Джамиль Заки. Сила доброты. Как с помощью эмпатии менять мир к лучшему

Информация от издательства

Издано с разрешения Jamil Zaki c/o The Gernert Company и Andrew Nurnberg Associates International Ltd. c/o Andrew Nurnberg Literary Agency

На русском языке публикуется впервые

Заки, Джамиль

Сила доброты. Как с помощью эмпатии менять мир к лучшему / Джамиль Заки; пер. с англ. Е. Петровой. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

ISBN 978-5-00146-946-9

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

© 2019 by Jamil Zaki.

All rights reserved.

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

Посвящается Лэндон

Предисловие

Мои родители начали разводиться, когда мне было восемь лет, а закончили, когда мне уже исполнилось двенадцать. Они родились на расстоянии в десять тысяч миль друг от друга: мать на юге Перу, возле чилийской границы, а отец в Пакистане через шесть месяцев после провозглашения его государством. Двадцать пять лет спустя Университет штата Вашингтон раздавал гранты на обучение студентам беднейших стран, и один достался матери. Примерно в то же время отец моего отца вручил ему билет в один конец до США и деньги на один семестр обучения в этом же самом университете. Из Лимы и Лахора, по размеру сравнимых с Лос-Анджелесом, мать и отец прибыли в зеленый сонный город Пулман.

На новом месте им было неуютно. В Пакистане отец считался представителем среднего класса, по американским же меркам он был нищим. По утрам он покупал в местной закусочной три хот-дога за доллар: на завтрак, обед и ужин. Он скрепя сердце нарушал мусульманские обычаи, потому что других вариантов не было. Маму поселили в принимающую семью, чтобы ей легче было осваиваться, но семья эта жила в восьмидесяти милях от кампуса. Большую часть времени она проводила одна за учебой. На торжественный прием международных стипендиатов Университета штата Вашингтон отец пришел поесть, а мать — пообщаться.

Так они познакомились. Потом поженились и переехали в пригород Массачусетса, где я и родился.

Постепенно обживаясь в Соединенных Штатах, мои родители все хуже ладили друг с другом. Отец основал компанию по производству компьютерной техники и работал по восемнадцать часов в сутки. Воплощением его американской мечты стал бежевый «Мерседес» и огромный дом со штукатуркой персикового цвета. И то и другое моя мать сочла уродством. В течение нескольких лет они очень редко пересекались дома, и мать решила, что вообще не хочет с ним видеться.

Расходясь, родители оставляли за собой выжженную землю. За пределами зала суда они старательно избегали контактов. Раз в неделю в оговоренное время отец подъезжал к дому, я выходил на улицу, а мать, не показываясь, запирала за мной дверь. Когда мне было тринадцать, умерла мама моего отца. В те выходные он приехал за мной, мать вышла к нему, и они обнялись. Это был единственный раз за десять лет, когда они взглянули друг на друга.

Я мотался туда-сюда между их параллельными вселенными с разными приоритетами, страхами и обидами. Мать как истинная перуанка превыше всего ценила семью. Она постоянно беспокоилась о том, как развод скажется на ребенке, выискивала во мне признаки душевных травм и мысленно прибавляла их к списку причиненных отцом убытков. Отец считал главным в жизни интеллект и амбиции. Он часто рассказывал, что на его родине первый ученик поступал в колледж, а второй оказывался на улице. Когда я получал плохие оценки, он вслух сокрушался, стоит ли тратиться на мое высшее образование. Он упрекал, что надрывался, чтобы дать нам с матерью то, чего у него никогда не было, а мы в благодарность принизили его до роли подлеца и функции банкомата. Почему-то мы этого не осознавали.

Родители тянули меня каждый в свою сторону. Рассказывали секреты, которые скрывали друг от друга. Подкупали, разрешая делать то, что в другом доме запрещено. Поносили друг друга на чем свет стоит, а если я не поддакивал, то обвиняли в пособничестве другой стороне. Наверное, все мы трое думали, что я должен выбрать кого-то одного и забыть второго.

В классической кинокартине 1983 года «Военные игры» герой юного Мэтью Бродерика взламывает «Джошуа» — программу искусственного интеллекта. Он не знает, что она подключена к NORAD — главным компьютерам Североамериканского командования аэрокосмической обороны. Персонаж Бродерика запускает симуляцию термоядерной бомбы между Соединенными Штатами и Советским Союзом и в процессе едва не развязывает третью мировую войну. Настроив «Джошуа» на управление ракетным комплексом и артиллерией NORAD, главный герой убеждает его предварительно обдумать все стратегии. «Джошуа» вскоре понимает, что независимо от действий обе страны будут стерты с лица земли. «Странная игра, — делает вывод программа. — Единственный способ выиграть — это не начинать игру».

Вот и я решил не участвовать в играх родителей. Ну или, по крайней мере, участвовать не в той степени, как им хотелось бы. Они воевали каждый за меня, а я боролся, чтобы сохранить обоих. Я не выбирал одну сторону, а пытался понять обе: ведь они желали мне добра, хотя сами мучились. У мамы я следовал установкам, которые правили ее умом и сердцем, и сам их перенял. Посещая отца, я приспосабливался к его правилам. Это было тяжело. Как и многих детей, чьи родители в разводе, меня тянуло в разные стороны центробежной силой. Иногда я сам не понимал, во что верю. Но я научился настраиваться на каждого родителя и сохранил связь с обоими, пока нити между ними разрывались.

Вспоминая те дни, я преисполняюсь благодарности. Бывает, что переживания у двух людей противоположные, но при этом неподдельные и глубокие, — это самый важный урок в моей жизни.

Представьте, что у вас есть очки с термодатчиками, только они улавливают не тепловое излучение тела, а эмоции. В инфракрасном спектре вы увидите, как пылают в человеке злость, стыд и радость. Но чувства непостоянны. Если друг рыдает или рассказывает уморительную шутку, его голос и мимика, преодолевая расстояние между вами, проникают в ваш мозг и меняют настроение.

Вы ощущаете его эмоции, разгадываете мысли и волнуетесь за него. Иначе говоря, эмпатизируете.

Большинство людей под эмпатией понимают чувства в той или иной степени — «я сочувствую твоей боли». Но все немного сложнее. Эмпатия — это несколько отдельных реакций: понимание, что другой человек чувствует (когнитивная эмпатия), разделение его эмоций (эмоциональная эмпатия) и желание улучшить его состояние (эмпатическая забота)[1].

Я не представляю, как вы воспринимаете синий цвет, не говоря уже о том, что вы чувствуете, когда радуетесь или боитесь. Наши внутренние миры вращаются друг вокруг друга по причудливым орбитам, не соприкасаясь. Если двое становятся друзьями, их миры чуточку сближаются, а миры моих родителей после развода разошлись. Эмпатия — это суперсила разума, преодолевающая расстояния. С ее помощью мы путешествуем в чужие миры и пробуем поставить себя на место другого человека. И в большинстве случаев нам это, как ни удивительно, удается[2]. По эмоциональному рассказу незнакомца мы поразительно точно представляем себе его чувства. Мельком взглянув на лицо человека[3], мы интуитивно догадываемся, что ему нравится и насколько ему можно доверять.

Основная роль эмпатии в том, чтобы вдохновлять на доброту[4] — на то, что мы понимаем как склонность помогать окружающим, иногда в ущерб себе[5].

Доброта порой кажется роскошью — это исключительно социальный навык в техническом веке. Еще Чарльз Дарвин ломал над ней голову. Согласно его теории естественного отбора, организмы в первую очередь заботятся о себе. С этим утверждением не согласуется помощь окружающим, особенно когда ее оказывают с риском для собственной безопасности. В «Происхождении человека» Дарвин писал: «Тот, кто скорее принес бы в жертву собственную жизнь… чем предал товарищей, не оставлял потомства, которое унаследовало бы его благородство»[6].

Что интересно, доброта — один из основных навыков выживания в животном мире. Новорожденные являют собой маленькие комочки потребностей, полностью беспомощные первые несколько дней (гуси), недель (кенгуру) или лет (мы). Родители пойдут на все, чтобы они выжили, иначе некому будет наследовать гены эгоистичности, заботы о себе. Это свойственно всем видам: помогая родственникам выживать, животное проявляет заботу о своих генах. Не связанным родственными узами животным тоже выгодно быть добрее друг к другу, особенно если таким образом они создают союзы. Действуя заодно, проще добывать пропитание, защищаться и активно развиваться недоступными одиночкам способами.

В подобных случаях доброта — умный ход, но это все же не объясняет, почему отдельно взятое животное решает помочь другому в данный момент. Мать-бельчиха не знает, что детеныши унаследуют ее гены, зачем тогда их выкармливать? Мартышка-верветка не может подсчитать шансы на то, что сосед отплатит добром за добро, чего ради ей напрягаться? На эти вопросы природа отвечает, что дело в эмпатии[7]. Если одно существо разделяет эмоции другого, то видеть боль для него означает чувствовать боль, а помогать — то же, что получать помощь.

Эмпатическое переживание является основой проявления доброты, и эта связь значительно старше нашего вида. Крыса замирает (это признак беспокойства), когда ее соплеменник в той же клетке получает удар током. Благодаря такой реакции они помогают друг другу, даже делятся с пострадавшими кусочками шоколада для облегчения дистресса. Мыши, слоны, обезьяны и вороны — все демонстрируют доброту наряду с эмпатией[8].

В человеке эмпатия совершила огромный эволюционный скачок. Это хорошо, потому что у нас нет физических преимуществ. На заре развития человечества мы сбивались в группы по несколько семей. У нас не было ни острых зубов, ни крыльев, ни силы наших двоюродных сородичей — приматов. Зато конкурентов было предостаточно: всего тридцать тысяч лет назад вместе с нами планету населяли по крайней мере пять других видов человека с крупным мозгом[9]. Но за тысячу лет у нас, сапиенсов, появились благоприятные для установления отношений качества: снизился уровень тестостерона, смягчились черты лица и в целом мы стали менее агрессивными[10]. У нас развились крупные по сравнению с другими приматами белки глаз, благодаря чему мы быстрее определяем направление взгляда сородичей, а также сложные лицевые мышцы, позволяющие выражать более широкую гамму эмоций.

А мозг в процессе эволюции научился лучше понимать мысли и чувства окружающих.

В результате у нас появились многочисленные эмпатические способности. Мы можем приоткрыть дверь в разум не только друзей и соседей, но и врагов, посторонних лиц и даже не существующих в реальности персонажей кино и книг. Так мы стали добрейшим видом на планете. Шимпанзе, к примеру, могут организованно действовать и утешают друг друга в печали, но их доброта не безгранична. Они редко делятся едой и, хотя дружелюбны к членам своей стаи, к посторонним милосердия не проявят. В отличие от них люди — чемпионы мира по сотрудничеству и больше прочих видов склонны помогать друг другу. В этом наше тайное оружие[11]. По отдельности мы мало что из себя представляем, но вместе мы сила, непобедимые суперорганизмы, которые охотились на мохнатых мамонтов, строили подвесные мосты и установили господство на земном шаре.

С распространением вида прогрессировала доброта. Люди делились пищей и деньгами в культурах всего мира. В 2017 году одни только американцы пожертвовали 410 миллиардов долларов на благотворительность и почти восемь миллиардов часов занимались волонтерской работой[12]. По большей части эти проявления доброты произрастают непосредственно из эмпатии. Те, у кого она сильнее развита, жертвуют деньги и свое время и делают для благотворительности больше других[13], а те, у кого она быстрее включается, чаще помогают незнакомым людям. Эмпатия как негативная фотопленка — в самые темные времена выводит на свет самые благородные качества: вспомните людей, укрывавших евреев во время холокоста, и учителей, закрывавших учеников от пуль своими телами во время расстрелов в школах.

В своем философском труде «Расширяющийся круг» (The Expanding Circle)[14] Питер Сингер утверждает, что раньше нас беспокоило благополучие маленькой группы (родных и, возможно, ближайших друзей); постепенно диаметр нашей заботы расширился за пределы племени, города и всей страны. Теперь он охватывает всю планету. Пища, медикаменты и технологии поставляются со всего мира; выживание зависит от бессчетного числа людей, которых мы никогда не узнаем лично.

И сами мы тоже помогаем тем, кого ни разу не видели, — пожертвованиями, голосованием и культурой, которую создаем. Трагические подробности о жизни людей с другой половины земного шара могут вызвать у нас сострадание.

Могут, но не всегда вызывают, и это затрагивает важную истину, касающуюся эмпатии. Наши инстинкты развивались в условиях, где любые встречи были во всех смыслах привычными. Друзья и соседи были похожи на нас внешне. За целую жизнь у нас было море возможностей узнать их характер, а у них — наш. У нас было общее будущее, а значит, доброта и жестокость могли к нам вернуться. Карма была сильной, непосредственной и неотвратимой. Те, на чью долю выпадали страдания, были рядом, и можно было прийти им на выручку. Эмпатия зарождалась в первичном бульоне маленьких, тесно связанных сообществ — все его ингредиенты благоприятствовали проявлениям заботы.

Само собой, помогали мы вполне определенным людям. Те же гормоны, которые заставляют родителей оберегать детей, вызывают подозрение к посторонним — потенциальным соперникам, обманщикам и врагам[15]. И наряду со способностью понимать друг друга люди развили в себе склонность делить всех на «мы» и «они».

В современном мире труднее быть добрым. В 2007 году человечество переступило значимую черту: впервые в истории в городах проживает больше людей, чем за их пределами[16]. К 2050 году горожанами станут две трети. И при этом мы всё больше отдаляемся друг от друга[17]. В 1911 году около 5% британцев жили в одиночестве, а веком позже уже 31%. Без партнера предпочитает жить преимущественно молодежь. В Соединенных Штатах сейчас в десять раз больше молодых людей от 18 до 34 лет, живущих отдельно, чем в 1950 году, — и в основном в центральной части городов. Больше половины парижан и стокгольмцев живут одни, а в некоторых частях Манхэттена и Лос-Анджелеса — свыше 90%.

Города растут, дома уменьшаются, мы встречаем больше людей, чем когда-либо, но лично знаем меньше. Ритуалы регулярного общения — посещение церкви, участие в командных спортивных играх, да хотя бы поход в магазин — уступили место разным занятиям в одиночку, нередко по интернету.

В магазинчике на углу двое незнакомых людей могут узнать друг друга поближе, болтая о баскетболе, школьном образовании или видеоиграх. В интернете же мы обычно узнаём о человеке сначала то, что нам в нем не нравится, скажем что он приверженец противной нам идеологии. И видим в нем прежде всего врага, а не человека.

Если кто-нибудь захочет уничтожить эмпатию, лучше существующей системы для этого не придумать. До некоторой степени эмпатия действительно разрушена. Многие ученые считают, что она постепенно сходит на нет. Оцените, насколько к вам применимы следующие утверждения, по шкале от 1 (совсем не соответствует) до 5 (идеально соответствует).

Я часто переживаю за тех, кому в жизни повезло меньше, чем мне.

Я стараюсь понять точку зрения всех противоборствующих сторон, прежде чем принимать собственное решение.

Последние сорок лет специалисты измеряли эмпатию подобными вопросами и собрали данные о десятках тысяч человек. Новости неутешительные. Эмпатия стабильно снижается, и с начала XXI века процесс ускорился. Среднестатистический человек в 2009 году меньше наделен эмпатией, чем 75% населения в 1979-м[18].

Порой мы малопредсказуемы в проявлении эмпатии. Вспомним историю трехлетнего Айлана Курди. В сентябре 2015 года семья Курди бежала из Сирии и пыталась пересечь Средиземное море, надеясь переправиться из Турции в Грецию. Надувной плот опрокинуло волной, и несчастные больше трех часов провели ночью в воде. Несмотря на все старания отца семейства, маленький Айлан, его брат и мать утонули. «Мне ничего не нужно, — сказал на следующий день сорокалетний Абдулла Курди. — В какую бы страну меня ни пустили — мне все равно. Я потерял самое ценное, что у меня было».

Тела погибших вынесло на берег Турции. Фотограф снял лежащее лицом вниз тельце маленького Айлана.

Полная скорби и боли фотография облетела весь мир как подтверждение гуманитарного кризиса. New York Times сообщила: «В очередной раз не масштаб катастрофы… а трагедия конкретных людей открыла нам глаза»[19]. Рекой полились пожертвования сирийским беженцам. А потом большинство людей забыли обо всем. Кризис продолжался, но благотворительные взносы и новости пошли на спад так же быстро, как нахлынули, и стихли к октябрю.

Смерть Айлана пробудила целый пожар эмпатии. Как и трагичные судьбы других детей. Сострадание намного проще испытывать к конкретным людям, чьи лица и плач потом не выходят из головы, чем к безликим массам. По данным лабораторных исследований, люди больше эмпатизируют отдельным жертвам, чем восьми, десяти или сотням[20].

Для наших предков это имело смысл, но сейчас инстинкт нас подводит. Мы со всех сторон слышим о страданиях: сотни тысяч человек погибли во время землетрясения на Гаити в 2010 году. Пока я пишу эти строки, восемь миллионов человек в Йемене остаются голодными и не знают, когда смогут поесть. Такие числа потрясают, но остаются абстрактными и потому не вызывают эмоционального отклика. Своей массой они раздавливают сострадание в лепешку.

Трайбализм[21] создает еще большие проблемы: далеко ходить не надо, достаточно посмотреть на политические руины Америки. Пятьдесят лет назад республиканцы и демократы разошлись в политических мнениях за ужином, но все же закончили совместную трапезу. Сейчас обе стороны считают друг друга злонамеренными и опасными глупцами. Нейтральные когда-то территории — от уборных до футбольных стадионов — превратились в поля нравственного боя. Враждующие смакуют страдания соперников и постоянным троллингом стараются причинить как можно больший вред. В такой одичалой экосистеме проявление заботы не просто нейтрализуется, а превращается в свою противоположность.

Поэтому неудивительно, что эмпатия попала в центр внимания гражданских лидеров, поэтов и пасторов — всех, кто старается залатать социальную ткань. «В нашей стране много разговоров о дефиците федерального бюджета, — сказал сенатор Барак Обама в 2006 году на церемонии вручения дипломов Северо-Западного университета. — Но стоило бы почаще вспоминать о дефиците эмпатии»[22].

Далее Обама выразил сожаление, что «мы живем в культуре, препятствующей эмпатии». «В культуре, где главной жизненной целью зачастую называют богатство, стройность, молодость, славу, безопасность и развлечения, — сказал он. — В культуре, где авторитетные лица зачастую поощряют эти эгоистичные порывы». По его словам, восстановление эмпатии необходимо для исцеления нации. Философ Джереми Рифкин более категоричен: «Главный вопрос, стоящий перед человечеством, таков: успеем ли мы достигнуть глобальной эмпатии до краха цивилизации и спасти Землю?»[23]

С тех пор как Обама и Рифкин высказали свои опасения, ситуация только ухудшилась. Наша культура прогнила, расползается и трещит по швам. Те же инстинкты, которые стимулировали проявления доброты внутри замкнутых групп, заронили семена страха и ненависти, прорастающие по мере того, как наше окружение становится шире и разнообразнее. Средствам массовой информации и социальным медиа разногласия выгодны. Их продукт — смута, и она пользуется спросом.

Современное общество построено на межличностных связях, и они держатся с трудом. Последнюю дюжину лет я исследовал, как работает эмпатия и зачем она нам нужна. Но сейчас изучающего эмпатию психолога уместно сравнить с изучающим лед климатологом: каждый год собранная информация прибавляет льду ценности, а он тем временем тает.

Должно ли так быть? Этот вопрос я и рассматриваю в книге.

Много столетий ученые и философы утверждали, что эмпатия передается по наследству и прошита в мозгу. Я называю это гипотезой Родденберри, поскольку Джин Родденберри включил ее в лучший сериал всех времен и народов «Звездный путь: следующее поколение». Советник звездолета «Энтерпрайз» Диана Трой известна своей эмпатией по всей Галактике. Эту ее черту Родденберри подчеркнул контрастом с андроидом Дейтой — совершенно глухим к человеческим чувствам (зато он исключительно хорошо играет на скрипке и мастерит модели кораблей).

Гипотеза Родденберри строится на двух предположениях, оба они интеллектуальными корнями уходят в далекое прошлое. Первое заключается в том, что эмпатия — это черта характера, неотъемлемая часть личности: если она есть, то никуда не денется. Диана Трой наполовину человек, а наполовину бетазоид — представитель гуманоидной расы телепатов. Эмпатию она унаследовала с инопланетными генами: это природный дар, не требующий усилий. Человеку ни за что не сравниться с Дианой, это так же невозможно, как дышать под водой или отрастить хвост. Позитронный мозг Дейты в прямом смысле запрограммирован на отсутствие эмпатии. Аналогичным образом и в нас природой заложен определенный «уровень» эмпатии, где-то между Дейтой и Трой. И он остается неизменным, как и рост.

Эту мысль впервые сформулировал Фрэнсис Гальтон — британский ученый, помешанный на расчетах (его девиз: «Считай при любой возможности») и человеческом интеллекте[24]. В 1884 году Гальтон объединил усилия с Международной выставкой здравоохранения в Лондоне и устроил первую в мире ярмарку психологического тестирования. Проходя вдоль узкого длинного стола, лондонцы решали разные задачки: в одной надо было максимально быстро реагировать на вспышки фонарика, в другой — различить близкие тона. Тесты Гальтона не отражали ни уровня интеллекта, ни профессиональных успехов, но он, ничуть не смутившись, свалил это на неточность инструментов. С ним согласились, и к 1920-му появились бесчисленные тесты для оценки интеллекта, личности и характера.

Гальтон, троюродный брат Дарвина, был убежденным генетическим детерминистом. Он ранжировал этнические группы по интеллекту, изобрел термин «евгеника» и грезил об «утопии», где людей селекционируют по интеллектуальным и моральным достоинствам.

Евгеника, как известно, не прошла проверку временем. Но Гальтон повлиял на мышление психологов тех лет, и многие пришли к выводу, что тесты отражают незыблемые «уровни» характера. Если по результатам теста вы обладали средним умом и высокой нервозностью, значит, таким родились и останетесь до самой смерти.

В начале XX века психологи начали изучать эмпатию. Поначалу они придерживались моды на тестирование и разработали десятки заданий[25]. Одни просили людей охарактеризовать эмоции на портретах. Другие рассматривали реакцию испытуемых друг на друга. Насколько подскочило сердцебиение у одного, когда другой на его глазах получил удар током?[26] Насколько человек расстроился, слушая грустную историю про осиротевшего ребенка? На основе тестов психологи описали типичную «эмпатичную личность»: взрослую женщину, интеллектуалку, поклонницу искусств. Некоторые надеялись извлечь из этого практическую ценность, например определять, из кого получится хороший врач или судья. Но все оказалось не так однозначно[27]. Те, кто набирали высокий балл в одном эмпатическом тесте, не проходили другой. Одни тесты прогнозировали доброту, а другие — нет.

Тем не менее мода на тесты не прошла и достигла апогея в 1990 году с развитием концепции эмоционального интеллекта (ЭИ), над которой в те годы трудились психологи Питер Селоуэй и Джон Мейер[28]. Вскоре концепция ЭИ съежилась до поп-культуры, растеряв ряд важных элементов. Селоуэй и Мейер считали, что ЭИ можно целенаправленно развивать, но оборотистые специалисты вызывались подобрать людей с готовым высоким ЭИ работодателям и желающим найти чутких партнеров для личной жизни (пример совета: если партнер не любит собак, поищите кого-нибудь другого). Была принята мысль, что ЭИ — неизменная черта.

Диане Трой необычная эмпатия чаще мешала. Сколько раз при очередной встрече на «Энтерпрайзе» она теряла душевное равновесие под грузом чужих переживаний. Просто выключить свою способность она не могла. В отличие от нее переживания Дейты ограничиваются сарказмом и сожалением о несложившихся романтических отношениях[29]. В блаженном неведении он допускает одну бестактность за другой. Его неумение себя вести — врожденное, как и глубокая чувствительность Трой.

Мы добрались до второй части гипотезы Родденберри: эмпатия не только неизменная черта, но и ее переживание в каждую секунду — это рефлекс, моментальный и непроизвольный. Это представление уходит корнями в древний взгляд на природу эмоций.

В «Федре» Платон уподобляет душу человека колеснице. Возничий — символизирующий логику — с трудом справляется с конями. Один из коней олицетворяет эмоции и описан нелестно: «горбатый, дурно сложен… глаза светлые, полнокровный… еле повинуется бичу и стрекалам»[30]. Платон видел психическую жизнь в виде борьбы разума и страстей, которую мы чаще всего проигрываем.

С этим не все согласны. Философ-стоик Эпиктет считал эмоции продуктом мышления. «Человека расстраивают не события, — писал он, — а его взгляд на них». Вдохновляющее мнение: чтобы изменить чувства, достаточно начать думать иначе. За пределами Запада существовали духовные практики, в том числе буддизм, именно на это и направленные.

Но западные мыслители склонялись к позиции Платона. Они определяли чувства как древние животные импульсы, которые проявляются невольно и провоцируют пьяные потасовки, неудачные вложения и обжирательство мороженым на ночь. Первые философы, заинтересовавшиеся эмпатией, такие как Адам Смит, Теодор Липпс и Эдит Штайн, тоже считали ее машинальной: люди не могут не примерить на себя чужие чувства (или, в случае Дейты, не могут примерить). Эта теория выросла в современное представление о «заразительности» эмоций, их способности передаваться подобно вирусам[31].

Примерно в то же время, когда Селоуэй и Мейер описали ЭИ, исследователи из Пармы в Италии совершенно случайно обнаружили биологические корни эмпатии. Раскладывая на столе еду перед макаками, они изучали, как мозг контролирует движение. В момент, когда животное хватало лакомство, исследователи фиксировали активность нейронов посредством вживленных в череп макаки электродов. Однажды записывающее оборудование забыли выключить на то время, пока экспериментатор раскладывал на столе еду. Когда макака наблюдала за ним, в ее мозге возник всплеск активности, хотя она сидела неподвижно. Непонятное явление повторялось раз за разом у этой обезьяны и у других тоже. Исследователи прозвали активные клетки «зеркальными» нейронами, или, что было бы точнее, «обезьянничающими»[32].

В сотнях исследований — некоторые проводились в моей лаборатории — наличие «зеркальных» нейронов подтвердилось и у людей, и не только для движений, но и для эмоций[33]. Во время наблюдения за тем, как человек испытывает боль, отвращение или удовольствие, у испытуемых активировались те же области, которые были бы активны, если бы они непосредственно переживали то же самое. Вывод прост и одновременно поэтичен. Мы и правда чувствуем боль, радости и страхи друг друга. Более того, физическое проявление эмпатии, судя по всему, вселяло доброту[34]. Те, кто реагировал «зеркальной» активностью на чужую боль, вызывались принять на себя удар током вместо жертвы; те, кто реагировал «зеркальной» активностью на чужую радость, чаще делились деньгами.

Исследования не всегда давали ожидаемый результат. В некоторых случаях активность «зеркальных» нейронов не предвещала добрых поступков и даже ничего не говорила о наличии эмпатии[35]. Работа системы «зеркальных» нейронов до конца не изучена (любознательные читатели могут подробнее узнать об этом в примечаниях)[36]. Тем не менее некоторые исследователи убеждены, что нашли священный Грааль человеческой добродетели. Один нейрофизиолог отразил восторженные настроения того времени, окрестив «зеркальные» клетки «нейронами Ганди»[37]. Для не имеющих отношения к нейробиологии снимки фМРТ послужили бесспорным доказательством наличия эмпатии. Завораживающие разноцветные снимки мозга казались истиной[38]. Люди поверят чему угодно о собственном разуме, если хотя бы мельком упомянуть нейробиологию.

«Зеркальная» теория стала основным подтверждением существования эмпатии и идеально укладывалась в гипотезу Родденберри. Снимки мозга убеждают, что разум человека «запрограммирован»[39] работать строго определенным образом. Вдохновленная компьютерными науками метафора заставляет предположить, что разум поддается изменениям не больше внутренних органов.

От Платона до Фрэнсиса Гальтона и современной психологии и от нейробиологии до шедевра поп-культуры «Звездный путь» — везде напрашивается один и тот же вывод: эмпатия неподвластна контролю. Если это врожденная черта, то нельзя стать эмпатичнее, чем мы есть. А если это рефлекс, степень сочувствия ближнему от нас не зависит.

Это замечательно для естественных проявлений эмпатии: в кругу семьи, друзей и соплеменников. Но для нашего времени вывод неутешительный. Он означает, что когда ресурс эмпатии закончится, мы будем просто стоять и смотреть, как черствеем и разобщаемся.

К счастью, гипотеза Родденберри — вместе с олицетворяемыми ею многовековыми философскими системами — ошибочна. На самом деле эмпатию можно развивать и в результате стать добрее.

Эта идея кажется неожиданной, но за ней стоит не один десяток лет исследований. Труды многих лабораторий, в том числе моей, дают основания предполагать, что эмпатия — это не столько неизменная черта, сколько навык, который можно развивать и адаптировать в соответствии с современностью.

Возьмем, к примеру, диету и физические упражнения. Человек эволюционировал в условиях постоянной нагрузки и ограниченного пропитания. В ответ на это у нас развилось пристрастие к жирам, белкам и отдыху. Сейчас можно набивать живот фастфудом, не прилагая усилий. Если дать волю инстинктам, есть риск раньше времени отправиться на тот свет. Многие уже задумались об этом и борются за здоровье, стараются правильно питаться и ходят в спортзал, потому что знают, что это полезно.

Аналогично, даже привыкнув проявлять заботу определенным образом, мы можем расширить эти границы. Мы в любой момент можем прибавить или убавить эмпатию, как громкость на проигрывателе: научиться прислушиваться к невыносимому коллеге или найти в себе силы помочь страдающему родственнику. Постепенно можно усилить эмоциональные способности и научиться сострадать незнакомым людям, посторонним и даже представителям других видов. В наших силах освободить эмпатию от оков эволюции.

Иначе говоря, эмпатия — это не суперспособность, дарованная бетазоидам и в некоторой степени землянам. Это самая обычная сила — такая, как мышечная, как ловкость или умение играть в скребл. Некоторые люди генетически предрасположены быть сильнее других физически, но развитие силы зависит и от нас. При сидячем образе жизни мышцы атрофируются. Чтобы наращивать их, надо двигаться.

Развод родителей стал для меня эмпатической тренировкой. Мне пришлось развивать сострадание, чтобы сохранить связь с обоими, не замкнуться в себе и не вовлечься в их конфликт. Эмпатия такой же выбор, как здоровый образ жизни. И во многих случаях они совпадают. Как писал Джордж Сондерс[40], «у каждого есть небольшое расстройство, а точнее болезнь, — эгоизм. Но от нее есть лекарство. Будьте дисциплинированным, деятельным и в каком-то смысле отчаявшимся пациентом — ищите самые эффективные антиэгоистические препараты, не жалея сил, всю жизнь»[41].

Эта книга — о лекарствах и науке, которая их изобрела. С правильной схемой лечения — в том числе неожиданной дружбой, искусством, сплочением общества — можно нарастить «мышцы» эмпатии и в процессе стать добрее. На этих страницах вы узнаете о полицейских, научившихся мирно взаимодействовать с гражданами, народностях тутси и хуту, пришедших к примирению после геноцида, и закоренелых ксенофобах, забывших о ненависти. Вы увидите, как бывшие заключенные обсуждают книги с приговорившим их судьей, заново открывая в себе человечность, а врачи и медсестры отделения неонатальной реанимации учатся помогать людям с разными характерами в самые трудные моменты жизни, отстраняясь от личных эмоций.

Всем им непросто бороться за доброту — никому это не дается легко. Нельзя стать добрее за десять простых шагов. И хоть вам, вероятно, так покажется, я вовсе не утверждаю, будто люди добры по своей природе. Человечество может быть добрым на 39%, на 71% или где-то между. Главное — не с чего мы начинаем, а к чему хотим прийти.

Через пять лет, и даже уже через год, мир, возможно, станет злее или добрее. Социальная ткань может рваться дальше или начать восстанавливаться. Мы не обязаны проявлять эмпатию, особенно в адрес тех, кто к нам жесток или безразличен. Но, поддавшись примитивным эмоциональным инстинктам, мы себе же сделаем хуже. К чему мы придем и какова наша общая участь, зависит от нас. Ведь мы сами выбираем, что нам чувствовать.

Глава 1. Удивительная пластичность человеческой природы

Eppur si muove (И все-таки она вертится).

Приписывается Галилео Галилею

Еще сто лет назад считалось, что земля под нашими ногами недвижима. И что Австралия вечно была островом, а Бразилию и Сенегал всегда разделял Атлантический океан. Это было настолько очевидно, что не подлежало обсуждению. Альфред Вегенер все изменил[42]. В нем не самым обычным образом сочетались страсть к приключениям и интерес к метеорологии. Он поставил мировой рекорд, пролетав над Европой на воздушном шаре больше двух дней. В гренландской тундре он взрывал бомбы, чтобы измерить толщину ледового покрова. И в пятьдесят лет погиб в очередной экспедиции.

Изучая карты океанского дна, Вегенер заметил, что края континентов совпадают, как кусочки пазла. «Разве не похоже, что восточный берег Южной Америки и западный берег Африки раньше были единым целым, раз их контуры точно повторяют друг друга? — писал он своей подруге. — Надо будет развить эту идею»[43]. Вегенер разглядел и другие загадки. На африканских равнинах видны следы схода древних ледников. Как такое может быть, если континент всегда был на экваторе? Одни и те же виды папоротников и ящериц обитают в Чили, Индии и даже в Антарктике. Как они распространились так далеко?

В то время считалось, что в древности океаны пересекались перешейками, по которым все живое перемещалось между континентами.

Но Вегенера это объяснение не удовлетворило. В книге 1915 года «Происхождение континентов и океанов» он предложил радикальную альтернативу: суша была когда-то слеплена в единую массу (Вегенер назвал ее Пангеей), но за миллиарды лет раскололась на существующие сегодня континенты. Атлантический океан моложе, чем принято считать, и продолжает расти. Животных, эволюционировавших в соседстве друг с другом, разнесло по разным уголкам планеты. Поверхность земли двигается — неуловимо, но постоянно.

Идея Вегенера не снискала одобрения. Геологи беспощадно высмеивали «континентальный дрейф», как его называли. Вегенер был в их сфере пришлым, и они возмущались, как он посмел критиковать давно укоренившиеся убеждения, да еще опираясь на такую сомнительную теорию. Подводя итог всеобщему возмущению, один исследователь описал идею о континентальном дрейфе как «горячечный бред людей с тяжелыми случаями заболевания движущейся корой и чумой блуждающего полюса». Немногие встали на сторону Вегенера, образовав маленький лагерь геологических «мобилистов», но традиционалисты все же отстояли статичную землю. Роллин Чемберлен, редактор Journal of Geology, писал: «Если мы поверим в гипотезу Вегенера, нам придется забыть все, чему мы учились в последние семьдесят лет, и начать сначала». Когда Вегенер умер, его теория все еще валялась в мусорной корзине научной истории.

Несколько десятков лет спустя ученые открыли литосферные плиты — участки земной коры, по размеру превышающие континенты и раздвигаемые потоками магмы. Северо-Американская и Евразийская плита разъезжаются приблизительно со скоростью роста ногтей; за всю мою жизнь это составило около девяноста сантиметров. Вегенер, ученый-аутсайдер с безумной идеей, в итоге оказался прав. Геологию переписали, признав, что даже неподвижные с виду вещи могут двигаться.

Сейчас все согласны, что небо и земля постоянно изменяются, но в отношении себя мы более упрямы. Разумеется, мы стареем, наши кости теряют подвижность, волосы седеют, но наша природная сущность остается прежней.

О ее расположении до сих пор ведут споры. Теологи помещали ее в бессмертную душу, а более приземленные философы видели ее в характере и добродетели. С современной научной точки зрения все природное в человеке имеет полностью биологическое происхождение, коренящееся в генах и закодированное в организме.

Где бы ни обреталась наша природа, ее полагают постоянной и незыблемой. Я называю это убеждение «психологическим фиксизмом» — по аналогии с тем, как геологи считали континенты фиксированными. Фиксизм дает ощущение надежности. Точно известно, что представляют собой окружающие и мы сами. Но это загоняет нас в рамки: мошенники всегда будут мошенничать, а лгуны всегда будут лгать.

Согласно френологии, псевдонауке XIX века, каждая умственная способность заключена в отдельной квартире нейронной недвижимости. Кронциркулями френологи измеряли выпуклости и впадины черепа и определяли степень добросердечия и совестливости. Такого рода фиксизм был на руку поборникам господствовавшей социальной иерархии[44]. Френолог Чарльз Колдуэлл колесил по югу Америки, провозглашая, что мозг выходцев из Африки создан быть угнетенным. Всякие прочие оперировали мнимыми биологическими истинами, пытаясь доказать, что женщины неспособны к образованию, бедные сами виноваты, а преступники неисправимы. Как наука френология была несостоятельна, но как идеология очень удобна.

К началу XX века нейронауки изжили френологию, но представление о неизменности нашей природы осталось. Исследователи знали, что человеческий мозг развивается скачками на протяжении всего детства, причем не просто растет, а образует завораживающе запутанную структуру. А потом вроде бы прекращает меняться. С доступными тогда инструментами нейробиологи не нашли изменений после взросления. Это согласовалось с общепринятым мнением о человеческой природе и стало догмой. Ученые пришли к убеждению, что хотя порезы заживают, нейроны, утраченные после сотрясения мозга, в результате старения или на мальчишниках, не восстанавливаются.

Основоположник современной нейробиологии Сантьяго Рамон-и-Кахаль описал это так: «В мозге взрослых нейронные пути фиксированные, конечные и неизменные. Они могут умереть, но не могут возродиться. Суровый закон исправит только наука будущего»[45].

Менять закон науке не пришлось, оказалось достаточно осознать его ошибочность. Одно из первых в череде открытий сделали примерно тридцать лет назад во время изучения певчих птиц. Каждую весну самцы вьюрков и канареек сочиняли новые мелодии для соблазнения потенциальных супруг. Ученые обнаружили, что, заучивая репертуар, птицы отращивали тысячи новых клеток мозга в день[46]. В последующие годы новые нейроны находили у взрослых крыс, землероек и обезьян.

Скептики все еще сомневаются в том, что мозг продолжает развиваться у взрослых. Главный прорыв неожиданно принесла холодная война. В первые годы противоборствующие страны регулярно тестировали ядерное оружие, вплоть до договора 1963 года о запрете испытаний. Уровни радиоактивного углерода (углерода-14) — изотопа, который образуется при ядерной детонации, — подскочили, а потом так же быстро упали. Радиоактивный углерод проникает в растения и животных, которых мы едим, а через пищу в клетки нашего организма. Нейробиологи, в том числе Кирсти Спольдинг, этим воспользовались. По примеру археологов Спольдинг датировала клетки мозга по уровню углерода-14, отмечая год их рождения. И неожиданно обнаружила, что новые нейроны образуются на протяжении всей жизни[47].

Иными словами, мозг никак не запрограммирован. Он меняется, и преобразования в нем не случайны. Исследования с МРТ систематически подтверждают, что мозг формируют наши переживания, решения и привычки. В результате обучения игре на струнных инструментах или жонглированию увеличиваются части мозга, контролирующие движения рук. Из-за хронического стресса или депрессии атрофируются части мозга, связанные с памятью и эмоциями[48].

За много лет корабль фиксизма дал еще не одну течь. Чем пристальнее ученые высматривали признаки неизменности «человеческой природы», тем меньше их находили.

Вернемся к интеллекту. Фрэнсис Гальтон утверждал, что он врожденный и постоянный.

Но сто лет спустя, в 1987 году, психолог Джеймс Флинн заметил непонятную тенденцию: за предыдущие сорок лет IQ среднестатистического американца поднялся на четырнадцать баллов[49]. В последующие годы ученые других стран тоже зафиксировали подобные явления. Что особенно важно, интеллект менялся в разных поколениях одной семьи. Эти сдвиги определенно не генетического происхождения, они отражали новые решения и привычки — например, в питании или образовании.

Это предположение подтверждается тем, что IQ бедных детей после усыновления благополучными семьями поднимается минимум на десять баллов. А в ходе недавнего анализа IQ более шестисот тысяч человек психологи установили, что за каждый год обучения IQ увеличивается на один балл и не снижается на протяжении жизни[50].

Наша личность меняется значительнее, чем кажется[51]. После ухода из родительского дома молодые люди становятся более нервозными. Вслед за вступлением в брак повышается интроверсия, а на первой работе развивается добросовестность.

Конечно, меняться можно и сознательно. Психотерапия помогает бороться с нервозностью, стать экстравертивнее, добросовестнее, чем раньше, и новые черты сохранятся по крайней мере год после терапии. Личность не загоняет нас в определенную колею, она отражает каждый наш выбор.

Науке о человеческой природе пора последовать примеру геологии и отречься от фиксизма. Мы не статичные и не косные, наш мозг и разум трансформируются на протяжении жизни. Пусть медленно и незаметно, но мы меняемся.

Как дань Вегенеру назовем эту идею «психологической подвижностью». Быть подвижным не значит, что в ваших силах стать кем угодно. Как бы я ни старался, я не смогу двигать предметы силой разума и не получу Нобелевскую премию по физике. Насколько мы умны, невротичны и добры, несомненно, определяют гены, а они как раз даются от рождения. Человеческая природа отчасти наследуется, а отчасти формируется опытом; вопрос лишь в том, какая часть играет более значимую роль.

Рассмотрим интеллект. Генетически человек может быть предрасположен хуже или лучше соображать. Назовем это его «заданной величиной». Но у каждого человека есть еще диапазон. Его интеллект будет выше или ниже в зависимости от воспитания, продолжительности обучения и даже от характеристик целого поколения. Фиксисты только по заданной величине оценивают, насколько человек умен. А мобилистов интересует диапазон, то есть насколько умным человек может быть. И то и другое важно, но фиксизм получал больше внимания, чем заслуживает, а в результате мы привыкли недооценивать, насколько сами влияем на то, кем становимся.

Согласно гипотезе Родденберри, эмпатия — это черта изолированная и невосприимчивая к воздействию. Здравый смысл это подтверждает. Естественно, что одни люди добрее других, поэтому есть святые и психопаты. Но в чем эта разница?

Представьте двух человек, назовем их Сол и Пол. Пол не очень эмпатичный и склонен к эгоизму. Фиксист сказал бы, что таким он и останется, потому что мало кто уходит от заданной величины. На иллюстрации у обоих относительно узкий диапазон. Максимальная эмпатия бедняги Пола едва дотягивает до минимальной у Сола.

Источник: Jamil Zaki.

В этой позиции есть доля истины. По крайней мере отчасти эмпатия заложена генетически, что подтверждается исследованиями близнецов. В одних исследованиях они определяли эмоции по фотографиям глаз, в других родители отчитывались, как часто каждый делится игрушками с другими детьми.

В одном особенно интересном эксперименте исследователи наблюдали близнецов у них дома с двух до трех лет. Один ученый притворялся, что случайно прищемил себе руку дипломатом, а второй в это время незаметно оценивал, насколько дети забеспокоились и старались помочь.

Независимо от результатов оценки монозиготные близнецы больше похожи друг на друга, чем дизиготные. Оба типа жили в одной семье, но у монозиготных все гены общие, а не половина. Степень их сходства объясняется наследственностью. Из анализа получается, что эмпатия определяется генами примерно на 30%, а великодушие почти на 60%[52]. Весомые показатели, сравнимые с приблизительно 60% генетической предопределенности IQ и к тому же постоянные[53]. В одном исследовании участники проходили тест на эмпатию несколько раз в течение двенадцати лет. Зная, сколько баллов человек набрал в двадцатипятилетнем возрасте, можно легко угадать, сколько он наберет в тридцать пять[54].

Признавая важность заданной величины, «мобилисты» сказали бы, что человек может существенно измениться. Вернемся еще раз к исследованию близнецов. Да, отчасти эмпатия и доброта обусловлены генами, но негенетические факторы — опыт, окружение, привычки — могут сыграть огромную роль. На графике эта адаптивность показана расширенным диапазоном эмпатии Сола и Пола. В зависимости от опыта и жизненного выбора они могут прийти к показателям с очень широким разбросом. При таком раскладе даже если заданная величина эмпатии Пола гораздо ниже, чем у Сола, в наивысшем ее проявлении Пол превзойдет нижнее значение эмпатии Сола.

Источник: Jamil Zaki.

За десятки лет накопились доказательства того, что эмпатию формирует опыт[55]. Дети родителей с высоким уровнем эмпатии проявляют больше чуткости к посторонним к двум годам, лучше понимают эмоции своих родителей к трем и отзывчивее к шести по сравнению со сверстниками.

Влияние воспитания еще больше заметно у неблагополучных детей. Психологи изучали жизнь сирот в Румынии — стране с ужасными условиями в детских домах. Дети там недоедают, и за ними никто не следит. Не получая заботы, румынские сироты не умеют ее давать и демонстрируют близкий к психопатическому дефицит эмпатии. Однако некоторым везет — их усыновляют, чаще всего в двухлетнем возрасте. У этих детей отсутствуют типичные для детдомовских сверстников проблемы и уровень эмпатии соответствует обычному, особенно если приемные родители их любят[56]. Жестокая среда не пускает сирот дальше начала диапазона, но, если сменить ее на благоприятную, все нормализуется.

Обстоятельства влияют на эмпатию и во взрослом возрасте. Приступ депрессии, к примеру, снижает уровень эмпатии на несколько лет вперед[57]. Более тяжелые страдания тоже сказываются на эмпатии, непредсказуемо и разнообразно. Если причина в людях, эмпатия снижается, а когда все проходит, она возвращается к прежнему уровню.

Никогда не причинять никому боли невозможно. Онкологи постоянно сообщают пациентам печальные новости: рак прогрессирует, лечение не помогает, летальный исход неизбежен[58]. В 2017 году в США увольняли около тридцати четырех тысяч человек в месяц. Психологи Джошуа Марголис и Эндрю Молински называют такие вещи «необходимым злом»[59]. Онкологические больные и безработные вызывают сочувствие у всех, но исполнители «необходимого зла» страдают не меньше жертв. К примеру, около 50% онкологов, по их словам, чувствуют себя просто ужасно, когда сообщают плохие новости[60]. В лабораторных экспериментах даже в инсценировке такой ситуации у студентов-медиков учащалось сердцебиение.

Если некто пострадал от ваших же рук, сочувствие к нему быстро сменяется презрением к себе. Чувство вины берет верх. В периоды увольнений у тех, кто приложил к этому руку, начинаются проблемы со сном и здоровьем[61]. В таких ситуациях, чтобы уберечь себя, люди отрешаются от эмоций. Марголис и Молински установили, что примерно половина вершителей «необходимого зла» вычеркнули из мыслей тех, кому навредили[62]. В периоды увольнений менеджеры старались не думать о семьях уволенных и говорили с ними кратко и односложно. Врачи, сообщающие плохие новости, сосредоточивались на технической стороне лечения, стараясь игнорировать страдания пациентов.

Чтобы не заела совесть, носители «необходимого зла» обвиняют или обезличивают своих жертв. Это называется «отчуждение моральной ответственности»[63]. В 1960-х группа психологов провела исследование, где одни испытуемые многократно били других током и в итоге утверждали, что это не так уж больно, а жертвы, возможно, этого заслуживают[64]. В недавнем исследовании американцы читали об истреблении коренного индейского населения европейскими поселенцами. После этого испытуемые усомнились, что индейцы могут испытывать сложные эмоции, такие как надежда и горечь унижения[65].

Отчуждение ответственности вызывает эмоциональную черствость. Не один десяток лет психолог Ирвин Стауб изучал убийц времен военных действий и геноцида. По его наблюдениям, они отключают эмпатию, «обрубают интерес к судьбе тех, кому причиняют вред или кого бросают на муки»[66]. В 2005 году исследователи интервьюировали тюремных палачей с юга Америки[67]. В подтверждение позиции Стауба палачи утверждали, что смертники «утратили право считаться полноправными людьми». Непосредственные участники казни — например, те, кто пристегивал смертников ремнями к каталке, — как правило, их обезличивали. Чем ближе палач приближается к жертве, тем меньше видит в ней человека.

Причинение боли смещает диапазон эмпатии у палача, и ему становится трудно сочувствовать жертве. А у тех, кто пережил сильные страдания, эмпатия повышается.

Травмы — в том числе насилие, болезни, война и стихийные бедствия, — как психологические землетрясения, разрушают основы жизней. Выжившие считают мир более опасным, жестоким и непредсказуемым местом, чем до травмы. У многих развивается посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР): обуреваемые навязчивыми воспоминаниями о трагедии, они силятся вернуться к нормальной жизни. Но этот посттравматический синдром испытывают не все. Кроме того, спустя полгода меньше половины жертв сексуальных преступлений и всего одна восьмая ветеранов войн сообщают о симптомах ПТСР[68].

При поддержке окружающих люди быстрее оправляются от травмы[69]. И немалая часть потом помогает попавшим в такую же ситуацию. Общество выживших после урагана «Катрина» под названием «Каджунские моряки» (Cajun Navy) отправило в Техас десятки лодок для спасения жертв урагана «Харви», пронесшегося над Хьюстоном. Ветераны выговаривают свою боль друг другу в трудные моменты. Бывшие наркоманы, «завязавшие» десять лет назад, помогают новичкам продержаться первые десять дней.

Психологи называют такое проявление добра «альтруизмом, порожденным страданиями», и оно встречается повсюду[70]. Недавно специалисты исследовали измученное войнами население сорока стран, в том числе Бурунди, Судана и Грузии[71]. Люди в городах, селах и столицах прошли через немыслимые страдания, и их нежелание участвовать в общественной жизни можно было бы понять. Однако их социальная и гражданская активность удвоились. Когда исследователи давали им деньги, они делились с такими же жертвами, не вспоминая о жителях не затронутых войной городов. Аналогично жертвы политических репрессий и стихийных бедствий поразительно часто на добровольных началах помогают бездомным, пожилым и детям из неблагополучных семей. А 80% жертв изнасилования замечали, что через несколько месяцев после нападения их эмпатия усиливалась[72].

Положительный эффект держится годами. Психологи Дэниел Лим и Дэйв Дестено подсчитали количество болезненных событий в жизни людей, таких как автокатастрофы, тяжелые болезни и нападения преступников.

Потом этих людей приглашали в лабораторию, где другие участники выполняли сложные задания, и они всегда вызывались помогать[73]. У наиболее отзывчивых оказался самый травмирующий опыт, независимо от давности трагических событий.

Помогая другим, потерпевшие помогают самим себе. Жертв часто считают ослабленными травмой, но многие становятся сильными, состоявшимися личностями. «Посттравматический рост» — духовное развитие, укрепление отношений и новый смысл жизни — встречается не реже ПТСР[74]. Усиление эмпатии и доброты обычно предвещает посттравматический рост. Помогая недавним жертвам, люди понимают, сколько превозмогли сами и насколько выросли над собой. И если собственная боль поможет облегчить страдания других, значит, она пережита не зря. Как писал великий психолог Виктор Франкл, выживший в холокост, «тот, кто осознал свою ответственность перед другими… никогда не поставит крест на своей жизни. Зная, “зачем” живет, он справится с любыми “как”».

Опыт двигает нас в эмпатическом диапазоне, но все описанные изменения непроизвольны. Никто не причиняет страдания другим с целью не сочувствовать им, это просто адаптация к последствиям своего выбора. И жертвы, разумеется, тоже не хотели страдать и стали добрее в результате сложившихся обстоятельств. Семью и гены не выбирают. Но теперь вопрос не в том, можно ли увеличить или уменьшить эмпатию, а в том, как это сделать.

Обнадеживает тот факт, что для этого достаточно верить, что такое возможно[75]. Я узнал это от одного из моих кумиров — Кэрол Дуэк.

Я познакомился с ней на собеседовании в Стэнфорде. Надо сказать, я человек немного нервный и вдобавок тот день у меня не задался, так что перспектива разговора с ней вызвала у меня легкую панику. По пути в ее кабинет я зашел в туалет, намочил бумажное полотенце холодной водой и прилепил сзади на шею в надежде, что это спасет от потливости. На встрече я тараторил как заведенный и сказал, что больше всего меня интересует, можно ли изменять эмпатию по своему желанию. Я объяснил ей то, что вы уже прочитали: что частично эмпатия заложена генетически, но меняется под давлением обстоятельств.

— А что люди об этом думают? — спросила она.

Я смутился. Только что я битых пять минут разглагольствовал о мнении ученых. Неужели я выразился неясно? Или сбивчиво говорил? Я ей не понравился? Я было начал перефразировать, но Кэрол меня перебила:

— Да нет, что люди думают? Не исследователи, а участники исследований.

Конечно, исследователи тоже люди. Но вопрос Кэрол заставил меня осознать, насколько мало я интересовался мнением об эмпатии людей вне ученых кругов.

Оно имеет значение, и Кэрол лучше всех известно почему. Много лет она изучала «установки», то есть восприятие людьми собственной психики. Оказалось, что есть две категории. «Бытовые фиксисты» считают, что элементы психики, такие как интеллект и экстраверсия, являются неизменными чертами. Фиксисты всех, в том числе себя, оценивают по заданной величине. А «бытовые мобилисты» определяют эти качества как навыки. Они считают, что, разумеется, у каждого свой заданный уровень интеллекта, но он меняется, особенно если над ним работать.

Установки влияют на поступки — в первую очередь в сложных ситуациях[76]. В знаменитом исследовании Кэрол и ее коллеги определяли установки студентов по поводу интеллекта. Затем участники решали несколько сложных задачек, после чего им сообщали, что они получили низкие оценки.

Фиксисты объясняли результат недостатком способностей и не пользовались возможностью дополнительно позаниматься. Им это казалось бессмысленным («если я не могу стать лучше, то к чему стараться?») и постыдным. Согласиться на дополнительные занятия для них равнялось признанию того, что они глупы и никогда не поумнеют. Мобилисты же с радостью ухватились за возможность подучиться. Они рассудили, что чем больше труда вложить, тем лучше будет результат.

Кэрол не только определяла установки, но и меняла их. Они с коллегами дали студентам прочитать эссе о пластичности интеллекта. Студенты стали мобилистами и, как следствие, прилагали больше усилий в решении интеллектуальных задач. Такого рода изменения дают долгосрочный эффект. В недавнем анализе более чем тридцати исследований психологи отметили, что если участникам сообщали, что они могут поумнеть, в следующем году они зарабатывали более высокий средний балл аттестата — ненамного, но стабильно[77]. Установки особенно помогают подстегнуть успеваемость студентов из числа национальных меньшинств и в некоторых случаях сокращают расовые разрывы в академических достижениях.

Когда я приехал в Стэнфорд, мы с Кэрол и нашей коллегой Кариной Шуманн решили посмотреть, не произойдет ли то же самое с эмпатией. Мы рассудили, что если человек считает эмпатию врожденной чертой, то в трудный момент постарается ее отключить. А если, с его точки зрения, это навык, он, вероятно, попытается проявить ее в любых обстоятельствах[78].

Мы начали с того, что предложили нескольким сотням человек выбрать одно утверждение из двух:

Как правило, свою степень эмпатичности можно изменить.

Как правило, свою степень эмпатичности нельзя изменить.

Участники разделились на фиксистов и мобилистов примерно пополам. Далее мы провели их по эмпатической полосе препятствий: через серии обстоятельств, в которых эмпатия обычно снижается. Мобилисты чаще всего превосходили фиксистов в старании почувствовать эмпатию. К примеру, они дольше слушали эмоциональные рассказы представителей других рас и, по их словам, постарались бы понять точку зрения сторонника противоположного политического спектра.

Мы с Кэрол и Кариной также меняли взгляды людей на эмпатию, демонстрируя им одну из двух журнальных статей. Обе начинались с одного и того же абзаца:

«Недавно я встретил свою бывшую одноклассницу, мы вместе учились 10 лет назад. Как это обычно бывает, я непроизвольно сравнил то, что я вижу, с тем, что я помню. Мэри была из того сорта толстокожих людей, которые не умеют поставить себя на чужое место и понять, что чувствует другой человек».

Продолжение с точки зрения фиксистов:

«Представьте, я нисколько не удивился, что она стала ипотечным кредитором и занимается конфискацией жилья у неимущих собственников. Она совсем не изменилась, и я не могу понять, почему она не переросла свою черствость».

Далее эмпатия описывается как черта, и история заканчивается словами: «Видимо, теперь понятно, почему она осталась прежней. Даже если бы она пыталась научиться эмпатии у окружающих, у нее ничего не получилось бы, потому что такой она уродилась».

С точки зрения мобилистов продолжение другое:

«Представьте, как я удивился, что она теперь социальный работник, у нее семья и вдобавок она занимается общественной работой. Она так изменилась, и я не могу понять, как ей это удалось».

В этой истории эмпатия описана как навык и приводятся доказательства, что его можно развить. Финал такой: «Наверное, она все эти годы развивала в себе эмпатию. И теперь как социальный работник может всем продемонстрировать, что люди способны изменить свой уровень эмпатии».

Наши участники поверили обеим статьям. Прочитавшие, что эмпатия — это черта, согласились с фиксистами. А уяснившие, что эмпатия — это навык, обратились в мобилистов. Главное, что эти убеждения изменили их решения. Новообращенные фиксисты эмпатизировали скупо, только тем, кто похож на них внешне или думает так же, как они, но не чужакам. В отличие от фиксистов, новообращенные мобилисты проявляли эмпатию даже к представителям других рас и политических взглядов.

Мобилисты и в других трудных ситуациях расширяли свою эмпатию. В одном исследовании стэнфордским студентам сообщили о проводимой в кампусе кампании по борьбе с раком. Им рассказали, чем они могут помочь. Были варианты отдохнуть на свежем воздухе, например поучаствовать в пешем марафоне по сбору денег на исследования. Или надо было, например, присутствовать в группе поддержки и слушать истории больных людей. Мы опрашивали студентов, сколько часов они готовы посвятить каждому занятию. Фиксисты и мобилисты назвали одинаковое количество часов для легких заданий, а в трудных мобилисты вызвались помогать в два раза дольше. Их не смущали ситуации, которых обычные люди избегают.

Статьи для участников распределяли случайным образом, то есть по составу в группах люди не сильно отличались друг от друга. Но всего за несколько минут они сдвинулись на левый или правый край эмпатического диапазона.

В этом есть глубокая ирония. Гипотеза Родденберри доминирует в позиции культуры о работе эмпатии. По сути, все мы живем как фиксисты. В современном мире и без того достаточно препятствий для проявлений доброты, а мы добавили еще одно.

Если мы вырвемся из замкнутого круга и осознаем, что человеческая природа — интеллект, личность и эмпатия — до некоторой степени зависит от нас, то заживем как мобилисты, открытые новым эмпатическим возможностям. Дочитав до этой страницы, вы наверняка сдвинулись в верном направлении.

Но что еще сделать, кроме как изменить установки? Можно ли контролировать свой опыт в каждый момент, дозируя эмпатию при желании? И если да, то как?

Глава 2. Выбор в пользу эмпатии

Рон Хавив и Эд Каши зарабатывают на жизнь, наблюдая чужие страдания. «Нас тянет к тому, что всех отталкивает», — размышляет Каши. Много лет двое фотожурналистов снимают события от похорон до восстаний. Оба беспристрастно показывают трагические моменты из жизни своих героев. Только к работе они подходят по-разному. Посмотрите на эти две фотографии, снятые с разницей в шесть тысяч миль и два года.

Источник: Ron Haviv/VII/Redux. Used by permission.

Ed Kashi Photography LLC. Used by permission.

Снимок слева сделан Хавивом. Во время войны в Косове сербы устроили этническую чистку: уничтожали и изгоняли мусульман. Многие бежали в горы, но там мало где можно было укрыться. «Эта община жила в горах, начались холода, — рассказывает Хавив. — Ребенок умер от переохлаждения.

Его готовят к погребению. По исламской традиции тело нужно обмыть».

Чтобы снимать такие вещи, Хавив полностью отрешается от своих чувств. «Я должен присутствовать там ради общества, а не потому, что мне так хочется… Нельзя поддаваться эмоциям, иначе я не смогу снимать». Среди скорбящих он остается бесстрастным.

Автор фотографии справа — Каши. В центре женщина по имени Максин в последней стадии болезней Паркинсона и Альцгеймера. «Понятно было, что это ее последний день, — вспоминает Каши. — Муж должен был сказать ей, что пора уходить, и так получилось, что мне пришлось напомнить ему об этом. Я опустился на колени и сказал: “Арт, думаю, тебе пора сказать Максин, что она может нас покинуть”… Он так и сделал, и через полтора часа ее не стало».

В отличие от Хавива, Каши с головой окунается в эмоции. «Некоторые мастера сказали бы “Это моя работа” и сохранили хладнокровие, — признаётся он, — но я почти всегда в таких ситуациях плачу». Каши стремится создать близкие отношения со своими героями. В последние месяцы жизни Максин они с Артом спали на соседних кроватях, а она на своей больничной. После ее смерти туда поставили раскладушку, и Каши спал на ней, чтобы Арту не было одиноко.

Почему Хавив и Каши так по-разному относятся к работе? Скорее всего, от них это не зависит. Это вторая часть гипотезы Родденберри: эмпатия рефлекторно включается, когда мы наблюдаем чужие эмоции. Каши — это Диана Трой среди фотографов, а Хавив ближе к Дейте.

Но они бы с этим не согласились. Хавиву далеко не безразлична судьба его героев. Чтобы помочь им, он, по его мнению, должен без эмоций фиксировать происходящее. Позже, когда работа закончена, он дает волю чувствам. «Я специально тренировался сдерживать эмоции до выхода из ситуации, — рассказывает он. — Вернувшись в гостиницу, я могу рыдать сколько угодно». Для Каши эмоциональная связь — это составляющая творчества: «Я, можно сказать, как социальный работник».

Хавив и Каши не считают, что ими управляют чувства. Каждый из них проявляет эмпатию на свой лад.

Представьте перетягивание каната. Две команды, красные и синие, тянут канат в разные стороны. Происходящее можно описать разными способами: ряд юных тел и лиц, искаженных усилием; древнее состязание сил духа; исключенный из олимпийских вид спорта, который вернут в их список в 2024 году. Физик сформулирует иначе: каждый игрок прикладывает усилие — комбинацию приложенной силы и направления, в котором он тянет канат. Силы, прикладываемые командами, можно обозначить стрелками в противоположных направлениях: красными на восток (предположим), а синими на запад. Длина стрелок пропорциональна силе, прилагаемой игроками. Если суммарная сила, направленная на восток, больше силы, направленной на запад, красная команда выиграет. Если игроки красной команды устанут, а у игроков синей команды откроется второе дыхание, перевес сил сместится.

Психолог Курт Левин аналогично рассматривал поведение людей. В 1930-х Левин построил великую теорию на законах физики. Он утверждал, что людьми управляет набор психических сил — мотивов. К определенным действиям нас толкают мотивы приближения и уводят от них мотивы избегания[79]. Если мотивы приближения перевешивают мотивы избегания, мы действуем, а если нет, то бездействуем. Для иллюстрации из всего многообразия примеров он выбрал покупку продуктов.

Покупательское поведение[80]

Источник: Kurt Lewin, “Group Decision and Social Change,” in Readings in Social Psychology, ed. Guy Swanson et al. (New York: Henry Holt, 1952), 459–73.

Покупатель видит четыре продукта. Левин показывает мотивы приобретения каждого — вкусно или полезно — стрелками вправо, а мотивы избегания — слишком дорого или без глютена — стрелками влево. У продукта 3 много привлекательных свойств и почти нет недостатков. Продано. С продуктом 4 тоже все ясно, но его, наоборот, не купят. С продуктами 1 и 2 немного сложнее. Продукт 1 привлекает и отталкивает в равной степени — возможно, он очень вкусный, но слишком дорогой (как филе миньон). А продукт 2, в отличие от предыдущего, дешевый, зато невкусный (скажем, вареная колбаса). В обоих случаях выбор трудный: продукт 1 вызывает внутренний конфликт, а продукт 2 только равнодушие.

Этой теорией Левин объяснял все, от давления социального большинства до политической нестабильности. По его мнению, любой выбор — это мысленное перетягивание каната. Любые действия, от вставания с постели до внушения ребенку, чтобы он занялся спортом, осуществляются потому, что силы приближения перевесили силы избегания.

А как же чувства? До недавнего времени большинство ученых не рассматривали эмоции как результат «перетягивания» в понимании Левина и вообще как выбор. В 1908 году психолог Уильям Макдугал заявил, что чувства — это инстинкты, древние и запрограммированные[81]. По его мнению, вы не решаете, когда бояться, вожделеть и злиться, — так же, как не от вас зависит, дернется ли нога, если врач стукнет по колену молотком. Многие и сейчас согласны с Макдугалом. Недавно исследователи опросили более семисот человек о том, как, на их взгляд, работают эмоции. Почти треть согласилась с утверждением «человеком управляют эмоции». И почти половина считает, что «из-за эмоций люди теряют контроль»[82].

Макдугал и эмпатию считал инстинктом, автоматически запускаемым чужими эмоциями. «Симпатическая боль и удовольствие, — писал он, — мгновенно пробуждаются от вида чужой боли или удовольствия… И мы на это реагируем, потому что теперь это наша боль или удовольствие». Эта позиция отражена в гипотезе Родденберри.

В эмпатическом инстинкте Макдугал видел положительную силу, «клей, связующий животные сообщества».

Но много веков доминировала более мрачная точка зрения. В 1785 году Иммануил Кант писал: «Однако эта благонравная склонность все же слаба и всегда слепа»[83]. Иначе говоря, даже самый положительный рефлекс — это всего лишь рефлекс, и не мы определяем, что его запускает. Эмпатия вызывает отклик на мучения друга, но не постороннего. Она запускается по отношению к людям, похожим на нас, а не пришлым, и при виде изображений, а не статистики.

По мнению некоторых, в этом фатальный изъян эмпатии[84]. Пол Блум, психолог и автор книги «Против эмпатии: аргументы в пользу рассудочного сострадания» (Against Empathy: The Case for Rational Compassion), писал: «Узкий фокус эмпатии, ее специфика и невычисляемость означают, что она всегда будет под влиянием того, что привлекло наше внимание, под влиянием расовых предпочтений и прочего» (курсив мой. — Авт.). И если она выстреливает мимо, не в наших силах ее перенаправить: она обречена на погрешность, недальновидность и неуместность в современной жизни. Блум считает, что для истинной добродетели нужно вообще отказаться от чувств и заменить их рассудочным великодушием, как у Дейты. В одной из своих работ Блум писал: «Эмпатия должна внимать разуму, чтобы у человечества было будущее».

Само собой, чувства и разум постоянно ведут диалог. Эмоции построены на мышлении[85]. Почувствуете ли вы интерес или ужас, увидев медведя, зависит от того, где вы находитесь — в зоопарке или в лесу. Упавший ребенок посмотрит на родителей. Если они спокойны, то встанет, а если испуганы — ударится в слезы. Эмоции отражают не только происходящее внутри нас, но и то, как мы это интерпретируем. Стоик Эпиктет знал об этом, как и Шекспир. Гамлет высказался: «Нет ничего ни хорошего, ни плохого, это размышление делает все таковым».

Из этого следует важная вещь: меняя мысли, мы меняем чувства. Мой коллега Джеймс Гросс изучает это явление больше двадцати лет. В десятках исследований он показывал участникам эмоциональные изображения — такие, как фотографии в начале этой главы, — и просил их отключить чувства (как Хавив) или включить (как Каши), переосмысляя увиденное. Глядя на Максин на смертном одре, можно усилить печаль, представив, как Арт на следующее утро будет пить кофе впервые за пятьдесят лет без нее. Чтобы притупить это чувство, можно вспомнить, как они любили друг друга.

Эмоции участников исследований Гросса, по их словам, слабели, после отчуждения[86]. Симптомы стресса уходили, а участки мозга, ответственные за эмоциональные переживания, успокаивались. После усиления чувств происходило обратное.

Это одна из форм «психологической настройки», как я ее называю, быстрой и плавной смены переживаний, вызванной, например, сосредоточенностью на математической задаче или переосмыслением ощущений. Настройка помогает в любых ситуациях, особенно в эмоциональных. Супруги, умеющие переосмыслить эмоции во время перепалки, счастливее в браке. Израильтяне, способные сделать то же самое по отношению к действиям палестинцев в Газе, выступают за мирное урегулирование[87].

Мы можем не только включать и выключать эмоции, а еще культивировать нужные в данный момент чувства. Счастье не поможет боксеру на ринге, а вот гнев — вполне. Попрошайке, чтобы вызвать сочувствие, разумнее изображать тоску, чем страх. Психолог Майя Тамир заметила, что люди склоняются к подходящим случаю эмоциям, даже если они неприятные[88]. В ее исследованиях участники слушали агрессивную музыку, чтобы настроиться на жесткие переговоры, и грустную перед тем, как просить об одолжении. Эмоции действительно работают как канат Левина: осознанно или нет, но вы постоянно взвешиваете издержки и выгоды грусти, радости или тревоги и выбираете то, что больше соответствует цели.

То же самое с эмпатией. Да, она может возникать непроизвольно, как предполагал Макдугал[89]. Но чаще мы выбираем или отвергаем ее в зависимости от обстоятельств[90].

Доводы в пользу эмпатии очевидны. Прежде всего это приятно, потому что положительные эмоции заразительны[91]. Мы воспаряем от счастья окружающих так же, как гоночные машины ускоряются за счет эффекта «воздушного мешка». Еще эмпатия подкармливает глубоко укорененную потребность в отношениях. В детстве она помогала мне чувствовать себя ближе к родителям во время развала семьи, поэтому я работал над ней.

Так же поступают многие, когда хотят сблизиться, например, с кем-нибудь привлекательным или авторитетным, — включают эмпатию и тоньше чувствуют окружающих[92].

Порой эмпатия заставляет переживать не самые приятные чувства, но это облагораживает. Если взять в пример мать Терезу, далай-ламу и Иисуса, сострадание и великодушие — явные признаки добродетели. Желая показать себя с наилучшей стороны, люди обращаются к эмпатическим действиям. На публике люди щедрее, чем когда никто не видит, и делают добро, чтобы убедить себя в своей же нравственности[93]. В ряде исследований участникам создавали «моральную угрозу» — к примеру, просили рассказать о предательстве с их стороны[94]. В качестве компенсации эти участники — «предатели» помогали незнакомцам, жертвовали на благотворительность и выступали за защиту окружающей среды активнее, чем те, кому исследователи не «угрожали».

На каждый довод в пользу того, чтобы включить эмпатию, найдется другой, чтобы ее отключить. Сочувствие чужим страданиям плохо сказывается на самочувствии[95]. Одна моя подруга, психолог, старается не записывать пациентов с депрессией на конец дня, чтобы не нести домой их мрачное настроение. В 1970-х психолог Марк Пэнсер проверял, действительно ли люди сторонятся эмпатии, если она чревата болезненными переживаниями. В оживленном помещении студенческого клуба в Университете Саскачевана он поставил стол с информацией о благотворительности и по-разному его оформлял. То там никого не было, то сидел студент в инвалидном кресле. Иногда на столе лежала фотография улыбающегося здорового ребенка, а иногда — печального и больного. Инвалидное кресло и больной ребенок были триггерами эмпатии. Пэнсер обнаружил, что к триггерам студенты подходили осторожнее, стараясь не смотреть на неприятные вещи[96].

Когда на кону личные деньги или время, эмпатия воспринимается как обуза и мы старательно ее избегаем[97]. Шагающего по улицам Манхэттена ньюйоркца со всех сторон окружают скорбь и нужда. Если он примет это близко к сердцу, то окажется перед дилеммой: отдавать другим до тех пор, пока у самого ничего не останется, или жить с чувством вины за свою жадность. В таких ситуациях люди отказываются от эмпатии.

В одном исследовании те, кто собирался подать бездомному, не стали слушать его душещипательную историю. Они могли ему посочувствовать, но выбрали этого не делать.

Самые чуткие черствеют, если доброты на всех не хватает. Психологи Джон Дарли и Дэн Бэтсон однажды попросили семинаристов из Принстона подготовить проповедь о библейской притче про доброго самаритянина[98]. Если вкратце, она о том, как один человек ехал из Иерусалима в Иерихон и по пути его ограбили, избили и бросили умирать. К счастью, на него наткнулся прохожий из Самарии. Как говорится в Евангелии от Луки, самаритянин «сжалился и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино… и позаботился о нем». Вино на раны лить не стоит, но семинаристы уловили суть и написали о пользе сострадания.

Затем Дарли и Бэтсон сказали им, что читать речь надо в другом здании, и одним уточнили, что начало откладывается и спешить не надо, а другим — что надо поторопиться. Студенты кто не спеша, кто рысью двигались через ухоженный парк и на подходе к зданию увидели, как человек падает у дверей. Подойдя ближе, услышали кашель и стон. Это был актер, и он отмечал, кто что делает. Из тех, кто не торопился, упавшему помогли более 60%, а из бежавших на проповедь всего 10%. Обратите внимание: проигнорировали человека, лежащего на обочине, торопясь прочитать речь о неравнодушии к лежащему на обочине. Забавно, да?

Избегание эмпатии — это болезненный процесс. Многие годы исследований продемонстрировали, что, проявляя эмпатию к другим, люди помогают себе: им проще заводить друзей, они чаще радуются и реже страдают от депрессии[99].

Решив, что у него нет ресурсов или энергии для других, человек лишает себя всех этих плюсов. В одном из исследований психолог Джон Качиоппо с коллегами опрашивали участников ежегодно в течение десяти лет. Если год человек проводил в одиночестве, то на следующий год он был эгоистичнее[100]. Чем, в свою очередь, создавал предпосылки для одиночества и депрессии в дальнейшем. У одиноких людей были ошибочные мотивы — эмпатия казалась им слишком бурным переживанием, поэтому они думали только о себе, ухудшая свое положение.

С позиции Левина проблемы доброты в современности предстают в новом свете. Эмпатия развивалась на фоне сплоченных сообществ. У людей была причина заботиться обо всех окружающих. Так склонность к эмпатии усиливалась, и проявлять сочувствие было легко. Сейчас мы изолированы, испытываем стресс и погружаемся во вражду. Появилось больше причин избегать эмпатии, чем когда-либо.

Переформулировать задачу еще не значит ее решить. Но в данном случае иная формулировка предлагает новые идеи. Левин писал: «Нет ничего практичнее годной теории». Описание течения воды — это научный труд, а использование описания для полива — уже технологическая революция. Аналогичным образом, понимая, какие силы тянут канат в разные стороны, мы можем их уравновесить.

Левин, еврей по происхождению, бежал из Германии в Соединенные Штаты в 1930-х и начал неустанные «исследования действием», как он их называл. Вместо того чтобы сидеть в лаборатории, он занялся реальными проблемами, диагностикой стоящих за ними сил и поиском решений для стимулирования разумного, здравого и продуктивного выбора. Первым делом Левин занялся Харвудской текстильной компанией, которая незадолго до этого перенесла производство из Новой Англии в крошечную аппалачскую деревеньку Марион в штате Вирджиния[101]. Не все квалифицированные рабочие захотели переезжать на новое место, и надо было искать им замену. В основном на работу устраивались молодые неопытные женщины, жившие по соседству. Их обучали двенадцать недель и скорее отправляли работать. Для мотивации ударницам обещали премии, а отстающим выговоры.

Это был полный крах. Местные трудились в два раза медленнее, чем работники из Новой Англии, а текучка здесь тоже была в два раза больше. Многие уходили, не окончив обучение. Левин заподозрил, что с «перетягиванием каната» какая-то проблема. Деньги, безусловно, мотивируют, но на фабрике зарплата была в любом случае выше, чем везде в области. С психологической точки зрения премии оказались слабым стимулом. При этом стремление обогнать товарок оборачивалось кучей минусов — тревожностью, переутомлением и плохими отношениями.

Левин предположил, что изменить положение можно, заменив конкуренцию сотрудничеством. И реорганизовал обучение. Вместо погони за индивидуальной производительностью новых работниц разделили на группы, и они сами выбирали разумные показатели результативности. Эта система изменила мотивацию. Работницы сами выбирали цель, им ее не навязывали. А к продуктивности вело товарищество, а не обособленность. Стратегия Левина сработала: демократически организованные команды не только больше производили, в них появилась положительная атмосфера.

В течение нескольких лет Левин занимался исследованиями действий при самых разных задачах, от выбора продуктов до расовых отношений. Поколения ученых приняли его эстафету, упростив принятие правильных решений. Существуют методы, называемые «наджами» (от английского nudge — «подталкивать»): небольшие и незаметные изменения в ситуации, вдохновляющие человека на серьезные перемены[102]. К примеру, когда компания по умолчанию включает опцию пенсионных накоплений для новых сотрудников, то в два раза больше народу копит деньги, чем при условии, когда эту опцию надо выбирать самостоятельно. В странах, где по умолчанию все граждане являются донорами органов, более 80% не возражают; в странах, где в ряды доноров нужно вступать, их всего около 20%. Наджи повышают количество абитуриентов, энергосбережение, явку избирателей и показатели вакцинации, и часто они эффективнее других политических стратегий.

Все большее число психологов применяют аналогичный подход, подталкивая людей выбирать эмпатию в случаях, когда они предпочли бы ее не испытывать. Сторонники эмпатии идут по стопам Левина. Как и мы в этой главе, они предварительно определяют, какие силы воздействуют на психологический канат эмпатии. А потом преобразуют их: умножают положительные для эмпатии, сокращают отрицательные или и то и другое вместе.

Разобрав на кирпичики эмпатию семинаристов, Дэн Бэтсон посвятил остаток карьеры доказательству, что ее можно заново отстроить. В одном особенно остроумном исследовании он обратил коллапс сострадания вспять[103]. Было это в конце XX века, свирепствовала эпидемия СПИДа. Больных клеймили позором, говорили, что они сами виноваты, и шарахались от них как от прокаженных. Тысячи человек внезапно заболели, но немногие американцы знали их лично. Для обывателей это были просто цифры статистики и незнакомые им люди — две веские причины не сочувствовать им.

Бэтсон знал, что для человека естественно сопереживать конкретным людям и их судьбам. Возможно ли по аналогии вызвать эмпатию к целой группе? В поисках ответа он включил студентам Университета Канзаса запись Джули — молодой ВИЧ-инфицированной женщины, которая описывала болезнь так:

«Иногда я совсем хорошо себя чувствую, но всегда помню, что больна. В любой день мне может стать плохо. И я знаю, что — по крайней мере, пока — спасения нет. Я чувствую, что только начинала жить и вот теперь умираю».

Все студенты слышали речь, но некоторым Бэтсон помог прислушаться. «Представьте чувства этой женщины по поводу случившегося и как это повлияло на ее жизнь» — так было написано в инструкции к прослушиванию. Эта группа предсказуемо больше сочувствовала Джули. Но главное, что и к другим больным они начали относиться теплее. Они чаще соглашались с утверждением «наше общество недостаточно делает для больных СПИДом» и отказывались перекладывать вину на жертву, не поддакивая фразам типа «большинство больных СПИДом сами в этом виноваты».

Эмпатические наджи поразительно просты. Один из элементарных — и при этом самых циничных — это платить людям за то, что они думают друг о друге. Мое любимое исследование таким образом ответило на частый вопрос: правда ли, что женщины эмпатичнее мужчин? Стереотип глубоко засел, и по итогам большинства исследований женщины действительно оказывались эмпатичнее[104]. Согласно гипотезе Родденберри, гендерные различия никуда не денутся, они — в вечных противоречиях Венеры и Марса. Но не исключено, что мужчины в неменьшей степени наделены эмпатией, просто не имеют привычки ею пользоваться. Если дело в этом, ситуацию изменят правильно выбранные стимулы.

В одном комплексе исследований мужчинам и женщинам показывали видеозаписи эмоциональных рассказов, а потом просили описать чувства рассказчиков. Мужчины чаще ошибались. В последующих экспериментах исследователи пообещали участникам плату за правильное описание чувств. Гендерный разрыв в проявлении эмпатии сразу исчез[105]. Несколькими годами позже другая группа исследователей сообщила гетеросексуальным мужчинам, что женщины любят «чувствительных парней». Мужчины с готовностью включили эмпатию — как они обычно втягивают в себя живот при виде прекрасной незнакомки, только на эмоциональном уровне.

Исследователи не только повеселились, но и продемонстрировали, что стимулы бывают разные. Помимо денег стимулируют сексуальная привлекательность, дружеские отношения и самоуважение.

Есть наджи, которые помогают победить трайбализм. Понятно, что обычно мы больше печемся о членах своей группы, чем о незнакомых людях. Но кого мы причисляем к своим? Люди делятся на разные категории: можно одновременно быть женщиной, уроженкой Огайо, виолончелисткой и анестезиологом. У всех этих групп разные определения, и одни составляющие нашего «я» для нас важнее других. Если я разбужу в себе стэнфордца, то ополчусь на Калифорнийский университет в Беркли и мне будет трудно сочувствовать его студентам (или болеть за его футбольную команду). Но если я причисляю себя к калифорнийским ученым, то вижу в профессорах из Беркли соплеменников, достойных моего времени, внимания и участия[106].

В гениальном комплексе исследований эту идею проверили на одном из самых агрессивных сообществ в мире — британских футбольных болельщиках. Участниками стали фанаты «Манчестер юнайтед»[107]. Они описали, что для них значит команда, а затем их отправили снять короткое видео в ее честь. Как и семинаристы, участники по пути встречали бегуна (актера), который падал, подвернув ногу. Он был одет один раз в футболку с надписью «Манчестер юнайтед», в другой раз — с надписью «Ливерпуль» (главный противник «Манчестер юнайтед») и в третий — в футболку без надписей. Около 90% участников остановились помочь собрату в футболке «Манчестер юнайтед», а если он корчился от боли в футболке «Ливерпуля», мимо прошли 70%.

Это типичный трайбализм, но его устранили простейшим наджем. В следующих экспериментах участники писали о любви не к команде, а к футболу вообще. Потом они тоже шли через кампус на запись и видели упавшего бегуна. Но теперь, когда он был в футболке «Ливерпуля», ему помогали почти так же часто. Бегунам в футболках без надписей опять повезло меньше, из чего следует вывод, что помощь чаще получает тот, кто принадлежит хоть к какому-нибудь «племени», а не гуляет сам по себе.

Исследование продемонстрировало, что психологический толчок в нужном направлении обеспечивает победу эмпатии. Но опять же, большинство исследований проводились с участием студентов — категории, потенциально более эмпатичной. Возможно, куклуксклановцы, преступники и психопаты просто агрессивнее. Особенно сложно дело обстоит с психопатами: они понимают чувства окружающих, но не проникаются ими, а используют эту информацию для манипуляции и причинения вреда. Общество списывает таких людей со счетов как безнадежных и неспособных измениться, это проявляется даже в наказании. Психопатов чаще, чем психически здоровых преступников, приговаривают к смертной казни, хотя нет подтверждений, что вероятность повторного нарушения закона среди них выше[108]. По-видимому, они считаются неисправимыми и все согласны, что лучше от них избавиться.

Заставить психопата заботиться о других — сложнейшая проверка действенности эмпатических наджей[109]. Несколько лет назад нейрофизиолог Кристиан Кизерс с коллегами ездили с этой целью в нидерландские тюрьмы. Они сканировали мозг психопатов и непсихопатов, показывая им фотографии, на которых люди испытывали боль. У психопатов, в отличие от остальных, «зеркальная» система не реагировала на изображения. Это аргумент в пользу версии фиксистов: отсутствие эмпатии «прошито» в их мозгу. Но команда Кизерса провела исследование в другом варианте, по примеру Бэтсона. Теперь психопатам надо было сосредоточиться на чужой боли и постараться почувствовать ее. Когда они это делали, их «зеркальная» система реагировала на страдания точно так же, как у остальных.

Если психопаты могут включать эмпатию, значит, и остальные сумеют. Но изменит ли это нас? Мобилисты сравнивают разум с мышцами: их можно накачать физической нагрузкой, а повысить интеллект или трансформировать личность можно подходящими упражнениями. Но мышцы тоже бывают разные. Быстро сокращающиеся мышечные волокна толстые, сильные, но быстро устают. Они позволяют бегать на короткие дистанции, делать приседания и поднимать тяжести, но недолго. Медленно сокращающиеся волокна тоньше и слабее, зато выносливее — они выдерживают длительные нагрузки, как в марафоне.

Дэн Бэтсон, Кристиан Кизерс и другие психологи совершают «быстро сокращающиеся» изменения в эмпатии. Они меняют мотивы и стимулируют людей включать эмпатию. Эффект длится минуту или час, но когда-нибудь заканчивается. Будем надеяться, что семинаристы не всегда спешат и иногда находят время помочь нуждающимся. С другой стороны, большинству людей не до рассуждений о судьбе каждого встречного. Если психопат не поставит себя на место другого человека, он так и останется жестоким. В нестандартных ситуациях люди смещаются по эмпатическому диапазону, но в отсутствие стимулов могут скатиться к заданной величине.

Важнее найти способ запускать «медленно сокращающуюся» эмпатию: чтобы человек сдвинулся вправо по своему диапазону и остался там. Для этого понадобится не одна психологическая настройка — так же, как одной пробежки не хватит для укрепления сердца и легких. Психологическая мобильность развивается постоянными и регулярными тренировками. Как мы видели, такого рода тектонические сдвиги случаются — если человек рос в заботливой семье или жил в среде, богатой разнообразием взглядов и взаимоотношений. Но как целенаправленно осуществить их? Немногие пытались, но даже попытки требуют колоссальных затрат времени, сил и средств, а результат не гарантирован. Раз мы начинаем борьбу за доброту, сначала надо убедиться, что в ней можно победить.

Команда из германского Института Макса Планка во главе с Таней Зингер недавно нашла сенсационный ответ. Зингер была среди первооткрывателей «зеркальной» системы[110]. В начале 2000-х она приглашала в лабораторию любовные пары и сканировала одного в аппарате МРТ, пока другой получал удар током. У участников активировались одни и те же области мозга, когда они сами чувствовали боль и когда видели страдания любимых. У более эмпатичных участников «зеркальная» активность была выше. Это убедило основную часть ученого сообщества, что одни люди сострадательнее других и различия заложены в мозге.

Но сама Зингер так до конца в это и не поверила. Для защиты докторской диссертации она изучала нейропластичность и убедилась, что если в мозге что-то происходит, это не значит, что так всегда было и будет. Она решила пообщаться с буддийскими монахами, которые нисколько не считали эмпатию «запрограммированной». В их традиции сострадание — это труд, и они работают по много часов в день.

Во втором акте карьеры Зингер решила проверить, помогут ли многовековые методы настроить мозг на доброту[111]. В неслыханно амбициозном проекте она собрала более семидесяти исследователей и преподавателей. За двухлетний период они провели 39-недельное обучение с тремя сотнями участников.

На трехдневных выездах и на ежедневных практиках их обучали медитации. Они учились сосредоточиваться, следить за дыханием и осознавать свое тело.

Потом их учили переносить фокус на окружающих. Метта — медитация любящей доброты — предполагает, чтобы участники сосредоточивались на желании смягчить страдания и улучшить самочувствие. Они желали блага сначала себе, друзьям и родным — это легко. В метте требуется распространить доброту на посторонних и малоприятных людей и в итоге на все живые существа. Команда Зингер разбила участников на пары для практики эмпатии. В паре один рассказывал что-нибудь эмоциональное, а другой слушал и практиковал на нем метту. Потом они менялись ролями. Совместную практику устраивали почти каждый день, а пару искали через приложение на смартфоне.

Зингер с коллегами тщательно измеряли переживания участников до, во время и после обучения. Результаты ошеломили[112]. Участники сохраняли сосредоточенность все дольше и непринужденнее — редкий в информационном веке навык. Они научились подробнее описывать свои эмоции и точнее определяли чужие. То же самое происходит с близорукими, когда они впервые надевают очки: мир играет новыми красками и нюансами, о которых они и не подозревали. Участники также стали великодушнее и легче признавали свою общность даже с совершенно не похожими на них людьми. При виде чужих страданий им хотелось помочь как никогда раньше.

Изменения на этом не закончились. Зингер с командой сканировали участников в аппаратах МРТ до и после обучения. Ученые рассматривали не только физиологию эмпатии — то, как мозг участников реагирует на других людей, — но и анатомию: форму и размер коры.

Обнаружилась поразительная вещь: отвечающие за эмпатию участки мозга увеличились в размере после практики доброты. Как мы знаем, мозг изменяется в соответствии с приобретаемыми навыками и привычками. Команда Зингер впервые продемонстрировала, что целенаправленными усилиями можно развить у себя долгосрочную эмпатию и в процессе изменить биологию.

Своим проектом Зингер доказала, что возможно развивать «медленно сокращающуюся» эмпатию, перемещаться по ее диапазону и влиять на структуру мозга. Но это труд. Все хотят хорошо выглядеть, но мало кто побежит ультрамарафон. В программе Зингер участники занимались все выходные и по несколько часов каждый день на протяжении периода, равного сроку беременности. Это олимпийские тренировки по сравнению с несколькими походами в спортзал.

Есть ли более простой способ надолго пробудить эмпатию? Один вариант заключается в изменении убеждений. Кэрол Дуэк объясняет людям, что они могут вырасти над собой — стать умнее, расширить кругозор и больше проявлять эмпатию. Это заставляет их усерднее работать в настоящем, выстаивать перед лицом трудностей и верить в собственные силы. Но установки, например в отношении интеллекта, тоже дают «медленно сокращающиеся» изменения, когда сбываются. Те, кто верит в себя, делают то, что вселяет в них еще большую веру. Такие люди приобретают склад ума, который остается с ними надолго.

Отталкиваясь от этого, моя студентка Эрика Вайц недавно решила узнать, можно ли аналогичным образом развить долгосрочную эмпатию. Она собрала будущих первокурсников Стэнфорда для «исследования друзей по переписке». Половине участников дали письмо от старшеклассника, который переехал в другой штат и не может ни с кем подружиться. Мы попросили их написать ободряющий ответ. В частности, мы объяснили им, что эмпатия — это нарабатываемый навык, аргументируя тем же, что вы прочитали в книге, и что эта информация пригодится старшекласснику, чтобы завести друзей.

Другой половине участников старшеклассник жаловался на плохие оценки, и им надо было убедить его, что интеллект пластичен.

Про эмпатию участники всё поняли. Один написал: «Я понимаю, как трудно быть общительным, ранимым и сочувствовать всем. С некоторыми, кажется, вообще невозможно наладить общение, но экспериментально доказано, что… старанием и практикой можно развивать эмпатию». Другой советовал: «Эмпатия — как привычка или навык, которому можно учиться и тренировать его, как учить словарь или делать спортивные упражнения». Третий закончил так: «Запомни, что умение общаться зависит только от тебя. Немного постарайся, и друзья появятся. Не бойся!»

Мы действительно послали эти письма школьникам (подробнее об этом позже), но исследование заключалось не в изменении мышления старшеклассников. Выяснилось, что, пытаясь убедить собеседника, люди в процессе убеждают себя[113]. Мы с Эрикой зашли с черного хода и поменяли установки первокурсников, внушив им мобилистские взгляды на эмпатию.

Письмо запомнилось надолго[114]. Два месяца спустя писавшие про эмпатию все еще верили, что это навык. А что самое интересное, эмпатия у них и правда выросла. Они считывали чужие эмоции лучше, чем участники другой группы, писавшей про интеллект. А в первый, критический месяц обучения они завели больше друзей, чем остальные.

Это предварительные результаты, их еще надо подкрепить будущими исследованиями. Но начало многообещающее. По сравнению с исследованием Зингер Эрика отняла у участников совсем немного времени — всего несколько часов. Но их оказалось достаточно для долгосрочных изменений. Это позволяет предположить, что развивать эмпатию можно, и весьма эффективно. Люди могут научиться иначе воспринимать повседневную жизнь — информацию, людей и технологии.

С правильно выбранными стратегиями вы придете к эмпатии не мучительно поднимаясь в гору, а прогуливаясь вниз по склону.

О стратегиях вы узнаете далее в книге. Вслед за Левиным мы выйдем из лаборатории и отправимся в реальную «среду обитания». Мы встретим людей, некогда охваченных ненавистью, одиноких и измученных стрессом. Почувствовать эмпатию им мешали собственная боль, работа, смартфоны, телевидение и окружающая система отношений. Но вопреки всему они сблизились с окружающими, развили привычку к эмпатии, преодолели разобщение и стали добрее.

Их опыт проложил нам путь. В современной жизни мало места для эмпатии. Но давайте не мириться с этим, а искать причины и устранять их.

Глава 3. Ненависть или контакт

Тони Макалир предпочитал евреев, но в этот раз сделал исключение. Они с дружками из «Белого арийского сопротивления»[115], обутые в тяжелые «мартинсы» и вооруженные тростями как из «Заводного апельсина», привязались к гомосексуалисту в парке. Он побежал от них. Они бросились за ним по залитым лунным светом улицам Ванкувера и загнали на стройку. Он нырнул в длинный узкий подвал. Тони с бандой стали швырять в него камнями. Подскакивая, как блинчики на воде, они исчезали в темноте. Когда камень попадал в цель, крики жертвы долетали до них эхом. «Это была игра», — сказал Тони. Тогда он ничего не почувствовал.

Тони вырос рядом с этой стройкой. Его отец, психиатр, переехал в Канаду из Ливерпуля. Он работал допоздна и, когда возвращался домой, Тони обычно уже спал. Отец очень скучал по Англии, поэтому обустроил в подвале настоящий британский паб с медной барной стойкой и домашним пивом («канадское пиво он называл мочой») и по большей части проводил вечера там. «Он весь день выслушивал чужие проблемы, — вспоминал Тони. — Куда ему еще наши было слушать?»

Что старший Макалир умел, так это создавать проблемы. В десять лет Тони застукал его с любовницей, и семья развалилась.

Тони чувствовал гнев и смятение, его мир рухнул. В музыке он начал склоняться к панку — вместо Элтона Джона включал Clash. Стал хуже учиться. Вместе с родителями учителя решили подстегнуть его успеваемость кнутом, а не пряником. За оценку ниже В на экзамене или контрольной учитель бил Тони линейкой. Естественно, мальчик только стал злее. Он бунтовал на каждом шагу и побил рекорд школы по количеству наказаний.

Ненависть произрастает из запутанного и до конца пока не понятного клубка корней[116]. Преступления на почве расовой, религиозной и сексуальной нетерпимости чаще всего совершают молодые мужчины. Обычно они находятся в тяжелом финансовом положении — в периоды безработицы число преступлений на почве ненависти возрастает. В недавнем опросе выяснилось, что многих членов экстремистских группировок связывает опыт перенесенного насилия, физического или сексуального, в той или иной форме. Об этом сообщила почти половина преступников.

Тони видел, что у других озабоченных превосходством белой расы тоже не все в порядке. «Мы были как остров сломанных игрушек. Все травмированы. Все злые. Никто не понимал, что такое нормальные отношения, даже если бы его носом в них ткнули».

Большинство неблагополучных детей не вступают в «Белое арийское сопротивление». Для этого требуется совокупность событий, в результате которых человек чувствует себя своим только в сообществе, сплоченном на ненависти. Для Тони все началось с возвращения на историческую родину. Он просил родителей перевести его в другую школу, и в десятый класс его отправили учиться в интернат на английском побережье. Агрессии у него не убавилось — через несколько недель он организовал восстание в общей спальне просто ради развлечения. Но там, на побережье, он нашел, с чем себя идентифицировать. Он зафанател от британских скинхедов и групп в стиле Oi![117]. Ему нравился их драйв и то, как они воспевают родину.

Тони вернулся в Ванкувер остриженный под машинку и с парой ботинок Dr. Martens. Немногим позже, как-то после концерта группы Black Flag, к нему подошли двое с намерением отжать ботинки.

Он ухитрился их уболтать и подружился с ними, а они познакомили его с музыкой скинхедов. Тони фанател от оголтелых расистов Skrewdriver, призывавших аудиторию бороться за чистоту белой расы любыми средствами.

Общество скинхедов дало Тони две вещи, которых ему крайне не хватало. В первую очередь это выход агрессии. В шестнадцать лет он ввязался в драку и был сильно избит, но это его не смутило. «Я помню азарт. Такой адреналин, как будто забил гол на чемпионате. Хочется еще, как наркотик». Такой же кайф Тони получал от нарушения социальных границ — оскорблений чернокожих, евреев и гомосексуалистов. Это было так по-бунтарски, круто и весело. В двенадцатом классе он нацепил свастику на камуфляжную куртку.

Еще в группировке Тони упражнял свой интеллект. Он «умничал про национал-социализм» и специализировался на отрицании холокоста: выискивал подробности, которые при взгляде сквозь кривые антисемитские очки позволяли усомниться в очевидном. Все считают скинхедов злобными и тупыми, но Тони любил брать верх в споре, заморочив голову собеседнику «развесистой клюквой». «Дрался я плохо, — вспоминает Тони, — зато мог переспорить кого угодно». Иногда, спокойно обозначив свою позицию перед зрителями, он наклонялся к оппоненту и нашептывал ему на ухо какую-нибудь гадость, чтобы вывести его из равновесия.

Тони снискал уважение острословием и быстро стал лидером местных белых шовинистов. Канадскую нетерпимость он тоже протащил в XXI век. Интернет еще был редкостью, но Тони сделал сайт для Resistance Records — первой звукозаписывающей компании движения «Белая власть» в Северной Америке. А также основал «Сеть канадского освобождения»: позвонив по телефону, можно было послушать пропагандистские голосовые сообщения о евреях, чернокожих и североамериканских индейцах. На пике популярности по сети поступало несколько сотен звонков в день.

С каждой ступенькой иерархической лестницы Тони становился все более радикальным и менее гуманным. «Я как та лягушка, которую варили в кастрюле, прибавляя огонь потихоньку». Он прекратил общаться с еврейскими и азиатскими друзьями детства. Враждебность и подозрительность разъедали его изнутри. Ему казалось, что его народ в осаде. Главный посыл «Канадского освобождения» гласил: «Белые американцы окружены со всех сторон прибывающими низшими расами, преисполненными зависти и ненависти[118]. Их численность постоянно растет, и они наступают и хотят отобрать у белых все, шагая под неумолчный бой пропагандистских барабанов, в которые бьют чужеродные СМИ».

Так думают не только экстремисты вроде Тони. Любой человек, чувствуя исходящую от посторонних угрозу, становится агрессивным и занимает оборонную позицию. В двух недавних исследованиях белым американцам предъявляли доказательства того, что группы меньшинств скоро превзойдут их по численности и отберут у них экономические преимущества. Белые в ответ встали в оборонительную позу, в частности начали выступать против помощи меньшинствам[119].

Утопия Тони — белая закрытая Канада, из которой «просто куда-то ушли» все евреи, — для миллионов обратилась бы кошмаром. Не то чтобы Тони хотел чьих-то страданий. Ему просто было все равно, страдают они или нет. «Мы олицетворяли цивилизованное варварство. При слове “ненависть” все представляют себе налитое кровью лицо с разверстым в вопле ртом. Но это смесь ненависти с гневом. Истинная ненависть — это полное равнодушие… Тогда я не умел чувствовать ни чужую боль, ни даже свою». Ненависть Тони выражалась не в крике, а в холодном молчании. Его убеждения принесли ему друзей, власть и статус. Но он ощущал только холод внутри. «Я не утратил человечность, — вспоминает он, — а обменял ее на принятие и одобрение».

Если ненависть — это болезнь, то она мутирует, как вирус. Пока население лечится от одного штамма, появляется другой. За последние несколько десятков лет американцы смирились с межрасовыми и однополыми браками, но политическая агрессия стремительно росла.

В 1960 году американцев спрашивали, как они воспримут брак своего ребенка с представителем другой политической партии; 5% республиканцев и 4% демократов ответили, что будут недовольны. К 2010 году доли выросли до половины республиканцев и трети демократов. Идеалы все дальше расходятся, и члены обеих партий все больше недолюбливают и дискриминируют друг друга[120]. Точки зрения оппонентов их почти не интересуют. В недавнем исследовании республиканцы и демократы предпочли заплатить, чтобы не слушать мнение представителя второй партии[121].

Люди непринужденно делят мир на своих и чужих. Деление на группы бывает биологическое (молодые и старые), традиционное («Реал Мадрид» и «Барселона»), временное (одна сборная по баскетболу и другая) или вообще выдуманное. Соберите группу прохожих и одной половине повяжите синие нарукавные повязки, а другой — красные. Они на ходу сочинят новые предрассудки и назовут красных (или синих) собратьев более добрыми, привлекательными и одаренными, чем синие (или красные) соперники. Граница между своими и чужими стирает любую измеримую эмпатию. Страдания людей из другого круга вызывают меньше сочувствия и беспокойства, и их выражения лиц реже имитируют, чем если жертва из числа своих[122].

Игнорируя эмоции чужаков, проще их притеснять. Сто лет назад психиатры сажали пациентов в ледяную воду на несколько часов подряд, утверждая, что они не чувствуют холода. Один врач XIX века писал: «Нестерпимую для белого человека боль негр даже не заметит»[123]. До сих пор некоторые считают, что чернокожие испытывают меньшую боль от укола или ожога, чем белые[124]. Это отрицание просочилось в медицину, и чернокожим дают меньшую дозу обезболивающих, чем белым.

Многие лишают ближних человеческого облика с шокирующей невозмутимостью. В 2015 году психолог Нур Ктейли с коллегами демонстрировал людям такую шкалу:

Источник: Nour Kteily et al., “The Ascent of Man: Theoretical and Empirical Evidence for Blatant Dehumanization,” Journal of Personality and Social Psychology 109, no. 5 (2015): 901.

Пояснение к шкале. Есть мнение, что расы и нации различаются уровнем соответствия образу развитого человека. Из этого следует, что одни люди высокоразвитые, а другие недалеко ушли от низших животных. Подвиньте ползунки в соответствии с тем, насколько развитыми считаете перечисленные группы.

Немыслимо отрицать «полное» развитие любой группы. При этом в исследовании Ктейли американцы (в этой выборке преимущественно белые) сочли арабов развитыми на 75%, а мексиканских иммигрантов на 80%[125]. Те, кто отметил арабов как менее развитых, в основном поддерживали антимусульманскую иммиграционную политику и пытки мусульманских заключенных. В 2016 году на первичных выборах в Республиканскую партию те, кто счел недоразвитыми мексиканских иммигрантов, одобряли такие заявления кандидата Дональда Трампа, как «К нам отовсюду едут убийцы и насильники».

Дегуманизация давит эмпатию на корню. Представьте, что можно было бы в реальном времени наблюдать за мозгом человека, пока на его глазах кого-то бьют током. За долю секунды мы бы определили, принадлежат ли эти двое к одной группе. Если да, у наблюдателя зажгутся «зеркальные» нейроны, а если нет, «зеркальная» реакция будет слабой или вовсе не появится[126].

Конфликт усугубляет ситуацию. Спортивная борьба, этнические столкновения и прочее обращают эмпатию в ее противоположность. Мина Чикара изучает злорадство — удовольствие от чужих страданий[127]. Она обнаружила, что у фанатов «Ред сокс» и «Янкиз» активируются участки мозга, связанные с вознаграждением, когда соперническая команда проигрывает, и что люди улыбаются при мысли о несчастьях, постигших несимпатичных им посторонних.

Результаты подразумевают, что мы невольно эмпатизируем своим и не заботимся о чужих, то есть обречены на некоторую предвзятость. Но тогда для экстремистов вроде Тони эмпатия была бы недосягаемой.

В двадцать лет он бы с этим согласился. Курс его жизни определяла ненависть. Его приглашали на шоу Монтеля Уильямса как воплощение белого шовинизма. Тони предполагал, что через десять лет будет мертв или в тюрьме. Но трое встреченных им в течение нескольких лет людей изменили прогноз. Первые двое — его дети. В двадцать три года у Тони родилась дочь, в двадцать четыре — сын. Порядка в его жизни не было. Канадский Совет по правам человека возбудил дело в отношении «Сети освобождения», и Тони вызвали в суд. Все утро он провел с адвокатами, а в обед бежал за шесть кварталов, чтобы увидеть рождение сына. Вскоре последовал скандальный разрыв с подругой, и Тони остался отцом-одиночкой с двумя детьми.

Идти по стопам своего отца он не хотел. «Я решил, что буду таким отцом, какого сам хотел бы иметь». Тони окружил детей заботой, и взамен они дали ему то тепло, которого ему всю жизнь не хватало. «Любить ребенка можно не боясь. Он от тебя не отвернется, не будет тебя стыдиться или высмеивать». В одиночку воспитывая двоих детей, Тони предстал в новом свете. «Меня осыпали восторгами. Это несправедливо, женщина на моем месте такого не услышала бы. Но мне было приятно». Тони уже не тот злодей, какого изображал раньше. Тот, кто раньше с удовольствием врезал бы ему за убеждения, теперь гладил его по головке. Это дало Тони возможность посмотреть на себя под другим углом.

Растить детей еще и недешево, и Тони забеспокоился, что из-за взглядов его никто не возьмет на работу. Он решил, что пора завязывать со скинхедами, «ушел в подполье» и все реже напоминал о себе. Техническая смекалка ему пригодилась в роли финансового консультанта для интернет-стартапов. Шумные тусовки он не разлюбил, но сменил проарийский панк на ванкуверский рейв. По выходным забрасывал детей к родителям и на сутки уходил в отрыв с электронной музыкой и экстази. Старые друзья предпочитали слем и драки, а новые — танцы и обнимашки. «Полная противоположность тому, как я раньше проводил время». Но иногда он возвращался домой пораньше, все еще под действием наркотиков, слушал забойные гимны Skrewdriver про белое превосходство и тосковал.

Отцовство смягчило Тони, но не изменило его убеждения. Заботясь о детях, он заботился о белой расе, воплощая принцип «думай глобально, действуй локально». Но при этом враждебность к чернокожим, гомосексуалистам и иностранцам слегка поутихла. «У меня в голове были все те же идеи, все те же вопросы… Но я думал: “Ну и что с того? Лучше посмотрите, какие у меня дети классные”».

Дольше всего держалась ненависть к евреям. Но и она отступила, когда Тони встретил третьего человека. Для саморазвития он ходил на разные курсы, от ораторских до развития самосознания. Так он попал на курсы для руководителей, которые вел Дов Бэрон. Оба были британцами, любили «Монти Пайтон» и быстро сдружились. Дов давал индивидуальные консультации, и общий друг подарил Тони одно занятие. В разговоре Тони нерешительно упомянул свое скинхедское прошлое. Дов улыбнулся: «Вы ведь знаете, что я еврей?» Тони обмер, но Дов его успокоил: «Ну, вы так поступали, но это не значит, что в этом весь вы. Я вижу вас таким, какой вы на самом деле».

Следующие полчаса Тони рыдал у него в кабинете. «Человек хорошо отнесся ко мне, хотел помочь. А я когда-то выступал за уничтожение его народа». Тони казалось, что он не заслуживает ни капли сочувствия Дова, но тот, тем не менее, жалел его. И Тони прорвало. Ненавистью, как броней, он прикрывал обиды и одиночество. Теперь, когда кто-то принял его как есть, со всеми потрохами, броня оказалась ни к чему.

Тони начал изгонять из себя прошлое, признавать содеянное и брать на себя ответственность. Он боялся, что клиенты разбегутся, узнав обо всем, что он сделал. Но так поступили немногие. На вечеринке он со слезами на глазах рассказал компании гомосексуалистов, как поступал с такими, как они, и один с проклятиями ушел, а двое стали его лучшими друзьями. Когда-то, в первый свой выплеск ненависти, Тони разгромил ванкуверскую синагогу. Теперь он побывал там и признался во всем. И во многих случаях люди реагировали как Дов: не оправдывали плохие поступки Тони, но видели, что ими его личность не ограничивается.

Несколько лет назад Тони посетил Музей холокоста. Раньше он смотрел бы на экспозицию как лев на добычу — выискивая опровержения. Теперь же он провел там много часов, рассматривая фотографии мертвых тел, читая все комментарии и воспоминания. Вечером в гостинице он лег и почувствовал, как его придавило чем-то тяжелым, словно рентгенозащитным фартуком. «Я чувствовал, как оно поднимается по груди и подступает к горлу. А потом бац — и меня осенило! Отрицая их боль, я на самом деле отрицал свою». Он проплакал всю ночь, переполняясь чувствами, которые никогда в себя не впускал.

Ненависть погребает под собой эмпатию, но не убивает ее. Трудный путь трансформации Тони подсказывает, как ее вернуть.

В 1943 году Детройт был охвачен расовыми беспорядками. Вторая мировая война превратила город в оружейную фабрику, и люди со всех концов страны съезжались туда ради работы. Жить было негде, чернокожих рабочих вычеркивали из очередей на жилье и брали с них втридорога.

Когда город пожертвовал средства на строительство жилья только для черных, расисты жгли кресты вокруг стройки. С наступлением лета ситуация накалилась. Двадцатого июня среди черных распространили слух, что белая банда сбросила женщину с ребенком с моста Бель-Айл, а среди белых — что черные изнасиловали и сбросили женщину с того же самого моста. Ни того ни другого в действительности не было, но воображаемые зверства спровоцировали реальные. Началось побоище, и за последующие 36 часов 34 человека погибли, сотни были ранены и тысячи арестованы.

Это был национальный позор и худший момент в американских расовых отношениях. Но был и лучик надежды: те черные и те белые, которые работали или учились вместе с представителями другой расы, гораздо реже участвовали в бунтах и чаще проявляли миролюбие — например, укрывали людей другой расы от насилия.

Психолог Гордон Оллпорт заметил это и нашел закономерность: чем лучше люди узнавали чужаков, тем меньше ненавидели их. Это применимо ко всем сферам. Например, 75% жителей застройки для белых заявили, что не хотят жить с черными, но только 25% жильцов в смешанных застройках на самом деле недолюбливали чернокожих соседей; 62% рядовых из белых полицейских подразделений были против объединения в вооруженных силах черных и белых, а среди белых из смешанных подразделений с таким мнением набралось только 7%.

В своем фундаментальном труде «Природа предубеждения» Оллпорт заключает, что причины неприятия обычно сводятся к незнанию предмета[128]. Изменить это проще простого: надо собрать людей вместе, и в них проснется общность. Аналогичная мысль привела ранее Марка Твена к остроумному выводу: «Путешествия смертельны для предрассудков, нетерпимости и узости мышления и рекомендуются многим соотечественникам исключительно с этой целью». В психологии это называется «теория контакта» и весьма воодушевляет. Книга Оллпорта, опубликованная в 1954 году, стала бестселлером. Он с удовольствием отмечал ее наличие в аэропортах и гипермаркетах рядом с легким чтением. Благодаря ему оптимисты всего мира поверили, что ненависть — это всего лишь недопонимание и устраняется контактом.

Оллпорт подчеркивал, что контакт работает не всегда[129]. И в некоторых случаях только ухудшает ситуацию. К примеру, если белые только видели много черных, но лично их не знают, то воспринимают их как угрозу.

Время подтвердило правоту Оллпорта. В Соединенном Королевстве появились иммигранты, их увидели — и это запустило волну национализма, увенчавшуюся Брекситом. В Канаде Тони использовал присутствие иммигрантов для разжигания белой агрессии. Даже люди умеренных взглядов могут склониться к предрассудкам в результате неправильных контактов. В недавнем исследовании политолог Райан Инос десять дней в одно и то же время по утрам подсаживал латиноамериканцев в бостонскую электричку. Белые пассажиры, которые ехали с ними, стали менее толерантными к иммигрантам, чем раньше и чем пассажиры другой электрички.

Безвредный контакт может оказаться и бесполезным. «Добровольный контакт без конкретной цели ничего не дает», — отмечал Оллпорт. Он написал, как сделать его полезным: собрать группы и присвоить им равный статус, даже если у одной больше власти в остальное время. Сфокусироваться на общих целях. Познакомить всех поближе, пусть узнают об особенностях друг друга. И поддерживать сотрудничество между группами. Удовлетворите эти условия, и контакт сотворит чудеса.

Звучит наивно, не так по-научному, как в примере района Хейт-Эшбери. Но это одна из самых хорошо изученных концепций в психологии. В недавнем анализе более чем четверти миллиона человек проявилась явная закономерность: чем больше времени некто проводит с чужаком, тем меньше у него предубеждений. Контакт улучшает отношение почти ко всем типам чужаков[130]. Возьмем двух гетеросексуальных молодых способных людей из Соединенных Штатов. Есть данные, что тот, кто общается с разнообразными группами, выражает меньше предубеждений против чернокожих и латиноамериканцев, иммигрантов из Азии, Мексики и Центральной Америки, пожилых, инвалидов и любых представителей нетрадиционной сексуальной ориентации, чем менее общительный сверстник.

Контакт работает, даже если люди специально его не ищут[131]. Белые первокурсники, распределенные в комнаты общежития с чернокожими, к весне уже менее предвзяты, чем соседствующие с представителями своей расы.

Но на принятие чужих групп не обязательно уходит целый учебный год. В недавнем исследовании представители трансгендеров и цисгендеров ходили по домам Флориды и обсуждали с жителями права первых. После содержательной беседы с трансгендерами трансфобия жителей существенно снизилась, и спустя три месяца они все еще оставались толерантными.

Вывод из этого простой: ненависть к чужакам стара как мир, но без нее можно обойтись. Совместная работа, жизнь и развлечения стирают границы между людьми.

Чтобы понять почему, вспомните, что эмпатия — это выбор, и конфликт дает причины отказаться от нее. В условиях конкуренции за дефицитные ресурсы группы занимают круговую оборону и отстаивают свою сторону. Как сказал Тони, «культурное многообразие — это прекрасно, когда у всех все в порядке, но когда дерешься с соседом за корку хлеба, все средства хороши». Трайбализм становится естественным и — с точки зрения эволюции — разумным. Полузащитник, сострадающий защитнику, с трудом выполнит свою задачу, а солдат с такими взглядами не выполнит вообще[132]. В результате во время конфликта люди не теряют сострадание, а намеренно его отключают. В одной серии исследований консервативные израильтяне заявляли, что предпочли бы не сочувствовать палестинцам[133]. Предпочтение обернулось реальным отсутствием эмпатии — например, когда они читали про палестинского ребенка с церебральным параличом.

Во время войны черствость, может быть, и правильный выбор, но для достижения мира она не годится. Контакт ее излечивает, давая людям основания заботиться друг о друге. Мы нуждаемся в отношениях и стараемся укреплять социальные связи. Когда в круг друзей или коллег вливается чужак, эмпатия по отношению к нему отвечает нашей цели. Плюсы умножаются: эмпатия к одному чужаку может распространиться на всю группу, как Дэн Бэтсон продемонстрировал в исследовании жертв СПИДа.

Контакт также затрудняет избегание эмпатии. Печаль и надежду соседа, друга или коллеги чаще всего невозможно игнорировать.

Контакт способствует эмпатии даже в самых жестких условиях[134]. После религиозных конфликтов в Северной Ирландии протестанты и католики дегуманизировали друг друга, но делали это в меньшей степени, если у них были друзья во вражеском стане. Белые американцы, которые живут или работают с чернокожими или мусульманами, выражают повышенную эмпатию, когда члены этих групп попадают под наблюдение правоохранительных органов. А эмпатия, в свою очередь, способствует солидарности. После конфликта в Ирландии люди, сопереживавшие противоположной стороне, склонялись к прощению, а в Соединенных Штатах белые американцы, сочувствующие меньшинствам, притесняемым полицией, чаще присоединялись к таким движениям, как Black Lives Matter.

Многие годы ученые и врачи пытаются поймать в бутылку лучик контакта. Венгерский школьный проект «Живая библиотека» предлагает пообщаться с «живыми книгами» — согласившимися рассказать о себе людьми из таких маргинальных групп, как, например, цыгане[135]. «Родительский клуб» объединяет палестинцев и израильтян, потерявших в конфликте членов семьи, в надежде, что общее горе поможет преодолеть разногласия. Организация «Семена мира» открыла в штате Мэн летний лагерь для подростков из Израиля и Палестины[136]. Их делят на команды для «цветовой войны» независимо от этнического происхождения. Члены одной команды живут в одном помещении и соревнуются с другими командами лагеря. Фокусируя внимание подростков на новой системе деления, их уводят от старой. Даже несколько месяцев спустя у посетивших лагерь сохраняется более теплое отношение к людям по другую сторону конфликта.

Недавно психологи изучали около семидесяти подобных контактных программ[137]. Многие из них добились успеха в развитии сочувствия и товарищества между группами. Отчасти эффект сохранялся целый год. Но, как Оллпорт и говорил, контакт не всегда работает. И даже когда работает, нельзя точно сказать почему. Чтобы эффективно его использовать, психологам надо выделить его «действующие вещества». Правила вовлечения от Оллпорта были бы отличным началом, но они остро нуждаются в обновлении[138].

Эмиль Бруно идет в авангарде исследователей контакта. Он всегда мечтал понять, как воспринимают мир другие люди. Отчасти потому, что всю жизнь силился понять собственную мать. Вскоре после рождения Эмиля Линда Бруно начала слышать злые и страшные голоса: в звуке пролетающего самолета, из телевизора или просто из ниоткуда. Для Линды эти голоса были такими же громкими, четкими и реальными, как голоса людей вокруг. Пока Эмиль рос, шизофрения Линды прогрессировала.

В надежде представить, что чувствует мать, Эмиль занялся нейробиологией. И сразу наткнулся на исследование, поразившее его. Нейрофизиологи сканировали мозг людей, больных шизофренией. Когда человек слышал голоса, он нажимал на кнопку, а исследователи отмечали, из какой области мозга исходит активность[139]. Оказалось, воображаемые голоса активируются в участках, отвечающих за обработку звука. С биологической точки зрения они не отличались от реальных. Для Эмиля это было спасение. Во времена его детства вину за болезнь взваливали, как правило, на родственников пациента. Из-за этого убеждения развалилась его семья. Но теперь все выглядело иначе. «Я понял, что это биологическая проблема. А биология — гораздо более понятная вещь. Думаешь: “Это ужасно, но на самом деле, возможно, поправимо”».

Эмиль много путешествовал и часто бывал в местах, где свирепствовало насилие. Он провел несколько месяцев в Южной Африке почти сразу после падения апартеида. Однажды он поехал навестить двух друзей-журналистов на Шри-Ланке, а через несколько часов после его приземления «тигры Тамила» атаковали Коломбо.

Беспорядки в двух местах происходили по-разному, но кое в чем было сходство. В первую очередь это изменило людей в худшую сторону. В Южной Африке Эмиль заблудился, катаясь на велосипеде, и выехал из леса голодный и в синяках. Пожилая женщина помогла ему, ничего не попросив взамен. Но когда в беседе всплыл апартеид, «она начала поливать всех расистским дерьмом». Как будто стала другим человеком.

В глазах Эмиля конфликт напоминал шизофрению: люди живут в мире, реальном для них, но не существующем для остальных. Он заподозрил, что межгрупповые конфликты могут оказывать на мозг воздействие, сравнимое с психическим расстройством. А если у болезни биологическое происхождение, значит, есть шанс, что она излечима. Эмиль взялся изучить имеющиеся схемы лечения и отправился в Белфаст добровольцем в контактную трехнедельную программу объединения мальчиков из католических и протестантских общин. «Их собрали в огромном спортивном зале, они там целыми днями расписывали стены и играли на музыкальных инструментах».

«Это был грандиозный провал», — пишет Эмиль Бруно. Три недели мальчики терпели друг друга, но в последний день двое сцепились, и остальные тут же пошли стенка на стенку, католики на протестантов. Еще час назад они играли вместе, но за секунду вернулись к старым убеждениям. Пока Эмиль их разнимал, один мальчик орал другому: «Ты оранжистский ублюдок!» До Эмиля дошло, что это отсылка к Вильгельму Оранскому. «Ребята перебрасывались эпитетами, которым было по шестьсот лет. Я подумал: “Глубоко, черт возьми, засело”».

Тут Эмиль понял, что в контактной программе использовались все средства без разбора. Организаторы свалили в кучу десятки разных занятий и обсуждений. По мнению Эмиля, более узконаправленный подход помог бы выяснить, какой именно контакт результативен, когда и в каком виде. Что именно в программе работает? Как дети взаимодействуют? Какое вмешательство оптимально для какой категории людей? Элементарные вопросы остались в исследовании без ответов.

Эмиль решил самостоятельно искать эти ответы. Много лет он изучал разрушительное влияние конфликта на эмпатию и объединился с миротворческими организациями для выяснения, когда и как контакт оказывает положительное воздействие. Заново изобретать колесо ему не пришлось: партнеры знали о конфликтах больше, чем он мог себе представить. Эмиль взял у них шаблоны, использовал их материалы и тестировал разные варианты.

Порой ответы Эмиля противоречат устоявшимся мнениям. Гордон Оллпорт считал, что наиболее эффективный контакт обеспечивается равным статусом групп, даже если в остальное время одна группа имеет больше богатства или власти. В большинстве программ по разрешению конфликтов заложен этот принцип: например, во время дебатов дают одинаковое эфирное время палестинцам и израильтянам. Сторонам предлагается внимательно выслушать и постараться понять позиции друг друга.

Люди, принадлежащие к большинству или к обладающим властью группам, часто уходят после таких обсуждений с более теплым отношением к оппонентам. А вот о меньшинствах или группах, не имеющих власти, этого не скажешь. Они уже знают точку зрения большинства, без этого им не выжить. В недавнем интервью юморист Сара Сильвермен метко выразилась: «Женщины так хорошо осведомлены о том, что думают мужчины, потому что этим определялось все женское существование[140]. Мужчинам же не приходилось переживать о том, что думают женщины, чтобы выжить в этом мире».

Эмиль предположил, что меньшинствам уже порядком надоело подлаживаться под чужие точки зрения. Вместо фетишизации равенства контактные программы могли бы заняться обеспечением баланса. Если одна группа в основном вынуждена молчать, стоит дать ей более высокий статус на общем сборе и вместе с тем шанс быть услышанной теми, кто наделен властью. Возможно, меньшинству полезнее будет не представить себя на месте других, а наоборот, помочь другим представить себя на их месте. Эмиль решил проверить эту идею и собрал в публичной библиотеке в Финиксе мексиканских иммигрантов и граждан США, друг с другом не знакомых[141]. Он разделил их на пары, где один — «отправитель» — писал короткое эссе о типичных для своей этнической группы трудностях, а второй — «получатель» — читал, делал выводы и отвечал. Затем оба описывали свои чувства по отношению к оппоненту и представляемой им этнической группе.

Белые американцы реагировали на контакт совершенно по Оллпорту: выполнив роль получателя, проникались сочувствием к иммигрантам. Те же, наоборот, начинали хуже относиться к более состоятельным и респектабельным белым американцам, выслушав их жалобы. Но при этом относились к ним лучше после того, как сами выступали в роли отправителей.

Эмиль повторил исследование в Рамалле и Тель-Авиве, организовав видеочат между палестинцами и израильтянами. Последние, как и белые американцы, начали теплее относиться к палестинцам, выслушав их. А палестинцы начинали думать об израильтянах лучше, рассказав им свою историю. Контакт давал положительный результат, если переворачивал существующую структуру власти, а не игнорировал ее.

Эмиль препарировал ненависть в разных уголках мира, а недавно обратился к родине и белому националистскому движению в США. Ультраправые активизировались в последние несколько лет и начали более открыто выражать свою позицию. В августе 2017 года они собрались с неонацистами в Шарлоттсвилле, что в штате Вирджиния, и устроили демонстрацию против сноса статуи Роберта Эдварда Ли. Вспыхнули столкновения с левыми и антирасистами, и ультраправый активист преднамеренно врезался на автомобиле в толпу противников, ранив многих и убив левую активистку Хизер Хейер. Происшествие легче представить себе на западном берегу реки Иордан, чем в университетском городке в Америке.

В период расцвета «Белого арийского сопротивления» у Тони атрофировалась эмпатия. То же происходит и с нынешними белыми националистами[142]. Они дегуманизируют чужаков и считают мусульман развитыми всего на 55% по шкале Нура Ктейли. У них притуплена реакция на чужие эмоции, и они считают насилие оправданным средством насаждения своих убеждений.

Сторонников движения крайне правых легко бояться и еще проще списать со счетов как безнадежных ксенофобов. Но пример Тони доказывает, что заблудшие души могут вернуть себе человеческий облик. Как нам создать способствующие этому обстоятельства?

Покинув ряды сторонников «белого превосходства», Тони нашел онлайн-журнал под названием «Жизнь после ненависти» (Life After Hate) с историями, похожими на свою. Люди писали, как состояли в агрессивных группировках и почему вышли. Тони стал активным соавтором. В 2011 году его вместе с другими участниками пригласили на необычную встречу.

Google Ideas (ныне Jigsaw, подразделение Alphabet) собрала около пятидесяти бывших членов разных группировок для обсуждения стратегии профилактики экстремизма. «Это было безумие какое-то, — вспоминает Тони. — Члены ИРА сидели напротив джихадистов и неонацистов. Они бы раньше поубивали друг друга».

Несмотря на очевидные различия, у присутствовавших на встрече было немало общего. Большинство лечили ненавистью полученные в детстве раны и избавились от нее, найдя новый смысл жизни, чаще всего в родительстве и великодушии бывших врагов, подаривших им прощение. «Столько людей вступали в группировки и выходили из них по одинаковым причинам!» Тони понял, что не одинок в своей трагедии. А значит, мог бы помочь кому-нибудь еще тоже расстаться с ненавистью.

Вместе с единомышленниками Тони превратил «Жизнь после ненависти» в крупную некоммерческую организацию, которая сейчас вытаскивает людей с нравственного дна, где он и сам побывал. «Мы дошли до края, но смогли вернуться, — рассказывает Тони. — И снова пойдем туда, чтобы вывести других». Хрестоматийный пример альтруизма, рожденного страданием.

«Жизнь после ненависти» внедряется на форумы и в группы проарийцев, неонацистов и ку-клукс-клана в соцсетях и напоминает, что у них есть выбор. В организацию часто обращаются члены группировок и их родственники; через неделю после событий в Шарлоттсвилле поступила почти сотня звонков. Тони с коллегами помогают людям найти психолога, мастера по сведению татуировок и обрести надежду на будущее.

Одним облачным июльским днем мы с Тони, Эмилем и Нуром Ктейли собрались на мозговой штурм в Северо-Западном университете[143]. Члены «Жизни после ненависти» хотели подробнее узнать об эмпатии непосредственно от нас, поскольку мы занимаемся ее изучением. А мы, в свою очередь, хотели из первых рук получить информацию от людей с таким опытом, как у Тони. Но все были заинтересованы в том, чтобы найти решение. Это была очень необычная встреча.

Члены «Жизни после ненависти» рассказывали о себе, первым начал Тони. С мягким открытым лицом, в рубашке в розовую полоску, с кулоном из акульего зуба и браслетом из деревянных бусин он походил на футбольного фаната, ставшего фолк-музыкантом.

Следом выступила Анжела Кинг. Ее дразнили в школе, и в какой-то момент она решила, что единственный способ перестать быть жертвой — это нападать самой. Она превратилась в гомофобку и расистку и совершила несколько преступлений на почве ненависти. Ее арестовали за вооруженное ограбление еврейского магазина и отправили за решетку. Руки, ноги и грудь Анжелы были покрыты свастиками, на внутренней стороне нижней губы красовалась надпись sieg heil. В тюрьму она шла как на расовую войну, но попала в камеру к ямайкам. За игрой в криббидж они заставили ее изменить взгляды и приняли как свою. «Агрессия, злость и насилие были реакцией на всех и все в моей жизни. Когда ко мне отнеслись по-доброму и с сочувствием, меня как будто разоружили», — вспоминает Анжела[144].

Следующим был Сэмми Рэнджел, коротко стриженный темноволосый мужчина с тихим голосом. Выглядел он так, будто не вылезает из спортзала. У него та же история: его обижали, он начал всех ненавидеть, а потом раскаялся, встретив понимающего человека из числа врагов.

Мы с Эмилем и Нуром рассказывали о результатах исследований ненависти и их практическом применении. Наши стратегии ребята не одобрили. «Вы пытаетесь проблемы решать, — возразил Сэмми, — но это не наша задача в таких ситуациях. И ни к чему не приведет». Члены группировок ожидают, что их будут переубеждать. И возводят «крепость из аргументов», как выражается Тони: защиту от любых доводов, состоящую из антитезисов, риторических приемов или старых добрых угроз.

Чтобы пробиться сквозь эту броню, члены «Жизни после ненависти» начинают с малого. «Нельзя сразу ставить себе цель изменить человека, — объясняет Сэмми. — Сначала надо проявить искренний интерес к нему, выслушать его и только потом искать, за что зацепиться».

Сэмми вторит легендарному психологу Карлу Роджерсу. Тот видел главную задачу психолога в том, чтобы выслушать пациента, причем внимательно и непредвзято. Члены ксенофобских группировок привыкли к тому, что несогласные — а это практически все — от них отмахиваются. Сэмми, Тони и Анжела когда-то верили, что все должны их ненавидеть. Чтобы подорвать эту уверенность, надо было проявить искреннее сочувствие.

Тони разъяснил, что эмпатия к ксенофобу не равна разделению его взглядов. «Надо однозначно осуждать мировоззрение, саму ненависть, но не человека». Даже это кажется невыполнимым. Зачем стараться ради человека, покрытого татуировками с пропагандой геноцида? Никто не обязан за ненависть платить любовью. Друг Тони Дов Бэрон и ямайские сокамерницы Анжелы тоже не должны были. Но все же посочувствовали и тем самым повыдергали всю злость, произрастающую из горечи обид.

Мы с Эмилем и Нуром считали, что контакт должен изменить отношение людей друг к другу. Но прошедшие огонь и воду люди утверждали обратное: контакт меняет отношение к себе. В последние пятнадцать лет психологи изучали «самосострадание» — доброжелательное, сочувственное отношение к собственным слабостям. Самосострадание и эмпатия к окружающим кажутся сторонами одной медали, но на самом деле связь между ними слабая, а иногда вообще отсутствует[145]. Нарцисс прощает себя, но никогда — других, а страдающий депрессией кроме как от себя ни от кого ничего не требует.

Отсутствие самосострадания ведет к категоричности в конфликтах, например к отказу от компромиссов[146]. В детстве Сэмми, Анжелу и Тони лишили самосострадания, но контакт его вернул. Применим ли их опыт к остальным? Для ответа недостаточно данных, но в недавнем исследовании обнаружили, что обученные самосостраданию израильские дети демонстрировали меньшую предвзятость по отношению к палестинцам[147].

Сейчас мы с Нуром и Эмилем изучаем роль контакта в развитии самосострадания, вдохновившись рассказами Сэмми, Анжелы и Тони.

Еще в тот день я понял: общение с Тони и подобными ему для членов агрессивных группировок — это живое подтверждение возможности жить по-другому. Представьте себе, что член «Латиноамериканских королей», ку-клукс-клана или «Белого арийского сопротивления» усомнился в своих ценностях и позвонил в «Жизнь после ненависти». Он встречается с Сэмми. В одиннадцать лет Сэмми жил на улице, потому что сбежал от матери, которая его чуть не убила. Во время тюремных беспорядков он приматывал ножи скотчем к рукам. Однажды его посадили в одиночную камеру, связали и кормили, опуская еду в рот на нитке, как на удочке. Власти штата Иллинойс заклеймили его «неисправимым». А теперь он — социальный работник и без пяти минут доктор наук.

Психологи считают, что для контакта нужны минимум двое, но, по мнению членов «Жизни после ненависти», контакт может быть с собственным «я», только из прошлого или будущего. В тридцать стыдишься поступков, совершенных в шестом классе, а представляя себя в шестьдесят пять в морщинах и сединах, надеешься, что чего-то к тому времени достигнешь и будешь доволен жизнью. И шестиклассник, и старик — это незнакомцы. Члены ксенофобских группировок ощущают будущее как что-то недостижимое. Тони в юности был уверен, что у него нет будущего.

Согласно научным данным, если человек может представить свою жизнь через несколько лет, он будет поступать более разумно[148]. В одном исследовании мозг испытуемых сканировали во время ответа на вопросы: «Что вы предпочли бы: пойти в магазин за продуктами или заняться стиркой?», «Хотели бы вы пробежать 5 км на следующей неделе?» и т. п. А потом сканировали еще раз, когда они представляли, как ответили бы на эти же вопросы в будущем. У большинства людей активировались разные участки мозга, когда они отвечали с позиции нынешнего и будущего «я». То есть в будущем они представляли себя совершенно другими людьми. У некоторых связь между нынешним и будущим «я» была сильнее. Они заботились о своем будущем: например, старались разумно инвестировать. В другом исследовании участники, которым показывали их портреты, состаренные с помощью компьютерной обработки, начинали откладывать на пенсию. Контактируя с будущим «я», человек хочет о нем заботиться.

Познакомившись с таким как Сэмми, член ксенофобской группировки может увидеть в нем свое будущее, о котором никогда не думал, в котором снова хорошо относится к окружающим, как и они к нему. Такие примеры также напоминают нам, что люди меняются — даже после целой жизни потерь и изгнания.

В конце встречи Сэмми употребил слово «бывший», которое они утвердили на встрече Google Ideas. «Мы называем друг друга бывшими, потому что были членами ксенофобских группировок. Но еще потому, что изменились и стали другими людьми».

Конфликт и ненависть истощают воображение. В книге Джорджа Оруэлла «1984» члены политических фракций верят, что всегда враждовали. Политики, расы и люди в Америке сейчас чувствуют себя так же. Миллионы людей, скорее всего, затрудняются представить себе мир, где все сопереживают всем. Как один мальчик взывал к имени Вильгельма Оранского, чтобы оскорбить другого, так и мы видим свою историю в бесконечных противостояниях одних групп другим и проецируем их в будущее.

Мы ошибаемся, и достаточно помнить об этом, чтобы проложить путь к более прочному миру. Недавно Кэрол Дуэк с коллегами, опираясь на результаты исследования установок, убеждали израильтян и палестинцев, что группы меняются так же, как индивидуумы[149]. Помимо прочего они напомнили участникам об «арабской весне» и образовании Евросоюза. Даже полгода спустя обе стороны сохранили благожелательность по отношению друг к другу, оптимистичнее смотрели на возможность примирения и ради него были готовы на компромисс. Вера в перемены делает контакт плодотворнее: к примеру, у людей повышается готовность к сотрудничеству с чужаками.

Если представить улучшенную, более сплоченную версию сообщества, захочется приблизиться к этому идеалу. При благоприятных условиях контакт выводит на свет положительные стороны чужаков и помогает увидеть собственные. К тому же начинает вырисовываться будущее, в котором чужих нет — все свои.

Глава 4. Наши истории

Послушайте, Билли Пилигрим отклеился от времени. Билли лег спать дряхлым вдовцом, а проснулся в день свадьбы. Он вошел в одну дверь в 1955 году, а вышел из другой в 1941-м. Он говорит, что видел свое рождение и смерть много раз и наугад наведывается в разные события своей жизни.

Курт Воннегут, «Бойня номер пять»

Сколько окон было на фасаде дома вашего детства? Какой звук будет у машины, когда вы завтра с утра ее заведете? Что вы почувствовали, когда в последний раз били по мячу ногой?

Чтобы ответить, вы отклеиваетесь от времени. Тело остается сидеть на диване или за столом, а разум отделяется и, как воздушный шарик, летит куда и когда вы хотите. Вот вы перед домом, где выросли, и удивляетесь, как тогда был популярен виниловый сайдинг. Или выходите из гаража, радуясь, что прихватили манжетку для стакана с кофе. Или играете в футбол в парке возле школы.

В таких мысленных путешествиях участвуют и чувства[150]. Когда вы представляете дом своего детства, мозг реагирует так же, как если бы вы смотрели на него. На воспоминание ощущения от удара по мячу мозг реагирует так же, как на прикосновение. Вообразите, что стоит солнечный день, и ваши зрачки сузятся, как будто вы вышли из зрительного зала кинотеатра на полуденный свет.

Полет сознания иногда происходит непроизвольно. Как Билли Пилигрим, мы можем попасть на мысленные американские горки. Больные шизофренией не умеют отделять реальность от фантазий, а страдающих ПТСР бессознательно уносит в неприятные переживания.

Депрессия накрывает прошлыми страданиями, а тревога заставляет сходить с ума о том, что может пойти не так в будущем. Даже не отягощенные психической болезнью полеты сознания бывают в тягость. В одном исследовании участников со случайной периодичностью спрашивали через смартфон, о чем они в данный момент думают и как себя чувствуют. По их заявлениям, они были менее счастливы[151], мысленно находясь в прошлом или будущем, чем пребывая в настоящем.

Иногда прошлое или будущее не затягивает нас, а мы отправляемся туда по собственному желанию. В этом случае полет сознания становится мощным инструментом. Он позволяет предвидеть еще не сделанные ошибки и ориентироваться в незнакомых ситуациях. Как укрыться от стада бизонов? Что говорить на собеседовании? Такого рода вопросами следует задаваться прежде, чем окажетесь лицом к лицу с разъяренным млекопитающим или строгим потенциальным начальником. Эти события можно симулировать мысленно, чтобы подготовиться к моменту, когда они наступят.

Полет сознания разрешает наболевший вопрос нейробиологии. Когда-то исследователи считали, что функционирование мозга преимущественно сводится к реакции на внешние раздражители. Группы нейронов, управляющие зрением и чтением, «включаются», когда вы раскрываете книгу, а не когда закрываете глаза. Но на рубеже XXI века ученые обнаружили ряд областей мозга, активных во время ничегонеделания[152]. Это было непонятно. Природа безжалостна к неэффективности, а мозг потребляет массу энергии. Почему она уходит на безделье?

Оказывается, сидеть сложа руки — одна из главнейших наших задач. Говорят, что безделье — мать пороков, но незанятый мозг погружается в грезы: планирует будущее, вспоминает прошлое и фантазирует. Таинственные участки мозга — это система управления полетом сознания[153]. Она не реагирует на внешние раздражители, а отправляет нас в прошлое, будущее или альтернативную реальность.

Те же участки мозга играют ключевую роль в эмпатии. Это резонно, потому что эмпатия в некотором смысле тоже полет сознания. Воображая, что ваша мама подумала, получив последнее письмо от вас, или что чувствовала жертва недавнего массового расстрела, вы мысленно погружаетесь в их внутренний мир.

Чем активнее вы задействуете систему полета, тем глубже проникаете и лучше понимаете мысли и чувства других людей[154].

Это работает и для выдуманных персонажей. Полет сознания лежит в основе необычного и старинного способа времяпрепровождения. С тех пор как люди начали собираться у огня, они рассказывают истории: сначала только вслух, потом на бумаге или на экране. В окружении реальных людей мы проводим большую часть времени, воображая, как с придуманными людьми происходили придуманные события[155].

Недавно психологи начали рассказывать историю историй по-новому. Искусство повествования — это больше, чем просто способ отвлечься. Это и древняя техника — своего рода средство для снятия ограничений сознания[156]. Истории помогали нашим предкам представить себе чужую жизнь, готовиться к разным вариантам развития событий и договариваться о культурных кодах. В современном мире они играют новую роль: сглаживают эмпатический рельеф, сближают далеких людей и делают так, что сочувствовать им становится проще.

«И если вы слышали ворону, значит, и про сахарные пироги знали!» — допрашивает Алиса кухарку в присутствии герцогини. Из первого ряда ее перебивают: «Нет, ты допытываешься, а не обвиняешь».

Алиса, вне сцены — тринадцатилетняя Орри, живо меняет интонацию и повторяет реплику. Вместо традиционного голубого платья на ней свободный свитер и кеды. Это первая главная роль Орри в Театре юных дарований. Более трех десятилетий дети от четырех до семнадцати лет постигают здесь азы актерского и драматургического мастерства. «Алиса в Стране чудес» — их новая постановка, и сегодня первый день мизансценирования. На сцене прогоняют отдельные куски. Актеры выглядят увереннее всех известных мне учеников средней школы, но все равно спотыкаются на репликах и стесняются друг друга. Самая маленькая, гораздо младше остальных, жмется к девочке постарше, как рыба-лоцман к морской черепахе.

Художественный руководитель Стефани Холмс как будто только что вышла из лондонского театра «Глобус»: у нее мягкий британский акцент, кудрявое рыжее каре и все ее слушаются. Почти ежеминутно она встает с места, давая спокойные, четкие инструкции. Они состоят из двух частей. Сначала она призывает актеров учитывать, что видно и известно зрителям. Актера маленького роста она выводит на видное место: «Мой хороший, твоя главная задача никогда не вставать там, где зрители тебя не увидят». Стефани объясняет разницу между обычным и сценическим чихом: «Не “апч”, а “апЧХИ”! И мотни головой вперед».

Далее она предлагает актерам задуматься о внутренней жизни персонажей. В одной сцене король, которого играет худощавый мальчик с густыми светлыми волосами, представляет Алисе королеву: «Королева — моя жена». Он читает без выражения, и Стефани поправляет: «Когда ты говоришь “моя жена”, ты напоминаешь себе: “она — моя жена”, потому что она все время нянчится с тобой. Ты делаешь паузу, как будто удивляешься».

Орри уже опытная актриса. У нее энергичность типичного тринадцатилетнего подростка и жутковатые брекеты, но даже в беседе лицом к лицу она говорит с выражением. В детстве она устраивала в кукольном домике постановки «Лебединого озера» и «Спящей красавицы». Но не у всех способности проявились с ранних лет. Элла — она играет Соню в «Алисе» — раньше была крайне застенчивой. В седьмом классе она попала в новую школу и две недели ни с кем не разговаривала. В театр она пришла только потому, что ее брат — лучший друг сына Стефани. Первые роли Эллы полностью отвечали ее характеру — например, «молчаливая кошка». Но потом она решилась на более активное участие. И заметила, что вне сцены тоже почувствовала себя увереннее: «Теперь я из тех голосистых болтушек, которые не умолкают!»

Стефани учит своих подопечных искать сходство между собой и своим персонажем. Чтобы изобразить любопытство и растерянность Алисы, Орри вспоминает недавнюю поездку в Италию, когда она впервые оказалась в чужой стране.

У Эллы была роль Красавицы в спектакле «Красавица и чудовище», и она не знала, как сыграть сцену, когда чудовище пропадает, а она пугается, что осталась одна. Стефани подсказала ей: «Представь, как ты чувствовала бы себя, оставшись без семьи?» К концу монолога Элла рыдала.

Константин Станиславский, основатель знаменитой системы Станиславского, называл актерское ремесло «искусством переживания». Он учил актеров анализировать мотивы, убеждения и историю своих персонажей. Если сделать все правильно, говорил он, то правдивой и прочувствованной игрой создается достоверный внутренний мир героя. «Как видите, наша главная задача не только в том, чтоб изображать жизнь роли в ее внешнем проявлении, но главным образом в том, чтобы создавать на сцене внутреннюю жизнь изображаемого лица и всей пьесы, приспособляя к этой чужой жизни свои собственные человеческие чувства, отдавая ей все органические элементы собственной души», — писал Станиславский[157].

Похоже на крайнее проявление эмпатии, и последователи системы Станиславского идут на все, чтобы примерить на себя жизнь персонажа. Эдриан Броди в фильме «Пианист» играл Владислава Шпильмана, музыканта и композитора, который несколько лет прятался в Варшавском гетто во время холокоста. Пережить голод и одиночество ему помогло искусство. Чтобы войти в роль, Броди разорвал все отношения, отключил телефоны и уехал в Европу. Он изолировал себя на несколько месяцев, ежедневно часами играл на пианино, почти ничего не ел и похудел на сорок фунтов. Как он сам сказал, это была попытка «прочувствовать одиночество и утрату».

На волнах воображения актеры многократно проникают в чужое сознание. Упражняясь в этом, они, по идее, развивают эмпатию. Так ли это?

Талия Голдштейн родилась, кажется, именно для того, чтобы ответить на этот вопрос. В пять лет она поставила спектакль по детской песенке «Бе-бе, черная овца» с участием двухлетней сестры. Они выступали для родителей, бабушек и дедушек, и младшая попросилась в туалет. Талия разрешила, но до возвращения сестры стояла, замерев, и дальше они продолжили с того же места.

В старших классах Голдштейн знала о театре все. Родители «настоятельно предложили» не ограничиваться только изучением театра, поэтому она выбрала еще психологию. После окончания колледжа она работала в Нью-Йорке официанткой, няней и администратором фитнес-клуба, параллельно посещая все возможные прослушивания. Ее взяли в несколько интересных постановок — она играла Бекки Тэтчер на национальных гастролях «Приключений Тома Сойера». Но большинство ролей были проходными. Несколько месяцев Голдштейн работала в провинциальной Пенсильвании в «обеденном театре»[158], но чувствовала себя там одиноко и не на своем месте. Пробы ее тоже порядком вымотали. «Когда тебе двадцать три, ты женщина и пробуешься в музыкальную постановку, на тебя все смотрят как на дурочку. Надо выглядеть милашкой с большими глазами, но это ладно, главное чтобы что-то вышло».

Но ничего не получалось. Когда ей в очередной раз не досталась желанная роль, она целый день прорыдала, лежа в кровати, и решила, что пора что-то менять. Она вернулась к психологии, но не хотела окончательно расставаться с искусством. «Я пошла бы в любую аспирантуру, где мне дали бы изучать творчество, искусство или фантазию». В итоге она выбрала лабораторию детского развития. В то время в исследовательской сфере животрепещущей была тема «когнитивной эмпатии» у детей — по сути, их умения понимать чужие мысли. В два года дети не обращают внимания на то, как окружающие воспринимают мир, это начинает интересовать их к четырем годам. Когда же дети учатся понимать мысли окружающих и почему одни умеют это лучше, чем другие?

Голдштейн увидела эти вопросы со своей позиции. «Понимание чужих убеждений, желаний и эмоций — это похоже на актерскую игру». Она разглядела шанс объединить свои интересы и решила посвятить первую курсовую работу исследованиям, сочетающим когнитивную эмпатию с театром[159]. Такого еще никто не делал. Голдштейн поняла, что это непаханое поле.

Кое-где встречались указания на то, что театр способствует взаимопониманию. В одном исследовании психологи оценивали пристрастия к фантазиям у четырехлетних детей. Был ли у них воображаемый друг? Как часто они притворялись животным, самолетом или другим человеком? Затем детей тестировали. В одном тесте ребенок открывает коробку с карандашами и находит там игрушечную лошадку. Затем ребенка спрашивают, что, по его мнению, другой ребенок ожидал бы увидеть в коробке до того, как открыл ее.

Тест пройден, если ребенок понимает: хотя ему известно, что находится в коробке, другой может этого не знать. Дети с активным воображением обогнали в результатах остальных[160].

Раз театр развивает у детей воображение, Голдштейн заключила, что он улучшит и когнитивную эмпатию. При участии местной школы искусств она сравнивала учащихся с отделения драмы и отделений музыки и визуальных искусств. Обе группы проходили два теста на эмпатию: определяли эмоции по глазам на фотографии и по поведению людей в фильме. Актеры в обоих случаях отличились. Как написала Голдштейн, «актеры многократно перевоплощаются в других людей, поэтому лучше всех читают мысли»[161].

Из одного только этого исследования нельзя делать вывод, что актерская игра делает человека эмпатичнее. Возможно, театр как раз привлекает детей с повышенной эмпатией, то есть они изначально лучше понимают окружающих. Голдштейн работала с талантливыми актерами, непринужденно входившими в роль. Она сомневалась, что такой уровень достигается обучением, но считала, что оно в любом случае не помешает. «Если я научу играть в теннис какую-нибудь Сару Уильямс, до Винус и Серены ей будет далеко. Но она будет играть лучше, чем раньше». Пусть драме учатся изначально одаренные эмпатией дети, но в ходе обучения она дополнительно развивается[162].

Голдштейн придумала второе, более точное исследование. Она измеряла эмпатию студентов визуальных искусств и драмы дважды: до и после года обучения. У актеров действительно эмпатия была выше изначально, но по прошествии года еще выросла, тогда как у студентов другого отделения этого не произошло.

Первые работы Голдштейн опубликованы почти десять лет назад, и с тех пор она и многие другие продвинулись гораздо дальше. В новых исследованиях случайным образом распределяют одних участников в актерские классы, а других на «плацебо» — курсы, например, по тимбилдингу.

Открытия пока только предварительные, но весьма многообещающие. Медики-резиденты после обучения драматическому искусству более сочувственно общаются с пациентами. Дети с аутизмом после двухнедельной театральной программы проходят тесты на эмпатию с повышенным результатом, и родные подтверждают, что с ними проще взаимодействовать[163].

Как мы уже знаем, эмпатия представляет собой перетягивание каната психологическими силами. Актерская игра смещает баланс этих сил. Во-первых, эмпатия видится желанным качеством. Способность меняться — это ходовая валюта в театре; актеры, умеющие точно передать мысли и чувства своих персонажей, преуспевают в ремесле. Кроме того, актерская игра сокращает издержки от проявления эмпатии, поскольку в спектакле все происходит не по-настоящему. Элла плакала, играя Белль, Орри прониклась удивлением и растерянностью Алисы в незнакомой стране. Но их путешествие в воображаемую жизнь было кратким и добровольным. Через два часа они вернулись к реальности — вероятно, понимая ее чуть лучше, чем раньше.

Даже более скромные формы полета сознания развивают эмпатию. Чтобы сыграть Алису, нужны труппа, сцена и нечастая склонность выступать на публике. Большинство людей предпочтет уютно устроиться на диване и почитать про Алису. Уже более десяти лет психолог Рэймонд Мар изучает эффект от чтения художественной литературы[164]. Романы и рассказы, по его мнению, предоставляют возможность прожить бессчетное число жизней. Мы можем стать свидетелями бедственного положения черных женщин в годы законов Джима Кроу или одиночества первопроходцев — жителей колонии на Луне. Мы можем рассуждать, что сделали бы, если бы умели летать или если бы нам надо было проникнуть в Букингемский дворец.

Мар и другие исследователи обнаружили, что увлеченные читатели точнее определяют чужие эмоции по сравнению с теми, кто мало читает[165]. Маленькие дети, которые глотают книги одну за другой, развивают навыки понимания чужих мыслей раньше сверстников. Небольшие «дозы» художественной литературы тоже повышают эмпатию[166]. В одном исследовании прочитавшие книгу Джорджа Сондерса «Десятое декабря» точнее интерпретировали чужие чувства по сравнению с теми, кто читал научно-популярные книги. В другом исследовании люди чаще делали пожертвования на борьбу с депрессией, прочитав художественную книгу, где фигурировал человек с такой болезнью, чем ознакомившись с научным определением его участи.

Книги — это переносная безмолвная тайна. Читающий может блуждать в далеких мирах, пока едет в метро, и сидящие рядом ничего не заметят. А значит, ему не страшно проявлять эмпатию даже к чужакам, которых на людях он бы порицал или обходил стороной. Все осуждают убийство, но погружались в сознание убийцы за просмотром «Американского психопата» Патрика Бейтмана. Сын расиста может ускользнуть от действительности с «Человеком-невидимкой», а дочь гомофоба — с «Ангелами в Америке»[167].

Такие переживания — это «легкая форма» контакта: читатель вкушает жизнь чужаков, не затрачивая энергию на общение с ними в жизни. Но тем не менее даже такая форма может проложить путь к сочувствию реальным чужакам. «Хижина дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу, если забыть о сложном влиянии книги, погружала читателя в страдания несуществующего раба, рассказывая о жестоком обращении, через которое на самом деле прошли многие. (Произведение оказало такое масштабное воздействие, что когда Авраам Линкольн познакомился со Стоу, то сразу сострил: «Так это вы та маленькая женщина, из-за чьей книги началась война?») Эптон Синклер в «Джунглях» вынудил читателя заочно стать свидетелем нечеловеческих условий работы на мясопроизводстве, после чего возникло движение за права рабочих.

В лабораторных исследованиях эти закономерности подтверждаются[168]. В одном эксперименте участники стали лучше относиться к людям нетрадиционной сексуальной ориентации и иммигрантам после того, как прочитали рассказы про гомосексуалистов и жителей других стран. В другом исследовании одни участники читали выдуманную историю расистских нападок на американку арабского происхождения, а прочих ознакомили только с кратким содержанием того же рассказа — с последовательностью событий, но без эмоциональной окраски диалогов и внутренних монологов. Прочитавшие полную версию демонстрировали больше эмпатии и меньше предвзятости по отношению к мусульманам, чем те, кто читал сокращенную версию.

Художественная литература работает как «стартовый наркотик» для эмпатии. Она дает прочувствовать чужую боль, когда в реальности это слишком сложно или больно. Вот почему она восстанавливает связи между людьми даже тогда, когда это кажется невозможным.

Батамуриза могла быть прямым потомком шекспировской Джульетты: обеих очаровал страстный и добрый юноша из неподходящей семьи. Возлюбленного Батамуризы зовут Шема, и он из Буманзи. Его деревню от Мухумуро — родины Батамуризы — отделяет один холм. Много лет жители Буманзи получают больше льгот от государства, и жители Мухумуро им завидуют. Брат Батамуризы Рутаганира агитирует за расправу над Буманзи. Между деревнями разгорается конфликт, Рутаганиру сажают в тюрьму, Батамуриза уходит в монастырь, а Шема пытается покончить с собой. Не хуже, чем Монтекки и Капулетти.

«Новая заря» — радиосериал, созданный после геноцида в Руанде. Его автор Джордж Вайсс — сын бельгийца, пережившего холокост. Всю жизнь он посвятил исцелению людей от ненависти, от которой пострадала и его семья. Для этого он использует средства массовой информации, черпая вдохновение у тех, кто использовал СМИ для причинения вреда. «Единственная имеющаяся у нас модель взята у отрицательных персонажей… из работ успешных пропагандистов вроде Йозефа Геббельса», — поясняет Вайсс. Пропагандисты сеют страх и замешательство, а затем предлагают опору и безопасность вступившим в их ряды.

Именно это и произошло в Руанде. В 1994 году давно копившееся напряжение между большинством хуту и меньшинством тутси прорвалось. Президента Жювеналя Хабиаримана убили[169]. На следующий день началась этническая чистка, длившаяся больше трех месяцев. Свыше 70% руандийских тутси были убиты. В среднем во время геноцида каждый час погибали от двадцати до сорока человек.

Насилие «пролилось дождем» по стране, как выразился один из выживших[170]. Но грозовые тучи долго собирались, подстегиваемые хитроумными пропагандистами. Историк Жан Кретьен считает[171], что геноцидом движут две вещи, «одна современная, а другая не очень, — радио и мачете». Радио пока самое популярное средство массовой информации в Руанде. По всей стране люди собираются группами послушать музыку, новости и мыльные оперы.

В 1993 году вышла в эфир новая станция Radio Télévision Libre des Mille Collines («Свободное радио и телевидение тысячи холмов»). Пока национальные каналы транслировали классическую музыку и хронику, RTLM включала танцевальные хиты и ток-шоу. Там работали обаятельные дикторы, чьи монологи составляли более половины контента[172]. Они постоянно шутили и объявляли, к кому и в какие деревни ездили. «Наша цель — помочь всем руандийцам их любимыми новостями, ха-ха»[173].

Многие хорошо помнят эти передачи, но RTLM преследовала низменные цели[174]. Дикторы на самом деле были пиарщиками расистского движения «Власть хуту». Они ложно обвинили тутси в коррупции и насилии и дегуманизировали, назвав inyenzi — тараканами. С разгаром конфликтов RTLM взяла агрессивный тон и призывала хуту «делать дело» (то есть убивать) и праздновать победу. Через неделю после начала геноцида дикторы торжествовали: «Давайте сварим пивка и оттянемся, потому что скоро победим в этой войне, которую тараканы с их приспешниками развернули против нас».

RTLM впустила ненависть с черного хода. Может ли радио сплотить людей? Спустя десять лет после геноцида этот вопрос встал в радиосериале «Новая заря». Примерно в то же время власти Руанды, не справлявшиеся с сотнями тысяч судебных дел по преступлениям геноцида, обратились к традиционной системе правосудия «гакака» (gacaca), что можно приблизительно перевести как «справедливость среди травы»[175]. В этой системе обвиняемые и жертвы лицом к лицу встречаются на трибунале. Подозреваемый может признаться и раскаяться, тогда он получает стандартный приговор, соразмерный тяжести совершенного преступления. Происходило прилюдное вскрытие психологических ран, поскольку людям пришлось заново проживать травмирующие события.

Вайсс пошел другой дорогой. Он рассудил, что сразу после геноцида людям было слишком тяжело говорить. «Мы не хотели обсуждать хуту и тутси». Вайсс придумал «Новую зарю», чтобы дать руандийцам возможность спокойно поразмыслить о предательстве, погромах и прощении. Он предусмотрел и стимул к эмпатии. Сюжетный злодей Рутаганира — это «переходный персонаж».

В тюрьме он находит новый смысл жизни и из подстрекателя к войне превращается в пацифиста. Трансформация Рутаганиры говорит о том, что даже убийцы тоже люди и имеют право на шанс исправиться. «Из сюжета следует, что каждый может совершить преступление, — говорит Вайсс. — “Они не монстры”, или, поскольку аудитория на 90% состоит из хуту, скорее “Мы не монстры”». Даже если пока никто не готов простить своих соседей или себя — слушатели «Новой зари» могли представить себе, что это в принципе возможно.

Во всяком случае, таков был замысел. Мы бы не узнали о влиянии радиосериала, если бы не инициативный молодой психолог. Бетси Леви Палюк, студентка магистратуры Йеля, в то время изучала пагубный эффект пропаганды и вдохновилась идеей, что ее можно использовать и в благих целях тоже. Услышав от Вайсса про «Новую зарю», она немедленно предложила измерить ее влияние, будучи в блаженном неведении о колоссальных временных затратах на такой проект[176]. «В таких случаях чем меньше знаешь, тем ты храбрее», — вспоминает она. Вайсс согласился, и Палюк начала планировать один из самых креативных психологических экспериментов за несколько десятков лет.

До общегосударственной трансляции «Новой зари» Палюк по всей стране организовала «вечера прослушивания» в деревнях, сообществах выживших и тюрьмах для виновных в геноциде. В одних группах она включала «Новую зарю», в других — мыльную оперу с упором на здоровье. Как в клинических испытаниях, только вместо лекарства — сюжет (это приятнее, чем глотать таблетку). Палюк позаботилась о том, что на ее вечерах все было как на традиционных руандийских радиовечеринках: все собираются вместе и потягивают напитки. По окончании эпизода слушатели танцевали, обсуждали персонажей и выступали в их защиту. «Все самое главное происходит после передачи», — записала однажды вечером Палюк в полевом блокноте.

Она установила, что по сравнению с другим сериалом «Новая заря» повышает эмпатию у слушателей с обеих сторон трагедии в Руанде. «Люди эмоционально и искренне сочувствовали персонажам», — вспоминает Палюк.

Даже размышления о персонажах «Новой зари» пробуждали эмпатию. В одном остроумном эксперименте психологи сделали аудиозапись речи актрисы, игравшей Батамуризу, о примирении. Прослушавшие ее руандийцы продемонстрировали больше доверия к согражданам других национальностей по сравнению с теми, кто прослушал запись речи неизвестного актера[177].

В исследовании Палюк «Новая заря» не изменила прошлое. Слушатели, к примеру, не стали лояльнее к браку между хуту и тутси. Однако интересно, что радиосериал создал у людей впечатление, что окружающие согласны с примирением. По такой схеме обычно действуют СМИ: сначала убеждают людей в том, что все вокруг думают иначе, и только потом пытаются воздействовать непосредственно на ценности каждого. По мнению Вайсса, именно это произошло в Руанде. «Здесь общество во главе угла. Люди не выражают личное мнение без оглядки на окружающих».

Согласно результатам Палюк, «прививка “Новой зари”» уменьшила страх и гнев руандийцев. Вскоре это лекарство получала вся страна. К удивлению Вайсса, «Новая заря» стала самой популярной радиопередачей в истории Руанды. Несколько эпизодов прослушали 90% граждан. Многолетний эфир насчитывает ряд примеров коллективного исцеления. Через несколько сезонов Батамуриза и Шема женятся, примиряя сообщества Буманзи и Мухумуро. Свадьбу инсценировали и записали на стадионе Амахоро в Кигали. Десятью годами ранее здесь нашли приют десятки тысяч беженцев тутси. А теперь они собрались на празднование вместе с хуту.

«Новая заря» помогла людям пережить тяжелое время. Во время заседаний «гакака» многие жертвы описывали происшедшее сквозь призму сюжета сериала. «Они рассказывали о реальных участниках реальных событий, но оперировали именами персонажей, — вспоминает Палюк. — Например, “она как Батамуриза”, то есть хочет мира, или “он как Рутаганира”, то есть разжигает рознь. Это помогало рассказывать о трагедии… и роли в ней других людей без прямых обвинений. Сюжет дал им выход из затруднительного положения».

Палюк ни в коем случае не думала, что мыльная опера заставит руандийцев забыть про травмы геноцида, но полагала, что она поможет исцелению. «Не сказала бы, что радиосериал привел к истинному прощению или примирению, но надеюсь, что он хотя бы направил мысли людей в это русло».

Самое удивительное в деятельности организации «Жизнь после ненависти» то, что они не считают единственной задачей избавление своих членов от ненависти к чужакам. В первую очередь им старались привить сострадание к себе. Сходным образом театр и художественная литература помогают зрителям и читателям переосмыслить собственную жизнь, глядя на нее глазами персонажей, — особенно если герои тоже что-то меняют в своей судьбе.

Группа «Изменение жизни с помощью литературы» была задумана в 1990 году во время теннисного матча двух рассерженных Бобов. Боб Векслер, профессор английского из Университета Массачусетс-Дартмут, считал, что инжиниринг и компьютерные науки вытесняют литературу на обочину. Но каждый семестр он наблюдал, как студенты постигают смысл жизни на страницах классики. «Я подумал, что надо как-то показать, что литература все еще способна менять жизнь к лучшему».

У Боба Кейна, судьи из Массачусетского районного суда Нью-Бедфорда, тоже была причина для недовольства. На скамью подсудимых раз за разом садились одни и те же люди, обвиняемые в одних и тех же преступлениях. Сплошное дежавю. Бюро статистики правосудия недавно подсчитало, что в 2005 году более четырехсот заключенных вышли на свободу, а в 2008-м почти две трети из них снова были под арестом[178]. Данные наводят на мысль, что, однажды попав в поле зрения правосудия, выйти из него очень сложно.

Два друга детства поделились своими соображениями, и Векслер предложил провести необычный эксперимент: Кейн выберет заключенных и сократит им срок при условии, что они вступят в книжный клуб Векслера. Кейн сразу же согласился («Это было гениально») и попросил Уэйна Сен-Пьера, инспектора по надзору за условно освобожденными, найти кандидатов.

Трое оговорили ряд условий. У будущих членов клуба должен быть длинный список правонарушений и высокий риск рецидива. «Ищи самых отпетых», — сказал Векслер. Заключенные подтверждали, что умеют читать, отвечая Сен-Пьеру на вопросы по прочитанному абзацу из National Geographic. Предложение Кейна повергло некоторых преступников в нерешительность. «Они знали, что такое тюрьма, — вспоминает Векслер, — но многие не читали книг и не бывали в университетском городке». Однако в итоге почти все согласились, и первая группа «Изменения жизни» стартовала.

Встречи проходили раз в две недели по вечерам в помещении Университета Массачусетс-Дартмут. В группе обсуждали, например, «Старик и море» и «Ублюдок из Каролины» (Bastard out of Carolina) — истории о риске, утратах и искуплении. После первого занятия к группе присоединились Сен-Пьер и Кейн. Преступники обсуждали литературные произведения с судьей, который их посадил, и с инспектором, который мог отправить их обратно в тюрьму. Чтобы этого не произошло, они должны были самостоятельно брать заданные для чтения книги в библиотеке, читать их и являться на занятия. Так что это был не обычный книжный клуб.

Векслер прибыл на первое занятие радостно взволнованный, но с некоторыми опасениями. Объявленная программа получила мизерный интерес и тонну критики. Администрация университета была против этой идеи. «Первое, что я услышал от них, это “Вы приведете в кампус преступников, они у нас все компьютеры растащат”»[179]. Власти штата сетовали, что бесплатное образование получают преступники, а не те, кто его заслуживает. Многие сочли группу баловством, не имеющим отношения к правосудию. Если бы хоть один осужденный совершил преступление, программу, скорее всего, разогнали бы.

Собрали самых отпетых, как и просил Векслер. На первом занятии присутствовали восемь человек, совершивших суммарно 142 преступления, в том числе связанные с насилием. Для начала Векслер решил разрядить обстановку. «Я сказал одному: “Похоже, вы немного напряжены”, а он посмотрел на меня и ответил: “Нет, это вы тут больше всех напряжены, профессор!”»

Векслер раздал всем распечатанный рассказ «Жирное озеро» (Greasy Lake) Т. К. Бойла про трех подростков и незадавшийся вечер. Главные герои напились и поехали кататься на «Шевроле Бель-Эйр», принадлежащем матери одного из них. Их занесло на просеку неподалеку от заброшенного пляжа на затянутом нефтяной пленкой озере. Они случайно спугнули парочку, завязалась жестокая драка. Атмосфера быстро накалилась: подростки покушаются на изнасилование, но в итоге прячутся в зловонном водоеме, пока их машину в отместку разбивают в хлам.

Полчаса все читали в тишине, а затем приступили к беседе. Поначалу дело не шло. «Они вообще не понимали, как строится обсуждение литературного произведения», — вспоминает Векслер. Одни слишком долго развивали свою мысль, другие едва могли связать два слова. Чтобы подбодрить их, Векслер спросил о персонажах: «Они преступники? Или такое могло с каждым случиться?» Завязался спор о моральной двусмысленности. Персонажи поступили плохо, это было однозначно. Сложись все иначе, они могли бы повести себя еще хуже. Но эта история не о злодействе, а о том, как ошибки нанизываются друг за другом, словно бусины на нить, и как быстро люди теряют контроль над собой.

В ходе обсуждения один осужденный сказал: «Это прямо как про меня», и Векслер понял — вот оно! По правилам «Изменения жизни» говорить о себе не следовало, но персонажи книг помогали увидеть свою жизнь другими глазами. Большую часть участников всю жизнь клеймили позором как преступников и не давали ни шанса проявить себя в другом качестве. Литература показывает, что в каждом преступнике скрывается личность, не безгрешная, но все же заслуживающая права на достоинство.

Несколько недель — а потом и лет — Векслер наблюдал, как литература показывает его подопечным возможность иной жизни, вселяет в них надежду. Персонаж мог все потерять, но у них, читающих, еще оставался шанс: «Трагический герой приходит к некоему пониманию и раскаянию. Для него уже слишком поздно, но у читателя еще есть время». Книги помогают представить себе, как все могло бы быть, и понять, как этого достигнуть. «Эти ребята попали в порочный круг, но благодаря литературе могут абстрагироваться от настоящего момента и задуматься, что пошло не так в прошлом и что им сделать для своего будущего».

Члены группы порой сами удивлялись, насколько по-разному трактуют один и тот же текст. В дискуссиях они поняли, что один и тот же персонаж может выглядеть порочным или наивным, в зависимости от позиции зрителя.

За столом у Векслера была принята демократия. Какие бы преступления люди ни совершили и как бы к ним ни относились на воле, он прислушивался к их мнению.

Им это стало очевидным, когда к группе присоединился судья Кейн, который выносил им приговор. Он воплощал собой систему, списавшую их со счетов: человек в длинной мантии, взирающий сверху вниз со своей скамьи. Никто не хотел его там видеть. Но Кейн пришел не судить. Он читал те же книги и делился своими мыслями. А главное, что он слушал осужденных, реагировал на их впечатления от персонажей и задавал соответствующие вопросы. Здесь не было адвокатов и прокуроров, а просто все вместе пытались понять мотивы героев. Сама возможность говорить с судьей на равных — о боли, утрате и любви — была откровением.

В конце курса Векслер и Кейн устроили выпускной. Все пришли в зал заседаний Кейна, многие с семьями и друзьями, за дипломами и книгами. Это событие открыло дверь к новым возможностям — там же, где несколькими месяцами ранее был оглашен приговор.

Курс провели во второй раз, а потом в третий. Осужденные стали не только читать, но и рассказывать. Один забросивший семью наркодилер начал читать вслух трехлетней дочери. «Мне, наверное, уже ничего не изменить, а у нее еще все впереди», — сказал он Векслеру. Другой как-то дал слабину после нескольких лет воздержания от наркотиков. Он шел по Юнион-стрит, главной улице Нью-Бедфорда, к переулку, где жил его старый дилер. И задумался о книге Хемингуэя «Старик и море». Рыбак Сантьяго каждый день в течение трех месяцев возвращается домой с пустыми руками, но не теряет надежды.

Потом он рассказал Векслеру: «Если он мог… то и я могу пойти дальше прямо по Юнион. Не сворачивать в переулок».

«Ему не обязательно все время помнить о Сантьяго, — рассуждает Векслер. — Но Сантьяго всегда придет к нему на помощь как верный друг. В этом и заключается могущество литературы». Векслер и Кейн, а вслед за ними и другие, поверили в него. Группы «Изменения жизни» под руководством пар судья — профессор появились в Линне, Дорчестере и Роксбери — беднейших городках и районах Массачусетса, — а затем в Калифорнии, Нью-Йорке и Англии. Программа скорее либерального толка, но ее внедрили даже в Бразории, в Техасе, где Трамп победил с огромным отрывом на выборах 2016 года. В этом штате самые строгие законы, и с 1976 по 2015 год здесь казнили больше преступников в пересчете на душу населения, чем во всех остальных штатах, кроме Оклахомы. Но и тамошние судьи сочли за благо дать преступникам второй шанс. Альтернатива была неутешительной. «Если программа не сработает, — сказали Векслеру, — их казнят».

Исследователи сравнили записи первых четырех курсов — с участием тридцати двух человек, совершивших в среднем по восемнадцать преступлений, — с группой мужчин, находящихся на испытательном сроке, аналогичного возраста, этнической принадлежности и криминального прошлого. К концу года 45% условно освобожденных в контрольной группе совершили повторные преступления, несколько из них — с применением насилия. Из участников программы «Изменение жизни» снова преступили закон менее 20%, и только один человек совершил насильственное преступление[180]. Но даже рецидивы были менее серьезными, чем предыдущие правонарушения. По мнению Векслера, дело в эмпатии, которую они вынесли из программы. «Мне хочется верить, что у них появилось более уважительное отношение к людям, и теперь им приходится подумать дважды, прежде чем кого-то ударить». Также проводилось более масштабное сравнение — шестисот участников «Изменения жизни» и такого же количества условно освобожденных. Результат подтвердился: участники программы совершали повторные преступления реже и менее жестоко.

«Изменение жизни» была первой программой в своем роде, и ее результаты все еще считаются предварительными. Но она уже помогла многим и очень выгодна с экономической точки зрения. Один участник обходится приблизительно в 500 долларов — сравните с 30 000 долларов в год за тюремное содержание в случае рецидива. И это еще не главный показатель. После запуска программы к судье Кейну обратились из группы по правам жертв с вопросом, как он посмел выпустить на свободу не отсидевших положенный срок преступников. Кейн ответил: «Представьте, сколько людей не станут жертвами благодаря программе».

С момента появления «Изменения жизни» все чаще судьи внедряют литературу в систему правосудия. В 2008 году двадцать восемь молодых мужчин и женщин осудили за незаконное проникновение и умышленную порчу имущества — они устроили бурную вечеринку в мемориальном летнем домике поэта Роберта Фроста в Вермонте. Вместо тюремного заключения их приговорили к участию в специально разработанном семинаре о жизни и творчестве поэта. В Бразилии и в Италии можно скостить по три-четыре дня срока за каждую прочитанную книгу.

Во многом очевидно, что мы как общество считаем литературу неким излишеством. В 2006 году Верховный суд в решении по делу Бирд против Бэнкса обеспечил право отказывать заключенным в материалах для чтения, несмотря на доказательства, что наличие библиотеки повышает вероятность трудоустройства после освобождения. Векслер в подобных решениях видит явный признак чрезмерной озабоченности общества сухим остатком, в который искусства не входят. «Исходя из крепнущего убеждения, что человек — это экономическая единица, мы можем сказать, что у гуманитарных наук и литературы… мало возможностей изменить ситуацию». Трудно не согласиться. Национальному фонду поддержки искусств регулярно сокращают финансирование, и он скоро может прекратить существование. В 2014 году в 28% нью-йоркских школ не было учителя рисования на полную ставку, а в бедных районах в 40%[181].

Ценности искусства не настолько осязаемые, чтобы в их существовании не сомневались правительственные структуры. Биохимику проще подсчитать размер своего вклада в дело, чем драматургу. Но совместная работа психологов и деятелей искусства изменит положение. Когда Талия Голдштейн начала исследование театра, то столкнулась со скептицизмом коллег-ученых — и энтузиазмом актеров и преподавателей драматического искусства.

«Они хотели доказательств. Доказательств, что делают что-то полезное для человечества. Доказательств, что имеют право на существование».

И доказательства поступают. Искусство — особенно его нарративные формы, такие как литература и драма, — способствует полету сознания. Оно делает эмпатию безопасной и приятной даже в тяжелейших обстоятельствах. Рассказывать истории — один из старейших видов досуга и, как оказывается, один из самых важных.

Глава 5. Избыток сострадания

Постройка Сан-Францисского медицинского центра Университета Каролины в Мишен-Бей обошлась в 1,5 миллиарда долларов. Сердце кампуса — детская больница Бениофф — одна из передовых в мире. У нее зеркальные внешние стены с разноцветными стеклами. В коридорах играет расслабляющая музыка. Картинная экспозиция регулярно обновляется. На подходе к ней меня мутит.

День рождения моей дочери Альмы — лучший день в моей жизни. И одновременно самый страшный. После долгих и тяжелых схваток у жены Альма появилась на свет в операционной больницы Бениофф около двух часов ночи. Мы с женой ожидали услышать плач, но было тихо. Лица врачей и медсестер излучали тревогу. Альма едва выжила. Позже мы узнали, что во время родов она пережила инсульт. Ее отвезли в реанимацию, и она лежала там без движения под инфракрасной лампой.

В первые же секунды жизни Альмы я понял две вещи: во-первых, я хочу всегда и от всего оберегать ее. И во-вторых — что у меня это уже не получилось.

Персонал вереницей навещал нас у кроватки Альмы. Они заходили в пять утра, в полдень, в полночь, иногда на минуту, иногда на двадцать минут, обычно без предупреждения и всегда с новостями. Признаки инфекции исчезли, но внутричерепное воспаление осталось. Судороги не угрожали жизни, но могли остаться как заболевание на годы.

Врачи только объясняли, что записано в карте, но нам казалось, что в их власти изменить ее содержание. После ряда негативных результатов мы молились на способности медиков.

От врачей полностью зависело только то, как они обращаются с нами. Они отвечали на все вопросы и успокаивали нас. Один доктор в предрассветном мраке принес нам плохие новости, а потом целый час говорил со мной об отцовстве. Нашей надеждой на спасение была Лиз Роджерс, неонатолог Альмы и заместитель главного врача отделения. У нее были разноцветные волосы — каштановые, пестрящие сединой и с блондинистыми прядями, а лицо как будто выложено из стеклышек, словно витраж. Говоря об Альме, она ловила наши взгляды печальными глазами. Приходя, она каждый раз обнимала нас с женой, вместе с нами плакала и рассказывала о своих детях.

Я много лет изучал эмпатию, но редко получал ее в такой прочувствованной форме. Врачи, медсестры и лаборанты были нам чужими, но в трудные моменты стали самыми близкими людьми. И так же они относились ко всем.

В отделение интенсивной терапии попадают недоношенные дети, чья жизнь висит на волоске. Они такие хрупкие, что у них может случиться кровоизлияние в мозг, если им поднять ножки. Родители здесь испытывают страх, неведомый другим людям. Если бы печаль светилась, больницу было бы видно далеко из космоса.

Ежедневно Лиз и другие врачи, медсестры и весь персонал сталкиваются с трагедиями — и в этих условиях работают. Потом они идут домой и там ведут себя как будто все нормально, а на следующий день снова готовы полностью выложиться. Они как эмпатические супергерои. Можно ли долго продержаться в таком режиме, и если да, то сколько? Какова цена их сочувствия?

Пока я рассказывал о плюсах переживания эмпатии. Но представьте, что пропускаете через себя чужие чувства круглосуточно. На Манхэттене вы так не пройдете и квартала — и будете хлопаться в обморок каждый раз за просмотром новостей. Если ваш сын сломает ногу, вы впадете в такую панику, что от вас не будет никакого проку.

Если другу будет плохо после тяжелого развода, вы его переплачете. А психолог из вас никогда не получится.

Отдельно взятое эмоциональное переживание нельзя однозначно назвать полезным или вредным[182]. Тревога не слишком приятна, но она придает энергии для преодоления трудностей. Радость — это замечательно, но в крайних проявлениях может довести до мании. Никому не помешает лишний раз посочувствовать, но избыток эмпатии истощает. Двадцать пять лет назад Карла Джойнсон придумала термин «усталость сострадания», он означает травму от постоянной эмпатии[183]. «Человеческие нужды нескончаемы, — писала она. — Всегда думаешь: “Мне хватит добра на всех”, но иногда просто нельзя ничего сделать».

Джойнсон изучала медсестер, но усталость сострадания может постигнуть любого свидетеля постоянных страданий. Только в Соединенных Штатах таких людей десятки миллионов. За хроническими больными обычно ухаживают родственники. Забота о супругах и родителях — это моральная ответственность, которая приносит не только удовлетворение, но и стресс. Тяжело смотреть на мучения и немощность любимых людей, будучи не в силах ни помочь им, ни узнать, что с ними будет. В некоторых случаях надо постоянно следить за обострениями, и тогда невозможно ни нормально работать, ни поддерживать отношения. Такой режим выматывает. У тех, кто заботится о других, чаще бывает депрессия и физическое здоровье в целом хуже[184].

Все это относится и к тем, у кого есть дети. Считается, что хороший родитель — уставший родитель: надо дать ребенку все и даже больше. Стремление соответствовать такому идеалу чревато потерей здоровья. В одном исследовании родители рассказывали, как проявляют эмпатию, а их дети — о своей эмоциональной жизни. Эмпатичные родители реже злились, были уравновешеннее и быстрее восстанавливались после стресса. Но они за это поплатились: у них нашли неспецифические воспаления и более выраженное клеточное старение[185]. Когда дети-подростки впадали в депрессию, у эмпатичных родителей (в отличие от неэмпатичных) усиливались воспалительные процессы. Как будто через заботу они отдавали детям собственное здоровье.

Даже без детей и больных близких можно переусердствовать с эмпатией. Современная жизнь дает нам беспрецедентно широкие возможности развивать ее, чем успешно пользуются журналисты и различные активисты, заваливая нас изображениями страждущих в надежде побудить к действию. Именно так работает реклама Фонда помощи детям и Американское сообщество против жестокого обращения с животными: кто останется равнодушным при виде голодного ребенка или беззащитного котенка? Кем надо быть, чтобы не помочь им?

Изобилием подобных изображений СМИ способствуют эпидемии усталости сострадания. В 1996 году психологи обнаружили, что почти 40% телезрителей больше не могут смотреть плохие новости. С тех пор новостные циклы еще более ускорились и стали эмоционально интенсивнее. За несколько минут увлеченной прокрутки можно ознакомиться со статьями о массовых расстрелах, разлученных с родителями детях на американо-мексиканской границе и стихийных бедствиях, свирепствующих на Карибах. В 2018 году при опросе общественного мнения центр Pew обнаружил «новостную усталость» у семи из десяти американцев[186].

Но никто так не рискует превысить дозу эмпатии, как сотрудники сферы ухода: медики, соцработники, психологи, учителя и другие специалисты, обеспечивающие нужды людей. Как мы уже знаем, когда чужая боль невыносима, мы ее игнорируем. У профессионалов в сфере ухода такой возможности нет. И даже если будет, мало кто ею воспользуется. Их главное качество — чуткость, а призвание — заботиться о других. Отвернувшись от боли, они предадут свои главные ценности. Но, сдавшись эмпатии, могут стать их заложниками.

Через восемнадцать месяцев после рождения Альмы я вернулся в отделение интенсивной терапии, чтобы понаблюдать за персоналом. Утром с полдюжины медсестер, студентов-медиков и резидентов ходят по палатам и обсуждают состояние пациентов.

Утренние обходы под руководством лечащего врача длятся два-три часа. Все, кроме меня, надели удобную обувь — нечто среднее между кроссовками и сабо с мягкой стелькой.

Ординатор отделения Мелисса Лейбовиц скоро станет лечащим врачом. Сегодня она возглавляет обход при участии Лиз. Мелисса занимается этим всего две недели, а такое впечатление, что не меньше двух лет. Она вся воплощение мудрости и терпения. Пока студенты и сестры вводят ее в курс, она засыпает их вопросами. И выглядит усталой. Глаза у нее на мокром месте, она без конца переступает с ноги на ногу.

Обсуждая истории болезни, все быстро что-то записывают. Первый младенец родился на двадцать пятой неделе, весит семьсот граммов, со вчерашнего дня прибавил еще пятьдесят. Прошлой ночью у него было двенадцать А, четыре Б и три Д: апноэ, брадикардия и десатурация — распространенные у недоношенных нарушения работы сердца и легких[187].

Все это описывает происходящее с ребенком, но не дает представления о тяжести его состояния. Семьсот граммов — это совсем мало. Младенец извивается и оглушительно визжит. Сестра засовывает руку в инкубатор через пластиковую дверцу. Ее средний палец размером с руку ребенка от кисти до локтя. Провода от сложных медицинских аппаратов в нескольких местах подключены к тельцу. Из-за этого младенец похож на батарейку, от которой питаются все эти приборы. Учитывая то, на каком сроке он появился на свет, он проживет до года с 70-процентной вероятностью. В этом крыле отделения лежит еще дюжина детей, а всего в отделении их пятьдесят пять.

Стоя рядом с Мелиссой и остальными, я едва могу вспомнить, что здесь пережила моя семья. Пастельные росписи на стенах и неудобные виниловые кресла точно были. Некоторые лица кажутся знакомыми, но очень смутно, как будто я видел их во сне. Мой телефон автоматически подключается к местному Wi-Fi. Я жду, когда меня накроет ужас, нараставший еще на подходе, но он разбивается о стену непонятных медицинских сокращений. Сотрудникам они тоже помогают абстрагироваться.

«Это защитный механизм, — рассказала мне Лиз, — и способ не задумываться». Сигналы тревоги срабатывают постоянно, с разными тихими мелодиями. Все реагируют на них спокойно[188].

Прогноз состояния ребенка можно было угадать по тому, как долго мы стояли у его постели. Если сразу уходили, то он стабилен, если задерживались, значит, есть осложнения. Сегодня на повестке дня Франциско. Он родился три недели назад в маленькой больнице неподалеку от Сан-Хосе на двенадцать недель раньше срока. Через неделю он перестал есть, у него набух животик, а в стуле появилась кровь. Это симптомы некротического энтероколита — малоизученной болезни, из-за которой кишечник недоношенного ребенка отмирает. Позже его прооперируют, чтобы выяснить, насколько все плохо.

Из-за Франциско все заметно нервничают. Вчера вечером у него была серия приступов брадикардии и пришлось делать сердечно-легочную реанимацию. Вслух этого не произносят, но из разговора я понимаю, что он обречен. Примерно раз в неделю в реанимации погибает младенец, но все равно каждый раз представляется немыслимым, что это будет вот тот или любой другой конкретный ребенок. Все расходятся, остается только Мелисса, чтобы его осмотреть. У него кожа цвета ореховой скорлупы, живот раздутый и прозрачный, на нем виднеются вены. Темные волосы спутались и намокли. Глаза закрыты, но лицо из-за интубации искажено. Правую руку он сжал в кулачок размером с ягоду ежевики. «Теперь, когда у меня свой сын, такие осмотры даются еще тяжелее», — комментирует Мелисса.

Ее сыну пять месяцев, и работа изменила ее подход к материнству. Она больше волнуется за его здоровье. Однажды он несколько раз срыгнул, и она начала искать у него стеноз привратника — заболевание желудочно-кишечного тракта, — пока муж не настоял, чтобы она прекратила. Мелисса долго не говорила о беременности ни родителям, ни друзьям, зная статистику.

Перед операцией Франциско мы получили плохие новости. УЗИ показало кровоизлияние в мозг, и это еще больше снижает его шансы выжить. Хирург вслух интересуется, стоит ли вообще проводить операцию. «У нас ребенок с кровоизлиянием и без кишечника, — объявляет она. — Нам понадобится шаман». Лиз и Мелисса спешно удаляются в офис Иланы Карри, соцработника отделения реанимации новорожденных, которая ведет дело Франциско. Ситуация осложняется тем, что родители Франциско — сезонные полевые рабочие и говорят только на языке коренных мексиканцев. Никаких медицинских познаний у них нет. Илана через переводчика объясняет им, как действуют антибиотики, для чего нужна операция и что такое желудочно-кишечный тракт.

Решается вопрос о целесообразности операции. «Если бы это был мой ребенок, думаю, я была бы против», — говорит Мелисса. Даже если операция пройдет успешно, он навсегда останется прикованным к аппарату жизнеобеспечения. Мелисса считает, что, кроме страданий, его ничего не ждет. Все считают, что решать должны родители, но как это сделать с их скудными познаниями? Илана не представляет, как объяснить им, что такое кровоизлияние, прогноз и кома. Команда проводит «семейный совет» с родителями Франциско. Я жду за дверями переговорной. Внутри стоит прямоугольный деревянный стол, вокруг него кресла на колесиках, а сзади на шкафу стопка перевернутых бумажных стаканчиков. Полтора года назад мы с женой горько рыдали за этим столом.

Все выходят уже через несколько минут. «Давно у меня не было таких трудных переговоров», — сообщает Лиз. Родители Франциско ничего не поняли и не хотят принимать решение. Они переложили ответственность на Лиз, и она выбрала операцию. Одна из ее первостепенных задач — дать родителям всю информацию для решения, а не делать выбор за них.

Операция назначена, персонал засуетился. Они измеряют, поправляют и помогают. Все это — почти в полной тишине. Остальная часть отделения до странности далека от нас, хотя всего в нескольких футах пара, одетая в те же спортивные костюмы, что и вчера, ждет результаты МРТ своего сына.

В соседней палате уборщик моет пол под инкубатором, в который смотрит сестра. За ними женщина, чья-то мать, лежит, свернувшись клубочком на двухместном диване. В общем коридоре сестры и студенты решают, какое карри заказать на ланч. Кажется кощунством вести себя как будто все нормально, но здесь это и есть нормально.

Я иду в кафетерий с намерением поесть, но могу только смотреть на бумажный поднос с куриными наггетсами. Через пять минут приходит сообщение от Лиз: «Джамиль, похоже, прогноз не оптимистичный». Я осознаю, что за прошедшие пять часов не видел, чтобы Лиз ела, заходила в туалет и хоть как-то еще отвлекалась от работы. Наверху появляется Мелисса. Во время операции выяснилось, что у Франциско поражен некрозом весь кишечник. К диагнозу «некротический энтероколит» добавили «несовместимый с жизнью». Мелиссу больше расстроило другое: когда сделали первый надрез, у Франциско резко подскочило сердцебиение — это значит, ему было больно.

Терраса на больничной крыше украшена кустами с бледными тонкими ветками. Порыв ветра скатился с ближайшего холма и пронесся над нами, утекая в бухту. На восток открывается широкая панорама: пирсы тут и там, баржи, дрейфующие из Окленда в Азию и обратно. На этом фоне родители Франциско выглядят как две крошечные точки. Они сидят на хромированной скамейке, обнявшись и повесив головы. Появляются семеро сотрудников реанимации и пробуют подвинуть к паре другие скамейки, но те привинчены, и они опускаются на пол, окружив несчастных родителей, как верующие святое место.

Хирург общается с ними через переводчика, оба говорят почти шепотом. Мелисса плачет, выдавив из себя только «мне очень жаль». Лиз держится спокойнее: «Уже не нам решать, жить ему или умереть, но можно выбрать, как он проведет остаток жизни, и мы думаем, что рядом с вами ему будет лучше». Мать Франциско роняет голову на руки. Муж обнимает ее и с усилием кивает всему, что говорит переводчик.

Персонал остается с родителями Франциско то недолгое время, пока они в этом нуждаются. Отец спрашивает, действительно ли кишечник сына омертвел. Да. Но сердце еще бьется? Да, но только на аппарате жизнеобеспечения. Лиз спрашивает, нужно ли дождаться других родственников, прежде чем отключать его. По словам отца, все работают и никто не придет. «Мы пойдем, а вы подумайте», — говорит Лиз. Перед уходом все сочувственно пожали им руки. Мать и отец Франциско остались сидеть на ветру, а сотрудники вернулись в больницу и разошлись.

Работники отделения реанимации новорожденных воспринимают мир через собственную призму. В каждой палате по сути одно и то же: ребенок родился, но возникли осложнения. Дальше все развивается по разным сценариям, и беда отдельно взятой семьи непостижима для остальных. Мне не понять, через что прошел отец Франциско, как меня не поймет тот, кто никогда не был в детской реанимации. Общие у всех только усталость и ощущение кошмара происходящего. Как сказала медсестра Саманта, «для родных это конец света».

Когда здесь лежала Альма, врачи и сестры казались мне всесильными. На самом деле они так же ранимы, как все мы. Всего за несколько шагов они преодолевают расстояние от умирающего ребенка до выздоравливающего, а потом до следующего, чей прогноз пока неясен. За секунды они проходят километры эмоций, подстегиваемые нуждами пациентов.

В таком месте эмпатия чревата рисками. Один психолог, несколько десятков лет изучавший эмпатию в медицине, писал, что «понимание связывает, но чувства ослепляют»[189]. Он консультирует профессионалов сферы ухода и обучает их «отстраненной заботе», как он это называет. Это не просто механизм приспособления, а профессиональный стандарт. По мнению онколога Энтони Бэка, «в идеализированной профессиональной модели чувства врачу ни к чему»[190]. Лиз с этим не согласна: «Для меня в такой работе нет отдачи. Искренне и откровенно говоря пациенту о своих человеческих чувствах, вы только поможете ему». При ней умер не один десяток новорожденных, но она каждый раз не может сдержать слез.

Эмоциональные вложения иногда заводят не в ту сторону. Саманта однажды семь месяцев ухаживала за ребенком, брошенным сразу после рождения. Она начала покупать ему одежду и думала о нем даже вне работы. Когда он стал достаточно здоров для усыновления, Саманта была и рада за него, и расстроена. Хуже того, ей стало сложнее ухаживать за другими пациентами: «Я как бы винила их в том, что они — не тот малыш, о котором я хочу заботиться». Ей было стыдно за это («Я работаю здесь совсем с другой целью»), но, как бы там ни было, на время один ребенок затмил для нее остальных.

Чрезмерная эмпатия заставляет принимать героические меры для спасения жизни, даже когда они бессмысленны, и смягчать плохие новости, чтобы не ранить[191]. Один врач реанимации рассказал про младенца, который, скорее всего, умрет. Родителям уже намекнули на это, но слишком туманно, чтобы до них дошел реальный прогноз. «Они такие милые люди, — сказал врач. — Не хочется их расстраивать».

У работников сферы ухода могут проявляться симптомы, схожие с ПТСР, но не от собственной боли, а от чужой. Четверть медсестер в отделении реанимации новорожденных получают «вторичную травму»: бессонницу, навязчивые воспоминания и переутомление[192]. Это почти в два раза чаще, чем в других отделениях. Вторичная травма нередко провоцирует выгорание — общую слабость и утрату смысла. Выгорание случается с одним из трех специалистов реанимации — чаще, чем в других областях медицины[193]. Все удары принимают на себя наделенные эмпатией[194]. У них чаще бывает депрессия, чем у менее эмпатичных коллег, и они склонны обвинять себя в ухудшении состояния или смерти пациента.

Я вижу выгорание, переутомление и травмы во всем отделении интенсивной терапии. После нескольких смертей подряд у Мелиссы появились симптомы депрессии и тревожности.

«Дома после работы, — вспоминает она, — я садилась на диван и плакала». Сейчас она стала сильнее, но новости все равно не может смотреть. «Если сверх того, что я вижу на работе, я узнаю, как еще кто-нибудь в мире страдает, можно ли после этого радоваться жизни?» Я спросил одну сестру отделения реанимации, как она справляется с эмоциями. «Заталкиваю их поглубже, пока не начнутся проблемы со здоровьем», — ответила она, смеясь. Несколькими месяцами позже я встретил другую сестру в баре и задал ей тот же вопрос. Она указала на свой бокал.

В начале обучения будущие врачи и медсестры демонстрируют более высокие показатели эмпатии, чем те, кто выбрал другую специальность[195]. Во многих смыслах это хорошо. Пациенты эмпатичных врачей больше удовлетворены лечением, чаще придерживаются рекомендаций и даже быстрее восстанавливаются после болезни по сравнению с пациентами более отстраненных докторов[196]. Но на здоровье врачей это сказывается негативно.

Эмпатия, получается, палка о двух концах. Одни полностью отдают себя работе с риском выгореть, уволиться или то и другое сразу[197]. А другие просто абстрагируются. В первые недели обучения студенты-медики необычайно эмпатичны, но к третьему году их эмпатия ниже, чем в среднем у населения[198]. Это влияет на качество их работы. Врачи и медсестры недооценивают страдания пациентов и склонны дегуманизировать своих больных — видеть в них не личности, а организмы[199].

Отстранение помогает выжить на работе. В одном исследовании врачам и медсестрам рассказали о смертельно больном пациенте и попросили описать его чувства. Те, кто его дегуманизировал, реже испытывали выгорание[200]. Если эмпатичный врач повышает вероятность выздоровления, поддерживая больного, то неэмпатичный, получается, понижает.

В медицине существует порочный круг эмпатии, переутомления и черствости, и он затягивает в себя все больше людей. Управляемое медицинское обеспечение, когда расходы на медобслуживание регулируют страховые компании, себя не оправдало: увеличился объем работы и сократилось время на каждого пациента.

У терапевта на общение с пациентом не более пятнадцати минут, и обычно он прерывает пациента в первые тридцать секунд разговора[201]. С 2011 по 2015 год показатели выгорания среди врачей выросли на 10%[202]. Суточные марафонские смены вошли в норму, медицинский персонал больше устает, меньше проявляет эмпатию и не готов подолгу выслушивать пациентов и их родственников[203].

Сотрудники отделения реанимации новорожденных не поддаются этой тенденции и ищут способы проявить чуткость к таким людям, как мы с женой. Но их ноша тяжела.

Родители не захотели присутствовать во время отключения Франциско от аппарата, но в отделении реанимации принято, чтобы ребенок отходил в мир иной на руках. Сегодня вызвалась Илана. Она садится на диван, пока сестра отсоединяет от Франциско провода, запуская процесс умирания. Человек десять обступили их. Все стоят, только Лиз села рядом, а Мелисса опустилась на пол сбоку. Мы как плакальщики с картины эпохи Возрождения — все чуть склонились к центру композиции. Над нами висит картонная фигурка Микки-Мауса в младенчестве, под ней написано «Франциско». Лиз закрывает глаза и кладет два пальца на лоб ребенка. Аппарат искусственной вентиляции легких отключают. Воцаряется тишина.

Персонал несколько раз проверил, достаточную ли дозу морфина получил Франциско. Лиз и Мелисса периодически проверяют пульс, который сохраняется еще двадцать минут после его последнего вздоха. Когда Мелисса в четвертый раз смотрит на часы, из ее глаз текут слезы. Все обнимаются. Персонал начинает готовить тело к похоронам.

Через десять минут я уже в десяти кварталах от больницы, в маленьком скверике. Солнце пробивается сквозь листву, мимо проходит женщина с двойней в коляске. Трехлетка решительно устремляется куда-то бегом и падает на траву. Мой телефон напоминает, что нужно забрать одежду из чистки, но все происходящее кажется нереальным.

Еще несколько дней в отделении ощущается присутствие Франциско, всеми по-разному. Мелисса никак не может забыть, как подскочил его пульс на операции. Правда ли, что ему было больно? До конца она не уверена, но все равно корит себя: «Надо было мне бороться за него. Как представлю, что он даже не понимал, что происходит…» Остальные слова она проглатывает вместе со слезами. Сестра, присутствовавшая во время смерти Франциско, думает о родителях. «У них ничего не было, кроме него. И они не захотели его увидеть, взять на руки… Я это могу понять, но нам всем было из-за этого тяжелее».

Каждый справляется как умеет. Молли подолгу бегает. «Так я могу побыть в одиночестве и мысленно примириться с увиденным». Мелисса крепче прижимает к себе сына. Лиз поет вместе с радио по дороге домой, как ведущий передачи Carpool Karaoke. Приехав, она иногда сидит в машине еще несколько минут, наслаждаясь покоем. «Дома я мать четверых детей и все время всем нужна. Это время “между мирами” для меня — возможность переключиться с одной жизни на другую».

Все это — формы самопомощи при эмоциональной перезагрузке. Забота о самом себе не бывает лишней и порой помогает профессионалам сферы ухода спастись от выгорания и переутомления[204]. Но когда боли так много, самопомощи иногда недостаточно. В одном исследовании психологи, которые ею пользовались, страдали от вторичной травмы в той же степени, что и их коллеги, пренебрегавшие самопомощью[205]. И даже если бы она давала ощутимый положительный результат, у персонала в наиболее стрессовых обстоятельствах — в отделениях реанимации новорожденных и скорой помощи — на нее нет времени или возможность для этого не организована.

Главное, что, рассчитывая на самопомощь в борьбе с выгоранием, люди преуменьшают серьезность этого состояния. Заболев, мы обращаемся к специалисту. Врач не посоветует ванну с пеной от внутреннего кровотечения или комедию для заживления перелома запястья. Ожидая, что работники сферы ухода сами справятся со стрессом, мы, по сути, предлагаем серьезно больным людям подышать свежим воздухом.

Окружающие действительно могут помочь в таких ситуациях. Социальная поддержка предохраняет врачей и сестер от выгорания[206].

Проблема в том, что горе изолирует нас от остальных, поэтому трудно обратиться за помощью. Я лично это пережил. За двое суток, прошедших после смерти Франциско, я виделся с двумя дюжинами коллег, несколькими друзьями и своими родными. Когда меня спрашивали, как дела, мысленно я кричал: «Вчера умер Франциско!» — но вслух сказать этого не мог. В реанимации был я, а не мои друзья, и я не чувствовал права обременять их своей трагедией. С другой стороны, их новости — статью не приняли к публикации, интересно прошло свидание — казались мне пустяками. Это не их вина, просто из-за Франциско я утратил интерес к обычной жизни.

Сотрудники реанимации редко рассказывают о происходящем в отделении, даже самым близким. «Меня боятся спрашивать, как прошел день, — говорит одна сестра. — А когда спрашивают, не знают, что ответить». Работа здесь еще и мешает серьезно воспринимать происходящее в жизни других людей. Одна сестра рассказала мне: «Иногда вечерами жених рассказывает мне про какую-нибудь сложную маркетинговую проблему, а я думаю про себя: “О чем тут волноваться, это вообще не проблема”». Видя столько страданий, люди реже общаются с представителями других профессий. Если человек не поймет, что вы пережили, а вас не волнуют его переживания, какой смысл общаться?

В реанимации все поддерживают друг друга, но это всегда происходит между делом, в короткие перерывы или за бокалом после работы. По итогам летального исхода проводится совещание. Когда коллектив собрался по поводу Франциско, Лиз принесла фрукты и йогурты на завтрак («Мы тут одними пончиками питаемся»). «Мы спокойно посидели, поговорили, — рассказывает она, — поделились своими мыслями». Я спросил Мелиссу, комфортно ли ей говорить о своих чувствах на совещании. «Не очень, — ответила она. — Это скорее деловое собрание. Кого-то хвалят, мы вместе печалимся, но не обсуждаем, как все это сказывается на нашей жизни».

В отделении есть профессиональная помощь, но сотрудники почти никогда за ней не обращаются. Однажды в особенно трудный период старший врач спросил, не хочет ли Мелисса обратиться за психологической помощью к социальному работнику.

«Да ладно, зачем мне это?» — ответила она, как будто он усомнился в ее эмоциональной устойчивости. Она считает резидентуру проверкой характера: «Как в армии, надо просто жить дальше».

Но недавно ситуация начала меняться. Работники сферы ухода более осознанно стали подходить к эмпатии и ищут способы бороться с выгоранием и поддерживать друг друга. В больнице Джонса Хопкинса в Балтиморе перемены начались с трагедии.

К восемнадцати месяцам Джози Кинг заслужила прозвище Таран[207]. Она радостно вытряхивала все коробки, раскидывала одежду из шкафов и плясала половину времени, проведенного на ногах. В январе 2001 года она ускользнула от родителей и решила принять ванну, но сильно обварилась. Ее привезли в реанимацию больницы Хопкинса. Состояние девочки стабильно улучшалось, и родные уже надували шарики и писали открытки к ее возвращению домой. Но вдруг на ровном месте у Джози случилась остановка сердца. Через сутки ее не стало.

Семья была безутешна, и со временем к горю примешался гнев. В последние дни Джози персонал больницы допустил ряд серьезных ошибок (ребенок оказался инфицирован и обезвожен), ставших причиной смерти. Больница уладила этот вопрос с родственниками, но Соррел — мать Джози — лелеяла мысль о мести. «Они должны заплатить за это, — написала она в дневнике. — Пусть им будет так же больно, как нам».

Она подумала и о своей вине перед Джози. «Я сделаю для тебя все, что хочешь, — писала она, — только подай мне знак, что именно». Соррел с мужем Тони решили, что смерть Джози должна помочь другим детям. Часть компенсации они пожертвовали больнице Хопкинса на то, чтобы основать Программу безопасности пациентов имени Джози Кинг. В дальнейшем руководство пересмотрело методы, с помощью которых можно предупредить ошибки[208]. Новые стандарты переняли по всей стране и спасли много жизней.

Примерно в то же время Альберт Ву, профессор менеджмента в здравоохранении в больнице Хопкинса, размышлял о другой стороне врачебных ошибок. Родители тяжело перенесли смерть Джози, но что чувствует персонал? Ву опросил резидентов о прошлых ошибках и нашел у большинства симптомы ПТСР[209]. Его больница оказалась переполнена жертвами. Но, в отличие от пациентов и их родственников, сотрудники не позволяют себе просить помощи. Они своими действиями нанесли вред, поэтому заявлять о своих страданиях считают эгоистичным.

Ву счел опасным замалчивание чувств из-за мук совести. «Наши самые вдумчивые и чувствительные коллеги, — написал он, — больше других страдают из-за своих ошибок». На деле все оказалось еще хуже. В одном исследовании резиденты в течение года заполняли анкеты каждые три месяца. Там они описывали совершенные ошибки и качество жизни и работы. После ошибки начиналось выгорание, риск депрессии более чем утраивался, а эмпатия к пациентам падала[210].

В 2011 году Ву прочитал в больнице Хопкинса лекцию о врачебных ошибках. После упоминания Джози Кинг две женщины вышли из зала. Позже он узнал, что это они ее лечили. За прошедшие десять лет никто ни разу не поинтересовался, каково было им. «Это был явный промах, — посчитал Ву. — Но его можно исправить». Ву и его коллеги ощутили, что взаимная социальная поддержка сотрудников не должна ограничиваться коридорами и неформальным общением и пора сделать ее неотъемлемой частью работы. Они организовали «Сопротивление стрессовым событиям» — больничную службу проявления эмпатии к коллегам.

Команда Ву нашла в коллективе людей, которых можно описать как «мудрые, чуткие, не осуждающие». В «Сопротивлении» их обучили оказывать первую психологическую помощь, применяемую после катастроф[211]. У жертв и свидетелей землетрясений или террористических атак происходит прилив гормонов стресса. Их восприятие меняется: в один момент они сосредоточены до предела, а в следующий чувствуют себя как во сне.

Негативные события, такие как врачебные ошибки или внезапная смерть, воздействуют и на работников сферы ухода. Как объясняет Ву, «они помнят, в какой одежде был пациент, во что они сами были одеты, какая была погода, какого цвета были стены в палате».

Эти ощущения впечатываются во «вспышечную память» — опасный вид полета сознания. Вспоминая травмирующие события, жертвы заново погружаются в пережитый страх и смятение. Первая психологическая помощь призвана предотвратить этот процесс, вселяя ощущение безопасности непосредственно после катастрофы. Все сотрудники могут звонить в «Сопротивление стрессовым событиям» в любое время, консультант ответит не более чем через полчаса, обычно это происходит через десять минут. Он выслушает, задаст вопросы, не осудит и расскажет, где получить помощь дальше.

«Сопротивление стрессовым событиям» открыло виртуальные двери в 2011 году, но туда обратились единицы. За первый год хорошо если случался один звонок в месяц. Врачи долго боялись позволить себе чувствительность. Но старая культура потихоньку сдавала позиции: звонки участились, сотрудники рассказывали, как совершили ошибку или потеряли пациента, который должен был выжить. Позже начали поступать коллективные звонки. Сейчас служба консультирует более сотни сотрудников больницы Хопкинса еженедельно.

Им предлагается концентрированная, легкоусвояемая доза эмпатии от коллег с резонирующим эффектом. Недавно Ву и его команда обнаружили, что сестры, воспользовавшиеся помощью «Сопротивления» после стрессовых событий, реже брали отгулы и увольнялись по сравнению с остальными[212]. Консультанты службы перенаправляют излишек сострадания сотрудников обратно, оберегая их эмоциональную жизнь.

Всех проблем подобные программы не решат, выгорание и переутомление в больнице Хопкинса не стали случаться реже. Но по крайней мере сотрудники чувствуют заботу о себе.

Ву поговаривает о внедрении «Сопротивления» во все больницы Мэриленда, а также в Техасе, Нидерландах и Японии. Хорошие новости, но из этого также ясно, как мало социальной поддержки получают в других местах. В более сложных условиях — менее щедро финансируемых больницах и муниципальных школах — у сотрудников, вероятно, и на звонок может не хватить времени.

Человек, который ухаживает за супругом с синдромом Альцгеймера, ребенком с церебральным параличом или беспокоится о друге с биполярным расстройством, о службах может не знать. И даже если узнает, где получить помощь, может постесняться за ней обратиться.

Центр медитации Мишен-Дистрикт «Против течения» находится в округе Сан-Франциско. Ряды плюшевых кресел окружают маленький деревянный алтарь в просторной комнате, выкрашенной в кремовый цвет. На стенах развешаны постеры Шепарда Фэйри — мандалы вокруг знаменитой картины с Андре Гигантом и надписью «Подчиняйся!»: наполовину икона, наполовину аутсайдерское искусство. По пятницам вечером на медитацию сходятся сотни людей, но сегодня не наберется и дюжины. Студенты — резиденты из сан-францисской больницы общего профиля имени Цукерберга — сидят тихонько, сложив руки на коленях, сосредоточенные на дыхании. В помещении царит умиротворение, снаружи доносится вой сирен. Судя по звуку, они следуют к месту работы студентов.

Занятие проводит Ив Экман — исследователь Центра интегративной медицины Ошера Калифорнийского университета в Сан-Франциско. Она занимается программой эмпатической помощи докторам. Сюда она попала случайно. Десять лет назад она была социальным работником в ночную смену в скорой помощи сан-францисской больницы общего профиля. Работа изнуряющая, но Ив находила утешение в искусстве и природе. «Я видела невыносимые страдания и поэтому всегда старалась уравновесить их красотой». Она знала, что в больнице для снятия стресса у врачей применяют медитацию, но ей это казалось бесполезным. «Если у тебя стресс — выпей пива», — так она думала. В 2006 году ее отец, психолог Пол Экман, согласился вместе с буддийским ученым провести курс для преподавателей под названием «Культивирование эмоционального равновесия». Но перед самым началом он заболел, и Ив его подменила, тем самым перевернув свою жизнь.

Вы уже представляете, какое бремя несут сотрудники сферы ухода с развитой эмпатией. Настраиваясь вместо нее на отстраненную заботу и игнорируя собственные чувства, они рискуют еще больше. Да, они испытывают чувства, и «неизученные эмоции», как их называет Энтони Бэк, проявляются пагубным образом[213]. Загоняя переживания вглубь, врачи ошибаются в диагнозе и чаще срываются на пациентах. Неизученные эмоции просачиваются в личную жизнь и лишают сна, мешают отношениям с близкими и вызывают тягу к алкоголю.

Хорошие новости в том, что, по мнению Бэка, можно работать со своими эмоциями, а не вопреки им. Он предлагает заглянуть в себя и диагностировать собственные эмоции — так же, как болезни пациентов. Предположим, дочь одной из медсестер отделения — ровесница поступившей пациентки с лейкемией. Медсестре следует не пропустить момент, когда ее захлестнут эмоции. Для этого надо точно осознавать, что чувствуешь рядом с пациентами. Психологи называют эту способность «эмоциональной гранулярностью», и у одних она развита больше, чем у других[214]. В одном исследовании участники вели дневник в течение двух недель: ежедневно записывали самые эмоциональные переживания. Насколько они были довольны, веселы или счастливы? Раздражены, разозлены или расстроены?

Некоторые жили богатой внутренней жизнью: поссорившись с партнером, они очень злились, немного стыдились и слегка расстраивались. У других эмоции шли косяком: если что-то плохо, то сразу весь день не задался, одно к одному. Люди, умеющие идентифицировать свои эмоции, лучше их контролируют и быстрее восстанавливаются[215]. Понимая свои эмоции, можно их менять — так же, как можно выбраться из леса, глядя на карту. Плюсы развитой гранулярности в том, что такие люди менее склонны к пьянству, насилию, депрессии и членовредительству по сравнению с теми, кто смутно сознает свои эмоции[216].

Раньше считалось, что гранулярность либо есть, либо нет — как и эмпатия. Но сейчас появились доказательства, что можно научиться идентифицировать свои чувства. В одной программе школьникам дали список определений эмоциональных состояний и помогали анализировать свои переживания[217]. Прошедшие программу, по мнению учителей, стали добрее и спокойнее, их оценки улучшились.

Пол Экман посвятил свою карьеру описанию характеристик гнева, страха, удивления и других эмоций. Эта работа сделала его светилом психологии и прославила среди широкой аудитории: мультфильм «Головоломка» и сериал «Обмани меня» основаны на его идеях. Его дочь росла среди людей, полностью осознающих свои эмоции. Работая в службе скорой помощи, она заметила разницу в том, как ее коллеги проявляют эмпатию. Одни перебарщивали и становились циничными и замученными. Другие же оставались непробиваемыми. «Они нашли баланс между отстраненностью и дистрессом[218]». Ив заинтересовалась, могут ли все последовать их примеру.

За те несколько дней, пока Ив подменяла отца, она нашла ответ. Практики, которым они обучали, касались далеко не только расслабления: это были древние технологии нормализации эмоциональной жизни. Медитация, как она поняла, «создавала условия для осмысления собственных переживаний» и давала подробный словарь для их описания. В том числе для разделения разных видов эмпатии. В буддизме сострадание подразумевает участие в ком-то без проживания его горя. «Такое разделение, — говорит Ив, — необходимо, потому что, если не понимать, что это не моя проблема, а чужая, начинаешь идентифицировать себя с чужими страданиями».

Психологи проводят аналогичную границу между эмпатическим дистрессом и эмпатической заботой. Дистресс — это один сорт эмоциональной эмпатии: восприятие чувств другого человека с пропусканием через себя его боли. Забота же подразумевает чувства по отношению к кому-либо и желание помочь. Дистресс и забота как две стороны одной медали — если вас ранит чужая боль, то естественно желание ее устранить. Но их надо разделять.

Они почти не связаны между собой: тот, кто испытывает сильный дистресс, не обязательно заботится, и наоборот[219].

Разные состояния стимулируют и разные действия[220]. Легко подверженные дистрессу люди избегают смотреть на чужие страдания и, к примеру, отказываются от волонтерской деятельности, чтобы не попадать в эмоциональные ситуации. А участливые — наоборот. В одном исследовании студенты колледжа читали о трагическом несчастном случае, происшедшем якобы с их однокашником, и отмечали степень дистресса и заботы. Затем им давали возможность помочь жертве. Исследователи придумали эксперимент, в котором одним легко было отказаться от возможности помочь (лично с жертвой встречаться не требовалось), а другим — сложнее. Студенты с дистрессом помогали, только если у них не было выбора. Если же он был, то не вмешивались. Участливые помогали всегда.

В профессиях, связанных с уходом, жизненно важно понимать разницу между этими состояниями. Дистресс мотивирует отвернуться от чужих страданий, но специалисты по уходу не могут этого сделать, не нарушив профессиональных обязательств. Это налагает тяжкое психологическое бремя. Собственно, из всех видов эмпатии только дистресс провоцирует выгорание у врачей, медсестер и социальных работников[221]. Забота, с другой стороны, дает эмоциональную связь с пациентами без необходимости взваливать на себя их боль. Склонные к этому виду эмпатии, а не к дистрессу, реже страдают от эмпатических травм. Иными словами, эмпатия не обязательно провоцирует выгорание, а правильный вид эмпатии от него предохраняет.

Однажды я спросил Лиз, сомневалась ли она когда-нибудь, что вынесет столько страданий, сколько видит в отделении. «Нет, — ответила она. — Поэтому я здесь и работаю. Мне нравится помогать людям в трудные минуты». Понятно, что она имеет в виду не то «нравится», которое говорят про мороженое. Как для глубоко духовной личности для Лиз это моменты «благодати и красоты».

«Господь создал эти обстоятельства, — считает она, — не просто так, а для чего-то». После общения с ней мне стало ясно, что у нее высокая заданная величина эмпатии и что, вероятно, благодаря этому она столько лет отдала помощи другим без явных потерь для себя[222].

Одаренным людям трудно представить, что такое быть обычным человеком. Математик не поймет, как можно не уметь решать сложные уравнения. Интересно, знает ли Лиз, как тяжело без такой упрямой надежды, как у нее. «Только недавно я поняла, что это свойственно не всем», — рассказывает она.

Если согласиться с гипотезой Родденберри, люди с такими эмпатическими чертами созданы для работы в сфере ухода, а остальным следует искать свое призвание в других областях. Но так же, как мы регулируем интенсивность эмпатии, мы можем выбирать ее вид. Чтобы избежать выгорания, не обладающим завидной, как у Лиз, заданной величиной эмпатии в таких ситуациях нужна помощь. Сами себе они тоже могут помочь, изменив свое отношение к работе.

Как вы помните, нейропсихолог Таня Зингер развивала у людей эмпатию буддийскими практиками и подталкивала к проявлению конкретных видов эмпатии. Метта — медитация любящей доброты — культивирует эмпатическую заботу. В недавнем исследовании Зингер с командой одну группу обучала метте, а другую — медитации «улавливания» чужих эмоций. Через несколько дней практиковавшие метту стали отзывчивее и спокойнее участников другой группы[223]. Изменения проявились и в мозге. У наученных разделять чужую боль «зеркальные» нейроны активнее реагировали на страдания других — так, как будто они их собственные. У практиковавших метту вместо этого активировались участки мозга, связанные с мотивацией и вознаграждением. Они не фокусировались на боли жертв, а представляли себе мир без нее.

Некоторые сотрудники реанимации новорожденных используют медитативные техники для снижения дистресса. Так описала это одна медсестра: «Когда ругаешься с кем-нибудь дома, надо думать о том, как касаешься земли ногами… Так перестаешь впускать в себя чужие эмоции. Немножко абстрагируешься». А чтобы не потерять душевное равновесие на работе, она добавила к упражнению собственную мантру: «Это не моя трагедия».

Сейчас исследователи систематически тестируют влияние медитации на специалистов сферы ухода. Примерно в дюжине исследований врачи, прошедшие обучение на основе медитации, отметили снижение утомления и стресса[224]. В некоторых случаях одновременно сообщается и о повышении эмпатии. Ив видит здесь связь[225]. Она считает, что фокус на заботе возвращает профессионалов сферы ухода к хрупкому равновесию сострадания и самосохранения. На ее курсах врачи-резиденты учатся отпускать нездоровую эмпатию — толкающую к ненужному геройству во спасение пациентов и ввергающую в уныние, когда это не удается. Ив пока только оценивает эффект обучения, но есть и другие многообещающие данные[226]. В недавнем исследовании студенты-медики, проходившие похожую программу, сообщили о повышении желания заботиться о пациентах и в то же время снижении депрессии.

Эффективность практик развития эмпатии, таких как контакт с чужаками, подтвердилась не один десяток лет назад. Регулирование же эмпатии изучают недавно. Отчасти это отражает суть проблемы. Ненависть, черствость и дегуманизация — это болячки общества, и порядочные люди немедленно бросаются на борьбу с ними. Излишнее сочувствие не кажется проблемой, а иногда весьма ценится. Готовые на любые жертвы родители и переутомленные труженики социальной сферы гордятся выгоранием, как медалью. Одна такая соцработница призналась мне, что пришла в профессию, «романтизируя страдания». Добавим сюда спартанские условия в этой сфере и получим скрытую эпидемию.

Сотрудники социальных служб и психологи начали осознавать, что могут и должны более разумно пользоваться эмпатией. Пока нельзя сказать, что, кому и когда подходит. И даже самые эффективные методы могут не помочь изломанным равнодушной молотилкой медицинской системы. Но эта область уже активно исследуется, и ежегодно мы получаем новые ответы. Это очень хорошо, учитывая, как они нужны нам.

На глубоком уровне постоянный уход с полным контактом требует от профессионалов пересмотреть свою роль. Что значит быть целителем? Для многих это героически спасти кого-нибудь от болезни, избавив от смертельной опасности. По крайней мере на Западе медики считаются почетными героями в борьбе с болезнями и смертью, и сотрудники реанимации новорожденных выполняют эту роль с энтузиазмом. Неонатальная интенсивная терапия быстро развивается, показатели выживаемости недоношенных детей стабильно росли за прошедшие годы[227]. Если бы Альма родилась в тот же год, что и я, она не выжила бы. «Чем сложнее времена, тем проще совершать подвиги», — сказала Лиз. Реанимация новорожденных, наверное, самое печальное место из всех, где я был, но это еще и фабрика чудес.

Те, кто ухаживает за больными и считает своей задачей борьбу со смертью, обречены обманываться и подводить пациентов[228]. Но это неправильно. «Летальный исход может и должен быть частью лечения», — заявляет Энтони Бэк. Это дает возможность помочь пациентам, не отрицая смерть, а поддерживая жизнь. Многим такой подход пошел бы на пользу. Эмпатия сбраживается в вину и стыд за неспособность облегчить чужую боль. Нас окружают страдания — по телевизору, в интернете и в жизни, — и видеть их невыносимо, если нельзя ничего сделать. Но пытаться решать все проблемы — это не единственный способ проявить эмпатию.

На следующий день после смерти Франциско Лиз ощутила благодать. Она гордилась своей командой, сделавшей для ребенка все возможное и встретившей его кончину мужественно и с теплотой. «Мы здесь часто говорим о том, была смерть легкой или тяжелой».

Еще в институте Мелисса работала добровольцем в хосписе. Этот труд и вдохновил ее пойти в неонатальную интенсивную терапию — вместо стариков лечить самых маленьких, но тоже находящихся между жизнью и смертью. «В этом очень много личного, человечного», — рассказывает она. Быть рядом с родными умирающих детей она считает честью, как и еще три медсестры отделения.

Находя возможность поддержать родственников — выслушать их, объяснить им что-то или даже просто поплакать рядом, — врачи, сестры и социальные работники дают им нечто уникальное. И если они научатся в это время не истощаться, а наоборот, подпитываться, то смогут преподнести этот дар еще большему числу людей.

Глава 6. Добрые системы

Психолог Дэн Бэтсон подвергал семинаристов стрессу поодиночке, и их эмпатия снижалась. Мы с коллегами убеждали людей, по одному за раз, что эмпатию можно развивать, и они это сделали. Тони Макалир с глазу на глаз консультирует членов ксенофобских группировок, а Рэймонд Мар изучает на отдельно взятых читателях, как художественная литература способствует взаимопониманию.

Большинство наджей, о которых нам известно, развивают эмпатию в строго контролируемых условиях, например в лабораториях и на консультациях. Но мы не живем изолированно, а являемся частью мира, где правят социальные нормы — убеждения, взгляды и обычаи, разделяемые обществом и организациями. Нормы влияют на нас самым непостижимым образом[229]. Еда кажется вкуснее, лица красивее, а песни интереснее, если нравятся окружающим. Мы мусорим и голосуем с оглядкой на других. Степень, до которой нас выводит из себя скандал, воодушевляет кандидат на выборах или пугают климатические изменения, зависит от того, как к этому относятся люди вокруг нас.

Мы подражаем тому, что другие делают и думают, хотя об их мыслях можем только догадываться. И, к сожалению, чаще всего ошибаемся. А все потому, что за мнение большинства принимаем крайности, которые громче слышны. Когда-то психологи опрашивали первокурсников Принстона через несколько недель после начала учебного года и вторично весной[230]. Им задавали два вопроса: «Как часто вы злоупотребляете алкоголем?» и «Как часто первокурсники Принстона в среднем злоупотребляют алкоголем?»

Осенью студенты относились к такому досугу прохладно, но считали, что в среднем интерес к нему выше. В этом и заключалась ошибка: из их же мнений по определению и складывается средний показатель. Студенты чаще потчуют сокурсников рассказами о вечеринках с ледяными чиллерами[231], а не о том, как допоздна корпели над учебниками. Оригинальные мнения, высказываемые громогласно, вытесняют скромную картину реальности большинства, и у студентов складывается образ непросыхающего среднестатистического первокурсника. К весне злоупотребление алкоголем участилось. Первокурсники придумали норму и подстроились под нее.

Многие сильные культурные течения идут вразрез с эмпатией. Нам внушают, что успех не обходится без конкуренции, иногда жестокой. Как сказал Гордон Гекко в фильме «Уолл-стрит»: «Жадность проясняет, разъясняет и схватывает сущность духа эволюции». Этим он высмеивает интерес Дарвина к доброте: у тех, кто тратит время на помощь другим, меньше времени на новые идеи, и они остаются в хвосте. Как мы уже убедились, это миф — наделенные эмпатией чаще преуспевают во многих отношениях. Просто это еще не является общепринятым мнением.

В наш век раскола подобные нормы еще увереннее перевешивают личную склонность к эмпатии. Как и в примере с алкоголем в кампусе, эфир кабельного телевидения и социальных сетей заполонили радикальные мнения[232]. В них больше предвзятости, чем в любом из нас, но они привлекают столько внимания, что их легко спутать с мнением большинства. Аналитики объявляют, что противоположная сторона угрожает нашему существованию. Договариваться с чужаками, даже просто прислушиваться к ним — это предательство. Люди подлаживаются под воображаемые нормы, и это мешает им проявлять эмпатию.

Даже если Тони убедит очередного ксенофоба, тот вернется в свой круг — и его затянет обратно, в борьбу с неугодными. Бывший заключенный может обрести надежду, прочитав Хемингуэя, но на собеседовании ему откажут в трудоустройстве из-за криминального прошлого. Господствующие убеждения как земное притяжение: на секунду от них можно оторваться, но потом тебя утаскивает назад.

Есть нормы, поддерживающие эмпатию, и некоторые сейчас набирают обороты. Многие моральные революции начались с громкоголосых призывов прислушаться к переживаниям друг друга[233]. Бинтование ног в Китае и рабство в Соединенных Штатах продолжались много веков, пока народ не объединился ради их упразднения. На рубеже XXI века защитники прав сексуальных меньшинств мечтали о дне, когда однополые браки разрешат на всей территории США. Через пятнадцать лет мечта воплотилась. Осенью 2017 года The New York Times и The New Yorker сообщили о сексуальных домогательствах со стороны Харви Вайнштейна, чем заставили всех — и в особенности мужчин — задуматься о том, сколько страха и боли выпадает на долю женщин. За несколько последующих месяцев многие замаравшиеся в подобных делах актеры и преподаватели лишились работы, а в Алабаме впервые за двадцать пять лет избрали сенатора от демократов — а все потому, что люди отказались терпеть насилие.

Конформизм осуждают, но в этих случаях он принес обществу положительные перемены. Как показывают экспериментальные исследования, он заставляет делать добрые дела, например жертвовать на благотворительность или выступать против ксенофобии. Мы перенимаем друг у друга эмпатию[234].

В моей лаборатории мы провели несколько экспериментов. Их участники читали о том, как трудно жить бездомным, а потом мы им показывали, что сделали другие люди после прочтения этих историй (это мы выдумали сами). Половине участников дали понять, что они живут в мире добра, где все заботятся друг о друге. А другая половина узнала, что их окружают люди черствые, равнодушные. Обе половины поступили по примеру большинства — сочувствовали либо нет, если думали, что все так реагируют. Затем надо было от чувств перейти к действию: мы предлагали пожертвовать на ночлежку для бездомных. И чаще это делали те, кто думал, что сограждане тоже проявляли эмпатию, чем те, кого мы убедили, что такие вещи у других не вызывают жалости.

В этом исследовании мы сами создали эмпатические и неэмпатические нормы, и участники им подчинились. За пределами лаборатории нет необходимости ничего выдумывать.

В жизни полно примеров жестокости и доброты, счастья и страданий. Обращая внимание на положительные стороны, мы подталкиваем людей к здравым и добрым поступкам их же конформностью.

Именно это недавно осуществили те же исследователи, которые изучали употребление алкоголя среди студентов[235]. Первокурсников привлекали к групповым обсуждениям и демонстрировали, что на самом деле никто не пьет столько, сколько они предполагали. Просто указав студентам на норму, удалось снизить употребление алкоголя в последующий год.

То же касается эмпатической позиции группы. Гражданские ведомства, директивы отделов персонала и корпоративная этика — все это нормы в виде контрактов: согласие уважать позицию друг друга и изгонять несогласных. Эмпатия бывает не только индивидуальная, но и коллективная. Процветают те организации, которые ставят на первое место доброту, даже когда речь идет о выгоде. В 2012 году Google обнаружила, что ее самые успешные команды являются и самыми «человекоориентированными»: там все понимают и поддерживают друг друга[236]. В дизайнерской и консалтинговой компании IDEO поощряется взаимопомощь, а отзывчивость играет роль при отборе соискателей и в повышении[237].

Их примеру может последовать любая организация, частная и общественная, большая и маленькая, официальная и неофициальная. Мы не поодиночке боремся за эмпатию в жестоком мире. Мы — это сообщества, семьи, компании, команды, города и страны, и мы можем сделать доброту частью культуры и превратить ее в выбор каждого по умолчанию. Мы не только живем по нормам, мы сами их создаем.

Единственная девочка в семье, Сью Рар росла с шестью братьями и никогда не боялась драться. В начале карьеры в департаменте шерифа округа Кинг, что неподалеку от Сиэтла, она приехала на вызов утихомирить пьяного, приставшего к клиенту магазина. «Я ему сказала: “Слушайте, у нас два варианта. Вы либо попадете в тюрьму, либо сейчас уйдете и проспитесь, и никто не пострадает”».

Он ударил ее на полуслове, застав врасплох. «Я мгновенно отреагировала, но не так, как учили в полиции, а как я привыкла с братьями. Схватила его за волосы и дернула вниз, а пока он летел — врезала ему в пах».

С минуту они боролись, пока Рар не защелкнула наручники, проехавшись в процессе костяшками рук по асфальту. «Боли я не почувствовала в пылу драки. Мой инспектор ринулся к нам с криком, и потом он рассказывал: “Ты стояла с улыбкой до ушей, истекая кровью”». Вечером она сказала мужу: «Теперь я понимаю, почему мальчишки любят драться, — это так здорово!»

В полиции Рар пригодились и другие навыки из детства. «С братьями мне приходилось учиться манипулировать, хитрить и давить». В округе Кинг полицейские-новички первые три месяца работали под началом офицера полевой подготовки, который проверял, насколько они удовлетворяют требованиям профессии и в том числе владеют ли рукопашным боем. Сью была единственной, кто ни разу не применил силу за этот срок (он закончился до того случая, который я только что описал). И эта графа осталась в бланке офицера полевой подготовки незаполненной.

Сейчас Рар возглавляет обучение полицейских всего штата Вашингтон. За полдюжины лет она реорганизовала систему и добавила новые требования в надежде вернуть в профессию утраченную эмпатию.

Современная охрана правопорядка, какой мы ее знаем, на удивление молода[238]. Двести лет назад даже в Лондоне улаживали беспорядки и вершили суд разрозненные силы. К 1820 году стало очевидно, что столица нуждается в более организованном поддержании порядка, но многие граждане с этим не согласились. Им представлялись марширующие по улицам войска, посягающие на их свободы. Задачу развеять их страхи возложили на сэра Роберта Пиля, британского министра внутренних дел. Пиль был блестящим ученым и ловким политиком, позже он отслужил два срока на посту премьер-министра Великобритании. Он понял, что полиция справится со своими обязанностями только при содействии граждан и полном их доверии.

В 1829 году Пиль представил закон о лондонской полиции, предусматривающий штат в несколько сотен констеблей (их до сих пор называют «бобби»[239] в его честь). Жизнь у них была незавидная. Они работали семь дней в неделю, не имели права голосовать и без разрешения не могли ни жениться, ни отобедать с простыми гражданами. Их обязали носить униформу — темно-синие кители и шлемы — даже в нерабочее время, чтобы граждане были уверены, что за ними не шпионят. Вместе с законом Пиль предложил схему обеспечения правопорядка, которая сегодня кажется откровенно идеалистической. «Власть полиции, — писал он, — зависит от общественного одобрения ее существования, действий и поведения». Он потребовал, чтобы офицеры «применяли физическую силу только в случаях, когда увещевания, внушения и предупреждения бесполезны». И добавил знаменитое высказывание: «Полиция — это народ, а народ — это полиция».

Перебравшись через Атлантический океан, новая схема правопорядка принесла с собой идеи Пиля. Американские полицейские офицеры служили по месту жительства. Они арестовывали грабителей, но еще курировали столовые для бездомных и помогали иммигрантам искать работу. Вознаграждали их не за количество арестов, а за обеспечение порядка[240]. В XX веке полиция стала профессиональнее и дальше от народа, но сотрудничество с жителями все еще считалось основной частью полицейской работы. Офицеры страны обязывались «сотрудничать с общественностью» — несколько туманная, но человечная формулировка подразумевала такие вещи, как игра в баскетбол с населением и посещение местных мероприятий вроде ярмарок выпечки.

За последние десятилетия эти идеалы поизносились, в основном по причине возрастающего насилия. С ростом оборотов наркоторговли преступники стали обзаводиться оружием, и иногда они вооружены лучше полиции. В 1965 году рутинная остановка автомобиля для проверки обернулась шестидневным бунтом: тридцать четыре человека погибли и более тысячи были ранены. На следующий год Чарльз Уитман затащил восемь винтовок и семьсот патронов на башню Университета Техаса и за полтора часа выстрелил в сорок четыре человека, убив тринадцать.

Многим стало казаться, что на улицах Америки идет война. К началу 1970-х еженедельно при исполнении погибали два офицера. В то же время полиция сформировала собственные батальоны — спецназовские отряды SWAT. Изначально они создавались для чрезвычайных ситуаций, таких как вооруженные ограбления банков, но в итоге этим не ограничилось. В 1980-м спецназовские отряды задействовали три тысячи раз, а в 1995-м уже тридцать тысяч, хотя преступность сохранилась на прежнем уровне. В 1996 году президент Клинтон подписал закон о национальной обороне (National Defense Authorization Act). В него входила программа 1033, по условиям которой полицейские департаменты могли запрашивать дополнительное вооружение у Министерства обороны. К 2014 году через программу прошло оборудования на 4 миллиарда долларов[241]. Американская полиция вступила в эпоху бронированных транспортных средств, черных матовых бронежилетов и штурмовых автоматов.

Наряду с военным снаряжением в американской полиции пустила корни новая философия. «Психология воина» заставляет полицейских чувствовать себя бойцами в тылу врага. Эта идеология быстро распространяется и многим нравится. Ее адепты превозносят храбрость и уважают риск. Полицейские, как солдаты, сплачиваются против общего врага. Но при этом видят угрозу в любом гражданине. Стражей порядка учат, что опасность поджидает за каждым углом. В 2014 году пресса обнародовала материалы курса полицейского учебного центра в Нью-Мехико. Там была инструкция, согласно которой курсанты при любой проверке автомобиля должны «всегда предполагать, что нарушитель и пассажиры автомашины вооружены».

Никто не выразил философию бойца лучше, чем Дэвид Гроссман, известнейший в стране полицейский инструктор. Гроссман проводит насыщенный шестичасовой семинар «Непробиваемый боец» с новыми полицейскими офицерами, ветеранами полиции и группами «вооруженных граждан» более двухсот раз в год[242]. Он шагает со сцены на сцену по всей Америке, описывая ее как ночной кошмар. «Количество смертей в полиции небывало подскочило», — объявляет он, как будто у каждого слушателя на спине нарисована мишень. На самом деле все наоборот: в 1970-х у полицейских было в два раза больше шансов погибнуть при исполнении служебных обязанностей, чем за последние десять лет.

По Гроссману, полицейский может выжить в этом страшном мире, только если сам уподобится ему и всегда будет готов применить смертельное оружие. Далее он развеивает у слушателей боязнь уголовной ответственности (говорит: «Не бойтесь суда. Все когда-нибудь становятся ответчиками. Считайте это сверхурочной работой») и обещает лучший секс в жизни в ночь после первого убийства. А еще предупреждает, что, если они не убьют преступника, кровь жертвы будет на их совести. Гроссман считает, что полицейские должны убивать рефлекторно. Большая часть их стандартного обучения этому и посвящена: три четверти полицейских за всю карьеру ни разу не достают оружие, но в академиях сотни часов стреляют по мишеням.

«Психология воина» сажает полицейских на метафорическую пороховую бочку. И они считают единственным вариантом действий подавление граждан, а не сотрудничество с ними. Сет Стоутон, профессор права и бывший полицейский, говорит об этом так: «Если я могу не вернуться домой, меня не волнует, оскорбляю я кого-то или нет. Каковы бы ни были для людей последствия моих действий, моя жизнь важнее». Страх и тревожность повышают вероятность насилия[243]. Психологи доказали это посредством невеселой видеоигры под названием «задача на различение оружия». Игроки смотрят на сменяющиеся изображения: школьный двор, перекресток, парк и т. д. В центре каждого человек, белый или чернокожий, держит либо телефон, либо оружие. Если человек вооружен, надо нажать кнопку «выстрелить», если не вооружен — нажать кнопку «не стрелять». Игроки быстрее замечают оружие в руках чернокожих и чаще ошибочно стреляют, когда те безоружны. В состоянии стресса игроки чаще жмут на «выстрел», а их расовые предубеждения возрастают.

Военная политика противоречит принципам Пиля, и отдельным полицейским трудно идти против нее. Юный идеалист хочет служить гражданам, но в военной культуре это высмеивается как рискованная наивность.

Новичку втолкуют, что кругом одни преступники, независимо от того, что он там себе надумал. И в итоге он, скорее всего, прогнется под культуру большинства.

Сейчас быть полицейским безопаснее, чем когда-либо, зато контактировать с ним небезопасно. В Соединенных Штатах в 2017 году от рук полиции погибали до пяти человек в день — в два с лишним раза больше по сравнению с 2000 годом[244]. Благодаря доступности видеозаписывающих устройств это видят все. Сколько раз мы наблюдали, как черные и коричневые невооруженные граждане, которых мы видим в записи в первый и последний раз, гибнут от рук полиции… Вот уже двадцать лет как правоохранительные органы утратили доверие общественности и усугубляют межнациональные конфликты[245].

Большинство полицейских просто делают свою работу и вечером хотят возвращаться в семью — как и граждане, чьи автомобили они останавливают. Но пропасть между полицией и обществом, которое они поклялись защищать, еще никогда не была такой огромной.

Рар работала в департаменте шерифа округа Кинг тридцать три года. Она служила во всех отделах, в том числе в отделе бандитизма и расследования преступлений на сексуальной почве, но основную часть карьеры посвятила внутренним расследованиям. Она сталкивалась со множеством следственных ошибок, и через некоторое время ей с трудом верилось, что каждый преступник — конченый человек. Поступки многих были следствием нездоровой культуры. «Я подумала, что, может быть, дело не в ложке дегтя, а в самой бочке». В 2012 году Рар стала исполнительным директором Центра обучения уголовному праву штата Вашингтон (Washington State Criminal Justice Training Commission, ЦОУП). Там учатся все сотрудники правоохранительных органов штата, и на сегодняшний день у Рар более трех тысяч выпускников.

Штаб ЦОУП в лесу у города Бериен в штате Вашингтон напоминает кампус, если не обращать внимания на то, что студенты маршируют строем. Стены увешаны фотографиями групп. Курсанты группы 1а 1938 года выпуска похожи на дублеров Хамфри Богарта в «Касабланке».

Рар выглядит немного смущенной на снимке 1979 года со своим курсом 114. Через неделю после моего визита выпустился курс 735. Обучение офицеров полиции длится девятнадцать недель, а тюремных надзирателей — четыре недели. Расслабляться не дают. Пока мы прогуливаемся, инспектор рассказывает про курсанта, у жены которого в воскресенье будут искусственные роды. «В понедельник он, наверное, возьмет отгул».

Учебный план ЦОУП в основном стандартный: 120 часов на оборонительные тактики, бой дубинкой на манекене и спарринг. На стрелковых тренировках курсанты палят по мишеням с шаблонными изображениями преступников, медленно идя вдоль них. Суммарно курсанты тратят миллион патронов в год. После каждой тренировки офицер-инструктор с седыми усами сгребает отстрелянные гильзы в тележку — почти такую же, какой собирают мячи для гольфа.

На этом сходство обучения в ЦОУП и обычной полицейской школе заканчивается. Над входом в академию висит девиз «Здесь обучают блюстителей демократии» (In these halls, training the guardians of democracy). Он должен напоминать курсантам о главном предписании Рар: отрицать «психологию воина» и считать себя служителями общества, работающими плечом к плечу со всеми ради общей безопасности[246].

На каждом столе в каждой аудитории лежит еще один напечатанный и ламинированный девиз: «Слушай и объясняй беспристрастно и с достоинством» (Leed: Listen and explain with equity and dignity). Много лет психолог Том Тайлер демонстрировал, что обладающие властью — врачи с пациентами, полицейские с гражданами — зарабатывают уважение честностью, непредвзятостью и внимательностью, даже если приводят в исполнение наказание[247]. «Меня многие благодарили за то, что я их арестовала, — рассказала Рар, — или как минимум за то, что порядочно вела себя с ними». «Слушай и объясняй» — воплощение идей Тайлера в ее интерпретации, она его называет «Хэппи-мил на шведском столе исследований».

Блюстительство — идея возвышенная, но туманная. На территории Бериена Рар с коллегами делают ее осязаемой тремя способами. Первый — личный пример. До прибытия Рар ЦОУП функционировал как учебный лагерь. Инструкторы по строевой подготовке ломали и собирали курсантов заново.

Когда Рар впервые прошла по коридорам, курсанты вставали по стойке смирно. Она сочла это бесполезным щегольством: «Полиция должна учиться не салютовать, а разговаривать». Рар сменила казарменные традиции на более открытую атмосферу. «Если сама организация как культура процессуально несправедлива к курсантам, то они пойдут работать разочарованные, с мыслью: “Это все вранье”».

Второй — это уроки, или, как их любя называет преподаватель Джо Уинтерс, «смерть от PowerPoint». Курсанты изучают эмоциональный интеллект, «сердечную математику», расовые предубеждения и психические заболевания. Они обсуждают, как определить, почему человек разделся догола в общественном месте, — у него маниакальный эпизод или он принял метамфетамин? Они учатся отговаривать человека от суицида и отвлекать от бредовых идей. Лекторы напоминают им, что преступления совершаются, как правило, в состоянии глубокого дистресса. «Для многих это худший день в жизни, — объясняет Рар. — Они будут вести себя как дураки, но только из-за сложившейся ситуации».

Третий аспект обучения блюстителей связан с подготовкой в «учебном городе» — зале с макетами магазинов и квартир, с пенопластовыми коробками вместо мебели. Похоже на дешевые декорации к фильму. Специально обученные актеры играют здесь жертв и преступников. Курсанты нацепляют деревянные пистолетики и тренируются разруливать критические ситуации до победного финала.

В день моего визита в учебном городе — пересдача вчерашнего незачета. Еще одна неудача, и курсанты не получат дипломы вместе с остальными. Начинается симуляция: отец (его играет Джо Уинтерс) стоит возле здания. Приезжают два курсанта, и он сообщает, что внутри находится его сын, у которого начался психический припадок. «Боюсь, он поранит себя или меня», — говорит Уинтерс. Курсанты врываются в здание и видят молодого мужчину, сидящего на кровати в комнате, заваленной разломанными коробками, с бейсбольной битой в руках, и разговаривающего с голосами в своей голове. Игра не очень убедительная. «Замолчи!» — выкрикивает он в промежутках между бормотанием и раскачиванием, изображая шизофрению так, как ее обычно показывают по телевизору.

Курсанты опрашивают его, убеждают отдать им биту и заковывают в наручники.

Снаружи Уинтерс, уже не притворяясь ничьим отцом, спрашивает, какой дальше план. «Везем в больницу», — отвечает один курсант.

«На каком основании?» — парирует Уинтерс. Курсант говорит про биту и погром, но Уинтерс не сдается: «Иметь биту и громить свою собственность не противозаконно. Что я сказал перед тем, как вы вошли?»

Курсант замирает. Он в ужасе, потому что не помнит, какие опасения по поводу сына высказал Уинтерс. Без этого у него нет юридических оснований задерживать сына. Как сказал один инструктор: «Для преступления нужна жертва, и иногда вся жертва заключается в том, что кто-то чувствует угрозу».

Удивительно видеть полицейского, расстроенного тем, что он не понял чьих-то чувств. Но в ЦОУП понимание эмоций — важная часть обучения, и не только с целью найти основания для ареста. Это иллюстрирует точку зрения Рар: «В правоохранительных органах, — поясняет она, — эмпатия до сих пор считается слабостью или формой политкорректности, тогда как в действительности от нее зависит безопасность полицейского. Офицеры имеют дело с людьми в критических ситуациях, а чувство, что тебя понимают, снижает накал страстей. Умение слушать — это стратегия деэскалации».

В программе обучения ЦОУП есть и серьезные недостатки. Преподаватели редко консультируются с психологами, и порой это очень заметно. Курсанты определяют свой тип личности по типологии Майерс — Бриггс, еще требующей экспериментальных подтверждений. Большую часть урока по психическим болезням преподаватель посвятил описанию «ажитированного делирия». Это состояние возникает в результате приема наркотиков и делает человека агрессивным, нечувствительным к боли и неестественно сильным — можно сказать, как Халк. Я об этом состоянии никогда не слышал и позже выяснил, что оно не признано Американской психиатрической ассоциацией. Но полиция часто — что вызывает вопросы — приводит его в оправдание применения силы.

По теме межрасовых конфликтов курсанты тоже получают недостаточно информации. Они проходят расовые предрассудки, но даже Рар называет эти занятия «слегка выхолощенными». Создать достаточное расовое разнообразие на тренировках в учебном городе не представляется возможным из-за нехватки актеров, но это не очень веский довод. Один раз Рар организовала дебаты курсантов и чернокожих активистов, но они быстро переросли в состязание, кто кого перекричит. Видимо, именно таких дебатов и не хватает.

Но, несмотря на минусы, ЦОУП все же внедряет эмпатию в полицейскую культуру. В такой экосистеме профессиональный успех неотъемлем от тесного сотрудничества с гражданами, что является противоположностью концепции Дэйва Гроссмана и возвращает нас к принципам Пиля. Полицейский-боец не сделает свою работу, если не может расстреливать мирных граждан. А выпускник ЦОУП не станет полицейским, пока не научится к ним прислушиваться.

В штате Вашингтон более трехсот департаментов шерифа и полицейских участков. В каждом своя культура, и Рар известно, что не везде она такая же, как у нее. Рар понимает, что если ее курсанты попадут в другой участок, то услышат от офицеров полевой подготовки: «Забудь про все эти муси-пуси и веди себя как положено полицейскому». Но, по предварительным данным исследований, подход ЦОУП меняет отношение к работе даже после отъезда курсантов из Бериена. Выпускники отличаются более высокой эмпатией и преданностью делу по сравнению с другими полицейскими.

В недавнем исследовании психологи отобрали триста полицейских из особо опасных районов Сиэтла для обучения в программе «Слушай и объясняй беспристрастно и с достоинством». В последующие месяцы офицеры на 30% реже применяли силу, чем их коллеги[248]. Методика ЦОУП в отношении психических заболеваний тоже закрепилась. За последние три года вашингтонские полицейские изменили тактику в отношении психически больных: их реже арестовывают и чаще госпитализируют.

После гибели Майкла Брауна в 2014 году от рук полиции Фергюсона, штат Миссури, президент Обама созвал целевую группу по охране правопорядка в XXI веке. Рар была членом этой группы, и ее рекомендации учли в финальной редакции: «В правоохранительных органах следует культивировать позицию блюстителя, но не бойца».

Ценности блюстительства постепенно распространяются по стране. В 2017 году начальник полиции Лос-Анджелеса Чарли Бек провозгласил новый курс, согласно которому офицеры должны «всегда руководствоваться состраданием и эмпатией, в любых взаимодействиях» с бездомными. Обучение в стиле ЦОУП ведется в Лас-Вегасе, калифорнийском Стоктоне и Цинциннати. На видео для привлечения новобранцев в Декейтере, штат Джорджия, директор говорит: «В нашем отделе эмпатия на первом месте. Мы всегда стараемся поставить себя на место другого человека».

Нормы меняются, но невозможно сказать, насколько это скажется на американской полиции в целом. На каждую похвалу в адрес Рар и ЦОУП приходится осуждение одного скептика из коллег. После введения философии блюстительства в ЦОУП сменилось 20% руководящего состава. В 2016 году Рар читала доклад на ежегодной конференции в Национальной академии ФБР, и многие регулярные участники его бойкотировали. Оззи Кнезович, шериф округа Спокан, обеспокоен выпускниками Рар. «Мои офицеры полевой подготовки говорят: “Шериф, это страшно. Курсанты ЦОУП не стреляют, их так всех перебьют”».

Кнезович учился в Вайоминге в академии университетского типа, без военной муштры. «Меня никогда не учили быть бойцом», — рассказывает он. Кнезович считает, что Рар просто красиво переформулировала стандартные полицейские идеалы и преподнесла как свои. Хуже того, он думает, что, сделав пугало из бойцовской идеологии, она только увеличивает пропасть между полицией и обществом. «Сейчас самое сложное в работе начальника полиции — это убедить офицеров правоохранительных органов и общество, что они друг для друга не пустое место». И, позиционируя почти всю американскую полицию как разжигателей уличной войны, она «подрывает общественное доверие».

Кнезович болеет за свое дело, но неправильно перекладывать на Рар всю вину за общественную боязнь полиции. Цветное население, скажем, без чьего-либо влияния считает полицейских воинственными и непредсказуемыми. Ситуацию надо менять постепенно, по одному прецеденту. Но изменений требует вся культура. Возьмем пример тридцатипятилетнего Антонио Замбрано-Монтеса, психически больного отца двоих детей. В начале 2015 года в Паско — маленьком городке на юго-западе Вашингтона — он начал швыряться камнями в проезжающие мимо автомобили. Прибыли трое полицейских, в них тоже полетели камни, но другого оружия у Замбрано-Монтеса не было. Есть видеозапись, как он убегает от полиции по улице. Они стреляют в него, еще бегущего, и он погибает.

Кажется, что на этом видео, как и на многих похожих, есть все улики, чтобы привлечь полицейских к ответственности. Но, в отличие от большинства штатов, в Вашингтоне от обвинения требуется доказать, что офицер не только применил неоправданное насилие, но и сделал это «со злым умыслом». Из-за этого правила привлечь полицию к ответственности за применение избыточной силы невозможно — ну разве что с помощью телепатии. Во время моего пребывания в ЦОУП с офицеров, открывших огонь по Замбрано-Монтесу, сняли все обвинения. Рар поддержала это решение, сказав: «Эти офицеры, по-человечески, очень хорошие ребята». Она напомнила мне, что со стороны полиции убийство чаще всего непреднамеренное. «Ведь за случайно совершенную ошибку не судят. Приговор — слишком жестокое наказание за неверное решение».

Здесь Рар нетипично для себя отходит от позиции общественности. Как общество мы на самом деле наказываем за непреднамеренное убийство и преступную небрежность. А оборот «случайно совершенная ошибка» больше уместен в ресторане, когда официант перепутал блюда, чем в деле об убийстве мирного жителя. Но точку зрения Рар разделяют почти все офицеры ЦОУП. Они убеждают меня, что большинство полицейских совсем не такие буйные расисты, как показывают на YouTube и Periscope. Они рассказывают, как рискуют, защищая людей, желающих им смерти. И они правы. Полиция и граждане контактируют сотни тысяч раз в год и в большинстве случаев расходятся мирно.

Съемки полицейского насилия портят репутацию более чем миллиону служителей правопорядка.

С другой стороны, какая разница, сколько процентов встреч проходят нормально, если единицы выглядят как расправа?[249] Рар признаёт, что «это портит нам реноме». Другие офицеры тоже говорят о реноме, но поспешно добавляют, что неправильно делать выводы на основании однобокого освещения событий, в котором всех собак вешают на полицию.

В этом проявляется глобальная нестыковка в миссии ЦОУП. Рар и ее команда поощряют доброту у курсантов, которые как офицеры полиции вряд ли понесут наказание за жестокость. Согласно принципам Пиля, полиция и граждане едины. Учить офицеров поддерживать граждан, прислушиваться к ним и поступать по справедливости — очевидный шаг в верном направлении. Но что такое эмпатия без ответственности? Если полицейский может вас убить и ему за это ничего не будет, вряд ли вас утешит то, что этому полицейскому небезразличны ваши чувства.

Отчасти проблема в том, что даже если полицейский сочувствует гражданам, по отношению к коллегам это чувство сильнее. По данным опроса 2017 года, 60% населения считает, что перестрелки с участием полиции говорят о большой проблеме в культуре правоохранительных органов. Более чем две трети полицейских с этим не согласились, назвав такие случаи единичными. Когда дела идут плохо, в полиции друг за друга горой[250].

Эмиль Бруно изучает развитие эмпатии в конфликтных ситуациях, и такого рода «эмпатические предубеждения» его тоже интересуют[251]. Недавно он опрашивал американцев, венгров и греков об их чувствах к группе соплеменников по сравнению с чувствами к историческим врагам (арабам, мусульманским беженцам и немцам соответственно). Также он спрашивал, готовы ли они сотрудничать с членами враждебных групп. Наиболее эмпатичные индивидуумы не обязательно поддерживали мирную политику, особенно если преданны своей группе.

Это приводит к неожиданному выводу: иногда компромисс достигается не повышением эмпатии к чужакам, а понижением эмпатии к своим. Это трудная задача для любой группы, но особенно для полиции. Сомневаться в друге больно, а если зависишь от него в рискованной ситуации, то и опасно.

Но чтобы нормализовать отношения полиции с недоверчивыми сообществами, офицеру следует более критично смотреть на коллег и признавать их неправоту, как бы он ими ни восхищался. Если это войдет в норму, мы приблизимся к тому, что Рар называла идеальным миром, где «при виде офицера полиции первая мысль — это “теперь я в безопасности”».

Через несколько минут после прибытия в тюрьму Джейсону Оконофуа приказали раздеться догола. Перед тем как снять трусы, он заколебался. Ему было шестнадцать лет. Час назад он был на уроке углубленного изучения математики для десятого класса. Происходящее казалось нереальным. «Я сказал, раздевайся!» — заорал конвойный.

Джейсон пробыл в колонии для несовершеннолетних всего несколько часов, но до сих пор, пятнадцать лет спустя, все для него как вчера. «В меня там что-то вселилось. “Ты никто, у тебя нет никаких прав”». Он всегда делал все правильно: учился на отлично и играл средним полузащитником в футбольной команде. Он был бедным и черным, но взял удачу в свои руки. Тюрьма за мгновения разрушила всю его уверенность. «Я почувствовал, что ничто не имеет значения, ничто в жизни от меня не зависит».

Отец Джейсона родом из Нигерии, а мать из Ноксвилла. «Не представляю, как они сошлись», — рассказывает он. Они развелись, когда Джейсону было пять лет, и это очень сильно ударило по нему и братьям. Старшему было на тот момент девять лет, и в школе его уже перевели на программу для одаренных детей. А через десять лет он окончил школу со средним баллом успеваемости всего 0,57[252].

Джейсон старался избегать проблем, но обожал братьев и хотел во всем быть заодно с ними. Иногда это значило вместе драться и тусоваться в сомнительных компаниях. «Эти несколько раз перевернули бы мою жизнь, если бы полиция приехала раньше или если бы мне не удалось убежать». Один брат Джейсона вступил в банду, и обоих старших исключили из школы и не допускали ни в одну школу в Мемфисе.

Джейсон вылетел вместе с ними. Каждая следующая школа была беднее, чернее и больше походила на тюрьму, чем предыдущая. К десятому классу Джейсон успел поучиться в семи школах и привык проходить через металлодетекторы перед классами.

Он видел, как братья катятся по наклонной. «В первый раз было страшно ввязываться в неприятности, потом проще, — вспоминает Джейсон. — Медленно, но верно они перестали этого бояться». Учителя в новых школах обычно уже были наслышаны про семью Оконофуа и негативными ожиданиями провоцировали братьев на проступки. «Учителя… думали: “Ах, ты плохой! Только попробуй что-нибудь вытворить, мы тебя сразу вышвырнем. Нам здесь такие не нужны”». Джейсон старался стать лучше, но с точки зрения учителей с его фамилией это было невозможно.

В начале десятого класса старшеклассник в столовой дал Джейсону приглашение на вечеринку с надписью «Вход со своим пивом и телками». Джейсон даже не успел прочитать дальше, как завуч собрала всех, кому дали флаеры, и отвела к себе в кабинет. Всех по очереди отстраняли от занятий на один день. Джейсон огляделся и подумал: «Я не такой, как эти ребята». Когда дело дошло до него, он попросил не отстранять его, мотивируя тем, что ему надо учиться. «Так… Неподчинение? — отреагировала завуч. — Тогда отстраняешься от уроков на три дня». Джейсон запротестовал. Завуч вызвала школьного полицейского, и его арестовали за нарушение спокойствия.

Офицер отвел Джейсона в кабинет директора, надел на него наручники и сел писать протокол. Они были одни. Как и все остальные в школе, полицейский знал братьев Джейсона и, посмотрев на него, сказал: «Я думал, ты не такой».

В 2011 году около трех с половиной миллионов детей отстранили от занятий в школе — более чем вдвое больше по сравнению с 1975 годом. Частота «ограничительных дисциплинарных мер», в том числе отстранения и исключения, подскочила в 1994 году, после выхода закона о запрете оружия в школах: ученика, у которого находили в школе огнестрельное оружие, отстраняли от уроков на год.

За годы политика «нулевой терпимости» коснулась ножей, наркотиков и угрожающего поведения. Затем границы «угрозы» стали размытыми. Детей отстраняли от занятий и исключали за то, что они обкусывали печенье до формы пистолета и принимали «наркотики» — противозачаточные таблетки.

Политика «нулевой терпимости» — это образовательный эквивалент бойцовской политики: нормы, призванные обеспечивать порядок, вместо этого вызывают враждебность. Предполагается, что в школах эта политика ограждает учеников от опасных и противозаконных поступков[253], но доказательств тому недостаточно[254]. Собственно, во время отстранения больше вероятность бравады, выходок и ареста. Оставшиеся ученики переживают за отстраненных одноклассников — у них падают успеваемость и доверие к учителям и директору, они становятся апатичными и тревожными[255]. Исключая учеников, школа создает больше беспорядков, чем предотвращает. Политику «нулевой терпимости» свернули в 2014 году, но в ответ на участившиеся случаи стрельбы в школах администрация Трампа рекомендует вернуться к ней по всей строгости, хотя ничто не доказывает, что отстранение снижает уровень насилия.

Черных и коричневых детей в три раза чаще отстраняют, чем белых одноклассников[256]. В одних случаях дети действительно ведут себя плохо, а в других учителя не могут побороть свой расизм. А бывает, что проблема в культуре, полной ловушек для тех и других.

Большинство молодых учителей называют себя «идеалистами». Из них более 40% выражают надежду расширить возможности для учеников из неблагополучных семей и национальных меньшинств. Но многие учителя падают духом, когда их не слушаются. Они вынуждены применять дисциплинарные меры, а это непростая задача. Бедокуры нередко сами в беде — у них неблагоприятная обстановка дома, низкая самооценка или они стали жертвами буллинга[257]. Увлеченные учителя, которым не жалко времени и сил, могут использовать дисциплинарные меры как возможность обсудить с учениками, что они сделали не так, выслушать их мнение и предложить поддержку.

Исходя из того, что ученик пробудет в школе весь год, помочь ему означает помочь всему классу.

Культура «нулевой терпимости» искажает эту норму. Задачей учителя уже не является понять трудного ученика. Наоборот, теперь он должен защищать класс от опасных элементов. Он вынужден выискивать «плохишей» и реагировать строгими мерами, устраняя угрозу системе, как антитело, охотящееся на вирус. Как бойцовская политика, «нулевая терпимость» обращает потенциальных соратников в соперников.

К этому давлению примешиваются обычные расовые стереотипы, и получается токсичный коктейль. Белых отстраняют от учебы за более или менее конкретные проступки, например ношение сигарет, а черных и коричневых обвиняют в более туманных нарушениях, например в «неуважении», причем их тяжесть зависит от субъективности учителя. Когда Джейсон опротестовал отстранение, завуч сочла призыв к здравомыслию нарушением спокойствия.

Дети выучивают эти нормы и становятся такими, какими мы хотим их видеть. Школьники из национальных меньшинств ожидают предвзятого к себе отношения. Несправедливые меры его подтверждают, и вот уже парта кажется скамьей подсудимых. Ощущая неуважение, ученики ведут себя еще хуже, учителя, соответственно, больше пугаются и усиливают дисциплинарное воздействие. Стороны боятся и провоцируют друг друга, создавая подобие воронки воды, утекающей в канализацию, и смывают из школы тысячи учеников, иногда прямо в руки служителей закона. Джейсон боролся с этим все детство, но ему приходилось плыть против течения.

На следующий день после визита в детскую колонию Джейсон с мамой пошли в суд, где должны были вершить его судьбу. Школа выдвинула обвинения, которые могли положить начало длинному списку правонарушений. Но, листая дело Джейсона, судья вдруг задумался. «Это все классы с углубленным преподаванием предметов?» — спросил он. Так и было. «И у тебя отличные оценки по всем предметам?» — снова спросил судья. Джейсон был отличником. Судья еще подумал и сказал: «Убирайся отсюда и передай в школе, чтобы больше я тебя здесь не видел». Запись о правонарушении аннулировали, ареста будто бы не было, и с юридической точки зрения Джейсон был чист.

Тем летом школьная сеть Мемфиса отправила цветных отличников на лето в элитные школы второй ступени (подготовки к колледжу). Джейсона распределили в Сент-Джордж на Род-Айленде. Он показал блестящие результаты и перед возвращением в Теннесси получил приглашение следующий год учиться там бесплатно. Два последних школьных года он провел в школе Сент-Джордж. Это был другой мир. Он привык к камерам наблюдения в коридорах, а здесь был отдельный пляж, репетиторы, а на одного учителя приходилось всего восемь учеников. Мама его соседа по комнате принадлежала к аристократическому семейству из Провиденса и каждую неделю приносила ему печенье.

Больше всего Джейсона поразили не другие условия, а то, что к нему здесь относились совершенно иначе. «В школе в Мемфисе… меня арестовали за то, что я отстаивал свои права, — рассказывает он, — а в Сент-Джордже это поощрялось». Когда Джейсон возражал учителям, они советовали ему поучаствовать в игровом заседании суда или в дискуссионном клубе. Он добился в Сент-Джордже больших успехов, а затем блестяще окончил Северо-Западный университет и аспирантуру по психологии в Стэнфорде. Сейчас он профессор Калифорнийского университета в Беркли.

Джейсон изучает несправедливые дисциплинарные меры, коснувшиеся его в детстве. В одном исследовании он давал учителям текст про выдуманного ученика, который плохо ведет себя в классе. Если подразумевалось, что ребенок белый, учителя больше были настроены помочь ему[258]. Если же они считали, что он черный, то чаще всего отстраняли от занятий.

Джейсона не просто интересует расовое неравенство в образовании, он хочет с ним бороться. После получения диплома он присоединился к команде стэнфордских исследователей, работавших над этой задачей. Они обнаружили, что студенты из национальных меньшинств чувствуют неприязнь к себе, особенно в таких местах, как Стэнфорд — где учатся преимущественно состоятельные белые. Исследователи ввели процедуру, во время которой первокурсники представляли, что ощущают себя в Стэнфорде как дома, и думали почему.

Примечательно, что это простое упражнение вдвое сократило разницу между студентами разных рас в среднем балле успеваемости в последующий год[259].

Джейсон решил аналогичным образом помочь старшеклассникам из национальных меньшинств. Для этого он присоединился к масштабному образовательному тренду — фокусу на чувствах учащихся. Программы «Социальное и эмоциональное обучение» учат детей управлять собой и быть внимательнее к окружающим. В них используются разные методы: дети практикуют самоосознание, каждый день начинают с называния своих эмоций или рассказывают, как их поступки влияют на других детей. Десятки школ внедрили «программу доброты», разработанную в Центре здорового сознания Университета Висконсина[260].

Недавний обзор более чем двухсот исследований — с участием примерно четверти миллиона человек — продемонстрировал положительный результат[261]. Ученики, прошедшие программу, стали лучше понимать чувства друг друга и контролировать свои эмоции. Есть и более осязаемые плюсы. Такие программы снижают частоту буллинга, депрессий и нарушений дисциплины, а также повышают средний балл успеваемости.

Самый большой недостаток программ «Социальное и эмоциональное обучение» в том, что они менее эффективны для подростков[262]. К тринадцати годам дети становятся практически невосприимчивыми к их методам. Тому есть разные объяснения: начинаются трудности полового созревания и учебная нагрузка возрастает в преддверии поступления в вуз. Помимо этого повышенное значение приобретает социум. Подростки подражают ровесникам как никакая другая возрастная группа[263], и если все вокруг эгоисты — или, хуже того, считают, что добрыми бывают только дураки, — доброта приравнивается к социальному суициду.

Рассмотрим программу «Просвещение против наркотиков». В рамках программы полицейские показывают школьникам изображения или образцы наркотических веществ. При этом объясняют, что друзья будут убеждать их попробовать, потому что это круто. Мораль такова: иногда поступать правильно означает не делать как все. Вроде бы убедительная фраза, но, к сожалению, она, как правило, дает обратный результат. Получается, что полиция подчеркивает: так делают все, только это опасно и соглашаться не следует. Но, как мы не раз убедились, нормы обычно побеждают[264].

Несмотря на потраченные миллионы долларов, «Просвещение против наркотиков» не снизило потребление детьми запрещенных веществ[265], а некоторые данные позволяют предположить, что ситуация ухудшилась.

Эффективнее было бы вовсе не касаться норм, не выступать ни за, ни против. Недавно Бетси Леви Палюк попробовала такой вариант в пятидесяти шести средних школах Нью-Джерси. Она уполномочила группы детей выбрать серьезные социальные проблемы, такие как буллинг и сплетни. Затем они начали против них кампанию, придумали слоганы и изготовили постеры, пропагандирующие доброту, и расклеили их в своих школах. Другие антибуллинговые программы не имели успеха, а подход Палюк сработал. Нарушения дисциплины происходили реже, и, по словам учеников, все стали добрее друг к другу[266]. Палюк не стала бороться с конформностью, а использовала ее для оздоровления среды.

Мы с магистрантом Эрикой Вайц сходным образом пробуем развивать эмпатию у подростков. Эрика и ее команда подключили к этому около тысячи семиклассников из Области залива. Сначала они пишут, почему эмпатия важна и полезна. А затем читают текст друг другу и понимают, что сверстники в этом смысле от них не отличаются. Еще они читают послания о плюсах эмпатии от студентов Стэнфорда — которые в Области залива считаются образцом для подражания, — написанные в рамках предыдущего исследования Эрики, оно касалось эмпатических установок. В конце они представляют себе, что встретили кого-нибудь из другой школы и хвастаются, какой у них эмпатичный класс.

Среди тревожных учащихся доминируют агрессоры и выскочки. Как и в примерах со злоупотреблением алкоголем на первом курсе и с теленовостями, отдельные громогласные выкрики перевешивают мнение большинства. Эрика хотела показать школьникам, что большинство сверстников добрые, и тем самым склонить их к эмпатической норме. Полученные данные пока следует считать предварительными, но похоже, что это действенный подход: узнав об эмпатичности сверстников, школьники говорили, что тоже хотят быть такими[267]. А следовательно, будут добрее к одноклассникам.

В своем проекте Джейсон тоже сосредоточился на классных нормах. Но ответственность за них возложил не на учеников, а на учителей. В мемфисской школе он понял значимость роли учителя, особенно если у ученика трудности. Если бы он мог научить преподавателей проявлять сочувствие в сложные моменты, возможно, ученики иначе относились бы к ним.

В пяти средних школах Области залива он организовал курсы и тренировал учителей математики обеспечивать «эмпатическую дисциплину». Сначала учителя читали о том, почему дети ведут себя вызывающе: например, потому что не чувствуют себя в безопасности или проходят период полового созревания. Затем учителя размышляли о том, как сделать, чтобы дисциплинарные меры были не только наказанием, а еще и помогали ученикам стать лучше. Джейсон приводил рассказы реальных учащихся о воздействии эмпатической дисциплины. Вот, например:

«Однажды меня оставили после уроков, но я не просто сидел, а учитель со мной разговаривал о том, за что меня наказали. Он слушал, что я ему говорил… Было приятно, что хоть кому-то в школе можно доверять».

Далее учителя описывали, как дисциплинируют своих учеников. Все так или иначе проявляли доброту. «Я приветствую каждого у дверей улыбкой, что бы ни произошло накануне» или «Я никогда не держу зла. Я стараюсь помнить, что все чьи-то сыновья и дочери, что кто-то их любит и они чей-то свет в окошке!»

Такое отношение сказывалось на атмосфере в классе. После того как учителя научились эмпатической дисциплине, ученики, по их словам, почувствовали уважение к себе[268]. И в первую очередь те, кого раньше уже отстраняли от занятий. Не делая из них изгоев, эмпатичные учителя создавали среду, где ученики могли проявить свои лучшие качества. И сами чувствовали себя лучше. После курса Джейсона учителя в два раза реже выгоняли учеников. В первую очередь ситуация улучшилась для потенциальных бунтарей: афроамериканских и латиноамериканских мальчиков и тех детей, которых уже отстраняли от занятий ранее.

Результаты пока предварительные, но весьма обнадеживающие — отчасти потому, что для решения многих проблем может быть достаточно только эмпатии со стороны учителей. «Участвовали только преподаватели математики, — объясняет Джейсон, — но учеников реже отстраняли все учителя: в коридорах, на площадке, в школьном автобусе». Другие учителя не знали, кто из учеников получил эмпатическое взыскание, а кто нет. Но такое впечатление, что ученики, почувствовавшие эмпатию со стороны учителей, лучше вели себя не только в классе, но и за стенами школы.

Во всем мире в школьниках поощряют веру в их способности меняться к лучшему. Работа Джейсона продемонстрировала, что иногда — особенно в случае неблагополучных учащихся — субъективного восприятия недостаточно. «Установки формируют личность, и это важно, — рассуждает он, — но стоит задуматься, откуда они берутся». Каждый по-своему толкует происходящее вокруг, но все вместе мы влияем на то, что происходит. Обстоятельства формируют наши ожидания друг от друга и нас самих.

Обладающие властью не только должны стать добрее. Их обязанность — создавать экосистемы, где добро ожидается и поощряется. Школы, полицейские участки, семьи, компании и даже государства, перенявшие этот подход, упростят людям проявление эмпатии.

Джейсон вносит свою лепту и даже больше. Его курсы для учителей очень популярны и сейчас проходят в отделах образования Флориды, Пенсильвании, Вирджинии и Джорджии. Когда-нибудь они докатятся до Теннесси и завуча, отправившей Джейсона за решетку. И возможно, когда ей возразит другой ребенок, она задумается.

Глава 7. Двойственность цифровой эпохи

В 2007 году иракский художник Вафаа Билал предложил всем желающим расстрелять его — по интернету. Тремя годами ранее его брат Хаджи был убит в родном городе Эн-Наджаф снарядом, выпущенным по наводке дрона. Горюющий Билал посмотрел интервью с «пилотом» дрона, которая палила по Ираку, сидя в провинции Колорадо. Она весело рассказывала о своей работе, так что убийства казались еще менее ужасными, чем в видеоиграх. «Я был в шоке, — вспоминает Билал, — что Хаджи убила какая-то девушка, нажав кнопку в тысяче миль от него… и понятия не имеет, какие страдания причинила его родным»[269].

Он должен был бы ее ненавидеть, но понимал, что она поступила так не из какого-то особенного садизма. Управляемое технологиями насилие не воспринимается как насилие, потому что управляемые технологиями люди не воспринимаются как люди. Билал решил устроить выставку под названием «Дома неспокойно» (хозяин галереи оказался против первоначального варианта «Пристрели иракца»). В чикагской Flatfile Gallery он обустроил спартанскую комнатку с белыми стенами, кроватью, компьютерным столом и пейнтбольным ружьем. Оно крепилось на маленькой турели и наводилось удаленными пользователями с помощью веб-камеры, закрепленной на стволе. (Билал позаимствовал идею из практик расстрела дистанционно управляемым оружием запертых в клетках животных.)

Пользователям надо было залогиниться, прицелиться и сделать любое количество выстрелов. В комнате Билал пробыл тридцать дней.

За это время ружье выстрелило около шестидесяти тысяч раз, это примерно раз в сорок пять секунд, круглосуточно. Билал закрывался листом плексигласа на время сна, если вообще мог уснуть от шума, или уже так уставал, что ничего не слышал. За первые несколько дней эксперимента комната превратилась в картину Джексона Поллока в канареечных тонах. Десятки стрелков одновременно наводили на цель. Серверы не выдерживали трафика. Стрельба велась из 138 стран, и одновременно в чат сыпались издевки, кто-то написал «смерть террористу».

Некоторые направили бы оружие (или наорали) на Билала, находясь с ним лицом к лицу. Но он полагает, что большинство стреляли только потому, что интернет обеспечил эмоциональную дистанцию. Сейчас это настолько очевидная истина, что уже не оспаривается. Технологии считаются величайшей угрозой эмпатии в нашем веке.

В преддверии Всемирной выставки 1964 года The New York Times спросила у Айзека Азимова, каким он видит это событие через пятьдесят лет. Он ответил, что повсюду будут электролюминесцентные панели. С их помощью «люди продолжат отгораживаться от природы и создавать более пригодную для себя среду». После закрытия проекта «Дома неспокойно» появились Instagram, Uber, Airbnb, Kickstarter, Bitcoin, Tinder и iPhone. Заработать деньги, найти друзей и любовь и выбрать идентичность можно онлайн, и мы не расстаемся с интернетом. В 2007 году взрослый американец в среднем проводил со смартфоном восемнадцать минут в день, а в 2017-м уже четыре часа[270].

Будущее Азимова — это наше настоящее. Многие этим обеспокоены и считают, что технологии сделали нас тупее, грустнее и злее, чем раньше[271].

Цифровизация несет психологические издержки. В одном эксперименте мы с коллегами приводили участников в стэнфордскую мемориальную церковь. У одних мы забрали телефоны, а других попросили снимать происходящее и публиковать в Facebook. И как ни странно, те, кто фотографировал, запомнили меньше[272]. Объем внимания сужается за прокручиванием бесконечных новостных лент в соцсетях.

Роберт Вишер придумал термин Einfühlung, или «вчувствование», — лингвистический предшественник эмпатии[273]. Он был не психологом, а теоретиком искусства, и вчувствование считал состоянием пристального внимания, позволяющего узреть истинное эмоциональное значение скульптур и произведений живописи. Если связь между людьми — такой же процесс взаимного постижения, то интернет — это благо. Мы можем наблюдать миллионы жизней в любой стране такими, какими люди их показывают, и взамен делиться своими. Новостные агентства, издатели и прочие посредники больше не будут нам указывать, о ком и о чем переживать. С технологиями полет сознания доступен всегда и везде.

Философ Питер Сингер считает, что наш «круг заботы» расширяется и постепенно преодолевает границы семьи, города и страны. Благодаря интернету скоро в него войдет все человечество. В оптимистичном заявлении 2014 года Марк Цукерберг сказал: «Видимо, самое главное изменение», которое принесут социальные сети, «это чувство причастности ко всему человечеству. Сегодня мы слышим голоса и видим творчество только трети населения земного шара… А завтра, если повезет, в интернете будут буквально все»[274].

Прошло несколько лет, и прогноз Цукерберга оказался до смешного ошибочным. Что пошло не так?

Технологии позволяют «видеть» беспрецедентное число людей, но отдача от этого никакая по сравнению со старым добрым личным контактом.

Реальное общение насыщеннее и многограннее: мы заметим искорку в глазах друга, когда он рассказывает о новой девушке, и уловим неуверенность в интонации, когда он говорит, что на работе все отлично. Мы видим радость и слышим сомнения. Эмоции буквально осязаемы, и их легко передать. Чем больше времени мы проводим среди людей вживую, тем больше заботимся об их чувствах[275]. Онлайн социальная жизнь сводится к строчке текста и картинке. И молодому поколению это полностью заменяет личное общение.

Пренебрегая встречами лицом к лицу, мы отказываемся от лучшего в мире полностью натурального тренажера эмпатии. Снизились ли наши способности к общению?[276] Трудно сказать. За последние тридцать лет вместе с развитием технологий эмпатия снижалась, хотя «одновременно» еще не означает «вследствие». Но кое-что удручает: в странах, где интернет использует больше народу, средний уровень эмпатии ниже, а у тех, кто много времени проводит онлайн, в соцсетях и на игровых платформах, хуже взаимопонимание с окружающими. Читая слова собеседника и не слыша голос, его проще дегуманизировать — особенно если вы с ним не согласны.

Хотя мы «видим» людей в интернете, это скорее сужает, чем расширяет горизонт. Заваленные неперевариваемым количеством постов и статистики, мы вынуждены выбирать, на что направить внимание. И тем самым подкармливаем психологическую лень. Мы выискиваем факты, уже соответствующие нашим убеждениям, и варимся в среде аналогично мыслящих людей. Кроме того, мы склонны верить эмоционально ободряющим рассказам: используем эмпатию для демонстрации своей правоты.

На практике это можно наблюдать в проекте Wall Street Journal под названием Blue Feed, Red Feed («синяя лента», «красная лента») — агрегаторе постов Facebook левого и правого толка. Читатель выбирает политический вопрос и смотрит, какие результаты на него выдает социальная платформа левым и правым. Это азбучный пример предвзятости подтверждения: факты и статистика невероятно различаются в «красной» и «синей» лентах.

Более того, ленты вызывают противоположные эмоции. Выберите аборты, и Blue Feed, Red Feed покажет два мира жертв. Слева под угрозой находятся права женщин. В Сальвадоре женщину, родившую мертвого ребенка, приговорили к тридцати годам тюрьмы, потому что в этой стране аборты под строгим запретом. Справа — врачи по частям извлекают младенца. Или иммиграция: слева дети, разлученные с родителями, справа — убийца и нелегальный иммигрант оправдан.

Хотя эффект от обеих лент одинаковый. Читателю муторно, грустно или он выходит из себя — в зависимости от степени сочувствия к жертвам. Но при этом жертва для одной стороны является преступником для другой. Конечно, для такого эффекта интернет не обязателен. На Юге при законах Джима Кроу суд Линча, как правило, начинался с сочувствия к белой женщине, предположительно (но на самом деле редко) изнасилованной чернокожим. Интернет подпитывает ненависть, как горючее огонь. В недавнем опросе люди сообщали, что чаще возмущаются чем-нибудь увиденным в интернете, чем в газете, по телевизору или в личном общении[277].

Нас тоже онлайн воспринимают иначе, особенно если вместо имени и лица у нас ник и аватар. У анонимности свои преимущества: она позволяет безопасно организовать протест в тоталитарном режиме и обсуждать свою сексуальную ориентацию, не боясь разоблачения. Но она же лишает главного компонента — доброты. Как вы уже знаете, когда люди несут друг перед другом ответственность — например, в маленьких сообществах, — жестокость слишком дорого обходится по социальным меркам. Анонимность освобождает от этих ограничений, перерезая тормоза социального обмена. Отсюда в интернете столько катастроф.

Те, кто расстреливал Вафаа Билала, и те, кто желает друг другу насильственной смерти в комментариях, работают под покровом виртуальной темноты. Тролли тратят кучу времени и сил на гадости[278]. Анонимность искушает примерить на себя жестокость, зная, что за это ничего не будет. Только жертвы пострадают.

Агрессия проникает из интернета в их дома, комнаты и постели. Возможно, это объясняет, почему из-за кибербуллинга подростки чаще совершают попытки самоубийства, чем из-за обычного буллинга[279].

Даже если человек предъявляет в интернете настоящее имя и лицо, его образ в цифровом мире чаще всего отличается от аналоговой версии. В соцсетях всем хочется выглядеть лучше, чем на самом деле. Подолгу просиживая в Facebook, люди впадают в уныние[280]. Скорее всего, потому, что их знакомые и бывшие коллеги только и постят, как сплавляются по рекам на закате, а в действительности листают ленту, сидя на работе под лампами дневного света.

В социальных сетях удобно поносить чужаков[281]. Эмоциональными твитами на политические и этические темы чаще делятся другие пользователи, особенно если согласны с утверждением. Ретвиты — самая ценная награда в Twitter: неопределенные, крошечные дозы одобрения, подкрепляющие все, что бы там ни было написано. Вот почему в этой сети процветает трайбализм. Старомодные медиа давали нам громкие, радикальные мнения, и мы к ним склонялись, а теперь можем сами их выражать.

Все это неслучайно. Раз эмпатия разрушается онлайн, значит, так и было задумано. В 2016 году в преддверии президентских выборов в США появились сфабрикованные слухи. Российские тролли не просто выкладывали дезинформацию, они затрагивали самые больные расовые, религиозные и экономические вопросы государства. Реклама нацеливалась на племенную идентичность и сеяла страх и ненависть по отношению к противоположной стороне — при содействии Facebook и других платформ. Многие больше верили фальшивому контенту, чем традиционным медиа. Информационная демократия подорвала национальную посредством эмпатии[282].

Facebook и Twitter зарабатывают на выплаты акционерам, не делая пользователей счастливыми, а удерживая их в интернете. И делают это с помощью алгоритмов искусственного интеллекта, имеющих доступ к головокружительным объемам информации о нашей жизни онлайн — какие сайты мы посещаем, что постим, какие запросы пишем в Google посреди ночи. Мы нужны им, чтобы прокручивать страницы. Ради этого они зачастую апеллируют к нашим слабостям. Страдающего биполярным расстройством в маниакальной фазе завалят рекламой выходных в Лас-Вегасе. Перепалка между родственниками в Facebook собирает зрителей, как автомобильная авария на шоссе. И если вы обратите на нее внимание, в следующий раз алгоритмы покажут вам что-нибудь похожее наверху ленты.

В 2017 году Чамат Палихапития, один из первых руководителей Facebook, выразил «безмерные сожаления» о том, что содействовал развитию таких технологий. «Похоже, мы создали инструмент, разрывающий социальную ткань, — сказал он стэнфордской аудитории. — Эти короткие дофаминовые циклы разрушают основы функционирования общества». Тем не менее в том же году стартап Dopamine Labs (ныне Boundless Mind) получил миллион долларов первоначальных инвестиций. Основанный двумя нейропсихологами, он использует принципы положительного подкрепления для удержания пользователей онлайн. Клиентам обещают: «Дофамин подсадит на ваше приложение»[283].

Как и предсказывал Азимов, мы отгородились от природы ради более пригодной для себя среды. К сожалению, пребывание в интернете поощряет худшие инстинкты. Хотелось бы свалить вину за это на технологии, и многие так и делают. Основные тенденции прогресса, очевидно, разобщают нас. Но технологии только выполняют желания своих создателей и потребителей. Некоторые деятели борются с негативным влиянием на эмпатию, используя технологии для образования связей между людьми, невообразимые еще десять лет назад.

Вы проснулись в автобусе среди своих немногочисленных пожитков. В голубых креслах по соседству пассажиры полусидят, прислонив головы к окнам.

Повернувшись, вы видите отца с сыном. Почти все спят. Только один мужчина, с проседью в бороде и в жилете цвета хаки, стоит на задней площадке и в упор смотрит на вас. Вам от этого неуютно, и вы обращаете взгляд на водителя, надеясь в случае чего обратиться к нему за помощью. Снова глядя назад, вы видите, что бородач подошел ближе и теперь всего в нескольких футах от вас. Вы вздрагиваете от нехорошего предчувствия, но напоминаете себе, что ничего не случится. Снимаете шлем Oculus и возвращаетесь в реальный мир, в Виртуальную лабораторию человеческого взаимодействия Джереми Бейленсона в Стэнфорде.

Для все большего числа людей в Кремниевой долине долгая и опасная поездка на автобусе — не симуляция, а реальность. Округ Санта-Клара, где находятся офисы Facebook и Google, на втором месте в стране по концентрации богачей. Высокая стоимость жизни здесь вытеснила всех, кроме самых состоятельных. В Пало-Альто, технологическом эпицентре страны, за последние два года число бездомных увеличилось на шокирующие 26%, среди них много детей и целых семей[284]. Они ютятся в ночлежках, жилых прицепах, а в трудные времена в автобусе 22-го маршрута.

В миле от идиллического кампуса Стэнфорда находится остановка автобуса 22, следующего из Пало-Альто в Сан-Хосе и обратно по ночам. Местные бездомные пользуются этим убежищем так часто и в таких количествах, что его прозвали «Отель 22». Ближе к полуночи десятки людей усталыми вереницами сходятся на остановку. Полтора часа они едут от начала маршрута до конца, потом выходят и заходят обратно. Водители к этому привыкли. После отправления один объявил по громкой связи: «На сиденья не ложиться и ноги не ставить… Уважайте людей, которые после вас поедут на работу. Давайте обойдемся без проблем, чтобы все было тихо. Начнете выступать — знаете, что будет»[285].

По пути из Пало-Альто в салонах вдоль Эль-Камино-Реаль выставлены новенькие Tesla купе — 2019 в ожидании мультимиллионеров. Дальше по дороге припаркованы жилые автофургоны, принадлежащие семьям, чья жизнь пошла под откос несколько недель и месяцев назад.

Если контраст перестает шокировать, значит, вы научились не замечать страдания бездомных. Порой забывается, что они тоже люди. В одном исследовании нейрофизиологи показывали участникам фотографии представителей разных групп — бизнесменов, спортсменов, родителей — во время сканирования мозга. Его части, отвечающие за эмпатию, активировались при виде всех, кроме бездомных[286].

Представлять себя на месте бездомных мучительно; от этого возникает чувство вины и сомнение в справедливости мироустройства. В таких обстоятельствах канат эмпатии перетягивает на себя нежелание ее проявлять. Мы с Джереми решили разобраться, помогут ли технологии погружения сделать эмпатию по отношению к брошенным на произвол судьбы простой, естественной и неизбежной.

Несколько десятков лет назад технологии из лаборатории Джереми существовали только в научно-фантастических романах. А несколько лет назад это была оригинальная, дорогостоящая и технически несовершенная идея — увлекательная, но бесполезная. И вдруг она выстрелила. В 2014 году Facebook купила компанию Oculus VR за 2 миллиарда долларов. В то же время масса дешевых портативных устройств стоимостью от 10 до 300 долларов сделала виртуальную реальность доступной всем. По мнению Джереми, это не рядовое новшество в мультимедиа. «Виртуальная реальность психологически мощнее любой другой когда-либо созданной искусственной среды», — пишет он[287]. Секрет в «психологическом присутствии», как выражается Джереми. Книги и кино переносят нас в свой сюжет, но читатели и зрители не забывают, что они читают и смотрят. Виртуальная реальность настолько глубоко погружает в себя — забываешь, что все не по-настоящему. Пульс ускоряется, как если бы человек бежал на самом деле; он перепрыгивает препятствия и уклоняется от вражеского огня, будто они реальны. Легко перепутать виртуальную реальность с жизнью, потому что впечатления одинаковые.

Виртуальная реальность дополняет фантазии и наверняка повлияет на будущее игровой индустрии и порнографии. Но психологическое присутствие позволяет прочувствовать реальный опыт. По мнению Джереми, именно в этом корень популярности технологии.

Нападающие в американском футболе с ее помощью учатся лучше ориентироваться на поле, а студенты-медики — проводить сложные процедуры. В обоих случаях происходит быстрый, глубокий процесс обучения. Виртуальная реальность позволяет увидеть себя в теле старика или представителя другой расы, а еще посмотреть на мир глазами дальтоника. Как выяснили Джереми и его коллеги, такой опыт заставляет отказываться от стереотипов и снижает дискриминацию[288].

Узнав о подобных открытиях, художник Крис Милк решил воспевать виртуальную реальность как «совершенную машину увеличения эмпатии». В 2014 году Милк снял фильм виртуальной реальности «Облака над Сидрой» про двенадцатилетнюю девочку из лагеря Заатари в Иордании, где на то время проживали около восьмидесяти четырех тысяч сирийских беженцев. Зритель «знакомится» с Сидрой и проводит время с ней и ее семьей, изучая лагерь. Недавно Милк привозил фильм — вместе со шлемом Oculus — на Давосский всемирный экономический форум в Швейцарии.

«Эти люди, — рассказывает Милк, — не из тех, кто мог оказаться в палатке в лагере беженцев… но в один прекрасный день перенеслись туда, не выезжая из Швейцарии». По словам Милка, им стоило там «побывать». И вот почему: «Вы смотрите не сквозь экран телевизора… Вы сидите рядом с ней. Если опустите взгляд, то увидите под собой ту же землю, что и под ней. Так вы на более глубоком уровне понимаете, что она тоже человек. И чувствуете более глубокую эмпатию».

Вот так просто и эффективно. Да, технологии заслоняют нас друг от друга. Но все будет ровно наоборот, если подойти к ним иначе.

Милк снял убедительную историю, но экспериментально пока не подтверждено, что технологии погружения действительно развивают эмпатию. В этом есть сомнения. Представьте, что предлагаете кому-нибудь провести час в лагере для беженцев. Кто согласится и кто откажется? Люди, не желающие проявлять эмпатию, вообще не захотят входить в «машину эмпатии». Неравнодушных людей виртуальная реальность может сделать еще чуточку добрее. Но вопрос в том, способна ли она на большее.

Около трех лет назад мы с Джереми и студентами Фернандой Эррерой и Эрикой Вайц решили это выяснить. И придумали эксперимент с виртуальной реальностью, чтобы показать бездомных жителям Области залива в новом свете. С помощью Oculus Rift они наблюдали историю одного бездомного. Сначала зритель «просыпается» у себя в квартире, его выселяют, и ему надо продать какую-нибудь мебель, чтобы удержаться на плаву. С этим ничего не получается, и ему приходится жить в машине. Это запрещено, его застает полиция и конфискует автомобиль — так он оказывается в автобусе 22. В последней сцене можно узнать о других пассажирах. Если «кликнуть» на отца с ребенком, рассказчик объяснит: «Это Рэй и его сын Итан. Мать Итана долго болела и недавно скончалась. Рэю пришлось оплачивать больничные счета, и он влез в долги. Они в списке желающих в семейный приют, и пока там не освободились места, им приходится спать в автобусе».

Мы с Джереми не сомневались, что, пройдя по пути бездомного, люди ему посочувствуют. Но больше ли с помощью виртуальной реальности, чем при традиционных методах? Чтобы это узнать, одним участникам мы показали виртуальную реальность, а другим дали прочитать ту же историю и попросили представить себе, что думал и чувствовал главный герой. Таким способом эмпатия повышается, и это подтверждено десятками исследований, а значит, у виртуальной реальности был достойный соперник. Перед экспериментом я поспорил с Джереми, что любая низкотехнологичная альтернатива не меньше стимулирует эмпатию.

Я ошибался. Сначала выяснилось, что у всех выросла эмпатия к бездомному и возникло желание пожертвовать деньги на местные приюты. Но затем мы более подробно протестировали эти порывы и заметили разницу. Мы изложили участникам план А — голосование за увеличение площади муниципального жилья в Области залива с сопутствующим незначительным повышением налогов. Все участники поддержали план. Но потом мы предложили им подписать петицию, и большинство согласившихся были из группы виртуальной реальности.

При этом технологии обеспечивают долгосрочный эффект[289]. Спустя месяц после эксперимента участники, смотревшие видео виртуальной реальности, все еще хотели голосовать за проект в поддержку бездомных и не дегуманизировали их, в отличие от другой группы.

Ни я, ни Джереми не считаем виртуальную реальность совершенной машиной увеличения эмпатии. Некоторые переживания попросту невозможно показать. Мы можем усадить человека в «Отель 22» на несколько минут, но он не почувствует снедающую безнадежность застарелого голода. И все же радует, что виртуальная реальность стимулирует любознательность и подталкивает людей испытать то, на что они не решились бы в реальности. Джереми с командой инсталлировали наш «Отель 22» в торговых центрах и музеях по всей Области залива, и его уже посмотрели тысячи человек. В книге «Убить пересмешника» Аттикус Финч советует дочери: «Никогда не поймешь человека, пока не посмотришь на вещи с его точки зрения… пока не влезешь в его шкуру и не походишь в ней». С распространением виртуальной реальности у миллионов людей появляется такая возможность.

Виртуальная реальность показывает чужую жизнь, а другие технологии позволяют в буквальном смысле увидеть эмоции других людей. В 2012 году Google запустила проект Glass, который произвел фурор и быстро свернулся. Идея была революционная: сквозь маленький прозрачный компьютер, встроенный в очки, можно было «дополнять реальность», накладывая цифровые данные на аналоговое окружение. Возможности казались безграничными. Направив взгляд на ресторан, пользователи очков сразу видели его рейтинг на Yelp. На фоне вокзалов демонстрировалось табло отправления. С Glass жизнь походила на видеоигру.

Но когда бета-тестеры начали носить очки, в основном в Нью-Йорке и Сан-Франциско, от них шарахались. Устройство выглядело несуразно. Оно как будто наделяло владельца снобизмом, превосходством первого пользователя. А главное, окружающим было некомфортно. Неприятно сознавать, что сидящий рядом с вами за барной стойкой может сфотографировать вас, подмигнув.

Через несколько недель после вывода Glass на пробный рынок десятки баров и ресторанов запретили носить их в заведениях, а их пользователей прозвали «засранцами в очках»[290].

Очки пропали, а дополненная реальность осталась. В одном случае она вдохновила на создание революционного инструмента для помощи таким детям, как Томас Коберн. Это не по годам развитый, но запущенный десятилетний мальчик. Он любит видеоигры и мультики — когда мы познакомились в декабре 2017-го, он был в футболке со Снупи в костюме Санты. И у него аутизм. Он крайне застенчив, не смотрит в глаза и все время делает повторяющиеся движения. Раньше он разлизывал себе губы до крови.

Томасу поставили диагноз в восемь лет — позже, чем обычно, из-за специфики симптомов. Он без труда говорит, читает и пишет. И бесчувственным его не назовешь — он настолько восприимчив, что иногда доходит до истерики. Мать мальчика Хизер говорит: «Он очень открытый». Несмотря на собственную экспрессивность, он, как и любой ребенок с аутизмом, по выражению лица не понимает, какие эмоции испытывают окружающие[291].

Когда сыну диагностировали аутизм, Хизер расстроилась, но больше растерялась: «Я не понимала, что мне делать дальше». Много лет считалось, что люди с аутизмом ни на что не способны. Согласно гипотезе Родденберри, эмпатия — это неизменная черта, и если ее нет, ничего с этим не поделать[292]. Психиатр Ганс Аспергер, один из первооткрывателей аутизма, тоже так думал и писал, что такие дети «несомненно на всю жизнь обречены не понимать эмоции».

Фиксистский взгляд на человеческую природу ошибочен, и в отношении аутизма в том числе. За минувшие тридцать лет были придуманы разные методы, благодаря которым такие дети, как Томас, могут преодолевать свои трудности. На сегодняшний день самый популярный — это прикладной анализ поведения (ПАП), в котором дети разбирают поведение на легкоусвояемые элементы.

Чтобы почистить зубы, надо сначала выдавить пасту. Внимательность к человеку означает, что надо стоять к нему лицом и думать, что говоришь. Психологи многократно проходят со страдающими аутизмом детьми каждый шаг и вознаграждают за правильное поведение.

Сторонники ПАП сравнивают его с наработкой навыка. Обычным людям общение дается непринужденно, людям же с аутизмом приходится учиться этому так же, как все учатся играть в футбол или на скрипке. Принципы ПАП заложил создатель радикального бихевиоризма Б. Ф. Скиннер, знаменитый психолог и противоречивая фигура. Позитивным подкреплением он обучал голубей делать что угодно, например крутиться вокруг своей оси и управлять ракетным оружием.

Противники ПАП считают его недоработанным и подходящим скорее для животных, нежели для людей[293]. Хотя результаты поразительные — некоторые дети «исцеляются» от внешних симптомов аутизма[294]. Еще он требует много времени — в среднем от десяти до сорока часов в неделю — и стоит от 50 до 120 долларов в час. Такая цена для большинства слишком высока. Частные страховки и Medicaid в большинстве штатов покрывают ПАП, но не гарантируют наличия специалистов. С начала века число детей с диагностированным аутизмом более чем удвоилось, теперь его находят у одного из шестидесяти восьми. Количество психологов ПАП выросло не настолько, и небогатым семьям порой приходится годами ждать очереди.

Есть методы адаптации с менее насыщенным графиком. Появились программы — имитаторы социальных взаимодействий, такие как Mind Reading[295]. Пользователи просматривают лица, слушают интонации и читают примеры проявления различных чувств. Есть тесты на различение эмоций и определение их по выражению незнакомых лиц. Эта и похожие программы всего за два часа в неделю улучшают способность распознавать эмоции. Но в реальности с эмпатией все не так легко и однозначно, как в видеоигре, поэтому программы не всегда помогают преодолеть трудности общения в школе или дома.

Чтобы от обучения эмпатии детей с аутизмом была польза, его надо проводить в условиях, приближенных к реальным, а лучше сделать частью повседневной жизни. Инженеры из Стэнфорда считают, что это осуществимо в дополненной реальности. Идею предложил технологический гений, который мог бы быть персонажем фильма «Социальная сеть». Каталин Фосс вырос в Германии и в детстве, по его словам, был фанатом Apple. Он накопил денег на первый iPod touch и попробовал поменять программный код. Простые игры переросли в подкаст, где он делился с другими программистами тонкостями разработки приложений. Его работы были в числе первых на iTunes Store. Каталину тогда было тринадцать, но, как он сам говорит, «в интернете никого не волнует, сколько тебе лет». Он получал несколько предложений работы в неделю, а в шестнадцать лет, по достижении дееспособного возраста, уехал в Кремниевую долину. Каталин поступил в Стэнфорд и позвал профессора математики Ника Хейбера в свой первый стартап.

Вместе они разработали образовательное приложение для повышения интереса учащихся к урокам. В нем использованы эмоциональные вычисления — алгоритмы искусственного интеллекта. Они выносят обоснованные предположения о чувствах человека, основываясь на выражении лица или интонации, и в 75–90% случаев угадывают[296]. Эмоциональные вычисления быстро развиваются, демонстрируя пугающе большой потенциал[297]. Алгоритм используют в рекламе и проверяют, пробуждает ли рекламный ролик или трейлер фильма желаемые эмоции. Возможно, через пять лет смартфоны научатся измерять наше настроение так же точно, как Fitbit — частоту пульса, и отмечать признаки тревоги и депрессии. Недавно Apple купила стартап Emotient, который занимается эмоциональными вычислениями, — по слухам, чтобы сделать Сири «человечнее».

Вскоре Каталин и Ник поняли, что их технология распознавания выражений лиц — не просто образовательный инструмент. «Мы делали программу, которая должна уметь трактовать выражение лица, — вспоминает Каталин. — А я знал кое-кого, кто не понимает очевидные всем социальные сигналы». Он имеет в виду своего двоюродного брата Дэвида — человека с аутизмом[298]. Каталин задумал встроить распознаватель лиц в Google Glass и посредством эмоциональных вычислений подарить таким как Дэвид чит-код к чувствам окружающих.

Инвесторы Кремниевой долины не оценили замысел — люди с аутизмом, по их мнению, составляли слишком маленькую долю рынка, — но им заинтересовался Деннис Уолл, профессор педиатрии и биомедицины Стэнфордской медицинской школы.

Каталин с Ником построили прототип, и сын Денниса взялся его тестировать. Прототип получился громоздкий и быстро перегревался, но все равно был сенсацией. Когда Деннис смотрел на чье-то лицо, в верхнем правом углу Glass появлялся зеленый квадратик. Когда человек улыбался, хмурился или выражал другие эмоции, программа обрабатывала их и в реальном времени проецировала соответствующие эмодзи — красное злое лицо или желтое испуганное. Впечатления совершенно фантастические: наполовину инфографика, как у киборгов в «Терминаторе», наполовину мультяшная графика, как в мультфильме «Головоломка».

У сына Денниса нет аутизма, и, хотя смотреть на эмодзи Glass ему было интересно, они только подтверждали то, что он и сам понял. Детям же с аутизмом технологии обещали много больше. В 2016 году стартовали первые испытания Autism Glass в домашних условиях. Уже через несколько дней Каталин получил письмо от матери одного участника: в очках Glass сын чаще поддерживал зрительный контакт, и школьный учитель тоже это заметил. «Как будто его переключили, — написала она. — Спасибо! Он смотрит мне в глаза».

Команда Glass тесно общалась с участниками и корректировала программу по их отзывам. В первом тестировании участвовал Томас и еще двадцать четыре ребенка. Томас носил очки по двадцать минут три раза в неделю все лето 2017 года. Почти сразу он продвинулся в распознавании чувств своих домашних. Томас иногда отлынивает от работы по дому, и Хизер злится на него. Однажды, когда она была в таком состоянии, он посмотрел на нее через очки. «Он сразу понял: “Ага, мама недовольна!”», — вспоминает Хизер.

Даже через несколько месяцев после того, как Томас перестал носить очки, мать отмечала, что реже его отчитывает, потому что он быстрее понимает ее состояние. Спустя две недели тестирования учитель Томаса сообщил, что тот лучше понимает одноклассников и адекватнее ведет себя в конфликтах. Предварительные результаты стэнфордской команды позволяют предположить, что с Autism Glass дети действительно лучше считывают эмоции окружающих[299]. Сейчас готовится следующее испытание с участием пятидесяти семей.

Алгоритмы Autism Glass иногда ошибаются. У отца Томаса густая борода, и его эмоции не всегда понятны технологии. Зато она дала семье мальчика повод почаще говорить о чувствах и о том, откуда они берутся. А родители Томаса посмотрели на себя глазами сына. Представьте, что вас снимают за мытьем посуды или когда вы заставляете ребенка заправить кровать: не исключено, что на лице у вас будет написано большее раздражение, чем вы испытываете. Это и заметили за собой Хизер и ее муж. «Мы поняли, что часто делаем морду кирпичом, и теперь следим за тем, как выглядим со стороны», — рассказала Хизер.

Новые функции Autism Glass дают возможность детям с аутизмом и их родным обсуждать эмоции. В приложении для родителей можно посмотреть видео, записанное очками, с цветной маркировкой напряженных моментов. И поговорить о том, что произошло перед тем, как кто-то расстроился, разозлился или заскучал, и применять новые знания в будущем общении.

Каталин с командой надеются, что данные клинических испытаний позволят признать Google Glass лечебным устройством для аутизма и включить в страховку. Футуристические, как с другой планеты, они остаются непопулярными. Я работал в самом сердце Кремниевой долины шесть лет и ни разу не видел, чтобы их носил кто-то, не имеющий отношения к их выпуску. При этом для тысяч детей с аутизмом, не получающих необходимой помощи, технология будет доступнее — и дешевле, — чем традиционная терапия.

Если это произойдет, перевернутся представления о лечении аутизма. Autism Glass не просто тренируют детей распознавать эмоции. Они учат управлять ими вместе с родителями, братьями, сестрами, друзьями и близкими.

«Я работаю над большим проектом и боюсь, что не закончу вовремя. Меня все время отвлекают, а потом я злюсь на себя, что ничего не успеваю, и иногда паникую. Мне очень важно сделать работу в срок, чтобы прокормить семью, и я боюсь, что подведу родных».

Это признание я написал в мессенджере Facebook, когда приближался срок сдачи этой книги. Казалось, что ничего не сделано, и у меня опускались руки. Из друзей и коллег об этом мало кто знал. Когда меня спрашивали, как дела с книгой, я нацеплял маску уверенности — отчасти чтобы не жаловаться, а отчасти ради удовольствия ее поносить. Теперь я рассказывал, как все обстоит на самом деле, но не старому другу, а Koko — боту, который помогает людям выручать друг друга.

«Отлично, спасибо, что рассказали, — ответил алгоритм. — Отправляю сообщение на форум Koko… через несколько минут начнут поступать ответы». Правда что ли? Кто-то где-то ждет не дождется почитать про мои проблемы? И что полезного они мне скажут? Может, лучше сесть за работу, чем ныть в интернете?

«Пока вы ожидаете, — продолжает Koko, — тоже помогите кому-нибудь». Теперь понятно — я и есть один из помощников. Я согласился, и Koko устроил мне краткий курс эмпатического слушания: не говорите людям, что делать, уважайте их чувства и постарайтесь показать им положительные стороны ситуации. Включенный в ряды армии помощников Koko, я читал сообщения от брошенных возлюбленными и от жертв буллинга. Мне они показались младше меня — большинству пользователей Koko от тринадцати до двадцати с небольшим — и напомнили времена, когда я приравнивал социальное одиночество к смертному приговору. Я постарался их утешить, сказал, что всегда все идет к лучшему. Это было очень приятно, у меня совершенно не было ощущения потерянного времени.

«Вам кто-то ответил!» — радостно объявил Koko. С моего сообщения прошло всего шесть минут.

«Во-первых, у вас большой проект! Это офигительно и смело. Большие проекты сложные, зато какое приносят удовлетворение. Так и должно быть — что все отвлекают, что вы злитесь. То, что вас это беспокоит, означает лишь, что вы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО заботитесь о близких. Эгоисту было бы все равно. Мне лично помогает еще одна вещь… иногда мозгу нужно ненадолго отвлечься, так он сообщает, что ему надо передохнуть».

Я был тронут. Посторонний человек, скорее всего вдвое младше меня, написал это проникновенное, доброе послание. Мы незнакомы и никогда не встретимся, пользователи Koko не могут связываться друг с другом за пределами мессенджера. Это сделало наш диалог еще более интимным, как будто в уютной виртуальной комнате. В Koko все контакты происходят таким образом, он переворачивает представление о возможностях социальной сети. Здесь можно быть ранимым, а не тщеславным, и участливым, а не злопамятным — показать себя с новой стороны.

Создатель Koko придумал его, когда ему пришлось обратиться за поддержкой посторонних людей. В 2012 году Роб Моррис учился в аспирантуре группы эмоциональных вычислений Массачусетского технологического института, специализирующейся на инструментах, подобных тем, которые использует команда Каталина Фосса и Glass. Моррис попробовал себя в ряде проектов: выявлении стресса и тревожности машинами, прогнозировании музыки, вызывающей у слушателей сильные эмоции, и других, — но далеко не продвинулся. «Я ходил по кругу», — вспоминает он.

У Роба давно была депрессия, и в Кембридже она обострилась. Город ему казался темным и холодным, а МТИ неприветливым из-за его архитектуры («Все здания заостряются вверх, как скальпели»). Он страдал от мигреней, а лекарства вызывали сонливость и вялость. К тому же он чувствовал себя глупее других.

«Рядом со мной сидели лучшие инженеры мира, а я не мог написать цикл for (один из базовых элементов программирования. — Авт.)». Роб не сомневался, что его исключат, это был только вопрос времени.

Повинуясь минутному порыву, Роб вступил в группу ученых-компьютерщиков, увлеченных идеей краудсорсинга. В 2005 году Amazon запустила Mechanical Turk (MTurk)[300] — онлайн-площадку, где заказчики публиковали несложные задания, так называемые HIT (Human Intelligence Tasks — задачи, требующие человеческого интеллекта), а исполнители выполняли их за плату. Задания чаще всего были рутинные, большинство со сложностью на уровне капчи для входа на сайт — с цифрами, буквами или фотографиями. Специалисты на этих данных обучали алгоритмы искусственного интеллекта видеть как человек. Использовали людей с целью им же создать конкуренцию.

В МТИ креативно подошли к HIT — как к своего рода виртуальному протезу из умственной энергии. Друг Роба сделал плагин Microsoft Word для краудсорсингового редактирования: автор документа указывал, до какой длины его урезать, затем его отправляли исполнителям, те определяли, какие слова лишние, и предлагали варианты сокращения[301]. Заказчик мог в реальном времени наблюдать процесс работы. В другом приложении слабовидящие фотографировали текст и отправляли в MTurk, где его за секунды расшифровывали и озвучивали. Снаружи волшебство, а за кулисами — человеческие вычисления целой толпы людей.

Тут на Роба снизошло озарение. В Принстоне он учился у Даниэля Канемана — нобелевского лауреата, всю жизнь посвятившего изучению человеческой иррациональности. Канеман объяснил Робу, что мысли и чувства полны искажений и погрешностей — багов, выражаясь компьютерным языком. Роб знал, что его депрессия — это следствие багов. Когда у него что-то не получалось, он чувствовал себя никчемным, как будто ему ничего не светит.

Такие искажения характерны для психических расстройств. Обычно их лечат когнитивно-бихевиоральной терапией[302] (КБТ). Под наблюдением психолога люди переосмысляют свои проблемы и убеждаются, что сами их раздули. На онлайн-платформах упражнения КБТ можно выполнить самостоятельно.

Роб пробовал и то и другое — с переменным успехом. «Самое сложное в КБТ, — вспоминает он, — это бороться с собственными мыслями тогда, когда мышление хуже всего работает». Это как нерабочим кодом его же и отлаживать. После близкого знакомства с краудсорсингом Роб подумал, что не обязательно бороться с грустью и страхом в одиночку: «Подумать только, я же могу разослать свои мысли на обработку десяткам человек».

Интернет давно стал прибежищем для людей, мучения которых вряд ли поймут друзья и соседи. Взять, к примеру, парадокс редких болезней, таких как муковисцидоз или тяжелая миастения. Они поражают одного из тысячи и даже меньше, но таких болезней сотни. А значит, что более чем один из десяти страдает проблемами со здоровьем, которых ни у кого вокруг нет. Миллионы больных спасает интернет, они находят друг друга в группах в Facebook и на форумах, таких как RareConnect.org[303]. Они делятся опытом, рассказывают, как справляются с симптомами, улаживают вопросы со страховкой и пробуют новые схемы лечения. Более того, там всегда предложат сочувствие и понимание. Люди с редкими болезнями чувствуют себя изгоями, гонимыми или просто «не такими» и находят утешение у тех, с кем никогда не увидятся.

Почти любой человек с необычными интересами, увлечениями или переживаниями — который раньше ощущал свою «нетаковость» — может найти единомышленников в интернете. Фанаты NASCAR и вязания, страдающие хронической усталостью и молодые трансгендеры поддерживают друг друга. У этих групп высокая, но специфическая эмпатия, проявляющаяся только по отношению к людям с аналогичным опытом.

Посмотрев на работу коллег в MTurk, Роб задумал распространить доброту закрытых интернет-сообществ за их пределы на благо всем. Он наскоро составил необычную HIT.

Сначала исполнители читали про баги мышления, типичные для депрессии. Далее они читали внутренний монолог Роба, выискивали баги и преподносили ситуацию в более радужном свете. Однажды вечером Роб записал свои тревоги, как делал уже много раз: он тупой, в МТИ ему не место, скоро его исключат и жить ему будет не на что. Но в этот раз он нажал кнопку «отправить», и послание улетело в пространство. Он обновлял страницу с результатами каждые несколько секунд, не зная, чего ожидать.

Через несколько минут посыпались ответы, более вдумчивые, чем Роб смел надеяться. Ему подарили новый взгляд на свои чувства — оптимистичный, но и практичный тоже. «Как было прекрасно, что совершенно посторонний человек открыл дверь, вошел в мою комнату и вроде как слегка прибрался». Он растрогался до слез. Произошло и кое-что еще. После завершения HIT исполнители оставляют комментарии. Обычно пишут про технические накладки или жалуются, что работа скучная и мало платят. Но задача Роба их порадовала. Его благодарили за такую возможность и добавляли, что готовы сделать подобное даже бесплатно.

Сначала Роб отнесся к этому как к личному способу борьбы с депрессией, в котором он меняет деньги на помощь в борьбе с негативными мыслями. И подумывал рассказать о нем нескольким друзьям. «Бросаешь деньги в автомат, а он выдает прекрасный воодушевляющий ответ». Но на самом деле Роб наткнулся на бездонный источник не только коллективного разума, но и коллективного добра.

На сегодняшний день Instagram по хештегу #depression выдает более тринадцати миллионов результатов, а по #suicide — почти семь миллионов. Как сказал Роб, в любой момент можно наткнуться на «бесконечный поток страданий» на какой угодно социальной платформе. Очень многим, в том числе юным, растерянным и одиноким, помогла бы когнитивно-бихевиоральная терапия, но у них нет на нее денег или они вообще о ней не знают. Многие решаются рассказывать о своих проблемах только в интернете, посторонним людям. Та же анонимность, которой прикрываются тролли, чтобы безнаказанно оскорблять, дает возможность другим людям показывать свои слабости.

Роб подумал, что помощь нужна людям во всем мире и они тоже готовы помогать, а он может свести всех друг с другом. «Это было так волнующе», — вспоминает он. Через «пару лет адских мучений» платформа была готова, и Роб начал тестирование. Он нанял помощников и обучил их, как и раньше, основам когнитивно-бихевиоральной терапии. Потом они тренировались писать ободряющие ответы. Отдельная группа оценивала их эмпатичность. Всего несколько минут обучения обостряли эмпатию помощников[304].

После этого Роб открыл платформу для страдающих депрессией. Они записывали свои чувства по двадцать пять минут в неделю в течение шести недель. Затем они либо отдавали записи помощникам, либо продолжали. К концу испытаний участники обеих групп заметили облегчение состояния[305]. Благотворное влияние экспрессивного письма на психическое здоровье давно известно. Но обратившимся за помощью стало проще переосмысливать свои проблемы.

Помощникам тоже оказалось полезно поучаствовать в решении чужих проблем. Роб заметил это на самом первом залогинившемся пользователе — молодой женщине с сильной депрессией. Первый пост был не просто мрачный, а еще и коряво написанный и нелогичный, как будто у нее затуманено сознание. Потом наступила ее очередь помогать. И вдруг стиль преобразился, «как будто она стала другим человеком».

Мы считаем, что, отдавая доброту, обделяем себя. Помощники согласились принять на себя часть чужих страданий, как это делают сотрудники реанимации новорожденных и эмпатичные родители, жертвующие здоровьем ради заботы о чадах. Но бывает, что, отдавая, получаешь больше[306]. Душевная щедрость обогащает и приносит покой, а пожилым волонтерам продлевает жизнь. Мы с коллегами обнаружили, что это особенно эффективно при наличии эмпатии к объектам доброты[307].

Платформа Роба предлагает еще один способ получить выгоду от собственной эмпатии. Расставание или негативная оценка работы кажутся концом света, но когда это происходит с кем-то другим, проще представить себе, что все не так плохо.

Именно это и поняли помощники. Переосмысливая переживания друг друга, они прокачали эмпатию[308]. Позже, когда у них самих возникли проблемы, они смогли посмотреть на ситуацию сквозь новообретенную призму надежды.

В 2011 году Роб объединился с Фрейзером Келтоном и Каримом Куддусом для работы над Koko[309]. Сейчас «кокоботы» есть в дюжине соцсетей, в том числе Facebook и Twitter, и в Kik — популярном у подростков мессенджере. Около миллиона людей пробовали пользоваться Koko. Не все регистрируются там из лучших побуждений: от 10 до 20% ответов бесполезные или оскорбительные. Но особого вреда от них нет. В отличие от обычных сетей, с лентами новостей, аватарами и флеймом, Koko предназначен для диалога двух сторон: одна говорит о проблемах, другая пытается помочь. Роб с командой сочетают искусственный и человеческий интеллект для поиска негативного контента и удаления его из диалога в реальном времени. Тролли могут плеваться ядом сколько угодно — в цель они не попадут, поскольку гадости удаляются, не достигнув адресата[310].

Социальные сети делают ставку на трафик, а агрессия привлекает пользователей. Koko приносит выгоду потому, что доброжелательное конфиденциальное общение, как оказалось, вызывает не меньшее привыкание, чем публичные перепалки. Анонимность не всегда способствует проявлению доброты, но ею вымощен путь к искренней взаимной эмпатии незнакомых друг с другом людей.

Многое зависит от того, последуют ли примеру Koko другие технологические компании. Марк Цукерберг, как известно, говорил сотрудникам: «Move fast and break things» («Стремительно действуйте и идите напролом»). Сейчас мы видим, сколько дров они наломали. Технологии нас разобщили, но дали новые возможности объединиться. То, как мы ими распорядимся, определит судьбу эмпатии на предстоящие десятилетия.

Эпилог. Будущее эмпатии

В июне 1944 года генерал Джордж Паттон возглавил Третью американскую армию — группу самых опытных бойцов, которым предстояло войти на оккупированную нацистами территорию Франции. Серией пламенных речей Паттон распалял солдат, пока они не утратили остатки страха или по крайней мере не сделали вид[311]. В сияющем шлеме, с 357-м «магнумом» с ручкой из слоновой кости на бедре, он вещал о доблести, долге, сплоченности, ненависти к врагу — обо всем, что погонит в бой и настроит на победу. Для одноименного байопика 1970 года из речей этого напыщенного пошляка пришлось много вымарывать. Ближе к концу тирады (за которой последовала неделя убийств и смертей) Паттон призвал бойцов подумать о будущем:

«Через тридцать лет, когда вы усядетесь у камина, а внук устроится у вас на коленях и спросит: “А что ты делал во Вторую мировую войну?”, вы не скажете ему: “Твой дед разгребал дерьмо в Луизиане”. Черта с два, вы, глядя прямо ему в глаза, ответите: “Твой дедуля, внучок, воевал в Третьей армии под началом проклятого сукина сына Джорджа Паттона!”».

В этой книге мы с вами побывали на боевых полях эмпатии. Мы видели, что толкает к ненависти и равнодушию и как люди им противостоят.

Многие победили в борьбе с собственным отчуждением, токсичной культурой — а то и в настоящей войне — и возродили человечность в себе и увидели ее в окружающих. Но война не окончена. Наша эмпатия — это наследие будущих поколений, которые придут в этот мир, когда мы уйдем.

Как остаться достойными предками? Этим вопросом интересуется Ари Уоллак. Он консультировал компании, правительства и неправительственные организации и стал замечать, что временной горизонт клиентов все сокращается. Тех, кому раньше он помогал составлять планы на двадцать лет, теперь интересуют максимум шесть месяцев.

Ари называет это «мышлением одного маршмеллоу» — в честь знаменитого исследования Уолтера Мишела, в котором ребенок мог съесть один маршмеллоу сразу или подождать и съесть два[312]. Мышление одного маршмеллоу остается с человеком, когда он взрослый. Не все предпочтут съесть капусту, а не бургер, или отложить на пенсию, а не покупать в кредит. А компании гонятся за квартальными доходами в ущерб долгосрочной выгоде.

Краткосрочное мышление не всегда иррационально. Когда у ребенка есть основания не верить в обещания маршмеллоу в будущем, разумнее хватать, пока дают, и ни на что не надеяться[313]. Если за следующие двадцать лет мы все перебьем друг друга, к чему планировать на две тысячи лет вперед? Но многие угрозы существованию человечества — изменения климата, дефицит воды и перенаселение — нарастают постепенно. Они могут не оказывать непосредственного влияния, но от них зависит образ жизни наших внуков, их внуков и так далее. У нас удручающе плохо получается помогать будущим поколениям, отчасти потому, что нам они кажутся слишком абстрактными[314].

В этой книге я выразил надежду, что круг сочувствия людей расширится и включит в себя все человечество. Но ради сохранения будущего надо мыслить шире — не только в пространственном, но и во временном смысле. Это ключевая миссия нового движения, известного как эффективный альтруизм. Эффективные альтруисты переводят мораль в математическую плоскость, рассчитывая, как каждый может оказать максимально благотворное влияние на мир.

Они действительно серьезно думают о будущем. Философ Ник Бостром пишет, что без неожиданных катастроф жизнь на Земле продержится еще миллиард лет[315]. Если он прав, за это время наша планета станет домом десяти миллионам миллиардов жителей. В будущем население Земли увеличится в миллион раз. По мнению эффективных альтруистов, о потомках следует заботиться гораздо больше, чем о себе.

Трудно испытывать эмпатию к далеким или непохожим на нас современникам. А как сопереживать людям, которых еще и в проекте нет? Профессор биоэтики Питер Сингер предлагает вычеркнуть эмоции из уравнения[316]. Эффективные альтруисты, как он пишет, «вкладываются не в то, что сильнее задевает душевные струны. А в то, что принесет максимальную пользу».

Пол Блум, автор книги «Против эмпатии: аргументы в пользу рассудочного сострадания», более категоричен. По его мнению, эмпатия мешает заботиться о будущем, потому что завязана на здесь и сейчас. Вот что Блум пишет о климатических изменениях: «Эмпатия располагает к ничегонеделанию. Если что-то делать, пострадают многие — реальные люди, которым мы сочувствуем, — из-за роста цен на газ, закрытия компаний, повышения налогов и прочего. В отличие от них миллионы, а то и миллиарды, которые в некоем неопределенном будущем пострадают от последствия нашего нынешнего бездействия, — всего лишь бледные статистические абстракции»[317].

Но, как вы убедились, человек способен на большее. Мы можем сделать выбор в пользу эмпатии, если осознаем, что наши потомки — реальнее, а их благополучие — актуальнее, чем кажется.

На это и поставил Ари. В 2013 году он основал Longpath Labs — группу по культивированию долгосрочного мышления. Вместе с психологами, в том числе со мной, он ищет пути к межпоколенческой эмпатии. Некоторые его методы пересекаются с описанными в книге. На недавнем семинаре надо было представить своего прапраправнука. Сначала все описывали, какой жизнью живет их потомок.

«Как его зовут? — было написано на бланке. — Чем он занимается? Его главные черты характера и цели? Какие у него трудности?»

Еще Ари просит помнить о нашем прошлом и о жертвах, на которые пошли ради нас наши предки. Психолог Дэвид Дестено продемонстрировал, что благодарность спасает от краткосрочности мышления[318]. В одном исследовании он с коллегами просил участников вспомнить случай, когда они почувствовали благодарность или счастье. Затем им предлагали небольшую сумму денег сразу или большую, но потом, — версия теста с маршмеллоу для взрослых. Вспоминавшие благодарность выбрали дальновидное решение.

Этот эффект распространяется и на другие поколения. В другом исследовании участники читали про компанию, которая несколько лет назад сократила объемы рыбной ловли, чтобы нарастить ресурсы на будущее. После этого участники с большим энтузиазмом соглашались пожертвовать благосостоянием ради людей из будущего — своего рода золотое правило, только с временным разрывом[319].

Конечно, есть причины не испытывать благодарности к предыдущим поколениям из-за ксенофобии или долгов. Но не счесть примеров, личных и более масштабных, когда предки шли на жертвы, чтобы сделать мир лучше. Если почаще напоминать себе об этом, проще делать то же самое для будущих поколений.

Культивации долгосрочного мышления способствует еще чувство благоговейного трепета — переживания чего-то настолько грандиозного, что не дает погрязнуть в быту. В книге «Голубая точка» Карл Саган показывает читателю фотографию Земли, сделанную станцией «Вояджер-1» из космоса на Валентинов день в 1990 году. Три полоски света на темном фоне, в одной — микроскопическая яркая точка. В следующем абзаце Саган пишет: «Взгляните еще раз на эту точку. Вон там. Это наш дом. Это мы. Все, кого вы любите, все, кого вы знаете, все, о ком вы когда-либо слышали, абсолютно каждый человек прожил здесь всю жизнь».

Скопище радостей и страданий, тысяч самонадеянных религий, идеологий, экономических доктрин, все охотники и собиратели, все герои и трусы, все создатели и разрушители цивилизаций, все короли и крестьяне, все влюбленные, все матери и отцы, исполненные надежд дети, изобретатели и исследователи, все моралисты, все коррумпированные политики, все «суперзвезды», все «верховные лидеры», все святые и грешники в истории нашего вида жили здесь — на пылинке, висящей в луче света.

Наши проблемы видятся исчезающе мелкими на фоне Вселенной и бесконечности[320]. Это осознание пугает, но и подавляет эгоизм. Психологи вызывают у людей благоговейный трепет, показывая им что-нибудь грандиозное — рощи гигантской секвойи, очертания гималайских пиков, Млечный Путь и масштабные панорамы планеты Земля. После этого люди, по их словам, кажутся самим себе меньше и теснее связанными с остальным человечеством, отчего становятся щедрее к окружающим[321].

Непостижимость времени, по идее, обладает сходным эффектом. В дольмене Дёр-Ро (d’Er Roh) на юге Франции археологи нашли золотые бусины эпохи неолита: крошечные, с мелкими спиральными узорами, вплавленными в поверхность почти четыре тысячи лет назад. Прикоснувшись к ним, думаешь о том, кто смастерил их сто поколений назад и кто возьмет их в руки еще через сто поколений. Мы звено бесконечной цепи рода человеческого, и мысль об этом, возможно, заставит нас задуматься о его будущем.

Конечно, нас тогда уже не будет. Говоря о грядущих поколениях, мы вынуждены признать, что смертны, и неизбежность конца вселяет мрачные мысли. Психологи, исследующие «управление страхом смерти», заставляют людей заглядывать в бездну — к примеру, описать, что чувствует умирающий. В минуты таких переживаний человек обращается к тому, что дает ему чувство безопасности, и в числе прочего это принадлежность к своему племени[322].

Он обращает больше внимания на экстремистскую пропаганду и становится враждебнее к чужакам.

Разговоры о бренности бытия не обязательно начинать и заканчивать темой страха и даже смерти. Если не брать в расчет загробную жизнь, мы продолжаем жить в памяти, которую оставляем о себе. Одна эта мысль может заставить помогать будущим поколениям. Возьмем пример Альфреда Нобеля. В свое время он прибыльно торговал оружием, запатентовал сотни взрывчатых веществ и изобрел динамит. В 1888 году погиб его брат Людвиг. По одной из версий, во французской газете ошибочно написали, что Альфред отошел в мир иной, и опубликовали скоропалительный некролог. Заголовок гласил: Le Marchand de la Mort Est Mort — «Торговец смертью мертв». Нобель якобы так разозлился, что тайно завещал большую часть своего состояния — около 250 миллионов долларов в пересчете на нынешние деньги — на Нобелевскую премию и оставил о себе замечательную память.

Ари считает это основополагающей частью развития долговременного мышления. Участники его семинаров сами себе пишут эпитафии[323]. «Надо пробовать выйти за пределы своей жизни, — сказал он в недавней беседе, — потому что, если получится, вы сможете делать немного более значимые вещи, чем вам казалось возможным».

Эмпатия — в своей первобытной форме — основана на самосохранении. Мы заботимся о детях, потому что они унаследовали наши гены, и о своем племени, потому что оно обеспечивает пропитание, секс и безопасность. Забота о будущем, в котором о нас никто не вспомнит, противоречит инстинктам, которые описывал Дарвин. Но все равно можно культивировать в себе бережное отношение к судьбе будущих поколений. Если удастся, мы разовьем эмпатию в реальном времени и придем к чему-то более значительному и долговечному.

Проще жить, ничего не планируя. Новые виды эмпатии требуют сил и жертв, и все ради кого-то, кто вряд ли ответит тем же. В условиях нарастающей жестокости и разобщения мы отстаиваем добродетель. Путь наименьшего сопротивления редко ведет к стоящим результатам, а в такие времена, как сейчас, полон опасностей. Каждый выбирает сам, и сумма наших решений определяет будущее.

Что выбираете вы?

Благодарности

Я мечтал написать книгу еще со старших классов школы. Поразительно, насколько неправильно я представлял себе процесс. Мне казалось, это в первую очередь уединенное путешествие в дебри мыслей. На самом деле работа свела меня с дюжинами новых людей и укрепила отношения с друзьями — все они повлияли на то, какой получилась эта книга.

Упомянутые на этих страницах люди подарили мне часы и целые дни своего времени и разрешили рассказать об их личном, порой болезненном опыте. Это, в порядке появления в книге, Рон Хавив, Эд Каши, Тони Макалир, Эмиль Бруно, Анжела Кинг, Сэмми Рэнджел, Стефани Холмс, Орри и Элла из Театра юных дарований, Талия Голдштейн, Бетси Леви Палюк, Боб Векслер, Боб Кейн, Лиз Роджерс, Мелисса Лейбовиц, сотрудники и пациенты отдела реанимации новорожденных Университета Калифорнии в Сан-Франциско, Альберт Ву, Ив Экман, Сью Рар, Рекс Колдуэлл, Джо Уинтерс, сотрудники ЦОУП, Джейсон Оконофуа, Каталин Фосс, Ник Хейбер, Джена Дэниелс и Деннис Уолл из Autism Glass, Хизер и Томас Коберн, Роб Моррис и Ари Уоллак.

Благодаря книге я столкнулся со многими вещами, о которых не знал и даже не подозревал, что такое бывает. Ученые и исследователи не скупясь присылали мне разнообразные загадочные маргиналии об эмпатии в ответ на мои письма и звонки.

Я премного обязан вам, Энтони Бэк, Саймон Барон-Коэн, Дэниел Бэтсон, Дэрил Кемерон, Дэвид Карузо, Марк Дейвис, Лиза Фельдман-Барретт, Адам Галински, Джастин Гарднер, Адам Грант, Дэниел Грюн, Элейн Хэтфилд, Кристиан Кизерс, Сара Конрат, Нур Ктейли, Франсуаза Матье, Брент Робертс, Роберт Сапольский, Стив Зильберман, Таня Зингер, Линда Скитка, Санджей Шривастава, Майя Тамир, Софи Траволтер, Дженнифер Вейю, Джоанна Волдхардт и Роберт Уитакер.

Несколько моих друзей ознакомились с черновиками и дали ценные отзывы. Отдельное спасибо вам, Лорен Атлас, Мина Чикара, Джеймс Гросс, Йотам Хайнеберг, Итан Кросс, Адам Вайц и Роб Уиллер. Макс Торн помогал мне с проверкой фактов. Я получил огромное удовольствие от работы с Кари Лейбовиц, которая посоветовала добавить приложение об оценке доказательств и дала подробные и вдумчивые комментарии по разным главам.

Наука — это командный спорт, и мне невероятно повезло все эти годы трудиться рядом с талантливыми и участливыми людьми. Соавторы исследований, упомянутых в книге: Джереми Бейленсон, Найалл Болджер, Кэрол Дуэк, Валерия Граццола, Фернанда Эррера, Мэтью Джексон, Брайан Кнутсон, Ино Ли, Мэтт Либерман, Джейсон Митчелл, Мэтью Саччет, Карина Шуманн, Тор Уэйджер и Йохен Уэбер. Мой профессор аспирантуры Кевин Окснер поверил в меня в 2005 году, хотя у меня было мало опыта исследований, низкие оценки в колледже и масса полусырых идей на тему эмпатии в голове. Его мудрость и товарищество сделали меня тем, кто я есть, и видны на этих страницах.

Я удостоен чести наставлять увлеченных и креативных молодых ученых. Хочу поблагодарить всех бывших и нынешних членов Стэнфордской лаборатории социальных нейронаук за вдохновение и труд; в первую очередь это те, чьи исследования упомянуты в книге: Молли Арнн, Райан Карлсон, Руха Макати, Сильвия Морелли, Эрик Нук, Десмонд Онг, Эмма Темплтон, Диана Тамир и Эрика Вайц. Эрика заслуживает отдельного признания за способы развития эмпатии, описанные в главах 2 и 6, которые легли в основу ее диссертации.

Мы с Сетом Фишманом, моим литературным агентом, дружим уже лет десять. Когда много лет назад я решил взяться за ненаучную литературу, он великодушно согласился помочь. Он научил меня продвигать статьи в журналы, прочитал все материалы, которые я считал удачными, и показал, как сделать их еще лучше. Он стал моей первой опорой и во всем меня поддерживал, пока я готовил идеи для этой книги.

Сет познакомил меня с замечательной командой Crown, которой я всегда буду благодарен. Закари Филипс оперативно и чутко реагировал на все вопросы. Меган Хаузер много раз перечитывала книгу на завершающих этапах и давала полезные отзывы, благодаря которым работа пересекла финишную черту. Она посоветовала мне дать побольше примеров из сериала «Звездный путь: следующее поколение», а мне только того и надо. Спасибо вам, Пенни Саймон, Молли Стерн, Катлин Кинлан и Эннсли Рознер, за бесценную поддержку.

Трудно переоценить влияние редактора Аманды Кук на мой проект и на меня как писателя. Она помогла сделать книгу более вдумчивой и глубокой. С ангельским терпением она сносила то, что я никак не мог начать писать, психовал, слишком усложнял или упрощал и пытался все переписать в последнюю минуту. Твердая и настойчивая, но всегда понимающая, Аманда помогла мне пройти этот путь. Я не могу (и не хочу!) представить, что было бы, попадись мне другой редактор.

С Люком Кеннеди мы познакомились еще на первом курсе, на вечеринке, и с тех пор он мне как брат. Преданный друг и гениальный советчик, он готов обсудить любую идею в любое время, какой бы безумной она ни казалась. Он не ученый и не писатель, но общение с ним все эти годы формировало мое мышление.

Мои родители Первез и Айрис и мачеха Катлин всегда и во всем поддерживали меня, и мы вместе прошли через многое. Я особенно признателен, что они поощряли мое решение описать здесь наши семейные трудности.

Я начал работу над книгой через неделю после рождения дочери Альмы — урывками в блаженные моменты ее сна. Она и ее сестра Луиза не знают, какую принесли жертву, но это не умаляет ее ценности. А вот моя жена Лэндон прекрасно знает, чем ей пришлось поступиться. Начав писать, когда у нас появился ребенок (а вслед за ним второй!), я добавил нашей семье трудностей, хотя их и без того хватало. Лэндон сделала все возможное, чтобы у меня было время работать над книгой, и в то же время развеивала мои сомнения и успокаивала в минуты паники.

За это и за многое другое я посвящаю свою книгу ей. Лэндон — многообещающий психолог и вынашивает несколько замечательных проектов. Теперь ее очередь.

Приложение А. Что такое эмпатия?

Ты все время повторяешь это слово. Мне кажется, оно означает не то, что ты думаешь.

Иниго Монтойя, «Принцесса-невеста»

Многие думают, будто знают, что такое эмпатия, но подразумевают под ней что-то свое. Психологи полемизируют (иногда весьма пылко) о значении этого слова не первый десяток лет[324]. Но если не придираться к деталям, общая картина у всех исследователей эмпатии одинакова. В частности, в том, что эмпатия — это не какая-то определенная вещь, а собирательный термин для разнообразных реакций людей друг на друга: в том числе когда они разделяют чужие чувства, размышляют о них и заботятся[325]. Эти реакции, в свою очередь, тоже имеют не одно название[326] (см. рисунок).

Источник: Jamil Zaki.

Давайте разберем эти понятия поочередно. Скажем, вы старшекурсник колледжа и идете с лучшим другом к нему домой. По пути он проверяет почтовый ящик, резко останавливается и восклицает: «Вот черт!» — а потом: «Прислали». Вы знаете, что он имеет в виду.

На ваших глазах он трудился не покладая рук в надежде поступить в медицинскую школу на определенную программу. Он уже минимум тридцать раз говорил об этом с тех пор, как отправил заявление, и то боится, то надеется, то все сразу. Вы несетесь наверх, и он вскрывает конверт. Его лицо сводит судорогой, и вы подаетесь к нему, еще секунду не понимая, в восторге он или в отчаянии. И сразу видите, что слезы у него текут не от радости.

Разделение чувств

Пока ваш друг безвольно оседает, вы можете нахмуриться, ощутить слабость в ногах или подступающие слезы. Настроение у вас, скорее всего, упадет ниже плинтуса. Это называется разделять переживания: пропускать через себя эмоции окружающих. Разделение переживаний — распространенное явление: люди улавливают выражения лиц, физическое напряжение и настроение, плохое и хорошее. Мозг реагирует на чужую боль и удовольствие, как на свои.

Разделение переживаний стирает границы между нами и другими людьми. Это своеобразная передовая эмпатии[327]. Разделение переживаний зародилось еще в древние времена и имеется у обезьян, мышей и даже гусей. Оно проявляется уже в раннем возрасте: младенцы вторят крикам друг друга и чувствуют дистресс матери. Мы улавливаем чужие переживания со скоростью света. Глядя на гримасу друга, на долю секунды вы копируете выражение его лица, и участки мозга, связанные с болевыми ощущениями, активируются также молниеносно.

Основу науки об эмпатии заложило разделение переживаний. Еще до того, как появилось само слово «эмпатия», Адам Смит и другие философы определяли «симпатию» и «сочувствие» почти теми же словами. Смит, к примеру, писал: «Представляя себя на месте страдающего… мы приходим либо к пониманию, либо к разделению его чувств»[328]. От «заразительности эмоций» в психологии до «зеркальных» нейронов в нейробиологии, разделение переживаний давно стало самой известной составляющей эмпатии.

Размышления о чувствах

Разделяя боль друга, вы представляете, что он испытывает. Сильно ли он расстроен? О чем думает? Что будет делать? Чтобы найти ответ, вы рассуждаете как детектив: собираете улики — свидетельства о поведении и ситуации — и логически заключаете, как он себя чувствует. Эта когнитивная часть эмпатии называется «ментализация» — взгляд на вещи с чужой позиции[329]. Повседневная форма чтения мыслей сложнее разделения чувств. Нужные для нее когнитивные мощности имеются не у всех животных, потому что появились позже в ходе эволюции. Разделять чувства дети учатся с младенчества, а навыки ментализации развиваются в более старшем возрасте.

Забота о чувствах

Если, пока друг рыдает, вы сочувствуете ему, откинувшись на стуле, то дружить вы не умеете. Лучше подумайте, как вернуть ему хорошее настроение. Это называется «эмпатическая забота» — мотивация улучшить чужое самочувствие. Именно эта часть эмпатии толкает на добрые дела. На Западе заботе не уделяют такого внимания, как ментализации и разделению чувств, хотя сейчас ситуация начинает меняться[330]. Забота тесно переплетается с древним буддийским определением сострадания: на санскрите «каруна», или сострадание, — желание избавлять других от мук.

Разграничения и связи

Разделение чувств, ментализация и забота интересным образом разграничены. К примеру, ментализация эффективна, если не разделять чужие переживания. Чтобы узнать, почему фанат команды соперников взобрался на дорожный указатель, надо понимать разницу между его эмоциональным фоном и своим[331].

Чаще всего мы не понимаем друг друга потому, что ошибочно наделяем окружающих своими знаниями и приоритетами.

Эмпатические процессы активируют отдельные системы мозга и нужны в разное время[332]. В покере и боксе не победишь без ментализации — «Что известно оппоненту?», «Какой он сделает ход?», — а забота здесь ни к чему. У родителей все не так: никогда не знаешь, почему у трехлетки глаза на мокром месте, но это и неважно — надо скорее его утешить. А еще люди различаются эмоциональным фоном. Врач скорой помощи очень беспокоится за пациентов, но не спасет их, если примет на себя их боль. Люди с расстройствами аутистического спектра слабы в ментализации, но разделяют чувства окружающих и заботятся о них. У психопатов все наоборот: они прекрасно знают, что чувствуют другие, но их это не трогает[333].

Несмотря на разграничения, элементы эмпатии тесно переплетены. Разделяя чужие эмоции, мы интересуемся их источником, а размышляя о них, начинаем ощущать заботу. Все три процесса стимулируют проявление доброты, но по-разному[334]. Приматолог Франс де Вааль прекрасно описывает это как эмпатическую «матрешку»[335]. По его мнению, в ядре находится примитивное разделение эмоций. Его облекает более новая и сложная форма эмпатии, стимулирующая разнообразные проявления доброты. Посредством ментализации мы не только подробно воспроизводим картину чувств другого человека, мы еще узнаем их причину и — самое главное — как его поддержать. Отсюда произрастает более глубокая забота — реакция, направленная не столько на устранение собственного дискомфорта, сколько на благополучие другого человека[336]. Это глобальная доброта, которую Питер Сингер описывает в книге «Расширяющийся круг» (The Expanding Circle) как продолжение заботы, но направленной не на одного человека, а на все человечество[337].

Поочередное развитие элементов эмпатии

В книге я рассказываю, как вернуть утраченную эмпатию. Исследователи рассматривают ее элементы по отдельности, чтобы диагностировать проблему и найти максимально эффективное решение. Черствость может быть следствием недомыслия: мы не сочувствуем бездомному просто потому, что не думаем о нем. В таком случае стимулируют ментализацию — например, представляя себе, что думают и чувствуют другие, или с помощью виртуальной реальности. В ходе конфликта мы не перестаем думать о врагах, но их благополучие нас не заботит (или мы желаем им страданий). Контакт и, более того, дружба представителей разных групп может изменить ситуацию. Выгорание — к примеру, среди медиков — нередко является следствием чрезмерного разделения переживаний. Медитативные техники помогают переключиться с разделения на заботу. Во всех этих случаях, чтобы понимать, что делать с эмпатией, надо разобраться, что это такое.

Приложение Б. Оценка доказательств

В научных текстах разных времен утверждалось, что Солнце вращается вокруг Земли, атомы являются мельчайшими частицами во Вселенной, а душа человека заключена в шишковидной железе. Наука переписывала эти «факты» по мере того, как ученые докапывались до истины. Динамизм и сопутствующая ему самокритичность составляют могущество науки. Она не набор фактов, а процесс — прогнозирования, тестирования и переосмысления. Живой организм.

В книге я ссылаюсь на научные доказательства существования сил, которые укрепляют и ослабляют человеческую эмпатию и доброту. Больше всего доказательств происходит из психологии. Но в последние годы многие громкие открытия в этой сфере уже не выглядят столь убедительно[338]. Аналогичные сомнения коснулись выводов политологии, экономики, биологии и медицины. Мы, психологи, сочли это за возможность подкрепить свои методы, освещать процессы исследований и точно сформулировать, что мы знаем и чего не знаем.

В связи с этим я решил, что читателю пригодятся инструменты дальнейшей оценки описанных в книге доказательств. Одни утверждения проверены десятилетиями планомерных исследований. А другие — совершенно новые и впервые опубликованы несколько недель или месяцев назад. Я бы не писал о том, чему не верю, но невозможно знать наверняка, что будет с этими открытиями через много лет.

В этой части книги вы узнаете, насколько надежны доказательства, лежащие в основе данных в ней утверждений. Моя коллега Кари Лейбовиц (соавтор приложения) собрала независимые доказательства для ключевых утверждений каждой главы и присвоила этим тезисам рейтинг от 5 (самые надежные) до 1 (самые ненадежные). Затем мы с ней вместе сели и проверили, не упущено ли что-нибудь, и окончательно обговорили рейтинг. Если утверждение было слабо обосновано, я либо удалял его из текста, либо уточнял, что оно предварительное. Проще говоря, это приложение — не анализ содержания текста, а основа всей книги.

Рейтинговая система

Рейтинг каждого утверждения состоит из двух или трех частей:

1. Краткое изложение утверждения.

2. Рейтинг от 1 до 5 (по возрастанию надежности).

3. Краткое объяснение, почему рейтинг именно такой (только для утверждений с рейтингом от 1 до 3).

Все убедительные доказательства похожи, но каждое несовершенно по-своему. В большей степени это касается утверждений с рейтингом 3, 2 и 1, поэтому к ним прилагается обоснование. Далее я в общих чертах поясню, что такое рейтинг.

Оценка 5: утверждение подкреплено очень серьезными доказательствами. Исследования проводились многократно, а значит, почти все независимые исследователи нашли аргументы в пользу утверждения. Во многих случаях это означает, что исследования проводились с большим числом очень разных участников. Часто утверждение подтвердил еще и метаанализ. В нем объединяют результаты нескольких исследований для проверки того, насколько в них всех выражено определенное явление.

Оценка 4: утверждение подкреплено достаточно вескими доказательствами и многочисленными исследованиями. Доказательства лишь чуть менее чем неоспоримы: только потому, что утверждение применимо не во всех контекстах или масштабный метаанализ на эту тему не проводился.

Оценка 3: есть убедительные доказательства. Повторные исследования, разумеется, проводились, но, вероятно, эффект проявляется только в определенных условиях (например, в школе, но не в офисе) или в повторных исследованиях участвовала недостаточно разнообразная выборка. Рейтинг 3 также присваивается новым утверждениям с достаточно вескими доказательствами, которые еще не проверялись повторными исследованиями с широкой выборкой.

Оценка 2: достаточного объема исследований для проверки утверждения не проводилось. Так бывает, когда повторные эксперименты дают противоречивые результаты, с первого исследования прошло мало времени или повторные работы слишком затратны для независимых исследователей. Рейтинг 2 также говорит о том, что результаты применимы (или получены) в специфических условиях.

Оценка 1: указывает на недостаточность доказательств в пользу утверждения. Возможно, исследование проводилось недавно или его слишком сложно воспроизвести независимым ученым. Рейтинг 1 не означает, что утверждение ошибочно, — скорее для него пока нет значимых доказательств.

Высокий рейтинг не означает, что описанный эффект наблюдается во всех ситуациях и у всех людей. Проведем параллель с медициной. Даже самые современные препараты с доказанной эффективностью не лечат все болезни и даже не одинаково справляются с одной и той же болезнью у разных людей. Действие препарата обусловлено сложной совокупностью его фармацевтических свойств, особенностей организма пациента и течением болезни. Аналогично можно сказать про психологический эффект: он отражает комплексное взаимодействие психологического состояния человека и социального контекста. Лучшие психологические теории прогнозируют, когда, где и почему наблюдается конкретный эффект.

Рейтинг в этом приложении задуман как краткая информация о доказательствах в пользу утверждений, приведенных в книге. Информация везде упрощена, в одну цифру сведены десятки лет исследований. Подробнее обо всем можно узнать на сайте www.warforkindness.com/data. Надеюсь, оттуда и из этого приложения вы получите представление о работах, на которых основана книга, и осознаете, как динамична наука о человеческой эмпатии и доброте.

Рейтинг утверждений

Предисловие

Общие замечания: книга начинается с описания ключевых понятий из области эмпатии, в том числе ее эволюционных корней, заложенных в мозге, и ее связи с проявлениями доброты. Утверждения здесь основаны на убедительных теоретических и эмпирических данных, поддержанных многими междисциплинарными исследованиями в сферах психологии, нейробиологии, эволюционной биологии и экономики.

Утверждение 0.1. Эмпатия связана с добротой и просоциальностью.

Рейтинг: 5

Утверждение 0.2. Эволюция поощряет эмпатию и дает селективное преимущество просоциальным организмам.

Рейтинг: 5

Утверждение 0.3. Эмпатичные люди добиваются успехов в профессии.

Рейтинг: 4

Утверждение 0.4. Эмпатичные люди считают себя благополучнее.

Рейтинг: 4

Утверждение 0.5. Проще проявлять эмпатию по отношению к одному человеку, чем к нескольким.

Рейтинг: 4

Утверждение 0.6. «Зеркальную» активность мозга связывают с эмпатией.

Рейтинг: 5

Глава 1. Удивительная пластичность человеческой природы

Общее замечание: некоторые утверждения в этой главе, касающиеся, например, генетических и средовых детерминант эмпатии, подкреплены массой междисциплинарных исследований. Другие утверждения имеют отношение к работам слишком недавним, которые поэтому повторно еще не проводились или по поводу которых пока не достигнут консенсус.

Утверждение 1.1. IQ и интеллект меняются с опытом.

Рейтинг: 5

Утверждение 1.2. Эмпатия отчасти обусловлена генетически.

Рейтинг: 5

Утверждение 1.3. Условия, в которых растет ребенок, влияют на его уровень эмпатии.

Рейтинг: 4

Утверждение 1.4. У людей, осуществляющих «необходимое зло» (например, у тех, кто сообщает плохие новости), эмпатия понижена.

Рейтинг: 4

Утверждение 1.5. Прошедшие через сильные страдания в результате часто становятся более просоциальными.

Рейтинг: 3

Достаточно свидетельств в пользу того, что сильные страдания повышают эмпатию и просоциальность. Но в некоторых случаях эффект обратный — насилие порождает насилие, а страдание делает людей более суровыми и жестокими к ближним. Во многих статьях приводятся хорошо сформулированные теории о том, когда и почему страдание должно давать положительный результат, а не продолжать порочный круг, но теоретическая база еще нуждается в экспериментальном подкреплении.

Утверждение 1.6. Мнение человека о пластичности эмпатии влияет на ее уровень у него.

Рейтинг: 1

Наши работы, на которые я ссылаюсь в этой главе, — это первые исследования установок по поводу эмпатии, их еще предстоит проверить повторными независимыми исследованиями. Конструкт эмпатических установок изучался в двух проектах косвенно связанным образом. В одном обнаружили, что к агрессии склонны люди с низкой эмпатией (кроме тех, кто разделяет мнение о пластичности мышления). В другом проекте выяснилось, что гибкий подход к своему мышлению не повышает вероятность того, что участники, например, простят заключенных за их преступления. В целом на эту тему надо проводить дальнейшие исследования для подтверждения влияния наших установок на эмпатию.

Глава 2. Выбор в пользу эмпатии

Общее замечание: в этой главе рассматривается контроль человека над эмпатией и эмоциями и перечисляются мотивы, склоняющие людей к эмпатии и отталкивающие от нее. Несколько утверждений основаны на накопившихся за много лет доказательствах, а другие пока остаются предметом для психологических дискуссий.

Утверждение 2.1. Мы можем контролировать и регулировать свои эмоции.

Рейтинг: 5

Утверждение 2.2. В ситуациях, где отношения важны, люди увеличивают эмпатию.

Рейтинг: 3

Представление о значимости эмпатии в отношениях подтверждено многими работами. Результаты исследований одиночества и самопрезентации позволяют предположить, что в таких ситуациях люди проявляют больше эмпатии. Но исследований с намеренно созданной необходимостью налаживать отношения недостаточно, чтобы уверенно говорить о причинно-следственной связи.

Утверждение 2.3. Люди проявляют эмпатию, чтобы почувствовать себя добродетельными.

Рейтинг: 4

Утверждение 2.4. Если ожидается, что эмпатия будет болезненной, люди ее избегают.

Рейтинг: 4

Утверждение 2.5. Стресс снижает эмпатию.

Рейтинг: 3

Есть доказательства снижения эмпатии в связи с повышенным стрессом и выгоранием, что особенно часто случается с профессионалами сферы ухода. Но большинство исследований на эту тему рассматривает взаимосвязи, а не причины. И хотя некоторые работы продемонстрировали, что стресс мешает представлять себя на месте другого человека, по крайней мере в одном исследовании обнаружили, что стресс может повышать просоциальное поведение на короткий срок. Для полного понимания взаимосвязи стресса и эмпатии необходимы дальнейшие экспериментальные работы.

Утверждение 2.6. Считая эмпатию общепризнанной нормой, люди чаще проявляют ее.

Рейтинг: 4

Утверждение 2.7. Целенаправленное развитие эмпатии меняет строение мозга.

Рейтинг: 3

В ряде тщательных исследований обучение эмпатии и состраданию привело к соответствующим изменениям мозга. Но почти все эти работы рассматривают изменения, сопутствующие медитации (например, любящей доброты). Эти результаты необходимо дополнить, изучив влияние на нейроны других практик развития эмпатии.

Глава 3. Ненависть или контакт

Общее замечание: в основе этой главы, сосредоточенной на теории контакта и связанных с ней утверждениях, лежит одна из самых подробно изученных областей социальных наук. Большинство утверждений протестированы в разнообразных контекстах и сотнях исследований с тысячами участников.

Утверждение 3.1. Люди чаще проявляют эмпатию к членам своих групп, чем к посторонним.

Рейтинг: 5

Утверждение 3.2. В условиях конкуренции нам трудно проявлять эмпатию, и ее часто заменяет антипатия.

Рейтинг: 5

Утверждение 3.3. Контакт обычно повышает эмпатию к посторонним.

Рейтинг: 5

Утверждение 3.4. Контакт способствует эмпатии к чужакам в ходе конфликта или конкуренции.

Рейтинг: 5

Утверждение 3.5. Чтобы контакт способствовал эмпатии к чужакам, должны быть удовлетворены конкретные условия (например, изложенные Гордоном Оллпортом).

Рейтинг: 3

Во многих исследованиях задокументировано, что эффект контакта зависит от ситуации, однако о том, какие параметры нужны для гарантированного результата, пока нет единого мнения, что отражено в недавнем метаанализе.

Глава 4. Наши истории

Общее замечание: в главе обсуждается роль повествовательных искусств в развитии эмпатии. По сравнению с теорией контакта проведено мало контролируемых исследований влияния искусства на эмпатию. Утверждения в этой главе имеют низкий рейтинг не из-за негативных результатов исследований, а из-за недостатка систематизированных повторных работ. Но все чаще — в том числе в метаанализе — появляются доказательства влияния на эмпатию вымышленных сюжетов. Дальнейшие исследования в этой области помогут подтвердить или поместить в контекст имеющиеся данные.

Утверждение 4.1. Театр развивает эмпатию.

Рейтинг: 3

Есть несколько тщательных исследований с многообещающими результатами, но остальные: а) полагаются на субъективные ощущения, б) не привели к ощутимым объективным улучшениям или в) проводились без контрольной группы.

Необходимы более продуманные опытные исследования для проверки того, до какой степени театральные методы повышают эмпатию.

Утверждение 4.2. Литература развивает эмпатию.

Рейтинг: 4

Утверждение 4.3. Чтение художественной литературы снижает преступность.

Рейтинг: 1

Большой объем исследований подтвердил преимущества образования для заключенных; также описано немало примеров положительных результатов библиотерапии (чтения) в тюрьме. Но экспериментов, раскрывающих влияние чтения на статистику рецидивов, почти не проводилось — имеются только данные от группы «Изменение жизни с помощью литературы».

Утверждение 4.4. Нарративное искусство сокращает внутригрупповые конфликты.

Рейтинг: 4

Глава 5. Избыток сострадания

Общее замечание: в этой главе подчеркнуты преимущества и ограничения эмпатии в контексте сферы ухода с фокусом на медицинские учреждения. Большинство утверждений основано на подробно документированных и скрупулезных исследованиях, в том числе на масштабных рандомизированных контролируемых тестах и метаанализе, хотя одно утверждение пока остается предметом для дискуссий.

Утверждение 5.1. Усталость сострадания распространена среди специалистов сферы ухода и негативно сказывается на их работе.

Рейтинг: 5

Утверждение 5.2. Эмпатия благотворно воздействует на состояние здоровья пациента.

Рейтинг: 5

Утверждение 5.3. Для профессионалов здравоохранения в эмпатии много подводных камней.

Рейтинг: 3

Открытия в отношении этого утверждения неоднозначны: согласно некоторым данным, эмпатия может иметь негативные последствия для медиков (это, в частности, выгорание, дистресс и пониженная эффективность работы). Но, по другим данным, эмпатия предохраняет от выгорания и повышает эффективность работы. Как описано в главе, дело, вероятнее всего, в разных видах эмпатии (дистресс или забота), проявляемой сотрудниками этой сферы.

Утверждение 5.4. Социальная поддержка предохраняет от выгорания.

Рейтинг: 5

Утверждение 5.5. Медитация осознанности снижает выгорание у профессионалов сферы ухода.

Рейтинг: 5

Утверждение 5.6. Медитация осознанности повышает эмпатию у профессионалов сферы ухода.

Рейтинг: 4

Глава 6. Добрые системы

Общее замечание: некоторые утверждения в главе, например касающиеся норм, подкреплены не одним десятком лет междисциплинарных исследований. Остальные же, в частности о потенциале эмпатических мер в преобразовании полицейской системы и школьной дисциплины, основаны на недавних исследованиях, которые только предстоит воспроизвести в большом масштабе.

Утверждение 6.1. Социальные нормы влияют на мысли и чувства.

Рейтинг: 5

Утверждение 6.2. Люди подчиняются известным им нормам и часто принимают крайности за позиции большинства.

Рейтинг: 5

Утверждение 6.3. Эмпатия порождает эмпатию — распространение положительных эмпатических норм.

Рейтинг: 4

Утверждение 6.4. Обучение навыкам межличностного общения в полиции улучшает качество работы.

Рейтинг: 3

Ряд исследований позволяет предположить, что обучение полицейских эмпатии, улаживанию конфликтов и процедурной справедливости может улучшить качество охраны правопорядка: например, офицеры научатся предотвращать опасные ситуации. В сравнительно недавних исследованиях экспериментально оценивали такие программы с использованием контрольных групп, отслеживая значимые результаты в течение заданного периода времени.

Утверждение 6.5. Эмпатические искажения, или селективная эмпатия к членам своей группы, часто перевешивают общую эмпатию, особенно в ходе межгрупповых конфликтов.

Рейтинг: 2

Исследование Эмиля Бруно и соавторов, из которого взято это утверждение, проводилось недавно, и повторных независимых исследований пока нет.

Хотя результаты согласуются с выводами многих исследований эмпатических искажений и силы внутри- и внегрупповой эмпатии, почти нигде эмпатические искажения не сравнивались непосредственно с общей эмпатией. Таким образом, конкретные аргументы в пользу того, что эмпатические искажения перевешивают общую эмпатию, не проверялись опытным путем в достаточном количестве исследований.

Утверждение 6.6. Программы социального и эмоционального обучения дают много преимуществ (особенно маленьким детям).

Рейтинг: 5

Утверждение 6.7. Эмпатическая дисциплина способствует успеваемости в школе.

Рейтинг: 1

Джейсон Оконофуа провел тщательное исследование и получил многообещающие результаты, но совсем недавно, поэтому повторных исследований еще не было, и нигде больше не изучалось влияние эмпатической дисциплины в контексте образования.

Глава 7. Двойственность цифровой эпохи

Общее замечание: ключевые утверждения главы касаются влияния на эмпатию новых технологий. Следовательно, основная масса исследований проводилась недавно. Тем не менее многие утверждения — как о положительном, так и об отрицательном влиянии технологий на эмпатию — имеют веские обоснования.

Самое противоречивое утверждение в главе, соответственно, относится к тому, повышает или понижает эмпатию активное использование технологий и интернета. Как говорится в других утверждениях, все зависит от того, как их использовать!

Утверждение 7.1. Распространение технологий и интернета связывают с понижением эмпатии.

Рейтинг: 2

Заменяя личное общение технологиями и интернетом, люди становятся менее дружелюбными и реже вступают в контакт с окружающими. Однако в других случаях интернет и социальные сети повышают эмпатию и заставляют мыслить шире. Иначе говоря, пребывание онлайн повышает или снижает эмпатию в зависимости от того, заменяет оно или дополняет прочие виды социального взаимодействия.

Утверждение 7.2. Анонимность в интернете способствует кибербуллингу.

Рейтинг: 4

Утверждение 7.3. Сообщества единомышленников в интернете поощряют и вознаграждают резкие и эмоциональные высказывания.

Рейтинг: 4

Утверждение 7.4. Опыт виртуальной реальности снижает стереотипное отношение и дискриминацию.

Рейтинг: 4

Утверждение 7.5. Виртуальная реальность развивает эмпатию.

Рейтинг: 4

Утверждение 7.6. Онлайн-сообщества дают ощутимую поддержку их членам.

Рейтинг: 4

Утверждение 7.7. Тот, кто отдает, помогает сам себе и становится счастливее и удовлетвореннее.

Рейтинг: 5

Эпилог. Будущее эмпатии

Общее замечание: утверждения в эпилоге касаются того, как с помощью эмпатии и других эмоций построить лучшее будущее. Некоторые исследования в этой области надежно подкреплены, но большинство проведены сравнительно недавно. Повторные исследования прояснят достоверность первоначальной работы.

Утверждение 8.1. Благодарность помогает думать о долгосрочной перспективе.

Рейтинг: 3

Несколько многообещающих исследований наводят на мысль, что благодарность способствует долгосрочному мышлению, поэтому люди чаще склоняются к отложенному вознаграждению или приносят жертву ради будущих поколений. Но пока данных недостаточно и для подкрепления этого необходимы дальнейшие исследования.

Утверждение 8.2. Благоговейный трепет вселяет ощущение единения и наделяет душевной щедростью.

Рейтинг: 4

Утверждение 8.3. Думая о том, что останется после них, люди больше склонны к жертвам ради будущих поколений.

Рейтинг: 3

Ряд интересных исследований позволяет предположить: думая о том, что останется после них, люди больше готовы жертвовать чем-то ради будущих поколений. Например, они участвуют в борьбе с климатическими изменениями. Однако это сравнительно новое направление исследований, требующее дальнейшей работы.

Об авторе

Джамиль Заки — профессор психологии Стэнфордского университета и директор лаборатории социальных нейронаук Стэнфорда. Совмещая психологию и нейробиологию, он вместе с коллегами изучает работу эмпатии и ищет пути к более эффективному ее применению. Его статьи на эту тему публиковались в New York Times, Washington Post, New Yorker, Atlantic. Живет в Сан-Франциско с женой и двумя дочерьми.

Эту книгу хорошо дополняют:

Эмоциональный интеллект

Дэниел Гоулман

Наука общения

Ванесса ван Эдвардс

Я слышу вас насквозь

Марк Гоулстон

Гормоны счастья

Лоретта Грациано Бройнинг

Помощь

Эдгар Г. Шейн

МИФ Саморазвитие

Все книги по саморазвитию на одной странице: mif.to/samorazvitie

Узнавай первым о новых книгах, скидках и подарках из нашей рассылки mif.to/letter

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакции Артем Степанов

Шеф-редактор Ренат Шагабутдинов

Ответственный редактор Ольга Копыт

Литературный редактор Ирина Зубкова

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайн обложки Наталья Савиных

Верстка Людмила Гроздова

Корректоры Надежда Болотина, Наталья Мартыненко

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2021

Примечания

1

Более подробное определение эмпатии см. в приложении А «Что такое эмпатия?»

2

Подробнее об эмпатическом суждении см. Jamil Zaki and Kevin N. Ochsner, “Reintegrating Accuracy into the Study of Social Cognition,” Psychological Inquiry 22, no. 3 (2011): 159–82.

3

R. Thora Bjornsdottir and Nicholas O. Rule, “The Visibility of Social Class from Facial Cues,” Journal of Personality and Social Psychology 113, no. 4 (2017): 530; John Paul Wilson and Nicholas O. Rule, “Advances in Understanding the Detectability of Trustworthiness from the Face,” Current Directions in Psychological Science 26, no. 4 (2017): 396–400; and Michael S. North et al., “Inferring the Preferences of Others from Spontaneous, Low-Emotional Facial Expressions,” Journal of Experimental Social Psychology 46, no. 6 (2010): 1109–13.

4

Как и эмпатия, доброта подразделяется на категории. Просоциальность — это поведение, направленное на помощь окружающим. Кооперация в этой категории означает взаимопомощь: например, когда все сообща идут к выгодной всем цели. Альтруизм, в отличие от кооперации, это помощь безвозмездная или требующая издержек от помогающего. Иногда кооперацию и альтруизм на удивление сложно различить, потому что выгода от помощи бывает очень разной, в том числе неосязаемой: например, человек получает заслуженное восхищение окружающих или просто поднимает себе настроение.

Определение терминов: Stuart A. West et al., “Social Semantics: Altruism, Cooperation, Mutualism, Strong Reciprocity and Group Selection,” Journal of Evolutionary Biology 20, no. 2 (2007): 415–32.

5

Подробный разбор ссылок на научные данные см. в приложении Б «Оценка доказательств».

6

Charles Darwin, The Descent of Man, and Selection in Relation to Sex (London: John Murray, 1871).

7

Подробнее об эволюционной роли эмпатии в проявлениях доброты среди животных: Frans de Waal, “Putting the Altruism Back into Altruism: The Evolution of Empathy,” Annual Review of Psychology 59 (2008): 279–300; Stephanie Preston, “The Origins of Altruism in Offspring Care,” Psychological Bulletin 139, no. 6 (2013): 1305–41; and Jean Decety et al., “Empathy as a Driver of Prosocial Behavior: Highly Conserved Neurobehavioral Mechanisms Across Species,” Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 371, no. 1686 (2016): 52–68.

8

de Waal, “Putting the Altruism Back into Altruism”; Decety, “Empathy as a Driver of Prosocial Behavior”; and Jeffrey S. Mogil, “The Surprising Empathic Abilities of Rodents,” Trends in Cognitive Sciences 16, no. 3 (2012): 143–44.

9

Yuval Noah Harаri, Sapiens: A Brief History of Humankind (New York: HarperCollins, 2017).

10

Brian Hare, “Survival of the Friendliest: Homo sapiens Evolved Via Selection for Prosociality,” Annual Review of Psychology 68 (2017): 155–86; Robert L. Cieri et al., “Craniofacial Feminization, Social Tolerance, and the Origins of Behavioral Modernity,” Current Anthropology 55, no. 4 (2014): 419–43; and Michael Tomasello, A Natural History of Human Morality (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2016). Роберт Сиери и соавторы описывают «современное поведение», в том числе использование орудий труда и дальнобойного оружия, появление художественного самовыражения и долгосрочных отношений. Современное поведение возникло всего около пятидесяти тысяч лет назад, уже после того, как мозг развился до почти нынешнего размера и структуры.

Почему? Вероятно, потому, что увеличившаяся плотность населения требовала стратегий кооперации для совместной охоты и обороны, что снизило агрессию.

11

Стремительный расцвет человечества, помимо прочего, объясняют «культурным накоплением» — способностью передавать культурное наследие из поколения в поколение, что, в свою очередь, требует взаимопонимания и заботы друг о друге. См. Claudio Tennie et al., “Ratcheting Up the Ratchet: On the Evolution of Cumulative Culture,” Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 364, no. 1528 (2009): 2405–15.

12

Пожертвования: Giving USA 2018: The Annual Report on Philanthropy for the Year 2017, публикация фонда Giving USA за 2017 год, исследования и записи выполнены Школой филантропии Lilly Family Университета Индианы. Волонтерская деятельность: Volunteering and Civic Life in America, Корпорация национальных и местных добровольческих программ, www.nationalservice.gov, от 16 июля 2018 года.

13

C. Daniel Batson, Altruism in Humans (Oxford: Oxford University Press, 2011); and Nancy Eisenberg and Richard A. Fabes, “Empathy: Conceptualization, Measurement, and Relation to Prosocial Behavior,” Motivation and Emotion 14, no. 2 (1990): 131–49.

Разумеется, эмпатия — не единственный двигатель доброты. Ее стимулируют также обязательства, законы и то, что экономист Рене Беккерс называл «принципом заботы»: всеобщее убеждение в том, что люди должны помогать друг другу. Беккерс и его коллеги продемонстрировали, что эмпатичные люди склонны верить принципу заботы, и он уже толкает их на добрые дела. Подробнее см. René Bekkers and Mark Ottoni-Wilhelm, “Principle of Care and Giving to Help People in Need,” European Journal of Personality 30, no. 3 (2016): 240–57. Очень мало исследовались широкие жесты доброты, но есть основания предполагать, что они тоже обусловлены эмпатией.

К примеру, альтруистичные доноры почек — жертвующие органы посторонним людям — демонстрируют более высокую степень «зеркальной» активности мозга в ответ на чужой дистресс, чем не-доноры. См. Kristin M. Brethel-Haurwitz et al., “Extraordinary Altruists Exhibit Enhanced Self-Other Overlap in Neural Responses to Distress,” Psychological Science 29, no. 10 (2018): 1631–41.

14

Peter Singer, The Expanding Circle: Ethics, Evolution, and Moral Progress (Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2011).

15

Окситоцин, к примеру, участвует в материнском поведении, его даже называют «гормоном любви». Но он же вызывает узость восприятия: доброту к своим и агрессию к чужим. См. Carsten De Dreu et al., “Oxytocin Promotes Human Ethnocentrism,” Proceedings of the National Academy of Sciences 108, no. 4 (2011): 1262–66.

16

Nations, World Urbanization Prospects, 2018 Revision.

17

K. D. M. Snell, “The Rise of Living Alone and Loneliness in History,” Social History 42, no. 1 (2017): 2–28.

18

Sara Konrath et al., “Changes in Dispositional Empathy in American College Students over Time: A Meta-Analysis,” Personality and Social Psychology Review 15, no. 2 (2011): 180–98. Значение 75% касается эмпатической заботы (подробнее о составляющих эмпатии — в приложении А); в отношении способности поставить себя на место другого человека среднестатистический участник 2009 года был менее эмпатичным, чем две трети участников 1979 года.

19

Anne Barnard and Karam Shoumali, “Image of a Small, Still Boy Brings a Global Crisis into Focus,” New York Times, September 3, 2015. Гибель Айлана Курди могла повлиять и на мировую политику. Канадский премьер-министр Стивен Харпер назвал фотографии «душераздирающими» и выразил сожаление, что семья Курди не получила визу.

Лидер меньшинства Жюстин Трюдо парировал: «Надо же, как удачно сострадание проснулось — прямо в разгар выборов». Позже партия Трюдо победила. Ian Austen, “Aylan Kurdi’s Death Resonates in Canadian Election Campaign,” New York Times, September 4, 2014.

20

Пол Слович и другие психологи называют это эффектом узнаваемой жертвы (identifiable victim effect), отталкиваясь от идей Томаса Шеллинга. Подробнее см. Seyoung Lee and Thomas H. Feeley, “The Identifiable Victim Effect: A Meta-Analytic Review,” Social Influence 11, no. 3 (2016): 199–215. Эффект узнаваемой жертвы в применении к делу Курди см. Paul Slovic et al., “Iconic Photographs and the Ebb and Flow of Empathic Response to Humanitarian Disasters,” Proceedings of the National Academy of Sciences 114, no. 4 (2017): 640–44.

21

Трайбализм — устройство общества, основанное на представлении об особом, доминирующем значении своего племени, этноса, группы, их приоритетной роли в прошлом и настоящем. Прим. ред.

22

Barack Obama, 2006 Northwestern Commencement [transcript], retrieved from https://www.northwestern.edu/newscenter/stories/2006/06/barack.html.

23

Jeremy Rifkin, The Empathic Civilization: The Race to Global Consciousness in a World in Crisis (New York: Penguin, 2009).

24

Francis Galton, “Hereditary Talent and Character,” Macmillan’s Magazine 12, nos. 157–66 (1865): 318–27; Raymond E. Fancher, “Biographical Origins of Francis Galton’s Psychology,” Isis 74, no. 2 (1983): 227–33; and Arthur R. Jensen, “Galton’s Legacy to Research on Intelligence,” Journal of Biosocial Science 34, no. 2 (2002): 145–72. Обратите внимание, что в «Антропометрической лаборатории» Гальтона тестировали не только интеллектуальные способности, но и чисто физические характеристики, такие как сила удара.

25

Примеры из разных времен: Edwin G. Boring and Edward Titchener, “A Model for the Demonstration of Facial Expression,” American Journal of Psychology 34, no. 4 (1923): 471–85; Dallas E. Buzby, “The Interpretation of Facial Expression,” American Journal of Psychology 35, no. 4 (1924): 602–4; Rosalind Dymond, “A Scale for the Measurement of Empathic Ability,” Journal of Consulting Psychology 13, no. 2 (1949): 127–33; Robert Rosenthal et al., Sensitivity to Nonverbal Communication: The PONS Test (Baltimore, Md.: Johns Hopkins University Press, 1979); Simon Baron-Cohen et al., “The ‘Reading the Mind in the Eyes’ Test Revised Version: A Study with Normal Adults, and Adults with Asperger Syndrome or High-Functioning Autism,” Journal of Child Psychology and Psychiatry 42, no. 2 (2001): 241–51; and Ian Dziobek et al., “Introducing MASC: A Movie for the Assessment of Social Cognition,” Journal of Autism and Developmental Disorders 36, no. 5 (2006): 623–36.

26

В фильме «Бегущий по лезвию» разницу между человеком и репликантом — андроидом, который не знает, что он робот, — определяли подобным этому тестом Войта — Кампфа. Участникам показывали экспрессивные изображения, при виде которых у людей потели ладони, а у репликантов — нет.

27

Например, эмпатическая забота, когнитивная эмпатия и эмоциональная эмпатия коррелировали слабо или умеренно. См. Mark Davis, “Measuring Individual Differences in Empathy: Evidence for a Multidimensional Approach,” Journal of Personality and Social Psychology 44, no. 1 (1983): 113–26. Доказательства, что некоторые (но не все) тесты на эмпатию прогнозируют просоциальное поведение, см. у Nancy Eisenberg and Paul A. Miller, “The Relation of Empathy to Prosocial and Related Behaviors,” Psychological Bulletin 101, no. 1 (1987): 91–119.

28

ЭИ включает и другие способности помимо эмпатии, и главная — это насколько человек понимает собственные эмоции и умеет ими управлять. Подробнее см. Peter Salovey and John D. Mayer, “Emotional Intelligence,” Imagination, Cognition and Personality 9, no. 3 (1990): 185–211; and John D. Mayer et al., “The Ability Model of Emotional Intelligence: Principles and Updates,” Emotion Review 8, no. 4 (2016): 290–300. Критика ЭИ: см. Gerald Matthews et al., “Seven Myths About Emotional Intelligence,” Psychological Inquiry 15, no. 3 (2004): 179–96.

29

За исключением эпизодов, в которых Нуньен Сунг, создатель Дейты, вживляет ему «чип эмоций». Но это уже не входит в рамки нашей темы.

30

Издано на русском языке: Платон. Избранные диалоги / сост. В. Асмус / редактор переводов А. Егунов, перевод В. С. Соловьева [и др.]. М.: Художественная литература, 1965. Прим. ред.

31

Подробнее о заразительности эмоций см. Adam Smith, The Theory of Moral Sentiments (Cambridge: Cambridge University Press, 2002; first published in 1790); Gustav Jahoda, “Theodor Lipps and the Shift from ‘Sympathy’ to ‘Empathy,’” Journal of the History of the Behavioral Sciences 41, no. 2 (2005): 151–63; Elaine Hatfield et al., Emotional Contagion (Cambridge: Cambridge University Press, 1994); and Edith Stein, On the Problem of Empathy (Washington, D. C.: ICS, 1989; first published in English in 1964).

Биография Эдит Штайн не менее интересна, чем ее философия. Она весьма далеко продвинулась в изучении эмпатии, но женщинам не позволялось читать лекции, поэтому она работала личным ассистентом Эдмунда Гуссерля. После обращения из иудаизма в католицизм она постриглась в монахини. Спасаясь от преследования нацистов, она бежала в голландский монастырь, но ее схватили и вместе с сестрой казнили в Аушвице. Сорок лет спустя папа римский Иоанн Павел II причислил ее к лику святых. Подробнее см. Alаsdair MacIntyre, Edith Stein: A Philosophical Prologue, 1913–1922 (Lanham, Md.: Rowman and Littlefield, 2007).

32

В оригинальные документы входят работы Giuseppe di Pellegrino et al., “Understanding Motor Events: A Neurophysiological Study,” Experimental Brain Research 91, no. 1 (1992): 176–80; and Vittorio Gallese et al., “Action Recognition in the Premotor Cortex,” Brain 119, no. 2 (1996): 593–609.

33

Christian Keysers and Valeria Gazzola, “Expanding the Mirror: Vicarious Activity for Actions, Emotions, and Sensations,” Current Opinion in Neurobiology 19, no. 6 (2009): 666–71; Claus Lamm et al., “Meta-Analytic Evidence for Common and Distinct Neural Networks Associated with Directly Experienced Pain and Empathy for Pain,” Neuroimage 54, no. 3 (2011): 2492–502; and Sylvia S. Morelli et al., “Common and Distinct Neural Correlates of Personal and Vicarious Reward: A Quantitative Meta-Analysis,” Neuroimage 112 (2014): 244–53.

34

Grit Hein et al., “Neural Responses to Ingroup and Outgroup Members’ Suffering Predict Individual Differences in Costly Helping,” Neuron 68, no. 1 (2010): 149–60; and Jamil Zaki et al., “Activity in Ventromedial Prefrontal Cortex Covaries with Revealed Social Preferences: Evidence for Person-Invariant Value,” Social Cognitive Affective Neuroscience 9, no. 4 (2014): 464–69.

35

Например, в Lamm et al., “Meta-Analytic Evidence for Common and Distinct Neural Networks,” говорится, что примерно в 60% исследований активности «зеркальных» нейронов обнаружена корреляция отзеркаливания и субъективной эмпатии (см. с. 2500).

36

Все больше доказательств сходства нейронной активности во время личных переживаний и при виде тех же эмоциональных (и других) проявлений у окружающих. Означает ли это, что личные и наблюдаемые эмоции идентичны? Нет. Если бы это было так, мы не могли бы отделять себя от других. Многие участки мозга активируют самые разные переживания. Например, лобная доля реагирует и на извлечение воспоминаний, и на производство речи. Но при этом вспоминать и говорить — не одно и то же.

Обычно психологические состояния не являются результатом работы отдельного участка мозга, а отражают паттерны активности всего мозга. Личные и наблюдаемые переживания разделяются на уровне этих паттернов. На мой взгляд, из этого следует, что активность «зеркальных» нейронов не говорит о тождественности личных и эмпатических переживаний, но предполагает наличие в них сходства. Подробнее см. Jamil Zaki et al., “The Anatomy of Suffering: Understanding the Relationship Between Nociceptive and Empathic Pain,” Trends in Cognitive Sciences 20, no. 4 (2016): 249–59.

37

Vilayanur S. Ramachandran, “The Neurons That Shaped Civilization,” talk delivered at TED India, 2009.

38

Люди склонны верить любым сомнительным утверждениям о психологии, если они проиллюстрированы снимками мозга. См. Dana S. Weisberg et al., “Deconstructing the Seductive Allure of Neuroscience Explanations,” Judgment and Decision Making 10, no. 5 (2015): 429.

39

Первоисточник термина — книга Карла Сагана «Драконы Эдема» (в оригинальном издании — hardwired). В книге Саган излагает точку зрения на мозг как на «полностью запрограммированный: определенные когнитивные функции локализованы в конкретных областях мозга». Он утверждает, что «программирование» — не лучшая метафора в контексте нейробиологии, но поскольку все уже привыкли к аббревиатуре фМРТ, оно само просится на язык. См. Carl Sagan, Dragons of Eden: Speculations on the Evolution of Human Intelligence (New York: Ballantine, 2012; first published in 1977). Карл Саган, «Драконы Эдема», Амфора, 2005.

40

Joel Lovell, “George Saunders’s Advice to Graduates,” New York Times, July 31, 2013.

41

Джордж Сондерс — американский писатель, сценарист и эссеист. В 2013 году он произнес речь перед студентами Сиракузского университета, в которой и прозвучали эти слова. Прим. ред.

42

Подробности о работе и жизни Альфреда Вегенера взяты из Martin Schwarzbach, Alfred Wegener: The Father of Continental Drift (Madison, Wis.: Science Tech, 1986); and Anthony Hallam, Great Geological Controversies (Oxford: Oxford University Press, 1989).

43

Эльза Кёппен, на которой Вегенер впоследствии женился. Сыграли ли в этом роль его поэтичные слова о географии, доподлинно неизвестно.

44

Помимо френологии, расистские, гендерные и классовые заблуждения защищались и другими видами биологического детерминизма. Обзор см. Stephen Jay Gould, The Mismeasure of Man (New York: W. W. Norton, 1996).

45

Santiago Ramоn y Cajal, Estudios Sobre la Degeneraciоn y Regeneraciоn del Sistema Nervioso (Madrid: Moya, 1913).

46

Arturo Alvarez-Buylla et al., “Birth of Projection Neurons in the Higher Vocal Center of the Canary Forebrain Before, During, and After Song Learning,” Proceedings of the National Academy of Sciences 85, no. 22 (1988): 8722–26. Обзор нейронной пластичности у нечеловекоподобных животных см. Charles Gross, “Neurogenesis in the Adult Brain: Death of a Dogma,” Nature Reviews Neuroscience 1, no. 1 (2000): 67–73.

47

См. Kirsty L. Spalding et al., “Dynamics of Hippocampal Neurogenesis in Adult Humans,” Cell 153, no. 6 (2013): 1219–27. Данные о количестве новых клеток, образующихся в мозге взрослого человека, противоречивы. В апреле 2018 года одна группа сообщила о ничтожном росте новых клеток в гиппокампе у взрослых, а всего месяц спустя в другом исследовании обнаружили, что рост клеток в этой области продолжается вплоть до старости. Shawn F. Sorrells et al., “Human Hippocampal Neurogenesis Drops Sharply in Children to Undetectable Levels in Adults,” Nature 555 (2018): 377–81; and Maura Boldrini et al., “Human Hippocampal Neurogenesis Persists Throughout Aging,” Cell Stem Cell 22, no. 4 (2018): 589–99. Но все же перевес в пользу того, что новые клетки у взрослых, сколько бы их ни было, образуются.

48

Струнные инструменты: Thomas Elbert et al., “Increased Cortical Representation of the Fingers of the Left Hand in String Players,” Science 270, no. 5234 (1995): 305–7. Жонглирование: Bogdan Draganski et al., “Neuroplasticity: Changes in Grey Matter Induced by Training,” Nature 427, no. 6972 (2004): 311–12. Стресс: Robert M. Sapolsky, “Glucocorticoids and Hippocampal Atrophy in Neuropsychiatric Disorders,” Archives of General Psychiatry 57, no. 10 (2000): 925–35. В подобных исследованиях обычно измеряют объем серого вещества, и важно отметить, что нарастание объема не всегда подразумевает прирост новых клеток. Объем увеличивается, например, в результате увеличения числа межклеточных связей. Подробнее о «поведенческо-зависимой пластичности» см. Alvaro Pascual-Leone et al., “The Plastic Human Brain Cortex,” Annual Review of Neuroscience 28 (2005): 377–401.

49

James R. Flynn, “Massive IQ Gains in 14 Nations: What IQ Tests Really Measure,” Psychological Bulletin 101, no. 2 (1987): 171–91. Об изменениях IQ в поколениях одной семьи см. Bernt Bratsberg and Ole Rogeberg, “Flynn Effect and Its Reversal Are Both Environmentally Caused,” Proceedings of the National Academy of Sciences 155, no. 26 (2018): 6674–78. Что интересно (и прискорбно), вышеупомянутые авторы отметили снижение интеллекта за последние годы, по крайней мере в Норвегии. Предыдущие скачки и нынешние спады обусловлены средой.

50

О влиянии среды на интеллект, в том числе усыновленных детей, см. E. Nisbett et al., “Intelligence: New Findings and Theoretical Developments,” American Psychologist 67, no. 2 (2012): 130–59. О влиянии образования см. Stuart J. Ritchie and Elliot M. Tucker-Drob, “How Much Does Education Improve Intelligence? A Meta-Analysis,” Psychological Science 29, no. 8 (2018): 1358–69. Возможно, не образование делает людей умнее, а наоборот, изначально более умные тяготеют к новым знаниям. Ричи и Такер-Дроб остроумно разрешили этот вопрос, изучая обязательное школьное обучение.

51

Daniel A. Briley and Elliot M. Tucker-Drob, “Genetic and Environmental Continuity in Personality Development: A Meta-Analysis,” Psychological Bulletin 140, no. 5 (2014): 1303–31; Jule Specht et al., “Stability and Change of Personality Across the Life Course: The Impact of Age and Major Life Events on Mean-Level and Rank-Order Stability of the Big Five,” Journal of Personality and Social Psychology 101, no. 4 (2011): 862–82; and Brent W. Roberts et al., “A Systematic Review of Personality Trait Change Through Intervention,” Psychological Bulletin 143, no. 2 (2017): 117–41.

52

Ariel Knafo and Florina Uzefosky, “Variation in Empathy: The Interplay of Genetic and Environmental Factors,” in The Infant Mind: Origins of the Social Brain, ed. Maria Legerstee et al. (New York: Guilford, 2013); and Salomon Israel et al., “The Genetics of Morality and Prosociality,” Current Opinion in Psychology 6 (2015): 55–59.

Наследственность — сложная концепция. То, что на 30% эмпатия определяется генами, не означает, что на остальные 70% она определяется средой, поскольку комплексная совокупность генов и опыта и составляет разницу между людьми.

53

Процент унаследованного интеллекта меняется на протяжении жизни: у детей 20%, у взрослых около 60%, у пожилых около 80%. Robert Plomin and Ian Deary, “Genetics and Intelligence Differences: Five Special Findings,” Molecular Psychiatry 20, no. 1 (2015): 98–108.

54

Daniel Grühn et al., “Empathy Across the Adult Lifespan: Longitudinal and Experience-Sampling Findings,” Emotion 8, no. 6 (2008): 753–65.

55

Недавний обзор см. Tracy L. Spinrad and Diana E. Gal, “Fostering Prosocial Behavior and Empathy in Young Children,” Current Opinion in Psychology 20 (2018): 40–44. Конкретные исследования см. Amanda J. Moreno et al., “Relational and Individual Resources as Predictors of Empathy in Early Childhood,” Social Development 17, no. 3 (2008): 613–37; Darcia Narvaez et al., “The Evolved Development Niche: Longitudinal Effects of Caregiving Practices on Early Childhood Psychosocial Development,” Early Childhood Research Quarterly 28, no. 4 (2013): 759–73; Brad M. Farrant et al., “Empathy, Perspective Taking and Prosocial Behaviour: The Importance of Parenting Practices,” Infant and Child Development 21, no. 2 (2012): 175–88; and Zoe E. Taylor et al., “The Relations of Ego-Resiliency and Emotion Socialization to the Development of Empathy and Prosocial Behavior Across Early Childhood,” Emotion 13, no. 5 (2013): 822–31. В некоторых исследованиях строго учитывали эмпатичность родителей, чтобы не делать поправку на унаследованную эмпатию, а учитывать только влияние среды.

56

Kathryn L. Humphreys et al., “High-Quality Foster Care Mitigates Callous-Unemotional Traits Following Early Deprivation in Boys: A Randomized Controlled Trial,” Journal of the American Academy of Child and Adolescent Psychiatry 54, no. 12 (2015): 977–83.

57

Grühn, “Empathy Across the Adult Lifespan.”

58

Согласно одному опросу, 74% онкологов сообщают плохие новости минимум пять раз в месяц. См. Walter F. Baile et al., “SPIKES — A Six-Step Protocol for Delivering Bad News: Application to the Patient with Cancer,” Oncologist 5, no. 4 (2000): 302–11. Данные рассчитаны по общей сумме 418 000 в США в 2017 году фирмой Challenger, Gray, and Christmas.

59

Joshua D. Margolis and Andrew Molinsky, “Navigating the Bind of Necessary Evils: Psychological Engagement and the Production of Interpersonally Sensitive Behavior,” Academy of Management Journal 51, no. 5 (2008): 847–72.

60

Walter F. Baile, “Giving Bad News,” Oncologist 20, no. 8 (2015): 852–53; and Robert L. Hulsman et al., “How Stressful Is Doctor — Patient Communication? Physiological and Psychological Stress of Medical Students in Simulated History Taking and Bad-News Consultations,” International Journal of Psychophysiology 77, no. 1 (2010): 26–34.

61

Leon Grunberg et al., “Managers’ Reactions to Implementing Layoffs: Relationship to Health Problems and Withdrawal Behaviors,” Human Resource Management 45, no. 2 (2006): 159–78.

62

Margolis and Molinsky, “Navigating the Bind of Necessary Evils.”

63

В своей книге я говорю об отчуждении как результате насилия, но это еще и путь к жестокости и черствости. Авторитетное мнение см. Albert Bandura, Moral Disengagement: How People Do Harm and Live with Themselves (New York: Worth, 2016).

64

David C. Glass, “Changes in Liking as a Means of Reducing Cognitive Discrepancies Between Self-Esteem and Aggression,” Journal of Personality 32, no. 4 (1964): 531–49.

65

Emanuelе Castano and Roger Giner-Sorolla, “Not Quite Human: Infrahumanization in Response to Collective Responsibility for Intergroup Killing,” Journal of Personality and Social Psychology 90, no. 5 (2006): 804–18.

66

Ervin Staub, The Roots of Evil: The Origins of Genocide and Other Group Violence (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), 82.

67

Michael J. Osofsky et al., “The Role of Moral Disengagement in the Execution Process,” Law and Human Behavior 29, no. 4 (2005): 371–93.

68

Edna B. Foa and Barbara O. Rothbaum, Treating the Trauma of Rape: Cognitive-Behavioral Therapy for PTSD (New York: Guilford, 2001); and George Bonanno, “Loss, Trauma, and Human Resilience: Have We Underestimated the Human Capacity to Thrive After Extremely Aversive Events?” American Psychologist 59, no. 1 (2004): 20–28.

69

Например, Mary P. Koss and Aurelio J. Figueredo, “Change in Cognitive Mediators of Rape’s Impact on Psychosocial Health Across 2 Years of Recovery,” Journal of Consulting and Clinical Psychology 72, no. 6 (2004): 1063–72.

70

Подробнее см. Johanna R. Vollhardt, “Altruism Born of Suffering and Prosocial Behavior Following Adverse Life Events: A Review and Conceptualization,” Social Justice Research 22, no. 1 (2009): 53–97; and David M. Greenberg et al., “Elevated Empathy in Adults Following Childhood Trauma,” PLoS One 13, no. 10 (2018).

Естественно, не все пережившие травму становятся альтруистами, что доказывает известная концепция межпоколенческого «цикла насилия»; о преобладании в ксенофобских группах людей, переживших насилие в детстве, рассказывается в главе 3 «Ненависть или контакт». Но, как отмечает Воллхардт, хотя считается, что травма обрекает жертву на жестокость, нередки и обратные случаи.

71

Michal Bauer et al., “Can War Foster Cooperation?” Journal of Economic Perspectives 30, no. 3 (2016): 249–74.

72

Patricia Frazier et al., “Positive and Negative Life Changes Following Sexual Assault,” Journal of Consulting and Clinical Psychology 69, no. 6 (2001): 1048–55.

73

Daniel Lim and David DeSteno, “Suffering and Compassion: The Links Among Adverse Life Experiences, Empathy, Compassion, and Prosocial Behavior,” Emotion 16, no. 2 (2016): 175–82.

74

Richard G. Tedeschi and Lawrence G. Calhoun, “Posttraumatic Growth: Conceptual Foundations and Empirical Evidence,” Psychological Inquiry 15, no. 1 (2004): 1–18.

75

Прошу Жан-Люка Пикара меня простить.

76

Замечательно описано у Carol S. Dweck, Mindset: The New Psychology of Success (New York, Random House, 2006). Материалы конкретного исследования см. Ying-yi Hong et al., “Implicit Theories, Attributions, and Coping: A Meaning System Approach,” Journal of Personality and Social Psychology 77, no. 3 (1999): 588–99.

77

David S. Yeager et al., “Where and for Whom Can a Brief, Scalable Mindset Intervention Improve Adolescents’ Educational Trajectories?” (under revision); and Michael Broda et al., “Reducing Inequality in Academic Success for Incoming College Students: A Randomized Trial of Growth Mindset and Belonging Interventions,” Journal of Research on Educational Effectiveness 11, no. 3 (2018): 317–38.

78

Любопытно, что мнение людей об эмпатии не коррелировало с их уровнем эмпатии. Иначе говоря, тот, кто считал себя эмпатичным, не обязательно был уверен, что эмпатию можно контролировать. Karina Schumann et al., “Addressing the Empathy Deficit: Beliefs About the Malleability of Empathy Predict Effortful Responses When Empathy Is Challenging,” Journal of Personality and Social Psychology 107, no. 3 (2014): 475–93.

79

Это не буквальная формулировка Левина, а похожая (и более простая) терминология из Dale Miller and Deborah Prentice, “Psychological Levers of Behavior Change,” in Behavioral Foundations of Policy, ed. E. Shafir (New York: Russell Sage Foundation, 2010).

80

Иллюстрация из Kurt Lewin, “Group Decision and Social Change,” in Readings in Social Psychology, ed. Guy Swanson et al. (New York: Henry Holt, 1952), 459–73.

81

William McDougall, An Introduction to Social Psychology (New York: Dover, 2003; first published in 1908).

82

Jennifer C. Veilleux et al., “Multidimensional Assessment of Beliefs About Emotion: Development and Validation of the Emotion and Regulation Beliefs Scale,” Assessment 22, no. 1 (2015): 86–100. Цифры отражают долю участников, частично или полностью согласных с процитированными утверждениями, по информации Вилье, полученной частным путем 10 июля 2018 года.

83

Иммануил Кант, «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» (М., Чоро, 1994, Собрание сочинений в 8 томах, т. 2, перевод Б. А. Фохта). Immanuel Kant, Observations on the Feeling of the Beautiful and Sublime and Other Writings (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2002; first published in 1785).

84

Paul Bloom, Against Empathy: The Case for Rational Compassion (New York: Random House, 2016), 95; and Paul Bloom, “The Baby in the Well: The Case Against Empathy,” New Yorker, May 20, 2013.

85

Подробнее см. у Lisa Feldman Barrett, How Emotions Are Made (New York: Macmillan, 2017); Magda B. Arnold, Emotion and Personality (New York: Columbia University Press, 1960); Richard S. Lazarus and Susan Folkman, Stress, Appraisal, and Coping (New York: Springer Publishing, 1984); and Klaus R. Scherer et al., Appraisal Processes in Emotion: Theory, Methods, Research (Oxford: Oxford University Press, 2001).

86

Обзор см. James J. Gross, “Emotion Regulation: Current Status and Future Prospects,” Psychological Inquiry 26, no. 1 (2015): 1–26; and Kevin N. Ochsner and James J. Gross, “The Cognitive Control of Emotion,” Trends in Cognitive Sciences 9, no. 5 (2005): 242–49. Здесь меня интересует переосмысление, или «переоценка», как ее называет Гросс. Но люди контролируют эмоции и другими способами, например избегают эмоциональных обстоятельств или отвлекаются от своих чувств.

87

Lian Bloch et al., “Emotion Regulation Predicts Marital Satisfaction: More Than a Wives’ Tale,” Emotion 14, no. 1 (2014): 130; and Eran Halperin et al., “Can Emotion Regulation Change Political Attitudes in Intractable Conflicts? From the Laboratory to the Field,” Psychological Science 24, no. 1 (2013): 106–11. Как и в работах Кэрол Дуэк, вера в способность контролировать эмоции помогает это делать. Например, у подростков, которые считают, что могут влиять на свои чувства, реже бывает депрессия. См. Brett Q. Ford et al., “The Cost of Believing Emotions Are Uncontrollable,” Journal of Experimental Psychology: General 147, no. 8 (2018): 1170–90.

88

Maya Tamir, “Why Do People Regulate Their Emotions? A Taxonomy of Motives in Emotion Regulation,” Personality and Social Psychology Review 20, no. 3 (2016): 199–222.

89

Люди подражают выражениям лиц, позам, настроению и поведению друг друга, иногда даже не осознавая этого. Cecilia Heyes, “Automatic Imitation,” Psychological Bulletin 137, no. 3 (2011): 463–83; Ulf Dimberg et al., “Unconscious Facial Reactions to Emotional Facial Expressions,” Psychological Science 11, no. 1 (2000): 86–89; and Roland Neumann and Fritz Strack, “ ‘Mood Contagion’: The Automatic Transfer of Mood Between Persons,” Journal of Personality and Social Psychology 79, no. 2 (2000): 211–23.

90

Подробнее см. Jamil Zaki, “Empathy: A Motivated Account,” Psychological Bulletin 140, no. 6 (2014): 1608–47.

91

Sylvia A. Morelli et al., “The Emerging Study of Positive Empathy,” Social and Personality Psychology Compass 9, no. 2 (2015): 57–68.

92

William Ickes et al., “Naturalistic Social Cognition: Empathic Accuracy in Mixed-Sex Dyads,” Journal of Personality and Social Psychology 59 (1990): 730–42; and Sara Snodgrass, “Women’s Intuition: The Effect of Subordinate Role on Interpersonal Sensitivity,” Journal of Personality and Social Psychology 49, no. 1 (1985): 146–55.

93

William T. Harbaugh, “The Prestige Motive for Making Charitable Transfers,” American Economic Review 88, no. 2 (1998): 277–82.

94

Eddie Harmon-Jones et al., “The Dissonance-Inducing Effects of an Inconsistency Between Experienced Empathy and Knowledge of Past Failures to Help: Support for the Action-Based Model of Dissonance,” Basic and Applied Social Psychology 25, no. 1 (2003): 69–78; and Sonya Sachdeva et al., “Sinning Saints and Saintly Sinners: The Paradox of Moral Self-Regulation,” Psychological Science 20, no. 4 (2009): 523–28.

95

Sara Hodges and Kristi Klein, “Regulating the Costs of Empathy: The Price of Being Human,” Journal of Socio-Economics 30, no. 5 (2001): 437–52.

96

S. Mark Pancer et al., “Conflict and Avoidance in the Helping Situation,” Journal of Personality and Social Psychology 37, no. 8 (1979): 1406–11.

97

Laura Shaw et al., “Empathy Avoidance: Forestalling Feeling for Another in Order to Escape the Motivational Consequences,” Journal of Personality and Social Psychology 67, no. 5 (1994): 879–87.

Это объясняет коллапс сострадания. В серии исследований психологи показывали участникам изображения одного или восьми страдающих детей. Больше эмпатии участники, по их словам, ощущали при виде одного ребенка, и среди них доминировали те, кто тоньше всех воспринимает чужое психологическое состояние. А те, кто специально учился регулировать эмоции, сочувствовали меньше остальных. Страдания масс отпугивают болезненными переживаниями. Коллапс сострадания происходит не потому, что многим жертвам сложно сопереживать, а потому, что люди не хотят этого делать. См. C. Daryl Cameron and B. Keith Payne, “Escaping Affect: How Motivated Emotion Regulation Creates Insensitivity to Mass Suffering,” Journal of Personality and Social Psychology 100, no. 1 (2011): 1–15.

98

John M. Darley and C. Daniel Batson, “From Jerusalem to Jericho: A Study of Situational and Dispositional Variables in Helping Behavior,” Journal of Personality and Social Psychology 27, no. 1 (1973): 100–108.

99

Morelli, “Emerging Study of Positive Empathy”; Sylvia A. Morelli et al., “Empathy and Well-Being Correlate with Centrality in Different Social Networks,” Proceedings of the National Academy of Sciences 114, no. 37 (2017): 9843–47; and John F. Helliwell and Lara B. Aknin, “Expanding the Social Science of Happiness,” Nature Human Behaviour 2 (2018): 248–52.

100

John T. Cacioppo et al., “Reciprocal Influences Between Loneliness and Self-Centeredness: A Cross-Lagged Panel Analysis in a Population-Based Sample of African American, Hispanic, and Caucasian Adults,” Personality and Social Psychology Bulletin 43, no. 8 (2017): 1125–35.

101

Bernard Burnes, “Kurt Lewin and the Harwood Studies: The Foundations of OD,” Journal of Applied Behavioral Science 43, no. 2 (2007): 213–31.

102

Термин придумали Ричард Талер и Касс Санстейн для книги «Nudge. Архитектура выбора» («Манн, Иванов и Фербер», 2018).

Пенсионные планы: John Beshears et al., “The Importance of Default Options for Retirement Saving Outcomes,” in Social Security Policy in a Changing Environment, ed. Jeffrey Liebman et al. (Chicago: University of Chicago Press, 2009). Доноры органов: Eric J. Johnson and Daniel Goldstein, “Do Defaults Save Lives?” Science 302, no. 5649 (2003): 1338–39.

Поведение меняют не только наджами: так называемые «разумные вмешательства» (wise interventions) лежат ближе к сфере психологии. См. Gregory M. Walton and Timothy D. Wilson, “Wise Interventions: Psychological Remedies for Social and Personal Problems,” Psychological Review 125 (2018): 617–55.

103

C. Daniel Batson et al., “Empathy and Attitudes: Can Feeling for a Member of a Stigmatized Group Improve Feelings Toward the Group?” Journal of Personality and Social Psychology 72, no. 1 (1997): 105–18.

104

Leonardo Christov-Moore et al., “Empathy: Gender Effects in Brain and Behavior,” Neuroscience and Biobehavioral Reviews 46 (2014): 604–27.

105

Kristi Klein and Sara Hodges, “Gender Differences, Motivation, and Empathic Accuracy: When It Pays to Understand,” Personality and Social Psychological Bulletin 27, no. 6 (2001): 720–30; and Geoff Thomas and Gregory R. Maio, “Man, I Feel Like a Woman: When and How Gender-Role Motivation Helps Mind-Reading,” Journal of Personality and Social Psychology 95, no. 5 (2008): 1165–79.

106

Samuel L. Gaertner and John F. Dovidio, Reducing Intergroup Bias: The Common Ingroup Identity Model (New York: Routledge, 2000).

107

Mark Levine et al., “Identity and Emergency Intervention: How Social Group Membership and Inclusiveness of Group Boundaries Shape Helping Behavior,” Personality and Social Psychology Bulletin 31, no. 4 (2005): 443–53. Обратите внимание, что выборка сравнительно мала и прямые повторные исследования не проводились. Но несколько других исследований продемонстрировали, что фокус на чертах, объединяющих группы, делает людей более просоциальными по отношению к аутсайдерам.

108

John F. Edens et al., “Psychopathy and the Death Penalty: Can the Psychopathy Checklist-Revised Identify Offenders Who Represent ‘A Continuing Threat to Society’?” Journal of Psychiatry and Law 29, no. 4 (2001): 433–81.

109

Harma Meffert et al., “Reduced Spontaneous but Relatively Normal Deliberate Vicarious Representations in Psychopathy,” Brain 136, no. 8 (2013): 2550–62.

110

Tania Singer et al., “Empathy for Pain Involves the Affective but Not Sensory Components of Pain,” Science 303, no. 5661 (2004): 1157–62.

111

Первые результаты, в том числе у самой Зингер, подтвердили влияние медитативных практик на эмпатию, например Olga M. Klimecki et al., “Differential Pattern of Functional Brain Plasticity After Compassion and Empathy Training,” Social Cognitive and Affective Neuroscience 9, no. 6 (2014): 873–79; and Paul Condon et al., “Meditation Increases Compassionate Responses to Suffering,” Psychological Science 24, no. 10 (2013): 2125–27.

112

Lea K. Hildebrandt et al., “Differential Effects of Attention-, Compassion-, and Socio-Cognitively Based Mental Practices on Self-Reports of Mindfulness and Compassion,” Mindfulness 8, no. 6 (2017): 1488–12; Anna-Lena Lumma et al., “Who Am I? Differential Effects of Three Contemplative Mental Trainings on Emotional Word Use in Self-Descriptions,” Self and Identity 16, no. 5 (2017): 607–28; and Sofie L. Valk et al., “Structural Plasticity of the Social Brain: Differential Change After Socio-Affective and Cognitive Mental Training,” Science Advances 3, no. 10 (2017): e1700489.

113

E. Tory Higgins and William S. Rholes, “ ‘Saying Is Believing’: Effects of Message Modification on Memory and Liking for the Person Described,” Journal of Experimental Social Psychology 14, no. 4 (1978): 363–78.

114

Erika Weisz et al., “Building Empathy Through Social Psychological Interventions” (in preparation).

115

White Aryan Resistance (WAR) — американская неонацистская организация сторонников превосходства белых, основанная в штате Индиана в конце 1970-х и возглавляемая бывшим «великим драконом» ку-клукс-клана Томом Мецгером. Ее девиз: «Белая революция — единственное решение» (White Revolution is the Only Solution). Прим. ред.

116

Расовая, религиозная и сексуальная нетерпимость: Colin Roberts et al., “Understanding Who Commits Hate Crimes and Why They Do It” (report prepared for Welsh Government Social Research, 2013). Безработица: Armin Falk et al., “Unemployment and Right-Wing Extremist Crime,” Scandinavian Journal of Economics 113, no. 2 (2011): 260–85. Опыт пережитого насилия: Pete Simi et al., Trauma as a Precursor to Violent Extremism: How Non-Ideological Factors Can Influence Joining an Extremist Group (College Park, Md.: START, 2015).

117

Для музыки Oi! — «панк-рока для рабочего класса» — характерны общая сверхагрессивность и прямолинейные, откровенные тексты. Основные темы — противостояние власти; пролетарская солидарность; ненависть к полиции; прославление силы, часто — асоциального поведения. Прим. ред.

118

По материалам записей в суде по делу против Тони Макалира, http://www.stopracism.ca/content/chrc-v-canadian-liberty-net1.

119

Maureen A. Craig and Jennifer A. Richeson, “On the Precipice of a ‘Majority-Minority’ America: Perceived Status Threat from the Racial Demographic Shift Affects White Americans’ Political Ideology,” Psychological Science 25, no. 6 (2014): 1189–97; and Robb Willer et al., “Threats to Racial Status Promote Tea Party Support Among White Americans,” SSRN working paper, 2016, https://ssrn.com/abstract=2770186.

120

Shanto Iyengar et al., “Affect, Not Ideology: A Social Identity Perspective on Polarization,” Public Opinion Quarterly 76, no. 3 (2012): 405–31; and Shanto Iyengar and Sean J. Westwood, “Fear and Loathing Across Party Lines: New Evidence on Group Polarization,” American Journal of Political Science 59, no. 3 (2015): 690–707. Политические симпатии просачиваются и в личные отношения. Айенгар и Вествуд предлагали людям выбор из двух гипотетических кандидатов на дотацию, принадлежащих к разным политическим партиям. Демократы и республиканцы в 80% случаев выбирали однопартийцев.

121

Jeremy Frimer et al., “Liberals and Conservatives Are Similarly Motivated to Avoid Exposure to One Another’s Opinions,” Journal of Experimental Social Psychology 72 (2017): 1–12.

122

Xiaojing Xu, “Do You Feel My Pain? Racial Group Membership Modulates Empathic Neural Responses,” Journal of Neuroscience 29, no. 26 (2009): 8525–29; and John T. Lanzetta and Basil G. Englis, “Expectations of Cooperation and Competition and Their Effects on Observers’ Vicarious Emotional Responses,” Journal of Personality and Social Psychology 56, no. 4 (1989): 543–54.

123

Harriet A. Washington, Medical Apartheid: The Dark History of Medical Experimentation on Black Americans from Colonial Times to the Present (New York: Doubleday, 2006).

124

Sophie Trawalter et al., “Racial Bias in Perceptions of Others’ Pain,” PLoS One 7, no. 11 (2012): e48546; and Kelly M. Hoffman et al., “Racial Bias in Pain Assessment and Treatment Recommendations, and False Beliefs About Biological Differences Between Blacks and Whites,” Proceedings of the National Academy of Sciences 113, no. 16 (2016): 4296–301.

125

Nour Kteily et al., “The Ascent of Man: Theoretical and Empirical Evidence for Blatant Dehumanization,” Journal of Personality and Social Psychology 109, no. 5 (2015): 901–31; and Nour Kteily and Emile Bruneau, “Backlash: The Politics and Real-World Consequences of Minority Group Dehumanization,” Personality and Social Psychology Bulletin 43, no. 1 (2017): 87–104.

126

Это подтверждается исследованиями с событийно обусловленным потенциалом (СОП), в котором активность мозга регистрируется быстрее, чем в МРТ.

Feng Sheng and Shihui Han, “Manipulations of Cognitive Strategies and Intergroup Relationships Reduce the Racial Bias in Empathic Neural Responses,” Neuroimage 61, no. 4 (2012): 786–97. СОП регистрирует мгновенную, машинальную «антиэмпатию» к чужакам, возникающую за доли секунды. Makiko Yamada et al., “Pleasing Frowns, Disappointing Smiles: An ERP Investigation of Counterempathy,” Emotion 11, no. 6 (2011): 1336.

127

Активность мозга: Mina Cikara et al., “Us Versus Them: Social Identity Shapes Neural Responses to Intergroup Competition and Harm,” Psychological Science 22, no. 3 (2011): 306–13. Улыбка: Mina Cikara and Susan T. Fiske, “Stereotypes and Schadenfreude: Affective and Physiological Markers of Pleasure at Outgroup Misfortunes,” Social Psychological and Personality Science 3, no. 1 (2012): 63–71.

128

Gordon W. Allport, The Nature of Prejudice (Cambridge, Mass.: Addison Wesley, 1954), especially pp. 269–77; and Thomas F. Pettigrew, “Gordon Willard Allport: A Tribute,” Journal of Social Issues 55, no. 3 (1999): 415–28.

129

Jens Hainmueller and Daniel J. Hopkins, “Public Attitudes Toward Immigration,” Annual Review of Political Science 17 (2014): 225–49; and Ryan D. Enos, “Causal Effect of Intergroup Contact on Exclusionary Attitudes,” Proceedings of the National Academy of Sciences 111, no. 10 (2014): 3699–704.

130

Thomas F. Pettigrew and Linda R. Tropp, “A Meta-Analytic Test of Intergroup Contact Theory,” Journal of Personality and Social Psychology 90, no. 5 (2006): 751. Петтигрю и Тропп обнаружили, что эмпатия — это один из трех основных каналов, по которым контакт снижает предвзятость; также она усложняет формирование стереотипов и снижает тревожность в присутствии чужаков. Thomas F. Pettigrew and Linda R. Tropp, “How Does Intergroup Contact Reduce Prejudice? Meta-Analytic Tests of Three Mediators,” European Journal of Social Psychology 38, no. 6 (2008): 922–34.

131

Colette Van Laar et al., “The Effect of University Roommate Contact on Ethnic Attitudes and Behavior,” Journal of Experimental Social Psychology 41, no. 4 (2005): 329–45; and David Broockman and Joshua Kalla, “Durably Reducing Transphobia: A Field Experiment on Door-to-Door Canvassing,” Science 352, no. 6282 (2016): 220–24.

132

Доказательства, что эмпатия снижает тягу к конкуренции, см. Debra Gilin et al., “When to Use Your Head and When to Use Your Heart: The Differential Value of Perspective-Taking Versus Empathy in Competitive Interactions,” Personality and Social Psychology Bulletin 39, no. 1 (2013): 3–16; and Mina Cikara and Elizabeth Levy Paluck, “When Going Along Gets You Nowhere and the Upside of Conflict Behaviors,” Social and Personality Psychology Compass 7, no. 8 (2013): 559–71.

133

Roni Porat et al., “What We Want Is What We Get: Group-Based Emotional Preferences and Conflict Resolution,” Journal of Personality and Social Psychology 110, no. 2 (2016): 167–90.

134

Tania Tam et al., “The Impact of Intergroup Emotions on Forgiveness in Northern Ireland,” Group Processes and Intergroup Relations 10, no. 1 (2007): 119–36; Brian M. Johnston and Demis E. Glasford, “Intergroup Contact and Helping: How Quality Contact and Empathy Shape Outgroup Helping,” Group Processes and Intergroup Relations, July 6, 2017; and Hema Preya Selvanathan et al., “Whites for Racial Justice: How Contact with Black Americans Predicts Support for Collective Action Among White Americans,” Group Processes and Intergroup Relations 21, no. 6 (2017): 893–912.

135

Gábor Orosz et al., “Don’t Judge a Living Book by Its Cover: Effectiveness of the Living Library Intervention in Reducing Prejudice Toward Roma and LGBT People,” Journal of Applied Social Psychology 46, no. 9 (2016): 510–17.

136

Juliana Schroeder and Jane L. Risen, “Befriending the Enemy: Outgroup Friendship Longitudinally Predicts Intergroup Attitudes in a Coexistence Program for Israelis and Palestinians,” Group Processes and Intergroup Relations 19, no. 1 (2016): 72–93.

137

Gunnar Lemmer and Ulrich Wagner, “Can We Really Reduce Ethnic Prejudice Outside the Lab? A Meta-Analysis of Direct and Indirect Contact Interventions,” European Journal of Social Psychology 45, no. 2 (2015): 152–68.

138

Хотя теорию контакта тестировали в десятках исследований, оригинальных принципов Оллпорта коснулись лишь в единицах. Elizabeth L. Paluck et al., “The Contact Hypothesis Re-Evaluated,” Behavioural Public Policy, July 10, 2018, 1–30.

139

Thomas Dierks et al., “Activation of Heschl’s Gyrus During Auditory Hallucinations,” Neuron 22, no. 3 (1999): 615–21.

140

Drew Magary, “Sarah Silverman Is the Troll Slayer,” GQ Magazine, May 23, 2018. В подтверждение позиции Сильвермен: бесправные люди необыкновенно точно считывают мысли властей предержащих. См. Sara Snodgrass, “Women’s Intuition: The Effect of Subordinate Role on Interpersonal Sensitivity,” Journal of Personality and Social Psychology 49, no. 1 (1985): 146–55; and Michael Kraus et al., “Social Class, Contextualism, and Empathic Accuracy,” Psychological Science 21, no. 11 (2010): 1716–23.

141

Emile Bruneau and Rebecca Saxe, “The Power of Being Heard: The Benefits of ‘Perspective-Giving’ in the Context of Intergroup Conflict,” Journal of Experimental Social Psychology 48, no. 4 (2012): 855–66.

142

Patrick S. Forscher and Nour Kteily, “A Psychological Profile of the Alt-Right,” working paper, 2017, https://psyarxiv.com/c9uvw.

143

Встречу организовала и провела Рейчел Браун, исполнительный директор Over Zero — некоммерческой организации по борьбе с насилием. Рейчел участвует в инновационной и многообещающей кампании против ненависти во всем мире, в том числе в Кении и США.

144

Цитата из интервью A. Schmidt, “Former Neo-Nazi Who Joined Hate Group at 15 and Changed Her Life Now Helps Other Ex-Racists Leave Violent Extremism,” Daily Mail, March 7, 2017.

145

Kristin D. Neff and Elizabeth Pommier, “The Relationship Between Self-Compassion and Other-Focused Concern Among College Undergraduates, Community Adults, and Practicing Meditators,” Self and Identity 12, no. 2 (2013): 160–76. Нефф и Помье обнаружили корреляцию между самосостраданием и эмпатической заботой от 0 до 0,26. То есть даже максимальные значения статистически незначимы.

146

Lisa M. Yarnell and Kristin D. Neff, “Self-Compassion, Interpersonal Conflict Resolutions, and Well-Being,” Self and Identity 12, no. 2 (2013): 146–59.

147

Rony Berger et al., “A School-Based Intervention for Reducing Posttraumatic Symptomatology and Intolerance During Political Violence,” Journal of Educational Psychology 108, no. 6 (2016): 761–71. Обратите внимание, что программа была направлена не только на самосострадание, но и на снижение стресса.

148

Hal Ersner-Hershfield et al., “Don’t Stop Thinking About Tomorrow: Individual Differences in Future Self-Continuity Account for Saving,” Judgment and Decision Making 4, no. 4 (2009): 280–86; and Hal Ersner-Hershfield et al., “Increasing Saving Behavior Through Age-Progressed Renderings of the Future Self,” Journal of Marketing Research 48 (2011): S23 — S37.

149

Amit Goldenberg et al., “Testing the Impact and Durability of a Group Malleability Intervention in the Context of the Israeli — Palestinian Conflict,” Proceedings of the National Academy of Sciences 115, no. 4 (2018): 696–701; and Amit Goldenberg et al., “Making Intergroup Contact More Fruitful: Enhancing Cooperation Between Palestinian and Jewish-Israeli Adolescents by Fostering Beliefs About Group Malleability,” Social Psychological and Personality Science 8, no. 1 (2016).

150

Mark K. Wheeler et al., “Memory’s Echo: Vivid Remembering Reactivates Sensory-Specific Cortex,” Proceedings of the National Academy of Sciences 97, no. 20 (2000): 11125–29; Lars Nyberg et al., “Reactivation of Motor Brain Areas During Explicit Memory for Actions,” Neuroimage 14, no. 2 (2001): 521–28; and Bruno Laeng and Unni Sulutvedt, “The Eye Pupil Adjusts to Imaginary Light,” Psychological Science 25, no. 1 (2014): 188–97.

151

Matthew A. Killingsworth and Daniel. T. Gilbert, “A Wandering Mind Is an Unhappy Mind,” Science 330, no. 6006 (2010): 932.

152

Обычно их объединяют названием «сеть пассивного режима работы мозга» — поскольку в покое она не «отключена», а метаболически активна. Один из первых отчетов см. Marcus E. Raichle et al., “A Default Mode of Brain Function,” Proceedings of the National Academy of Sciences 98, no. 2 (2001): 676–82.

153

Подробнее об участии разных отделов мозга в полете сознания: Randy L. Buckner and Daniel C. Carroll, “Self-Projection and the Brain,” Trends in Cognitive Sciences 11, no. 2 (2007): 49–57.

154

Diana I. Tamir and Jason P. Mitchell, “Neural Correlates of Anchoring-and-Adjustment During Mentalizing,” Proceedings of the National Academy of Sciences 107, no. 24 (2010): 10827–32; and Jamil Zaki et al., “The Neural Bases of Empathic Accuracy,” Proceedings of the National Academy of Sciences 106, no. 27 (2009): 11382–87.

155

Jonathan Gottschall, The Storytelling Animal: How Stories Make Us Human (New York: Houghton Mifflin Harcourt, 2012).

156

Повествовательные искусства активируют те же участки мозга, что и память, воображение и эмпатия. Это согласуется с идеей о том, что истории становятся частью опыта по всем трем параметрам. Raymond Mar, “The Neural Bases of Social Cognition and Story Comprehension,” Annual Review of Psychology 62 (2011): 103–34.

157

Konstantin Stanislavsky, An Actor Prepares, trans. Elizabeth Reynolds Hapgood (New York: Routledge, 1989; first published in 1936), 15.

158

Спектакли на сцене ресторана, распространенное развлечение в США. Прим. ред.

159

Голдштейн использовала термин «модель психического», пересекающийся с когнитивной эмпатией (см. приложение А «Что такое эмпатия?»). Я заменил его здесь для лучшего понимания.

160

M. Taylor and S. M. Carlson, “The Relation Between Individual Differences in Fantasy and Theory of Mind,” Child Development 68, no. 3 (1997): 436–55.

161

Thalia R. Goldstein et al., “Actors Are Skilled in Theory of Mind but Not Empathy,” Imagination, Cognition and Personality 29, no. 2 (2009): 115–33.

162

Thalia R. Goldstein and Ellen Winner, “Enhancing Empathy and Theory of Mind,” Journal of Cognition and Development 13, no. 1 (2012): 19–37. Другие формы искусства тоже обладают доказанным положительным влиянием на психологические функции: например, улучшают психологическое самочувствие. См. Louise C. Boyes and Ivan Reid, “What Are the Benefits for Pupils Participating in Arts Activities? The View from the Research Literature,” Research in Education 73, no. 1 (2005): 1–14.

163

Blythe A. Corbett et al., “Improvement in Social Competence Using a Randomized Trial of a Theatre Intervention for Children with Autism Spectrum Disorder,” Journal of Autism and Developmental Disorders 46, no. 2 (2016): 658–72.

164

Подробнее см. Raymond Mar and Keith Oatley, “The Function of Fiction Is the Abstraction and Simulation of Social Experience,” Perspectives on Psychological Science 3, no. 3 (2008): 173–92.

165

Метаанализ корреляционных исследований связи чтения с эмпатией: Micah L. Mumper and Richard J. Gerrig, “Leisure Reading and Social Cognition: A Meta-Analysis,” Psychology of Aesthetics, Creativity, and the Arts 11, no. 1 (2017): 109–20. Любопытно, что объем технической и научно-популярной литературы не влияет на эмпатию, так что мне и моим ученым коллегам не повезло.

166

Метаанализ: см. David Dodell-Feder and Diana I. Tamir, “Fiction Reading Has a Small Positive Impact on Social Cognition: A Meta-Analysis,” Journal of Experimental Psychology: General (2018). См. также Maria C. Pino and M. Mazza, “The Use of ‘Literary Fiction’ to Promote Mentalizing Ability,” PLoS One 11, no. 8 (2016): e0160254. Горе и щедрость: Eve M. Koopman, “Empathic Reactions After Reading: The Role of Genre, Personal Factors and Affective Responses,” Poetics 50 (2015): 62–79.

В первых исследованиях связи эмпатии и литературы с убедительными результатами есть невоспроизводимые условия, например см. Maria E. Panero et al., “Does Reading a Single Passage of Literary Fiction Really Improve Theory of Mind? An Attempt at Replication,” Journal of Personality and Social Psychology 111, no. 5 (2016): e46 — e54. Совокупность данных свидетельствует о пусть небольшом, но стабильном влиянии. Как отмечают Доделл-Федер и Тамир, даже небольшой эффект имеет значение, потому что вмешательства в таких исследованиях минимальны. Даже если один рассказ (или роман) повышает эмпатию ненамного, суммарный эффект за всю жизнь будет ощутимым.

167

Angels in America — мини-сериал НВО, среди героев которого несколько гомосексуалистов. Прим. ред.

168

Philip J. Mazzocco et al., “This Story Is Not for Everyone: Transportability and Narrative Persuasion,” Social Psychological and Personality Science 1, no. 4 (2010): 361–68; Loris Vezzali et al., “Indirect Contact Through Book Reading: Improving Adolescents’ Attitudes and Behavioral Intentions Toward Immigrants,” Psychology in the Schools 49, no. 2 (2012): 148–62; and Dan R. Johnson, “Transportation into Literary Fiction Reduces Prejudice Against and Increases Empathy for Arab-Muslims,” Scientific Study of Literature 3, no. 1 (2013): 77–92.

169

Был подбит его самолет. Все пассажиры погибли. Прим. ред.

170

Бетси Леви Палюк, личная беседа, 30 августа 2016 года.

171

Charles Mironko, “The Effect of RTLM’s Rhetoric of Ethnic Hatred in Rural Rwanda,” in The Media and the Rwandan Genocide, ed. Allan Thompson (London: Pluto Press, 2007), 125.

172

Монологи примерно на 61% состоят из эфирных цитат RTLM. См. Mary Kimani, “RTLM: The Medium That Became a Tool for Mass Murder,” in Thompson, Media and the Rwandan Genocide.

173

RTLM, эфир 14 января 1994 г.; все цитаты RTLM:

http://www.rwandafile.com/rtlm/.

174

Бетси Леви Палюк, личная беседа, 30 августа 2016 г.: «Мне казалось, что эфир RTLM был наполнен сплошными угрозами и лозунгами, но люди вспоминали, какие там были веселые передачи и как они поднимали настроение. Они до сих пор смеются, вспоминая эти шуточки».

175

Cilliers et al., “Reconciling After Civil Conflicts Increases Social Capital but Decreases Individual Well-Being,” Science 352, no. 6287 (2016): 787–94. После программ примирения в Сьерра-Леоне у многих появились симптомы ПТСР. По Руанде таких данных нет, воспоминания Палюк похожи на описание Сильерс.

176

Elizabeth Levy Paluck, “Reducing Intergroup Prejudice and Conflict Using the Media: A Field Experiment in Rwanda,” Journal of Personality and Social Psychology 96, no. 3 (2009): 574–87.

177

Rezarta Bilali and Johanna R. Vollhardt, “Priming Effects of a Reconciliation Radio Drama on Historical Perspective-Taking in the Aftermath of Mass Violence in Rwanda,” Journal of Experimental Social Psychology 49, no. 1 (2013): 144–51.

178

Matthew R. Durose et al., Recidivism of Prisoners Released in 30 States in 2005: Patterns from 2005 to 2010 (Washington, D. C.: U. S. Department of Justice, Office of Justice Programs, Bureau of Justice Statistics, 2014).

179

Спустя две недели после начала программы в кампусе действительно пропали компьютеры. Администрация немедленно связалась с Векслером в полной уверенности, что виноваты его подопечные. Но вскоре воришку поймали — им оказался студент Университета Массачусетса.

180

G. Roger Jarjoura and Susan T. Krumholz, “Combining Bibliotherapy and Positive Role Modeling as an Alternative to Incarceration,” Journal of Offender Rehabilitation 28, nos. 1–2 (1998): 127–39; follow-up study: Russell K. Schutt et al., “Using Bibliotherapy to Enhance Probation and Reduce Recidivism,” Journal of Offender Rehabilitation 52, no. 3 (2013): 181–97.

181

New York City Comptroller’s Office, State of the Arts: A Plan to Boost Arts Education in New York City Schools, April 7, 2014.

182

Тревожность: Alia J. Crum et al., “Rethinking Stress: The Role of Mindsets in Determining the Stress Response,” Journal of Personality and Social Psychology 104, no. 4 (2013): 716. Радость: June Gruber et al., “A Dark Side of Happiness? How, When, and Why Happiness Is Not Always Good,” Perspectives on Psychological Science 6, no. 3 (2011): 222–33.

183

Carla Joinson, “Coping with Compassion Fatigue,” Nursing 22, no. 4 (1992): 116–18; and Charles R. Figley, “Compassion Fatigue: Psychotherapists’ Chronic Lack of Self Care,” Journal of Clinical Psychology 58, no. 11 (2002): 1433–41.

184

Karlijn J. Joling et al., “Incidence of Depression and Anxiety in the Spouses of Patients with Dementia: A Naturalistic Cohort Study of Recorded Morbidity with a 6-Year Follow-Up,” American Journal of Geriatric Psychiatry 18, no. 2 (2010): 146–53; and Martin Pinquart and Silvia Sorensen, “Differences Between Caregivers and Noncaregivers in Psychological Health and Physical Health: A Meta-Analysis,” Psychology and Aging 18, no. 2 (2003): 250–67.

185

Erika Manczak et al., “Does Empathy Have a Cost? Diverging Psychological and Physiological Effects Within Families,” Health Psychology 35, no. 3 (2016): 211; and Erika Manczak et al., “The Price of Perspective Taking: Child Depressive Symptoms Interact with Parental Empathy to Predict Immune Functioning in Parents,” Clinical Psychological Science 4, no. 3 (2017): 485–92.

186

Katherine N. Kinnick et al., “Compassion Fatigue: Communication and Burnout Toward Social Problems,” Journalism and Mass Communication Quarterly 73, no. 3 (1996): 687–707; and Jeffrey Gottfried and Michael Barthel, “Almost Seven-in-Ten Americans Have News Fatigue, More Among Republicans,” Pew Research Center, June 5, 2018.

187

В целях защиты конфиденциальности я изменил детали историй болезни, в частности Франциско, но в общих чертах события в день моего визита описаны максимально правдиво.

188

В интенсивной терапии новорожденных наблюдается также «усталость от сигналов». Врачи и медсестры настолько привыкают к их звукам, что иногда игнорируют их, создавая опасность для пациентов. См. Sue Sendelbach and Marjorie Funk, “Alarm Fatigue: A Patient Safety Concern,” AACN Advanced Critical Care 24, no. 4 (2013): 378–86.

189

Mohammadreza Hojat, Empathy in Health Professions Education and Patient Care (New York: Springer, 2016). Там есть такие строки: «Избыток эмоциональной эмпатии… может разрушительно влиять на клинические решения». Подробнее см. Jodi Halpern, From Detached Concern to Empathy: Humanizing Medical Practice (Oxford: Oxford University Press, 2001).

190

Diane E. Meier et al., “The Inner Life of Physicians and Care of the Seriously Ill,” JAMA 286, no. 23 (2001): 3007–14.

191

Carol F. Quirt et al., “Do Doctors Know When Their Patients Don’t? A Survey of Doctor-Patient Communication in Lung Cancer,” Lung Cancer 18, no. 1 (1997): 1–20; and Lesley Fallowfield and Val A. Jenkins, “Communicating Sad, Bad, and Difficult News in Medicine,” Lancet 363, no. 9405 (2004): 312–19.

192

Meredith Mealer et al., “Increased Prevalence of Post-Traumatic Stress Disorder Symptoms in Critical Care Nurses,” American Journal of Respiratory and Critical Care Medicine 175, no. 7 (2007): 693–97.

193

Aynur Aytekin et al., “Burnout Levels in Neonatal Intensive Care Nurses and Its Effects on Their Quality of Life,” Australian Journal of Advanced Nursing 31, no. 2 (2013): 39; Nathalie Embriaco et al., “High Level of Burnout in Intensivists: Prevalence and Associated Factors,” American Journal of Respiratory and Critical Care Medicine 175, no. 7 (2007): 686–92; and Margot M. C. van Mol et al., “The Prevalence of Compassion Fatigue and Burnout Among Healthcare Professionals in Intensive Care Units: A Systematic Review,” PLoS One 10, no. 8 (2015): e0136955.

194

Kevin J. Corcoran, “Interpersonal Stress and Burnout: Unraveling the Role of Empathy,” Journal of Social Behavior and Personality 4, no. 1 (1989): 141–44; Carol A. Williams, “Empathy and Burnout in Male and Female Helping Professionals,” Research in Nursing and Health 12, no. 3 (1989): 169–78; and Colin P. West et al., “Association of Perceived Medical Errors with Resident Distress and Empathy: A Prospective Longitudinal Study,” JAMA 296, no. 9 (2006): 1071–78.

195

Студенты-медики: Matthew R. Thomas et al., “How Do Distress and Well-Being Relate to Medical Student Empathy? A Multicenter Study,” Journal of General Internal Medicine 22, no. 2 (2007): 177–83. Средний медицинский персонал: Paula Nunes et al., “A Study of Empathy Decline in Students from Five Health Disciplines During Their First Year of Training,” International Journal of Medical Education 2 (2011): 12–17.

196

Mohammadreza Hojat et al., “Physicians’ Empathy and Clinical Outcomes for Diabetic Patients,” Academic Medicine 86, no. 3 (2011): 359–64; and Sung Soo Kim et al., “The Effects of Physician Empathy on Patient Satisfaction and Compliance,” Evaluation and the Health Professions 27, no. 3 (2004): 237–51.

197

Например, среди социальных работников небывалая текучка: из некоторых организаций в год увольняется от 30 до 60%. Michàl. E. Mor Barak et al., “Antecedents to Retention and Turnover Among Child Welfare, Social Work, and Other Human Service Employees: A Review and Metanalysis,” Social Service Review 75, no. 4 (2001): 625–61; см. также Mercedes Braithwaite, “Nurse Burnout and Stress in the NICU,” Advances in Neonatal Care 8, no. 6 (2008): 343–47.

198

Melanie Neumann et al., “Empathy Decline and Its Reasons: A Systematic Review of Studies with Medical Students and Residents,” Academic Medicine 86, no. 8 (2011): 996–1009; and Mohammadreza Hojat et al., “The Devil Is in the Third Year: A Longitudinal Study of Erosion of Empathy in Medical School,” Academic Medicine 84, no. 9 (2009): 1182–91.

199

Rod Sloman et al., “Nurses’ Assessment of Pain in Surgical Patients,” Journal of Advanced Nursing 52, no. 2 (2005): 125–32; Lisa J. Staton et al., “When Race Matters: Disagreement in Pain Perception Between Patients and Their Physicians in Primary Care,” Journal of the National Medical Association 99, no. 5 (2007): 532.

У медиков также притупляется «зеркальная» активность при виде боли, см. Jean Decety et al., “Physicians Down-Regulate Their Pain Empathy Response: An Event-Related Brain Potential Study,” Neuroimage 50, no. 4 (2010): 1676–82.

200

Omar S. Haque and Adam Waytz, “Dehumanization in Medicine Causes, Solutions, and Functions,” Perspectives on Psychological Science 7, no. 2 (2012): 176–86; and Jeroеn Vaes and Martina Muratore, “Defensive Dehumanization in the Medical Practice: A Cross-Sectional Study from a Health Care Worker’s Perspective,” British Journal of Social Psychology 52, no. 1 (2013): 180–90.

201

Время приема: см. Greg Irving et al., “International Variations in Primary Care Physician Consultation Time: A Systematic Review of 67 Countries,” BMJ Open 7, no. 10 (2017): e017902; and Christine Sinsky et al., “Allocation of Physician Time in Ambulatory Practice: A Time and Motion Study in 4 Specialties,” Annals of Internal Medicine 165, no. 11 (2016): 753–60. Irving et al. report an average visit length of about twenty minutes in the United States, and Sinsky et al. estimate that about 50 percent of each visit is spent in conversation. Прерывания: M. Kim Marvel et al., “Soliciting the Patient’s Agenda: Have We Improved?” JAMA 281, no. 3 (1999): 283–87.

202

Tait D. Shanafelt et al., Changes in Burnout and Satisfaction with Work-Life Balance in Physicians and the General U. S. Working Population Between 2011 and 2014 (paper presented at the Mayo Clinic Proceedings, 2015).

203

Stacey A. Passalacqua and Chris Segrin, “The Effect of Resident Physician Stress, Burnout, and Empathy on Patient-Centered Communication During the Long-Call Shift,” Health Communication 27, no. 5 (2012): 449–56.

204

Michael Kearney et al., “Self-Care of Physicians Caring for Patients at the End of Life: ‘Being Connected… a Key to My Survival,’” JAMA 301, no. 11 (2009): 1155–64; and Sandra Sanchez-Reilly et al., “Caring for Oneself to Care for Others: Physicians and Their Self-Care,” Journal of Supportive Oncology 11, no. 2 (2013): 75–81.

205

Ted Bober and Cheryl Regehr, “Strategies for Reducing Secondary or Vicarious Trauma: Do They Work?” Brief Treatment and Crisis Intervention 6, no. 1 (2006): 1–9.

206

Richard Jenkins and Peter Elliott, “Stressors, Burnout and Social Support: Nurses in Acute Mental Health Settings,” Journal of Advanced Nursing 48, no. 6 (2004): 622–31.

207

Подробнее об истории Джози см. Erika Niedowski, “How Medical Errors Took a Little Girl’s Life,” Baltimore Sun, December 14, 2003.

208

Например, в больнице автоматизировали магистральную лекарственную пропись для минимизации человеческого фактора. Также ввели шаблонные списки для стандартных процедур, таких как установка внутривенного катетера, при проведении которых легко занести инфекцию, и дали медсестрам и другому персоналу полномочия обращаться непосредственно к врачам в случае ошибок.

209

Albert W. Wu, “Medical Error: The Second Victim,” BMJ: British Medical Journal 320, no. 7237 (2000): 726.

210

West, “Association of Perceived Medical Errors with Resident Distress and Empathy.”

211

Свидетельства об эффективности первой психологической помощи в случаях травм, связанных со стихийными бедствиями, неоднозначны. Но по крайней мере в некоторых доказательно подкреплена идея о том, что «короткое замыкание» травматической реакции предотвращает или облегчает течение ПТСР. К примеру, когда жертвы травмы принимают пропранолол (бета-блокатор) во время травмирующих событий, уровень гормонов стресса снижается вместе с вероятностью ПТСР. Roger K. Pitman et al., “Pilot Study of Secondary Prevention of Posttraumatic Stress Disorder with Propranolol,” Biological Psychiatry 51, no. 2 (2002): 189–92.

212

Hanan Edrees et al., “Implementing the RISE Second Victim Support Programme at the Johns Hopkins Hospital: A Case Study,” BMJ Open 6, no. 9 (2016): e011708.

213

Meier, “Inner Life of Physicians and Care of the Seriously Ill.”

214

Недавнее упоминание этого явления см. у Katharine E. Smidt and Michael K. Suvak, “A Brief, but Nuanced, Review of Emotional Granularity and Emotion Differentiation Research,” Current Opinion in Psychology 3 (2015): 48–51.

215

Lisa Feldman Barrett et al., “Knowing What You’re Feeling and Knowing What to Do About It: Mapping the Relation Between Emotion Differentiation and Emotion Regulation,” Cognition and Emotion 15, no. 6 (2001): 713–24.

216

Todd B. Kashdan et al., “Unpacking Emotion Differentiation: Transforming Unpleasant Experience by Perceiving Distinctions in Negativity,” Current Directions in Psychological Science 24, no. 1 (2015): 10–16; and Landon F. Zaki et al., “Emotion Differentiation as a Protective Factor Against Nonsuicidal Self-Injury in Borderline Personality Disorder,” Behavior Therapy 44, no. 3 (2013): 529–40.

217

Mark A. Brackett et al., “Enhancing Academic Performance and Social and Emotional Competence with the RULER Feeling Words Curriculum,” Learning and Individual Differences 22, no. 2 (2012): 218–24.

218

Дистресс (от англ. distress — горе, страдание, сильное недомогание, истощение) — стресс, оказывающий отрицательное воздействие на организм, дезорганизующий деятельность и поведение. Прим. ред.

219

“Measuring Individual Differences in Empathy: Evidence for a Multidimensional Approach,” Journal of Personality and Social Psychology 44, no. 1 (1983): 113–26; and Matthew R. Jordan et al., “Are Empathy and Concern Psychologically Distinct?” Emotion 16, no. 8 (2016): 1107–16.

220

Mark Davis et al., “Empathy, Expectations, and Situational Preferences: Personality Influences on the Decision to Participate in Volunteer Helping Behaviors,” Journal of Personality 67, no. 3 (1999): 469–503; and C. Daniel Batson and Laura L. Shaw, “Evidence for Altruism: Toward a Pluralism of Prosocial Motives,” Psychological Inquiry 2, no. 2 (1991): 107–22.

221

Ezequiel Gleichgerrcht and Jean Decety, “Empathy in Clinical Practice: How Individual Dispositions, Gender, and Experience Moderate Empathic Concern, Burnout, and Emotional Distress in Physicians,” PLoS One 8, no. 4 (2013): e61526; and Martin Lamothe et al., “To Be or Not to Be Empathic: The Combined Role of Empathic Concern and Perspective Taking in Understanding Burnout in General Practice,” BMC Family Practice 15, no. 1 (2014): 15–29.

222

Во время одного интервью Лиз заполняла анкету Interpersonal Reactivity Index — тест на эмпатию — и набрала максимальное количество баллов за заботу, а к дистрессу оказалась почти невосприимчивой.

223

Olga M. Klimecki et al., “Differential Pattern of Functional Brain Plasticity After Compassion and Empathy Training,” Social Cognitive and Affective Neuroscience 9, no. 6 (2014): 873–79.

224

Обзор и метаанализ см. у Colin P. West et al., “Interventions to Prevent and Reduce Physician Burnout: A Systematic Review and Meta-Analysis,” Lancet 388, no. 10057 (2016): 2272–81.

225

Eve Ekman and Michael Krasner, “Empathy in Medicine: Neuroscience, Education and Challenges,” Medical Teacher 39, no. 2 (2017): 164–73; and Eve Ekman and Jodi Halpern, “Professional Distress and Meaning in Health Care: Why Professional Empathy Can Help,” Social Work in Health Care 54, no. 7 (2015): 633–50.

226

Jennifer S. Mascaro et al., “Meditation Buffers Medical Student Compassion from the Deleterious Effects of Depression,” Journal of Positive Psychology 13, no. 2 (2018): 133–42.

227

Noelle Young et al., “Survival and Neurodevelopmental Outcomes Among Periviable Infants,” New England Journal of Medicine 376, no. 7 (2017): 617–28.

228

Anthony L. Back et al., “ ‘Why Are We Doing This?’: Clinician Helplessness in the Face of Suffering,” Journal of Palliative Medicine 18, no. 1 (2015): 26–30.

229

Нормы в пищевых привычках: Erik C. Nook and Jamil Zaki, “Social Norms Shift Behavioral and Neural Responses to Foods,” Journal of Cognitive Neuroscience 27, no. 7 (2015): 1412–26. Привлекательность: Jamil Zaki et al., “Social Influence Modulates the Neural Computation of Value,” Psychological Science 22, no. 7 (2011): 894–900. Голосование: Robert M. Bond et al., “A 61-Million-Person Experiment in Social Influence and Political Mobilization,” Nature 489, no. 7415 (2012): 295–98. Эмоции: Amit Goldenberg et al., “The Process Model of Group-Based Emotion: Integrating Intergroup Emotion and Emotion Regulation Perspectives,” Personality and Social Psychology Review 20, no. 2 (2016): 118–41.

230

Deborah A. Prentice and Dale T. Miller, “Pluralistic Ignorance and Alcohol Use on Campus: Some Consequences of Misperceiving the Social Norm,” Journal of Personality and Social Psychology 64, no. 2 (1993): 243.

231

Чиллеры — ледяные мини-скульптуры для напитков. Прим. ред.

232

Недавний опрос показал, что в США самые поляризованные медийные экосистемы на всем Западе. Brett Edkins, “U. S. Media Among Most Polarized in the World,” Forbes, June 27, 2017. Потребление крайних мнений делает зрителей более категоричными и менее толерантными к аутсайдерам. Matthew Levendusky, “Partisan Media Exposure and Attitudes Toward the Opposition,” Political Communication 30, no. 4 (2013): 565–81.

233

Kwame Anthony Appiah, The Honor Code: How Moral Revolutions Happen (New York: W. W. Norton, 2010).

234

Erik C. Nook et al., “Prosocial Conformity: Generalization Across Behavior and Affect,” Personality and Social Psychology Bulletin 42, no. 8 (2016): 1045–62.

235

Christine M. Schroeder and Deborah A. Prentice, “Exposing Pluralistic Ignorance to Reduce Alcohol Use Among College Students,” Journal of Applied Social Psychology 28, no. 23 (1998): 2150–80.

236

Charles Duhigg, “What Google Learned from Its Quest to Build the Perfect Team,” New York Times, February 25, 2016; Anita W. Woolley et al., “Evidence for a Collective Intelligence Factor in the Performance of Human Groups,” Science 330, no. 6004 (2010): 686–88; and Phillip M. Podsakoff and Scott B. MacKenzie, “Impact of Organizational Citizenship Behavior on Organizational Performance: A Review and Suggestion for Future Research,” Human Performance 10, no. 2 (1997): 133–51.

237

Teresa Amabile et al., “IDEO’s Culture of Helping,” Harvard Business Review, January — February 2014.

238

Подробнее об истории полиции (от Роберта Пиля до «психологии воина») см. Seth W. Stoughton, “Principled Policing: Warrior Cops and Guardian Officers,” Wake Forest Law Review 51, 611 (2016).

239

Боб, Бобби — сокращенное от Роберт. Прим. ред.

240

Это нельзя назвать однозначно положительным. «Политическая полиция», как ее называл Стоутон, была продажной и коррумпированной — местным многое сходило с рук, а пришлые подвергались гонениям. См. Seth W. Stoughton, “Principled Policing: Warrior Cops and Guardian Officers,” Wake Forest Law Review 51, 611 (2016).

241

Uriel J. Garcia, “Experts Say Strongly Worded Police Curriculum Is Risky with Cadets,” Santa Fe New Mexican, March 22, 2014.

242

Radley Balko, “A Day with ‘Killology’ Police Trainer Dave Grossman,” Washington Post, February 14, 2017. Статистика погибших при исполнении: см. “US Police Shootings: How Many Die Each Year?” BBC Magazine, July 18, 2016; and the FBI’s Uniform Crime Reporting Project, at https://www.fbi.gov/services/cjis/ucr/publications#LEOKA. Данные по применению огнестрельного оружия: см. Rich Morin and Andrew Mercer, “A Closer Look at Police Officers Who Have Fired Their Weapon on Duty,” PewResearch.org, February 8, 2017.

243

Данные по оружию: см. B. Keith Payne, “Weapon Bias: Split-Second Decisions and Unintended Stereotyping,” Current Directions in Psychological Science 15, no. 6 (2006): 287–91. Свидетельства того, что стресс усугубляет предвзятость, см. Arne Nieuwenhuys et al., “Shoot or Don’t Shoot? Why Police Officers Are More Inclined to Shoot When They Are Anxious,” Emotion 12, no. 4 (2012): 827–33.

244

Как это ни странно, но точно подсчитать невозможно. Статистика децентрализована, и полиция не стремится ее разглашать. Есть частный проект, где добросовестно ведутся записи: Brian Burghart’s Fatal Encounters, http://www.fatalencounters.org/.

245

“In U. S., Confidence in Police Lowest in 22 Years,” Gallup, June 2015, and “Race Relations,” Gallup, April 2018.

246

Sue Rahr and Stephen K. Rice, From Warriors to Guardians: Recommitting American Police Culture to Democratic Ideals, U. S. Department of Justice, Office of Justice Programs, National Institute of Justice, 2015.

247

Tom R. Tyler and E. Allan Lind, “A Relational Model of Authority in Groups,” Advances in Experimental Social Psychology 25 (1992): 115–91.

248

Jacqueline Helfgott et al., “The Effect of Guardian Focused Training for Law Enforcement Officers,” Seattle University Department of Criminal Justice, 2017; and Emily Owens et al., “Promoting Officer Integrity Through Early Engagements and Procedural Justice in the Seattle Police Department,” report submitted to the Department of Justice, project no. 2012-IJ-CX-0009, 2016.

249

Контакты, не окончившиеся летальным исходом, тоже не вселяют уверенности. Моя коллега Дженнифер Эберхардт недавно анализировала данные более чем двадцати восьми тысяч проверок на дорогах, произведенных офицерами полиции Окленда между 2013 по 2014 годами. Наручники, обыск и арест чаще применялись к чернокожим гражданам, даже с учетом преступности в районе и других факторов. Из одной только аудиозаписи с нагрудных камер Эберхардт с коллегами могли определить расовую принадлежность граждан по манере общения офицеров. Например, они чаще спрашивали у чернокожих, не стоят ли те на учете по условному освобождению, даже если у них не было криминального прошлого. Rob Voigt et al., “Language from Police Body Camera Footage Shows Racial Disparities in Officer Respect,” Proceedings of the National Academy of Sciences 114, no. 25 (2017): 6521–56.

250

Rich Morin et al., “Police, Fatal Encounters, and Ensuing Protests,” Pew Research Center, January 11, 2017.

251

Emile G. Bruneau et al., “Parochial Empathy Predicts Reduced Altruism and the Endorsement of Passive Harm,” Social Psychological and Personality Science 8, no. 8 (2017): 934–42.

252

В отдельных случаях в США для оценки применяется цифровая, а не буквенная шкала. В ней высший балл — 4, а самый низкий — 0. Таким образом, 0,57 — крайне невысокая оценка, практически отсутствие знаний. Прим. ред.

253

Russell J. Skiba and Kimberly Knesting, “Zero Tolerance, Zero Evidence: An Analysis of School Disciplinary Practice,” New Directions for Student Leadership 92 (2001): 17–43; and American Psychological Association Zero Tolerance Task Force, “Are Zero Tolerance Policies Effective in the Schools? An Evidentiary Review and Recommendations,” American Psychologist 63, no. 9 (2008): 852–62.

254

Derek W. Black, “Zero Tolerance Discipline Policies Won’t Fix School Shootings,” Conversation, March 15, 2018.

255

Brea L. Perry and Edward W. Morris, “Suspending Progress: Collateral Consequences of Exclusionary Punishment in Public Schools,” American Sociological Review 79, no. 6 (2014): 1067–87. Можно было бы подумать, что нарушение дисциплины ведет не только к отстранению от уроков, но и к снижению успеваемости у одноклассников. Но Перри и Моррис контролировали нарушения дисциплины в своем анализе. Результаты показали, что даже при сходном плохом поведении дисциплинарное отстранение ухудшает общую атмосферу и негативно сказывается на остальных учениках.

256

Самую интересную статистику собрал сам Джейсон Оконофуа: Jason A. Okonofua et al., “A Vicious Cycle: A Social-Psychological Account of Extreme Racial Disparities in School Discipline,” Perspectives on Psychological Science 11, no. 3 (2016): 381–98.

257

Albert Reijntjes et al., “Prospective Linkages Between Peer Victimization and Externalizing Problems in Children: A Meta-Analysis,” Aggressive Behavior 37, no. 3 (2011): 215–22; and Kee Jeong Kim et al., “Reciprocal Influences Between Stressful Life Events and Adolescent Internalizing and Externalizing Problems,” Child Development 74, no. 1 (2003): 127–43.

258

Jason A. Okonofua and J. L. Eberhardt, “Two Strikes: Race and the Disciplining of Young Students,” Psychological Science 26, no. 5 (2015): 617–24.

259

Geoffrey L. Cohen et al., “Reducing the Racial Achievement Gap: A Social-Psychological Intervention,” Science 313, no. 5791 (2006): 1307–10.

260

Lisa Flook et al., “Promoting Prosocial Behavior and Self-Regulatory Skills in Preschool Children Through a Mindfulness-Based Kindness Curriculum,” Developmental Psychology 51, no. 1 (2015): 44–51.

261

Joseph A. Durlak et al., “The Impact of Enhancing Students’ Social and Emotional Learning: A Meta-Analysis of School-Based Universal Interventions,” Child Development 82, no. 1 (2011): 405–32.

262

David S. Yeager, “Social and Emotional Learning Programs for Adolescents,” Future of Children 27, no. 1 (2017): 73–94.

263

В раннем подростковом возрасте (от десяти до четырнадцати лет) дети особенно стараются не отличаться от сверстников. Laurence Sternberg and Kathryn Monahan, “Age Differences in Resistance to Peer Influence,” Developmental Psychology 43, no. 6 (2007): 1531–43.

264

Есть много других примеров, когда заострение внимания на «плохих» нормах заставляет людей вести себя соответственно им. См., например, P. Wesley Schultz et al., “The Constructive, Destructive, and Reconstructive Power of Social Norms,” Psychological Science 18, no. 5 (2007): 429–34.

265

Chudley E. Werch and Deborah M. Owen, “Iatrogenic Effects of Alcohol and Drug Prevention Programs,” Journal of Studies on Alcohol 63, no. 5 (2002): 581–90.

266

Elizabeth Levy Paluck et al., “Changing Climates of Conflict: A Social Network Experiment in 56 Schools,” Proceedings of the National Academy of Sciences 113, no. 3 (2016): 566–71.

267

Erika Weisz et al., “A Social Norms Intervention Builds Empathic Motives and Prosociality in Adolescents” (in preparation).

268

Jason A. Okonofua et al., “Brief Intervention to Encourage Empathic Discipline Cuts Suspension Rates in Half Among Adolescents,” Proceedings of the National Academy of Sciences 113, no. 19 (2016): 5221–26.

269

Wafaa Bilal, Shoot an Iraqi: Art, Life, and Resistance Under the Gun (San Francisco: City Lights Books, 2013).

270

Adam Alter, Irresistible: The Rise of Addictive Technology and the Business of Keeping Us Hooked (New York: Penguin, 2017).

271

Sherry Turkle, Alone Together: Why We Expect More from Technology and Less from Each Other (New York: Basic Books, 2017); and Jean M. Twenge, iGen: Why Today’s Super-Connected Kids Are Growing Up Less Rebellious, More Tolerant, Less Happy — and Completely Unprepared for Adulthood — and What That Means for the Rest of Us (New York: Atria, 2017).

272

Diana I. Tamir et al., “Media Usage Diminishes Memory for Experiences,” Journal of Experimental Social Psychology 76, no. 1 (2018): 61–168; and Adrian F. Ward et al., “Brain Drain: The Mere Presence of One’s Own Smartphone Reduces Available Cognitive Capacity,” Journal of the Association for Consumer Research 2, no. 2 (2017): 140–54.

273

Robert Vischer, Über das optische Formgefühl: Ein Beitrag zur Ästhetik (Leipzig: Credner, 1873).

274

“Mark Zuckerberg on a Future Where the Internet Is Available to All,” Wall Street Journal, July 7, 2014.

275

Linda Stinson and William Ickes, “Empathic Accuracy in the Interactions of Male Friends Versus Male Strangers,” Journal of Personality and Social Psychology 62, no. 5 (1992): 787–97; and Meghan L. Meyer et al., “Empathy for the Social Suffering of Friends and Strangers Recruits Distinct Patterns of Brain Activation,” Social Cognitive Affective Neuroscience 8, no. 4 (2012): 446–54.

276

Подробнее о влиянии технологий на эмпатию см. Adam Waytz and Kurt Gray, “Does Online Technology Make Us More or Less Sociable? A Preliminary Review and Call for Research,” Perspectives on Psychological Science 13, no. 4 (2018): 473–91. О дегуманизации посредством текста см. Juliana Schroeder et al., “The Humanizing Voice: Speech Reveals, and Text Conceals, a More Thoughtful Mind in the Midst of Disagreement,” Psychological Science 28, no. 12 (2017): 1745–62.

277

Wilhelm Hofmann et al., “Morality in Everyday Life,” Science 345, no. 6202 (2014): 1340–43.

278

В одном интересном исследовании психологи обнаружили, что у троллей сравнительно развитая когнитивная эмпатия — понимание чужих эмоций, — но своими эмоциями они предпочитают не делиться. Поэтому они так метко выбирают самые больные места. См. Natalie Sest and Evita March, “Constructing the Cyber-Troll: Psychopathy, Sadism, and Empathy,” Personality and Individual Differences 119 (2017): 69–72.

279

Mitch Van Geel et al., “Relationship Between Peer Victimization, Cyberbullying, and Suicide in Children and Adolescents: A Meta-Analysis,” JAMA Pediatrics 168, no. 5 (2014): 435–42.

280

Philippe Verduyn et al., “Passive Facebook Usage Undermines Affective Well-Being: Experimental and Longitudinal Evidence,” Journal of Experimental Psychology: General 144, no. 2 (2015): 480–88.

281

Molly J. Crockett, “Moral Outrage in the Digital Age,” Nature Human Behaviour 1, no. 11 (2017): 769–71. For data on retweets of emotional and moral language, see William J. Brady et al., “Emotion Shapes the Diffusion of Moralized Content in Social Networks,” Proceedings of the National Academy of Sciences 114, no. 28 (2017): 7313–18.

282

Теоретик медиа Зейнеп Туфекчи хорошо описала это в Twitter: «Эпоха информационного дефицита ушла. Сегодня цензура осуществляется изобилием информации, отвлекающими маневрами, запутыванием и смещением политических акцентов и внимания».

283

Jonathan Shieber, “Meet the Tech Company That Wants to Make You Even More Addicted to Your Phone,” TechCrunch, September 8, 2017. Этого слогана в материалах Boundless Mind уже нет, но он сохранился в предыдущих итерациях сайта, к примеру здесь: https://web.archive.org/web/20180108074145/https://usedopamine.com/.

284

Jacqueline Lee, “Palo Alto Sees 26 Percent Rise in Homelessness,” Mercury News, July 13, 2017.

285

Elizabeth Lo, “Hotel 22,” New York Times, January 28, 2015.

286

Lasana T. Harris and Susan T. Fiske, “Dehumanizing the Lowest of the Low: Neuroimaging Responses to Extreme Out-Groups,” Psychological Science 17, no. 10 (2006): 847–53.

287

Jeremy Bailenson, Experience on Demand: What Virtual Reality Is, How It Works, and What It Can Do (New York: W. W. Norton, 2018).

288

Sun Joo (Grace) Ahn et al., “The Effect of Embodied Experiences on Self-Other Merging, Attitude, and Helping Behavior,” Media Psychology 16, no. 1 (2013): 7–38; and Soo Youn Oh et al., “Virtually Old: Embodied Perspective Taking and the Reduction of Ageism Under Threat,” Computers in Human Behavior 60 (2016): 398–410.

289

Fernanda Herrera et al., “Building Long-Term Empathy: A Large-Scale Comparison of Traditional and Virtual Reality Perspective-Taking” (2018), PLoS One 13, no. 10: e0204494.

290

Glassholes — glasses + assholes. Как товар массового спроса Glass оказались нежизнеспособными.

291

Аутизм обычно сказывается на когнитивной эмпатии — понимании чувств окружающих — а остальные ее части не страдают. Например, люди с аутизмом демонстрируют активность «зеркальных» нейронов и очень близко к сердцу принимают чужие эмоции. Подробнее см. у Ian Dziobek et al., “Dissociation of Cognitive and Emotional Empathy in Adults with Asperger Syndrome Using the Multifaceted Empathy Test (MET),” Journal of Autism and Developmental Disorders 38, no. 3 (2008): 464–73; and Nouchine Hadjikhani et al., “Emotional Contagion for Pain Is Intact in Autism Spectrum Disorders,” Translational Psychiatry 4, no. 1 (2014): e343.

292

Многие аутисты не хотят больше эмпатии, чем у них есть, и обладают большими преимуществами в некоторых областях, например там, где требуется особая внимательность к деталям. Подробнее об истории и современных методах лечения аутизма см. Steve Silberman, Neurotribes: The Legacy of Autism and the Future of Neurodiversity (New York: Penguin, 2015).

293

Они также утверждают, что ПАП направлен не столько на адаптацию аутистов, сколько на то, чтобы окружающим их здоровым людям (родным, учителям и коллегам) было комфортнее. Популяризации ПАП не способствовало еще и то, что его изобретатель Ивар Ловаас использовал поведенческие методы в жестоких экспериментах, к примеру для «излечения» мальчиков от женственных черт.

294

См., например, Alyssa J. Orinstein et al., “Intervention for Optimal Outcome in Children and Adolescents with a History of Autism,” Journal of Developmental and Behavioral Pediatrics 35, no. 4 (2014): 247–56.

295

Ofer Golan and Simon Baron-Cohen, “Systemizing Empathy: Teaching Adults with Asperger Syndrome or High-Functioning Autism to Recognize Complex Emotions Using Interactive Multimedia,” Developmental Psychopathology 18, no. 2 (2006): 591–617.

296

Soujanya Poria et al., “A Review of Affective Computing: From Unimodal Analysis to Multimodal Fusion,” Information Fusion 37 (2017): 98–125.

297

По прогнозам, международный рынок должен был вырасти с 9,3 миллиарда в 2015 году до 42,5 миллиарда в 2020-м. Richard Yonck, “Welcome to the Emotion Economy, Where AI Responds to — and Predicts — Your Feelings,” Fast Company, February 3, 2017.

298

Имя изменено из соображений конфиденциальности.

299

Jena Daniels et al., “5.13 Design and Efficacy of a Wearable Device for Social Affective Learning in Children with Autism,” Journal of the American Academy of Child and Adolescent Psychiatry 56, no. 10 (2017): S257.

300

Назван в честь мистификации XVIII века — шахматного автомата (the Turk). На коробе размером с обеденный стол возвышалась фигура джинна в турецком наряде, похожая на те, какие встретишь в парке развлечений на Кони-Айленде. В ящике якобы скрывался сложный механизм — предшественник Deep Blue. На самом деле внутри сидел шахматный гроссмейстер и двигал рычагами. Интеллект оказался не искусственным, а самым что ни на есть настоящим.

301

Michael S. Bernstein et al., “Soylent: A Word Processor with a Crowd Inside,” Communications of the ACM 58, no. 8 (2015): 85–94.

302

По-русски ее еще называют когнитивно-поведенческой психотерапией. Прим. ред.

303

Neil Stewart Coulson et al., “Social Support in Cyberspace: A Content Analysis of Communication Within a Huntington’s Disease Online Support Group,” Patient Education and Counseling 68, no. 2 (2007): 173–78; and Priya Nambisan, “Information Seeking and Social Support in Online Health Communities: Impact on Patients’ Perceived Empathy,” Journal of the American Medical Informatics Association 18, no. 3 (2011): 298–304.

304

Robert R. Morris and Rosalind Picard, “Crowdsourcing Collective Emotional Intelligence,” https://arxiv.org/abs/1204.3481 (2012).

305

Robert R. Morris et al., “Efficacy of a Web-Based, Crowdsourced Peer-to-Peer Cognitive Reappraisal Platform for Depression: Randomized Controlled Trial,” Journal of Medical Internet Research 17, no. 3 (2015): e72.

306

Elizabeth Dunn et al., “Spending Money on Others Promotes Happiness,” Science 319, no. 5870 (2008): 1687–88; Cassie Mogilner et al., “Giving Time Gives You Time,” Psychological Science 23, no. 10 (2012): 1233–38; and Peggy A. Thoits and Lyndi N. Hewitt, “Volunteer Work and Well-Being,” Journal of Health and Social Behavior 42, no. 2 (2001): 115–31.

307

Sylvia A. Morelli et al., “Emotional and Instrumental Support Provision Interact to Predict Well-Being,” Emotion 15, no. 4 (2015): 484–93; and Sylvia A. Morelli et al., “Neural Sensitivity to Personal and Vicarious Reward Differentially Relate to Prosociality and Well-Being,” Social Cognitive and Affective Neuroscience 13, no. 8 (2018): 831–39.

308

Bruce P. Doré et al., “Helping Others Regulate Emotion Predicts Increased Regulation of One’s Own Emotions and Decreased Symptoms of Depression,” Personality and Social Psychology Bulletin 43, no. 5 (2017): 729–39.

309

По состоянию на 2020 год сервис перепрофилирован и в описанном виде уже не существует. Прим. ред.

310

Алгоритмы Koko учатся вычислять оскорбления по сообщениям троллей. Они сами предоставляют средства для борьбы с ними!

311

Terry Brighton, Patton, Montgomery, Rommel: Masters of War (New York: Crown, 2009).

312

Walter Mischel, The Marshmallow Test: Mastering Self-Control (New York: Little, Brown, 2014).

313

Celeste Kidd et al., “Rational Snacking: Young Children’s Decision-Making on the Marshmallow Task Is Moderated by Beliefs About Environmental Reliability,” Cognition 126, no. 1 (2013): 109–14.

314

Richard L. Revesz and Matthew R. Shahabian, “Climate Change and Future Generations,” Southern California Law Review 84 (2010): 1097–161.

315

Nick Bostrom, “Existential Risk Prevention as a Global Priority,” Global Policy 4, no. 1 (2013): 15–31.

316

Peter Singer, “The Logic of Effective Altruism,” Boston Review, July 6, 2015.

317

Bloom, Against Empathy, 112.

318

David DeSteno et al., “Gratitude: A Tool for Reducing Economic Impatience,” Psychological Science 25, no. 6 (2014): 1262–67.

319

Kimberly A. Wade-Benzoni, “A Golden Rule over Time: Reciprocity in Intergenerational Allocation Decisions,” Academy of Management Journal 45, no. 5 (2002): 1011–28.

320

Jennifer E. Stellar et al., “Self-Transcendent Emotions and Their Social Functions: Compassion, Gratitude, and Awe Bind Us to Others Through Prosociality,” Emotion Review 9, no. 3 (2017): 200–207.

321

Michelle N. Shiota et al., “The Nature of Awe: Elicitors, Appraisals, and Effects on Self-Concept,” Cognition and Emotion 21, no. 5 (2007): 944–63; and Paul K. Piff et al., “Awe, the Small Self, and Prosocial Behavior,” Journal of Personality and Social Psychology 108, no. 6 (2015): 883–99.

322

Lena Frischlich et al., “Dying the Right-Way? Interest in and Perceived Persuasiveness of Parochial Extremist Propaganda Increases After Mortality Salience,” Frontiers in Psychology 6 (2015): 1222.

323

Думая о том, что останется после них, люди становятся добрее к будущим поколениям. Kimberly A. Wade-Benzoni et al., “It’s Only a Matter of Time: Death, Legacies, and Intergenerational Decisions,” Psychological Science 23, no. 7 (2012): 704–9; and Lisa Zaval et al., “How Will I Be Remembered? Conserving the Environment for the Sake of One’s Legacy,” Psychological Science 26, no. 2 (2015): 231–36.

324

Lauren Wispe, “The Distinction Between Sympathy and Empathy: To Call Forth a Concept, a Word Is Needed,” Journal of Personality and Social Psychology 50, no. 2 (1986): 314–21; and Jamil Zaki, “Moving Beyond Stereotypes of Empathy,” Trends in Cognitive Sciences 21, no. 2 (2016): 59–60.

325

Это не означает, что термин «эмпатия» слишком расплывчатый и потому бесполезный. Когда вы вспоминаете свой первый поцелуй, год нападения на Пёрл-Харбор или в субботу, задумавшись, автоматически приезжаете на работу, — вы переживаете три разных состояния памяти. Аналогично эмпатия вмещает в себя все варианты реакции на эмоции окружающих.

326

Mark Davis, Empathy: A Social Psychological Approach (Boulder, Colo.: Westview, 1994); Simon Baron-Cohen and Sally Wheelwright, “The Empathy Quotient: An Investigation of Adults with Asperger Syndrome or High Functioning Autism, and Normal Sex Differences,” Journal of Autism and Developmental Disorders 34, no. 2 (2004): 163–75; and Christian Keysers and Valeria Gazzola, “Integrating Simulation and Theory of Mind: From Self to Social Cognition,” Trends in Cognitive Sciences 11, no. 5 (2007): 194–96.

327

Обзор опыта и ментализации в контексте эволюции, развития, когнитивных способностей и нейробиологии см. Jamil Zaki and Kevin N. Ochsner, “Empathy,” in Handbook of Emotion, ed. Lisa Feldman Barrett et al., 4th ed. (New York: Guilford, 2016). Термин Einfühlung, который придумал немецкий теоретик искусства, а к эмпатии применил Эдвард Титченер, пересекается с современным определением обмена опытом.

328

Adam Smith, The Theory of Moral Sentiments (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2002; first published in 1790).

329

Alison Gopnik and Henry Wellman, “Why the Child’s Theory of Mind Really Is a Theory,” Mind and Language 7, nos. 1–2 (1992): 145–71; Chris L. Baker et al., “Rational Quantitative Attribution of Beliefs, Desires and Percepts in Human Mentalizing,” Nature Human Behavior 1, no. 64 (2017); and Bill Ickes, Everyday Mind Reading (New York: Perseus Press, 2003).

330

См., например, Tania Singer and Olga M. Klimecki, “Empathy and Compassion,” Current Biology 24, no. 18 (2014): R875–78.

331

Примеры ошибочного предположения о сходстве между собой и окружающими см. Nicholas Epley et al., “Perspective Taking as Egocentric Anchoring and Adjustment,” Journal of Personality and Social Psychology 87, no. 3 (2004): 327–39; Thomas Gilovich et al., “The Spotlight Effect in Social Judgment: An Egocentric Bias in Estimates of the Salience of One’s Own Actions and Appearance,” Journal of Personality and Social Psychology 78, no. 2 (2000): 211–22.

332

Обзор см. у Jamil Zaki and Kevin N. Ochsner, “The Neuroscience of Empathy: Progress, Pitfalls, and Promise,” Nature Neuroscience 15, no. 5 (2012): 675–80.

333

Например, R. James Blair, “Responding to the Emotions of Others: Dissociating Forms of Empathy Through the Study of Typical and Psychiatric Populations,” Consciousness and Cognition 14, no. 4 (2005): 698–718.

334

См., например, Zaki and Ochsner, “Empathy”; C. Daniel Batson and Laura Shaw, “Evidence for Altruism: Toward a Pluralism of Prosocial Motives,” Psychological Inquiry 2, no. 2 (1991); and Michael Tomasello, Why We Cooperate (Cambridge, Mass.: MIT Press, 2009).

335

Frans de Waal, “Putting the Altruism Back into Altruism: The Evolution of Empathy,” Annual Review of Psychology 5 (2008): 279–300.

336

Пытаясь поставить себя на место другого, человек подключает ментализацию, и это лучший из подтвержденных способов ощутить сочувствие, по крайней мере в краткосрочной перспективе. См. C. Daniel Batson, Altruism in Humans (Oxford, UK: Oxford University Press, 2011).

337

Такого рода абстрактное сострадание похоже на переживания эффективных альтруистов и «принципы заботы» Рене Беккерса и его коллег. См., например, Mark O. Wilhelm and René Bekkers, “Helping Behavior, Dispositional Empathic Concern, and the Principle of Care,” Social Psychology Quarterly 73, no. 1 (2010): 11–32.

338

Open Science Collaboration, “Estimating the Reproducibility of Psychological Science,” Science 349, no. 6251 (2015): aac4716; Andrew Chang and Phillip Li, “Is Economics Research Replicable? Sixty Published Papers from Thirteen Journals Say ‘Usually Not,’” SSRN working paper, 2015; Leonard P. Freedman et al., “The Economics of Reproducibility in Preclinical Research,” PLoS Biology 13, no. 6 (2015): e1002165; and Brian A. Nosek and Timothy Errington, “Reproducibility in Cancer Biology: Making Sense of Replications,” eLife 6 (2017): e23383.

Content

Джамиль Заки. Сила доброты. Как с помощью эмпатии менять мир к лучшему

Информация от издательства

Предисловие

Глава 1. Удивительная пластичность человеческой природы

Глава 2. Выбор в пользу эмпатии

Глава 3. Ненависть или контакт

Глава 4. Наши истории

Глава 5. Избыток сострадания

Глава 6. Добрые системы

Глава 7. Двойственность цифровой эпохи

Эпилог. Будущее эмпатии

Благодарности

Приложение А. Что такое эмпатия?

Приложение Б. Оценка доказательств

Об авторе

Эту книгу хорошо дополняют:

МИФ Саморазвитие

Над книгой работали

Примечания