-таки ты у меня был первым. Я даже не говорила об этом Гидеону.

Он нервно сглотнул.

– Тогда ты сказала другое.

– Я солгала.

– Я тоже. Теперь я хочу знать.

– Что?

– Зачем ты сюда пришла?

Вот он, голос, который она слышала во сне. От возбуждения у Айви задрожали колени. Теперь она ясно понимала, что люди делятся на ведущих и ведомых.

Айви подошла к Роману. Он осмотрел ее с головы до ног; глаза у него блестели, как чешуя у рыбы. Ее сердце дрогнуло от боли. Он прикоснулся губами к ее векам, – сначала к одному, потом к другому – и принялся прокладывать дорожку из поцелуев от висков к губам. Их он целовал сначала нежно, но потом, когда она укусила его за нижнюю губу, принялся куда страстнее, так что их зубы стукнули друг о друга. Они придвигались все ближе и ближе. Она стащила с него рубашку и положила ладонь ему на вздымающуюся грудь. Он схватил ее за запястье и повел руку вниз, пока она не почувствовала его нижние ребра. Затем он вскрикнул, словно от боли, – это был звук, означавший, что он сдался. В этот момент она поняла, что ему нравится ее сила воли. Его стон пробудил в ней мучительное, нестерпимое желание: все тело таяло, внизу живота стало мокро, ноги перестали слушаться, веки потяжелели. Он взял ее за ягодицы и, потянув за собой, сделал два шага назад. Они упали на кровать: он снизу, она сверху.

Одним движением Роман снял с нее платье и швырнул его на пол. Айви оседлала его, расстегнула лифчик и бросила его рядом с платьем. Они уже не первый раз видели друг друга голыми, поэтому решили обойтись без прелюдий, и это возбуждало еще сильней. Он сел и принялся ласкать ртом ее сосок. Она коротко выдохнула и вцепилась пальцами ему в волосы. Голова Романа откинулась назад; она поцеловала его в губы, а затем ниже, в шею, и впилась в нее зубами. Ни шорт, ни боксеров на нем больше не было. Их взгляды встретились. Она перенесла свой вес на колени; он помог ей сесть поудобнее. Матрас под ними затрещал – и она наконец опустилась вниз.

Они одновременно запрокинули головы. Их бедра задвигались, и Айви зашипела от удовольствия: от малейшего движения все тело охватывала приятная дрожь. Она наклонилась вперед, накрыла руки Романа своими, а затем вытянула их у него над головой. Сильнее сжав ноги – она была в любой момент готова взорваться от наслаждения, – она принялась раскачиваться вперед и назад. Его губы приняли форму овала. Она была вся в поту, но продолжала неустанно двигать бедрами, так что их тела то сталкивались, то снова отдалялись друг от друга. Каждый толчок исторгал у него звук, который наполнял ее живот страстным желанием ускорить темп, довести его до самого края блаженства – и столкнуть оттуда. Она открыла глаза. Роман откинулся на подушку; его глаза были закрыты.

Айви медленно выдохнула, постепенно начиная возвращаться в реальность. Ее первым порывом было проверить окно: слава богу, оно оказалось закрыто, так что их и без того тихие стоны точно не должны были долететь до пляжа. Затем она вспомнила о Спейерах, которые уже вот-вот должны были вернуться в дом. Тем не менее она позволила себе ненадолго прильнуть к груди Романа.

– У тебя остались сигареты?

Он показал на свои смятые джинсы. Айви выудила из заднего кармана расплющенную пачку «Кэмел». Роман зажег ее сигарету, а следом – свою. Он курил левой рукой, пока правая отдыхала в долине между ее разгоряченными бедрами. Она взяла с тумбочки кофейную кружку и положила ее на кровать, сделав из нее импровизированную пепельницу.

– Завтра же расстанусь с Гидеоном, – решилась она, чувствуя, как мозг затапливает удовольствие от поступающего никотина. – Останься на ночь. На следующей неделе я абсолютно свободна. Могу уехать с тобой в Нью-Йорк.

В улыбке Романа не было даже намека на насмешку, иронию или презрение. Совершенно обычная улыбка, свойственная счастливому человеку.

– Ты такая красивая, – сказал он, проводя рукой по ее ноге.

Сердце Айви запорхало от наслаждения и печали одновременно. Красивая… Именно он впервые так ее назвал.

– Что ты скажешь Сильвии?

Его рука на секунду перестала ласкать ее ногу, и она испугалась. Однако он насупился и пообещал рассказать ей правду: между ними никогда не было ничего серьезного. Вопреки всем своим ожиданиям, Айви почему-то огорчилась. Ей бы хотелось, что Роман мучился, выбирая между ними.

– Зачем ты вообще с ней связался? – спросила она.

– Ну как зачем? Из-за внешности.

Айви выглянула в окно: тень дуба терлась о стекло, словно гигантская пальмовая ветвь.

– Мне нужно идти. Они скоро придут. Подождешь до завтра?

Он скользнул губами по ее виску, и его голос завибрировал у нее в ушах:

– Конечно.

Внезапно Айви поняла, что жизнь бывает даже очень простой. Сигарета после секса. Планы на будущее. Честная двуличность – вместо бесконечной двуличной честности, отнимающей куда больше сил и нервов.

* * *

Ибо думаю, что нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас. Послание к Римлянам 8:18. Священник отложил Библию. Давайте помолимся.

Айви закрыла глаза. Ее снова охватила нерешительность. Что это было прошлым вечером, очередной глупый поступок? Она представила лицо Гидеона, уткнувшегося в ноутбук, отстраненное и спокойное, безмятежное – или безразличное к ее страданиям. Ее сердце сжалось от грусти. В голове закружились мысли о роскоши, которая ждала ее рядом с Романом. Новая Англия, суровые зимы, раздражающие пробки и ветхие кирпичные домики – все это останется позади, но чего… стоит ожидать? Ей вспомнилась дыра в его носке и блеклые рабочие джинсы. По крайней мере, у него есть деньги и красивая машина. Может, они, словно обезумевшая от любви парочка из музыкального клипа, отправятся в путешествие по всей стране, заезжая в мелкие городки, чтобы запить бургер местным пивом и попытать удачу за игорным автоматом. Так можно добраться до Калифорнии, купить там ранчо и посадить лимонную рощу. Некоторые о таком точно могут только мечтать.

Вокруг Айви стояли прихожане с открытыми псалтырями. Их голоса доносились до самого купола. Встретимся ли мы с тобою… Где святые все поют… Айви взглянула на скамью, на которой преклонили колени Спейеры: вокруг светлых голов видны солнечные ореолы, сладкие голоса идеально дополняют друг друга. Если ты любишь меня, Гидеон, подумала она, ты обязательно оторвешься от книги. Уж если не в церкви искать знаки, то где же еще?

Но он так и взглянул на нее. Даже не попытался.

* * *

Гидеон спросил, не хочется ли Айви в последний раз прогуляться по пляжу, и сказал, что хочет кое-что ей сообщить. Она уже была почти готова признаться во всем прямо на месте; вид у него был серьезный, особенно из-за черного воскресного костюма, между бровей залегли две морщинки. Но в этот момент она повернулась в сторону кухонной стойки и увидела Романа. Их взгляды встретились. Он незаметно кивнул, а она храбро улыбнулась, показывая, что все понимает.

Айви пошла за Гидеоном по лужайке, которую за последнюю неделю выучила почти как свои пять пальцев. Они вышли на живописную тропинку, которая вела прямо к пляжу; по бокам росли густые кусты розового шиповника, за время прошедших ливней достигшие просто невероятных размеров, пальцы ног зарывались в мягкий влажный песок. Гидеон шел босиком, закатав брюки до середины голени. Айви двигалась следом, стараясь идти по его следам, чтобы не увязнуть в песке.

Они почти не разговаривали. Гидеон лишь время от времени показывал на чей-нибудь дом и рассказывал о его жителях: «Видишь вон тот, с плоской крышей? Там круглый год живут Сколлоки… У них нет ни детей, ни друзей… Мистер Сколлок каждое утро плавает в океане. Говорит, помогает от артрита… Здесь Кларки…» Сначала ничего не значащие светские разговоры, а только потом – к делу. Таков был порядок жизни людей вроде Спейеров.

– Здорово, что ты так близко знаком с соседями, – заметила Айви.

Гидеон махнул рукой в сторону океана.

– Это у меня в крови. Я всегда тоскую по этому месту. В детстве даже заставлял родителей приехать сюда из самого Андовера, чтобы просто полазить по этим камням. И неважно, что вокруг стояла суровая зима. Здесь проходили самые лучшие летние каникулы. Мой первый поцелуй, первый… Ну, ты поняла.

Они остановились в той части пляжа, где их не могли увидеть ни Кларки, ни Сколлоки. На линии прибоя чернела вынесенная на берег коряга, опутанная длинными лентами гниющих морских водорослей. Айви представила, как обнаженный юный Гидеон бежит по этому пустынному, источающему резкий запах клочку песка. Такое самозабвение было за гранью ее понимания. Тем не менее он уже испытывал его – просто не с ней.

– Это было так давно, – сказал он и, подняв камень, бросил его в воду. – Но, если честно, я был бы не против вырастить тут детей. Тебе здесь понравилось?

Всю неделю Айви только и спрашивали: «Ты счастлива?», «Хорошо спалось?», «Не скучно ли тебе?». Что бы ни было у нее на душе, она всегда отвечала: «Да, все отлично». Готовность всегда поддержать разговор здесь явно ценилась выше, чем стремление побыть наедине с собой.

– Я как будто бы всю жизнь мечтала сюда попасть, – ответила она, чувствуя, как сжимается горло. Зачем притворяться, если конец так близок?

Они пошли дальше, к каменистому выступу, на несколько сотен метров выдававшемуся в океан, достаточно широкому, чтобы можно было отойти от побережья. Солнце скрылось за серыми облаками. Сильная волна разбилась о камни и оросила их солеными каплями; море, жестокое и безразличное к боли Айви, напоминало ей о необходимости начать разговор. Лучше было самой проявить инициативу.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – начала она и повернулась к Гидеону. Тот стоял на одном колене.

Он взял ее за руку твердой и холодной ладонью. Он был совсем рядом, но его голос звучал приглушенно, словно по радио, и до Айви доходили лишь бессвязные жужжащие фразы: «… так неожиданно… ты сказала, что любишь меня… не готов… я… просто… не хочу терять тебя…» В самом конце связь будто бы восстановилась: «Я хочу, чтобы ты стала моей же-же-женой. Т-т-ты вы-вы-выйдешь за меня?»

Он шутит? Нет, только не Гидеон. На такую тему он шутить бы не стал. Да и лицо у него слишком бледное, губы пересохли и стали совсем фиолетовыми.

Затем ее окатило приливом счастья, как будто она приняла горячий душ, вернувшись с холодной улицы. Плечи задрожали, рука потянулась прикрыть раскрывающийся от изумления рот. Но как отблагодарить его? Как выразить скачущую в груди благодарность?

– Айви?

– Да! О боже, да!

Они бросились друг другу в объятия и засмеялись. Он вынул из кармана черную бархатную коробочку и открыл ее. Внутри лежало кольцо с ярко-синим сапфиром, обрамленным мелкими бриллиантами. Он взял ее левую руку и надел украшение на безымянный палец. Великовато. Она сжала пальцы в кулак, чтобы не уронить драгоценность.

– Ничего страшного, его можно сузить.

– Ты ходил с ним всю неделю?

Неужели она ошибалась абсолютно во всем?

– Оно принадлежало бабушке Кюффи. Все это время мама хранила его для меня… Я попросил ее дать мне его этим утром. – Айви тихо охнула, жадно поглощая каждое услышанное слово. – Что касается Сильвии… уверен, ты ей очень нравишься. Она всю неделю только и говорит о тебе и о том, как ты отлично вписываешься в нашу семью. Надеюсь, ты дашь ей шанс.

– Это все неважно, – сказала Айви. Так оно и было. – Я была в плохом настроении. Немного накрутила себя.

– В глубине души она очень добрый человек.

Айви положила палец на его нижнюю губу.

– Честно говоря… думала, ты привел меня сюда, чтобы расстаться.

От удивления у него дернулась шея.

– Почему?

– Когда я сказала, что люблю тебя, ты просто ответил: «ты мне очень важна». – Он принялся оправдываться, но она перебила его: – А еще вчера мы поссорились из-за кота.

– Это была ссора? Серьезно?

По тону голоса стало ясно, что он так не считал.

Айви попыталась проверить свои опасения (почему она так сердилась? с чего взяла, что Гидеон отдаляется от нее?), но подобно человеку, наконец утолившему зверский голод, так и не смогла воскресить в памяти ни одного эпизода, в котором Гидеон или кто-то из членов его семьи причинил бы ей боль. Упрямый внутренний голосок настаивал, что ничего она не придумала, но стоило ей почувствовать теплые, обнадеживающие объятия Гидеона, как эти мысли словно бы растворились под натиском реальности.

– Пару дней назад ты не дала мне закончить, – сказал он, уткнувшись Айви в макушку. – Я люблю тебя.

– Ты – что?… – прошептала она.

– Я люблю тебя. – Он накрыл ее руку своей. – Не двигайся. Кажется, тебе на плечо нагадила чайка.

– Моя бабушка говорит, что это на счастье… Нас благословили китайские боги!

Они смеялись до боли в животе.

* * *

Поппи встретила их с расширенными от предкушения глазами. Она даже не успела накраситься.

– Вы…

Айви подняла руку с кольцом. Поппи издала неопределенный звук.

– Мы женимся! – воскликнул Гидеон.

По комнате эхом разнеслось аханье.

– Мой мальчик! – выдавила Поппи.

Тед погладил жену по спине.

– Ты знала об этом? – спросил он.

Сильвия поцеловала Айви в щеку.

– Очень рада, – прошептала она.

Поппи заключила ее в крепкие объятия, в которых не было и намека на сдержанность: Айви буквально чувствовала ее ребра и впивавшиеся ей в грудь костлявые руки. Гидеон обнимался с отцом.

– Я горжусь тобой, Гидди, – сказал Тед, и у Гидеона на мгновение стал такой же шаловливый вид, как и в средней школе.

Стало ясно, что рассказ Сильвии об их детстве был не совсем точен. По крайней мере, насчет брата у нее вышел промах. Скорее всего, он гордился своим отцом, гордился тем, что был сыном сенатора, и хотел пойти по той же проторенной дорожке, что и все его предки, о которых он с таким упоением рассказывал в день приезда.

Когда Поппи отвернулась, Айви обнаружила, что невольно осталась одна. Все Спейеры собрались вокруг Гидеона; со всех сторон слышались крики и смех. Среди всей этой суматохи Айви увидела Романа. Он стоял поодаль, презрительно наблюдая за происходящим. Она решительно подошла к нему.

– Я так понимаю, ни в какой Нью-Йорк ты со мной не поедешь, – сказал он.

– Слушай, – мягко начала она, осматриваясь, чтобы никто их не слышал, – вчера мы сделали глупость. По пьяни. Давай сделаем вид, будто ничего не произошло, и никогда не будем об этом вспоминать? Не стоит портить настроение остальным и лишать их радости в такой ответственный момент.

Как и все люди, ослепленные своим счастьем, она взглянула на него с искренней уверенностью в предстоящем прощении. Ведь как можно возразить, когда у тебя перед глазами буквально зарождается новая семья?

Роман нагнулся к ней. Айви подумала, что он собирается поцеловать ее, поэтому тут же отступила назад. Однако она увидела, как натянута была его улыбка и как побелели края губ. Почему-то это пугало куда сильнее, чем обычные проявления гнева.

– Ты так и не изменилась, – сказал он громким, звонким голосом.

– Подумай о Сильвии, – прошипела Айви.

– А что я? – отозвалась та.

Роман взглянул на свою девушку.

– Давай расстанемся.

Лицо Сильвии дрогнуло, а потом застыло в машинальной усмешке. Это был максимум настоящих эмоций, который Айви когда-либо за ней замечала.

– У нас бы ничего не вышло, – добавил Роман. – Не забудь забрать вещи, когда вернешься в город.

Он надменно оглядел всех Спейеров, задержав взгляд на закрывшем собой сестру Гидеоне.

– Думаешь, сейчас подходящее время и место, Ру? – спросил тот.

Роман покачал головой:

– Какой же ты придурок.

Он закинул сумку на плечо и хлопнул дверью.

Все замерли.

– Скатертью дорога, – наконец нарушила молчание Поппи, стряхивая с юбки невидимый пух. – Я же говорила тебе, Сильвия! Почему ты никогда меня не слушаешь? Почему никто меня не слушает?

Часть 4

Глава 15

«Башни Астор» представляли собой один из недавно построенных многоэтажных жилых комплексов, грозно возвышавшихся над рекой и располагавших всеми удобствами, каким позавидовал бы и пятизвездочный отель. Там были и джакузи, и залы совещаний, и химчистка, и пол с подогревом – все это перечислялось на огромных рекламных щитах, мимо которых Айви каждый день проходила по дороге на подготовительные курсы. Когда бы она ни появлялась в здании, лифт всегда был пуст, а ковер на двадцать восьмом этаже вычищен с таким рвением, что не было видно ни одной смятой ворсинки, будто бы на него еще не ступала ничья нога.

Был День благодарения, пятнадцать минут четвертого; она так и не успела поесть. Комнату заливали проходившие сквозь панорамные окна лучи полуденного солнца, падавшие на синевато-серую столешницу и миску с персиками, яблоками и грушами, походившими на подготовленные для натюрморта восковые муляжи. Очень хотелось пить. Кулер с сенсорной панелью можно было настроить на охлаждение, кипяток или воду комнатной температуры. Айви положила три столовые ложки матчи в большую кружку и нажала на кнопку подачи горячей воды. В холодильнике еще оставалось молоко, а вот сахара не нашлось, сколько она ни рылась в шкафчиках. Заварив чай, девушка села за кофейный столик и стала наблюдать за мельтешившими внизу пешеходами в темных зимних куртках. Они напоминали ей раздутых муравьев: всегда в движении, ни секунды покоя. Осень промелькнула словно короткий жаркий сон, – на смену трем восхитительным неделям красно-оранжевого буйства листвы пришел хмурый ноябрь с холодными дождями и тучами такими тяжелыми, что казалось, будто смотришь на них через телескоп.

Прихлебывая чай и затягиваясь сигаретой, Айви принялась мысленно перечислять бесконечный список свадебных дел, которыми следовало заняться на будущей неделе. Декор. Торт. Цветы. Музыка. Все это должно было приносить ей радость, но этого не происходило. Подготовка ко вступительному экзамену и планирование свадьбы на двести человек отняли у нее все моральные и физические силы, будто она балансировала на канате с мешком кирпичей наперевес. С помолвки прошло три месяца, и с каждым днем ее все сильнее одолевал страх, что счастью вот-вот придет конец: Гидеон передумает, Сильвия убедит его бросить невесту, семья Айви как-то опозорится перед Спейерами, она сама попадет в аварию и станет калекой, – в конце концов, а вдруг Гидеон погибнет? Каждый вечер у нее начинало зудеть все лицо и тело, а желудок горел от изжоги. Врач посоветовал ей не ложиться сразу же после ужина, но она так уставала, что решила вовсе отказаться от еды, лишь бы иметь возможность прилечь, когда захочется.

На Гидеона приближающаяся свадьба как будто бы никак не воздействовала. Несколько недель после Каттахассета Айви пристально изучала его, надеясь, что он наконец переменится и станет чуточку расслабленнее. При этом она даже не знала, с каких пор стала считать, что он ведет себя напряженно. Впервые увидев его на вечеринке у Сильвии, она сочла его мягким. Добродушным. Впрочем, даже это добродушие, которое должно было бы свидетельствовать о его несложной натуре, как будто бы ограждало его и от Айви, и от всех остальных. Сделав предложение, он стал еще более нежным и заботливым, ни разу не огрызнулся. «Что тебе не нравится во мне?» – однажды поинтересовалась Айви. «Мне все в тебе нравится», – ответил он.

Эта мягкость вызывала у нее ложное чувство защищенности. На последнем свидании в известной сети бургерных она попросила у кассира белый стаканчик. Но, подойдя к автомату, передумала и налила себе малиновую газировку. «Разве этот стаканчик не для воды?» – спросил Гидеон, попробовав напиток. Она не сразу поняла, в чем дело, и только спустя несколько минут вспомнила, что забыла расплатиться. Белый стаканчик предназначался для воды, и его выдавали бесплатно. Синий – для газировки – стоил два доллара. Гидеон тут же принялся ее успокаивать, мол, это невинная ошибка, ничего страшного не произошло. Он встал из-за стола и направился к кассе. Тот эпизод потряс ее до глубины души. Ее поступок был спонтанным, делом случая; можно ведь оставить у себя по ошибке доставленные соседские посылки или не сказать кассиру, что он взял с вас меньше положенного, – никто не заметит подвох и не станет осуждать. Люди вроде Мэйфэн так и вовсе захлопали бы в ладоши и сказали, что это очень ловко. Сколько раз она совершала такие поступки, о которых теперь должна была забыть раз и навсегда? Гидеон списал все на случайность, но что будет в следующий раз? Через какое время он заметит, что его невеста вовсе не придерживается высоких моральных принципов, которые он так ценит?

Порой Айви казалось, что в ней борются две совершенно разные личности: добрая, щедрая и законопослушная девушка, которой она старалась быть в обществе Гидеона, и неудовлетворенная жизнью, циничная оппортунистка. Она бы все отдала, чтобы стать такой же, как он, чтобы стать хорошей, но на деле она такой не была. Она была завистливой, мелочной, злопамятной – просто жизненный опыт научил ее скрывать эти черты под маской дружелюбия и скромности. Чем прилежнее она вела себя рядом со Спейерами, тем сложнее было обуздать охватывавшие ее порывы, когда она оставалась одна.

Расстроившись от того, какой нелестный автопортрет нарисовался у нее в голове, Айви докурила сигарету, ополоснула чашку и вернулась в спальню. Вся квартира напоминала художественную галерею: комнаты были разделены не стенами, а перегородками со сложными узорами из стекла, стали и мраморного оникса. Часть мебели была подвешена к потолку; повсюду были разбросаны наброски и фотографии – ипподром, рисунки человеческих внутренностей, черно-белые снимки жилистых рук. При одном взгляде на все это в сознании возникал образ некоего самодовольного холостяка. Кровать стояла на приподнятой стеклянной платформе, похожей на вращающийся поднос из китайского ресторана. Стоявшая рядом тумбочка была единственным местом во всей квартире, где можно было найти хотя бы какие-то личные вещи: огромную стопку бумаги, документы, желтые записные книжки, заклеенные конверты. В самом низу притаился маленький серебряный футляр, в котором Айви однажды обнаружила пистолет, аккуратно уложенный между складками черного бархата, словно дорогостоящее ювелирное изделие. Она взяла из тумбочки толстую папку из манильской пеньки, достала из нее пачку купюр и, отсчитав тысячу долларов, вернула оставшуюся сумму на место.

– Эй, Ру, не спишь? Мне пора.

Роман ненадолго прищурился на нее, а затем перевернулся на другой бок и снова уснул.

Она помедлила, глядя на него. Гидеон обладал чутким сном и был склонен к бессоннице, с которой он боролся, каждый вечер принимая по полмиллиграмма мелатонина. Роман же спал как сурок, поэтому даже пистолет в тумбочке оказался бы бесполезным – любой вор застрелил бы его раньше, чем тот заметил бы его присутствие.

– С Днем благодарения, – промурлыкала Айви.

Ее каблуки мягко застучали по укрытому ковром полу.

Выйдя на улицу, она еще раз взглянула на величественный фасад башни. Все окна были по-прежнему темными.

* * *

Эту интрижку начала Айви.

В сентябре они с Гидеоном пригласили Тома и Мэрибет в испанский ресторан, чтобы объявить им о своей помолвке. Айви представляла, что это будет попойка вроде той, которой они отмечали помолвку Кроссов, и с нетерпением ждала этого события, предвкушая ностальгические тирады Тома и злорадствующее торжество Мэрибет. Однако, едва сев за стол, она почувствовала неладное. Том еле сдерживал гримасу отвращения, а Мэрибет казалась равнодушной и отстраненной. Они как будто даже не удивились услышанному.

– Быстро вы, – отреагировал Том.

– Я так понимаю, теперь вы будете жить вместе? – поинтересовалась Мэрибет.

– Только после свадьбы, – ответил Гидеон. – У Айви договор с арендатором, да и мы пока не знаем, в какой университет она попадет.

Все принялись изучать меню и на некоторое время замолчали. Айви попыталась было заполнить паузу смешными историями об их отдыхе: «Крыша протекла! А из-за бродячего кота я чуть с жизнью не простилась!» – но ответом ей были только сдержанные улыбки, и вскоре она замолчала, чувствуя, что совершенно не вписывается в тон встречи.

Оставшийся вечер Том говорил с Гидеоном в основном о работе, положив руку на спинку его стула, будто лысеющий дядя с веснушками, дающий советы своему серьезному не по годам племяннику. Айви всячески старалась поддержать разговор, но Том обрывал любую ее ремарку, высокомерно высказывая совершенно противоположное мнение: «Где ты это услышала? Разве не верно, что… Ты действительно думаешь, что…» Айви переключилась на Мэрибет, спросив ее, где здесь можно провести свадьбу.

– Не думаю, что смогу тебе помочь. Мы выбрали остров Кауаи. Хотели сыграть свадьбу в марте, так что пришлось выбрать местечко потеплее. Моим родителям нравится Палм-Бич, где живут бабушка с дедушкой, но мы с Томом в прошлом году побывали на трех свадьбах во Флориде. Мириам, мама Тома, не любит уезжать из Штатов, поэтому остались только Гавайи. Впрочем, чем лучше лететь двенадцать часов туда, а не восемь до Италии, я не понимаю.

Услышав имя своей матери, Том мельком окинул их взглядом, но продолжил говорить с Гидеоном. Мужчины с мужчинами, женщины с женщинами – все как у Дейва и Лианы на прошлой неделе. Айви с домохозяйками отправились в библиотеку на встречу книжного клуба, где подавали индийский дарджилинг и сэндвичи из хлеба с обрезанными корками и овощей с огорода Лианы, – а Дейв пригласил Гидеона поиграть в теннис с остальными партнерами по бизнесу. Даже когда Айви приходила к Спейерам, она чаще общалась с Поппи, а Гидеон – с Тедом. Вероятно, таково было негласное правило семейной жизни, подразумевавшее разделение полов, словно все вступившие в брак попадали в своего рода клуб, главной целью которого было как можно скорее разлучить супругов.

– Венчание пройдет в кафедральном соборе Святой Марии, а Уильям сможет поиграть в гольф в Принсвиллском клубе, – продолжила Мэрибет, – и это вроде бы всех устраивает.

Она взяла кусочек поджаренного тоста с томатами, понюхала его и равнодушно бросила хлеб на тарелку.

– Не хочу показаться занудой, – обратилась она к Гидеону, вытирая пальцы о салфетку, – но ты уже ответил на приглашение?

– Эм… еще нет.

– Мне очень жаль, что пришлось урезать список гостей, – извинилась Мэрибет перед Айви.

– В смысле?

Мэрибет подмигнула Гидеону, но тот не успел отреагировать.

– Поскольку мы изменили место проведения свадьбы, то сократили список только до женатых пар.

– Ой! Прекрасно вас понимаю! – запоздало воскликнула Айви, осознав намек. Чтобы хоть как-то оправдать появившийся на щеках румянец, она принялась добродушно оправдывать решение Мэрибет перед всеми остальными. – У вас такие огромные семьи и столько старых друзей! И вообще, куда лучше устроить скромную свадьбу, чем приглашать кучу посторонних.

По лицам Мэрибет и Гидеона пробежала едва заметная тень.

– Я собирался сказать тебе. Совершенно вылетело из головы, – спокойно сказал Гидеон.

– Ничего страшного, – засмеялась Айви, беря свою сангрию.

Том улыбнулся.

– Не будь врединой, дорогая, – обратился он к Мэрибет. – Теперь-то они помолвлены. Еще не поздно добавить Айви в список гостей, правда?

Мэрибет замялась: ей явно было неловко, что принятие этого решения взвалили на нее. Где-то в глубине души Айви стало больно. До этого разговора ей казалось, что они с Мэрибет были подругами, что Том только мешал им.

– В этом нет необходимости, – наконец заговорила она, чувствуя, что ее тонкое хлопковое платье пропитывает пот. – Правда.

– Не стоит торопить события, – вяло сказал Гидеон. – Вот когда вернетесь домой и подумаете хорошенько…

– Нет, Том прав, – оживилась Мэрибет. – Мы будем очень рады видеть тебя на свадьбе, Айви. Потом узнаю у Гидеона твой адрес.

Айви хотела было возразить, но чувствовала себя как выжатый лимон.

– Банановые цветы на Кауаи в марте просто прекрасны, – Том повернулся к Айви. – Мэрибет постоянно о них болтает. Вообще их как будто бы даже курить можно. Кстати, они даже не желтого цвета, а светло-фиолетового. Да кому вообще есть дело до этих чертовых цветов?

– Мне есть дело, – вмешалась Мэрибет, явно все еще обиженная на Тома.

– Моей матери больше всего нравится Каттахассет, – сказал Гидеон, когда официант подал им тапас. – И остров Мартас-Винъярд. Помнишь лето перед колледжем, Том?

– Конечно! Твой «Дуб Финна» – старье по сравнению с тем, что мы тогда устроили. – Он повернулся к Айви. – Бассейн с подогревом, футоны в гостиной, самый старый виски Теда… Он до сих пор думает, что ночью ее случайно опрокинул енот. Мы даже заставили Блейка Уитни помочиться в бутылку. Почему-то только его моча по цвету напоминала это дорогущее пойло.

Айви благодарно рассмеялась, радуясь, что наконец снова принимает участие в разговоре. Оказывается, Том иногда бывает таким смышленым и доброжелательным, подумала она.

Она ошиблась.

Том поднял бокал.

– Должен признать, я недооценивал тебя.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Айви, наигранно улыбнувшись в ожидании очередной шуточки.

– Быстро работаешь. Охомутала Гидеона. Браво!

– В смысле?

– Кто бы говорил, – парировал Гидеон, указывая вилкой на друга. – Мэрибет связала тебя по…

Но Том не обратил на это никакого внимания. Голос у него становился все веселее.

– Теперь-то я вспомнил тебя. Я видел тебя в школьном альбоме. Айви Линь! Все встало на свои места. Ты ходила за Гидеоном по пятам, была тихая как мышь. А что теперь? Решила взять быка за рога? Пошла по пути той китаянки, вышедшей за старину Мердока? Готов поспорить, ты просто мечтаешь поскорей залететь от него.

Гидеон встал из-за стола.

– Следи за языком! – сказал он, четко произнося каждый слог. Его лицо побледнело, но от заикания и следа не осталось. К столику тут же подскочил официант и спросил, не нужна ли им помощь.

Айви дернула Гидеона за руку, но тот и не думал садиться.

Том вытер лицо льняной салфеткой, на которой виднелся желтый след от хрена с копчеными анчоусами.

– Перестань. Ты же знаешь мои шутки. Я очень рад за вас обоих. Без обид, да, Айви?

Он поднял руку, надеясь, что она по-дружески хлопнет его по ладони. Она так и поступила, проклиная себя, но еще больше ненавидя самого Тома.

– Вот видишь, Гидеон! Мы с Айви лучшие друзья. Присядь, присядь… Меня просто переполняют эмоции… Разве это не здорово – жить?

Он поднес кулак к глазам и – к большому удивлению и отвращению Айви – заплакал.

* * *

– Прости за Тома, – извинялся Гидеон, пока они ехали домой. – Он не всегда был таким.

Да нет, таким он был с детства, подумала Айви.

– Все в порядке, – ответила она и сменила тему. Если бы Гидеон сказал еще хотя бы что-то о Томе, она бы разрыдалась.

– Помнишь Генри Фицджеральда из Грува? Мы с Томом были в одной с ним команде по лакроссу.

– Нет.

– В общем, его отец был генеральным директором «Биоген Фармацевтикал».

– И?

– Несколько лет назад мой отец – тогда он еще был сенатором – заподозрил, что с этой компанией что-то неладно, и обратился в Федеральную торговую комиссию с просьбой провести проверку на соблюдение антимонопольного законодательства. В итоге мистера Фицджеральда не просто уволили, а приговорили к нескольким годам тюрьмы: он завышал цены на лекарства, которые они производили, и препятствовал их распространению. Их семья все потеряла. Генри начал психовать. Ушел из команды, стал прогуливать школу. На выпускном вечере его застукали в туалете с косяком марихуаны. Многие учителя смотрели на такое сквозь пальцы, но он был уже настолько в дерьме, что пришлось его исключить. Колумбийский университет тут же аннулировал его предложение о зачислении. За неделю до выпускного Генри со своими парнями захотел ограбить меня на парковке. Том подслушал их разговор в раздевалке и обратился к адвокату семьи, который выдал мне охранный ордер. Если бы Генри или кто-то из его ребят приблизился ко мне ближе, чем на три метра, я бы мог подать на них в суд. Это было бы уголовное преступление, потому что у них с собой были клюшки для лакросса, а они, как сказал адвокат, вполне бы сошли за смертоносное оружие.

– Как умно со стороны этого адвоката!

– Том всегда защищал меня. Думаю, из-за этого он и стал таким параноиком: думает, что любой, кто с нами не вырос, – это враг. Ему трудно верить новым людям.

Машина остановилась на светофоре. Айви почувствовала, что Гидеон смотрит на нее, но не повернула головы.

– Конечно, ему нет оправдания. Я бы хотел… Ну, друзей не выбирают.

– Я все понимаю.

Таков уж был Гидеон, верный как пес. Она всегда считала, что верность, словно вера, в определенной степени ослепляет человека; хотя Гидеон только что увидел настоящее лицо Тома, он все равно принялся его защищать. Была ли это любовь? Интересно, а как он будет защищать ее, когда наступит время? Но, вспомнив холодные, безразличные выражения лиц Тома и Мэрибет, с которыми они выслушали новость о помолвке, она поняла, что это время уже ушло. Гидеон защищал ее только до сегодняшнего дня.

Спустя несколько мгновений она почувствовала прикосновение к щеке теплых пальцев. От этих нежных прикосновений она чуть не потеряла контроль; чтобы сдержать подступающие слезы, пришлось отвернуться к окну и ущипнуть себя за запястье. Когда они остановились у ее дома, она окончательно взяла себя в руки. Был вечер вторника, и на улице не осталось ни души; бандиты куда-то ушли по своим бандитским делам или, возможно, расхаживали по Бостону, грабя прохожих и ввязываясь в заварушки. Тишина не означала наступления спокойствия.

Войдя внутрь, Айви проверила почту, выпила стакан воды и заново наполнила вазу с лилиями, которые прислал ухажер Андреа: огромные звездчатые лепестки, развернутые во все стороны, напоминали открытую женскую шею. Наконец она сдалась и разрешила себе уйти в свою комнату. Там она принялась избивать матрац подушкой и сдавленно кричать, пока не вбежала испуганная Андреа, по лицу у которой каплями стекала грязевая маска. «Уходи! Уходи!» – взвизгнула Айви, и Андреа подчинилась.

Какая вопиющая несправедливость! Она была настолько зла, что даже не хотела плакать. «Следи за языком!» Из всех возможных вариантов ответа Гидеон выбрал именно этот. Наверное, перенял у Поппи. Уж Сильвия бы ответила пожестче. Сильвия, которая украла у нее рисунок Романа. Сильвия, которая всегда берет все, что захочет. Сильвия, которая никогда бы не хлопнула Тома по ладони. Мэйфэн говорила, что мужчина уважает женщину в той же степени, в какой ее боится. Однако Айви фактически назвала себя посторонней для лучших друзей Гидеона, случайностью в его жизни. Уважения это вовсе не заслуживало. Она сама обрекла себя на такую участь.

В этот момент ей впервые показалось, что было бы хорошо все же разорвать помолвку. Все же ее самолюбие было сильнее, чем любовь к Гидеону. Она выудила из ежедневника номер Романа. С того вечера, как они переспали, прошел месяц. «Хочу объясниться после того, что произошло», – сказала она в трубку. После затянувшейся паузы он все же согласился.

Роман выбрал бар на окраине города. Айви добралась туда только к полуночи. Она хорошо запомнила время, потому что до смешного часто проверяла телефон, ожидая, не начнет ли Гидеон ее искать. Это была старая добрая игра – если он позвонит, она пойдет домой. Но телефон молчал. Стены бара были увешаны постерами старых музыкальных групп, на липкой деревянной стойке всюду виднелись въевшиеся следы разлитого пива и масла. То тут, то там за пенящейся пинтой драфтового пива восседали крепкие бородачи в ботинках с металлическими носами. Роман и сам был таким же, когда не сидел за рулем своей дорогущей «бугатти» с двумя глазками на стебельках и антикрылом, похожим на дельфиний хвост.

Спустя четыре шота водки Айви очень удивилась, обнаружив себя в его квартире. Ей запомнилось лишь то, что она почувствовала при первом взгляде на «Башни Астор», – презрительное восхищение. Хотелось сказать «Здорово», но она лишь молча сняла платье.

В ту ночь, чувствуя приближение ужасного похмеелья, она проклинала саму себя.

– Это первый и последний раз, – холодно предупредила она Романа.

– Как скажешь.

Через шесть дней Айви вернулась: Гидеон отменил ужин, который она готовила весь день. Итальянский чоппино с разделанными мидиями отправился в мусорное ведро: она ненавидела морепродукты, а Андреа сидела на очередной фруктовой диете.

К третьей встрече она даже перестала делать вид, что происходящее – мимолетная интрижка. Едва она зашла в квартиру, Роман взвалил ее на плечо, отнес в спальню и бросил на постель. Она попыталась вырваться, но он схватил ее лодыжку и укусил за икру, оставив на коже тонкие следы от зубов. Айви уже не помнила, когда они с Гидеоном в последний раз занимались сексом. Она, которая раньше могла привлечь мужчину простым движением брови, со своим женихом была обречена беспомощно лежать в темноте и слушать, как он ровно дышит ей на ухо. Сквозь открытое окно в комнату задувал прохладный ветерок; сон так и не шел, а сердце едва ли не разрывалось от боли. И вот она снова в постели Романа… Широко раздвинув ее ноги, он неустанно восхищался ее телом: «Здесь нечего стесняться. Ты прекрасна… и здесь… и здесь… и здесь…» Ей это нравилось, нравилась каждая секунда происходящего. Это было низменное удовольствие, но оно заставляло ее судорожно вздыхать и чувствовать приятное изнеможение. Но как же душа, эта бесплотная штука, которой не так-то просто угодить?

На пятый раз они сидели на балконе и любовались рекой, наслаждаясь сигаретами и теплым виски. Тогда он рассказал ей о матери.

– Рак легких, – ответил он, когда Айви спросила, как умерла Ирена Ру.

Он добавил, что, когда это случилось, он только вышел из тюрьмы и устроился на работу в Нью-Мексико.

– Стоп! Ты сидел в тюрьме? – удивленно выплюнула Айви.

– Всего восемь месяцев. Мне и восемнадцати не было, так что срок сократили.

Она вытаращила глаза.

– Ты кого-то убил?

Почему-то именно эта мысль первой пришла ей в голову.

– Нет, за кражу. В этом плане ты намного лучше меня.

– Чем ты занимался?

– Угонял машины. В основном в новых жилых комплексах Западного Мэйплбури. Старые дерьмовые фургончики обычно стоят в гаражах, а «феррари» и «порше» оставляют на улице, чтобы покрасоваться перед соседями. – Он качнул свой стакан в ее сторону. – Вообще это ты меня надоумила. Помнишь, как ты воровала вещи с барахолок вместе с бабушкой? Еще говорила, что богачи ничего не ценят?

Айви фыркнула и покачала головой.

– Мы крали старые ремни и погнутые ложки. Неужели ты настолько глуп?

– Поверь, я извлек из этого урок. Есть куда более эффективные способы заработка.

– Например, пиццерии?

– Например, леверидж.

Она думала об этом. Но что такое леверидж, как не неиспользованная сила? По сути, даже не сама сила, а ее потенциал. Именно потенциал всегда приводил ее в восторг куда сильнее, чем самые блистательные результаты.

– А зачем тебе пистолет? – спросила она. – Я его боюсь. Ты же можешь запросто застрелить меня во сне.

Он закатил глаза и попросил ее не драматизировать:

– Держу его по привычке.

– Что за чертова привычка?

– Все тот же леверидж.

Роман ухмыльнулся, думая, что выглядит дерзко, но на Айви это не произвело никакого впечатления. Он попросту хотел впечатлить ее, дать понять, что теперь и она в его власти.

Внезапно Айви кое-что вспомнила.

– А Сильвия знала?

– Я не скрывал этого.

Однако Сильвия говорила ей, что Роман ушел из школы из-за умирающей матери, а не из-за ареста. Даже бестактной Сильвии Спейер, оказывается, не был чужд стыд.

– Ты же сейчас не занимаешься ничем… незаконным, да?

– Ах… опять ты о работе.

– Можешь рассказать мне, кенгуренок, – прошептала Айви тоненьким голоском. – Я умею хранить секреты.

Роман потушил сигарету и повернулся к ней. Глаза у него пылали. Ей показалось, что он возьмет ее прямо на балконе, здесь и сейчас.

– Необязательно притворяться Сильвией, – сказал он, поднимаясь с места.

* * *

Когда она приехала в следующий раз, Роман продолжил свою историю. В Нью-Мексико он устроился уборщиком на ферме. Накопленные деньги с продаж машин он вложил в компанию по производству удобрений, которая закупала конский навоз с этой фермы и использовала его для приготовления средства, увеличивавшего производство зерновых. Это средство он начал использовать и на своей ферме. Вместо обычной зарплаты Роман получал два процента от прибыли, которой до его появления у владельца не было вовсе. Со временем каждая лопата лошадиного дерьма начала приносить ему около пятисот долларов на фондовой бирже. Когда он узнал о болезни Ирены, она уже была прикована к постели и дышала только благодаря аппарату вентиляции легких; ей оставалось всего несколько недель. Почти что вплоть до самой смерти она оставалась любовницей Бальдассаре Моретти, из-за чего не раз ссорилась с Романом. Бальдассаре арендовал Ирене квартиру рядом со своим домом и нанял ей сиделку, которая жила во второй комнате. В квартире всегда были цветы и повсюду лежали обеды от родственников Моретти – в том числе от его жены и сына Эрнесто. Тогда они все, черт побери, были как одна большая семья. «Никогда не забуду тот запах, – сказал Роман. – Прямо перед ее смертью. Столько цветов». Его до глубины души поразило, что вся семья Бальдассаре объединилась ради Ирены. Они оплатили похороны, кремацию, урну, даже предложили ему остаться в снятой для матери квартире. Вскоре он возглавил отдел оплаты труда в ресторанах мистера Моретти, после дорос до главного управляющего, а спустя некоторое время получил разрешение на создание своего бизнеса. Постепенно разделить, где средства Романа, а где деньги семьи Моретти, стало так же трудно, как определить, кем они друг другу приходятся.

– Как в «Крестном отце», – нервно засмеялась Айви. Роман промолчал.

Она могла бы надавить на него и узнать еще больше, но не хотела услышать лишнего. Даже то, что он успел рассказать, вызывало у нее омерзение и не сулило ничего хорошего. Во-первых, пистолет – такое дома не хранят. Нормальные люди предпочитают ружья: их, например, можно выставлять в стеклянном шкафу. Ружья – это стильно, в конце концов, спортивно, а пистолеты в ящике стола ассоциируются с чем-то подлым и низким. Во-вторых, конверты из вощеной бумаги с наличкой под раковиной и в тех же ящиках. В-третьих, старомодные сотовые, тяжелые и твердые, как булыжники. Наконец, никаких друзей и родственников, кроме Моретти, и то Эрнесто Моретти едва ли можно было назвать другом. Он был грубым и невоспитанным юнцом из Западного Мэйплбури, уязвимым и саркастичным, за что не раз получал от местных хулиганов, хотя и сам нападал на других: слабый всегда атакует слабейшего. Роман говорил о нем с насмешкой. Его жизнь была полна роскоши, но под наносным лоском разверзалась уродливая черная пропасть, откуда когда-то выбралась сама Айви. До недавнего времени она даже старалась не смотреть на бродяг на улице, чтобы не погружаться в воспоминания о прошлом.

Если же опустить эти неприятные моменты, ей вполне нравились их встречи. Роман любил все современное, комфортное и в идеале – недосягаемое. Он выбирал лучшее обслуживание и еду, чтобы чувствовать себя богатым. Разумеется, Айви предпочитала рафинированный круг общения жениха, однако она не могла не наслаждаться плодами гедонизма Романа. После секса он обычно включал иностранный фильм на своем ультрасовременном телевизоре и заказывал шикарный ужин из американских омаров, стейков вагю и толстых синих тунцов, которых этим же утром доставили из Токио. Когда на улице холодало, они ложились в ванну, выполненную в японском стиле, с горячими солеными камнями, и прижимались друг к другу тесно, словно фигурки из тетриса. Роман ополаскивал волосы Айви маленьким деревянным кувшином, который выторговал у тибетского монаха, использовавшего его как мерный стакан для риса. В такие моменты она воображала, что они похожи на двух независимых, но дружелюбных пиратов, отдыхающих после очередного удачного абордажа. У Романа были любые, какие он только захочет, игрушки, деньги, предметы искусства, бизнес, а у нее – лишь Гидеон. Но ни принципы, ни вера, ни общественные обязательства – в квартире Ру, где царил абсолютный грех, не было важно ничего из этого.

Спустя месяц Айви стала красть у Романа деньги, вынимая их из желтых папок: сначала по двадцать долларов, потом – по несколько сотен, а вскоре добралась и до тысяч. Если бы Роман спохватился, она бы сказала, что просто хотела обновить гардероб. Он и сам любил приодеться эдаким миллионером-бездельником и часто расхаживал в простой водолазке или белой футболке, потертых джинсах и коричневых челси. Но ему нравилось баловать ее подарками. Он чувствовал себя счастливым, когда она визжала от радости при виде пары красивых сережек или ожерелья, которые, впрочем, никогда не надевала за пределами «Башен Астор»: не хотела, чтобы Гидеон заметил такое внезапное расточительство.

Конечно, Роман не мог не понять, что она его обкрадывает (однажды познав голод, человек будет считать каждое рисовое зернышко, как сказала бы Мэйфэн), но он никогда не поднимал эту тему. Теперь левериджем обладала сама Айви. Она могла в любой момент порвать отношения, а Роман желал ее все с такой же силой. А желание, как известно, – это невероятная сила. Он был готов сделать все, что она пожелает. Ей нравилось, с каким неподдельным восхищением он смотрел на нее своими нежными зелеными глазами, цвет которых напоминал о море перед штормом, и как он растягивал губы в улыбке, словно бы певшей: «Красавица! Красавица!» В такие моменты ее переполняла благосклонность, и ночью после этого она дарила ему особенную нежность и ласку – как бы взамен того, что забирала днем.

Глава 16

Через два часа после того, как она покинула Романа, Айви вместе с Гидеоном приехала в Бекон Хилл к Теду и Поппи. Вдоль улицы, словно ученики в школьной форме, выстроились домики с темно-синими дубовыми дверями, на которых виднелись золотистые кольца. Поппи поздоровалась с ними из кухни; на ней был синий кашемировый свитер и обтягивающие брюки цвета хаки, натиравшие костлявые лодыжки. На Айви был практически такой же наряд, только свитер был в горошек, а брюки – черные. На шее у них обеих было по нитке жемчуга, а на безымянных пальцах – по огромному драгоценному камню.

– Ты испаряешься прямо на глазах! – воскликнула Поппи и, погладив Айви по спине, взглянула на сына. – Гидеон тебя совсем не кормит?

– Прошу прощения, но я просто замечательный повар, – ответил тот, подперев бока руками. – Беру пиццу, кладу ее в тарелку и ставлю в микроволновку на три минуты. Непростая работенка. Но Айви нравится.

– Я немного приболела на прошлой неделе, – принялась оправдываться она, когда в воздухе растворился последний смешок. – К тому же сегодня пришлось немного поголодать, чтобы насладиться вашими блюдами, Поппи.

– Мне бы твою прозорливость, – подключился Тед, похлопывая себя по начавшему намечаться животу. Он обошел кухонный стол, чтобы обнять Айви. – Как ты, дитя? – тепло спросил он.

– Все отлично, – в тон ему ответила Айви. – Спасибо за приглашение.

Все собрались вокруг кухонного островка, румяные и веселые; этот затянутый ритуал приветствия, который когда-то казался Айви наигранным в своей избыточности – ведь они виделись за ланчем всего пару дней назад, – теперь стал для нее таким же естественным, как рукопожатие. Хотя им с Тедом ни разу не довелось обменяться чем-то большим, чем парой шаблонных любезностей, с каждым его «Дитя мое!» или «Ну как дела?» она все больше привязывалась к нему. Аристократы вроде Спейеров знали, что из таких повторяющихся из раза в раз жестов вполне могла родиться близость – несколько другого, но не менее значимого рода, чем та, что возникает, когда открываешься собеседнику со всей беззащитностью – этот урок они выучивали еще в детстве.

Вскоре мужчины отправились в гостиную смотреть футбол. Айви закатала рукава, чтобы помочь Поппи сделать салат с клюквой и козьим сыром. Все было как, будто они снова вернулись в «Дуб Финна». Кухня наполнилась запахами топленого масла и жареного мяса. Из гостиной доносился знакомый голос бессменного спортивного комментатора, который, казалось, разбирался в любом виде спорта.

– Так здорово, что мы все-таки собрались, – сказала Поппи, горкой выкладывая кочанный салат в центрифугу для обсушки. – Нам стало так одиноко, когда Сильвия уехала с Джереми в Белиз. Уже думали, что придется принять приглашение моей сестры Эллен… Мы бы, конечно, с удовольствием повидались с Арабеллой, но с Эллен никакого сладу нет на каникулах. Знаешь, Джон, ее муж…

Разговоры о нескончаемых родственниках лились рекой – Айви сомневалась, нужно ли вникать в суть услышанного, – сменяясь вопросами касательно вкусовых предпочтений членов семейства Линь, например, любит ли Нань приправить кукурузу топленым маслом. За всю свою жизнь Айви никогда не видела, чтобы ее мать ела что-то кроме китайской еды.

– Думаю, ей понравится так, как вы обычно делаете.

Она взглянула на часы. Без десяти семь. Только бы родители не застряли в пробке! Она по меньшей мере три раза предупредила отца, что выехать нужно до двенадцати.

– Тогда положим побольше масла.

Закончив с кукурузой, Поппи открыла духовку, из которой хлынула волна ароматного жара. Айви увидела огромную индейку, томившуюся в собственном соку, и кастрюлю с тушеными бобами на нижней полке.

– Выглядит просто восхитительно, – отметила она, измельчая листья мяты, и снова посмотрела на часы. – Мой брат будет вас боготворить. Он любит поесть.

– Спасибо, дорогая! Раньше мы в основном ходили по ресторанам, но с тех пор, как Тед вышел на пенсию, я прониклась домашней едой. Это совершенно особенное чувство – наблюдать, как твой мужчина ест то, что ты приготовила. Скоро сама поймешь. – Она подмигнула Айви и принялась помогать ей с мятой. – Сколько лет вы с братом уже не живете вместе?

– Четыре года.

– Получается, он только-только закончил колледж.

– Да, и взял паузу на год.

Айви уже говорила об этом; память у Поппи обычно была безупречна.

Та едва заметно кивнула:

– Сильвия пропустила семестр в Йеле ради стажировки по шелкографии во Флоренции. Благодаря этому она решила писать кандидатскую по истории искусств. А Остин уже решил, чем будет заниматься после выпуска?

– Ему нравятся компьютеры. Он любит возиться с техникой, постоянно что-то изобретает. Больше любит практику, чем теорию.

– В твоей семье столько талантов! – удивилась Поппи. – Из Остина выйдет отличный инженер. – Айви смущенно заморгала. – И ты такая смелая! Мечтаешь стать юристом и все для этого делаешь. – Айви залилась краской. – А твои родители! Нужно обладать невероятным даром, чтобы начать бизнес с нуля.

– Скорее, дело в трудолюбии, а не в таланте, – возразила девушка. Она так и не поняла, действительно ли мать Гидеона была добра ко всем без исключения или просто вторила своим друзьям и знакомым. В последнем случае мир, должно быть, казался ей райским местечком.

– Если Остин увлекается компьютерами, – задумалась Поппи, – может, ему стоит пройти стажировку в компании моего двоюродного брата? Они с руками и ногами оторвут хорошего специалиста. Но, возможно, ему будет слишком скучно. Он, наверное, уже совсем продвинутый парень.

Айви пообещала поговорить с братом, хотя на деле у того не было сил ни на что, кроме сна. Оптимистичный план по реабилитации Остина – местный колледж, чтение по полчаса в день, утренние пробежки – просуществовал всего две недели; потом все были вынуждены признать, что Остин, вероятно, все еще был слишком слаб для такого насыщенного расписания. Витамины, на которые так надеялась Нань, не дали никакого результата.

К счастью, Поппи не успела тут же связаться с двоюродным братом – если уж ей что-то приходило в голову, то заставить ее отказаться от этой идеи было сложно, – как позвонили в дверь.

– Должно быть, это они, – предположила она, и, аккуратно поправив волосы, окликнула Теда и Гидеона.

У Айви внутри все сжалось. Она проследовала за Поппи, стараясь держать лицо: подбородок приподнят, глаза приветственно сощурены. В нос ударил запах масла – у Романа она успела только выпить чашку матчи, – и ей пришлось проглотить подступивший к горлу кислый комок.

– Привет! – поздоровалась Поппи. – Спасибо, что приехали! Заходите! Заходите!

Пригласив всех четверых представителей семьи Линь в дом, она принялась крепко обнимать каждого из них; они отвечали на объятия запоздало и неуклюже, как люди, не привыкшие к тесному телесному контакту.

Увидев родителей, Айви едва не разинула рот от удивления. Они с головы до ног были одеты в дизайнерскую одежду. Каждый элемент гардероба буквально кричал о своей принадлежности к какому-нибудь бренду: лейблы пестрели на узорчатой жилетке Шэня, на манжетах рубашки, отглаженной до хруста, на огромных серебряных пряжках лоферов. На Нань был тяжелый вышитый бисером пиджак, под ним – красная шелковая блуза; на клатче красовался гигантский позолоченный логотип из оникса. К счастью, Мэйфэн осталась верна своему привычному образу: жесткий пиджак, застегнутый на все пуговицы до самой шеи, серые брюки и черные туфли.

– Хотела предупредить тебя, но ты не брала трубку, – проворчала бабушка, отклоняя предложение внучки помочь ей с тростью. – Оставь ее. Колени совсем сведут меня в могилу.

Она улыбнулась Спейерам и поприветствовала их на ломаном английском:

– Здравствуйте! Добро пожаловать!

– Добро пожаловать, – повторила Поппи.

– Действительно, добро пожаловать, – подхватил Тед.

– Тебе нравится мой пиджак? – по-китайски прошептала Нань дочери.

Айви скорчила гримасу.

Отойдя в сторону, она увидела Остина, который спрятался за спинами родителей. На нем был мешковатый твидовый блейзер и черный свитер. Он прилично похудел и почему-то сильно потел, хотя только вошел в дом. Айви встала на цыпочки, чтобы поцеловать брата в бледную щеку. Его вид вызвал у нее смесь грусти, злости и вины. Они ведь родные брат и сестра, выросшие в одной семье. Почему он так и не смог приспособиться к другой жизни, как она?

– Как тебе фотик?

– Еще не опробовал, – ответил он.

Гидеон, улыбаясь, раздавал Нань и Шэню бесчисленные комплименты. По тому, что он несколько раз заикнулся, Айви поняла, что он взволнован, хотя на лице у него не было и тени смущения. Шэнь тоже волновался – втягивал голову в плечи и беспрестанно кивал. Одна Нань вела себя как ни в чем не бывало, блестящими темными глазами оглядывая будущего зятя с головы до ног и даже не пытаясь скрыть, что оценивает его.

Когда были сделаны все ремарки и раздарены все вежливые улыбки, Поппи привела всех в гостиную и подала аперитивы, нарезанный сыр и фрукты.

– Какой красивый у вас дом! – отметила Нань с заметным акцентом, разглядывая люстру, с которой блестящим водопадом свисали кристаллы, потолочный плинтус с орнаментом из королевских французских лилий и голову греческой статуи, украшавшую секретер. Своему мужу она сказала по-китайски: «Посмотри только на их потолки! Нам нужно что-то срочно сделать с нашими».

– Сколько вы здесь уже живете? – поинтересовался Шэнь.

– Хороший вопрос… – задумалась Поппи. – Мы переехали сюда почти четыре года назад, правда, Тед?

– Да, все верно.

– Сколько все стоит? – спросила Нань.

Поппи моргнула.

– Дом? Аренда обходится примерно в четыре тысячи. – Она хихикнула в сторону Теда. – Вполне приемлемая цена.

– Мы продали дом в Андовере, – сказал Тед Шэню. Судя по всему, он не мог долго смотреть на Нань, поэтому лишь застенчиво улыбнулся и кивнул ей, после чего снова повернулся к отцу Айви. – Он стал слишком большим после отъезда детей. Хотелось жить в черте города. К тому же аренда не сковывает по рукам и ногам. Можно всегда перебраться в другое место.

– Как бездомные, – фыркнула Мэйфэн на китайском. Открыв для себя реалити-шоу, она заметно преуспела в английском. Ее взгляд неустанно блуждал по гостиной.

– Айви, не устроить ли твоей семье экскурсию по дому? – предложила Поппи.

– Да, – громко вмешалась Мэйфэн, опираясь на трость. Айви поднялась следом, чувствуя, как ее начинает переполнять отчаяние.

Поппи водила гостей и Гидеона из комнаты в комнату. Тед предпочел остаться на диване рядом с Остином. Зоркий глаз Нань подмечал все детали – две скромные, но хорошо обставленные спальни, угловая библиотека, темный кабинет с красновато-коричневыми шторами – и она, одобрительно хмыкая, то и дело спрашивала, показывая пальцем на стол или лампу: «Старое?», «Настоящее?». Поппи принималась во всех подробностях расписывать историю каждой вещи, а Айви и Шэнь переводили.

– Ну и рухлядь, – проворчала Мэйфэн по-китайски. – Это все фальшивка. Снаружи красиво, а внутри – хлам.

Она отколупнула кусок штукатурки от стены и понюхала его:

– Старье!

Айви шикнула, жалея, что бабушка не осталась в Кларксвилле. Поппи то и дело взволнованно косилась в их сторону, но не поворачивала головы.

Айви вымученно улыбнулась.

– Бабушка говорит, ей нравится… цвет стен.

– Это «шервудский зеленый», – просияла Поппи. – Могу записать номер оттенка. Когда мы только въехали, то сразу отправились за краской…

Что-то внутри Айви будто бы было приковано к каждому движению Поппи. Стоило матери Гидеона скептически поднять бровь, сердце девушки тут же екало; если ее глаза делались круглыми от восторга, Айви с облегчением выдыхала. Она приходила в ужас, если Поппи что-то смущало или беспокоило, и всеми силами пыталась привести ее в прежнее расположение духа. Когда Нань или Мэйфэн слишком долго говорили по-китайски, она с милой улыбкой набрасывалась на них, вынуждая перейти на английский. К тому времени, когда они вернулись в гостиную, Айви вымоталась так, будто целый урок усмиряла орду буйных невоспитанных первоклашек. Она мечтала спрятаться в ванной, но боялась, не случилось бы чего в ее отсутствие.

Обстановка стала чуть менее напряженной, когда гости переключились на фрукты и сыр. Остин с такой скоростью уплетал один кусок за другим, что вскоре тарелка почти опустела. Он потянулся за последним кубиком сыра, но Мэйфэн предупредительно стукнула его по руке концом своей трости.

– В холодильнике есть еще. Не стесняйтесь! Угощайтесь, пожалуйста! – воскликнула Поппи и умчалась на кухню.

Айви наградила бабушку испепеляющим взглядом, на который та лаконично ответила:

– Врач сказал, у него высокой холестерин. Никакой жирной пищи.

– Мы дружили в средней школе, – рассказывал Гидеон Шэню, который сидел рядом с ним на диване, держа на коленях сжатые в кулаки руки. – Потом Айви учила мою двоюродную сестру. Сильвия, моя сестра, как-то встретила ее на улице, и так все и закрутилось.

– Мальчики, у которых есть сестры, – ответил Шэнь, – знают, как обращаться с женщинами. Взять моего сына – у него добрейшее сердце.

Он похлопал Остина по колену и принялся рассказывать, как тот повсюду таскался за сестрой и даже плакал, когда в больших магазинах ему приходилось идти в мужской туалет с отцом, а не в женский с Айви.

Поппи вернулась с горой сыра втрое больше предыдущей и поставила ее прямо перед Остином.

– Угощайся, мой хороший, – она растроганно улыбнулась, а Остин покраснел до корней волос.

– История любви Айви и Гидеона такая романтичная, – сказала Поппи Нань, усевшись на место. – Я, конечно, была удивлена, что у них все так быстро случилось. Но раз они дружили со школы, видно, между ними образовалась некая связь, которой не бывает с тем, кого знаешь недавно.

– По-китайски это называется минъюнь… – Нань посмотрела на мужа.

– Судьба, – добавил Шэнь. – Моя жена имеет в виду, что судьбы Айви и Гидеона связаны. Им было предначертано быть вместе. Помню, как забирал ее как-то от вас, когда мы еще жили в Массачусетсе.

– Точно-точно, – поддакнул Тед, откашлявшись, как будто вспомнил тот случай. Он то и дело бросал взгляды в сторону Нань.

– Тогда она ничего не рассказала нам о Гидеоне. Жена у меня строгая: больше учебы, меньше мальчиков. Но Айви все-таки обвела нас вокруг пальца и улизнула к вам. Она была вне себя, когда мы за ней приехали! – Он нежно посмотрел на дочь, которая сгорала от стыда.

– В то время мы просто дружили, – попыталась сгладить углы Айви.

– Ну, не знаю, как насчет судьбы, а только ваша вторая встреча была волей божьей, – ответила Поппи, растроганная почти до слез.

– Воля божья, – эхом откликнулся Шэнь.

– А вы христиане? – поинтересовался Тед.

– Да, – выпалила Айви, прежде чем ее отец успел открыть рот. – В детстве родители каждое воскресенье водили нас в церковь.

О том, что делалось это ради уроков английского у местного китайского священника, она предпочла умолчать.

Поппи подняла бокал.

– За Айви и Гидеона! Айви, мы так счастливы, что ты стала частью нашей семьи! За встречу двух семей и культур!

– Шэнь, Нань, бабушка Линь, Остин! Спасибо, что согласились отпраздновать с нами этот День благодарения. Нам есть за что быть благодарными, – сказал Тед.

Раздался звон бокалов. Мэйфэн тихо рыгнула, но все сделали вид, будто никто ничего не слышал.

* * *

– Мы с женой знали друг друга с детства, – сказал Шэнь, опустошив свой бокал. – Мы встретились в старшей школе, когда она переехала в нашу деревню. Я никогда не видел девушки красивей; с первого взгляда понял, что женюсь на ней.

Нань зарделась.

– Мы с Тедом познакомились в колледже, – хихикнула Поппи. – Он два года за мной гонялся, прежде чем я согласилась пойти с ним на свидание. Мне казалось, он пользуется слишком большим успехом у женского пола.

– Ну, брось, – ответил Тед. – Какой из меня Казанова?

– Когда ты понял, что любишь Айви? – спросила Нань у Гидеона.

– Я всегда ей восхищался, – откашлявшись, проговорил тот. – Еще в школе я считал ее самой милой и умной в классе. Повзрослев, она стала еще прекрасней.

Айви расплылась в улыбке и коснулась его руки.

– Айви очень умная, это правда, – кивнула Нань.

Шэнь перевел остальное:

– Моя жена говорит, что когда наша дочь была маленькой, она, в отличие от всех остальных детей, никогда не просила купить ей игрушку. Она убирала снег и стригла газоны за деньги – и все ради самолетика, о котором она тогда мечтала. Она никогда у нас ничего не просила. Всегда была независимой.

– Вообще-то это про меня! – фыркнул Остин.

Все удивленно повернулись к нему. Он потупил взгляд – очевидно, сам от себя такого не ожидал.

– Полагаю, память обманчива, – утешающе отметил Тед. – Ты бы не хотел, чтобы кто-то приписывал себе твои заслуги, верно, дитя?

Остин только сильнее вжался в диван.

– Что-то я не припомню, чтобы ты так убивался, – улыбнулся Шэнь, отвесив сыну шуточный подзатыльник. Но Остин с такой силой оттолкнул руку отца, что Спейеры отвели взгляд. Нань отчитала сына на китайском, но тот промолчал.

– Давайте пройдем в столовую, – предложила Поппи.

* * *

Все кое-как расселись по своим местам. Айви оказалась рядом с Гидеоном и Остином; ее родители с бабушкой ютились в углу, а Тед и Поппи восседали по разным концам стола. Была расстелена лучшая семейная скатерть, на которой красовался обед, достойный обложек лучших кулинарных журналов: маринованная с грушами и тимьяном индейка с аппетитной хрустящей корочкой, соус из розмарина и бурбона, гратен из брюссельской капусты, два разных салата с заправкой из яблока и грецкого ореха, картофельное пюре с топленым сливочным маслом, стручковая зеленая фасоль с чесноком и крошкой из миндальной муки. Все, кроме Нань и Остина, налили себе по бокалу винтажного каберне из запасов Теда.

Шэнь приходил в восторг от каждого съеденного кусочка и постоянно просил добавки. Айви и Гидеон поочередно рассказывали историю своей помолвки – в основном семье Линь, поскольку Поппи с Тедом уже слышали ее не один раз. Вскоре разговор зашел о свадьбе. Местом проведения церемонии выбрали церковь Святого Стефана, а основную часть решили провести на последнем этаже отеля «Миллениум». Еще в сентябре Айви наняла свадебного организатора, но его услуги оказались не нужны: все под свой чуткий, но неусыпный контроль взяла сама Поппи. Именно она предложила и место, и дату, и список гостей, и засыпала электронную почту Айви письмами с разноцветными табличками, где были указаны имена всех без исключения Уитакеров и Спейеров, их возраст, адрес, а также степень родства с Гидеоном. «Было бы замечательно, – обмолвилась она как-то Айви за чашечкой кофе, – включить в свадебную церемонию что-то из твоей культуры. Небольшая сценка или шоу?» Айви пообещала что-нибудь придумать. Не имея представлений о том, как обычно проходят пышные американские свадьбы, она с радостью передала все в руки матери Гидеона.

Нань наградила мужа многозначительным взглядом. Его лицо побледнело.

– Моя жена и я… В общем, мы хотим взять на себя свадебные расходы.

За столом повисло молчание.

– В нашей культуре обеспечить судьбу дочери – священный долг родителей. Мы несем за нее ответственность. Для нас это дело чести.

Гидеон посмотрел на Айви, Поппи – на Теда, а тот – на Гидеона.

Тед откашлялся.

– Очень щедро с вашей стороны, Шэнь. Но в нашей культуре принято, что жених и невеста оплачивают свадьбу сами… Решение, конечно, за ними… Это очень щедро с вашей стороны…

– Очень щедро, – прощебетала Поппи.

Слова Теда и Поппи словно ударили Айви под дых.

– Обсудим это позже, – выдавила она, но Нань настойчиво потребовала, чтобы Гидеон пообещал подумать над их предложением.

Он повернулся к Айви:

– Что скажешь?

Она улыбнулась и кивнула, пытаясь скрыть свое замешательство.

– В таком случае… Спасибо. Мама. Бабушка.

Гидеон повторил слова благодарности, поднявшись, чтобы пожать руку Шэню.

С дальнего конца стола донеслись рассуждения Теда о том, что его подход к воспитанию детей всегда был нацелен на финансовую независимость последних, но он прекрасно понимает, сколько новых возможностей открывает перед детьми щедрость их родителей. Он ласково и лукаво улыбнулся своей жене.

Айви не знала, что удручало ее больше: прижимистые родители, предложившие оплатить свадьбу на двести гостей, или то, что Поппи со всеми ее бескомпромиссными представлениями об организации свадьбы не рассчитывала ни на чем экономить. Айви и до этого было непросто заниматься свадебными делами, поскольку ей не хватало смелости открыто обсудить со Спейерами финансовый вопрос. А с бестактными людьми вроде Мэйфэн (она постоянно капала внучке на мозги, минимум раз в неделю интересуясь тем, сколько зарабатывает ее жених, на что Айви отвечала уклончиво и с раздражением) вся эта суматоха и вовсе превратится в ад. В действительности она понятия не имела, сколько получает Гидеон или сколько хранит на счету, если он вообще там что-то хранил, – он тратил деньги легко и решительно, часто отказываясь от мелких трат, но легко соглашаясь на крупные, так что было попросту невозможно определить, сколько же у него денег. Любопытство, граничащее с одержимостью, которое ее бабушка проявляла в таких деликатных вопросах, выводило Айви из себя.

– Надеюсь, церемония будет соответствовать вашим высоким стандартам, Нань. У вас безупречный вкус, чего стоит один только пиджак от Шанель…

– Мать копила деньги, которые ты отправляла ей все эти годы, – прошептала Мэйфэн внучке во время образовавшейся паузы. – Ничего не тратила. Еще и подкладывала. Она копила их для тебя.

Айви могла лишь холодно кивнуть в ответ. И в благодарность за это урезать себя во всем со свадьбой? Сначала история с арендой жилья, теперь это. «Верну им все до последнего цента, как только стану юристом», – с удивительным равнодушием поклялась она себе.

За столом вновь послышались разговоры: разбившись на пары, все обсуждали что-то со своими соседями. Лица в тусклом свете хрустальной люстры казались постаревшими, усталыми и серыми, будто сделанными из папье-маше.

– По сравнению с Колорадо на горнолыжных трассах на Восточном побережье слишком много льда. А вы любите кататься на лыжах, Нань? – поинтересовался Гидеон.

Та с удивлением повернулась к нему.

– Ты теперь мой сын. Зови меня мамой, – твердо сказала она.

Раздался резкий, жалобный скрип стула. Все обернулись и увидели, что Остин быстро уходит из комнаты.

– Подсказать, где ванная? – окликнула брата Айви, но тот уже исчез.

Нань не сводила глаз с Гидеона.

– Ах, конечно, мама, – согласился он и, закинув в рот целую пригоршню козьего сыра, поморщился и потянулся за бокалом с водой.

– Гляди, как корчится, – пробормотала себе под нос Мэйфэн.

Нань просияла и, повернувшись к Поппи, сделала широкий жест руками.

– Мы теперь все одна большая семья.

– Да… – согласилась та, учащенно моргая и хлопая почти невидимыми ресницами.

Тед откашлялся.

– Тогда ты можешь называть меня папой, – засияв, предложил он Айви.

– В этом нет необходимости, – парировала Поппи. Она обвела присутствующих решительным, но веселым взглядом. – Не пора ли подавать пирог?

* * *

Прошло четверть часа, а Остин так и не вернулся в комнату. Извинившись, Айви встала из-за стола и отправилась на поиски брата. Тот сидел на лестнице, вяло пролистывая что-то в телефоне.

– Что с тобой? Пойдем обратно за стол!

Остин даже не пошевелился.

– Ну же, пойдем! – уже более настойчиво повторила Айви, но ответом ей было лишь молчание.

Она неловко вырвала у брата телефон, который выскользнул у него из рук и с громким стуком упал на пол. Остин продолжал сидеть неподвижно, даже не думая его поднимать.

– Лучше бы меня здесь не было.

Он снова вспотел; лицо у него сделалось бледное и блеклое, как рыбье брюхо. Очередная капля скользнула по шее, исчезнув где-то под тугим воротником костюмной рубашки.

– Пойдем! – Айви потянула брата за локоть, но он, казалось, этого даже не заметил.

Из гостиной донесся взрыв смеха. Среди всех голосов она отчетливо различала отрывистое «ха-ха-ха» Поппи, продолжавшее звучать, даже когда все остальные голоса смолкли.

– Остин, – раздраженно цокнула Айви, – нам надо вернуться за стол.

– Зачем?

– Ты – часть нашей семьи.

– Я бы не хотел быть частью никакой семьи.

У Айви уже был готов сорваться с губ привычный ответ. Она ненавидела брата за то, что всю жизнь была вынуждена говорить ему одно и то же.

– Просто успо…

Она не успела закончить: лицо Остина перекосилось, подбородок задрожал, и он прикрыл глаза рукой. «Просто успокойся» – вот что она хотела ему сказать. Эта детская фраза казалась превосходным советом; в ней было все, чего так не хватало Остину, – спокойствие, уверенность, умение понять, что важно, а что нет.

Прежде чем он смог собраться и взять себя в руки, их обнаружила Поппи.

– Все в порядке? Решила проверить, не заблудились ли вы, – объяснила она с широкой улыбкой, как и полагалось хозяйке дома.

– Все прекрасно, – ответила Айви.

– Извините, – одновременно с ней сказал Остин.

Поппи присела на ступеньки.

– Мы с твоей сестрой сегодня как раз говорили о тебе, – сказала она Остину. – Любишь работать с компьютерами?

Тот поднял глаза на Айви. Она кивнула.

– Хм-м-м, ну, типа того…

– Мой двоюродный брат Спенсер ищет стажера в свою IT-компанию в Нью-Йорке. Не хочешь попробовать?

– А что за стажер им нужен?

– Я не знаю деталей, как-то не расспрашивала его. Но уверена, что он с радостью тебе все расскажет.

Остин проблеял что-то о нехватке опыта и знаний.

– Ты без труда со всем освоишься. Они не ждут от тебя ничего сверхъестественного. Я думаю, ты справишься просто великолепно!

Остин молчал.

– Вот и славно, договорились. – подытожила Поппи. – Айви даст мне твою почту, и я попрошу Спенсера связаться с тобой.

Она подняла с пола телефон и вручила его Остину. Тот неподвижно уставился на разбитый экран. Поппи приобняла его за нескладные плечи – сперва осторожно, потом, когда увидела, что он не напрягся и опустил голову, чуть увереннее.

– Ну, тише, тише, – утешала она. Айви сначала не поняла, почему она успокаивает Остина, но потом увидела, как ему на колени закапали слезы. – Дорогая, принесешь нам пару салфеток?

Когда она вернулась, Остин, сняв пиджак и положив его на колени, вытирал лицо свитером. Поппи что-то тихо ему говорила, а он кивал и заламывал руки. Айви уловила только несколько последних предложений: «…останется между нами… волноваться не о чем. Почему бы тебе не привести себя в порядок в ванной? А потом сядем за десерт. Любишь яблочные пироги?» Остин пробормотал, что любит. По выражению, которое застыло у него на лице, когда он направлялся в ванную, Айви показалось, что у него внутри наконец распутался какой-то старый узел. Он даже выдавил некое подобие извиняющейся улыбки.

Айви удивилась так сильно, что практически забыла про все остальные эмоции. Все эти провалы в учебе, дни, расписанные по минутам, походы по врачам, курсы витаминов, когда все, что ему было нужно, – это материнское плечо? Мягкие, нежные руки Поппи, поглаживающие его по спине, и слова «Ну, тише, тише»? У нее в голове не укладывалось, что уважение и понимание, которые всю жизнь так искал ее брат, нашлись у Поппи Спейер, женщины, проблемы которой сводились к поиску очередной серебряной коллекционной ложки эпохи короля Георга.

Впервые за все это время Айви осенило, что брак с Гидеоном, который она всячески оберегала от вмешательства своей семьи, словно дракон, охраняющий самое ценное сокровище, мог изменить не только ее жизнь, но и жизнь ее родственников. Об этом и говорила Мэйфэн: один успешный брак способен прокормить три поколения. Только сейчас она действительно это прочувствовала.

Глава 17

Остина взяли на стажировку сразу после Нового года. Каждое утро без двадцати восемь он садился на поезд до Манхэттена, а вечером возвращался вместе с другими работниками. Шэнь свозил его в несколько торговых центров, где они купили четыре костюма в темно-синих и серых тонах, полосатые шелковые галстуки и подходящие к ним тонкие хлопковые носки. Остину нужен был новый телефон, поскольку экран старого треснул, и ноутбук: в старом сломался вентилятор. Стажировка не оплачивалась, поэтому Нань дала сыну кредитку для ежедневных расходов. На завтрак ему нравилось покупать рогалик и фруктовый йогурт на станции «Пенн», а обедал он в популярном суши-баре в центре города. Чувствуя себя неловко перед новыми друзьями, которые жили на съемных квартирах, он часто угощал их сашими.

– Ты бы видела своего брата, – хвасталась Нань дочери по телефону. – Он просто без ума от работы! Сам ложится спать и сам встает по будильнику. Даже купил гладильную доску и каждый вечер приводит в порядок свои костюмы. И наконец-то у него появились друзья. Они даже хотят поехать в Мексику! Его раньше никогда никуда не звали. Бабушка переживает, что там слишком опасно. Что скажешь?

Айви задумалась, откуда у родителей столько денег на незапланированные расходы. После Рождества Нань прислала деньги на свадьбу четырьмя раздельными чеками, дав дочери указание обналичить их с перерывом в месяц, чтобы «банки не заподозрили неладное». Что именно они должны были заподозрить, Айви так и не спросила. Те дни, когда она вела чековую книжку, давно прошли, – наверное, родители придумали другой способ экономить.

Наступив на горло собственной совести, она сказала:

– Остину понравится в Мексике… Рада слышать, что ему получше.

И действительно, ее брат начал отвечать на звонки и каждый раз с упоением рассказывал о новой работе. В его обязанности входило приносить начальнику кофе, исследовать рынок, писать длинные, по двадцать страниц, отчеты. Всех вокруг восхищал его энтузиазм. «Мой начальник, Аллен, говорит, что если я продолжу в том же духе и получу диплом, то они возьмут меня на постоянку». Айви посоветовала ему не питать особых надежд. Она боялась за него, боялась, что его хрупкая мечта разлетится вдребезги.

Наверное, у нее не было морального права давать такой совет, поскольку сама она только что с таким треском провалила вступительный на юридический факультет, что дважды удалила письмо с результатами: сначала из входящих, а потом из корзины. Когда Гидеон поинтересовался, сколько она набрала, Айви ответила, что недовольна своими результатами – ему хватило такта не допытываться до точных цифр – и собирается пересдать экзамен в сентябре. Он притянул ее к себе и обнял: «Я горжусь тем, что ты не сдаешься».

В тот вечер они отправились в бар «У Дресдана». Она не хотела превращать вечер в похороны, поэтому надела свое любимое темно-коричневое платье из тафты с рукавами-фонариками и черный бархатный чокер, к которому, словно к кошачьему ошейнику, был приколот маленький колокольчик. При каждом повороте головы колокольчик издавал «динь-динь», напоминающее перезвон церковных колоколов. Айви опрокидывала один коктейль за другим, а Гидеон, который весь вечер цедил один и тот же бокал пива, со смехом советовал ей сбавить обороты. Его голос звучал ниже обычного; этот типичный красавчик вырядился в белую рубашку, закатал рукава и нацепил блестящие часы, которые отбрасывали радужные отблески на стену за барной стойкой, уставленной бутылками. Весь вечер он задавал ей один и тот же вопрос: «Ты счастлива? Ты счастлива?» А она отвечала: «Конечно. У меня же есть ты».

Роману она тоже рассказала, что провалилась. Как она и думала, он отреагировал совершенно иначе.

– Конечно же провалилась. Какой из тебя юрист?

– Почему?

– У тебя проблемы с причинно-следственными связями. Тебя легко сбить с толку. А внешние, поверхностные факторы только ухудшают ситуацию. Никогда не понимал твоего стремления поступить на юридический. Ну, училка из тебя так себе, а юрист был бы еще хуже. Поверь мне, я встречал кучу юристов; им на каждом шагу мерещится подвох, а ты в упор не видишь даже приближающегося поезда.

Обычно выпады Романа ее бесили, но сейчас она почувствовала облегчение и поняла, что может обсудить с ним Дейва и Лиану Финли и прочих амбициозных друзей Гидеона. Все они смотрели на ее неудачи с заметным презрением и явно недоумевали, как ей вообще пришло в голову замахнуться на такой приличный университет.

– Дейв Финли? – спросил Роман, уложив ее ноги себе на колени и начав массировать ей икры. – Венчурный капиталист?

– Ты его знаешь?

– Видел пару раз на художественных аукционах.

Айви закатила глаза и намазала икру на кусочек бейгла. Роман обожал время от времени рассказывать о своих знакомых, которые принадлежали к числу самых богатых людей Америки, чтобы напомнить ей о своем новом социальном положении. Гидеон никогда не бросался громкими именами. Он на дух не переносил любое бахвальство. Закрытые клубы, яхта, винтажный домик на берегу моря в стиле шебби-шик, абонемент на игры «Селтикс» – все это для него было естественно, он впитал это с молоком матери, эти ценности передавались у них из поколения в поколение. Роман же хотел знать всему цену, проверял количество напечатанных копий и число людей, ожидавших продажи любой вещи, которую он планировал приобрести.

– Смотри-ка, – он протянул ей салфетку. – Кем ты хотела стать в детстве?

Кем она хотела стать в детстве?

– Не знаю.

Единственное, что она помнила, – это желание быть популярной. И уехать от родителей.

– Как вышло, что ты стала учительницей?

– Да как обычно. Появилась такая возможность, и я подумала, почему бы не поработать училкой, пока не пойму, чего я хочу от жизни.

Роман внимательно уставился на нее.

– А чем тебе не понравился классический вариант женской жизни: стирка, уборка, дети? Никто из моих знакомых женщин не жаловался, что добытчик в их семье – муж.

– У всех твоих знакомых, – холодно процедила Айви, – видимо, не хватает мозгов на что-нибудь посерьезней. Слава богу, у меня не такие ограниченные подруги.

– И это наводит меня на мысль, что ты не так проста, как кажется. Если тебе нужны деньги…

– Что, предлагаешь стать содержанкой?

– Ну, как вариант.

– Таких вариантов мне не надо.

Она потянулась за оливкой, закинула ее в рот, но тут же выплюнула в салфетку. Слишком соленая.

Роман столкнул ее ноги с колен.

– Знаешь, в чем твоя проблема? Ты никогда не старалась по-настоящему преуспеть в чем-то. У тебя отлично получается лгать и обманывать. Думаешь, что у тебя было трудное детство, но на самом деле ты всегда имела преимущество…

Айви включила телевизор.

Он вел себя так уже не первую неделю: то горячился, то остывал, сначала был ласковым и нежным, а в следующую секунду как с цепи срывался. Он всегда был человеком настроения, но теперь эмоциональные перепады ощущались резче, чем обычно. Он как будто испытывал терпение Айви на прочность и все более и более открыто выражал недовольство, когда она отказывалась остаться на ночь, и постоянно уговаривал ее прокатиться на одной из своих роскошных машин, стоявших в частном гараже в «Башнях Астор». Айви и раньше отказывалась из страха встретить кого-то из знакомых, но теперь после Роман принимался корчить кислую мину, так что ей приходилось возвращать ему былое расположение духа другими способами – в основном с помощью секса. У него также появилась привычка предлагать ей удрать с ним в какое-нибудь экзотическое местечко. Он жаловался, что до смерти устает – занимался проблемами Балди (таким прозвищем Айви наградила Бальдассаре Моретти), поэтому приходилось постоянно покидать город, – и уговаривал ее слетать на Кубу, в Тоскану, в Марокко, где жил его друг Андре Паскаль, приглашавший Романа к себе на семейную виллу. Сказав это, он открывал на ноутбуке фотографии видов Марокко. Айви облизывалась, глядя на голубые пляжные зонты на фоне подернутого дымкой синего неба и песчаных барханов; повсюду были рассыпаны дома цвета спелого манго и мечети с витражными окнами, за которыми, стоя на коленях, молились мужчины с оливковой кожей. Мысленно она уже была там, и ей даже казалось, будто она чувствует запах инжира и финиковых пальм, выглядывающих из-за садовых оград.

– Сейчас же закажу билеты, – говорил Роман.

– Нет, не надо.

– Почему?

– Нужно заниматься. Я только что завалила вступительный на юридический, забыл?

– Всего неделя.

– Сказала же, нет.

Он хватал ее за запястье:

– Сколько мне еще ждать?

Она шлепала его по руке.

– Сколько будет нужно.

Все это Айви воспринимала как попытку впечатлить ее и дать понять, что он способен подчинить себе любую женщину. Она посмеивалась над этим, не замечая истины: мужчина перед ней был доведен до края отчаяния и не мог больше ждать свою награду, ради которой он так старался.

* * *

В начале марта один из стартапов Дейва Финли объявил, что скоро начнет первое публичное размещение акций по рыночной цене в миллиард долларов. Чтобы отпраздновать это событие, Дейв арендовал шикарный пентхаус в «Гонфорде» и пригласил туда весь Бостон. В письме, которое он послал Гидеону, было сказано следующее: «Приезжай с этой своей Айви и всеми друзьями. Напиши про всех Нэнси, чтобы их внесли в список гостей». Приглашены были все сотрудники из компании Гидеона, Том и Мэрибет и, конечно же, Сильвия со своим новым парнем Джереми Лаером. По его словам, он тоже работал в «технической» сфере, хотя вся суть этой работы, по-видимому, сводилась к тому, что он записывал себя на камеру, пока играл в видеоигры, и время от времени что-то запускал с крыши многоэтажки, в которой жил. Он называл себя документалистом.

Айви даже не думала приглашать Андреа, но Гидеон настоял на этом. «Будет весело. По крайней мере, придет куча холостяков. На следующей неделе все они станут новоиспеченными миллионерами», – шутливо, без намека на циничность сказал он. Его не волновали новоиспеченные миллионеры, но он прекрасно понимал, с каким трепетом относится к таким вещам одинокая женщина брачного возраста. Подавив поднявшееся было внутри желание запротестовать, Айви пообещала поговорить с соседкой.

Андреа подстригла волосы, и они красивыми прядками обрамляли ее высокие скулы. Переменился и ее гардероб: вместо плотно облегающей одежды она теперь носила брюки с высокой талией, мужские рубашки с закатанными рукавами и черные кожаные лоферы с кисточками. Она даже ходила к стилисту, который назвал ее цветотип «холодной осенью» и порекомендовал избавиться от светлых и узорчатых вещей. Айви по этой теории оказалась «чистой весной» и должна была бы избегать черных вещей, но примерно половина ее одежды была именно такого цвета. Перед вечеринкой они собирались перед тройным зеркалом в комнате Андреа; Айви подумала, что та заслужила этот вечер. Ее отец недавно перенес инфаркт, поэтому ей пришлось на две недели улететь в Торонто. Кроме того, ей время от времени приходилось совать два пальца в рот после очередной попойки, и тогда она выходила из ванной с опухшим лицом и красными глазами. Айви убеждала себя, что даже если она будет теряться на фоне подруги – Андреа выбрала очаровательный темно-синий комбинезон с высоким воротником, а ее волосы блестели как шелк, – это не будет иметь никакого значения, ведь все это фарс. Рано или поздно настоящая Андреа проявит себя во всей красе, и все поймут, что ее внешний лоск – это лишь дешевая оболочка.

Когда они приехали, в пентхаусе яблоку негде было упасть. Везде теснились люди, среди которых, словно в ночном клубе, лавировали полуобнаженные девушки, то и дело выкрикивавшие: «Простите, можно пройти?», – и парни в свитшотах и кроссовках, с двумя бокалами в каждой руке. Прижавшись друг к другу, Айви и Андреа протискивались сквозь толпу к огромному флагу с логотипом стартапа, призматическим кубом, который развевался над их головами словно знамя. Там их ждал Гидеон. Из больших кондиционеров, расставленных по углам, дул легкий влажный ветерок с ароматом дыни. Айви обнаружила Гидеона, Сильвию и Тома у белоснежного барного столика с изящной тонкой ножкой. На нем едва ли уместилось бы больше пяти бокалов.

– Шикарный комбинезон, – кивнула Сильвия Андреа после того, как Гидеон представил всех друг другу. – Выглядит дерзко.

Андреа решила принять это за комплимент и дружелюбно улыбнулась в ответ:

– Ты тоже шикарно выглядишь! Как тебе идет лососевый цвет!

Она стала засыпать новую знакомую подробностями своей судьбоносной встречи со стилистом. По отсутствующему выражению лица Сильвии, смотревшей не на Андреа, а куда-то сквозь нее, Айви поняла, что та пропускает все мимо ушей.

– Это моя подруга-скрипачка. Я тебе рассказывала, – вставила она.

Сильвия холодно улыбнулась.

– Она играет в Бостонском симфоническом оркестре?

– Да, было дело…

– Друг Сильвии сочинил альбом, который я тебе давала. «Часовщик», – напомнила Айви Андреа.

– Ой! – воскликнула та. – Мне так понравился…

Айви повернулась к Гидеону и Тому.

– А где Мэрибет?

– На нее свалилась куча других дел, – с сожалением протянул Гидеон.

– Она терпеть не может такие сборища, – Том скорчил презрительную гримасу. – Только что двадцать минут выслушивал, как эти козлы поливают друг друга дерьмом за «ограниченность», «бунтарские настроения», «благотворительность» и «человечность». И при этом они убеждают девчонок, что они тут якобы что-то решают. Банкиры хотя бы открыто признаются, чего хотят, – срубить бабла. Кучу сраного бабла. – Он заметил неодобрительный взгляд Гидеона и чуть сбавил тон. – Ладно-ладно, знаю, вы не такие. Сектор здравоохранения, который не приносит прибыли… Видимо, ты подался в монахи и вознамерился торчать в монастыре до конца своих дней…

Том умолк. Сильвия и Андреа тоже замолчали; вернее, Сильвия продолжала молчать, а до Андреа наконец дошло, что ее собеседница демонстрирует свое явное безразличие. Она неуверенно улыбнулась стоявшей напротив Айви, и та поняла, что соседка до жути боится.

– Как там документалка Джереми? – поинтересовалась Айви у Сильвии.

– У него много новых идей, – ответила та, барабаня по столешнице пальцами с идеальным красным маникюром. – Он собирается взглянуть на эту тему под более широким углом и поснимать компании покрупнее, чтобы показать, как работается в команде. Он хочет снять забастовку инженеров «Боинга» в Орегоне. Если успеет смонтировать, то фильм дебютирует в следующем году на Берлинском кинофестивале.

– Звучит здорово, – сказала Андреа.

– Он гений, – заявила Сильвия. – У него талант. Он знает, что делает, и не сидит сложа руки, как все остальные. Большинство людей – это стадо овец, которые притворяются разумными, стоя в очереди на бойню.

Андреа неуверенно засмеялась:

– Как же ты права!

– Вот-вот, я как раз про такое дерьмо и говорил, – вмешался Том.

Сильвия ухмыльнулась. Все могло пойти иначе; она могла бы плеснуть водой Тому в лицо, – но лишь скользнула по нему взглядом и помахала шедшему к ним мужчине с шипучими коктейлями, украшенными кусочками фруктов. Айви подумала, что Джереми Лаер удивительно похож на Романа: такой же высокий, стройный, с широкими плечами и узкой талией, только глаза зеленые. Оба одевались нарочито небрежно: кроссовки, серые шапки-бини и тканевые сумки через плечо, – но по Джереми было видно, что он далеко не бедный художник. У него была толпа почитателей, которой он навязывал образ большого богача, хотя нигде и никогда не рассказывал о размерах своего состояния.

– Ой, кажется, нужно еще два? – протянул Джереми, раздавая бокалы с коктейлями. Андреа вызвалась принести недостающие напитки для себя и Айви. Та предложила помочь, но девушка ответила, что справится сама. По всей видимости, она обрадовалась возможности ненадолго покинуть компанию. Не успела она пройти и пару метров, как к ней, наигранно улыбаясь, подошел худощавый молодой человек в очках с черной оправой. На нем была желтая футболка, которые бесплатно раздавали при входе, с надписью «ОКНО В НОВУЮ РЕАЛЬНОСТЬ».

– Больше мы ее сегодня не увидим, – шепнула Гидеону Айви.

– Ей не нужна помощь?

– Она уже большая девочка, – Айви лукаво улыбнулась. – Давай не будем портить ей вечер.

На сцену вышел известный диджей, и гости хлынули на танцпол. Сильвия и Джереми отправились на поиски бассейна с подогревом. Том и какой-то мужчина с пепельно-серыми волосами горячо обсуждали, этично ли продавать личные данные из социальных сетей. Гидеон копался в телефоне – должно быть, проверял почту. Сегодня он выглядел уставшим: свет, отражавшийся от поверхности белого столика, подчеркивал его скулы и придавал лицу какой-то безжизненный холодный оттенок. Айви подошла к нему сзади и обняла за талию. Именно в такие моменты, в окружении шумной толпы незнакомцев, ей было особенно важно почувствовать его ободряющее прикосновение.

На помосте на другом конце зала Айви увидела Лиану Финли – не заметить ее было трудно. Шелковое кимоно изящно подчеркивало двигавшуюся в танце фигуру, а шею обвивало боа из темно-синих перьев.

Гидеон сказал, что ему нужно отлучиться в уборную.

– Справишься без меня? – крикнул он Айви в ухо.

– Пойду потанцую с Лианой!

– Там и встретимся, – кивнул Гидеон, отпуская ее руку.

Взяв бокал, она стала протискиваться к помосту сквозь толпу взмокших тел. Лиана помогла ей подняться на платформу, обмотала конец боа вокруг ее шеи, подняла руки и откинула голову, вовлекая девушку в танец. Откуда-то из дальнего угла послышался одобрительный свист и выкрики: «Да, Лиана, давай!» Музыка загремела еще громче. Пузырьки шампанского приятно щекотали горло. Айви рассмеялась, почувствовав, что находится в центре внимания сотен людей. Вот бы это никогда не заканчивалось… Все было как во сне – она мечтательно осматривала зал и, встречаясь взглядом с кем-то из гостей, наполнялась восхищением, с которым те поднимали на нее глаза. С потолка на танцпол полились неоновые лучи; послышались восторженные визги – и вдруг в свете одного из прожекторов Айви заметила Романа.

Это точно был он. Ей не могло показаться. Или могло? В луче света, снова упавшего в дальний угол, Айви различила знакомую копну темных волос, светлую кожу, стройную фигуру в белой футболке и черных джинсах.

Она замерла. Бедро Лианы больно врезалось ей в бок. Какая-то девушка, танцевавшая напротив, нежно взяла Айви за подбородок и повернула в свою сторону. Как неестественно и странно выглядят люди вблизи! Все представления о привлекательности теряют всякий смысл и сводятся к отдельным линиям, изгибам и формам, словно смотришь на морду коровы, взгляд у которой тупой и безразличный. Айви попыталась снова поймать ритм, в котором двигалась Лиана, но увиденное выбило ее из колеи, и она больше не слышала ни музыку, ни восторженные крики. Под взглядом Романа она словно бы очутилась под стеклянным колпаком, отделявшим ее от внешнего мира. Она выпуталась из боа Лианы и спрыгнула с помоста. Какой-то мужчина протянул к ней руку, сделав вид, будто хочет помочь ей спуститься, но его пальцы были явно готовы скользнуть вниз по ее спине. Айви принялась оглядываться в поисках Романа, но, даже стоя на высоких каблуках, видела только гигантский флаг, развевавшийся в потоках искусственного ветра. Она его потеряла.

Методично, комната за комнатой, обходя пентхаус, она наткнулась на Джереми и Сильвию, нежившихся в джакузи рядом с бассейном, где полным ходом шла вечеринка.

– Откуда у вас купальники? – она наклонилась к ним, придерживая подол короткого платья.

– Их можно взять вон там, – Сильвия махнула рукой в сторону столика у стены, где две славянки в костюме горничных раздавали гостям яркие купальники и плавки. У нескольких парней в конце очереди лопнуло терпение; они быстро сбросили всю одежду и с разбегу прыгнули в бассейн.

– Фу, мерзость какая, – Сильвия поморщилась. – Вот именно поэтому мы туда и не пошли.

Она окинула взглядом Айви, застывшую на месте:

– Давай к нам?

Айви колебалась. С одной стороны, ей не хотелось стоять столбом, с другой – возвращаться в толпу. В нос ударил запах влажного тепла и хлорки, напомнивший об уроках физкультуры в школе. Ее наполнило ощущение чего-то знакомого и безопасного. Она разулась, села на край джакузи и опустила ноги в бурлящую воду. Джереми и Сильвия болтали о чем-то своем, не особенно заботясь о том, чтобы ввести Айви в суть разговора, но она не возражала. Ее взгляд скользил по девушкам, позирующим для фото с бледными парнями в желтых футболках, – теми самыми парнями, которые, по словам Гидеона, к следующей неделе станут миллионерами. Уже сейчас в их поведении были заметны намеки на высокомерие, которое свойственно людям с деньгами, – это легко было заметить по тому, как они сталкивали друг друга с надувных фламинго в бассейн, замечая, что на них смотрят.

До Айви донесся обрывок фразы, брошенной Сильвией: «…он, по крайней мере, инвестировал в искусство. Вы бы с ним поладили».

– А, это тот, который из Италии?

– Нет, он был румыном.

Айви резко повернулась к Сильвии.

– Ты о ком?

– О своем бывшем, о Романе Ру. А, точно, ты же его знаешь! Они с Айви пересекались у нас в Каттахассете прошлым летом, – объяснила Сильвия Джереми. Она, кажется, напрочь забыла, что Айви была знакома с Романом еще задолго до того, как они с Сильвией стали встречаться. – Так или иначе, мой двоюродный брат Францис из Управления по борьбе с наркотиками навел о нем кое-какие справки. Оказывается, он работает на кучу нелегальных кредиторов, владеет несколькими ресторанами, сырной лавкой в Норт-Энде и парой закусочных. И это только вершина айсберга! А еще казино в Вегасе, причем не одно. Сначала я не понимала, зачем они взяли неудачника с улицы. Наверное, все дело в семье… Затем он провернул дельце с их старыми складами: выкупил их и переделал в винные лавки. Вот черт, снова он… Думаешь, следит за мной?

Пронзительный взгляд янтарных глаз Сильвии упал на Романа, который стоял отдельно от всех рядом с охапкой желтых и белых шариков.

– За тобой? – не сдержавшись, с иронией спросила Айви.

– А что ему еще тут делать? – Сильвия прищурилась. – Надо было сразу обратиться в полицию.

– Он подходил к тебе?

– Пока нет, – вынуждена была признать Сильвия. – Но не так давно я стала замечать, что он появляется там же, где и я. А он такие мероприятия на дух не переносит… и он знал, что сегодня я приду сюда поддержать Гидеона.

– Я начинаю ревновать, – улыбнулся Джереми, чмокнув ее в макушку. Сильвия ласково потерлась об него.

В его зеленых глазах вспыхнул озорной огонек:

– Думаешь, он уже кого-нибудь убил?

– Не сомневаюсь. Однажды я приезжала к нему в Эвансвилль и видела, как два подозрительных типа в костюмах и галстуках заливали подвал цементом. Лили его прямо на землю. Как будто хоронили кого-то…

Сильвия сверлила взглядом спину Романа, словно дразня его и вынуждая подойти, чтобы опровергнуть сказанное, но он так и не повернулся, хотя Айви была готова поспорить, что он ее заметил.

– Вот дела, хоть кино снимай про эту бостонскую мафию! – заметил Джереми. – Как бы мне подобраться к их боссу? Поговорить с ним? Он согласится на интервью, как думаешь?

– Сильно сомневаюсь, милый, – Сильвия начала обмахивать лицо руками. – Я сейчас заживо сварюсь! Пойдем-ка отсюда.

* * *

Айви поняла, что нужно идти дальше, словно она была акулой, которая умирает без движения. Она вспомнила, что Гидеон будет искать ее на помосте, где они танцевали с Лианой. Сколько времени прошло с того момента, как он ушел? Она вернулась на танцпол, но Лианы там не было, – ее место заняла стайка босоногих девушек в купальниках. С их мокрых волос на толпу летели мириады брызг.

Гидеона нигде не было видно. Айви осмотрела весь зал и заметила Андреа, устроившуюся на надувном диване в компании худощавого юноши. Он сидел на полу, скрестив ноги, и походил скорее на ее младшего брата или сына. В этот момент в Айви влетела увесистая женщина с волосами цвета лаванды. Они разговорились об опасностях, которые таят в себе закрытые бассейны. Женщина достала косяк и протянула его Айви. Та сделала пару долгих затяжек и вернула косяк обратно:

– Классный цвет волос! Моя подруга сказала бы, что ты «яркая зима».

Женщина ухмыльнулась:

– Пойдем-ка.

Они с Айви подошли к лестнице и принялись подниматься наверх, держась за кованые перила, которые, казалось, были просто бесконечными.

– Та самая Айви! – вдруг раздался раскатистый мужской голос.

На верхней ступеньке стоял Дейв Финли в мандариновом костюме; раскрытый воротник обнажал увядающую кожу, покрытую веснушками.

– Так рад тебя видеть, моя дорогая! Я ведь так и не поздравил тебя с помолвкой.

Уже поздравлял, подумала Айви, и не один раз, но все же поблагодарила его и обернулась. Женщина с лавандовыми волосами куда-то исчезла.

– Вы не видели Гидеона?

– Я прошлым летом так и сказал: «Ты поймал редкую птицу, сынок. Красивую девушку, умную и практичную. Просто находка».

Он поднял желтый игрушечный пистолет, стрелявший мыльными пузырями, и прицелился ей в голову.

– Прекратите, пожалуйста, – попросила она, вдохнув один из пузырей.

Он снова и снова и снова нажимал на курок.

– Прекратите.

Он схватил ее и с силой поцеловал.

– Какая же ты красивая! – выдохнул он. – У меня номер на восьмом этаже; хочешь, проведу тебе экскурсию?

– Вы здорово перебрали, – засмеялась Айви, делая вид, что он всего лишь неудачно пошутил. – Вы видели, какое у вашей жены боа? Просто восторг!

– Что?

– Оно из натуральных перьев? В наше время люди совсем не носят натуральный мех, говорят, это так бесчеловечно. В любом случае, Лиане так идет. Она в нем похожа на миленького страуса: такая длинная шея и аккуратная головка…

Как и следовало ожидать, Дейв не вынес женской болтовни и прервал Айви, выстрелив в потолок и выкрикнув имя жены.

Воспользовавшись моментом, Айви сбежала и через несколько минут наконец добралась до крыши. На плетеных креслах с подкладками, рядом с обогревателем, сидели Гидеон и Том.

– Я тебя обыскалась, – громко выдохнула Айви, чувствуя, что вот-вот истерически захохочет.

– Скажи мне спасибо, Айви, – ответил Том. – Я только что спас твоего жениха от стаи голодных львиц! Еле ноги унесли.

– Что бы мы без тебя делали! Каждый божий день его спасаешь. Настоящий герой!

Гидеон зашевелил губами, но она не могла понять, что он говорит. В ушах у нее гудело, словно ветер гулял в море травы.

– Я тебя не слышу, – зажестикулировала руками Айви. – Может, в другом месте поговорим?

Гидеон встал и взял ее за руку.

– Сюда. – Он отвел ее к туалетам. – Все в порядке?

Айви сказала, что немного перебрала и ее подташнивает. Вдруг за Гидеоном она увидела темноволосую фигуру. Ее сердце екнуло, но это был всего лишь официант, который держал в руках стопку полотенец, испачканных чем-то похожим на сок.

– Давай-ка тебя умоем, – предложил Гидеон и, не дождавшись ответа, отвел ее в женскую уборную.

– Я столкнулась с Дейвом на лестнице, – сказала Айви.

– Видел его сегодня. Он, кажется, здорово перебрал.

– А ты знал, что у него номер на восьмом этаже?

– Серьезно? Хорошо ему, наверное.

Он понимает, подумала Айви, глядя на его нарочито заботливое лицо. Он все понимает, но не хочет, чтобы я об этом говорила.

– Иди ко мне.

Она толкнула его в кабинку и закрыла за собой дверь. Он был скорее смущен, чем приятно удивлен; когда он понял, чего она хочет, лицо у него стало очень изможденным. Он взял ее руки в свои и начал целовать. Но ей не хотелось нежности. Она отстранилась, опустилась на колени и взяла его в рот. Она действовала грубо, одновременно восхищаясь и чувствуя омерзение от того, как его член твердел у нее во рту. Его руки, теплые и настойчивые, сомкнулись у нее на голове, словно корона. Через минуту она поднялась и, закинув на него ногу, помогла ему войти в себя. Их тела задвигались в такт – сначала плавно, но постепенно ее движения стали жестче, и она оперлась ногой о край унитаза. Он выскользнул из нее. Они завозились, но Гидеон ударился локтем о стенку и вскрикнул.

– Что, комнату нельзя найти, свиньи? – обрушилась на них женщина из соседней кабинки.

Гидеон замер. Он побелел от стыда и прикусил губу. Айви взглянула на жениха как будто со стороны и поняла, как болезненно ему стыдно. Ей стало больно, что он был вынужден переживать такое из-за нее.

Он молча натянул штаны, а она расправила платье. Словно воры, которые поодиночке покидают место преступления, они вернулись на вечеринку и смешались с толпой.

Глава 18

– Почему ты вчера пришел?

– Меня пригласили.

– Кто?

– Мэр. Прислал позолоченное приглашение на серебряном подносе. Показать?

– Ты пришел не поэтому.

Роман развел руками в стороны, словно говоря, что его раскусили:

– Ты права. Хотел увидеть тебя в естественной среде обитания. Платье как у шлюхи. Танцевала на столе. Пускала слюнки на толпу богатых мужиков. Их там было пруд пруди. Они запихивали тебе чаевые в трусы? Ой, погоди. Ты же была без трусов.

Он ухмыльнулся, но в у него в глазах не было и намека на смех – только жестокость.

– Это был помост, – ответила Айви.

– Что?

– Я танцевала не на столе.

Роман саркастически засмеялся:

– Гидеон вообще там был?

– Да.

– Господи, какой он жалкий.

– Смотри-ка, ты совсем рехнулся из-за ревности, – удовлетворенно констатировала Айви. – Ты похож на похотливое ревнивое животное.

– Не смей меня так называть.

Она неторопливо закурила и выдохнула дым прямо ему в лицо:

– С чего бы это? А кто ты со всеми своими грязными деньгами и позолоченными приглашениями от мэра этого городишки? Похотливое ревнивое животное.

Он отвесил ей пощечину. Раздалось громкое хлоп, и на ее левой щеке проступил красный след. Голова Айви полетела вбок; сигарета выскользнула из руки и упала на подушку. Она потянула руку к лицу. Кожа оказалась теплой и липкой; постепенно ее начала накрывать боль, поначалу почти не ощущавшаяся.

Она накинулась на него и вцепилась руками ему в волосы. Она дралась как животное: глаза подернулись пеленой, ноздри разъяренно раздувались. Отбросив ее руки, Роман прижал их к ее телу. Она попыталась укусить его, но он толкнул ее на кровать лицом вниз. Она отчаянно замолотила ногами по воздуху.

– Хватит! – крикнул он.

Увидев, что она успокоилась, он осторожно отпустил ее. Она жадно дышала, чувствуя, как легкие наполняются кислородом. Ей хотелось что-то сделать, как-то отреагировать, но она не могла и пальцем пошевелить. Постепенно за шумом пульсирующей в висках крови стало слышно тиканье часов в гостиной.

В поле зрения показался Роман.

– Ты в порядке?

– Отвали.

– Ты меня вообще-то до крови расцарапала, – грубо сказал он и повернулся к ней в профиль. И правда: вниз по щеке, как след от лыж, сбегала пара красных бороздок, кровь из которых капала ему на ладонь.

Он потянулся к ее ладони, но замер, когда она отстранилась.

– Схожу за льдом, – сухо бросил он и направился к кухне.

Было слышно, как он хлопнул холодильником и принялся рыться в шкафчиках. Что это было? Интересно, существует ли руководство к действию на случай, если любовник поднял на тебя руку? Как бы на ее месте поступила Сильвия?

Через минуту какое-то нездоровое любопытство заставило ее вскочить и направиться к зеркалу в прихожей. Левая сторона лица была покрыта сине-розовыми разводами от туши и помады. Хотелось поправить волосы, но руки словно одеревенели. Она была похожа на падшую женщину. Или жертву насилия. Разницы, по сути, не осталось.

Роман вернулся, держа в руках пакет льда. Он уже успел вытереть с лица кровь, но теперь в глаза бросались царапины и то место на голове, где отсутствовал клок волос: кожа белела словно тофу, на котором запеклись крапинки крови. Их взгляды пересеклись в зеркале; на секунду они замерли, как бы стараясь запечатлеть этот момент в памяти. Его холодные серые глаза следили за каждым ее движением, как будто говоря, что она заслужила это, что ему абсолютно не жаль, что он может сделать это еще раз – и, может быть, даже жестче.

Сильвия осталась бы безразличной, подумала Айви, вспомнив, как машинально та отреагировала, когда Роман бросил ее на глазах у всей семьи. Возможно, из них двоих в разрыве виноват был именно он: когда рос без отца, скорее всего, будешь уметь решать проблемы только насилием.

Айви вышла в гостиную. Он пошел за ней.

– Хочешь что-нибудь посмотреть? – предложил он, заметив, что она уставилась на телевизор. На самом деле она всего лишь пыталась разглядеть в нем собственное отражение.

– Давай.

Роман притушил свет и включил французский фильм, который они уже видели, – о старшекласснице, со скуки подавшейся в проститутки и случайно убившей своего пожилого клиента во время секса. На середине фильма Роман запустил руку ей под рубашку и сжал грудь. Они занялись сексом прямо на диване – быстрым, не терпящим отлагательств, без прелюдий. Языки пламени, которые отбрасывал электрокамин, скользили по его обнаженному телу, озаряя мраморно-белую кожу, сильную грудь, – тело, которое было в несколько раз больше ее собственного. Зуб за зуб, глаз за глаз. Он мог бы легко справиться с ней, если бы захотел. Он мог избить ее до беспамятства, придушить подушкой, размозжить череп о стену. На все это у него с избытком хватило бы сил, а она не смогла бы сопротивляться. Он закинул ее ногу на себя. Перевернувшись, они очутились на полу. «Я люблю тебя», – прошептал он, впившись зубами в ее шею. Она вцепилась ногтями в его крепкие бедра, влажные от пота, так что он застонал от боли и удовольствия. Когда они закончили, он скатился с нее, и они оба лежали на спине в паре сантиметров друг от друга, переводя дыхание. Заиграла музыка из финальных титров. Айви успела увидеть последнюю сцену – молодая невинная француженка, лишившись девственности, лежит в одной постели с трупом своего клиента, покуривая сигарету под вой приближающихся к дому полицейских машин, – и экран погас. Они с Романом часто смотрели иностранные фильмы вроде этого. Непривычный язык, отрешенность персонажей, чуть ли не документальная съемка любовных сцен – все это ее угнетало, хотя она все еще находила в этих фильмах успокоение. Они в той или иной мере отражали ту действительность, в которой жила она сама.

* * *

После очередных побоев Айви могла, по крайней мере, рассчитывать, что ее на пару дней оставят в покое. Если Нань перегибала палку, то готовила дочери ее любимое блюдо и разрешала посмотреть телевизор сразу после школы. Она никогда не оправдывалась и не извинялась. А Романа чувство вины, напротив, заставляло быть более грубым. Он хотел, чтобы Айви понимала, почему он себя так повел, почему ударил ее, что его вывело из себя – причиной всему была любовь. Он рассказывал ей это прямо во время секса, так что, как и все, сказанное во время секса, это не имело никакого значения. Однако это признание как будто бы пробудило в нем то, что он так скрывал, – тягу к обладанию. Раньше он никогда не ухаживал за ней, не пытался вести себя как ее парень, но теперь принялся настойчиво совершать разнообразные романтические жесты.

На следующее утро Айви пришла посылка без обратного адреса. Внутри оказалась черная бархатная коробочка, в которой лежала пара сережек в форме журавликов-оригами. Линии клювов, угол сгиба крыльев – все было устремлено вперед, словно птицы вот-вот взлетят. Она сразу поняла, кто их прислал. Но страшнее всего была та легкость, с какой Роман раздобыл ее адрес. Она выглянула на улицу: там, как и всегда, курили бандиты. Они постоянно шныряли то внутрь, то наружу – наверняка проворачивали очередное темное дельце. Интересно, прав ли был тогда Шэнь, назвавший их бандитами? Могут ли они быть как-то связаны с Романом? Она захлопнула окно и задернула шторы.

Роман названивал ей всю следующую неделю. Сначала она придумывала отговорки: месячные, важные дела, проблемы с машиной. Он обвинял ее во лжи – Да сколько можно уже врать, черт тебя побери? В ответ она называла его грубым мужланом. И однажды, наконец, потребовала, чтобы он прекратил звонить, пригрозила, что добавит его в черный список. «Попробуй. Знаешь, что тогда будет?» – холодно ответил он.

Айви отнесла серьги в ломбард. На вырученные деньги она купила коктейльное платье из розовой органзы, дизайнерские шпильки от Ральфа Ли-Пина и клатч из крокодиловой кожи. В этом она собиралась пойти на свадьбу Кроссов – раньше это мероприятие вселяло в нее ужас, а теперь стало отличным поводом сбежать от навязчивого любовника. С тех пор, как он узнал ее адрес, она жила в постоянном страхе увидеть его на пороге, когда дома будет Андреа, или, что еще хуже, рядом не будет Гидеона. Казалось, даже сам город давил на нее, запугивая тревожными звуками отбойного молотка и полицейских сирен. Каждый вечер она зачеркивала прошедший день в календаре. Каждый новый крестик неумолимо приближал двадцать второе мая, обведенное красным сердечком, – день ее свадьбы. Оставалось всего семьдесят два дня. «Семьдесят два. Всего семьдесят два. Всего семьдесят два», – повторяла она как мантру.

* * *

В то утро, когда они приземлились, на острове Кауаи шел дождь, но к полудню сквозь витражи церкви Святой Марии били яркие лучи солнца. Айви сидела на темной скамье вишневого дерева; рядом с ней поместилась тетя невесты, на ранчо которой они ездили в прошлом году. Она постоянно задевала локоть Айви, доставая карманное зеркальце, чтобы поправить бронзер.

– Вы со стороны жениха или невесты? – шепотом спросила она.

«Ни то, ни другое», – чуть было не ответила Айви, но потом, опомнившись, представилась:

– Невеста свидетеля.

– Того роскошного блондина?

Айви с гордостью кивнула. Стоявший у алтаря с другими свидетелями Гидеон и правда выглядел роскошно в своем сером костюме с иголочки, со скрещенными на груди руками. Он определенно выглядел лучше жениха в обтягивающем смокинге, который, словно будучи замотан в смирительную рубашку, был вынужден прижимать руки к бокам.

Айви ждала, когда двери распахнутся и выйдет Мэрибет, но в этот момент у нее в клатче завибрировал телефон. Тетя поправила слуховой аппарат, пытаясь определить, откуда идет звук. Орган заиграл «Свадебный марш» Мендельсона, и гости встали. Айви поднялась лишь секундой позже остальных – нужно было сбросить звонок. По церкви пронесся вздох восхищения. Утопающая в кружеве и жемчуге Мэрибет как будто сошла с одной из картин прерафаэлитов. Ее огненно-рыжие волосы покрывала длинная шелковая фата цвета слоновой кости – результат многодневного труда китайских мастериц, вручную вышивавших каждый из бесконечного множества изящных цветов. Невесту к алтарю вел отец, весельчак с круглыми близко посаженными голубыми глазами. По его лицу уже ручьем текли слезы, капавшие на бабочку, туго затянутую на толстой шее. Говорят, что девочки подсознательно хотят выйти замуж за кого-то, кто похож на их отца, и Айви отчетлива представила, как лет через двадцать шея у Тома станет такой же толстой, а щеки покроются красными пятнами. Но время никогда не исправит его характер. Он был одним из самых несчастных людей, которых Айви когда-либо знала, но она все же не могла ему посочувствовать. Он был несчастен – но от Андреа, Остина и даже Романа его отличало то, что его несчастье строилось на злобе и желании причинять боль другим. В этом смысле Том Кросс и Нань Линь были очень похожи.

Как-то Айви спросила Мэрибет, что в Томе привлекло ее в первую очередь. Та сказала: «Он ненавидит тупых женщин, громких женщин, кокетливых женщин, толстух, католичек, евреек, храпящих женщин, женщин, которые не умеют пить… В общем, ты поняла. Он, по крайней мере, не сбежит от меня с какой-нибудь шлюхой. Наоборот, ты бы видела, сколько жалоб в отдел кадров накатали на него секретарши. Я подумала, раз уж он так настойчиво за мной ухаживает, значит, во мне есть что-то особенное. И я решила дать ему шанс. Хотя всегда удивлялась, почему я? Наверное, я и замуж за него выхожу, чтобы узнать ответ на этот вопрос». Айви вспомнила этот разговор, пока Мэрибет умиротворенно проплывала между скамейками. Да уж, поистине веская причина выйти замуж. С другой стороны, бывают поводы и похуже.

Свадьба длилась бесконечно долго: когда они приехали в церковь, церемония только началась, и им еще предстояло высидеть проповедь, обмен клятвами и кольцами, еще одну проповедь, благословение священника, а потом еще проповеди и пения. Когда Айви не смотрела на Гидеона, то не отводила взгляда от отца Тома: когда запели «Аве Мария», его глубокий баритон оказался самым громким. Во время службы он закрыл глаза, но что-то беззвучно шептал и постоянно жестикулировал в потолок, словно управлял невидимым оркестром. Произнося речь в отеле, Кросс-старший рассказал о непоколебимой вере своего сына в Бога, в священные узы брака, и выразил надежду, что Том останется главой церковной общины. Но он ни слова не сказал о невесте, которая уже давно выпила свое шампанское и грызла кубики льда из пустого бокала.

– Как красиво сказано, – прошептала Айви Гидеону, когда все захлопали.

– Да, очень мило, – без улыбки ответил он.

Затем говорил сам Гидеон – его речь была короткой, с кучей добрых шуток и забавных историй из жизни Тома, выставлявшая того в самом лучшем свете. К концу речи лицо у Тома съежилось, словно высохший абрикос. Айви подумала, что он снова расплачется, но этого не произошло. Гости засмеялись, захлопали, начали чокаться. Как только Гидеон занял свое место, официанты в белых перчатках подали закуски на золотистых подогретых подносах. В целом блюда были привычные, но с гавайскими акцентами. Размер крошечных порций только подчеркивал экзотичный способ подачи – здесь были и изумрудно-зеленые спиральные ростки фуксии, и неестественно-яркие капельки – жидкий азот, как объяснил кто-то за столом. Закончив с едой, молодежь устремилась на импровизированный танцпол на песке, окруженный настоящими кострами, в то время как рок-группа из семи человек исполняла местные баллады на современный лад. Звездой вечера стал там-там, за которым сидела полная гаитянка в юбке из пальмовых листьев, с половинками кокоса, прикрывающими грудь, и с розово-белыми цветочными бусами. Она выглядела так, словно перед вечеринкой проверяла в интернете, как ей следует выглядеть.

Айви отошла в уборную. Она весь вечер налегала на ликеры, и теперь с каждым ударом барабанов у нее все сильнее болела голова. Когда она вернулась, Гидеон отдал ей клатч.

– Телефон все это время разрывался. Я подумал, это что-то важное, и хотел ответить. Звонил какой-то Кенг Уру.

Айви чуть не упала в обморок.

– Это друг из колледжа, – быстро нашлась она и забрала телефон.

Двенадцать пропущенных. Она выдохнула, радуясь, что Роман не любил переписываться.

– Перезвоню потом. Давай потанцуем, – предложила она и выключила экран.

Они присоединились к танцующим. Гидеон снял пиджак: под ним был светло-серый жилет с атласными черными пуговицами. Она приобняла его за шею. Они медленно начали раскачиваться в такт музыке, прижавшись лбами. Последний раз, когда они были так близки, был в туалете на крыше «Гонфорда» – еще одна вещь, о которой они, как о проваленном вступительном экзамене на юридический факультет, первой жене Теда или заигрываниях Дейва Финли, никогда не будут вспоминать. Люди вроде Романа и Нань считали, что любовь сильнее рассудка – в самой сильной и несдержанной манере: чем несдержанней, тем лучше, – но Айви успела пробыть с Гидеоном достаточно долго, чтобы понять, как вежливое молчание и сдержанность, забота о том, что ты говоришь, могли стать самым сильным проявлением любви, которую кто-либо может оказать своей половинке. Когда-то это ее беспокоило, но теперь такое поведение казалось ей не только достойным восхищения, но и героическим. Орать до посинения может любой. Но далеко не каждый может сказать своему партнеру: «Я люблю тебя таким, какой ты есть» – и всю жизнь оставаться верным своим словам.

Группа двоюродных братьев Тома окружила Гидеона и утащила его делать совместное фото с женихом. Айви увидела, как тетушка Мэрибет вышла на танцпол, изможденно уперев руки в бока, и начала танцевать джигу. С веранды послышалось щелканье фотоаппарата. Айви заметила запрокинутую светлую голову Гидеона. Она осмотрела столы: кроме жениха и невесты, тут не было никого знакомого. Единственное знакомое лицо принадлежало седовласой тете невесты, от которой сильно пахло миндалем.

Гидеон вернулся спустя четыре песни и уже куда менее уверенно стоял на ногах. Он протянул Айви один из бокалов шампанского, который держал в руках, но случайно пролил немного жидкости.

– Да ты пьян!

Она и не думала, что такое может случиться.

Он провел ладонью по лицу.

– Выпил пару шотов. Точно не помню сколько. Том меня заставил.

Танцующая парочка в бело-фиолетовых цветочных бусах приблизилась к Гидеону, и кто-то из них постучал ему по плечу. Это были Нетти и Хилтон из Энн-Арбора. Когда Гидеон представил Айви, они с одинаковой силой пожали ей руку и одинаково застенчиво улыбнулись. Айви весь вечер бросалось в глаза, что парочки на этой свадьбе были похожи друг на друга почти во всем: и в том, что и как они говорили, и в том, как одевались, вели себя и даже выглядели.

Нань говорила о цичжи[9] так: «Эта девушка имеет лучшее цичжи среди своих братьев и сестер» или «Цичжи за деньги не купишь». Она считала, что это неуловимое качество нельзя приобрести или сымитировать – с ним нужно родиться. Айви не знала, можно ли взрастить цичжи, как любовь к одинаковым блюдам, или же люди с одинаковым цичжи притягиваются друг к другу. Она задумалась, связывают ли их с Гидеоном одинаковые цичжи – или они не так уж и подходят друг другу?

С Гидеоном подошел попрощаться бывший одноклассник из Грува. Айви вспомнила девочек из старой школы. Они поплыли у нее перед глазами, словно персонажи книги: лощеные близняшки Саттерфилд с роскошными светлыми волосами, Лиза Джонсон со своей фарфоровой кожей, пухлыми губами и кошачьим разрезом глаз. Правда, ей показалось, что уже тогда они выглядели не как подростки, а как вполне сформировавшиеся женщины, – и от этого она, теперь совсем уже взрослая, снова ощутила одиночество и стыд, которые испытывала много лет назад.

– Кстати, вы по-прежнему дружите с Никки и Вайолет? – спросила она у Гидеона. – Кажется, Том когда-то встречался с Лизой Джонсон?

Глаза Гидеона округлились:

– Точно, ты же не знаешь.

– Не знаю чего?

– Они погибли.

– Кто погиб?

– Никки и Лиза.

– Что? Как?

Гидеон перестал переминаться с ноги на ногу.

– Это случилось прямо перед выпускным. Из ниоткуда вылетела фура и протаранила их машину. Джордан, Джорди, – он должен быть где-то здесь – сидел за рулем. И еще с ними был Крис. Они ехали в кафе. С парнями все в порядке, но обе девочки… – Он положил руку ей на плечо. – Прости, я думал, уже все знают… На похороны пришел весь город. Лицо Лизы было так обезображено, что ее пришлось хоронить в закрытом гробу… Никки повезло больше. У нее были такие красивые длинные волосы, помнишь? Их заплели в красивые косы и уложили вокруг головы. Перед тем как опустили гроб, Вайолет положила ей на голову венок. Она была похожа на ангела… Прости, я не подумал. Вы давно дружили?

– Нет, мы не были подругами. Я их едва знала… Так жаль.

Она вдруг почувствовала, что в глубине души была рада этой новости. Еще минуту назад она завидовала своим воображаемым соперницам, но оказалось, что их больше нет, нет уже давно.

– А что с Уной Ким? Как у нее дела?

– Кто такая Уна?

Айви пожала плечами.

– Не бери в голову.

Он наблюдал за ней, слегка наклонив голову набок.

– Ты такая хорошая. Самый лучший человек из всех, кого я знаю.

– Никакая я не хорошая, – отвернулась она.

– Мне кажется, ты ошибаешься.

Он потрепал ее по макушке. В этом жесте было нечто настолько по-братски заботливое и нежное, что ей вдруг отчаянно захотелось рассказать ему все. Сильный, благородный Гидеон, который никогда не разочарует и не обидит, который всегда знает, что сказать, своим великодушием мог искупить все ее ошибки и грехи. Ей хотелось сказать, что она любит его, всегда любила, что она еще с детства восхищалась им и по-прежнему восхищается. Она чувствовала себя одинокой и виноватой и хотела… хотела…

– Что-то мне нехорошо, – сказал Гидеон.

Он положил руку на живот, сделал шаг назад и вывалил весь свой обед на ее дизайнерские туфли.

* * *

На следующее утро Гидеон был не в форме. Он тысячу раз извинился за вчерашнее и настаивал на том, что купит Айви новые туфли: старые пришлось выкинуть – они распространяли такой аромат, что везти их обратно в Бостон представлялось абсолютно невозможным. Он проглотил две таблетки обезболивающего, запив их бутылкой «Перье», и проспал весь полет домой.

Когда они приземлились, он поцеловал ее и вызвал такси прямо до работы, словно наказывая себя за плохое поведение. Дождавшись, пока машина завернет за угол, Айви тоже забралась в такси: «До „Башен Астор“, пожалуйста. На углу Саммер и Холи». Она включила телефон и набрала Роману.

Она думала, что он, с замиранием сердца прождав всю неделю, возьмет трубку сразу, но пришлось дважды прослушать автоответчик. Только на третий раз, когда она уже чуть было не развернула машину, он наконец ответил.

– Где ты торчала? – рявкнул он.

– На Гавайях.

– Значит, со мной тебе в отпуск съездить некогда, а как на чертовы Гавайи мотаться – так это всегда пожалуйста.

– Я скоро буду.

В небе клубились тяжелые серые облака, похожие на мохнатых овец. Из окна машины она заметила женщину в толстой зимней куртке с капюшоном, навстречу которой шел подросток в короткой джинсовке. Бостонские март и апрель славились непредсказуемостью: весеннее тепло в любой момент могло смениться ураганным ветром и дождем. У людей болела голова, а собаки яростно облаивали небо. Она открыла календарь на телефоне: шестьдесят девять дней.

– Вот здесь, пожалуйста.

Айви вышла у цветочного за два квартала до «Башен Астор». Там она тщательно, с особым вниманием, отобрала цветы, пока владелица магазина с родительской любовью и заботой произносила их названия: фрезия, эустома, белые хризантемы, ярутка, эвкалипт, питтоспорум.

– С вас шестьдесят девять долларов восемьдесят шесть центов.

Айви вытащила из кошелька стодолларовую купюру – деньги Романа, деньги, которые она украла и на которые теперь покупала примирительный букет.

Он открыл дверь еще до того, как она позвонила.

– Видел тебя в окно, – лениво процедил он, зажав потрескавшимися губами окурок. Пройдя мимо него, она почувствовала знакомый похмельный запах, к которому, однако, примешивался какой-то новый и приятный аромат. Он был без футболки, а вокруг пояса обмотал темно-синюю больничную форму.

– Откуда у тебя такой костюмчик?

Он опустил глаза:

– Из больницы.

– Ты был в больнице?

– Нет.

– Тогда откуда форма?

Он пожал плечами.

Тут Айви наконец поняла, почему он так странно себя ведет. Сначала ей показалось, что приятный запах исходит от цветов, но затем стало очевидно, что он искусственный и определенно принадлежит женщине – так пахло в магазинах косметики.

– Бурная ночка выдалась? – спросила она.

– Почему ты не отвечала на звонки?

– Как ее зовут?

Он не ответил.

– Ты, наверное, и не спрашивал. А я тут, видишь ли, мириться приехала. – Она всунула ему букет. Он не стал его брать. – Пора с этим заканчивать. Это уже не смешно. У меня свадьба через шестьдесят девять дней. И у тебя на личном фронте все налаживается.

Он взглянул на нее сонными, усталыми глазами.

– Успокойся.

– Я спокойна.

Оставив цветы на кофейном столике, она пошла на кухню, чтобы налить воды в вазу. Он босиком пошел за ней.

– Я вчера напился.

– Ты всегда напиваешься.

– Я только глаза открыл. У меня нет сил с тобой спорить.

– Я не хочу с тобой спорить, а хочу попрощаться.

Он открыл холодильник, налил стакан апельсинового сока и жадно выпил его залпом, пролив пару капель.

Айви поверить не могла, что этот человек когда-то казался ей привлекательным.

– Я серьезно. Я больше не хочу тебя ни видеть, ни слышать. Все кончено. Я решила приехать и сказать лично. В память о нашей былой дружбе.

Он вытер губы тыльной стороной ладони.

– Нашей дружбе? Опять все сначала? Когда ты уже перестанешь врать…

– Ты знал, что я выхожу за Гидеона.

– Я думал, ты его бросишь!

Айви открыла, а затем закрыла рот.

– Когда это я такое говорила?

– Прошлым летом. У Спейеров.

– Это было еще до помолвки.

– А потом через месяц ты заявилась ко мне. Тебя сюда тянуло. Ты ненавидишь свою жизнь. Презираешь Спейеров, их идеальных друзей. Ты просила, чтобы я тебя спас.

– Что за чушь? Мне от тебя ничего не нужно было, кроме секса. Мне казалось, с этим пунктом мы определились.

Он виновато взглянул на нее:

– Ты мстишь мне. За тот раз.

Потеряв терпение, она отрицательно покачала головой.

– Это просто смешно. Я с самого начала собиралась порвать с тобой до свадьбы.

По отсутствующему взгляду Романа она поняла, что сказанное до него не дошло. Никогда женщина не лжет так изощренно, как когда рассказывает правду мужчине, который ей не верит. Она в прострации открыла кран и стала набирать воду.

– Либо ты говоришь Гидеону, что ты его бросаешь, либо я сам скажу.

Она выключила воду.

– Что ты сказал?

– Ты все слышала.

На мгновение ей показалось, что он шутит. Но потом она все поняла. Ее захлестнула волна ярости, ярости, порожденной настолько наглым и открытым шантажом. Она могла пережить любую грубость и жестокость, но не такое бесцеремонное вторжение в личную жизнь.

– Только попробуй – и тогда всему конец. Я возненавижу тебя. Возненавижу.

– Ой, а я думал, что между нами и так все кончено.

Ее злость отрезвила его. Он почувствовал, что у него есть козырь в рукаве.

– Знаешь, как все будет? Ты выйдешь замуж. Я уйду, поджав хвост. А когда надоест изображать счастливую жену, ты позвонишь мне. Все время одно и то же дерьмо. Хватит тешить себя надеждами о свадьбе.

Айви сделала два шага вперед, вытянула руку с вазой и разжала ладонь.

– Какого…

Осколки разлетелись по всей кухне. Роман отступил. Его побагровевшие уши резко контрастировали с бледным лицом.

– Ты совсем рехнулась?

Она не ответила. Было слышно, как в морозилке потрескивают кубики льда.

– Что, снова ударишь меня?

Роман затряс головой, тихо ругаясь себе под нос.

У Айви промелькнула мысль: надо бы забежать в любимое греческое кафе Гидеона и привезти ему еду в офис. Наверное, опять будет работать всю ночь. У них на носу встреча в Коста-Рике с какой-то большой шишкой из министерства. Роман, стоя на коленях, собирал салфеткой осколки. Битое стекло на кухонном полу – таков мир Романа. Важная работа, серьезные задачи, логичные, понятные решения – таков мир Гидеона. Где бы он ни был, куда бы ни шел – он словно излучал спокойствие и уверенность, непроницаемый для всего подлого, жалкого, жестокого, постыдного и обыденного. А Роман пытался лишить ее этого.

Он продолжал тихо ругаться, как будто грубость могла ее образумить. Как и большинству мужчин, ему нравилось провоцировать агрессию, но когда это чувство возникало у Айви само по себе, он не мог относиться к нему серьезно. Сейчас она могла говорить что угодно – он бы все равно остался при своем. Просто не мог иначе.

Айви кое-что вспомнила.

– Угробишь мне свадьбу – я угроблю твою жизнь. Пеняй на себя. Я знаю, что Моретти проворачивают темные дела, и не буду молчать. Расскажу все полиции и ФБР.

– Темные дела? Ни черта ты не знаешь о моих делах, – Роман медленно расплылся в улыбке.

– Любую финансовую операцию можно отследить, и неважно, как ее провернули. Наличные или банковский счет – не имеет никакого значения. – Она повторила слова, которые услышала в разговоре Сильвии и Джереми в бассейне.

Улыбка застыла у Романа на лице.

Айви, сама того не ожидая, попала в яблочко.

– Я все расскажу полиции. Я знаю, что было в Эвансвилле. Знаю, зачем вы заливали подвал цементом. О казино, о бывших складах.

Она судорожно вспоминала все юридические термины, какие знала: «давать показания», «свидетель», «организованная преступная группировка», «рэкет», «незаконное присвоение», «азартные игры». Айви видела, как его тело напряглось, руки опустились вниз, а пальцы принялись шарить в воздухе, словно в поисках невидимой рукоятки. Язык тела никогда не врет.

Роман чуть наклонился.

– Ты когда-нибудь видела пистолет вблизи?

Он увидел, что она замахнулась, и перехватил ее руку, сжав запястье. Их взгляды встретились.

– Ты омерзителен. Животное. Даже хуже животного. Ты… бандит.

– Я игрок, – бросил он отрывисто и, повернувшись к ней спиной, направился к дивану. Она была вынуждена пойти следом.

Он высунулся с балкона и надолго замолчал. Айви боялась нарушить тишину, чтобы не сбить с мысли Романа, до которого, кажется, начинал доходить смысл сказанного.

– Предлагаю пари, – наконец заговорил он. – Расскажи о нас Гидеону. Если он все равно женится на тебе, я отдам половину своих доходов.

Айви хохотнула. Этого следовало ожидать. С Романом вопрос всегда один – сколько?

Он указал на спальню.

– Думаешь, я не знаю, что ты у меня воруешь? Кому еще ты такая нужна, кроме меня? Ты всю жизнь болтаешься туда-сюда. Не можешь определиться ни с карьерой, ни с мужчиной. Сама не знаешь, чего хочешь.

– Ты вообще слышишь, что несешь? – взорвалась Айви. – Откуда ты знаешь, какая я на самом деле? Ты не знаешь меня. Мы десять лет не виделись.

– Люди никогда не меняются.

– Я тебя умоляю.

Роман направился к двери и толкнул ее.

– Какая скукотища.

Ее перекосило. Они не могли сохранять самоконтроль одновременно: один срывался, а другой как будто бы подпитывался от него.

– Даю тебе две недели, – бросил он, придерживая дверь ногой. – Если ты через две недели не расскажешь все своему драгоценному Гидеону, я сам поговорю с ним. Мое предложение остается в силе. Если расскажешь ему…

– Роман!

– Если расскажешь ему и он тебя простит, я признаю, что был неправ. И с радостью заплачу за свою ошибку. Но если он тебя выгонит, тогда мои деньги покажутся тебе не такими уж и грязными.

– Какой же ты…

– Уходи.

– Пошел ты.

– Уходи.

Она нагнулась, сняла туфлю и со всей силы запустила ей в Романа. Шпилька пролетела рядом с его левым плечом и ударилась в стену, оставив на ней черный след размером с четвертак.

– Вот это уже больше на тебя похоже. В гневе ты всегда честнее.

Она набросилась на Романа, но он был к этому готов и буквально вытолкнул ее в коридор. Потеряв самообладание, Айви в запале поливала его грязью, оскорбляла его мать, обвиняла в продажности, извращенности и отсутствии достоинства, обзывала бестактной свиньей и трусом. Когда она закончила, он достал кошелек и кинул в нее пачку смятых купюр.

– Ну и у кого из нас не хватает достоинства? – сказал он и хлопнул дверью.

* * *

До Айви вдруг дошло, что секс был для нее своего рода болезнью, которой она заболела из-за Романа. Наверное, в религиозном фанатизме отца Тома была некая логика: ты безгранично предан справедливому и всемогущему Богу, а он в обмен на это никогда тебя не предаст. Интересно, такая слепая преданность говорила о незаурядной силе воли или о той сокровенной стороне жизни, которую она еще не открыла для себя? Она всю жизнь хранила секреты. Они были для нее точкой опоры, без которой она давным-давно бы сгинула в зыбучих песках, словно очередная овечка, отбившаяся от стаи. Она решила, что ей нужно взять свою жизнь под контроль. Но как? А разве я не контролирую свою жизнь? – спрашивала она себя.

Эти мысли без конца крутились у нее в голове. Она велела Гидеону не приезжать из страха заразить его чем-нибудь перед важной встречей. Наплевав на свою гордость, она все-таки позвонила Роману. Мольбы – тоже своего рода способ вернуть себе контроль. Она умоляла его отступить от абсурдных требований.

– Это все равно ничего не изменит, только пострадают невинные люди.

– Ты имеешь в виду себя или Гидеона? Впрочем, ни один из вас не кажется мне невинным.

– Да послушай же меня, господи! – кричала Айви. – Просто послушай!

После этого он перестал отвечать на ее звонки. В звенящей послеполуденной тишине спальни Айви то и дело возвращалась уже к другому дню – концу срока, который ей дал Роман, – не отмеченному на календаре, но постоянно всплывающему в сознании огромным черным крестиком. Двенадцать дней… одиннадцать… десять…

Ей пришло сообщение от консультанта по образовательным программам, друга Лианы. За вполне разумную цену в восемь тысяч долларов ей предлагалась помощь с написанием эссе и подготовкой к собеседованию, а также недельный онлайн-курс подготовки к вступительному экзамену. Она равнодушно обещала подумать, но потом потеряла номер телефона звонившего. Сама мысль об учебе в такой сложный период казалась не менее абсурдной, чем жарить тост на сковороде посреди горящего дома. Она стала ходить в «Башни Астор» и торчать на пороге квартиры Романа. «Я знаю, что ты там, черт тебя побери!» Но ей никто не отвечал. Сколько бы она ни ждала и ни прижималась ухом к двери, с другой стороны стояла полная тишина. Ночами у нее в голове роились планы и отчаянные идеи Они с Гидеоном могли залечь на дно и выбросить в море все компьютеры и телефоны, чтобы исчезнуть с радаров Романа. Она могла инсценировать их смерть. Обратиться в программу по защите свидетелей в обмен на предоставление информации о Романе и семье Моретти. Но ведь Роман и из тюрьмы мог бы названивать и отправлять письма. Или не мог бы? Осознав, что наступило время, когда невозможно было бы помешать двум людям общаться, она оставила надежду на спасение и стала думать о том, как наказать его потом. Вымазать в смоле и перьях. Пытать каплями воды на китайский манер. Расцарапать огромным мачете его драгоценные машины, – но он просто купит новые. Потом. Какое ужасное слово. Она не могла не думать о том, что разделяло эти «до» и «после», о самом моменте признания. Как Гидеон ее бросит? Он, например, мог разозлиться, обозвать ее шлюхой, потаскухой, падшей женщиной, крикнуть, что ненавидит ее, что больше не хочет ее видеть. В другой раз она представляла его абсолютно разбитым: он скажет, что не думал, что она была на такое способна, что он никогда ее не простит, лучше бы они никогда не встречались. Последний сценарий, который мучил ее по ночам, – безразличие. Я никогда тебя и не любил. Ты не та, кем я тебя считал.

Однажды вечером она подумала, что отказ от курения сможет вернуть ей контроль над своей жизнью. С четырнадцати лет, когда она закурила свою первую сигарету в спальне Романа, она ни разу не продержалась без табака больше недели. Теперь она решила завязать с этим раз и навсегда. Она попробовала отвлекаться с помощью вечерних прогулок – но за любым углом, в любом переулке, у входа в любой бар, клуб или ресторан она видела круг курящих людей, объединенных пониманием и сочувствием, которых она теперь была лишена. Недолго думая, она подлетела к пожилому мужчине в фартуке шеф-повара и с татуировкой на всю руку и стрельнула сигарету. Он вытащил из заднего карману пачку «Лаки Страйк». Решительность, с которой он чиркнул зажигалкой и прикрыл сигарету от ветра, показалась Айви самым большим счастьем в жизни. Спустя минуту она, выбросив окурок, купила себе пачку «Лаки Страйк», буквально истекая слюной. Руки у нее дрожали, зрачки расширились. По дороге домой она выкурила полпачки, одну сигарету за одной, как будто в забытьи. Потом позвонила Роману. Он не отвечал. Ожидаемо. Бросить курить ей, во всяком случае, не удалось. Попробую завтра. Завтра.

Придя со свидания в два часа ночи, Андреа обнаружила Айви в гостиной: она в одиночестве раскладывала пасьянс. Рядом на ковре лежала пустая бутылка вина. Понюхав ее, Андреа сморщилась.

– Это что, вино, в котором я тушила мясо на прошлой неделе?

Айви пожала плечами. Возможно, алкоголь затуманил ее сознание, но Андреа будто бы излучала похоть: ее блестящие волосы ниспадали свободными волнами, а походка демонстрировала не обычную строгую самоуверенность, а удовлетворение от вечера, проведенного у камина, с парой бутылок вина и сексом до заката, – сексом, которого у Айви больше не было.

– Он меня сегодня спросил, как понять, что ты встретил своего человека, – заметила Андреа.

– Кто – он?

В этот момент Айви размышляла, не нанять ли ей одного из бандитов, чтобы он дежурил у «Башен Астор» и сообщал ей о перемещениях Романа – вдруг удастся подгадать момент и напасть на него?

– Норман, парень, с которым у меня сегодня было свидание.

– В твоих бесчисленных кавалерах черт ногу сломит.

Андреа, слишком умиротворенная, чтобы обижаться, просто хотела потрепаться о Нормане Морфилде и в сотый раз пересказать соседке все события. Они встретились на вечеринке у Дэйва Финли две недели назад. Он раскручивает какой-то огромный стартап, бла-бла-бла, такой милый, просто душка, никогда не встречала такого раньше, но, может, у них все слишком быстро завертелось, – или все идет, как надо, а? Айви почувствовала, как к ее плечу прижимается теплая щека.

– Господи, я так хочу детей, – сдавленно прошептала Андреа.

На плечо Айви закапало что-то мокрое. Она с трудом приоткрыла слипшиеся глаза…

Наутро Айви проснулась в холодном поту из-за очередного кошмара. Она лежала все на том же диване; Андреа, должно быть, укутала ее пледом. На журнальном столике идеальным веером была разложена колода покерных карт, а сбоку возвышалась кучка мелких обрывков, которые когда-то были дамой червей. Неужели это она сделала? Она смутно вспомнила, что вчера никак не могла успокоить руки и поэтому то бесконечно мешала карты, то бросалась делать маникюр и красить ногти, все короче и короче обрезая кутикулу до тех пор, пока не пошла кровь. Айви отправилась в ванную и, посмотревшись в зеркало при свете дня, ужаснулась: лицо бледное и отекшее, веки покраснели, губы распухли, на подбородке набухает прыщ вулканических размеров. Она включила телефон – уже три часа.

Она не могла вспомнить, когда в последний раз ела. Ноющая боль вдруг резко переметнулась из живота в голову, заставив ее сложиться пополам над раковиной. На кухне в выдвижном ящике с запасами она откопала банку консервированного супа и пачку старых устричных крекеров. В последнее время вся еда была странная на вкус и отдавала анчоусами и металлом. Она страдала от повышенной чувствительности зубов и пережевывала каждый крекер особенно осторожно. Начав чистить зубы после еды, она заметила, что из десен идет кровь; остановить ее удалось только с помощью ватных тампонов.

Гидеон заезжал в субботу вечером… или в воскресенье? Айви вытащила из-под подушки телефон. Это было в воскресенье. Осталась неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Может, если она скажет, что заболела, Роман сжалится и даст отсрочку? Конечно, так он и сделает.

За окном шел град. Ведущий прогноза погоды объявил, что с севера надвигается очередной холодный циклон. Всю неделю ожидаются сильные метели. Он был единственным человеком, который скрашивал Айви одиночество. Монотонно-успокаивающим голосом он часами расписывал, к чему готовиться: облачно… плохая видимость… температура падает ниже двенадцати градусов, ожидается прохладный ветер…

На лбу Гидеона залегла тревожная складка.

– Что, прости?

– Говорю, тебе лучше?

– Да.

– А что у тебя вот здесь?

Айви спустила халат на запястья, чтобы скрыть красные следы на коже.

– Откуда это?

– Аллергическая реакция на браслет.

– На прошлой неделе то же самое было у тебя на шее.

У Айви екнуло сердце. Ей казалось, что она замазала консилером все синяки и ссадины, оставшиеся после ссоры с Романом. Неужели Гидеон все заметил? Она что-то пропустила? Но по его внимательному спокойному лицу ничего нельзя было понять.

– Ты вообще что-нибудь ешь? От тебя только глаза остались. – Он принюхался. – У соседей барбекю? Пахнет горелым.

– Кажется, Андреа что-то готовила.

– Ты не ходила ко врачу? У тебя нездоровый вид.

– Нет.

– Может, нужны антибиотики?

– Да все у меня нормально! – Он отпрянул, и ей вдруг стало стыдно. – У меня нет температуры. Если поднимется – вызову врача. Обещаю… Лучше расскажи, как прошел твой день.

Он принялся говорить, но Айви почти сразу перестала следить за его рассказом и погрузилась в свои мысли. У него такое лицо… невозможно симметричное и правильное. Ее взгляд двигался от аристократичного изгиба бровей вниз к носу с легкой горбинкой; она мысленно гладила его длинные темные ресницы, четко очерченный подбородок, соблазнительную ямочку над верхней губой… Ее передернуло, когда она вдруг поняла, что пытается навсегда запечатлеть в памяти черты его лица.

Повисла пауза. Гидеон смотрел на Айви. Она поняла, что он ждет ответа.

– Может, ляжешь подремать? – тихо предложил он.

Она зажмурилась. Хотелось ли ей спать? Да, хотелось, а еще хотелось проснуться и узнать, что Романа больше нет.

– Я переживаю, что не смогу быть рядом следующие две недели.

Ее глаза распахнулись.

– Стой, куда ты собрался?

Он понимающе улыбнулся.

– Мои бесконечные разговоры о работе кого угодно усыпят.

Айви пристыженно опустила взгляд.

– Но да, мы всей командой едем в Коста-Рику на две недели.

– А, точно… А там есть связь? – Вдруг ей повезет и Роман не сможет туда дозвониться?

Гидеон заверил, что связь там прекрасная, а вдобавок к этому на всей территории отеля отлично работает вайфай, поэтому не дозвониться до него будет просто невозможно. Айви стиснула зубы. Вялость и апатия сменились всплеском адреналина и паникой. Гидеон уедет на две недели и не успеет вернуться до дня, который назначил Роман. Если она хочет признаться ему во всем сама, то сделать это нужно здесь и сейчас. Она почувствовала себя героем мультфильма, который бежит сломя голову и не замечает, как скала заканчивается, и он на долю секунды зависает над обрывом, тщетно перебирая ногами в воздухе в поисках опоры.

– Что-то случилось? – Гидеон заметил ее возбуждение. – Дело не только в болезни, правда? Не бойся, милая.

У нее задрожал подбородок.

Он впервые так ласково обратился к ней. Айви стало больно – это была боль на грани с отчаянием. У нее совсем не осталось времени. Сейчас или никогда. Она попыталась заговорить, но вместо этого только хватала ртом воздух.

– Это из-за свадьбы? Мама упрямствует со своими идеями?

– Нет, свадьба тут ни при чем. – Упрямствует. Как ей будет не хватать его старомодных словечек. – Дело во мне. Я…

Ее язык прилип к нёбу. Она потянулась за водой и опустошила целый стакан, собираясь с силами.

– Помнишь, мы прошлым летом ездили в Каттахассет? И потом, когда вернулись, мне было так одиноко, я места себе не могла найти. И вот…

– Продолжай.

– И вот я…

– И что? Ты мне изменила?

– Что? С чего ты это взял? – Айви отшатнулась от него, как от огня.

– Не бери в голову, – тут же спохватился он и успокаивающе похлопал ее по коленке. – Плохая шутка. Так что там с Каттахассетом?

Гидеон попал пальцем в небо, и это абсолютно выбило Айви из колеи.

– Я хотела признаться… – она выдала первое, что пришло в голову, – я не буду пересдавать вступительный. Не хочу быть юристом.

За этим последовала почти комическая пауза, пока они оба пытались осознать смысл сказанного. Интересно, слышно ли, как ее сердце с предательским стуком бешено колотится о ребра?

– Правда? Почему ты передумала? – Гидеон скрестил руки, как обычно делал перед серьезным разговором.

Айви испытала облегчение, как будто наконец собралась с силами и оторвала пластырь с раны, и теперь искренние чувства потоком хлынули наружу. Она взахлеб рассказывала, что все это время обманывала себя, что из нее никогда не получится хорошего юриста, ее утомляли длинные пары, занудная зубрежка, душное окружение.

– Значит, думаешь вернуться в школу?

Она колебалась, пытаясь по выражению его лица понять, примет ли он ее решение.

– Нет.

– А чем тогда хочешь заниматься?

– Хочу… – Господи, да ничего она не хочет, она устала, как собака. Она начала тереть и без того красные глаза. – Честно говоря, меня об этом раньше никогда не спрашивали. Я стала преподавать, чтобы не идти в медицинский. Родители всегда хотели, чтобы я стала врачом. Боялись, что останусь без работы. Что не смогу удачно выйти замуж.

– А как это связано с браком?

Боже, Гидеон! Как ей вообще пришло в голову, что он сможет это понять? И за это непонимание она любила его еще сильнее.

– Ты не злишься?

– На то, что ты не хочешь поступать на юридический? – нахмурился он. – Как я могу на такое злиться? Делай что угодно, главное – будь счастлива… Неужели ты себе места не находила из-за этого? За кого ты меня принимаешь? За страшного зеленого огра? Послушай, не хочешь быть учителем или юристом – не вижу в этом никакой беды. Ты умная и разносторонняя. – Айви вздрогнула. – Так почему бы не взять паузу, чтобы понять, чего тебе хочется?

– Но сейчас не самый удачный момент…

Она замолчала на полуслове – не могла же она сказать, что деньги, которые ей дали родители на аренду жилья, на свадьбу, таяли на глазах, а просить у них еще она попросту не могла. Единственным выходом было принять предложение Романа, но в таком случае она потеряет Гидеона, и какой тогда смысл во всех этих деньгах? Деньги, деньги, проклятые деньги; они, словно адские гончие, всю жизнь неотступно преследовали ее по пятам, а она никак не могла от них оторваться.

– После свадьбы мы будем жить вместе и тебе не нужно будет забивать голову хотя бы вопросами оплаты квартиры, – Гидеон словно бы прочитал ее мысли.

После свадьбы! Если бы на столе в тот миг лежал нож, Айви схватила бы его и вонзила прямо себе в сердце. Но даже эта боль не смогла бы заглушить раздиравшие ее угрызения совести.

Гидеон успокаивал Айви, как разошедшегося ребенка, нежно поглаживая ее по спине:

– Нельзя держать все в себе. Давай будем просто обсуждать проблемы? Нет такой беды, какую мы бы не смогли преодолеть вместе. – Айви неубедительно кивнула. – Вот и договорились. Хочешь сока, чая или еще воды?

Он взял пустой стакан.

– Сделаешь чай?

Когда он ушел, Айви пришла к выводу, что единственный оставшийся у нее выход – это самоубийство. Когда люди умирают молодыми, их любовь навечно остается чиста. На похоронах все говорят в их адрес что-нибудь трогательное, называют их ангелами. Она могла бы стать ангелом Гидеона. Возможно, даже Роман в таком случае, раскаявшись, тоже покончит с собой. Одно Айви знала наверняка – лучше умереть, чем предать доверие Гидеона, ведь…

Размышления оборвал завибрировавший телефон. Со страхом и одновременно надеждой она схватила его, чтобы посмотреть, кто звонит. Это была всего-навсего Нань. Айви не взяла трубку. Но Нань не сдавалась, и за первым звонком последовало еще три. Когда Айви хотела было сбросить четвертый вызов, ее вдруг осенило, что Роман мог как-то связаться с ее матерью. Возможно, они сговорились? Она решила ответить.

– Ты не вовремя, ма. Я сильно простудилась и сейчас лежу в постели… Алло?

Из трубки доносился шум улицы, гул чьих-то голосов и гудки машин.

– Алло? Алло! Это мама. Слышишь меня? Бабушка в больнице. Ты должна приехать.

Глава 19

Мэйфэн поскользнулась в душе, упала и сломала бедро. С бабушкой все в порядке, заверила Нань, но ей предстоит эндопротезирование тазобедренного сустава. Гидеон настоял на том, что сам отвезет Айви в Кларксвилл.

– Ты всю неделю болела, – твердо сказал он. – Да и машина у тебя то и дело чудит, а дорога, если верить прогнозам, скоро превратится в один большой сугроб.

– А твоя поездка?

– Я успею отвезти тебя и вернуться, времени предостаточно.

Снежная буря, надвигавшаяся с Атлантического океана, еще не обрушилась на Бостон, но в резко похолодевшем воздухе уже ощущалось ее приближение. Айви почувствовала это, опустив окно. Они ехали по северным районам Нью-Йорка.

– Меня, кажется, укачало, – отрывисто сообщила она.

Гидеон мгновенно затормозил. Айви поспешно открыла дверь. Ее стошнило съеденными в обед крекерами и супом. Она прополоскала рот, и они двинулись дальше.

В Пресвитерианскую клинику они прибыли в начале первого ночи. В Джерси все было по-прежнему: те же выбоины на шоссе, тот же запах коровьего навоза, те же вытянувшиеся рядами низенькие магазинчики с плоскими крышами, тот же смог, клубившийся над заводами. Нань встретила их на четвертом этаже, у лифта. Казалось, она постарела лет на десять: на голове, словно два пучка жухлой соломы, белели седые пряди, под бледной кожей пульсировали вздувшиеся зеленоватые вены. Присутствие Гидеона, по всей видимости, смущало ее. Она то и дело касалась шеи, когда говорила на китайском, и косилась на Шэня, словно ожидая, что тот сможет с ходу перевести ее сбивчивые невнятные объяснения.

– Операция только что закончилась. Бабушку уже привезли обратно в палату. Она еще под наркозом, но к ней уже можно. Врачи велели заходить по очереди, по одному человеку за раз.

Гидеон тактично вызвался принести всем кофе. Айви вошла в палату. Мэйфэн спала с кислородной трубкой в носу. Рот у нее был чуть приоткрыт, губы потрескались. Датчики на ее руках то и дело принимались тревожно пищать, но никого из медперсонала видно не было. Ее удивительное сердце продолжало биться.

Айви села рядом с Мэйфэн, держа ее за морщинистую руку, и оставалась в этой позе до тех пор, пока в палату не просунулась голова Нань. Она в панике зашептала: «Пришел врач! Скорей, скорей! А отцу с его слабым желудком, как назло, приспичило в туалет именно сейчас…» Айви вышла в коридор, чтобы помочь матери с переводом. Врач рассказал, что операция, которую сделали Мэйфэн, довольно распространенная, и все прошло отлично. Затем он углубился в медицинские подробности, которых ни мать, ни дочь не понимали.

– Что он говорит? Ну что? Ну что там? – Нань каждую секунду дергала Айви за руку, и девушке приходилось то и дело шикать на нее.

– Говорит, все будет хорошо… Дай мне послушать…

Айви и вправду не сводила с доктора глаз. Поняв, что жизни Мэйфэн ничего не угрожает, она успокоилась и через некоторое время даже поймала себя на том, что невольно разглядывает врача – молодого, красивого мужчину со светло-каштановыми вьющимися волосами и ямочкой на квадратном подбородке, как у Супермена. За его спиной на почтительном расстоянии толпились медсестры, ассистенты и студенты. Стоит только людям сбиться в кучу – сразу же выстраивается пищевая цепь. Кто-то должен стоять на ее вершине.

На враче была та же форма, которую Айви неделю назад видела на Романе. Она попыталась представить Ру хирургом. Вот он стоит перед Айви и Нань, заверяя их, что Мэйфэн совсем скоро пойдет на поправку. Нань была бы счастлива, выйди замуж Айви за Романа. «Мой зять – хирург!» – хвасталась бы она перед своими сестрами. А Айви бы массировала ему плечи после тяжелого трудового дня в операционной. Она бы занималась организацией благотворительных сборов в поддержку больницы и распаковывала бы подарки, которые счастливые пациенты в благодарность посылали бы ее мужу. Эти мечты на мгновение зажгли какую-то искру в ее сердце, но затем она вспомнила, что Роман никакой не доктор, а хирургическая форма смотрится на нем как нелепый реквизит. Он даже старшую школу не закончил. Его мать умерла в квартире, которую ей снимал женатый любовник. Роман не помогал людям, наоборот – он был источником насилия.

Если бы не пустой желудок, ее бы снова стошнило.

– Учитывая возраст пациентки, – подытожил врач, – мы оставим ее в клинике на несколько дней. Никаких причин для беспокойства нет: как только убедимся, что процесс восстановления идет нормально, – сразу же выпишем. Долгое пребывание в стационаре ей ни к чему, оно лишь увеличивает шансы заражения различными инфекциями… Пойду взгляну, как у нее дела…

Он вошел в палату и бегло осмотрел Мэйфэн. Свита медицинских работников и студентов, столпившихся у двери, внимательно следила за каждым его шагом. Когда осмотр был закончен, врач и толпа белых халатов ретировались, словно морская пена; после их ухода Айви почувствовала не облегчение, но неподвижную пустоту.

Нань спросила, успели ли они с Гидеоном поесть.

– Нет, мы выехали сразу, как ты позвонила.

– Тогда поедем домой все вместе! Как раз перекусите остатками обеда, – суетливо закудахтала Нань.

Айви объяснила, что Гидеон должен успеть на утренний рейс, поэтому ему придется сразу же выезжать обратно.

– Столько проехать за одну ночь! Не слишком ли это? А вдруг он уснет за рулем?

У Айви не было сил спорить. Она страшно устала, хоть ничего и не делала. Всю неделю. Ничто так не изматывает, как пассивность.

Нань увидела мужа, бегущего к ним по коридору. Беспокойство на ее лице так резко сменилось раздражением, что Айви бросило в жар.

– Где тебя черти носят…

Следом за Шэнем, держась на пару метров позади, шел Гидеон.

– Извини, что сорвался и убежал вот так, без предупреждения, – он протянул ей стаканчик кофе из автомата.

Выражение лица Нань, подвижного, как ртуть, опять сверхъестественно быстро сменилось на заботливую материнскую улыбку. Она на ломаном английском кинулась благодарить Гидеона за то, что он проделал такой путь, извинялась за доставленные неудобства, просила не лихачить на обратном пути и отзвониться по приезде в Бостон.

– Позвоню завтра узнать, как дела, – шепнул он на ухо Айви.

– Я люблю тебя! – с болью прошептала она в ответ.

Гидеон поцеловал в щеку Айви и Нань и пожал руку Шэню. Нань покраснела и снова нервно коснулась шеи.

Все четверо стояли неподвижно до тех пор, пока безмятежно улыбающееся лицо Гидеона не скрылось за дверями лифта.

– Он хороший человек, – сказал Шэнь.

– И очень надежный, – подхватила Нань.

Айви коснулась влажных глаз. Мать с подозрением взглянула на дочь.

– Принеси-ка нам воды, – попросила она мужа.

– У нее уже есть кофе.

– Я хочу воды. Мы будем в зале ожидания. – Она отвела Айви в коридор и закрыла за ними дверь. – Что случилось?

Плюхнувшись в пластиковое кресло, Айви потянулась за коробкой с салфетками, лежавшей на расшатанном журнальном столике. Казалось, будто она попала в один из своих страшных кошмаров. Каких-то шесть часов назад она отдыхала в собственной кровати в Бостоне. Теперь же ее бабушка дышит через кислородную трубку, а сама Айви застряла в зале ожидания больницы наедине с матерью.

– Даже Остин выглядит лучше, – сурово отметила Нань. – Совсем побледнела. Сидишь на диете?

– Я останусь здесь на ночь. Вы с папой можете ехать домой.

Лицо матери стало более дружелюбным.

– С бабушкой все будет в порядке. Американские медсестры знают свое дело. Мы можем приехать завтра рано утром. Ты поэтому плачешь?

– Не знаю.

– Вы поссорились с Гидеоном? Он плохо с тобой обращался?

– Что? Нет, у нас все хорошо.

Хотя вокруг не было ни души, Нань все же понизила голос.

– У него есть другая? Мне все можно рассказать.

Айви еще сильнее побледнела. Уже не первый раз ее удивляла проницательность матери.

– Боже мой! Исхудала-то как! Кожа да кости… Ну-ка выпрямись! – Нань с упреком похлопала дочь по спине. – У тебя так горб вырастет. Думаешь, если выходишь замуж, можно уже и не следить за собой?

– Не будет никакой свадьбы.

– Что? Не будет свадьбы, говоришь?

– Гидеон все отменит.

От удивления брови Нань едва ли не взлетели к самым волосам.

– Что ты натворила? – спросила она, собравшись с силами.

– Наверное, деньги уже не вернуть.

– Еще чего! Деньги. Да кому они нужны?

Айви отрешенно засмеялась, напомнив матери, что та буквально несколько мгновений назад сетовала на больничные счета Мэйфэн.

– Это разные вещи, – отрезала Нань, выхватив у дочери ручку, которую та нервно теребила. – Об успешности говорят не только деньги. Куда важнее происхождение. Великодушие, которое течет у мужчины в крови. Такое невозможно купить.

– Ради всего святого, только не заводи старую шарманку про цичжи.

Она отняла у матери ручку и стала нервно тыкать ею себе в ладонь.

– Для хорошего брака нужно нечто больше, чем просто любовь, – продолжила Нань. – Только глупец думает иначе. А богатых трудно назвать дураками. Не принижай своего будущего мужа. Он очень амбициозен, серьезно. Только у бережных и заботливых людей бывают грандиозные планы. У него походка уверенного и решительного мужчины. Он всегда думает наперед, представляет нас в своей жизни. Иногда я вижу, как он на тебя смотрит. В такие моменты он пытается понять, сможешь ли ты ему помочь на этом пути.

– На пути к чему?

Нань отмахнулась рукой.

– Мужчины редко говорят. Им свойственно совершать поступки. Помнишь Кевина Чжао, сына друга тети Пин?

– Нет.

– Ты вообще хоть что-нибудь помнишь? Или мозги совсем затуманились? В прошлом году мы приезжали вместе с ним к тебе в Бостон.

– И?

В голосе Нань послышались нотки гордости, когда она сообщила, что Кевин женился на девушке из Юньнаня.

– Она балерина. Он совсем недавно закончил медицинский и получил работу в больнице. Они купили дом здесь, в Кларксвилле, а ведь ему всего двадцать девять. – Нань ностальгически покачала головой. – На свое первое жилье мы с отцом накопили к сорока годам – и до сих пор раздаем долги. А Кевин уже успел купить дом своей жене! И отправляет деньги ее родителям… Что сделал Гидеон? Ты просила у отца денег, потому что не доверяешь своему будущему мужу. Он хотя бы мог предложить оплатить твою учебу.

– Так он предлагал.

Фактически Айви не солгала.

– Серьезно?

– Но я передумала. Я не собираюсь поступать на юридический.

Нань совсем не удивилась:

– Китайцы говорят: «Муж и жена словно птицы в лесу: когда приходит беда, они разлетаются в разные стороны».

– Звучит оптимистично. Это тебя бабушка научила?

– Знаешь, в чем секрет долгого брака?

– Раздельные спальни?

На мгновение Нань всерьез задумалась над услышанным.

– Нет. Я тебе все скажу… До твоего отца я была влюблена в одного мальчика из деревни. Слышала эту истории от бабушки? Что именно она тебе рассказала?

Опустив взгляд, Айви погрузилась в воспоминания о старшей школе, когда она в гневе крикнула: «Ты умерла вместе со своим парнем в Китае. Мы для тебя лишь паршивая замена!»

Айви было слишком стыдно, чтобы вдаваться в интимные подробности, – одна только мысль о разговоре с матерью на тему секса, романов и прочего вселяла в нее ужас и отнимала все моральные силы. Она пересказала услышанное вкратце: «Бабушка специально разделила вас, отправив тебя к тете. Ты до сих пор не можешь ей этого простить. Твой парень умер в трудовом лагере… Точнее, его убили за кражу батата». Последняя сцена не раз будоражила сознание Айви.

Нань нахмурилась.

– Так вот что она тебе рассказывала? Даже спустя столько лет моя собственная мать не может меня понять. – Айви издала нервный, сдавленный смешок, но иронией здесь и не пахло. – Правда в том, что я действительно любила Аньмина, но не так долго, как она себе это представляла.

* * *

– Я никогда особенно не следила за внешним видом, но всю жизнь люди считали меня красивой. У меня тоже были свои планы на жизнь – но нужно понимать, какие тогда были времена. Всех наших знакомых и друзей разбросало по стране. Родственники сражались с родственниками. Соседи стали шпионить за соседями. Семейство У было слишком коррумпированным. Они подкупили чиновников в Пекине, чтобы сохранить свой бизнес по продаже ципао. Аньмин возомнил себя неприкасаемым, словно ему нечего было бояться. Он налево-направо болтал о своих деньгах, будто они защищали его не хуже бронежилета. Я была молода и поверила его обещаниям, что в будущем стану его тайтай[10] и позабуду обо всех трудностях жизни. Ох, как я была в него влюблена! По крайней мере, в тот образ, который он создал.

Как-то раз вечером после школьной дискотеки мы оказались наедине в раздевалке, и он набросился на меня. Я пыталась сопротивляться, но он был сильнее и принялся меня уговаривать. Потом я успокаивала себя, что все так и должно было случиться, – ведь он любит меня и желает только добра. Я была настолько глупа, что слепо верила в любовь и посчитала это первым шагом на пути к свадьбе.

После того случая я ждала от него теплых слов. Шли месяцы. Однажды по дороге с завода я увидела его с другой девчонкой из школы. Он стоял за деревом, запустив руку ей под рубашку. И тогда передо мной впервые предстал настоящий Аньмин У. Он просто меня использовал, даже не думал жениться. А зачем? У меня бедные родители, обычные крестьяне без денег и связей, которые стараются прокормить четырех дочерей. Нам нечего было предложить его семье.

Мне стало жутко страшно. Одну девушку из деревни застали с мальчиком в рисовом поле. Разговоры об этом разлетелись на три округа. В итоге ее отец, мясник, потерял всех клиентов, а мать покончила жизнь самоубийством. Я испугалась, что меня ждет та же участь и надежды на светлое будущее – не только мои, но и моих сестер – пойдут прахом. Аньмин любил похвастаться. Он то и дело разбалтывал секреты своей семьи, говорил о деньгах и связях в правительстве. Я долго думала, как от него избавиться, и вскоре нашла решение.

На окраине жила одна убежденная коммунистка, Му Сяо. Она фанатела от Мао и мечтала проявить себя, чтобы продвинуться по карьерной лестнице. Я написала анонимное письмо, где подробно изложила все махинации семейства У: рассказала о взятках чиновникам, о деньгах под полами, о правых взглядах, обо всем, что услышала от Аньмина. Воспользовавшись случаем, Му спланировала арест всей его семьи и тут же стала лидером политической ячейки. Политиков казнили, членов семьи упекли за решетку, а детей, включая самого Аньмина, отправили в лагеря. Ты, конечно, можешь сказать, что я собственноручно подписала им приговор. Кто знает? Если бы не мое письмо, возможно, они бы пережили революцию. Я сильно раскаивалась, когда узнала о его смерти. Горько плакала и молилась несколько месяцев. Но я бы и сейчас поступила так же.

Примерно в то же время я узнала об одном юноше, который был страстно влюблен в меня. Он жил в том же городе, что и моя тетя. Красавцем назвать его было нельзя, но, судя по количеству стипендий, смышлености у него было не отнять. Его мать работала медсестрой, отец заведовал больницей. Мне тут же приглянулся этот юноша по имени Шэнь Линь. Он мало говорил, но внушал доверие. Приходил каждый день на завод и приносил мне вареное яйцо. Поначалу я ругалась: говорила, что если буду много есть, то только сильнее раздразню аппетит, – но он лишь отшучивался. Он сказал, что принесет столько яиц, сколько мне захочется. И тогда я в шутку сказала, что хочу двадцать штук. На следующий день на обочине меня поджидал кулек с двадцатью яйцами.

Многим нравился Шэнь или то, как шли дела его семьи, но он даже не смотрел в сторону других девушек. До него дошли слухи о моей любви к какому-то погибшему мальчику, но, как ни странно, это лишь усилило его желание добиться меня.

Расспросив знакомых и друзей, я выяснила, что семейство Линь известно двумя качествами: трудолюбием и пристрастием к азартным играм. Они готовы работать до полного изнеможения, лишь бы достичь желаемого результата, – а потом ставят все на кон ради забавы. Шэнь собирался стать врачом в местной больнице. К тому времени мне осточертел Син Чан, больной отец, сестры, – а больше всего мать, которая всю жизнь чуть ли не лизала ботинки всему семейству У. Мне хотелось уехать от нее как можно скорее.

Однажды, когда Шэнь проходил мимо, я специально повысила голос и сказала подруге, что мечтаю уехать в Америку и найти мужчину, который с удовольствием бы переехал вместе со мной. Спустя некоторое время до меня дошли слухи о том, что Шэнь отказался от медицинского и начал готовиться к TOEFL. Сдав экзамен, он пришел ко мне и сделал предложение. Я немного помялась, но согласилась.

Ты когда-то спрашивала, как мы с отцом поженились. Вот так это и случилось. Все потому, что этого захотела я. Будь я наивной простушкой, он бы даже не взглянул в мою сторону. Но я увидела хорошие перспективы и придумала такую историю, пусть и немного фальшивую. Мужчине нужна мотивация. Вот и весь секрет долгого брака.

* * *

Когда Нань закончила, Айви лишь молча смотрела в пустоту, продолжая тыкать ручкой себе в ладонь.

Однажды перед сном Мэйфэн рассказала Айви сказку о лягушке, жившей в холодном, темном колодце. Из внешнего мира до нее доходили лишь слабые лучи, ниспадавшие откуда-то сверху – оттуда, где, должно быть, светило солнце. Как-то раз к лягушке прилетела птица и сказала: «Пойдем со мной в мир, где светло и тепло». Услышав это, лягушка рассмеялась, не поверив в то, что за пределами колодца что-то существует. Айви представляла себя этой лягушкой, списывая свои душевные страдания на особые обстоятельства, которые ее китайская семья попросту не могла понять. Однако в действительности она была лишь очередной отчаянной девушкой, лелеющей красивую мечту, в которую когда-то верила и Нань в ее возрасте – Нань, которая, как и Айви, хотела сбежать от семьи. И не просто сбежать, а стать успешной, – и она поставила на кон абсолютно все, чтобы получить то, чего она действительно хотела.

– Поначалу я была разочарована, узнав, что ты выходишь замуж не за китайца, – призналась Нань. – Но тебе видней. Не переживай, тебе не придется краснеть за нас. Мы не будем тебе мешать.

Голос у нее сорвался. Айви вдруг поняла, что ее мать подумала, будто Гидеон решил отменить свадьбу из-за их семьи. «Хватит!» Нань выхватила ручку и, взяв дочь за руку, скользнула кончиками пальцев вдоль переплетения бороздок на ее ладони.

– Не порти руки. Они у тебя такие красивые. Взгляни сюда. Это линия долгой жизни. А эта линия говорит о сомнительных богатствах. Ты родилась под крылом Фортуны. – Она сжала пальцы Айви в кулак. – Знаешь, почему мы тебя так назвали? На китайском Цзиюань значит «испытать удачу». Сейчас не время лениться. Соберись. И скажи наконец – что ты будешь делать со свадьбой?

* * *

Во втором часу Айви вошла в свою старую спальню в Кларксвилле. Внутри ничего не изменилось с тех пор, как она сбежала в колледж, пообещав себе никогда сюда не возвращаться. Старая одежда была аккуратно сложена и расфасована по ящикам: мешковатые футболки с пожелтевшими воротниками, глянцевые костюмы театрального кружка, резиновые шлепки и кеды. На самом дне комода лежал старый альбом «Клуба нянек», в который она вклеивала картинки худощавых белых девочек с брекетами, представляя, что это ее подруги.

Айви провела пальцем по фоторамке на прикроватной тумбе: они с Остином в огромных пуховиках ждут автобус на остановке. Ни пылинки. Пластмассовые часы и фигурка стеклянной собачки на столе тоже оказались чистыми. Эту фигурку ей подарила Мэйфэн в день отъезда в колледж. Восемьдесят второй год – год Водяной Собаки, китайский знак зодиака Айви совпадал с ее стихийным элементом. Считается, что собаки – храбрые, самовлюбленные и эгоистичные существа. «Ты храбрая, самовлюбленная эгоистка», – часто говорила ей Мэйфэн.

Когда Мэйфэн стала подрабатывать няней и у нее начались проблемы с коленями, домашние дела легли на плечи Нань. Айви наблюдала за тем, как мать стирает пыль с мебели, часов, стеклянной собачки, по мере необходимости выполаскивая старое полосатое кухонное полотенце в пластиковом тазике, в котором Айви когда-то утопила свой дневник. Внутри у нее поднималась злоба и ненависть к матери. Какой идиот будет так начищать все в комнате, где все равно никто не живет? А может, таким образом она пыталась поучать дочь?

На следующее утро она по привычке проверила, не звонил ли Роман. «Шесть дней, шесть дней», – барабанило сердце в такт словам. Ноль пропущенных. Только сообщение от Гидеона, который справлялся о самочувствии Мэйфэн.

Пока Нань готовила завтрак, Шэнь показывал Айви их последние приобретения и итоги ремонта: подвесную люстру-канделябр, похожую на перевернутый свадебный торт, изысканные потолочные плинтусы, подозрительно напоминавшие те, которые супруги приметили в гостях у Теда и Поппи, и каменное патио во дворе на месте бывшего курятника, окруженное аллеей молодых деревьев с аккуратно подстриженными круглыми кронами. Айви вынуждена была признать, что дом, который, по ее воспоминаниям, раньше был похож на старый, заброшенный подвал, здорово похорошел и теперь выглядел, прости господи, довольно стильно. В таком доме ей бы хотелось вырасти. Такой дом мог бы спасти Остина.

За все это время она так и не виделась с братом. Когда они вернулись из больницы, в его комнате горел свет, но на стук в дверь никто не отвечал. Она постучалась еще раз, уже утром, но Остин снова проигнорировал ее. Когда она спросила о нем за завтраком, лицо Нань вдруг жутко постарело.

– Твой брат бросил работу.

– Почему? – Сердце Айви екнуло. Совсем недавно он, казалось, окончательно расправил плечи и наслаждался новой жизнью.

– Две недели назад он проспал и опоздал на работу. Начальник сделал ему выговор. На следующий день случилось то же самое, и Остин решил остаться дома. Отец сказал, что нельзя убегать от ответственности, но он все равно никуда не поехал. Пожаловался на плохое самочувствие. С тех пор не выходит из комнаты. Отцу даже пришлось написать начальнику от его имени, мол, Остин увольняется, поскольку хочет бросить все силы на учебу. – Нань вздохнула и протянула Айви теплую булочку с ветчиной. – Что нам с ним делать? Он никогда не повзрослеет. За что мне такие нежные дети?

Айви вдруг вспомнила, почему все эти годы она так отчаянно пыталась сбежать подальше от дома. Он, словно болото, затягивал, стоило к нему приблизиться.

– Остин поедет с нами к бабушке?

– Мы вчера звали его, – покачал головой Шэнь, глотая рисовую кашу. – Он отказался. Ничего не понимаю. Ведь это родная бабушка, которая растила его с самого детства. Что с ним не так? Надо было отправить его в армию. Там бы его приучили к порядку и дисциплине. В этом вся проблема.

– Вот это уж вряд ли. – Айви бросила на стол палочки. Ни мать, ни отец не стали возражать дочери.

До больницы они доехали, едва ли перекинувшись парой слов. Мэйфэн не спала и была в дурном расположении духа. Больничная еда, по ее словам, на вкус была не лучше скисшего молока, а ей хотелось лапши, настоящего чая, а не этой проклятой чуть теплой жижи, нацеженной из пакетика с непонятной заваркой, спать в своей кровати, избавиться от соседки, которая что-то беспрестанно бормотала, и успеть на маджонг к Сяосин. Когда она ворчливо пробурчала Айви «Ну вот, надо было встать одной ногой в могилу, чтобы ты наконец приехала меня проведать», та повернулась к отцу и сказала, что очень хочет посмотреть новый склад, о котором он ей говорил. По дороге в больницу он дважды спрашивал, не поедет ли она с ним, – видимо, и правда горел желанием все показать.

– Передайте Мими, пусть напишет женщине, которая купила часы, что никаких денег она обратно не получит, – крикнула им в спину Нань.

– Кто такая Мими? – спросила Айви, когда они с отцом сели в машину.

– Наша помощница.

– Так у вас и помощники есть?

Шэнь не ответил.

– И давно ты начала курить? – поинтересовался он спустя пару минут. Айви начала было отнекиваться, но Шэнь продолжил: – Видел, как ты вчера курила во дворе.

– Я обычно не курю. Это все стресс из-за предсвадебных хлопот.

Шэнь достал пачку «Мальборо», которую всегда носил в кармане куртки. Айви смущенно протянула руку, с удивлением глядя на незнакомого пожилого мужчину, протягивающего ей сигарету. За всю жизнь они едва ли обменялись парой сотен фраз. Все, что ей было известно о Шэне, она знала со слов Нань или Мэйфэн. Каким он был вне семьи? Она заметила седую щетину у него под подбородком. Тонкие темные губы сжимали сигарету. Сложно поверить, что брак с этим человеком был самым блестящим достижением Нань. Но если бы мать не вышла за него, Айви, вероятно, прозябала где-нибудь в Чунцине вместе с Жожо, убираясь в магазине Инъин. В Китае девушки до сих пор рано выходят замуж, года в двадцать два или около того, и она не стала бы исключением. Наверное, у нее уже был бы ребенок. А Остин бы никогда и не родился, ведь, как гласит китайская политика, «одна семья – один ребенок».

– Помнишь, что ты мне сказал, когда я уезжала учиться в колледж? Ты сказал, что всегда найдется кто-то лучше меня.

– Правда?

Айви задрожала.

– Как ты мог сказать такое своей собственной дочери? Не думал, что у меня могут появиться проблемы с самооценкой? Почему ты считаешь, что мы хуже всех? Почему?

Шэнь стряхнул пепел за окно.

– Не вижу ничего ужасного в своих словах. Ты стала независимой женщиной. Научилась смирению. В награду жизнь подарила тебе хорошего мужа с прекрасными родственниками. О чем еще можно мечтать?

Теперь Айви чувствовала не злость, а отвращение вперемешку с жалостью. Она никогда не смогла бы объяснить этому простодушному и недалекому человеку, что из себя представляют самые сокровенные и хрупкие внутренние составляющие женской личности. Они-то и подтолкнули Нань на брак с Шэнем, убив в ней любовь к другому мужчине.

– Не бери в голову. Даже рассказывать не буду, все равно без толку.

– Приехали, – заметил Шэнь.

Повернув за угол выбеленного здания, они оказались на улочке, по обеим сторонам которой тянулись высаженные в ряд деревья и одинаковые постройки, пестрящие вывесками стоматологических услуг и бюро юридической помощи.

– Здесь у нас бухгалтерия, – Шэнь указал пальцем на один из домов. – Очень удобно.

Изнутри склад был куда просторней, чем казалось снаружи. Высокие потолки, ряды свежевыкрашенных оконных рам, стоящих друг на друге, высоченные металлические этажерки, увешанные бирками с шестизначными кодами, стремянки, без которых до верхних полок невозможно добраться. Сзади ютилась груда старой мебели в чехлах, которую, по словам Шэня, они с Нань купили оптом на распродажах. Он показал Айви стеклянные ящички с украшениями, картины, написанные маслом, просторный офис, уставленный мебелью из красного дерева, с двумя огромными компьютерными мониторами, лазерным принтером и кипами картонных коробок. В кожаном кресле сидела молодая азиатка в узких джинсах и белой водолазке. Она что-то печатала, но, увидев Шэня, вскочила и залепетала на китайском:

– Уже три письма о Sony…

Затем она заметила Айви и покраснела.

– Я столько о вас слышала!

– Надеюсь, только хорошее?

Девушка просияла.

– Слышали бы вы, как вами гордится тайтай[11]! Очень жаль бабушку. Тайтай сказала, что с ней все будет в порядке. Такое облегчение. Кстати, поздравляю!

– С чем?

– С помолвкой!

– О… Спасибо.

– Я как раз пару дней назад прикупила платье… Жду не дождусь вашей свадьбы! Тайтай говорит, будет двести человек гостей, а отец вашего жениха когда-то был сенатором… Видела ваши фотографии. Ваш будущий муж такой красавчик, просто Брэд Питт… Слышала, вы летали в отпуск на Гавайи. Так романтично!

До сегодняшнего утра Айви и не подозревала о существовании этой девушки, Мими, однако та знала все о грядущей свадьбе, даже была на нее приглашена и называла Мэйфэн бабушкой.

Шэнь попросил Мими показать Айви рабочее помещение, где фотографировали вещи на продажу. Они направились в маленькую комнатку, где напротив зеленого экрана на штативе стоял современный фотоаппарат.

– Тайтай отсюда не выгнать. Она готова работать ночи напролет, – по секрету шепнула Мими. – Ваш папа установил систему видеонаблюдения, поэтому бояться нечего. Она может оставаться допоздна и работать одна. Видите? – Она указала на маленький экран, куда выводилось видео с камер, снимавших входы, выходы и коридоры. – Тайтай знает, что и как лучше фотографировать. На ее снимках все вещи как новые! У нее чудесный вкус. Дом у вас обставлен просто роскошно.

Айви понимала, что Мими старалась впечатлить ее осведомленностью о делах семейства Линь, но это лишь отталкивало. Она холодно улыбалась одними уголками губ, – хотя едва ли это можно было назвать улыбкой, – и смотрела куда-то вдаль. Спасибо Сильвии за этот прием, подумала она.

– Я проголодалась, – сообщила она Шэню, вернувшись с экскурсии.

– Съедим по паре гамбургеров на обратном пути в больницу?

– Я вчера принесла вам кое-что, – встряла Мими. – Это, конечно, не высокая кухня, но…

Она снова покраснела.

– Мими потрясающе готовит, – похвастался Шэнь. – Она часто нам что-нибудь приносит. Мы с мамой поздно возвращаемся домой, иногда за полночь. Она никогда не любила готовить, ты знаешь. У нее и на домашние дела времени совсем не осталось.

– И кто же тогда всем этим занимается? – прямо спросила Айви.

– Одна из подруг Мэйфэн, с которой она играла в маджонг, убирается у нас раз в неделю. Платим ей двадцать долларов в час и всегда угощаем чаем.

Значит, помимо помощницы и бухгалтера они смогли позволить себе еще и домработницу. Стеклянную собачку протирала не Нань, а чужая женщина. Вся эта брендовая одежда, в которой Лини заявились к Спейерам и которую Айви сперва приняла за попытку впечатлить новых родственников, дом, изменившийся почти до неузнаваемости, бездонная карта с деньгами для Остина, чеки от матери на оплату жилья и свадьбы – все это не было фальшивыми жестами, призванными пустить пыль в глаза. Теперь Айви стало ясно: ее родители действительно вели роскошную жизнь.

Мими обняла Айви на прощание.

– Вы даже симпатичней, чем на фото!

По тому, как наигранно-весело она говорила, Айви поняла, что та завидует ее семье. Наверняка она завидовала и ей.

В какой-то момент Шэнь и Нань действительно стали деловыми людьми, которые делают деньги и имеют определенный вес в обществе. Лапша, которую Айви всю жизнь вешала всем на уши, внезапно стала правдой.

* * *

От Романа по-прежнему не было никаких вестей. Удивительно, как человек в конечном итоге привыкает ко всему. Отчаянная паника, росшая внутри у Айви, наконец отступила, а на ее место пришло странное равнодушие. Это нельзя было назвать смирением – скорее, своего рода способом приспособиться. Айви знала это чувство. Впервые оно возникло у нее в четырнадцать лет, когда она с огромным синяком на лбу стояла под окном Романа.

Мэйфэн выписали во вторник утром. Чтобы отметить это событие, Нань заказала в местном сычуаньском ресторане их любимую еду: тушеные свиные ребрышки с бататом, баклажаны в чесноке и перце чили, маринованный говяжий язык и маленькие воздушные рисовые хлебцы, политые маслом и посыпанные луком-пореем. Стараниями всей семьи к обеду из комнаты удалось вытащить даже Остина. Он явно пытался привести себя в порядок: принял душ, побрился и надел костюм в полоску и шелковый галстук, словно с новой одеждой начиналась новая жизнь. Ничего более жалкого Айви в жизни не видела. Нань с надеждой улыбалась, а Шэнь восхищался тем, как сын похудел. Никто и слова не сказал о том, как непрактично садиться в парадном костюме за трапезу, состоящую преимущественно из жирной пищи. Шэнь много пил, Нань накладывала непомерно большие порции, – все было по-старому. По крайней мере, на первый взгляд: Айви заметила, что отец пил дорогой ликер, а не дешевое пиво, а шею Нань украшало тонкое золотое ожерелье. Она никогда раньше не носила драгоценности. Эта новая модница-Нань заказала еды на восемьдесят долларов вместо того, чтобы отругать Мэйфэн за очередной «Хэппи Мил» для Остина. На холодильнике висела целая кипа флаеров и купонов от китайских ресторанов – видимо, такие заказы были для них обычным делом. Какая роскошь. Возможно, они с Остином стали бы другими людьми, если бы питались дорогой ресторанной едой. Может, да, а может, и нет. Кто знает, что делает тебя тобой? Вот бы она могла узнать.

Она едва могла есть. Шэнь тихо смеялся над чем-то, что сказала ему жена. Когда Нань пожаловалась на головную боль, он тут же встал с места и принес ей стакан воды. Время от времени они фыркали друг на друга за какие-то старые обиды, – не всерьез, просто такая уж у них была манера говорить при «своих» людях, от которых нечего скрывать. Интересно, смогут ли они с Гидеоном постичь этот тайный язык брака, призадумалась Айви. Будут ли они ссориться, из-за того, что кто-то забывает сдать вещи в стирку, плохо готовит, писает на глазах у своего партнера, плохо планирует отпуск? Она и представить не могла, что их жизнь станет такой. Счастье с ним больше напоминало импрессионистское полотно: чтобы сполна насладиться видом, нужно отойти назад. Их брак, если они вообще поженятся, будет похож на лепестки пионов, которые плавали в миске с водой в комнате Айви в «Дубе Финна»: спокойный, элегантный, чистый, без ссор и разногласий. Ну и что, если она никогда не видела таких близких и в то же время обыденных отношений между родителями? Такой любви, как у них, ей не хотелось. Ее всегда привлекало нечто живописное и героическое.

* * *

Гидеон сказал, что встреча с министром здравоохранения Коста-Рики прошла успешно и они получат свой чек за торжественным ужином в пятницу. Он также поинтересовался о делах бабушки.

– Ее ничто не остановит. Ест больше всех нас вместе взятых и жалуется, что ей запретили пить алкоголь.

– Вот это настрой! Надеюсь, я буду таким же в восемьдесят лет.

– Восемьдесят семь.

– Ого!

На заднем фоне послышался мужской голос, из-за которого Гидеону на мгновение пришлось отложить телефон. В такие моменты, когда до нее доносились звуки шумных компаний, Айви всегда чувствовала себя одинокой. Его жизнь была насыщенной и без нее, а ее телефонная линия постоянно пустовала.

– Как тебе Коста-Рика?

– Здесь слишком сыро. Комары замучили, а одному коллеге было плохо всю ночь после ужина.

– Хочешь, порепетируем твою речь?

– Ты не против?

– Нет, конечно.

Дождавшись, пока он принесет компьютер, Айви растянулась по диагонали, закрыла глаза и стала наслаждаться ласковыми переливами голоса Гидеона. Они нежно окутывали ее тело, словно теплая вода, наполняющая ванну. Нань считает, что мужчине нужна мотивация – таков, по ее мнению, секрет успешного брака. Однако Гидеон вовсе не Шэнь Линь. Он не из тех, кто борется за счастье, да и заядлым игроком его не назовешь. Он никогда не поверит, что женщина, которая была с другим, сможет по-настоящему его полюбить, полюбить настоящей чистой любовью – именно потому, что она была с другим, избавив своего истинного избранника от собственной развращенности. Пять дней. Айви попробовала представить будущее через пять дней. Будущее без Гидеона. Невообразимое будущее, в котором она бесцельно бродит по бескрайней пустыне и сквозь мерцающий зной ей постоянно мерещатся золотые дворцы и пышные пальмы, которые на самом деле никогда и не существовали.

* * *

В ту ночь Айви легла спать с бабушкой. Ей хотелось спокойно полежать и зализать раны, словно побитой кошке. Мэйфэн была удивлена, но довольна.

– Только не лягайся, а то у меня другая нога сломается.

Айви спросила, больно ли было, когда она упала.

– Как будто сильно ущипнули. Я позвала на помощь, но дома была только твоя мать. Она донесла меня на спине к машине и отвезла в больницу. – Мэйфэн вздохнула. – Нань уже давно не молода. Не думала, что в ней столько сил. Хорошо, когда есть дети, Баобао. Они обеспечивают твою старость.

– Не хочу детей.

– Только имея собственных детей, ты поймешь, что такое родительская любовь.

– Слишком рискованная затея. Никогда не знаешь, что за монстр из тебя вылезет.

Теперь Айви знала, чья кровь течет в ее жилах. Такие гены ребенку ни к чему.

– Монстр! Что за глупый вздор? Если у тебя не будет детей, то кто тогда позаботится о тебе, если ты поскользнешься в ванной?

– Сиделка. Они ничего не ждут от тебя. Ты просто платишь им за работу. Все ясно и справедливо.

Мэйфэн фыркнула.

– Тебе не переубедить, когда ты становишься такой. – Она потянулась за чашкой чая, слегка поморщившись от болезненных ощущений. – У тебя всегда были странные мысли о детях. Однажды ты описалась в постели просто потому, что якобы увидела привидение в виде маленькой девочки. Помнишь? Еще просила оставить в комнате свет.

– Я тогда посмотрела «Изгоняющего дьявола», – засмеялась Айви и вздрогнула. – Я думала, что дьявол, который вселился в девочку, выйдет из телевизора и заберет меня.

Ей было восемь: тогда она действительно оцепенела при виде черного духа, который, входя в тело, заставлял его трястись и изгибаться в немыслимых позах.

– Но я не стала тебя слушать. Мы сожгли бы впустую много электричества. Хотя я всегда жалела о своем решении. Я потом еще долго мучилась. Это же как надо было испугаться, чтобы обмочиться в собственной постели? Старость – не радость. С годами скапливается столько поводов для сожаления, что все труднее уснуть.

Айви утешительно уткнулась головой в плечо бабушки.

– Ты веришь в то, что все плохие поступки бумерангом возвращаются к нам? – спросила она.

– Нет, не верю. Я совершила много плохих поступков и за некоторые из них понесла справедливое наказание, но в целом мне не на что жаловаться. – Тело Мэйфэн задрожало. – Спроси меня после смерти. Возможно, за свои грехи придется расплачиваться в следующей жизни.

– А что такого ты сделала?

– Ха! Лучше спроси, чего я не делала.

Она принялась перечислять все свои грехи, хотя по серьезному тону было понятно, что делала она это не без намека на гордость. По крайней мере, именно в этот момент она все сильнее напоминала Айви бабушку из детства, которая свято верила, что все плохие поступки она совершала, чтобы выжить, – чтобы отхватить жирный кусок хорошей жизни, который в любой момент мог забрать кто-то более сильный и расторопный.

Весь день в голове Айви беспорядочно кружились мысли, которые ей никак не удавалось расставить по местам. Ей вспоминался то Роман со своим пистолетом, то прошлое Нань, то стойкость и невежество Шэня, то помощница Мими – куда более «подходящая» дочка в их семью; модный костюм Остина, семья, деньги, ошибки прошлого – и Гидеон, особенно Гидеон.

– Ты когда-нибудь кого-нибудь убивала? – внезапно спросила Айви, нарушив ностальгический монолог Мэйфэн.

– Однажды, – ответила та, поправляя одеяло.

Айви замерла.

– Ты никогда не рассказывала.

– Это было, когда мы с твоим дедушкой только начали работать на ферме. Нань еще не родилась, был только Хун. К нам в дом пробрался вор, наверное, искал еду или деньги. Было так темно, что я даже не понимала, куда иду. На кухне послышалось шуршание. И я почувствовала его запах. Я услышала бульканье и крикнула ему уходить. В этот момент он подошел ко мне, и я ударила его кухонным ножом.

– Он умер?

– Твой дедушка отвез его в телеге до небольшого холма у нашего дома и похоронил там.

– Его кто-нибудь искал?

– Это был бездомный. Никто и не знал о его существовании.

Внезапный прилив собственного возбуждения испугал Айви. Она заговорила со всей серьезностью, чтобы скрыть волнение:

– И тебя не мучила совесть? Ты же убила человека.

Мэйфэн лишь мрачно усмехнулась.

– В Китае одна жизнь ничего не стоит. Я видела сотни смертей, видела, как умирают дети, старики, женщины. Они валились с ног от голода или болезни. А мы проходили мимо их тел, пока кто-нибудь не сдвинет их с дороги, чтобы не раздавить под колесами. Моя сестра умерла, сидя в туалете. Моя лучшая подруга умерла, когда продавец овощей накинулся на нее за то, что она не дала ему лишний юань. Жизнь – словно река. Рано или поздно она проходит там, где должна, а не там, где мы хотим. – Мэйфэн внезапно застонала. – Нога разболелась. Давай спать.

Глава 20

На следующее утро Нань подвезла Айви до железнодорожной станции. Всю дорогу они молчали, но когда девушка вышла из машины, Нань внезапно попросила ее поговорить с матерью Гидеона об Остине.

– Скажи ей, что он сильно заболел… Как думаешь, получится уговорить того родственника дать ему еще один шанс?

На фоне темного пасмурного неба Нань сильно была похожа на Мэйфэн. И хотя Айви всегда видела на лице бабушки твердость духа и решительность, а мать всегда ассоциировалась у нее со слабостью и бессилием, все оказалось ровно наоборот. Мэйфэн была слабой; ей всегда двигал страх. А Нань была сильной и выносливой – ею двигала жадность.

– У Остина депрессия.

– Что?

– Депрессия. Болезнь такая. Ему не нужна ни работа, ни учеба, ни твое расписание. Ему просто нужен психиатр. Хватит сваливать все на анемию, слабость или что вы там с папой себе говорите.

Лицо Нань переменило несколько выражений, но в конце концов застыло в циничной гримасе, свойственной многим переехавшим в Америку китайцам.

– С чего бы это? У всех депрессия. Даже у меня.

– Нет, вот ты-то как раз совершенно здорова.

Нань облизала губы.

– Что опять не так? Мы всегда старались изо всех сил.

– Иногда с этим ничего не поделаешь.

Увидев, как глаза матери начинают краснеть, Айви добавила:

– Ты ни в чем не виновата.

Вдалеке послышался слабый хриплый голос диспетчера, объявлявшего о прибытии поезда.

– Мне пора.

Айви вошла в вагон и села на первое свободное место. Из окна открывался вид на парковку, где стоял серебристый фургон матери, светлый как день, в который она его купила. Поезд тронулся, и от фургона осталось только отражение на стекле – да и то понемногу исчезло.

Они задержались на час в Коннектикуте. Дождь лил как из ведра, а по крышам барабанил град. Айви отложила книгу и написала Роману: «Бабушка в больнице. Позвони». Она надеялась, что за прошлую неделю он смягчился. У нее оставалось всего четыре дня.

Дома она оказалась только к полуночи. Андреа пила чай на кухне в компании женоподобного молодого человека. Выцветший серый свитер, рыжеватые вельветовые брюки, очки с черной оправой, съехавшие с курносого носа… Знакомое лицо. Наверное, один из сотрудников Гидеона.

Он представился Норманом.

– Видел тебя на вечеринке.

– Какой?

– Помнишь тот стартап, «Свингбокс»?

– Что это?

– Ой, эм… В общем, наш файлообменник…

– В «Гонфорде», – хихикнула Андреа. – Мы с Норманом провели там всю ночь.

– Да, точно. Твой новый друг.

Так это был тот самый паренек в желтой футболке, который ходил за Андреа по пятам, словно длинный воздушный шарик.

Допив чай, Норман поднялся в комнату Андреа, чтобы принять видеозвонок на ее компьютере.

– Небольшое собеседование, – смущенно пояснил он.

– В следующем месяце мы летим в Мачу-Пикчу, – прошептала Андреа, сжав обоими руками предплечье Айви. – Пойдешь со мной по магазинам? Я так рада, что вы наконец познакомились… Он сделает мне предложение в Перу! Боже! Не могу поверить, что сказала это вслух. Тс-с!

Она испуганно захихикала.

– Прости, показалось, что он уже спускается. Как быстро все развивается! Когда он подошел ко мне на вечеринке, я подумала, что это вообще не мой типаж, но у нас оказалось столько общего. Он такой умный!

– Приготовлю себе бутерброд. Тебе сделать? – спросила Айви, поднявшись с места.

Андреа нахмурилась и вздрогнула.

– Вот черт. Я пожалею об этом через пару часов, когда раздует лицо прямо перед репетицией. Но давай, сделай.

Айви намазала четыре куска батона зефирным кремом и арахисовой пастой. Не совсем подходило для диеты Андреа, но Айви решила ничего ей не говорить.

Она протянула бутерброды соседке. Внезапно перед ней оказались две Андреа.

– Эй? Айви?

Она моргнула, и картинка слилась воедино.

– Кажется, я немного приболела. Хочу провести эту неделю в постели. Можешь сделать так, чтобы никто меня не беспокоил? Хочу хорошенько отдохнуть.

Андреа поклялась стоять на страже покоя, пообещав приносить ей миску вьетнамского фо бо. Ощутив прилив нежности и любви, Айви наклонилась к подруге и скользнула пальцами по ее щеке.

– Я бы вышла за тебя, если бы могла.

Андреа засмеялась и принялась рассказывать про последнее свидание в рейв-клубе, когда они с Норманом приняли ЛСД. Наркотики сильно снижают бдительность… Айви, ты была так права: нужно учить мужчину, как обращаться с женщиной…

Утомительно наблюдать за тем, как кто-то изо всех сил пытается добиться совершенно обычных вещей. Андреа хотела, чтобы ее приняли и желали, чтобы сказали: «Я позабочусь о тебе».

– Можешь на меня положиться, – громко успокаивала Андреа подругу.

Она облизала уголки рта, измазанные в зефирном креме, и резко понизила голос. Айви тут же поняла, что произойдет дальше: сейчас будет очередное признание в чем-то, что Андреа хранила в глубочайшем секрете (хотя в действительности ее страшные тайны обычно оказывались мелким, незначительным пустяком).

– Знаешь, хотя откуда? Даже я не знала… В общем, когда мы встретились… Он…

– Что?

– Он основатель «Свингбокса».

Что-то щелкнуло в голове Айви.

– Погоди. Та самая компания? Так он тот самый миллиардер?

– Он терпеть не может ту статью в «Таймз», – с гордостью ответила Андреа и, взяв ложку, стала есть арахисовую пасту прямо из банки.

Вернулся Норман. Он подвинул стул ближе к Андреа и положил руку ей на плечо. Они широко улыбнулись, словно предвкушая, что Айви сейчас возьмет фотоаппарат и запечатлит их счастливые лица. Но та лишь извинилась и ушла к себе. Спустя несколько мгновений с лестницы послышались тихие шаги. Она легла в постель. Вскоре началось: ритмичные скрипы матраса, удары спинки кровати о стену, сдавленные женские стоны – иными словами, звуки страсти, которую Айви когда-то по ошибке принимала за любовь. Хотя, может, в этих звуках скрывалась и любовь, и страсть, и деньги? Все это могло спокойно уживаться в совершенно обычных, ничем не примечательных телах Андреа и Нормана. Это для Айви и было настоящим чудом.

* * *

Возможно, из-за волос и вельветовых брюк новый парень Андреа напоминал Айви Даниэля Салливана – мужчину, который должен был сделать ей предложение в Вермонте и который сказал, что не видит ее своей женой, потому что она сдержанная и скрытная, потому что он не мог разглядеть ее настоящую. Даниэль был единственным мужчиной, которого она умоляла о любви, – возможно, вообще единственным, кто по-настоящему разбил ей сердце. Он не доверял ей. Айви думала, что он сделает ей предложение, а он бросил ее. Она думала, что Гидеон бросит ее, а он сделал ей предложение. Так почему Андреа не могла улететь в Мачу-Пикчу со своим новоиспеченным миллиардером?

В начале отношений Даниэль пригласил Айви в пеший тур по горам Уайт-Маунтинс в Нью-Гэмпшире. Они шли шесть часов, пока ее пятки не стерлись в кровь, а пальцы даже под шерстяными носками не покрылись волдырями. Она не жаловалась, поскольку пыталась произвести на него хорошее впечатление и перенять его увлечения. Однако скоро и Андреа предстоит осознать кое-какую истину: обычно пролитые женщиной ради мужчины пот и кровь тратятся впустую.

Они шли по маршруту, который Даниэль придумал во время одного из своих одиночных походов. Этот маршрут Айви помнила и по сей день: он заставил ее выучить дорогу на случай, если они потеряют друг друга. Здесь не было ни связи, ни лесничих. Гора крутая и замшелая, говорил Даниэль, но на нее стоит забраться из-за шикарного вида. И он не солгал: она никогда в своей жизни не видела такой красоты.

По дороге вниз он хвастался, мол, только самым отважным туристам по силам преодолеть эту местность. «Знаешь, сколько человек погибло в этих горах?» Он принялся перечислять опасности, поджидавшие их за каждым углом: змеи и медведи; реки с сильным течением, способные утащить человека под воду; камни, случайно попавшие под ботинок, из-за которых можно пролететь не одну сотню метров. Поначалу ей казалось, будто он вовсе не ценил ее жизнь, раз привел сюда, не приняв никаких мер безопасности, – и именно в тот момент, когда они только начали встречаться. Однако сейчас, вспоминая прошлое, она была благодарна ему за этот опыт. Зачастую опасности создают уникальные возможности – и Даниэль это прекрасно понимал.

В ту ночь Айви снилось, что стучавший в окно град превратился в топот походных ботинок Даниэля, шагавшего перед ней по узкой, влажной тропе: пятки измазаны сухой травой и грязью, серые шерстяные носки в «елочку» немного запачкались. Она снова увидела перед собой желтую пыль, поджидавшую их у резкого поворота, крошечные полевые цветы, вытянувшиеся вдоль грязевой дороги, скрытую платформу на выступе и треугольный ров, усыпанный на несколько сотен метров зазубренными валунами и острыми палками, – по нему невозможно было подняться, если ты вдруг упал, упал, упал.

* * *

Айви проснулась с таким чувством, словно наелась грязи. В комнате было темно. Казалось, будто еще стояла ночь, но часы показывали половину первого. Она проверила на телефоне прогноз погоды на неделю: обещали мороз. Три дня, отбарабанило сердце. Она позвонила Роману, хотя знала, что он не ответит. Мысленно она уже собиралась одеваться и снова ехать в «Башни Астор», – однако вместо гудков внезапно послышалось короткое, но смиренное «Алло?». Айви разинула рот от изумления и долго молчала.

– Слушай, не подумай ничего такого. Просто хотел узнать, как дела у бабушки.

– У бабушки?

– Ты написала мне, что она в больнице. Что случилось?

– Ой!

Задыхаясь от благодарности за проявленный интерес, она рассказала ему о проведенной операции.

– Рад слышать, что ничего серьезного.

– А я не говорила, что у родителей новый склад?

Не дождавшись ответа, она с упоением защебетала о делах своей семьи, словно человек, который, внезапно оказавшись на сцене, должен занимать аудиторию, чтобы его не забили камнями.

– В общем, они наконец добились чего хотели и больше не бедствуют. Как ты всегда и хотела.

– Да, наверное…

– Отлично. Очень рад за тебя.

– Роман?

– Что?

От злости, которая послышалась в этом «Что?», она передумала говорить о том, о чем собиралась, – о его нелепом шантаже. Вместо этого она бойко произнесла фразу, которая все крутилась у нее в голове на случай, если все отказы и отчаянные молитвы сойдут на нет, словно иссохшие листья:

– Мы с тобой так никуда и не съездили.

Воцарилась тишина.

– В смысле я с тобой так никуда и не съездил? У тебя вечно какие-то отговорки.

– Как насчет воскресенья? Ты свободен?

В этот день как раз заканчивался срок, который он ей назначил.

– Зависит от того, куда мы поедем, – сухо ответил он.

– Это сюрприз. Хочу тебе кое-что сказать.

Даже в его дыхании слышалась придирчивость.

– Если ты думаешь, что…

– Просто приезжай. Пожалуйста.

– Все остается в силе, даже не надейся.

– Знаю.

– Отлично.

Все тело Айви окутала дрожь. У нее закружилась голова. Она понимала, что не может ни на что повлиять, но в то же время обладает невероятной силой.

– Поверь мне, все изменится раз и навсегда. Место не такое близкое, но тебе понравится. Обещаю.

Роман спросил, собирается ли она вести.

– У моей машины нет полного привода. Заберешь меня? Оденься потеплей. И возьми бутылку самого лучшего виски.

– Зачем?

– Будем праздновать, – зажмурилась она.

* * *

В пятницу пошел снег. Его хлопья мягко витали в воздухе, укутывая улицу легким белым пухом. Вдалеке слышался вой сирен, крики умирающих людей и шум спешивших к ним на помощь карет скорой помощи. Еле передвигая ноги от холода, Айви шла по Ньюбери-стрит. Над ней нависало мрачное, пустое и бескрайнее небо.

Она зашла в аптеку и купила пачку «Лаки Страйк», лекарство от простуды, упаковку энергетиков, кислые крендельки по скидке и маленькую бутылочку красного лака для ногтей «В языках пламени». Рядом с аптекой обнаружился небольшой салон красоты с глянцевой вывеской, удобными бархатными стульями и полированными мраморными полами. Внезапно Айви захотелось подстричься. Она вошла внутрь. В нос ей ударил резкий синтетический запах парфюма. Стилисты в черных кожаных легинсах и черных мартинсах выглядели куда красивее тех, кто сидел в креслах.

– Что будем делать? – спросила стилистка, проводя пальцами по потускневшим волосам Айви, доходившим ей до груди. Та не мыла голову уже четыре дня.

Они обе уставились в зеркало: стилистка – с профессиональной проницательностью, Айви – с глубоким отвращением. Ей ужасно опостылело собственное лицо: скучные темно-карие глаза, некогда круглые щеки, ныне напоминавшие два полумесяца, и поджатые посиневшие губы – рот заядлого курильщика, который старил ее лет на десять.

– Хочу перемен, – она оценивающе взглянула на блестящие платиновые волосы стилистки. Та тоже была азиаткой, но носила светлые волосы просто потому, что никто не мог ей этого запретить. Это придавало ей роскошный высокомерный вид. – Хочу ваш цвет. Именно такой оттенок.

Стилистка еще раз пропустила волосы Айви между двумя пальцами.

– Это ваш цвет?

– Да.

– Будет непросто.

Она стала рассказывать о сложностях осветления черных волос, заметив, что это сложный процесс, который займет не одну сессию.

– Мне нужно все сделать за один раз.

– Я бы не стала так рисковать. Вы можете сжечь себе волосы.

– Так вы можете это сделать?

– Вообще да, но…

– Вперед.

Девять часов спустя Айви вышла из салона, не в силах узнать саму себя: ее волосы приобрели пшеничный оттенок, от которого черты лица сделались резче, а кожа казалась совершенно безупречной. Глаза у нее были совершенно пустые. Стилистка даже покрасила ей брови в ореховый цвет. Айви понравилось. Она стала похожа на инопланетянку – ни азиатка, ни белая, нечто среднее, – то ли девушка смешанных кровей, то ли просто эксцентричная персона. Она представила, что сказала бы бабушка или мама, – наверное, что она испортила свой внешний вид, безнадежно себя изуродовала. Остин был в депрессии, а Айви – безнадежной. Тогда она сказала матери, что та ни в чем не виновата; ей просто хотелось ее успокоить. Теперь же она осознала всю правду. Волосы всегда можно было перекрасить обратно, а вот желание навредить себе, сбежать, начать все с чистого листа было куда сильнее, чем Нань и Мэйфэн.

* * *

Гидеон прислал ей видео, на котором им с Роландом торжественно вручали чек. Пожилая женщина в расшитом блестками платье в пол поднялась на сцену, подсвеченную ярко-зеленым, чтобы рассказать о том, какое влияние компания Гидеона оказала на ее страну. Приближаясь к Роланду, чтобы пожать ему руку, она вдруг споткнулась о провод и чуть не упала. Гидеон тут же подал ей руку и мило пошутил, чтобы поднять настроение аудитории. Он явно наслаждался моментом, находился в своей стихии, радовался, что совершил хороший, пусть и не обязательный поступок. Он действовал из чистого альтруизма. Значит, в мире еще не перевелись настоящие альтруисты, которые даже не подумали бы зарезать бездомного, снующего по их дому в поисках еды. Когда Гидеон наклонился к микрофону, Айви вдруг услышала, как по залу прокатилась волна предвкушающих вдохов. Он заговорил о влиянии на жизни других, о добре, смирении и надежде, благодаря которым можно изменить мир к лучшему. Затем он начал рассказывать о работе, которую его компания проводила для самых бедных слоев населения. Все присутствующие были словно под гипнозом. Айви и сама завороженно уставилась в экран. В середине выступления, когда Гидеон сделал паузу, чтобы выпить воды, оператор повернулся к залу. За круглыми столами, на которых сверкали фужеры для шампанского и столовое серебро, сидели темнокожие мужчины в смокингах и пышногрудые женщины с идеальными светлыми волосами. Время от времени поблескивали украшения или в кадр попадала чья-то ярко-красная помада; одна женщина вытирала глаза тканевой салфеткой. Затем камера снова повернулась к Гидеону. Глядя на экран, Айви чувствовала, что Гидеон никогда еще не был так от нее далек, – и в то же время знала, какой властью над ним обладает. Она погладила сапфир на своем кольце и прикрыла глаза, представляя, как он выходит из душа и надевает пижамную рубашку с вышитой монограммой, как ткань скользит по его рельефному мускулистому телу. Все удовольствие, которое Айви была способна испытать, зарождалось в этой размытой пропасти, лежавшей между настоящей близостью и слепым восхищением, знанием и загадкой.

* * *

Субботним утром Айви увидела, что кто-то припарковал черную «ауди» прямо у нее под окнами. Ей тут же стало интересно, кто из соседей внезапно разбогател – может, бандиты с соседней улицы наконец получили долю от босса? – но по большей части машина вызывала у нее раздражение, поскольку стояла на ее месте.

Выйдя к почтовому ящику, она обнаружила в нем конверт, обернутый в пузырчатую пленку, на котором черном маркером было выведено ее имя. Обратного адреса не было. Она разорвала пленку. Внутри лежал набор двух одинаковых ключей – ничего более. Быстро оглядев машину, она ринулась в дом и вытащила из-под подушки телефон. На экране загорелось оповещение о новом сообщении от Романа. Ты за рулем.

* * *

Наступило воскресенье. Проснувшись, Айви тут же проверила прогноз погоды. С трех часов дня должна была начаться метель.

Было еще темно. Луна, словно слабый водяной знак, озаряла затянутое пепельным туманом небо, по которому неслись бледные облака, предвестники обещанного снега. Загудели трубы: видимо, Андреа пошла в душ. Двадцать минут спустя Айви услышала, как та спускается вниз по лестнице; входная дверь открылась и закрылась, и в их старом доме наконец воцарилась тишина.

Айви тут же вскочила с постели и принялсь одеваться, – она собралась еще накануне вечером: черные джоггеры, старые походные ботинки, несколько слоев термобелья и кепка местной бейсбольной команды, которая нашлась в шкафчике для зонтов. Затем она включила свет и обогреватель и закрыла дверь.

Она торопливо забралась в салон «ауди», но успела почувствовать, как сильно от мороза начало колоть лицо. Айви не разбиралась в машинах, но, едва устроившись на кожаном сиденье, сразу поняла, что очутилась в настоящем произведении автомобильного искусства. Спинка в точности повторяла изгибы ее тела; легкого нажатия на педаль газа было достаточно, чтобы без каких-либо усилий и шума разогнаться до шестидесяти километров. Езда на дорогой машине по пустынному городу, красиво одетые манекены в темных витринах, небоскребы, возвышавшиеся по обе стороны широкого проспекта, и непередаваемое ощущение, будто все на земле создано для нее и только для нее, – все это заставляло Айви чувствовать себя беспечной и свободной. Однажды Роман сказал, что автомобили – это достояние мужчин, а женщин, особенно азиаток, к хорошим машинам подпускать нельзя. Как пассажирок – можно. Как водителей – никогда. Но он сам отдал ей эту «ауди», словно передал оливковую ветвь.

Когда Айви добралась до «Башен Астор», закусочная на соседней улице только успела открыться. Она включила аварийный сигнал и написала Роману, что приехала. Спустя несколько минут он неторопливо вышел из вестибюля; на нем были широкие брюки и коричневая флисовая куртка. Издалека казалось, что его лицо ничего не выражает; ни по серым глазам, сощуренным от солнца, ни по идеально очерченным губам, которыми он сжимал сигарету, она не могла бы сказать, о чем он думает. Сделав длинную затяжку, он выбросил окурок в сточную канаву.

Айви полностью спланировала приветствие, но Роман избавил ее от мучений: сев в машину, он мгновенно залился смехом.

– Что ты наделала? – спросил он, коснувшись кончиков ее волос.

– Нравится?

– Чем тебя не устраивал прежний цвет?

– Ты же знаешь, что я всегда ненавидела свои волосы.

– Ты похожа на альбиноса! Или радиоактивного мутанта.

– Как скажешь. – Она обаятельно улыбнулась и провела пальцами по его подбородку: – Ты побрился!

– Да.

Они слились в поцелуе – довольно искреннем.

– Спасибо, что выполз из кровати до трех, – промурлыкала Айви.

Он скользнул пальцами по ее затылку и нежно прижался к ее лбу. Они провели в таком положении чуть дольше, чем стоило вне стен квартиры.

Айви задумалась, что она чувствовала. Страх, смущение, смешанная с нежностью ненависть – все смешалось в однородную массу, приправленную ощущением надвигающейся опасности, словно заложник пытался угодить своему похитителю. Но кто из них был похитителем, а кто заложником?

– Ну? Как тебе машина? – спросил Роман, отпуская ее.

Он подергал селектор передач, открыл бардачок, по-отечески похлопал по приборной панели.

– Очень красивая, – ответила Айви. – Спасибо, что дал покататься.

– Можешь забирать.

– Серьезно?

– Ну, ты вечно жалуешься, что у тебя постоянно ломается машина.

– Я могу и ее загубить, с моей-то историей. – Внезапно ей в голову пришла жуткая мысль. – А она зарегистрирована на меня?

Роман злобно взглянул на нее, по ошибке приняв мучительный страх за детскую капризность:

– Разумеется, нет. Ее купил я. Но если тебе это так важно, я могу передать право собственности…

– Не нужно! – Она пристыженно улыбнулась и вздохнула с облегчением. Эти слова придали ей сил и пробудили азарт. – Пора ехать!

Она включила указатель поворота и выехала на шоссе.

– А куда мы вообще едем? – поинтересовался он, пристегиваясь.

– В поход.

– Разве сейчас подходящий сезон? – нахмурился он.

– Я же говорила одеваться тепло. Мне придется немного притопить. Скоро пойдет снег.

Роман не стал спорить. Он вообще мало говорил: то возился с радио, то опускал окно, чтобы покурить. Ветер развевал его черные волосы, падавшие на глаза. Он не был похож на красавца в спортивной машине – скорее, он был актером, игравшим красавца в спортивной машине. У Айви тоже складывалось впечатление, будто она разыгрывает финальную сцену из старого фильма, в которой пара влюбленных сбегает из города через тоннель. Вот что происходит, подумала она. Побег.

Девяносто третье шоссе было устлано коричневой кашей из слякоти и льда. Время от времени на обочине попадалась полузасыпанная снегом туша оленя или крупного грызуна. Температура падала с каждым километром. В какой-то момент перестало работать радио; они продолжали ехать под легкий гул двигателя. Казалось, будто машина едет сама – с такой легкостью она реагировала даже на самые легчайшие прикосновения; никаких рывков или ударов от дорожных выбоин. Одной рукой Айви держала руль, а другую положила на колено Романа.

Дорога сузилась и начала петлять: они начали подниматься по горному серпантину. У обоих начало перехватывать дыхание; из окна открывался вид на залитые пурпурным светом горы и коричневые верхушки деревьев. На дороге уже полчаса не было видно ни одной машины.

Роман закрыл окно.

– Холодновато сегодня. Не передумала? Можем просто пойти туда, – он указал на щит с рекламой спортивного гриль-бара, возвышавшийся у следующего съезда в сторону Стоксфилда. – Посидим, выпьем.

Несмотря на разыгравшийся аппетит к роскоши, он действительно любил места вроде придорожных закусочных, казино или киосков с хот-догами. В этом плане он был самым настоящим американцем. Такие места подходили ему в той же степени, в какой лодки шли Гидеону, а розы – Лиане Финли.

– Хочу показать тебе кое-что особенное, – твердо сказала Айви. – Именно сегодня.

Спустя десять минут они остановились на небольшой смотровой площадке, откуда люди обычно фотографировали живописный пейзаж. Летом некоторые даже поднимались по расшатанной лестнице к крошечному водопаду, стекавшему с горы. Разумеется, сейчас он покрылся льдом.

– Приехали, – сказала она, заглушив двигатель.

Роман осмотрелся. Они были совершенно одни, лишь неподалеку виднелось несколько обнаженных деревьев, усыпанных сосульками. В воздухе густо пахло сосновой смолой, морозом и мокрым асфальтом.

– Не знал, что ты любишь выбираться на природу, – удивился Роман, энергично потирая руки.

– Просто я немного суеверная. Хотела, чтобы это случилось здесь.

Он не стал спрашивать, о чем она говорит. С тех пор, как они подрались, он перестал понимать, что она не осторожничает, а врет.

– Где начинается тропа?

– Тут нет троп.

– А ты знаешь путь наверх?

– Да, я уже была здесь.

– С Гидеоном?

Она вздрогнула, чувствуя, что он пытается вывести ее на чистую воду.

– Нет.

Они отошли от стоянки на полмили и остановились у непримечательного перекрестка с небольшой табличкой: НЕ СХОДИТЕ С ДОРОГИ. Айви сверилась с нарисованной от руки картой.

– Все верно.

– Веди, – предложил Роман, растянув губы в самодовольной ухмылке.

Они стали подниматься. Под пальто у Айви было три слоя термобелья, а Роман под свою куртку надел лишь кофту на молнии.

– Дай мне телефон и кошелек, – сказала она ему. – Я уберу их в рюкзак, а ты спрячешь руки в карманы.

Они шли медленно, поскольку оба курили и были в плохой физической форме; время от времени у Айви начинала кружиться голова. Она остановилась, чтобы попить воды, и почувствовала, что перед глазами начинают плыть белые пятна. В этот момент облака рассеялись и выглянуло яркое солнце, от которого у них с Романом начало печь шею. Временами ей даже приходилось оттягивать воротник, – но потом солнце скрывалось за облаком, и она снова засовывала руки под мышки, чтобы сохранить тепло.

– Скоро придем? – поинтересовался Роман, когда они преодолели отметку в две мили.

Он снял куртку и обвязал ее вокруг талии. Первый этап маршрута был крутым и не прощал ошибок. Порой они взбирались прямо по заснеженным валунам, спотыкаясь о ветки. Походные ботинки Айви были очень крепкими, а Роман надел лишь тонкие замшевые туфли. Он топнул ногой по камню, чтобы стряхнуть снег, собравшийся на брючинах.

– Дать перчатки? – спросила Айви.

– Нет, все нормально.

Она сжала его руки и стала дышать на них, чтобы согреть ему пальцы. Надо было сказать ему взять перчатки, подумала она.

– Ты меня ненавидишь? – вдруг спросил он.

– За что?

– За то, что я заставил тебя сделать.

– Потом об этом поговорим, – быстро ответила она, убирая руки. – Осталась еще половина дороги.

Дыхание у них обоих участилось, а во время особенно крутых подъемов стало сопровождаться легкими хрипами. На некоторых деревьях виднелись красные треугольники – так Даниэль отметил маршрут. На мгновение Айви потеряла их из виду и испугалась, что не сможет найти нужный выступ. Пока Роман переводил дух на упавшем бревне, она оглядывалась из стороны в сторону. Вдруг дунул сильный ветер, и всего в нескольких метрах от них показался легкий красный отблеск.

– Думала, мы потерялись, – выдохнула Айви, хватаясь за грудь.

– Я тебе полностью доверяю, – ответил Роман.

* * *

Наконец слева открылся каменистый склон с видом на горы, которым будто не было конца и края. Здесь отсутствовал даже намек на современные технологии, дороги и цивилизацию. Стояла полнейшая тишина, как будто они были первыми людьми, чьи голоса раздались в этом укромном уголке.

– Дошли?

– Почти. Еще где-то полмили. Думаю, здесь можно остановиться и перекусить.

Они на секунду застыли на месте, наслаждаясь видом. Затем Роман разложил флисовое покрывало, а Айви вытащила из рюкзака обед: бутерброды с арахисовым маслом и зефирным кремом, термос с кофе и смесь орехов и сухофруктов. Он открыл бутылку виски (янтарно-желтый «Далмор», урожай сорок второго) и, отлив немного в кожаную фляжку, дал Айви отпить первой. «О господи!» – задохнулась она, застучав себя по груди. Еще пару глотков, и она с радостью поверит в магические чары здешних мест.

Пока они ели, Роман рассказал ей, откуда у него взялась эта бутылка. Он выиграл ее на аукционе у одного шотландского лорда, который продавал свой замок, где в огромных винных погребах десятилетиями хранился лучший виски.

– Но на кой черт мне сдалась эта хибара? Куда лучше бы было взять еще пару десятков бутылок этого пойла. Шикарное, да?

Он расслабился: щеки порозовели, в глазах загорелись огоньки. Айви посоветовала ему допить бутылку:

– Тебе станет теплее.

Она обрезала корку у бутерброда, выкопала небольшую ямку в земле и закопала туда крошки.

– Это еще зачем?

– Просто так. Не сидится на месте. – Он всегда давал ей только самое лучшее: виски, украшения, машину. Наверное, даже купил бы тот чертов замок. Стоило только попросить. – Как идут дела?

– На прошлой неделе открыл прачечную самообслуживания.

– Круто.

– Знаешь, сколько приносит одна такая прачечная? – сухо спросил он, обратив внимание на ее тон.

– Сотню тысяч?

– Миллион в год.

– Надо будет сказать отцу. Может, тоже откроем, – отшутилась Айви. В ответ Роман всерьез начал перечислять суммы первоначальных инвестиций, но она быстро потеряла терпение: – Почему ты так одержим деньгами? Разве ты не стал миллионером?

– И?

– Когда тебе надоест зарабатывать?

Этот вопрос не был риторическим; ей действительно хотелось получить ответ, – но Роман лишь пожал плечами.

– Время покажет, – сказал он, задумчиво глядя вдаль. Такое же лицо у него становилось, когда он думал о матери.

– У тебя есть план? Или так и собираешься работать на Моретти до конца жизни?

Он внимательно посмотрел на нее:

– А тебе это как-то мешает?

– Вовсе нет, – она уставилась прямо на него. – Ты знаешь меня. Когда я соблюдала законы?

Она притворилась, будто делает еще глоток из фляжки.

– Иди сюда, – нежно попросил он.

Айви села ему на колени. Ощутив его руки на талии, она прижалась к нему спиной и даже через одежду почувствовала, как бьется его сердце. Его волосы щекотали ей щеки; он мягким, но сиплым от алкоголя голосом шептал ей в ухо замысловатые обещания – они поженятся, он заберет деньги и они начнут жизнь с чистого листа где-нибудь подальше от Моретти, может, в Азии; он будет заботиться о ней, ее семье, их будущих детях и никогда даже не подумает поднять на нее руку. Он говорил как пьяный человек, готовый излить собеседнику всю душу.

– Ты знаешь меня, – закончил он, словно чувствуя, что она сомневается. – Ты знаешь, я всегда держу слово.

– Ты говорил, что не из тех, кто женится.

Он засмеялся, вздохнул и снова засмеялся:

– Уверен, ты помнишь абсолютно все дерьмо, что я наговорил.

Айви позволила себе расслабиться, откинувшись на его твердое тело. Могучие руки окутывали ее, словно цепи, пока она любовалась голубым небом, на котором белели полоски облаков, и тусклым солнцем. Она пообещала себе, что больше никогда не примет физическую силу за силу внутреннюю.

– Роман, что бы ты сделал, если бы я сказала, что Гидеон все знает и простил меня? И мы все же женимся?

– Это невозможно.

– Почему ты так в этом уверен?

Он сильнее сжал ее талию:

– Посмотри, как он к тебе относится. Он до сих пор считает тебя маленькой девочкой, которой он понравился еще в средней школе. Наверняка ты ходила за ним по пятам и чуть ли не завязывала шнурки. Именно этого он от тебя и хочет: чтобы ты всю жизнь подтирала за ним задницу.

Он одной рукой повернул ее лицо к себе.

– Возможно, я был груб, когда сказал все это прошлым летом у них дома. Но тебе нужно было это услышать. Спейеры – мошенники. – Айви засмеялась, но Роман решительно продолжил: – Запомни мои слова. У всех у них рыльце в пушку. Я видел аферистов в разы честнее. Каждый раз, когда кто-нибудь задает Гидеону какой-нибудь личный вопрос, он выглядит так, будто у него вот-вот выступит грыжа. А Тед и Поппи? Они вечно такие веселые и нервные… Нет, это не обаяние, Айви, а какая-то извращенная маскировка. Они что-то скрывают.

– А как же Сильвия? Что ей таить?

– Сильвия хуже всех. Она никогда в своей жизни даже пальцем не пошевелила. Думала, я буду оплачивать ее каникулы, авиабилеты, отели и виллы. Как будто ей такое обращение было положено по праву рождения. Она и правда умеет быть обворожительной, когда хочет, но еще она избалована и взбалмошна. – Он убрал одну руку, чтобы взять фляжку. – Зачем женщины так делают?

– Как?

– Никогда не знаешь, чего от них ждать. Безумие какое-то. Сначала она обижается, потому что я не рассказал ей о детстве в Румынии, потом говорит, мне нужно освоиться в Америке. – Он вздрогнул. – Я бы уверен, что она мне изменяет, но так и не смог ничего доказать.

– Ты следил за ней?

– Нет, это всего лишь догадка. Все эти музыканты, актеры и писатели… Не знаю, были ли они вообще ее друзьями или обычными бродягами с улицы. Иногда мне казалось, что она водит меня за нос.

– Зачем ей было это делать?

Роман пожал плечами.

– Не знаю. Дело в деньгах, наверное. Все всегда сводится к ним.

– Но все-таки – если бы Гидеон простил меня, – повторила Айви, дрожа от ветра, – что бы ты сделал?

– Мы живем в другом мире, – холодно ответил он и протянул ей фляжку, на что она лишь покачала головой. – Если бы мы сошлись, мне бы не пришлось загонять тебя в угол. Мы бы и так были вместе. Вместо промерзшей горы сейчас могли бы лежать у меня в постели. Или отмокать в ванной. Ты бы могла украсить квартиру как захочешь.

Айви погрузилась в мечтания. Кровать. Ванная. Новая жизнь. Дети. Азия. Вернулась соблазнительная легкость, которую она чувствовала с ним в первую ночь на кровати Поппи в Каттахассете.

– Скажи правду. – Он приподнял ее подбородок и их взгляды встретились. – Ты рассказала ему? Этот шикарный вид не заставит меня передумать.

– Он все знает. Мы расстались.

Его передернуло.

– Не верю.

– Я люблю тебя, – она матерински нежно улыбнулась ему.

Роман опустил голову. Он поцеловал ее в ямочку внизу шеи, туда, где под кожей бился пульс. У нее заныло в горле, а глазам стало сухо и горячо; она поняла, что не соврала ему. Он по-прежнему был ее Романом, а она – его Айви. Кто еще мог понять, что они значат друг для друга?

По телу Романа пробежала дрожь. Может, на него тоже нахлынули эмоции, подумала Айви; но когда он поднял взгляд, она поняла, что его трясет от смеха. Его серые глаза были ясными и блестящими, словно две повисшие в бесконечном пространстве ледяные капли. Казалось, будто в них таилась сама суть мироздания – стоило только взглянуть поближе.

– Пора в путь, – наконец сказал он, поднимаясь на ноги.

Айви замерла. У нее в голове запульсировало нечто похожее на тоску.

– Ты точно хочешь идти дальше? – спросила она. – Температура падает. Скоро пойдет снег.

– Ты о чем? Мы уже столько прошли.

– Давай вернемся, Ру. Я больше не хочу никуда идти.

– Моя ленивая кошечка. – Роман помог ей подняться. – У меня открылось второе дыхание. Вперед! Я возьму рюкзак.

Присвистывая, он начал отряхивать штаны от снега.

– Давай вернемся! Прошу!

Он изумленно замолчал, глядя на ее испуганное лицо.

– Ты же так хотела показать мне свое любимое место. Я никогда не верил в приметы, но мне кажется, что мы обязательно должны были прийти именно сюда и именно сегодня. Трудно объяснить… Я хочу быть здесь именно с тобой. Чтобы мы навсегда запомнили сегодняшний день. Понимаешь?

Она только и могла, что кивать. На большее попросту не хватало сил. Он сжал ее руку.

Айви медленно отряхнула покрывало и сложила еду в рюкзак. Роман все правильно сказал, повторила она про себя. Они просто шли посмотреть ее любимое место. Мы сами формируем свою реальность. Этому ее научил Гидеон.

– Давай спускаться, – предложила она, подводя его к краю выступа. – Смотри под ноги.

* * *

Всю свою жизнь Айви искала нечто неописуемое. Любовь? Богатство? Красоту? Не совсем. Она искала умиротворения – чувства, которое появляется, когда находишь что-то, что никто не посмеет у тебя отнять. Было ли мгновение в ее жизни, когда она наконец могла это ощутить? Она устала добиваться изящной простоты, которой так восхищалась в старомодных людях вроде Спейеров, и природной элегантности, которой отличалась Суньжи, – иными словами, того, что в других казалось таким естественным, а для нее могло стать лишь результатом постоянных ухищрений и лжи. Она устала бороться и хотела просто отдохнуть.

– Отдохнуть? В смысле? – спросил Роман.

Они медленно спускались по узкой тропе между валунами, ставя ботинки в мелкие расщелины, где снег успел схватиться.

– Отдохнуть, зная, что я достигла своей вершины, – ответила Айви.

Она чувствовала, как жар от раздражения Романа согревал ей спину, пока его резкий голос эхом раздавался между огромными камнями:

– Айви. Нет. Никакой. Вершины. Все мы живем в адской бездне. Чего ты хочешь? Покоя? На кладбище отдохнем.

Они оказались на небольшом горном склоне с огромными валунами, скрывающими небо. Здесь было еще холоднее, чем на открытом пространстве. Одновременно сделав шаг вперед и вытянув шею, они уставились на узкую пропасть, тянувшуюся у них под ногами. У Айви мгновенно закружилась голова, подкосились ноги и задрожали руки. Она тут же прижалась к горе, чтобы успокоиться. Она боялась высоты. Что за ирония.

– Как будто все это сотворил человек, – заметила она.

– Как по мне, выглядит божественно. Что это? – спросил Роман.

– Застывшие испарения, наверное. Их защищает склон, на котором мы обедали. Это и есть что-то вроде моего секретного местечка; нашла его совершенно случайно.

– Но как?

– Мой бывший возомнил себя лесником. Он поскользнулся вон на том камне и, к счастью, упал сюда.

Роман удивленно свистнул:

– Повезло. Если упасть отсюда, назад уже точно не поднимешься.

– И тебя никто никогда не найдет, – прошептала Айви. – Все тропы отсюда далеко.

Она взглянула вниз, на тонкую полоску земли, лежавшую на самом дне долины. Метров двести, не меньше. Стенки гор – гладкие, посеребренные снегом и льдом. Острые вершины, образуя замысловатые формы, похожие на замороженные снежинки, зазубренными наконечниками тянулись к небу.

– Не понимаю! – внезапно вскрикнула Айви, с пылающими от муки глазами поворачиваясь к Роману. – Почему ты меня любишь? Ведь мы будем несчастной парой. Будем постоянно ссориться. Ты будешь мне изменять, а я – воровать у тебя деньги. Из нас выйдут никудышные родители. И умрем мы какой-нибудь ужасной, бессмысленной смертью. Ты сказал, что люди никогда не меняются. Вот какими мы будем, если сойдемся!

Она всячески старалась показать ему изнанку будущего, которое он себе нарисовал, раскрыть ему глаза, донести очевидное, – другого способа спастись для них просто не существовало. Но как она ни старалась, какой-то тоненький голосок продолжал нашептывать ей на ухо: ты же понимаешь, что не имеешь ничего из этого в виду, ты просто пытаешься выйти сухой из воды, а на самом деле ничего не чувствуешь, бессердечное чудовище…

– Ты просто напугана, – хрипло заключил Роман. – В детстве я думал, что смогу управлять своей судьбой, делать что захочу. Нужно было лишь немного разжиться деньгами. Но теперь я верю, что наша жизнь давным-давно предопределена. Все, что произошло, наше воссоединение… Разве это можно назвать совпадением, случайностью?

– Не знаю! Я вообще ничего не знаю!

Айви яростно закачала головой и начала плакать. Она всхлипывала и задыхалась, но в этот раз ей не было стыдно. От величественности горы, гнетущей тишины и свиста ветра ей казалось, будто она смотрит за происходящим с высоты птичьего полета, сидя в самолете; словно она одновременно и немой наблюдатель, и вошедшая в образ актриса.

Она все понимала! Это ее жизнь! Кому какое дело, была ли она скучной или невзрачной? Решать, какой она должна быть, могла только она!

Она прижалась к Роману. Он гладил ее по затылку, бормоча слова утешения. Вибрации его голоса успокаивающе отдавались во всем теле. Слезы высохли так же быстро, как и выступили; мысли успокоились. Жизнь – словно река. Рано или поздно она проходит там, где должна, а не там, где мы хотим.

Она подняла взгляд. Он взял ее за подбородок одной рукой, смахивая остатки слез большим пальцем. Роман!..

– Если встать у края, закрыть глаза и крикнуть свое желание, возможно, оно сбудется, – сказала она.

– Сильно в этом сомневаюсь.

– Я пойду первой.

Она медленно пошла к уступу.

– Будь осторожна!

Последний шаг… Она стояла на самом краю. Еще движение, и она бы полетела вниз.

Айви открыла рот и крикнула первое, что пришло в голову:

– Хочу быть ангелом!

Ее голос отразился от гор и вернулся назад: анннгеломммм.

Послышался смех Романа:

– Это уж точно было бы настоящим чудом!

– Твоя очередь.

Она отступила назад и прижалась спиной к горе. Сердце колотилось с такой силой, что ей казалось, будто все остальные звуки исчезли, – но сознание было на удивление ясным.

Роман подошел к краю и взглянул вниз. Время будто бы замедлилось.

– Стой!

Он повернулся.

– Что?

– Я так и не поблагодарила тебя.

– За что?

– За любовь.

Он улыбнулся, и эту улыбку она бы не забыла ни за что на свете. В ушах зазвенело. Роман отвернулся, закрыл глаза (как ей будет не хватать этих серо-голубых глаз!) и слегка покачнулся.

– Хочу…

Она вытянула руки и изо всех сил толкнула его.

Часть 5

Глава 21

Он не издал ни звука. Даже не вскрикнул. На долю секунды Роман замер в воздухе, а после его тело полетело вниз по ухабистому склону. Айви слышала каждый удар. Почти у подножия его флисовая куртка зацепилась за зазубренный булыжник, и тело замерло. Конечности застыли в неестественном положении, голова закинулась на плечо. Айви даже смогла разглядеть кровь, еле заметное красное пятно; отметка, которая привела Романа к этой роковой заледеневшей горной долине, где жизнь словно остановилась.

Она подождала пять минут, чтобы убедиться, что он не двигается. Даже если его сердце еще бьется, к утру оно остановится от переохлаждения. На этих безымянных тропах постоянно погибают туристы. Это был несчастный случай. Трагический случай. Да, трагедия. Случайная трагедия. Айви с трудом взобралась обратно на уступ, где всего несколько минут назад они с Романом распивали виски и шептали друг другу нежности. Постепенно это воспоминание превращалось в смутный сон, очнувшись от которого она поймет, что сильные руки, обнимавшие ее, были руками какого-то незнакомца.

Почему я здесь, задумалась Айви и, зацепившись о ветку, порезала ладонь. На снег упали две капли крови, растекаясь, они напоминали ярко-красный цветок с колючками. Название этого цветка вылетело у нее из головы, но она где-то его видела. Наверное, на свадьбе Кроссов. Трагический случай. Сама того не понимая, Айви пустилась бежать, спотыкаясь о сугробы, словно раненое животное, у которого остался лишь один-единственный инстинкт – добраться до своего темного логова и зализать раны. Трагический случай. Эту фраза она повторяла всю дорогу.

Снег густыми хлопьями оседал на дне долины. Следы Айви уже изрядно припорошило. До парковки она добралась, когда солнце уже почти скрылось за горной вершиной. Окна машины заиндевели, на крыше лежал толстый слой снега. Она села в салон и включила печку на полную мощность. Не дожидаясь, пока воздух прогреется, Айви разделась до нижнего белья и потянулась за вещами, которые собрала этим утром: серые спортивные штаны, фланелевая рубашка, старый свитер еще со времен колледжа, чистые носки, ботинки, теплая парка на гусином пуху. Когда воздух в салоне прогрелся, лицо наконец «оттаяло», предательски застучали зубы. С трудом стянув носки, она увидела свои стопы, настолько белые, что они напоминали скорее просто белые куски плоти или пластмассовые ноги манекена. Ее конечности были усыпаны синяками всех мыслимых форм и размеров, как будто это она катилась вниз по склону, кожа на лодыжках мучительно ныла, пока она зашнуровывала ботинки. Надев замшевые перчатки, Айви протерла руль, селектор передач и кнопки. Она тщательно проверила каждую щель, выискивая волосы: осветленные пряди легко заметить на черной коже. Завершив осмотр, она заперла машину, перекинула рюкзак через плечо и пошла по дороге.

* * *

До Стоксфилда можно добраться пешком за полтора часа. Помимо гриль-бара единственным развлечением для посетителей была остановка, с которой в 17:20 отходил туристический автобус на Южный вокзал. Айви планировала добраться туда на час раньше.

Солнце скрывалось за горизонтом, и его лучи до последнего цеплялись за край неба, раскрашивая его светло-розовыми, лиловыми и лазурно-голубыми цветами, которые с каждой секундой становились все насыщенней, заливая собой вечерний свод. Айви боялась, что кто-то может остановиться и спросить, куда она идет, но на пути ей редко попадались машины. Проехало только что-то вроде фургона или большого джипа, но и тот не остановился, возможно, он даже не заметил ее. Спустя двадцать минут, войдя в монотонный ритм ходьбы, она и вовсе позабыла о холоде. Иногда ей казалось, будто она что-то забыла, как в тот раз с сумочкой в ресторане. Тогда она останавливалась и перебирала в голове все детали. Кошелек. Телефон. Машина. Одежда. Тело. Снег. И только убедившись, что ничего не ускользнуло от ее внимания, она снова продолжала путь – одинокая, опустошенная и цепенеющая от страха. Словно она вновь оказалась в утробе матери, и ей предстоит столкнуться со странным и неизведанным миром.

Вскоре показались первые следы цивилизации. Машин стало больше, двухполосное шоссе слилось с дорогой Крест Лейн. Айви взглянула на проезжавшие мимо машины, на пешеходов. В детстве она боялась регулировщиков. Какой же глупенькой она тогда была. Усталость нарастала с каждым шагом. Оставалась последняя сигарета.

В городе ее встретила грязная, размалеванная граффити вывеска, устало сообщавщая: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СТОКСФИЛД, РОДИНУ ПЕРВОЙ В МИРЕ ТАВЕРНЫ, – Айви свернула на главную дорогу и увидела кофейню «Данкин Донатс». Проверила телефон и обрадовалась своей пунктуальности. Двадцать минут пятого. Автобус отправляется ровно через час. Войдя внутрь, она заказала полдюжины пончиков и большой кофе и, забившись в угол, принялась жадно поглощать их, смотря на обезлюдевшую парковку. Пончики были восхитительны.

В кофейню зашел полицейский. Айви так резко пригнула голову, что опрокинула кофе. Горячий напиток мгновенно просочился сквозь толстую ткань штанов, обжигая бедра. Она схватила рюкзак и бросилась в туалет. К горлу подкатила разноцветная масса непереваренной розовой глазури и разноцветной посыпки, постепенно приобретавшая желтоватый оттенок. Ее стошнило. Она села на холодный пол, зажав голову между колен. Прошло несколько секунд, а может, даже минут. Она точно не знала. Вдруг в животе заурчало.

Тошнота отступила, когда часы показывали 17:02. Айви выглянула за дверь. Полицейский давно ушел. Она прополоскала рот и, выйдя на улицу, остановилась у большого контейнера. Достала из рюкзака пакет с походными ботинками, термобельем, флисовой курткой, перчатками, шерстяными носками, ключами от машины и телефоном Романа, разбитым вдребезги большой металлической палкой, которую она нашла где-то на дороге, и выбросила все в черный мусорный бак.

Она добралась до остановки за пять минут до отправления и, сев в автобус, проспала всю дорогу до Бостона.

* * *

В дверном проеме показалась Андреа с огромной порцией фо бо в руках – Айви лежала пластом, с испариной на лбу – и тут же заставила подругу съездить в больницу. И без того загруженная медсестра, утопающая в случаях бронхита и гриппа, мельком взглянула на Айви и мгновенно велела Андреа отвезти ту в приемное отделение.

Спустя несколько часов после сдачи анализов крови и мочи, когда обеспокоенные люди в белых халатах перестали рассеянно тыкать ее опухший живот и прижимать холодные стетоскопы к груди и спине, за дело взялась медсестра с миловидным детским личиком. Она принялась расспрашивать Айви о рационе:

– Вы ели фрукты или овощи за последние шесть месяцев? – Айви ответила, что не помнит. – Вы живете вместе, – обратилась она к Андреа. – Что она ест?

К счастью, Андреа, как и все хронические диетчики, помешанные на еде, могла перечислить абсолютно каждый кусок, который исхудавшая Айви когда-либо клала в рот. Лапша быстрого приготовления, консервы, готовый суп, крекеры, хлеб, арахисовая паста, зефирный крем, изредка выпечка и шоколад, вареная лапша, алкоголь, еще алкоголь, газированные напитки, кофе. Все в крошечных порциях, кроме алкоголя.

– Готова поспорить, – продолжила медсестра, – она еще и курит, да?

Андреа взволнованно закивала.

– Постоянно. Это отбивает аппетит. У нее свадьба через два месяца.

Спустя час в палате Айви собралась толпа врачей, едва сдерживающих удивленное хихиканье, чтобы посмотреть на сумасшедшую дамочку, которая в наше время ухитрилась подцепить цингу, болезнь моряков далекого прошлого.

* * *

Андреа вернулась в больницу с пакетом фруктов из ближайшего магазина: пять апельсинов, три яблока, гроздь винограда и гранат.

– Я позвонила Гидеону и рассказала о случившемся, – выпалила она, – он просил передать, что поменял билет и вернется пораньше.

Когда Айви покончила с гостинцами, ее живот раздулся, словно она была на втором триместре беременности. Поскольку желудок совсем отвык от клетчатки, всю ночь она провела в туалете. Но уже на следующее утро отеки спали, пораненная ладонь начала заживать. Айви накачали витамином С: по сто миллиграмм ежедневно в течение трех месяцев.

Вернувшись домой, она не узнала себя в зеркале ванной. Оттуда на нее смотрело пугающее лицо психически нездорового человека из какого-то японского фильма ужасов. Вдоль горла тянулась царапина, словно по нему кто-то прошелся когтем. Она расковыряла болячку до крови.

На следующее утро приехал Гидеон.

– Ты покрасилась! – воскликнул он, ставя на прикроватную тумбочку пакет с соками.

– Разве не прекрасно? – пришла на выручку Андреа.

– Она всегда прекрасна, – тут же нашелся Гидеон, и, чтобы скрыть неуверенность в голосе, поцеловал невесту во впалую щеку.

Каждый вечер он привозил домашнюю еду: запеченную цветную капусту, свиные отбивные и тушеные овощи в соевом соусе. «Поппи купила поваренную книгу китайской кухни». Но не забывал и о фруктах: сливах, грейпфрутах и кислых киви, твердых как яблоки.

– Не нужно приходить каждый день. У меня все хорошо.

Она и правда чувствовала себя лучше, просто восхитительно, по крайней мере, с точки зрения душевного равновесия. В мышцах по-прежнему скрывалась слабость и неуверенность, но вялость и апатия почти сошли на нет. Сила и энергия били ключом, как после двух чашек кофе подряд. Одурев от еды и безделья, Айви начала вязать шарф Гидеону. Это помогало упорядочивать хаотичные мысли и придавать им адекватную форму, словно спутанная пряжа, которую аккуратно сматывают в клубок. Закончив с шарфом, она купила фотоаппарат. Ей нравилось снимать магазинчики, витрины, дверные косяки, корешки книг. Но в основном она фотографировала саму себя. Она всегда не могла налюбоваться собой, не пропускала ни одного зеркала и отражающей поверхности, но теперь это самолюбование приняло по истине нарциссические масштабы. Ей больше не нравилась своя внешность, которую она считала уродливой, но что-то в этой уродливости ее все же привлекало. Она по тридцать раз на дню рассматривала себя в ванной, на снимках полароида, на экране ноутбука и видела незнакомую женщину, неприкрыто-обнаженную, без макияжа и напускного цинизма, чью плоть от духа отделяла лишь полупрозрачная кожа, обтягивающая впалые скулы.

Наступил ее день рождения. До тридцати осталось всего два года. Пугающая цифра, несовместимая с легкомыслием. Никогда прежде ей так отчаянно не хотелось авантюризма – съездить в Диснейленд, примерить старую школьную форму, съесть чупа-чупс, восторженно хлопать в ладоши над подарками с бантиками. На завтрак Гидеон приготовил ей гору оладий с черникой и шоколадным соусом, увенчанную полосатой бело-розовой свечкой. «Загадай желание» – попросил он. Однако, задув свечу, она не пожелала абсолютно ничего.

После завтрака они отправились бродить по его родным пенатам в Кембридже. Гидеон взял двойную порцию мороженого с мятой и шоколадной крошкой в кафе J. P. Licks, а после они пошли смотреть колокола Лоуэлла, ностальгируя по студенческим годам. С башни открывался вид на заснеженный внутренний дворик, двускатные черепичные крыши и стайки студентов, выскакивавших из дверей-вертушек. Это был настоящий мир в миниатюре, но из-за холода, ветра и высоты у нее возникло нездоровое чувство, будто она уже была здесь. Поэтому Айви поспешила спуститься вниз. За обедом Гидеон вручил ей книжку, обернутую в китайскую шелковую бумагу.

– Просто приятный пустячок… – Это был ежедневник с обложкой из телячьей кожи, такой нежной и тонкой, что на нем оставались небольшие вмятинки от простого прикосновения. В правом нижнем углу выгравировано имя Айви. – Тебе столько всего приходится держать в голове, – пояснил он, – и я подумал, может, эта вещица поможет ничего не упустить или забыть.

Айви взяла его за руку.

– Сегодня был такой день… – Она запнулась и начала снова. – Мне так повезло с тобой.

– Скоро мы станем мужем и женой.

– Да.

– Как твое настроение?

– Прекрасное. Удивительное. Я мечтаю стать твоей женой.

Он, казалось, собирался что-то сказать, но вдруг передумал.

– А у тебя как?

– У меня тоже все хорошо, – ответил он, сжимая руку в кулак. И снова тень сомнения промелькнула на его лице. – Просто хочу удостовериться. В последнее время было столько суматохи, а сейчас наконец можно остановиться и выдохнуть. Сверить курс.

Уловив нотки сомнения в его голосе – удостовериться хотел он, а не она, – Айви стала проявлять заботу с удвоенной силой: ночевала у него, готовила завтраки, встречала после работы с бутылкой вина и роскошной сырной тарелкой. Она была в отчаянии и совершенно потеряла самообладание. Никак не могла отделаться от ощущения, будто ее грехи просачиваются наружу, заставляя Гидеона подозревать что-то.

Однажды ночью она проснулась, жадно глотая воздух, потому что ей показалось, что кто-то закричал ей в ухо. Гидеон сидел за ноутбуком. Рядом с ним горел ночник.

– Я тебя разбудил? Прости.

– Нет.

Под одеялом ее дрожащие руки сжались в кулаки.

– Ты разговаривала во сне.

Она замерла.

– Что я говорила?

– Что-то о кошках. Так мило.

Айви мяукнула, на щеках от волнения проступил румянец. На следующий день она записалась к сомнологу.

«Меня мучают кошмары», – пожаловалась она и принялась перечислять симптомы расстройства сна, которые вычитала в интернете.

Врач выписал ей рецепт на тразодон. Айви решила принимать двойную дозу, чтобы подстраховаться. Ей перестали сниться сны, но появился побочный эффект: время замедлялось и становилось тягучим, как густой сироп. Ей не хотелось уходить из дома. Газеты и продукты доставляли курьеры, а за вино отвечал винный клуб, в который она вступила от имени Гидеона.

* * *

Три недели спустя ей на глаза попалась статья в газете «Бостон Глоб»: «Пропавший хайкер разбился насмерть». Тяжело дыша, она пробежалась по тексту.

Там было все – и те подробности, о которых она позаботилась, и те, которые ускользнули от ее внимания. Роман Ру, тридцатиоднолетний ресторатор, отправился в поход на юг Уайт-Маунтинс, где разбился насмерть в ущелье. Его заледеневшая машина была обнаружена на ближайшей парковке. Представители дорожной службы обратились в полицию, поскольку владелец автомобиля не объявился в течение двух дней. Приехав по домашнему адресу, сотрудники полиции никого не обнаружили и пришли к выводу, что разыскиваемый все еще находился в горах. На поиски пропавшего была отправлена поисково-спасательная бригада. Однако ввиду сложных погодных условий им ничего не удалось обнаружить.

Только когда стаял снег, пятидесятилетний житель Нью-Гемпшира случайно наткнулся на след пропавшего. Он утверждает, что его собака безостановочно лаяла на склон. Решив выяснить причину необычного поведения животного, мужчина поднялся наверх и нашел на краю уступа пустую бутылку коллекционного виски и кошелек. О своей находке он сообщил рейнджерам, которые выяснили, что водительское удостоверение принадлежит пропавшему владельцу автомобиля. Спустившись к подножью горы, рейнджеры нашли замерзшее тело Роман Ру.

Там, где Айви его и бросила.

* * *

– Слышал, что случилось с Романом? – спросила Сильвия. В ее глазах медового оттенка блестели слезы, красивое симметричное лицо покраснело и припухло, приобретя выражение детской невинности. – Просто поверить не могу. Невероятно.

– Сиб, выдохни. Что случилось? – обеспокоенно спросил Гидеон.

Она ткнула в брата скомканной газетой. Он расправил ее и бегло прочитал. Айви состроила скорбную мину.

– О нет, этого не может быть. Просто кошмар.

Гидеон обнял сестру, и та, сжимая кулачки, разрыдалась у него на груди.

– В голове не укладывается. С чего вдруг ему взбрело в голову идти в какой-то поход? Он их терпеть не может. Его из дома-то не вытянуть. Просто не верится.

Успокаивая сестру, Гидеон жестом попросил невесту передать ему пачку салфеток, лежавших на столе. Айви понимала, что Сильвия страдает. Но сейчас, в отличие от всех сцен, которые Сильвия разыгрывала раньше, ей было больно по-настоящему, запредельно больно, это было не представление. Все познается в сравнении. А человек может вынести куда больше, чем ему кажется.

– Ты вроде бы говорила, вы виделись пару недель назад? – уточнил у сестры Гидеон.

Айви выронила из рук салфетки.

– Мы столкнулись на выставке у Фредерика, – всхлипнула Сильвия. – Я притворилась, будто не заметила его. Хотя вид у него был ужасный… С ним тогда была какая-то девушка…

Гидеон взглянул на Айви. У нее перехватило дух. Он все знал. Его обвиняющий взгляд был полон ненависти!

Он кивал в сторону Айви, по-прежнему не спуская с нее глаз. Губы беззвучно шевелились. Только спустя несколько мгновений она поняла, что он шепчет «салфетки», глазами показывая на пачку бумажных платков, упавших на ковер.

В холодном поту Айви дрожащими пальцами потянулась…

– А ты как? – поинтересовался Гидеон спустя полчаса, когда они ехали домой.

– Клонит в сон. Было слишком много вина.

– Вообще я про Романа. Наверное, ты подавлена.

– А, ты об этом. Такой трагический случай.

– Вы ведь были близки. – На этих словах внутри у Айви все сжалось. – В детстве. – В его глазах промелькнул красный отблеск стоп-сигналов.

* * *

Похороны Романа были назначены на среду. Моросил дождь. Почки на деревьях только-только набухли, и кладбище было пропитано весенним запахом влажной земли, травы и червей. Айви приехала с опозданием. Всего было не больше двадцати человек, в основном итальянцы и двое бледных мужчин, что-то обсуждавших, кажется, на польском. Кроме Айви присутствовало еще три женщины, лет за пятьдесят, в одинаковых шерстяных юбках по колено, черных чулках и водолазках с серебряными брошами, приколотыми с левой стороны.

Айви понимала, что поступила глупо, появившись здесь. Но с тех пор, как вышла эта злополучная статья, внутри у нее как будто что-то прорвало, и голову наводнил поток бесконечных мыслей о Романе. Роман, голый у себя дома, пьет сок. Роман в «Дубе Финна», одной ногой стоит на борту яхты, прикрывая рукой глаза от солнца. Роман в ванной, кожа цвета розовой гальки. Роман, нагнувшись, тушит сигарету, прядь темных волос падает на лоб, закрывая глаз. Телу, которое осталось у подножья горы, она придавала не больше значения, чем туше сбитого животного, лежащей на обочине. Это был не Роман. По крайней мере, он запомнился ей другим. Но за последний месяц у нее внутри что-то оттаивало, и теперь действительно стало понятно: Романа больше нет. Как будто это был один большой кошмар. Айви словно поверила, что с ним произошел несчастный случай, а она тут вовсе ни при чем и она пришла на похороны лишь для того, чтобы оплакать их дружбу, как и все собравшиеся.

После кремации прах собрали в серебряную урну. Когда ее предавали земле, с линии электропередачи взметнулась в воздух стая ворон. Птицы хлопали крыльями и заунывно каркали, словно обвиняя Айви. Она думала, что ей удалось скрыться от чужих глаз под гигантским дубом, его темные ветви доставали до самой земли, пока не почувствовала на себе чей-то взгляд. В незнакомце, снявшем очки, Айви узнала Эрнесто Моретти, грузного мужчину лет тридцати, с длинным крючковатым носом, глубоко посаженными глазами и длинными темными волосами. Она отступила дальше за дерево.

После слов священника собравшиеся бросили по горсти земли в могилу. К тому моменту, когда рабочие закончили копать, легкая морось превратилась в ливень.

– Простите, вы, кажется, Айви? – внезапно перед ней оказалось мрачное лицо Эрнесто. Она задумалась, смотря на рабочих.

Ее лицо вдруг залилось краской, и она попятилась назад.

– Я… нет.

– Не хотите выпить кофе?

Не успела она отказаться, как Эрнесто уже вел ее к черному «мерседесу», припаркованному за углом. Каблук предательски застрял в канализационном люке.

– Осторожней, – предупредил он и сильнее сжал ее руку своим мясистым кулаком.

Он все знает. И тут страх ее покинул. Наконец можно было сдаться. Больше никакого пустого притворства.

Водитель отвез их в ближайший «Старбакс».

Они сидели друг напротив друга за тускло освещенным столиком, и каждый ждал, что другой начнет говорить. Бариста окликнул Айви. Она принесла напитки и, держа стаканчик с эспрессо двумя руками, аккуратно поставила его перед Эрнесто.

– Роман рассказывал о вас, – наконец заговорил он.

– Да.

– Значит, вы знаете?

– Да.

Он достал из портфеля маленький коричневый сверток.

– Откройте, как приедете домой. Если вам что-нибудь понадобится – мой номер внутри. Просто позвоните.

– Что это?

– Дома узнаете.

Они уставились друг на друга, она – в смущении, он – выжидающе.

– Спасибо, – наконец выдавила она.

– Вы ведь та девочка из Фокс Хилл?

– Простите?

– У меня отличная память на лица. Вы с Романом часто бродили по старому району. – Эрнесто широко улыбнулся, и каждая морщинка на его лице, казалось, заулыбалась вместе с ним.

– Полагаю, вы правы.

К горлу Айви подступил ком. Она замолчала.

– Знаете, как он погиб?

– Я… Прочитала в газете.

– И вы верите в официальную версию?

– А вы? – почти шепотом поинтересовалась Айви.

Эрнесто вздохнул, из глубины его солидного живота донеслось раскатистое урчание.

– Да дерьмо это все собачье. Вонючее дерьмо.

Он встал из-за столика и обвел зал таким злобным взглядом, как будто проверял, нет ли за ними хвоста. Айви осенило, что он собирается уходить. От удивления и неожиданности она стала притопывать ногой по полу, покрытому линолеумом.

– Постойте.

Эрнесто обернулся.

У нее промелькнула дикая мысль – взять да и вывалить всю правду. Рассказать, как все было на самом деле.

– Роман мне тоже рассказывал о вас, – выпалила она вместо этого. – Ваша семья очень помогала ему все эти годы. Ваши родители…

Эрнесто удивленно пожал плечами.

– Мой старик давно умер, – коротко бросил он. Открылась дверь, и конец его реплики утонул в шуме проливного дождя. Он что-то говорил, его широкие губы смыкались и размыкались, обнажая пожелтевшие от курения зубы, но слов за визгом тормозов и завываниями ветра было не разобрать. Дверь с грохотом закрылась.

* * *

Добравшись домой, Айви открыла сверток. Внутри была книга. На глянцевой обложке красовался какой-то бизнес-магнат, улыбавшийся во все свои тридцать два зуба. Открыв книгу, она ойкнула от удивления. Середина страниц была вырезана, а в углублении лежала нетронутая стопка стодолларовых купюр толщиной в пять сантиметров. К ней прилагалась записка, написанная детским почерком: «Звони, когда закончатся». Почерк был тот же, что и на конверте, в котором лежали ключи от «Ауди». Она поспешно задернула шторы и уткнулась лицом в подушку, даже не подумав о том, чтобы пересчитать деньги. Неужели он даже сейчас за ней следил? Нет, я одна. Ее охватил приступ удушающего страха. Она ударила себя по голове, потом еще раз и еще. Пошел прочь, Роман.

* * *

Каждый раз, когда они с Гидеоном случайно пересекались взглядом – на кухне, в ванной, за работой, – Айви казалось, будто она теряет точку опоры, как человек, который, качаясь на стуле, слишком сильно отклонился назад. Страх пульсировал в висках, сердце словно подпрыгивало к горлу, пытаясь вырваться из груди. Она чувствовала, что он в чем-то не уверен, сомневается, а он – что она от него что-то скрывает.

Однажды утром Айви проснулась и поняла, что уже май. Светило солнце, и в звуках капели, весело звеневшей за окном, слышалось нечто обнадеживающее. Гидеон вошел в комнату с салатом с курицей и кунжутной заправкой и огромной коробкой ягод.

– Первая клубника в этом году.

Айви заметила, что он оборвал все листки и даже хвостики, а ведь она всего лишь однажды вскользь упомянула, как они ее раздражают.

– Не знаю, почему я реву, – всхлипывала Айви в объятиях Гидеона. – Ну вот смотри, я испачкала твой чудесный свитер… Прости, пожалуйста…

– Нас никто не торопит. – Он успокаивающее гладил ее по волосам. – Если ты хоть в чем-то сомневаешься…

Она снова и снова едва ли не умоляла его жениться на ней, тараторя, что свадьба тут ни при чем, она любит его и хочет выйти за него, что она просто расчувствовалась, переживает из-за бабушки, столько нервов.

– Об этом я и говорю. – Гидеон нежно приобнял ее за плечи, но сам побледнел, в глазах стояла невысказанная просьба, которую Айви все никак не могла разгадать. – Не нужно волноваться, совсем. Нам некуда торопиться. Мы должны быть уверенными, что и вправду этого хотим, что ты этого хочешь. Чтобы потом ты ни о чем не сожалела.

– Ты меня больше не любишь? – прошептала она.

Он знал. Он знал.

– Люблю, конечно, люблю – повторял Гидеон. Он просто хочет убедиться, иногда его терзает чувство вины… Она поцеловала его, чтобы прекратить бессмысленный разговор о каких-то непонятных материях. Больше никто не поднимал эту тему.

Время от времени Айви украдкой поглядывала на Гидеона и замечала в нем до боли знакомое смятение и печаль, свидетельствующие о том, что она недостаточно тщательно скрывает свою паранойю. Она каждое утро пристально вглядывалась в свое отражение, словно пытаясь вычислить, не прячется ли за ним враг. Она не знала, чего от себя ждать: рука, лежащая на руле, могла в любой момент дернуться и отправить ее в кювет или вовсе задушить во сне. Только бы дожить до свадьбы, и тогда снова можно будет дышать полной грудью. Все мучительные надежды окупятся в первые же дни их брака, городской воздух наполнится ароматами вина и весенних цветов, и она почувствует уверенность в будущем так же отчетливо, как собственный пульс.

Глава 22

Музыкальную подсобку в церкви Святого Стефана переоборудовали в дамскую комнату. Вместо инструментов там теперь стояли небольшие диванчики и кресла, напротив окна повесили огромное винтажное зеркало с фасками, в котором свадебное одеяние Айви отражалось во всем его сверкающем и переливающимся великолепии. В половине одиннадцатого комнату наводнило семейство Линь. Из-за зеркала, казалось будто их там добрая дюжина и всем что-то нужно от невесты.

Мать в очередной раз уговаривала дочь примерить платье.

– Что за ателье ты нашла? – сокрушалась Нань по поводу одной из лучших швей Нью-Йорка, подгонявшей платье по фигуре. – На фотографии кажется, что оно вот-вот соскользнет с твоей груди. – Она критически осмотрела грудь дочери и покачала головой. – Не просто будет кормить грудью, по себе знаю.

Айви согласилась на примерку лишь для того, чтобы угомонить мать. Уйма тканей и фактур: шелк и тюль, тюль и шелк, и вдобавок шнуровка, у которой казалось, не было ни начала, ни конца. Ей так и не удалось набрать вес, и лопатки топорщились как крылья. Руки тонкие, как прутики, от бледного осунувшегося лица остались одни глаза. Она перекрасилась обратно в брюнетку, надеясь лучше выглядеть на фотографиях, и только тяжелые длинные пряди, ниспадавшие на плечи, выглядели роскошно, но и те были накладными.

Айви вышла из-за ширмы.

– И туфли надень, – скомандовала Мэйфэн.

После долгих пререканий, споров и возни Нань с Мэйфэн наконец сошлись на том, что подол нужно укоротить еще на сантиметр.

– Неужели это так важно?

– Не ной, – сказала бабушка.

– Сама все сделаю. – Нань решительно двинулась к платью.

– Не волнуйся, Лора все сделает, – вмешалась Айви. – У нее с собой швейная машинка.

Но Нань не сдавалась и, будто выудив платок из воздуха, принялась поправлять помаду на губах Айви. Потом она вызвалась принести воды и тут же забыла о своем предложении, отвлекшись на торчащую из подола нитку.

В комнату впустили Шэня и Остина.

– Вау! Какая красота! – воскликнул отец.

– Выглядишь здорово, – сказал брат и вручил ей маргаритку, которую, скорре всего, сорвал на ближайшей клумбе.

Айви машинально сунула ее за ухо. Но Нань тут же выдернула цветок и швырнула на стол.

– Выпил таблетки? – строго спросила она сына.

– Нет, забыл, – ответил Остин и отправился на поиски воды, чтобы запить «таблетки счастья». Так Шэнь окрестил его антидепрессанты.

– А теперь другое, – приказала бабушка.

Речь шла о втором наряде, в который Айви переоденется после официальной части в церкви: красно-золотое шелковое ципао с высоким воротником, которое сшили в Китае по заказу Мэйфэн. Коробка, в которой оно приехало, была размером с гроб. Идея нарядить невесту в традиционное китайское платье принадлежала Поппи. Айви пришлось пойти на этот компромисс, так как она наотрез отказалась от церемонии и представлений в китайском стиле. Вопрос Айви о том, что ее родители делали после свадьбы, привел Нань в замешательство:

– Расписались и пошли в ресторан.

– И что, никаких танцев дракона или хотя бы чайных церемоний?

Нань рассмеялась.

Увидев, как внучка выходит в центр комнаты в ципао, Мэйфэн даже присела.

– И я туда же, дура старая, – проворчала она. – Вспомнилось, как мы с дедом поженились. Мы тогда могли себе позволить только лапшу. Но праздник это нам не испортило.

Снаружи доносился голос свадебного организатора, отдающего команды.

Шэнь взглянул на часы.

– Нам пора.

Семейство договорилось встретиться с Теддом и Поппи за обедом в известном ресторане отеля «Миллениум». Накануне Айви слышала спор родителей о том, как бы поделикатней намекнуть Тедду и Поппи, что они возьмут расходы на себя, как будто ожидая сопротивление с их стороны, но Айви-то знала, что Спейеры даже и не подумают возражать. Еще давно она узнала от Суньжи, что богатство может проявляться по-разному. Родители Гидеона были окружены им с рождения, и для них оно было абсолютно естественным, как воздух: ни потрогать, ни увидеть, ни попробовать на вкус. Но у кого язык повернется сказать, что они бедные, кроме Мэйфэн, ворчащей, что у них нет ни собственной крыши над головой, ни средств на ремонт ветхой хибары на берегу моря?

– Скажи ей. – Нань повернулась к мужу.

– Потом.

– Потом будет некогда, – нетерпеливо оборвала она его. – Скажи уже. Это ее обрадует.

– Сказать мне что?

– Мы хотим помочь вам с Гидеоном с покупкой дома. Это будет наш свадебный подарок.

– Вы ведь уже оплатили свадьбу. Этого более чем достаточно.

– Нет, этого мало. Приходите, как надумаете.

Он похлопал дочь по плечу и поспешил к выходу. На фоне белоснежного накрахмаленного воротника рубашки кожа на затылке казалось еще более красной.

Перед выходом Нань напоследок торопливо посмотрелась в зеркало.

– Как я выгляжу? – застенчиво спросила она.

– Отлично. Ты очаровательна.

– А кто выглядит моложе, я или мать Гидеона?

– Конечно, ты.

Нань хихикнула и крикнула вслед мужу:

– Слышал? Наша дочь сказала…

Остин крепко обнял сестру, долго не отпуская ее из своих объятий.

– Раньше я ненавидел Гидеона. Думал, он сноб.

– А сейчас?

– Вообще-то он ничего.

Последней выходила Мэйфэн. Она обхватила руку Айви.

– Ты хорошая девочка. Теперь бабушка может умирать со спокойной душой.

Наконец изнурительные проводы подошли к концу, и Айви, откинувшись в кресле, осталась наедине с блаженной тишиной, в ожидании следующего этапа. Она понятия не имела, что это будет, но кто-нибудь обязательно объявится и даст указания. Такова теперь ее жизнь. Подумав об этом, она испытала огромное облегчение. Но прошло десять минут, а никто так и не появился, и Айви решила скрасить затянувшуюся паузу последней сигаретой. Она почти не курила с тех пор, как вышла из больницы. Бросить курить казалось теперь не сложнее, чем отказаться от плохо приготовленного блюда, которое ей не очень-то хотелось есть. Все так и будет. Это сигарета станет последней.

Прямо в халате и тапочках Айви направилась в садик в паре метров от часовни в надежде никого не встретить, как вдруг за плакучей ивой послышались знакомые голоса. Гидеон с друзьями должен был играть в гольф и приехать не раньше трех. Но вместо этого они с Томом о чем-то секретничали.

– Привет, – окликнула она их.

Они одновременно повернулись к ней, щурясь от полуденного солнца и тщетно пытаясь разглядеть фигуру, стоящую перед ними. Двинувшись им навстречу, Айви почувствовала запах спиртного, который усиливался с каждым шагом. Вскоре стало понятно, что разило от Тома. На его бледном лице играл неестественный румянец, на верхней губе испарина, в руке бокал вина. Гидеон стоял с пустыми руками, но тоже бледный, прислонившись к дереву. Он замер, словно окаменев, и эта неестественная неподвижность сразу бросилась ей в глаза.

Она сделала вид, будто смотрит на часы.

– Боже, Том! Еще даже не обед.

В ответ он лишь глупо моргал.

– Где Роланд?

– Он пошел за нашим гольф-каром, – ответил Гидеон. – Его кто-то забрал.

– Вообще тебе нельзя меня видеть. Плохая примета, – вдруг выпалила она, сделав шаг назад, как будто это что-то меняло.

– Мне закрыть глаза?

– Слишком поздно.

– Угостишь сигареткой? – вклинился Том, увидев пачку «Кэмел» у нее в руках. Халат был без карманов.

– Это не мои.

И она не солгала. Это была пачка Романа.

– Ты много куришь? – вежливо поинтересовался Гидеон.

Айви удивленно моргнула.

– Нет, совсем немного.

Она бросила Тому пачку, которую он с трудом, но поймал.

– Будешь? – предложил он, тыкая в нее зажигалкой.

Айви засомневалась. Она бросила взгляд на Гидеона, но он, как завороженный, смотрел на фонтан в конце лужайки. Да какого черта. Она взяла сигарету. Легкий ветерок щекотал затылок. До нее доносились шум газонокосилки, чирикание птиц, журчание воды, лившейся из римских кувшинов двух каменных купидонов. Упорядоченные размеренные звуки ее будущей упорядоченной размеренной жизни.

– Мне от этого журчания так писать хочется, – равнодушно протянул Том. Ответной реплики не последовало.

Айви переминалась с ноги на ногу. Повисла тишина. Будто в самом конце тухлой вечеринки они остались втроем, и хоть все до смерти устали друг от друга, никто не хотел уходить первым.

– Мне правда надо отлить, – повторил Том. Он затушил наполовину выкуренную сигарету о дерево и со всей силы швырнул окурок в траву. А потом долго не мог выпрямиться. – Ну, Гидди. Было хорошо. Увидимся у алтаря, мои голубки. – Он крепко сжал предплечье Гидеона. Настоящие мужики не обнимаются.

– Подожди, Т-т-том! – окликнул Гидеон. – Тот обернулся. – Приведи себя в порядок, дружище.

Том задорно козырнул ему в ответ, и искренняя улыбка на мгновение вновь вернула его лицу былое юношеское очарование. Айви проводила его взглядом до часовни. И повернулась к Гидеону с сочувствующей улыбкой, будто собираясь сказать: «Наконец-то ушел», – но слова застыли на губах. Гидеон все еще смотрел вслед Тому. Его дыхание участилось. Рот искривлен. Брови нахмурены. Как у человека, испытывающего сильную боль или ярость. Таким она никогда его не видела.

Почувствовав на себе ее взгляд, он тут же изменился в лице, сделав вид, будто ничего не произошло.

– Как твоим родителям Каттахассет? – вымученно поинтересовался Гидеон.

Наверное, она что-то машинально сказала, судя по тому, что он закивал, а она улыбнулась в ответ, – или они оба настолько запутались в своих тайнах, что напоминали двух глухонемых, пытающихся завести разговор.

Айви все еще слышала, как Гидеон едва уловимо заикается, произнося имя Тома. И не могла выкинуть из головы ни то страшное выражение лица, с которым он провожал друга взглядом, ни прикосновения к его руке, прощание, трагичное и бравадное одновременно. Но почему трагичное? Они еще не поженились… а он уже бьется в агонии – по-другому это не назовешь, – и все из-за лучшего друга. Он хотел, чтобы Том остался… Потому что… потому что он его любил.

Том… и Гидеон!

У нее перехватило дыхание. Она лихорадочно рылась в воспоминаниях в поисках хоть какого-то намека. И теперь многое становилось на свои места. Наконец нашлись недостающие элементы большого практически собранного пазла. Откуда ей было знать… Подумать только! Она свято верила в непорочность, благородство, мужество и отвагу Гидеона… На фоне всего этого проблемы в сексе казались странными. Но этот недостаток делал его даже более невинным: ведь ему была незнакома животная страсть, которая стольких погубила.

Она ошибалась во всем. Призраком, маячившим между ними, был не Роман, а Том. Все это время.

Что делать? Что делать?

– А вот и Рональд, – Гидеон кивнул в сторону зеленого гольф-карта, который медленно взбирался по склону холма.

– Я пойду. Увидимся у алтаря, – Айви повторила прощальную фразу Тома, смотря на себя в этот момент словно со стороны.

К щеке прильнули губы Гидеона: сухие и горячие. Она побрела к церкви, держа сигарету в руке. Окурок обжигал пальцы. Но она ничего не чувствовала.

* * *

Лежа на диванчике, Айви наблюдала за движением минутной стрелки. Зачем Гидеон сделал ей предложение? Чего он добивался? Свадьбу можно отменить, равнодушно подумала она. Вызвать такси и уехать домой. Но она не сдвинулась с места.

В два часа в комнату ворвалась Андреа, окруженная горой пакетов и густым облаком духов.

– Айви, ты же укладку испортишь! – завопила она, бросив пакеты напротив зеркала.

Айви открыла глаза. Кажется, она заснула.

– Ты сегодня ела?

Андреа поставила перед подругой огромный поднос с сашими и две бутылки зеленого чая. Вернувшись из Перу с помолвочным кольцом на пальце, она не стала терять времени даром и тут же села на диету, сопровождаемую ежедневными пробежками по восемь километров. Только рыба, водоросли и спорт. И даже сломанная нога не похоронила ее стремления.

Айви послушно взяла палочки. От привкуса сырой жирной рыбы желудок чуть не вывернуло наизнанку. Она выплюнула недожеванный кусок в салфетку и резко повернулась к Андреа.

– Как думаешь, гей способен полюбить женщину?

– Норман не гей. – От большой порции васаби у нее заслезились глаза. – Из-за внешнего вида все считают его голубым. В гей-барах ему прохода не дают. Но поверь, он почти что гомофоб. – На мгновение она замолчала. – В смысле не гомофоб… Ну, в общем, ты поняла.

Айви вернулась к созерцанию минутной стрелки.

Зашла Сильвия. В шортах с необработанным краем и ботинках с заклепками. Она поздоровалась с Айви с дружелюбным удивлением, так, словно оказалась здесь совершенно случайно и не ожидала ее здесь увидеть, и плюхнулась в кресло.

– Мама просила передать тебе кое-что. – Она достала из сумки небольшую серебряную тиару. – Одна из ее самых последних прихотей. Сегодня утром она проплакала целый час, рассматривая детские фотографии Гидеона.

Андреа ахнула от удовольствия, поинтересовавшись, вывесят ли их у входа.

– Нет, не думаю.

– Мы встречались на вечеринке «Свингбокса», – начала Андреа, заметив недоумение на лице Сильвии. – Кажется, ты была тогда с Джереми?

– Прости, забыла, как тебя зовут.

Андреа снова представилась.

– Так ты помолвлена с Норманом Морфилдом.

Услышав это, Андреа просияла от счастья.

– Андреа, можешь поискать холодильник со льдом? Здесь где-то должна быть кухня.

– Зачем?

– Для ведра с шампанским.

Когда Андреа ушла, Айви пригласила Сильвию к подносу с едой.

– Спасибо. Обожаю это место.

– Ты всегда знала? – спросила Айви, намеренно поджидая момент, когда подруга начнет есть.

– Знала что?

– О Гидеоне и Томе.

– А что с ними?

Айви была впечатлена. Сильвия даже не перестала жевать, настолько просто дружелюбие сменялось готовностью дать отпор. Возможно, таков ее образ жизни – всегда быть настороже. На невозмутимом лице застыла маска равнодушия, свойственная азартным игрокам, раскрывающим блеф соперника.

– Все ты знала. – Айви со вздохом откинулась на диванчик, рукой прикрыв лоб. И представила себя со стороны: «Женщина на обморочной кушетке». Но она проделала такой путь. Останавливаться никак нельзя.

Воцарилась тишина, нарушаемая только учащенным дыханием. Айви словно слышала, как мысли вихрем проносятся у Сильвии в голове.

– Ты поэтому мне его подсунула? – спросила она, то ли обращаясь к Сильвии, то ли просто рассуждая вслух. – Все уши мне прожужжала, какая у вас чудесная семья. Знала, на что надавить. Мне всегда было интересно, почему ты нас свела, ведь ты ненавидела меня. Все эти разговоры о том, что мы идеально друг другу подходим…

Она замолчала, почувствовав подступавшую к груди боль. Аристократические представления о любви и семье, которые ее так вдохновляли, для Тома и Гидеона были цепями, сковывающими по рукам и ногам, в которых они маршировали в ритм всеобщего патриархата. На мгновение ее даже охватило чувство жалости. Любовь Гидеона к Тому ранила меньше, чем лицемерие Сильвии, которая выставила ее посмешищем. Интересно, за что она с ней так.

– Не знаю, что ты там себе напридумывала, – наконец заговорила Сильвия, отложив палочки. – При чем тут ненависть? Ты мне, в общем-то, нравишься. Вы неплохо ладите, и при этом он не чувствует себя ущемленным. Мало кому удавалось найти этот баланс.

– Ладите? В смысле? Потому что он держит меня на расстоянии? Это такой защитный механизм?

Только сейчас она поняла, что почти во всем полагалась на подсказки Сильвии, которые та так искусно и тонко подавала в начале их отношений, чтобы развеять тени даже малейших сомнений Айви, убедить ее, что все эти страхи беспочвенны и Гидеон так ведет себя только потому, что Айви ему безмерно дорога.

– Мне нужно выпить, – запаниковала она.

Сильвия откупорила одну из бутылок, стоявших в углу, и налила шампанское в высокий бокал.

– Вот, держи. Только постарайся не отрубиться. Я не умею откачивать людей.

Айви заливала в себя один бокал за другим. На самом деле напиток оказался вовсе не шампанским, а сладким ликером, забористым и крепким, валящим с ног.

– А всех бывших подружек тоже ты ему подбирала? – хрипло поинтересовалась она, вытирая рот тыльной стороной ладони. Сильвия наблюдала за ней с долей отвращения. Такое выражение лица она обычно приберегала для истеричек вроде Андреа. – Почему я?

На мгновение воцарилась тишина.

– Вы с Гидеоном и правда идеально подходите друг другу. Ему нужна женщина, такая, как ты, о которой он мог бы заботиться, чувствуя себя супергероем. А ты как раз мечтаешь о таком герое. – Айви вздрогнула. – И, что самое важное, – продолжала давить Сильвия, – он тебя никогда не предаст. Где ты еще такого найдешь? Все они хороши первый месяц, максимум год, а потом? Ты и сама знаешь, что с любым другим будет скучно, и только Гидеон по-настоящему запал тебе в душу. Потому что ты чувствуешь, что у него есть внутренний стержень, который захочешь – не сломаешь.

Одновременно с пульсирующей в висках злостью Айви внезапно почувствовала восхищение. Никогда бы не подумала, что самовлюбленная Сильвия способна так рьяно сражаться за кого-то, кроме себя. А сама Айви ради Остина пошла бы на такое?

– И все-таки, у него были девушки, кроме меня? – она вернулась к вопросу, важнее которого, как ей сейчас казалось, ничего не было.

– Разумеется. До встречи с тобой он не жил в монашеской келье, что бы там Поппи ни говорила.

– И они были счастливы?

– Откуда мне знать?

– Может, нам лучше расстаться?

Сильвия обдала ее взглядом, ледяным, как морской бриз.

– Зачем? Что он, по-твоему, натворил? Пойдем-ка найдем его и вместе все обсудим.

Айви тут же накрыло волной ужаса. Она была готова пойти на все, даже на убийство, лишь бы избежать такого разговора. Это был главный и последний козырь Сильвии, крыть который ей было нечем. Она прекрасно понимала, как устроено общество. Знала, какой силой обладают негласные нормы и неписанные правила недосказанности, благодаря которым людям из поколения в поколение удается избегать скандалов.

К тому же… Айви ведь и вправду не видела ничего из ряда вон выходящего. Сильвия права. В чем виноват Гидеон? Он просто позвал друга по имени. Из-за этого ее тогда охватила слепая ярость, но это и не удивительно с учетом бесконечного стресса, таблеток, алкоголя и паранойи, что он ее бросит… Может, сознание просто сфабриковало повод, чтобы Айви могла уйти первой? Люди вечно сами себе вставляют палки в колеса. Музыкальная комната, залитая ясным послеполуденным светом, Сильвия, сидящая перед зеркалом, медленно и аккуратно красящая губы, как будто все случившееся просто ерунда, о которой и говорить незачем, – под влиянием всего этого на месте былой уверенности на глазах росли и крепли сомнения.

Сильвия промокнула губы подушечкой безымянного пальца.

– Так что, планируешь сбежать из-под венца, бросив Гидди прямо у алтаря?

– Нет! – к удивлению обеих в запале выкрикнула Айви.

– Так я и думала. – Сильвия смотрела на нее через зеркало. Жесткий янтарный взгляд загорелся триумфом победы.

– Меня не волнует его прошлое. – Айви взяла со стола маргаритку Остина и принялась теребить ее. – У всех есть свои секреты. Мы любим друг друга – это единственное, что имеет значение.

Эта была правда. Она любит его, а он – ее. Рядом с зеркалом висит, чуть покачиваясь, белое платье, рядом – блестящее в лучах солнца ципао, заставившее Мэйфэн прослезиться. Две сотни гостей в предвкушении праздника. И Поппи с семейной тиарой. И бесчисленное множество отпусков в Катахассете. Дом, который Шэнь купит им с Гидеоном, когда они надумают… Не забывай – дома тебя всегда ждут… так оно и есть: даже если мир рухнет, дома ее действительно всегда ждут…

На Айви снизошло удивительное спокойствие. Она наконец поняла, что есть одна вещь, которую у нее никто никогда не сможет отнять, – это семья. Обременительная, нерушимая, вечная, лишенная сантиментов опора. Обретя такую силу, теперь она впервые будет чувствовать себя на равных с новыми родственниками. Она узнала правду о Гидеоне. Чего еще бояться? И возможно… возможно, он всегда видел ее настоящую… Так или иначе, она знала, что он больше не оступится, поэтому какая разница, что там было. Никакого напряжения, только взаимное принятие и восхищение, не омраченные такими мелочами, как чьи-то ожидания. Она больше никогда в своей жизни не прогнется ни перед кем.

Айви положила руку на грудь, словно в подтверждение своего решения. Как сильно бьется ее сердце!

Она подошла к Сильвии и обняла ее.

– Я так рада, что мы поговорили, – промурлыкала Айви. – Я тоже тобой восхищаюсь. Ты берешь то, что хочешь, ни у кого не просишь разрешение… Роман всегда называл тебя искусной мошенницей. – Они встретились глазами в зеркале. Она положила потрепанную маргаритку Сильвии за ухо. – Но я никогда ему не верила просто потому, что ты такая красивая. Надеюсь, все это останется между нами. Не хочу, чтобы Гидеон подумал, будто я струсила… Милая Сибби… Отныне мы станем сестрами.

Айви почувствовала, как под ее ладонями стучит сердце ошеломленной Сильвии.

* * *

Наконец она ясно видела свое будущее, оно расстилалось перед ней, как залитая солнцем тропинка, усыпанная цветами. Айви не знала, кто в списке гостей, какая будет играть музыка, какие цветы заказали; она не знала ничего о вещах, из которых, как ей по глупости казалось, и складывается магия свадьбы. Хотя на самом деле она зародилась у нее в душе. Стоило ей только увидеть Гидеона… С улыбкой стоящего перед алтарем с таким выражением лица, будто он ждал ее всю жизнь, выражением лица, нашедшим взаимный отклик у Айви, которая ждала его… О, как это прекрасно!

Наступило умиротворение, это едва уловимое чувство, которого они оба так долго искали… Она поднялась к алтарю, не оборачиваясь назад.

Благодарности

Хочу поблагодарить моего замечательного агента Дженни Феррари-Адлер за то, что с самого начала поверила в меня. Ты оказала неоценимую поддержку. Встреча с тобой была настоящей удачей, или юаньфэнь[12]. Мне повезло иметь такого человека, как ты, который сопровождал меня на этом творческом пути.

Большое спасибо моему редактору Марису Руччи за то, что она была самым внимательным читателем, влюбленным в свое дело. Вы сказали, что автор дебютирует лишь единожды. К огромному счастью, мой дебют случился в том числе благодаря вам. «Загадочная жизнь мисс Айви» не была бы той книгой, какой получилась сегодня, если бы не ваша удивительная проницательность, безграничное терпение и твердая уверенность в успехе этой истории. Также большое спасибо всей команде издательства «Саймон и Шустер», особенно: Заку Ноллу, Хане Парк, Мэгги Саутхард Гладстон и Элизабет Бриден. Вы, ребята, отлично поработали, встретив меня с широко распахнутыми руками.

Спасибо моим двум шумным, но любящим семьям: Е и Ян. Моим родителям за теплые слова поддержки, заставившие меня поверить в собственную незаурядность; моему брату Дереку Е, преданной душе, любимому собеседнику и надежному помощнику; моему ее[13], на чьих коленях я постигла магию историй; моей семье из Чунцина, баловавшей меня волшебными летними поездками; и моей свекрови Хелен Фань, воплощению красоты, грации и силы; надеюсь стать хотя бы наполовину такой же женщиной, какой были вы.

Я бы ничего не добилась без мудрых советов Глена Дэвида Голда, поддержки и серьезных правок Джоша Ферриса и потрясающих авторских сообществ вроде издательства «Тин Хаус», писательского кружка «Сакетт Стрит», культурного центра «92 Стрит Й», Грота писателей Сан-Франциско, писательского семинара на горнолыжном курорте Скво Вэлли и писательской конференции «Слайс Литерари». Все эти места имеют решающее значение, формируя путь начинающего писателя.

Спасибо Стивену Хогстену, Тиффани Джин, Мишель и Эмили Ян за то, что читали ранние рукописи и хвалили меня за проделанную работу. Спасибо Пабло Монтойа за дизайн и добрые слова. Друзьям: Анишу Деви, Джосуну Киму, Хаян Ли, Ричу Лему, Анджеле У, которые поддерживали меня с самого начала, разрешая мне писать у них дома и во время наших межконтинентальных встреч. Я бесконечно благодарна Люси Тан, этико-интуитивному интроверту INFJ и самой родственной среди родственных душ. Мне бы не хватило смелости написать этот роман, если бы не твой новаторский подход, искренние рекомендации и писательское сочувствие. Помни, я на твоей стороне, всегда.

Наконец большое спасибо Алексу Яну, лучшему другу, лучшему мужу и лучшему защитнику. Невозможно сосчитать все, что ты сделал для меня и для этой книги. И при этом ты ни разу не ошибся. Я знаю. Ты всегда будешь мои первым читателем. И последним тоже. Дом там, где ты живешь.

Об авторе

Сьюзи Ян родилась в Чунцине, в Китае и проживала в четырнадцати городах трех континентов. В Сан-Франциско она организовала стартап, благодаря которому у предпринимателей появилась возможность освоить программирование. Она училась креативному письму в издательстве «Тин Хаус», писательском кружке «Сакетт Стрит» и культурном центре «92 Стрит Й». Сьюзи Ян закончила Ратгерский университет и имеет степень доктора в области фармацевтики. Книга «Айви» – ее дебютный роман.

Примечания

1

Быть послушным (кит.).

2

Любить (кит.).

3

Няня (кит.).

4

Младшая сестра (кит.).

5

Манеры (кит.).

6

Я люблю тебя (кит.).

7

Хорошие (кит.).

8

Потому что ты невежественна (итал.).

9

Хорошие манеры, хорошее воспитание (кит.).

10

Жена, супруга (кит.).

11

Бабушка (кит.).

12

Судьба (кит).

13

Дедушка по линии отца (кит.).

Content

Сьюзи Ян
Загадочная жизнь мисс Айви

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть 2

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 3

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть 4

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть 5

Глава 21

Глава 22

Благодарности

Об авторе

Примечания