Рэй Стейнер Клайн

Идеологическая диверсия. Америке нужен мир! Желательно, весь

Ray S. Cline

The CIA Under Reagan, Bush & Casey

Liberty Publishing House, New York 1989

Глава 1

Рождение центральной разведывательной системы

В 1939-41 годы мало кто из американцев был готов всерьез считаться с возможностью новой мировой войны. Для поколения, все еще мысленно сосредоточенного на «великой депрессии» 30-х годов и воспитанного в вере, что мир можно сохранить при помощи декларативных договоров и нейтралитета, начало широкомасштабных военных действий на европейской арене в сентябре 1939 года оказалось жестоким ударом, Война безжалостно разрушила общепринятое представление, что мы надежно изолированы от прочих частей света.

Что касается лично меня, то я воспринял очень болезненно крах этой иллюзии. Подобно большинству моих современников, я усвоил, что во времена пулеметов, танков и самолетов война столь губительна для человека, что только сумасшедший может решиться на нее. И сегодня мы то и дело слышим того же рода аргументы со ссылкой на существование того или иного типа оружия.

Равным образом в 30-х годах нам втолковывали, что экономика Германии и Японии не так сильна, чтобы бросить вызов западным демократиям — Франции, Великобритании и Нидерландам, — сколь бы ни были те разобщены политически и слабы в военном отношении. Мы с порицанием относились к жестокости действий японских завоевателей в Китае, к захвату фашистской Италией африканских колоний, к гитлеровской аннексии Австрии и Чехословакии, но при всем том большинство из нас полагало, что это нас не касается.

Вот почему в 1939 году совокупные американские вооруженные силы — армия, флот, морская пехота и находившаяся в зачаточном состоянии авиация — насчитывали всего-навсего около 190 тысяч человек. Оборонный бюджет колебался между одним и двумя миллиардами долларов, причем львиная доля его приходилась на корабли и самолеты, ввод которых в действие требовал немалого времени. Предполагалось, что нас защитят изоляция, нейтралитет и наша добродетель.

Война в Европе серьезно озаботила меня, помимо всего прочего, и по ряду личных причин. Я родился и вырос в Иллинойсе, в семье фермера, окончил школу в Индиане, а потом получил право на стипендию в Гарварде, куда и добрался на товарном поезде. Я уже почти привык к Гарварду, когда победа в конкурсе принесла мне прекрасную во всех смыслах стипендию для исследовательской работы в Англии, в Оксфордском университете. Чтобы добраться до Лондона, я приехал в Монреаль, и 2 сентября 1939 года поднялся на борт голландского грузового судна «Принц Виллем». Оказалось, что трюмы нашей посудины загружены военной контрабандой — металлоломом, что капитан прикидывает, как ему прорвать блокаду немецких подлодок, и что, как раз, когда мы выходили в Атлантический океан, невдалеке от нас было пущено ко дну огромное пассажирское судно «Атения».

Тонущая «Атения»

Необозримость суровых просторов Северной Атлантики оставляет человека наедине с непостижимыми таинствами природы и располагает к реалистическому философствованию. Капитаном нашего судна был голландец, тут же ставший предметом моего обожания. Меня поразило его бесстрашие по отношению ко всему происходящему и даже к перспективе нападения немцев на Голландию — неминуемого, по его убеждению. Причем говорил он о войне абсолютно хладнокровно. Это было для меня в новинку. Капитан тоже явно был расположен ко мне: разрешил столоваться вместе с ним, позволил повертеть туда-сюда рулевое колесо, дабы я почувствовал море; а потом я помогал ему составлять фальшивую декларацию о содержимом наших трюмов — чтобы одурачить нацистов, если они нас остановят. Вздымались и падали чудовищные громады волн, над ними то вспыхивало, то гасло северное сияние… Волей-неволей начинаешь чувствовать всю малость человеческого существа. К подобным мыслям склоняло и понимание, что в любой момент нас может поразить торпеда — ведь пустили же ко дну «Атению», хоть на ней было полно женщин и детей…

Мы шли зигзагами в надежде, что немцы нас проглядят. А потом нас перехватило британское патрульное судно, чему я несказанно обрадовался. Британия все еще правила морями. Во всяком случае, поблизости от Ла-Манша. Итак, спустя почти четыре недели, путешествие мое завершилось, я ступил на английскую землю, преисполненный понимания того, что кроется за тревожными заголовками европейских газет.

Всякий встречный-поперечный, узнав, что я отправляюсь в Европу, в зону войны, принимал меня за слегка тронувшегося, но, оказалось, что с общеобразовательной точки зрения пожить в Англии в 1939-40 годах было куда как полезно. Я вернулся в Гарвард только, когда меня поставили в известность, что мой паспорт будет аннулирован. Франция уже пала, а англичане отступали из Дюнкерка. Я покидал Англию, ничуть не сомневаясь, что она не сдастся. Хотя всего несколько лет назад выпускники Оксфорда декларировали, что не намерены сражаться за «короля и отечество», многие из них довольно скоро приняли участие в воздушных боях за Британию. И Англия выстояла. Лишь позднее я узнал, что выстояла она не только благодаря мужеству и умелости своих военно-воздушных сил, но и благодаря тому, что располагала немыслимо точными разведданными о противнике — прежде всего, потому что имела ключ для расшифровки немецких кодов. Вряд ли Великобритания выстояла бы в 1940-41 годах, когда бы в распоряжении Черчилля не было хорошо отлаженной системы разведслужбы.

Домой я вернулся в 1940 году. Мною владело твердое убеждение, что Америка должна прийти на помощь Англии, а не то мы и впрямь окажемся в полной изоляции в нашей «американской крепости», окруженные со всех сторон сильными и воинственными врагами. В течение 1940-го и 1941 годов я преподавал и писал, но что бы я ни делал, я отчетливо помнил, что нашу страну ждут в скором времени серьезные испытания. Что касается Голландии, то мой капитан оказался прав — немцы нагло вторглись в его страну. Чего не хватало американцам. так это прозорливости того капитана и его готовности принять вызов. Благо теперь я воочию убедился, как обстоит дело в Европе, моим наивным представлениям о природе этого международного конфликта и силах, вовлеченных в него, наступил конец. Равным образом прозревал и американский народ — пусть и не так быстро.

Яснее всех видел опасность Франклин Рузвельт и постепенно, осторожно подталкивал страну в нужном направлении. Так, шаг за шагом, страна двигалась к международной ответственности и… к войне. Ожесточенные схватки между сторонниками вмешательства в войну и изоляционистами не прекращались ни на день, пока не грянул Перл-Харбор. Только тогда — в конце 1941 года — все американцы объединились, завершив, таким образом, двухгодичный курс по изучению международных дел. Информация о балансе сил в Европе и Азии, стратегический анализ проблем обеспечения безопасности США, постижение того, что будет значить победа воинственных тоталитарных диктатур, — все это было в новинку американцам и пока еще не обрело адекватных пропорций, чтобы облегчить выработку более мудрой политики защиты американских интересов. Окончательно жребий был брошен, когда — после нападения японцев на Перл-Харбор и Филиппины Япония, Германия и Италия объявили Соединенным Штатам войну Период нейтралитета кончился.

Зачатки системы разведслужбы

Одним из свидетельств достойной всяческого сожаления неготовности США к решению проблем того времени являлось состояние дел в американской разведывательной системе накануне второй мировой войны. Идея создания центрального аппарата, координирующего работу всех звеньев разведсистемы, родилась в середине 1941 года. А до того действовало несколько не связанных друг с другом разведывательных агентств, занятых сбором различного рода информации для последующего доведения ее до сведения президента США и его советников — информации о состоянии дел на международной арене и о том, в какой степени это затрагивает интересы американской безопасности. Из всех этих агентств только разведслужбы армии и флота имели хоть какой-то навык в деле систематического сбора информации и ее анализа. И всего лишь в одной сфере — в шифровальном деле — еще сохранялось некое мастерство, приобретенное во времена участия США в Первой мировой войне и непосредственно после ее завершения. Все ли факты стали мне известны значительно позже, но даже и теперь страшно представать, до какой степени мы оказались безоружны — в смысле разведывательной службы — в момент, когда на нас надвинулась война.

Ниже приведена схема разведывательной системы по состоянию на 1940 год.

На бумаге все это выглядит не так уж плохо. На первый взгляд, Рузвельт имел возможность получить какие-то сведения от этих агентств — в одних случаях прямо, в других — через фильтрующее посредничество кабинета своих советников. К сожалению, изучение отдельных компонентов данной схемы свидетельствует, что реальные результаты разведывательной работы были невелики, поскольку не было составляющей единое целое системы, механизма, организующего и координирующего функции всех звеньев разведслужбы. Фактически, каждый компонент разведслужбы действовал вне связи с другими, не воспринимая свою работу как часть общей миссии, без понимания необходимости координировать свою деятельность с другими разведывательными агентствами, чтобы обеспечить надежное освещение международной ситуации. По состоянию на середину 1940 года разведывательной работой было занято, вероятно, не более тысячи человек, причем большинство составляли техники из отделов радиоперехвата.

В результате президент США получал информацию, мало чем отличающуюся от той, что он мог почерпнуть из доклада какого-нибудь сотрудника дипломатической службы (доклада, оставляющего возможности для самой широкой интерпретации) или из случайно добытого дипломатического послания той или иной страны, которое разведотдел армии или флота умудрились расшифровать. Профессиональный уровень такой работы трудно назвать зрелым, тем более что, как отмечалось выше, работа эта не мыслилась в качестве составной части некоего единого целого.

Государственный департамент считал, что основная его задача — дипломатическая работа, и потому аналитическая часть докладов американских посольств была довольно односторонней, она была нацелена лишь на то, чтобы дать возможность государственному секретарю и его ближайшим помощникам регулировать взаимоотношения США с соответствующими зарубежными странами. По традиции, армия и военно-морской флот имели свои разведотделы на уровне Генерального штаба, но они были сравнительно малочисленны, совершенно непривлекательны для честолюбивых офицеров и ограничивались сбором данных для отделов военного планирования — армейского или флотского. Ручеек информации, поступающий к президенту США и правительственным лицам, причастным к деятельности военных ведомств, был крайне скуден, а чаще всего такового и вовсе не было. Когда удавалось перехватить какую-то важную информацию, с ней знакомили (но не более того) Рузвельта и очень ограниченный круг других ответственных лиц. Причем эта информация не подвергалась оценке и сопоставлению с другими данными — за исключением случаев, когда она использовалась для узкоспециальных целей военного планирования.

Открытые источники

Понимая всю критичность ситуации, Рузвельт в июне 1940 года ввел в состав своего кабинета двух весьма энергичных и компетентных республиканцев — Генри Л.Стимсона (в качестве военного министра) и Фрэнка Нокса (в качестве министра ВМС). Не исключено, что и Рузвельт, и оба министра больше узнавали из газет и всяческой периодики, чем из донесений разведотделов. Хотя в американской прессе число материалов, серьезно анализирующих международные события, было ничтожно мало, все же время от времени появлялись довольно проницательные статьи зарубежных корреспондентов ряда газет и таких богатых журналов, как «Тайм» и «Лайф». Частная инициатива в деле освещения международной ситуации дает очень неплохие результаты, когда дело касается таких открытых обществ, как, скажем, Франция или Великобритания, но совсем другое дело — страны закрытого типа, где чуть ли не все данные о состоянии общества считаются государственной тайной. Получается некая асимметрия: информации об открытых обществах больше чем достаточно, но о том, как функционируют диктатуры, сведений почти нет. Подобная ситуация была в предвоенные годы. Такова же она и сегодня. Только в результате искусной работы разведки появляется возможность заглянуть за завесу тайны, окутывающей все формы жизнедеятельности полицейского государства. Однако накануне второй мировой войны американская разведка таких операций не предпринимала.

Конец 30-х годов был эрой радио, и благодаря ему зловещие предзнаменования войны в далекой Европе давили всей своей тяжестью на американцев. Полные драматизма события развивались стремительно. Именно тогда начала складываться такая форма радиоотчета о международных событиях, как «сводка новостей» — репортажи велись прямо из Берлина, Вены, Рима, Парижа и Лондона. Когда в сентябре 1938 года Гитлер выступил с речью о Судетах, по ради: звучали не только переводы отрывков из нее и анализ того, чем такая позиция чревата для Европы, но доносился и визгливый голос самого фюрера. Имена радиожурналистов Эдварда Марроу и Уильяма Ширера были известны каждому, число их слушателей было поистине необъятно, а искусство репортажа достигло своей вершины. Для Рузвельта и большинства высокопоставленных лиц в Вашингтоне именно радио было источником самой свежей информации о всех перипетиях на международной арене. Радио да пресса, с ее отчетами иностранных корреспондентов.

Эти источники информации, а также знания о зарубежных странах, накопленных относительно небольшим числом университетских ученых, бизнесменов, миссионеров и любознательных туристов, — вот и все, чем располагало американское общество и вашингтонские чины, Правда, был и другой источник открытой информации (хотя и не всякому доступный) — сведения из дипломатических докладов.

В Госдепартаменте в то время было немало поистине блестящих умов, но обнаружилось это позже, в послевоенную эпоху. Благодаря усилиям Джорджа Кеннана, Чарльза Болена и Левеллина Томпсона появилась целая плеяда специалистов по Советскому Союзу. Однако в предвоенный период мнения и соображения этих людей не доходили до сведения правительственных верхов, да и сам госсекретарь — изысканный Корделл Халл, в то время популярный политик, назначенный Рузвельтом на эту должность, не был из числа тех, кто обладал полновесным знанием международной ситуации, — знанием, столь необходимым Рузвельту.

Как водится еще и сегодня, в те дни всякий в Вашингтоне считал себя специалистом по европейским делам, так что никто особенно-то не считался с толкованием европейских событий дипломатической службой. Халл главным образом концентрировал свое внимание на Японии, где американским послом был очень талантливый человек — Джозеф Гру. На основании анализа ряда перехваченных японских документов Гру удалось поразительно точно угадать намерения японцев, однако Вашингтон не оценил его проницательности, да и вообще не ясно, понимал ли Халл, которого время от времени знакомили с этими документами, всю их значимость. В Госдепартаменте не было отдела анализа информации, ответственного за то, чтобы госсекретарь был должным образом информирован, отдела, сопоставляющего посольские донесения с данными военной разведки.

Иностранные радиопередачи

В феврале 1941 года был создан разведотдел для сбора данных из открытого источника, полезность которого трудно переоценить, Отдел начал поставлять информацию правительственным лицам, ответственным за иностранную политику, и значимость этой информации оказалась столь весомой, что отдел не был расформирован и по окончании войны.

Речь идет о Службе радиоперехвата иностранных передач, учрежденной по предложению Госдепартамента. Она фиксировала иностранные радиопередачи, переводила на английский язык речи зарубежных политиков и передачи новостей, чтобы информировать обо всем наиболее важном другие разведотделы. Для американских дипломатов, руководителей государства и военных вопрос о получении своевременной и детальной информации о заявлениях зарубежных политиков и военачальников был крайне насущным. Так появилась на свет эта разведслужба — род справочного отдела, плоды трудов которого весьма существенны доя работников Госдепартамента, включая послов, а также и для американской прессы. Позже она получила название Служба информации об иностранных радиопередачах (СИИР) и в конце концов попала в ведение ЦРУ, превратившись в «службу, представляющую общий интерес». Ее сообщения и аналитические резюме, ее картотека и по сей день поистине бесценны.

Аналогичный отдел радиоперехвата действовал в рамках Би-би-си, обслуживая нужды лондонского правительства. СИИР быстро наладила деловую связь с этим отделом, и редакторы, переводчики и аналитики начади обмениваться информацией и накопленным опытом; записи службы английского радиоперехвата направлялись в США, а оттуда в Лондон поступали результаты трудов СИИРа. Не только во время войны, но и на протяжении последующих трех десятков лет эта единственная в своем роде информационная служба держала руку на пульсе важнейших международных событий, ежедневно переводя на английский и обрабатывая сотни тысяч слов, чтобы тут же разослать полученные сведения тем, кто в них нуждается в Великобритании, США и в других странах. В наши дни это повседневная работа, результаты которой и сотрудниками разведки, и политиками воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Однако небезынтересно отметить, что еще в 1941 году такой источник открытой информации, как радио, уже был признан правительством в качестве ценного поставщика разведывательной информации наряду с сообщениями дипломатов и военных, наряду со службой дешифровки. Правительственные лица довольно быстро поняли, до какой степени важна для них служба радиоперехвата. И в некотором смысле СИИР стала первым поистине «центральным» элементом в структуре, которая отчаянно нуждалась в координации деятельности своих агентств, сопоставлении различного рода данных и систематическом их анализе.

Дипломатические источники

В предвоенные годы Госдепартамент в своих опенках международной ситуации главным образом полагался на донесения американских посольств, укомплектованных сотрудниками дипломатической службы США и — в качестве помощи армии и флоту — военными атташе. Число работников американских посольств не было велико, а кроме того, обзор международной ситуации был для них всего лишь одной из множества прочих обязанностей, таких, как необходимость соблюдать дипломатический протокол в ходе общения с дипломатами других стран, не упускать из виду ни одной из тысячи мелочей, сопряженных с коммерческими и консульскими отношениями. И в помине не было какой-нибудь там агентурной разведывательной сети, поскольку США — за исключением военного времени — никогда всерьез не занимались шпионажем.

В 1939 году в Госдепартаменте насчитывалось всего около тысячи человек, половина из которых были административными работниками. А за границей сотрудников Госдепартамента было и того меньше. И до самого конца войны ни в Вашингтоне, ни за границей Госдепартамент не располагал собственной разведывательной службой и вообще не занимался разведывательной работой как таковой. Госсекретарь Халл рассматривал подчиненную ему организацию как «департамент мира», оставляя все вопросы, связанные с угрозой безопасности США, на усмотрение военного министерства, каковое, как он совершенно верно предвидел, в случае войны возьмет дело обороны страны в свои руки.

В ноябре 1940 года Госдепартамент учредил наделенный разведывательными функциями Отдел корреляции зарубежной деятельности. Он был малочислен (в 1943 году там работали всего 18 человек) и занимался по преимуществу тем, что пытался извлечь информацию об иностранцах при помощи служб, ведавших вопросами иностранных паспортов и виз, а также из бесед с натурализованными гражданами США и с зарубежными политическими деятелями, посещавшими Госдепартамент.

Дин Ачесон — в то время помощник государственного секретаря (1941 г.) — позже говорил, что Госдепартамент как таковой был «неподготовлен» к оценке возможностей и намерений иностранных государств, к оценке, основанной на четкой системе взаимосвязи между разведывательными службами Соединенных Штатов. Фактически, отметил он, техника сбора разведданных сотрудниками дипломатической службы была не лучше той, к которой прибегали во времена Джона Адамса и Бенджамина Франклина, с той малосущественной разницей, что рапорты теперь печатались на пишущих машинках и отправлялись по телеграфу. Причем рапорты дипломатической службы попадали лишь на стол дежурного сотрудника Госдепартамента, вместо того чтобы доставляться аналитикам-специалистам из разведки.

В общем, дело шло на довольно любительском уровне, и чуть ли не все зависело от опыта и интуиции зарубежных сотрудников дипломатической службы и высокопоставленных лиц в самом Госдепартаменте, хотя яснее ясного, что анализ поступающей из-за рубежа информации требует особого искусства, являющегося составной частью разведывательной работы. Выдающийся разведчик-аналитик Шерман Кент подчеркивает в своей работе «Стратегия разведки в мировой политике», что задача отбора и анализа информации, имеющей стратегическое значение, связанной с вопросами войны и мира, требует «профессионализма высокого порядка», весьма отличного от уровня мастерства рядовых работников дипломатического и военного ведомств. Он совершенно справедливо констатировал, что к анализу информации стратегического значения ни Госдепартамент, ни военное ведомство ни в коей мере не были готовы. Кент писал об этом в 1946 году. Легко представить себе, каково же было положение дел в этом вопросе в 1941 году.

Армия и флот: сбор военных данных и их оценка

Военное ведомство (в состав которого в те годы входили и ВВС) и министерство ВМС были практически не менее инертны в вопросах разведки, чем Госдепартамент. Исключение составляла лишь блестящая работа дешифровального отдела в Японии, трудившегося над разгадкой дипломатических и военных сообщений. По сравнению с Госдепартаментом, военное министерство и министерство ВМС были лучше подготовлены к разведработе только в сугубо формальном смысле: в их распоряжении были особые отделы для обработки и анализа информации, поставляемой военными атташе и станциями радиоперехвата. Когда в 1939 году началась война, в разведывательном управлении военной разведки (G-2) при военном министерстве в Вашингтоне было всего двадцать два человека. Хотя число сотрудников Управления стремительно возросло к декабрю 1941 года, достигнув почти пятисот человек, лишь немногие из них на самом деле имели опыт работы в разведке.

Генерал Ш.Майлс

Во время расследования обстоятельств, связанных с Пирл-Харбором, бригадный генерал Шерман Майлс (бывший военный атташе в Лондоне, а с мая 1940 года возглавивший G-2) показал, что подведомственное ему Управление было практически полностью занято «мерами предосторожности против диверсий», то есть контрразведывательной работой по защите армейских объектов от диверсионных актов. Кроме того, Управление контролировало работу военных апаше за границей, каковых к 1940 году насчитывалось шестьдесят человек. Платных агентов за рубежом у военного министерства не было, как не было и сколько-нибудь серьезного доступа к важной информации. Позже генерал Маршалл говорил, что информация в основном черпалась из сплетен за послеобеденной чашкой кофе.

Судя по всему, военно-морское министерство было все же поискуснее в делах разведки, поскольку американские корабли были частыми гостями во многих дальних странах. Но все-таки и оно не было в структурном смысле готово к оперативному решению разведывательных задач, более того — даже ориентация на таковое отсутствовала. В середине 1940 года в Управлении военно-морской разведки (УВМР) все еще царил беспорядок, связанный с отсутствием постоянных кадров — морские офицеры, как это повелось издавна, не засиживались на суше. Даже в 1941 году в УВМР числилось всего сто пятьдесят человек, для большинства из которых эта работа была в новинку. Только в одном 1941 году трижды сменился глава УВМР. 15 октября его возглавил капитан Т.С.Уилкинсон, прежде не имевший никакого отношения к разведке.

Подобно генералу Майлсу, Уилкинсон считал, что основная задача УВМР на территории США — контрразведка и пресечение актов саботажа и диверсий. Разумеется, иностранный отдел УВМР собирал информацию о разных государствах (прежде всего об их ВМС), однако в 1941 году Управлению военно-морской разведки недвусмысленно запретили заниматься всесторонней оценкой значимости добытых сведений. Эта функция была передана более престижной организации — Управлению стратегического планирования военно-морского министерства, которое возглавлял высший по рангу — и куда более властный офицер — контр-адмирал Р.К.Тернер.

По сравнению с военном министерством, министерство ВМС было представлено за рубежом солиднее — в 1940-41 годах около 130 его офицеров выполняли обязанности атташе и наблюдателей в столицах большинства стран и во всех имеющих военное значение портах. Однако они в основном ограничивались сбором информации о флоте и технических характеристиках портов. В смысле проникновения в планы и устремления данных стран это давало не больше чем сведения, добываемые за рубежом работниками военного ведомства и Госдепартамента.

Большая часть информации, добытой УВМР. поступала прямо к контр-адмиралу Тернеру, который, прежде чем оповестить о ней флотские подразделения, приводил ее в соответствие с собственным пониманием ситуации и стратегическими планами. При обработке информации он отчасти опирался и на те обрывочные сведения, которые можно было извлечь из посольких рапортов, поступавших к нему через капитана Р.Шумана, офицера связи, облеченного особыми полномочиями и допуском к самым высоким этажам рабочего механизма Госдепартамента. Госдепартамент не посвящал ни военно-морское министерство, ни военное в свою политику — в ход тех или иных переговоров с разными странами, не знакомил их с дипломатической перепиской. В свою очередь военное министерство и министерство ВМС не делились с Госдепартаментом подробностями своих стратегических планов. Как и офицеров разведки, руководителей государства окружали бюрократические перегородки, чаще всего не позволявшие им узнать, что происходит за пределами сферы их непосредственных интересов.

Итак, в разных концах Вашингтона функционировали в отрыве друг от друга различные разведывательные организации, бившиеся в меру своих сил над разгадкой того, что же в самом деле происходит за пределами США. Такова была в те дни структура зарубежной разведки. Отсутствие центра для общей оценки и обработки всей разведывательной информации о событиях за рубежом ставило в затруднительное положение политиков. Так что абсолютно понятно, что президент США Рузвельт был недоволен этой системой, как недовольны ею были и генерал Маршалл, и Дуайт Эйзенхауэр, и Дин Ачесон.

Дешифровка — игра не для джентльменов

В целом состояние разведки в предвоенный период представляло довольно хаотическую картину, за исключением одного светлого момента — перехвата и дешифровки японской дипломатической почты, а также имеющих военное значение сообщений, отправляемых — чаще всего по радио — в столицы других государств и флотским соединениям. Искусство дешифровки хитроумно закодированных посланий насчитывает не одну сотню лет, но значение его особенно умножилось в век телеграфа и радио. Во времена первой мировой войны знание содержания вражеских донесений было в определенной мере залогом успеха. Это доказал опыт Великобритании. А с приближением второй мировой войны значение дешифровальной службы возросло многократно. В ходе первого периода войны — в 1939-41 годах — Англия снова добилась немалых успехов в этом смысле, однако и работа американских специалистов тоже оказалась на высоком уровне.

В начале 20-х годов Госдепартамент, военное министерство и министерство ВМС очень результативно обслуживала «черный кабинет» — отдел, занятый дешифровкой перехваченных телеграфных сообщений. Однако в 1929 году отдел был закрыт на том основании, что тогдашний государственный секретарь Генри Стимсон полагал, что «джентльмены не читают письма друг друга». То были времена весьма идеалистического пакта Келлога — Бриана, объявившего войну в качестве инструмента внешней политики «вне закона». Увы, это была лишь декларация, отказ от реализации которой не влек за собой каких-либо санкций.

К 1939 году окончательно обнаружилась та неприятная истина, что делами большинства стран заправляют отнюдь не джентльмены. Впрочем, ни армия, ни флот никогда не сомневались в справедливости этой истины и, несмотря на скудость отпущенных им на дешифровку ресурсов, стремились к тому, чтобы, по возможности, ни одно из перехваченных сообщений не осталось неразгаданным. К 1940 году в распоряжении обоих этих ведомств было около 750 человек, занятых в службе радиоперехвата и дешифровки. В большинстве своем это были радиотехники, но были среди них и искусные дешифровщики и лингвисты. В самом деле, Соединенным Штатам чрезвычайно повезло, что, несмотря на многолетнее пренебрежение нуждами армии, в тот момент, когда разразилась война, все же нашлись такие полководцы, как Джордж Маршалл и Дуайт Эйзенхауэр. Не меньшей удачей для американского правительства оказалось и то, что, когда возникла крайняя необходимость в наличии поистине гениев дешифровки, нашлись и таковые.

Военно-морское министерство сосредоточило основные усилия на дешифровке японских кодов и в 1939-40-х годах достигло некоторого успеха в этом направлении. Затем в августе 1940 года, был разгадан код под названием «пурпур» — тот, которым японцы пользовались для зашифровки дипломатических сообщений особой секретности. Это удалось сделать относительно малоизвестным людям: Фрэнку Роулитту и Уильяму Фридману, начальнику армейской службы радиоразведки. В результате такой удачи к моменту, когда грянула катастрофа в Перл-Харборе, через дешифровальные отделы армии и флота проходили груды японских секретных материалов. Процесс расшифровки всех этих материалов окрестили названием «магия» — весьма подходящим к случаю кодовым словом, говорящим очень многое тем немногим, кто знал, что за ним скрывается. Дешифровальные службы армии и флота, при всей своей невеликости и малой известности, не пользующиеся особым почтением в стенах своих собственных организаций, поставляли генералу Маршаллу, президенту Рузвельту и ряду представителей верховного командования и флота поразительно точную и своевременную информацию о военной активности Японии и — косвенным образом — Германии, а также некоторые сведения об их дипломатии.

Результаты трудов дешифровальной службы были поразительны и оказали чрезвычайно большое влияние на исход второй мировой войны, однако в начальный период военных действий они не были использованы на всю мощь — отчасти потому, что декодированные тексты поступали только к начальству самого высокого ранга и никто профессионально не занимался их обобщением и сопоставлением с другими доступными Вашингтону данными о состоянии дел за рубежом. У разведывательной системы существуют три основные задачи: 1) сбор информации; 2) оценка и анализ добытых сведений с точки зрения их значимости и пригодности для принятия тех или иных решений и 3) соответствующее распространение проанализированной и обобщенной информации, чтобы облеченные полномочиями лица могли ее использовать. Однако лишь первая из этих задач решалась более или менее успешно. Как отмечает в своей книге Р.Уолстеттер, данных о вероятности нападения японцев было более чем достаточно, но никто не отсортировывал значимые «сигналы» от несущественных, от информационного «шума», никто не проанализировал всю совокупность сведений о нависшей над американским флотом опасности. И в результате Перл-Харбор вошел в историю как постигшая США трагедия, а мог бы войти в нее как триумф американской разведки.

Объединенный разведывательный комитет — сторожевой пес, который не лает

Впрочем, нельзя сказать, что вообще не было предпринято попыток — пусть и слабых — добиться координации деятельности различных разведывательных служб. Одна из них была предпринята в конце 1941 года — увы, слишком поздно, чтобы предотвратить катастрофу Перл-Харбора. В качестве главнокомандующего Рузвельт в 1933 году принял в свое личное ведение объединенный совет армии и ВМС и участвовал в его довольно нерегулярно созываемых совещаниях. Цель Объединенного совета состояла в обеспечении координации всех совместных действий армии и флота, связанных с национальной безопасностью. В 1940-41 годах Объединенный совет начал разрабатывать взаимосвязанные планы обеспечения разведывательных служб армий и ВМС необходимым снаряжением и придания им средств авиации. Однако Объединенный совет не был неким штабом, а всего лишь комитетом, вырабатывающим рекомендации. И при всем том в 1941 году это был единственный орган высшего командования — пусть и в зачаточной форме, — которым располагали США, и именно он попытался опираться в ходе своих совещаний на данные, поставляемые разведслужбами. Генерал Маршалл, начальник штаба армии, и адмирал Гароль Р. (Бетти) Старк, начальник главного штаба ВМС, издали приказ об учреждении Объединенного разведывательного комитета (ОРК) в качестве основного информационного отдала при Объединенном совете. Этот приказ был одобрен 1 октября 1941 года, и в соответствии с ним был создан Объединенный разведывательный комитет армии и флота (ОРКАФ). Но тут начались препирательства между армейской разведкой G-2 и УВМР по поводу всяких процедурных вопросов и того, кому, где и какой кабинет должен быть отведен, так что первое совещание руководства ОРКАФ состоялось только 3 декабря 1941 года, то есть слишком поздно. Если Объединенный совет с Объединенным разведывательным комитетом и был по замыслу сторожевым псом военной безопасности США, этот пес (вроде того, который фигурирует в одном из знаменитых дел Шерлока Холмса) не лаял. Когда грянула война, сторожевой пес разведки лаять еще не умел.

Контрразведка: ФБР

Но еще ранее — в середине 1939 года — была создана межведомственная организация несколько иного рода — Разведывательный координационный комитет (РКК), об учреждении которого публично было объявлено 6 сентября того же года. Сфера его деятельности ограничивалась выработкой скоординированных программ для армейского отдела военной разведки, Управления Военно-морской разведки и Федерального бюро расследований при министерстве юстиции — программ, связанных с предотвращением актов шпионажа и диверсий в США.

Так властолюбивый Эдгар Гувер — бессменный глава ФБР с 1924 года до самой своей смерти в 1972 году — стал первым гражданским служащим высокого ранга, причастным к делам разведки. Не исключено, что частично вследствие его влияния Майлс, как и ряд кэптенов, возглавлявших УВМР с 1939-го по 1941 год придавал такое преувеличенно большое значение контрразведке в ущерб анализу данных зарубежной разведсети. Впрочем, это было и следствием опасений немецко-японской угрозы внутренней безопасности — опасений, широко распространенных как на официальном уровне, так и среди общественности.

Директор ФБР Э. Гувер

У долговечного Гувера был отлично развит инстинкт ориентации в бюрократических премудростях, из чего он извлекал массу пользы. Не менее ловок он был и в искусстве завоевания расположения широкой публики, выгодно привлекая ее внимание к любым успехам ФБР. Он и его люди особенно прославились во времена разгула таких гангстеров, как Аль Капоне и Джон Дилинджер в 20-30-е годы. Впрочем, Гувер уже и раньше снискал себе известность в качестве непреклонного стража порядка, противостоящего террористическо-подрывной деятельности коммунистов.

Так что ничего удивительного, что во второй половине 30-х годов Рузвельт обратился именно к Гуверу. Президента США теперь тревожила подрывная деятельность не только коммунистов, но и фашистов (как итальянских, так и немецких), о которых было достоверно известно, что они стремятся манипулировать в собственных интересах экономическими и политическими процессами в США. По словам Гувера, Рузвельт в сентябре 1936 года «конфиденциально» поручил ему приступить к всестороннему расследованию подрывной деятельности иностранных агентов в США. Ему было предписано сотрудничать с военным ведомством, министерством ВМС и с другими правительственными учреждениями, включая и Госдепартамент, с тем, чтобы вся информация стекалась в ФБР.

Вплоть до этого момента ФБР было по существу правоохранительной организацией, занимавшейся, в частности, и расследованием отдельных случаев шпионажа, когда таковые обнаруживались, но, получив задание предугадывать и пресекать на корню акты шпионажа и диверсий, обретя в связи с этим полномочия на координацию своей деятельности с военными ведомствами, на обмен с ними информацией, на создание системы досье против подозреваемых в подрывной активности лиц, ФБР заняло весьма своеобычное место среди правоохранительных организаций. Отныне его основной заботой стало обеспечение внутренней безопасности страны. В 1938 году ФБР получило на осуществление контрразведывательной деятельности 50 тысяч долларов.

В стенах Госдепартамента и министерства финансов кое-кто был недоволен расширением полномочий ФБР, но учреждение в 1939 году такой межведомственной организации, как Разведывательный координационный комитет, окончательно закрепило позиции Гувера в сфере внутренней жизни страны. Изначально динамичное ФБР немедленно возжаждало играть некую роль и в зарубежных разведывательных операциях. Гувер и всегда-то не больно охотно делился с кем-либо властью, даже в рамках своей организации. В середине 40-х годов он запросил разрешения на создание Специальной разведывательной службы, чтобы раскинуть свою агентурную сеть, подобную той, что уже существовала в США и за границей.

В вопросе о разделе сфер ответственности за разведку и контршпионаж за пределами США Рузвельт пришел к типично прагматическому решению: ФБР отвечало за страны западного полушария, министерство ВМС — за тихоокеанский регион, а военное министерство — за страны Европы и Африки, а также за зону Панамского канала. Гавайи были единственной зоной, где ответственность за противостояние шпионской деятельности Японии делили между собой и армия и флот и ФБР. Эта ситуация сохранялась до нападения японцев на Перл-Харбор, после чего появилось более чем достаточно оснований для обвинений во всякого рода промахах всех трех организаций.

ФБР развило активную деятельность в Южной Америке и странах бассейна Карибского моря (в частности, вступив в регионе Карибского моря во взаимодействие с британской агентурой). Оно явно готовилось к тому, чтобы играть главную роль в зарубежных разведывательных операциях, носящих невоенный характер. Однако стремление ФБР получить разрешение на создание собственной агентурной сети и в других странах, за пределами западного полушария, потерпело неудачу. Причем преимущественное право работы в этой сфере получили не армия и флот, а другая, созданная Донованом, организация, тоже невоенная, как и ФБР. Если бы не это, все возможности секретной службы США и вся наиболее ответственная работа по координации разведывательной деятельности сосредоточилась бы в стенах одного учреждения, организованного более или менее по тому же принципу, что и КГБ, который контролирует и деятельность контрразведки внутри страны, и разведывательные операции за рубежом. С учетом ставших известными сведений о Гувере, а именно о том, как тиранически он хозяйничал в ФБР в последние годы своей жизни и о том, какую он там развел секретность, а также, помня о его умении держать в страхе вашингтонских политиков намеками, что в святая святых ФБР — хранилище досье, — возможно, есть данные о их личной жизни, нам, можно сказать, повезло, что попытки Гувера создать универсальную, политически ориентированную разведывательную систему не увенчались успехом.

Не только верность конституционному принципу разделения сфер власти, но, вероятно, и политический инстинкт отвратили Рузвельта от опасного пути — концентрации секретных служб и ответственности за всю разведработу в стенах одного правоохранительного учреждения. Возможно, правда, дело было не только в Рузвельте.

Дары английской разведки

В середине 1941 года амбициозные планы Гувера потерпели провал из-за того, что в сфере разведки появилось новое агентство, тоже невоенное, как и ФБР, — Управление координатора информации (УКИ). Президент Рузвельт заслуживает всяческой похвалы за то, что еще в предвоенное время понял потребность в кардинально новой концепции — создании в рамках разведывательной системы центральной координационной службы. Впрочем, не меньшей похвалы в этом смысле заслуживают и Уинстон Черчилль с группой других официальных лип Великобритании, которые — исходя из собственных соображений — горели желанием оказать Соединенным Штатам содействие в создании эффективной разведывательной системы, Потребность в какой-то иной организации разведывательной работы стала для них очевидной еще в 1939— 40-х годах, когда они, пытаясь втолковать американским официальным лицам, сколь критически велика надобность противодействия немецкой угрозе в Европе, вплотную столкнулись с бюрократизмом американской разведывательной системы, с ее неумением составить из обрывков информации некую цельную картину.

Британское правительство хотело делиться разведывательной информацией с Соединенными Штатами. Причем информацией самого важного свойства, и таковая у него, надо сказать, наличествовала. Хотело делиться — но при условии, что это не поставит под удар ее источники, а также при гарантии, что эта информация, соответственно проанализированная и обработанная, будет представлена высокопоставленным лицам в США.

Черчилль был уверен, что американцы поймут всю меру угрозы для самих США и придут на помощь осаждаемой врагом Великобритании, если только соответствующие факты будут должным образом поданы Вашингтону. Отчасти именно поэтому англичане старались подвигнуть США к созданию центральной разведывательной системы по образцу существующей в Британии, Чтобы обрести возможность одаривать заокеанского родственника самыми лакомыми кусочками со стола Британского объединенного разведывательного комитета и передать ему опыт функционирования аппарата секретной службы, англичане предприняли целую серию тайных политических маневров, Так что, когда Рузвельт сформулировал свою концепцию разведывательной службы, эта концепция в значительной степени была результатом усилий Англии.

Отнюдь не простой была и проблема взаимодействия между британской и американской разведками — прошло немало времени, пока англичане продумали, как подступиться к ее решению. Британская военная разведка была отлично осведомлена о ситуации в Европе, особенно с тех пор, как она стала получать информацию не только из своих источников, но и от европейской агентуры «Сикрит Иителлидженс Сервис» (она же MI-6). Начало этой секретной службе, укомплектованной по преимуществу гражданскими лицами, было положено еще во времена Елизаветы Первой и ее великого во многих отношениях министра сэра Франсиса Уолсингема, когда зашифрованные донесения зарубежных агентов способствовали тому, что Англия сумела подготовиться к эпохальному сражению с Испанией и разгромила ее непобедимую армаду».

Ярлык MI-6 служил ширмой, дабы, внушить, будто «интеллидженс сервис» — это отдел при военном министерстве. Была еще и MI-5 — служба внутренней безопасности, нечто вроде американского ФБР. В действительности, MI-6 не зависела от военного ведомства, работала под непосредственным наблюдением министерства иностранных дел и направляла свои доклады прямо кабинету министров и королеве. Такая форма функционирования MI-6 обрела законность в 1939 году в результате особого соглашения — специфически британского способа увязки межведомственных интересов. Это было время, безотлагательно требовавшее, чтобы МИД и военное ведомство могли действовать, исходя из одинакового понимания ситуации, основываясь на одних и тех же данных. Согласно упомянутому выше соглашению, ответственный представитель МИДа опекал межведомственную координационную группу, известную как Объединенный разведывательный комитет, а также подкомитет начальников штабов армии, авиации и флота при Объединенном штабе высшего командования. Благодаря этим межведомственным прослойкам, Англия сумела создать интегрированную систему принятия решений и обслуживающую ее разведывательную организацию.

Всю войну, начиная с 5 ноября 1939 года, MI-6 возглавлял человек, которого называли не по имени, а кодовой буквой «Си». Это был генерал гвардии сэр Стюарт Мензис, светский человек и друг Уинстона Черчилля. Он имел прямой доступ к премьер-министру, чем пользовался довольно часто, особенно с мая 1940 года, когда премьер-министром стал Черчилль. Но у него, кроме того, были тесные контакты с МИДом и различными агентствами Объединенного разведывательного комитета, что позволяло ему координировать деятельность своей организации с деятельностью других ведомств. Еще будучи заместителем начальника MI-6, Мензис был главной опорой и покровителем специалистов из отдела дешифровки. И те не подкачали, соорудив в 1940 году аппарат (ласково прозванный «бомбочкой») для декодировки результатов трудов немецкого шифровального аппарата «Энигма». Данные, поставляемые британской службой дешифровки, получившей название «Ультра», давали Мензису и всей MI-6 хорошие козыри в разведывательной игре. Благодаря отлаженности координации работы различных разведывательных организаций, а также вследствие того, что Великобритания сражалась за само свое существование, англичане добывали куда больше информации (поступавшей непосредственно нужным лицам в кабинете министров), чем накануне войны.

Кроме того, MI-6 на всю мощь использовала донесения своей европейской агентуры, информацию, поставлявшуюся военной (особенно флотской) разведкой о боевых зарядках неприятельских армий, данные радиопеленгаторов, сведения, почерпнутые в результате перлюстрации почты, каковая осуществлялась не только в самой Англии, но и в ее колониальных владениях, особенно на Бермудских островах.

Обмен разведывательной информацией между Великобританией и США — во всей политической полноте этого понятия — начался сразу, едва в Европе разразилась война. Во время «странной войны», длившейся с 3 сентября 1939 года по 10 мая 1940 года, Невилл Чемберлен, несмотря на всеобщее разочарование, которое он вызвал уступками Гитлеру на мюнхенской встрече, все еще был премьер-министром. Однако сформировав военный кабинет министров, он во главе его поставил храбрейшего из министров — Уинстона Черчилля, который к тому же стал лордом Адмиралтейства.

11 сентября 1939 года Рузвельт направил Черчиллю личное письмо, в котором, весьма кстати напомнив о их встрече во время первой мировой войны и выразив радость в связи с возвращением Черчилля в лоно Адмиралтейства, предложил, если возникнет надобность, писать ему лично, отправляя письма — непременно запечатывая их — дипломатической почтой.

Черчилль с готовностью ухватился за эту возможность, и к моменту окончания войны число отправленных им Рузвельту посланий перевалило за тысячу. Ответных посланий было не меньше. Черчилль подписывался «Военный моряк», а став в мае 1940 года премьер-министром — «Бывший военный моряк». Рузвельта он в своих посланиях называл «POTUS». Вообще-то Черчилль любил выбирать для важных проектов кодовые названия со всяческим подтекстом, но в данном случае — это всего лишь аббревиатура, расшифровывающаяся, как President of the United States. Сперва по этому весьма специфическому каналу связи англичане доводили до сведения американцев свое понимание опасности, нависшей над Великобританией и всем миром, а потом, в самый отчаянный период, после того как пала Франция, Черчилль, уже став главой Великобритании, смотрел на этот канал как на жизненно важный контакт с Новым Светом, на который он все больше и больше возлагал надежд в связи с необходимостью противостоять превосходящим силам гитлеровской Германии на полях сражений Старого Света.

С.Мензис

Черчилль, едва взвалив на свои плечи всю неподъемную тяжесть ответственности, связанную с должностью премьер-министра, начал обдумывать пути институционализации способов связи, посредством которых он мог бы просвещать высокопоставленных лиц американского правительства в вопросах стратегического значения в том ключе, в котором понимал их сам. Для решения этой задачи он остановил свой выбор на канадце Уильяме Стефенсоне, которого в апреле 1940 года послал в Нью-Йорк не только в качестве сотрудника MI-6, но и как своего «личного представителя» с миссией создания возможностей для подпольного движения сопротивления на случаи поражения Англии.

Но даже еще до того, в апреле 1940 года, будучи лишь формально главой Адмиралтейства, Черчилль принимал непосредственное участие в решении политических проблем связанных с установлением взаимодействия с США. С политической точки зрения, положение Чемберлена ухудшалось день ото дня, и Черчилль счел, что он может и должен предпринять некие шаги в обход главы государства. Он решил довести до сведения Рузвельта ряд разведывательных данных, имеющих стратегическое значение. В частности, он сообщил Рузвельту о некоторых результатах работы британских дешифровщиков, а также информировал его о том, что немецкие ученые успешно работают в области расщепления атомного ядра и проявляют интерес к тому, чтобы завладеть норвежскими установками для производства тяжелой воды. К тому времени британцы уже знали, что в октябре 1939 года Альберт Эйнштейн весьма встревожил Рузвельта описанием разрушительной мощи атомной бомбы, если таковая будет создана.

Поразительно, что Черчилль, хотя и возглавлявший Адмиралтейство, а все же человек невоенный, решился — совместно с MI-6 — передать такую чрезвычайной важности информацию Рузвельту; еще более удивительно, что британская разведка никогда, судя по всему, не только не предоставляла эту информацию миротворчески ориентированному премьер-министру Чемберлену, но и не сообщила ему об особом канале связи с Рузвельтом.

В апреле 1940 года для осуществления взаимосвязи с американцами, как уже было сказано ранее, в США был направлен Стефенсон. Два месяца спустя его утвердили в качестве главы резидентуры MI-6. Стефенсон был человеком довольно необычным. Состоятельный канадец, он ревностно относился к проблемам безопасности стран Британского содружества и стремился завязать как можно больше дружеских связей в США. Стефенсона, представителя генерала Си в Нью-Йорке, называли Маленький Билл — не только за хрупкость сложения, но и чтобы отличать его от куда более массивного Большого Билла — Донована, который вскоре стал его ближайшим другом.

Прибыв в США, Стефенсон сразу устремился в Вашингтон, решив, что для создания надежного — в смысле безопасности — канала обмена информацией ему следует войти в контакт с ФБР. Он предпочел идти по неофициальному пути и договорился о встрече с Эдгаром Гувером через их общего знакомого, чемпиона по боксу Джина Танни. Потом, благодаря ходатайству кое-кого из друзей, имевших доступ в Белый Дом, он встретился с Рузвельтом. Темы, обсуждавшиеся ими, были из числа важнейших: атомная бомба, сотрудничество дешифровальных служб США и Англии, а также разоблачение британцами немецкого агента, внедрившегося в американское посольство в Лондоне и сумевшего похитить даже копии переписки между POTUSом и Военным моряком. Сведения эти окончательно утвердили Рузвельта в желании «обручиться как можно скорее» с MI-6, и он уполномочил заняться осуществлением этого проекта ФБР. Более того, Рузвельт даже согласился с настоянием Гувера не ставить об этом в известность Госдепартамент весьма типичный для Гувера ход, никогда не считавшего любую предосторожность излишней.

Британская разведывательная информация интересовала Гувера прежде всего с точки зрения использования ее для успеха ФБР в выявлении и аресте шпионов и диверсантов на территории США, организация же разведывательной сети для сбора данных о Германии была для него вопросом второстепенным. Гувер, кроме того, извлекал немало пользы из тесного сотрудничества с британской разведывательной и полицейской службами в странах Карибского моря и в Латинской Америке, где немецкие шпионы и пропагандисты действовали очень активно. С точки же зрения обеспечения президента США соответственным образом проанализированной информацией о положении на международной арене, Гувер и ФБР оказались не на уровне, что в немалой степени разочаровало британцев. ФБР с благодарностью принимало от британцев доклады их агентов, сведения, почерпнутые из перлюстрации почты и прочие обрывки того, что оно считало «первичной» информацией, но ни интеллектуально, ни организационно ФБР не располагало сколько-нибудь реальной возможностью для широкомасштабной аналитической работы, опенки и предвидения возможного развития событий. ФБР целиком пребывало в мире охоты за шпионами и охраны законности посредством энергичного сокрушения гангстерских банд — оно было ориентировано не на аналитическую работу ума, а на действие в физическом смысле этого слова.

В общем, довольно скоро стало ясно, что ФБР не подходит для осуществления широкомасштабных целей, которые имел в виду Черчилль и ради которых он направил в США Стефенсона. Тем более, когда во главе ФБР стоял такой человек, как Гувер, подозрительно относившийся к любому намеку на возможность умаления прерогатив его организации. Британцы сумели добиться того, чтобы Гувер с терпимостью относился к их шагам в сфере разведки, контрразведки и тайных пропагандистских мероприятий в Западном полушарии — ко всему тому, что было существенно и для защиты интересов США, этого «арсенала демократии», и для защиты морских путей сообщения самой Великобритании. Так что обеспечить как минимум нейтральное отношение Гувера к этого рода деятельности было важнее важного. И в то же время Стефенсон усиленно искал кого-нибудь более подходящего. И вскоре такого человека он нашел. Этот человек был полной противоположностью Гуверу по темпераменту, да и с личностной точки зрения они были антиподами. Звали его Уильям Донован.

В некотором смысле Донован даже и в качестве обычного гражданина давно уже был разведчиком — этакий министр без портфеля по делам разведотдела, состоящего из одного человека — его самого. В 30-х годах он возглавлял процветающую юридическую фирму, у которой было достаточно интересов в международной сфере, чтобы найти оправдание для частых поездок в Европу, особенно туда, где пахло какой-нибудь заварушкой, Впрочем, самому-то Доновану никаких оправданий не требовалось — его любопытство относительно всего происходящего в мире не знало границ. Он жаждал быть там, где что-то происходит, и видеть происходящее собственными глазами, — то есть обладал двумя первейшими особенностями всякого имеющего талант к разведывательной работе. Донован имел множество наград за участие в первой мировой войне. Родом он был из того же штата, что и Рузвельт — Нью-Йорк, республиканец, с характером драчливого ирландца. Кроме того, Донован был миллионером, патриотом Америки — отнюдь не примитивного толка, — и сторонником активного участия США в международных делах. Своими глазами он видел, что из себя представляют нацистская Германия и фашистская Италия, видел войну в Абиссинии и Испании, а потому психологически был лучше многих других подготовлен к шоку 1939 года, когда Гитлер напал на Польшу, и 1940-го — когда во власти нацистов оказалась большая часть Западной Европы, В это время Доновану было пятьдесят семь лет. Это был энергичный человек, плотного сложения, со светло-голубыми глазами, седыми, с серебристым отливом волосами и спокойной убедительной манерой говорить.

В 20-х годах Донован какое-то время был помощником министра юстиции — именно тогда он и невзлюбил Гувера. И вообще всю жизнь он был так или иначе связан с различного рода политическими деятелями и правительственными лицами, а в 1932 году даже выставлял свою кандидатуру на пост губернатора Нью-Йорка.

Фрэнк Нокс — владелец газеты «Чикаго дейли ньюз» и кандидат в вице-президенты от Демократической партии на выборах 1936 года — был старинным приятелем и поклонником Донована. Когда в 1940 году Нокс стал военно-морским министром, он поспособствовал тому, чтобы Донована направили в Англию в качестве специального посланника президента США с заданием представить отчет о тамошней военной и политической ситуации.

Сам по себе этот шаг свидетельствовал не только о зловещей ситуации в Европе, но и о понимании Рузвельтом того, что уровень работы американской разведслужбы неадекватен этой ситуации. Американский посол в Лондоне Джозеф П.Кеннеди непрерывно атаковал президента докладами, изобиловавшими мрачными сообщениями о том, что Англия на грани полного краха и вот-вот сдастся на милость победителя. Армейская разведка смотрела на ближайшее будущее Великобритании довольно мрачно и колебалась в вопросе поставок оружия, тем более что таковое было нужно американским вооруженным силам, в то время начавшим стремительно расти. В этой ситуации Рузвельт с одобрением отнесся к возможности получить мнение о положении Англии из независимого источника, в обход обычных бюрократических препон и искажений.

Исход этой миссии Донована был решающим для Англии, и Стефенсон мгновенно понял это. Донован поднялся на борт «летающей лодки» 14 июля 1940 года и через Лиссабон устремился в Лондон, формально «по своим делам», так что американское посольство не было заранее извещено о его приезде. В Англии его ждал теплый прием: его принял король, он встречался с Черчиллем и с многими другими ответственными лицами, в том числе и руководством английской разведки. В результате поездки Донована наладился обмен информацией между Англией и США, причем не только в сфере разведки, но и в сфере научных исследований, а также работ над новым оружием, что в конечном счете сыграло огромную роль в исходе Второй мировой войны. Сотрудничество это обрело формальный статус в 1941 году и развернулось во всю мощь с вступлением США в войну. До относительно недавнего времени об англо-американском сотрудничестве знали очень немногие — настолько этот вопрос считался сверхсекретным. А между прочим, во многом благодаря именно ему дешифровальные службы обеих стран достигли огромных успехов в декодировке немецких и японских шифровок. Не овладей они этим искусством, трудно сказать, как Америка и Британия сумели бы добиться побед на море и в воздухе, особенно в период до 1943 года, когда силы союзников во многом уступали вражеским.

Донован вернулся в США в начале августа 1940 года и доложил Рузвельту, что с тех пор как главой государства стал Черчилль, моральное состояние британцев резко улучшилось, что английские военно-воздушные силы великолепны, что страна располагает сетью радарных установок, о каковой немцы пока еще не знают, что радиоперехват немецких сообщений дает английской разведке огромное число сведений неизмеримой важности, что для организации и поддержки движения сопротивления за линией фронта учреждено Руководство операциями специального назначения (РОСН), которое формирует команды из подходящих людей и обучает их методам ведения партизанской войны. Он также доложил, что Великобритания отчаянно нуждается в поставках американского оружия, и дело это не терпит отлагательств, тем более, что Англия — это первая линия американской обороны. В частности, он настаивал на отправке американских эсминцев в британские базы в бассейне Карибского моря — и спустя всего несколько недель (4 сентября 1940 года) это было осуществлено, надежно связав оборонные интересы Америки и Англии в нерасторжимое целое.

Обмен посланиями между Рузвельтом и Черчиллем об имеющем решающее значение усилении оборонной мощи британского флота осуществлялся через Стефенсона. Причем Донован держал его в курсе того, как идут дела в этом вопросе. В качестве главы американской резидентуры MI-6 Стефенсон отвечал за все виды разведывательной и контрразведывательной работы этой организации на территории США. А кроме того, он был личным представителем премьер— министра Великобритании по вопросам координации деятельности других английских секретных служб, занятых в Канаде и США — по поручению РОСН — вербовкой и обучением добровольцев для ведения партизанской войны.

Энергичный канадец, выступавший от имени Черчилля и походя сумевший добиться доверия Рузвельта, был одновременно и «служащим британского отдела паспортного контроля» в Нью-Йорке, и директором организации, называвшейся Британское управление по координации безопасности (БУКБ), чья штаб-квартира размещалась в комнате № 3606 в международном корпусе Рокфеллеровского центра. В обязанности Стефенсона, в частности, входило обеспечение безопасности морских транспортов с военным снаряжением, отправлявшимся из западного полушария в Англию. Для пресечения актов диверсий он обменивался информацией с ФБР, так что Гувер получил от него немало сведений о ряде диверсантов.

При всем том первоочередной задачей Стефенсона было следить за тем. чтобы влиятельные американцы — как в самом правительстве, так и вне его — верно понимали ситуацию в Европе и четко осознавали необходимость помогать Англии, дабы и она не пала, как Франция.

Такова была тайная политическая миссия Стефенсона. Аналогичные инструкции были даны и британскому посольству. Как писал Черчилль посту своего правительства в Вашингтоне лорду Лотиану: «Если мы окажемся побежденными, у Гитлера окажется хороший шанс завоевать весь мир». Черчилль лично наставлял Стефенсона относительно смысла его миссии в США и дал ему псевдоним Отважный — эпитет подходящий и самому Черчиллю. И США, и Англия многим обязаны отличной работе Стефенсона, но, вероятно, самым ценным его вкладом в общее дело было то, что он распознал таланты Донована.

Нет никаких сомнений, что именно Маленький Билл подтолкнул Донована и Рузвельта к учреждению в июле 1941 года абсолютно новой должности — координатора информации. К тому времени он уже понял, насколько хаотично и ненадежно функционировала американская разведка. Так из всех даров, которые руками Стефенсона Англия преподнесла США, самым весомым был дар, связанный с внедрением в сознание американцев концепции центральной разведывательной системы. Концепция эта, единожды сформулированная, уже становилась неуничтожимой. Она пережила войну и в конце концов легла в основу разведывательной системы послевоенного времени — Центрального разведывательного управления.

Зарождение центральной разведывательной системы

С того времени, как Донован получил полный доступ к сокровищнице британской разведки, прошел год, и только тогда у него появились возможности приступить к созданию центральной американской разведывательной системы. В то время — в значительной степени благодаря отличной работе дешифровальной системы «Ультра» — малочисленные, но укомплектованные первоклассными пилотами британские ВВС успешно противостояли яростным атакам немецких воздушных армад, и в сентябре 1940 года Гитлер был вынужден признать, что битва за воздушное пространство Британии проиграна, а это значило отказ от планов вторжения в Англию через Ла-Манш.

Действительно, хотя по ночам немцы еще бомбили английские города, Гитлер все интенсивней начал готовиться к войне на другом фронте — к внезапному нападению на Советский Союз.

В ноябре 1940 года Рузвельт третий раз подряд стал президентом США — случай беспрецедентный в американской истории. Заметно увеличивалось сочувствие американцев к судьбе отважно противостоящей врагу Великобритании. Рузвельт извлекал массу пользы из общения с Черчиллем, благо тот излагал ему свои взгляды на ход военных действий, в то же время снабжая американского президента и ворохом важнейшей информации. Под давлением президента американская политика постепенно принимала концепцию, которой придерживались армейские и флотские советники Рузвельта: всесторонняя помощь Великобритании приведет к скорейшему завершению войны. Принятый 11 марта 1941 года закон о ленд-лизе явно был обязан своим происхождением Рузвельту. Это была его идея, и он блестяще изложил ее на пресс-конференции в декабре 1940 года, прибегнув к такому сравнению: если у соседа горит дом, то надо «одолжить» ему садовый шланг, чтобы он справился с огнем.

У.Донован

С 29 января по 27 марта в Вашингтоне состоялось несколько встреч с представителями Великобритании, на которых обсуждались совместные военные действия и вырабатывалась стратегия на случай, «если Соединенные Штаты будут вынуждены вступить в войну». 27 марта 1941 года Рузвельт выступил по радио с одной из самых своих зажигательных речей, в которой обвинил Гитлера в намерении завоевать весь мир, и сказал, что война уже подступила к порогу западного полушария, поскольку немецкие подводные лодки вовсю ведут боевые действия в этом регионе. Президент распорядился создать вооруженную патрульную службу, «чтобы обеспечить доставку всего необходимого Британии», и объявил в стране чрезвычайное положение.

В течение всего этого периода Донован продолжал консультироваться со Стефенсоном по всем вопросам и предпринял — с благословения Рузвельта и Черчилля — поездку по ряду стран Европы и Средиземноморья. Он снова побывал на разведбазах Великобритании, в том числе и на Бермудских островах, ознакомился с результатами работы электронного перехвата, обеспечивающего безопасность воздушных и морских путей сообщения, а на Балканах его интересовало, насколько вероятно там наступление гитлеровских войск и каковы возможности югославских партизан. Последним он обещал всяческую поддержку, и, надо сказать, что движение сопротивления в Югославии оттянуло начало войны Германии против СССР.

Во всех этих вопросах Стефенсон помогал Доновану в чем мог, а зачастую и ездил вместе с ним вводя его в курс дела относительно различных аспектов разведывательной работы и применяемых для того технических средств. После первой такой поездки Донована летом 1940 года Стефенсон в телеграмме Черчиллю сообщил, что Донован делает многое для противостояния пораженческим настроениям Вашингтона». После второй поездки Донована в Британию и в район средиземноморского театра военных действии — с декабря 1940 года по март 1941-го — Стефенсон телеграфировал Черчиллю: «Невозможно переоценить значение миссии Донована. Он может сыграть огромную и, вероятно, решающую роль. Эта роль далеко выходит за рамки общепринятых дипломатических методов и каналов…»

В контактах с Рузвельтом Стефенсону помогал и Роальд Дал — молодой человек, атташе британских ВВС, запросто бывавший в Белом Доме. Кроме того, Стефенсон с Донованом поддерживали тесные отношения с Эрнстом Кунео — юристом при Белом Доме, служившим в качестве президентского «офицера связи по особым поручениям». Раз они взяли Кунео с собой на встречу с Черчиллем на Даунинг стрит, где премьер-министр с полуночи до рассвета трудился над решением очередных военных проблем.

Когда Донован вновь отправился в район Восточного Средиземноморья, Стефенсон, как сообщают, договорился с британской военно-морской разведкой, чтобы та сообщила главнокомандующему средиземноморским флотом следующее: «Через Донована мы можем достичь большего, чем через кого-либо другого… Ему можно доверять в том смысле, что он верно и всесторонне обрисует наши нужды в США…» Стефенсон телеграфировал Черчиллю: «Я пытаюсь подключить Донована к делу координации всех разведывательных служб США».

Вернувшись 18 марта 1941 года из поездки по Балканам, Донован полностью оправдал возлагавшиеся на него англичанами надежды. 25 марта он обратился по радио к американцам, рассказав о своем понимании интересов «национальной обороны, существенной частью которой является наша политика оказания помощи Великобритании». Он заявил: «У нас нет такого выбора: быть или не быть атакованными. Это лежит на Гитлере, и он свой выбор уже сделал… не только относительно Европы, но и относительно Африки, Азии и всего мира. Нам остается лишь решить: намерены ли мы ему сопротивляться?» Это было как раз тогда, когда Стефенсон сообщал Черчиллю, что президент Рузвельт одобрительно относится к идее создания центрального разведывательного аппарата. Он писал: «Донован виделся с президентом, и после долгого обсуждения всех деталей, тот согласился с необходимостью координации всех форм разведывательной деятельности, включая и наступательные операции. Теперь на Доноване… лежит лишь ответственность вновь и вновь напоминать президенту об этом вопросе».

Рузвельт, уже приняв соответствующее решение, откладывал осуществление его, ничуть не сомневаясь, что натолкнется на мощное бюрократическое сопротивление, для преодоления какового он нуждался в поддержке представителей армии и флота. Не исключено, что решение создать центральную разведывательную систему пришло к Рузвельту по ознакомлении с докладами Донована о результатах его поездки. 27 марта 1941 года Донован представил Фрэнку Ноксу письменный отчет о результатах своей поездки на Балканы и выводах, к которым он пришел, ознакомившись с британской системой централизованной координации разведработы и методов ознакомления с результатами этой работы высокопоставленных лиц Королевства Великобритании. 26 апреля он впервые написал для Нокса доклад — около четырех страниц, — посвященный вопросу создания в США центральной разведывательной системы. В нем он описал британскую систему и перечислил основные принципы, которые, по его мнению, должны лечь в основу аналогичной системы в США: контроль со стороны президента, доступ к секретным фондам и полная ответственность за сбор разведданных за рубежом (не отменяя нынешних обязанностей уже существующих разведывательных агентств). Новая организация также обязана будет анализировать данные разведки и знакомить с ними президента. В том же докладе Донован высказал свои соображения о задачах пропаганды и подрывной деятельности за рубежом.

Президент отреагировал на эти доклады указанием, чтобы Стимсон, Нокс и министр юстиции Роберт Джексон приступили совместно с Донованом к разработке проекта службы координации стратегической информации. В результате, 10 июня 1941 года Донован представил «Меморандум о создании Службы стратегической информации», ключевые положения которого гласили:

«Без надежного информационного обеспечения всякая стратегия беспомощна. Равным образом от информации мало толку, если она не ориентирована на достижение стратегических целей. Современная война зависит от экономической базы — от поставок сырья, от индустриальных возможностей, от состояния сельского хозяйства, от особенностей и эффективности коммуникаций. Мощь наступательных действий и сила сопротивления зависят от стратегических резервов…

Несмотря на надвигающуюся на нас опасность, мы до сих пор не располагаем службой, ответственной за всесторонний анализ и оценку информации, которой мы могли бы располагать (а в ряде случаев уже располагаем), информации о намерениях потенциального противника, о состоянии его экономики и военных ресурсов. Критический анализ такого рода информации важен для нашей программы поставок уже сейчас — не в меньшей мере, чем если бы мы уже участвовали в военных действиях… Крайне важно создать центральную разведывательную организацию, которая будет или сама или через посредство уже существующих правительственных учреждений добывать нужную информацию относительно потенциальных противников…

Основная цель Службы стратегической информации состоит в создании для президента (в качестве главнокомандующего) и для Совета по вопросам стратегии возможности получать точную и всесторонние информацию о противнике, информацию, на основании которой можно будет принимать решения о тех или иных военных операциях.

Как раз в это время в Вашингтоне находился директор британской военно-морской разведки контр-адмирал Джон Годфрей. Он вел переговоры о создании при английском посольстве Британской миссии, объединенных штабов, закодированной под названием «Консультанты при Совете по вопросам поставок». Годфрей прибыл в сопровождении личного помощника, капитан-лейтенанта Яна Флеминга, чьи изобилующие романтическими вымыслами рассказы об агенте 007 Джеймсе Бонде несколько лет спустя создали искаженное представление о концепции, определяющей работу американкой разведки. Тот и другой делали все возможное, чтобы подвигнуть американцев к созданию собственного координационного разведывательного аппарата, а также к установлению взаимодействия между Вашингтоном и Лондоном. Вступив в контакт по этому кругу вопросов с ФБР, военным ведомством и военно-морским министерством, Годфрей вовсе не чувствовал, что дело продвигается. Тогда через друзей Стефенсона он умудрился получить приглашение в Белый Дом и лично изложил президенту свои соображения о важности того, чтобы «во главе разведки стоял один хозяин, а не три, а то и четыре». Ян Флеминг, со своей стороны, представил Доновану меморандум по вопросам несколько иного порядка — о желании Великобритании, чтобы США запросили у своих дипломатических и консульских служб в «странах «оси» или на оккупируемых ими территориях» сведения о моральном состоянии в соответствующих странах и о целях для бомбовых ударов.

18 июня Рузвельт принял Донована в Белом Доме и обсудил выдвинутые тем предложения, в число которых входило и создание секретных полувоенных формирований, наподобие британских, курс обучения которых Доновану был досконально известен. Встреча кончилась тем, что президент предложил Доновану должность координатора информации и звание генерал-майора, сказав, что это налагает на него ответственность за тайные боевые действия за линией фронта, а также за сбор и анализ разведывательных данных? Хотя в случае войны Донован мечтал о фронтовой службе, он принял предложение президента.

Черновой вариант военного приказа, датированный 25 июня 1941 года, сообщал о создании должности координатора разведки оборонного значения, который будет действовать под руководством и надзором президента. Координатором стратегической информации назначался Донован. В соответствии с этим документом Донован получал полномочия «для сбора и анализа информации военного и другого значения, которая может иметь отношение к стратегии обеспечения национальной безопасности». На него возлагалась обязанность «интерпретировать эту информацию, соотнося ее с другими доступными данными, и доводить ее до сведения президента и иных лиц по усмотрению последнего; кроме того, по распоряжению президента предпринимать дополнительные действия, которые могут способствовать получению правительством иной стратегической информации, в данное время ему недоступной».

Недостатком этого документа было то, что он не определял формального статуса Донована, ограничиваясь словами: «Донован», «армия», «США», вероятно полагая, что Донован будет работать в рамках военного ведомства, где при генштабе уже был отдел G-2 с примерно аналогичными функциями.

Этот документ редко цитируется и, похоже, он не обрел официального статуса. Это, разумеется, был черновик, позже переработанный и исправленный, черновик, на основе которого был выработан текст второго распоряжения президента, появившегося 11 июля 1941 года в виде президентской директивы и опубликованный в «Federal Register». В отличие от первого, этот документ был составлен с большой тщательностью, фактически это была хартия, положившая начало гражданскому предшественнику УСС, воплотившая концепцию центральной разведывательной службы, как она виделась в 1941 году. Вот этот документ.

НАЗНАЧЕНИЕ КООРДИНАТОРА ИНФОРМАЦИИ

Властью, дарованной мне как президенту Соединенных Штатов и главнокомандующему армии и флота Соединенных Штатов, я приказываю следующее.

1. Отныне учреждается должность координатора информации, который наделен полномочиями, необходимыми для сбора и анализа всех видов информации и данных, могущих иметь отношение к обеспечению национальной безопасности; ему также вменяется в обязанность соотносить эту информацию с другими доступными данными и доводить ее до сведения президента и иных лиц и учреждений по усмотрению президента. Кроме того, он обязан также — по распоряжению президента — предпринимать дополнительные действия, которые могут способствовать получению правительством важной для обеспечения национальной безопасности информации. в данное время ему недоступной.

2. Все правительственные учреждения и агентства будут предоставлять в распоряжение координатора информации все сведения и данные, имеющие отношение к национальной безопасности, если координатор затребует их с одобрения президента.

3. Координатор информации может назначать комитеты. состоящие из представителей различных правительственных учреждений и агентств, если он сочтет это необходимым для осуществления своих функций.

4. Обязанности и сфера ответственности координатора информации не отменяют и не уменьшают аналогичных обязанностей постоянных военных и военно-морских советников, а также президента как главнокомандующего армией и флотом.

5. В рамках фонда, выделенного координатору информации президентом, ему позволено нанимать необходимый персонал и закупать требующееся для работы оборудование.

6. Координатором информации назначается Уильям Донован.

Франклин Д.Рузвельт

Белый Дом. 11 июля 1941 г.

Положение, гласящее «сбор и анализ всех видов информации и данных», многозначительно и, несомненно, отражает дух той разведки «из всех источников», который вдохновлял Донована, Аллена Даллеса, УСС и ЦРУ, Слово «соотносить» подчеркивается в обоих документах, а позже оно вошло и в текст приказа о создании ЦРУ, ибо в нем заключено указание на уникальный характер центральной разведывательной организации, которая обязана должным образом сопоставлять информацию, добытую из разных источников. Этот приказ подчеркивает полномочия и ответственность президента в вопросах стратегической разведки, а также важность того, чтобы данные поступали непосредственно к президенту и его ближайшим политическим советникам. В этой директиве не было ссылок на принадлежность Донована к «армии США», и прежде чем он получил обещанное звание генерал-майора, прошло немало времени.

В приказе фигурирует вновь изобретенный термин «национальная безопасность», он жив и по сей день и является обоснованием значительной части разведывательных акций, а также служит в качестве туманного оправдания почти всех действий президента, которые он надумает совершить. Независимый статус подчиненного координатору Управления, функционирование его вне рамок того или иного правительственного ведомства обеспечивало ему большую свободу действий, но вместе с тем это было гарантией того, что ему обеспечена многосторонняя оппозиция со стороны тех, кто имеет отношение к разведке в традиционных рамках правительственных учреждений. Термин «координатор» подразумевал не диктат по отношению к другим агентствам, а сотрудничество с ними на добровольной основе. Но вместе с тем особый статус нового Управления открывал дорогу для злоупотребления его возможностями со стороны президента, если бы им оказался человек, одержимый властолюбием. Эластично сформулированное положение о «дополнительных действиях» (по распоряжению президента) было предназначено для прикрытия множества тайных акций и, следовательно, было способно прикрыть и множество грехов.

В президентском предписании, если его верно прочесть, наличествовало все необходимое для осуществления тайного сбора разведывательной информации, анализа данных, добытых из разных источников, а также для осуществления «дополнительных действий», которые, понятное дело, включали секретные акции в Европе, нацеленные против нацистской Германии.

Тройственный характер функций нового Управления значил, что в рамках свободного общества будет неизмеримо трудно контролировать деятельность организации, обязанности которой четко не определены законом и осуществляются секретно. Это принятое в 1941 году решение было обусловлено давлением обстоятельств — ибо Рузвельт понимал необходимость подготовки к войне, которая была не за горами. Путаницу, неизбежно сопровождающую создание любого нового правительственного органа, усиливала и неопределенность относительно того, что именно центральная разведывательная организация должна делать, — эти неопределенность и неразбериха в обязанностях ЦРУ существуют и по сию пору. Тем не менее, основные принципы были столь здраво и ясно сформулированы в этом первом документе о создании центральной разведывательной системы, что они в целости и сохранности прошли через все испытания и беды последующих сорока лет.

Ирония состоит в том, что этот чрезвычайной важности правительственный орган мог бы так и не появиться на свет Божий, когда бы не давление на США со стороны Великобритании. Да и создан-то он был по образу и подобию британской разведывательной системы. Дабы помочь США создать эффективную центральную разведывательную систему, руководство Великобритании предприняло тайную политическую акцию — во благо, как оно полагало, не только Англии, но и в не меньшей степени и Соединенных Штатов. И британцы были правы. Этот классический пример лучшей из всех видов тайных операций — той, от которой получили неизмеримую пользу обе страны.

Глава 2

УСС: Отряд Дикого Билла — бойцы тайного фронта

Для Рузвельта не составило большого труда выпустить приказ о создании новой службы, наделить Донована соответствующей властью и получить разрешение на право истратить несколько миллионов долларов из фонда, который в значительной степени был неподотчетен. Однако для Донована было отнюдь не легким делом укомплектовать штат нужными людьми, где-то разместить их, решить, платить ли им как гражданским служащим, или как военному персоналу, внушить членам только-только появившейся на свет Божий команды понимание специфики возлагаемых на них обязанностей. Армейская и флотская разведки, ФБР и Госдепартамент, конечно, ставили всяческие препоны новой службе, деятельность которой казалась им посягательством на их владения, а контролеры министерства финансов весьма неохотно давали Доновану допуск к фондам, ссылаясь на слишком нечеткое описание возложенных на него обязанностей.

Дикий Билл заслужил свое прозвище главным образом по двум причинам. Во-первых, потому что в агентстве его на первых порах царил дичайший хаос в сфере административных и всякого рода процедурных дел. Сам он в это время выискивал таланты где только мог: в университетах, в деловых кругах, в юридических конторах, в армии, на вечеринках в Джорджтауне, — всюду, где можно было встретить кипящую энергией незаурядность или хотя бы узнать, в каком месте ее искать. Его непосредственные заместители и их помощники занимались тем же, так что прошло много времени, пока была выработана некая систематизированная метода комплектования многоязычного штата агентства. Доновану было наплевать на всю эту неурядицу. В решении наиболее запутанных административных дел он полагался на молодых способных людей из своей нью-йоркской юридической конторы, считая, что если результаты трудов его агентства будут хорошими, то все промахи и неурядицы спишутся, а если агентство потерпит провал, то Соединенные Штаты, вероятно, проиграют войну, и тогда, кому будет дело до какой-то там бухгалтерии. И в этом он был, вероятно, прав.

Так или иначе, Донован умудрился создать вокруг работы своего агентства ореол новизны и дерзости, о нем самом и его делах складывались легенды. Это, естественно, приводило в ярость чиновничье племя, зато способствовало созданию вокруг работы разведки романтического культа, который в свое время, овладев сердцами большого числа рядовых граждан, помог разведывательной организации выстоять в битве за право существования. Но тот же культ, конечно, сотворил и миф о разведработе как о цепи подвигов рыцарей плаща и шпаги, миф, который не так-то просто разрушить, а вместо него втолковать любителям шпионских историй, что суть разведывательной работы состоит из умения должным образом оценить информацию из различного сорта источников, каким бы способом она ни была добыта.

Вторая причина, по которой Донован заслужил прозвище Дикий Билл, — его восторженное отношение к храбрости и отчаянной смелости как к человеческим качествам. Кому он по-настоящему завидовал, так это тем, кто находился на фронте. Он вечно разъезжал туда-сюда, норовя оказаться поближе к местам боевых действий и оставляя на попечение своих подчиненных более скучные обязанности, связанные с обработкой разведывательной информации и подготовкой докладов президенту США или Объединенному комитету начальников штабов (ОКНШ).

К счастью, Донован умел выбирать подчиненных. Некоторые из них были, конечно, люди чудаковатые, но общий «коэффициент талантливости» в агентстве был высок — и чем ответственнее должность, тем, как правило, выше был этот коэффициент.

Одно из величайших достижений Донована в том, что он привел в движение цепь событий, привлекших к нему и разведывательной работе множество способных людей. С их появлением интеллектуальная жизнь в сферах, занятых проблемами зарубежных стран, обрела некую живость и накал, аналогичные тем, которые когда-то — во времена рузвельтовского «нового курса» — юристы и политологи привнесли в сферу проблем внутренней жизни страны.

Томас (Томми) Коркорэн, многие годы бывший юристом при Белом Доме, специалист по политическим проблемам и организатор «мозгового треста» в начальные годы «нового курса», полагает, что за долгие годы своей карьеры он сделал немало для правительства, но величайшую из своих заслуг он усматривает в том, что помогал толковым молодым людям с юридического факультета Гарвардского университета закрепиться во всех правительственных учреждениях. Он считал, что корпус общественной службы нуждался в притоке высокообразованных людей, готовых работать не за страх, а за совесть. Донован сделал то же самое для отрасли знаний, связанной с изучением различного рода международной проблематики, — он сумел собрать под свое крыло такое созвездие талантов и специалистов, которое даже и не снилось Госдепартаменту[1]. Многие из них потом откололись, но все же ядро их не только сохранилось и создало определенную традицию, но в конечном счете заняло ключевые позиции в разведывательной системе, которая необходима Соединенным Штатам, чтобы справиться с проблемами двадцатого века.

Исследование и анализ

Донован начал с того, что пошел за советом к Арчибальду Маклишу, интеллектуалу и поэту, работавшему в Библиотеке Конгресса. Маклиш обратил его внимание на то, что в книгах, журналах, газетах и картах можно найти просто залежи полезной информации, — полезной для исследователей. умеющих работать с такими источниками. Он предложил использовать возможности Библиотеки Конгресса и назвал имена ряда ученых, которые, возможно, согласились бы помочь в этом.

И в самом деле, многие новые сотрудники УКИ (а позже УСС) начинали свою работу во флигеле Библиотеки Конгресса, поскольку это было единственное место, где — пока шла проверка их с точки зрения благонадежности — они могли сидеть и читать то, что было полезно для их будущего дела. В конце концов Донован отыскал подходящее место для большинства своих сотрудников — это был старый многоквартирный дом, примыкавший к зданию Госдепартамента, вместивший чуть ли не две тысячи ученых разного профиля, среди которых, впрочем, наблюдалось поразительное преобладание специалистов по зарубежным странам. Но вскоре «империя» Донована разрослась до такой степени, что понадобился комплекс из двух зданий (одно серого кирпича, другое красного), прежде принадлежавший Национальному институту здравоохранения, да плюс к тому несколько каркасных домов возле Потомака — отчаянно скучного вида, из тех, что наскоро возводились во время второй мировой войны. Такова была главная территориальная база УКИ.

Фактически, первыми «рекрутами» новой организации стали двое чрезвычайно способных и трудолюбивых ученых: президент Уильямсовского колледжа Джеймс Финней Бакстер и профессор европейской истории, преподававший в Гарвардском университете, Уильям Лангер. Бакстер проработал с Донованом относительно недолго, зато Лангер стал главой отдела исследований и анализа и не только пребывал а этой должности всю войну, но и использовал накопленный опыт позже, когда в 1950 году вернулся в разведку, чтобы организовать в рамках ЦРУ Управление национальных оценок (УНО). Будучи незаурядным специалистом по немецкой истории времен Бисмарка, он обладал необходимой квалификацией для анализа планов и потенций Германии в свете ее стремления покорить Западную Европу и Средиземноморье. В помощь себе он привлек целую плеяду известных ученых, в том числе и Шермана Кента из Йельского университета, тоже специалиста по европейской истории, позже ставшего директором УНО. Какое-то время спустя корпевшие над различными бумагами в Библиотеке Конгресса ученые переместились наконец в Управление координатора информации.

Доновану чрезвычайно льстило то, что в его организации подобралась группа выдающихся исследователей, да и тех, кому он расписывал достоинства своих мозговитых «профессоров», это впечатляло. Однако Госдепартамент пребывал по этому поводу в холодном равнодушии, поскольку уже и в те времена придерживался позиции, что опыт и интуиция послов и прочих работников дипломатической службы — лучшая из мыслимых опор для творцов политики Исследовательская работа, полагал Госдепартамент, небесполезна, конечно, но служить в качестве существенного «ингредиента» понимания международной ситуации она никак не может. Позиция эта глубоко укоренилась в сознании работников Госдепартамента. Она жива и по сию пору, хотя наиболее дальновидные из числа его служащих и не разделяют ее. Так что противостояние двух мнений — Госдепартамента и разведки — сделалось чуть ли не традиционным, и лишь наиболее одаренные представители обеих организаций понимают, что подлинное сотрудничество специалистов дипломатической службы и разведки могло бы оказаться плодотворным для всех.

В то времена Госдепартамент был довольно инертной организацией, но все же помощник госсекретаря Уэллс Самнер — близкий Рузвельту человек — предпринял необходимые усилия, чтобы наладить некое сотрудничество с УКИ, а позже и с УСС. 10 августа 1941 года он достиг взаимопонимания с Донованом, согласившись, чтобы новое агентство несло ответственность за сбор информации экономического характера за рубежом. Но сфера деятельности Донована не должна была охватывать страны Латинской Америки, где уже подвизался не только Эдгар Гувер, но и координатор по межамериканским делам Нельсон Рокфеллер.

У.Лангер

При всем том, сотрудничество это всегда напоминало улицу с односторонним движением. И УКИ, и УСС приходилось довольствоваться ролью просителей, когда дело касалось доступа к дипломатическим сообщениям, распространение которых за пределами Госдепартамента подлежало строгому лимитированию. Никто по рассматривал новое разведывательное агентство как равноправного партнера в вопросах, относившихся к выработке внешнеполитического курса, его даже по воспринимали в качестве центральной разведывательной организации, а относились как к чему-то излишнему, как к некоему необязательному учреждению, которое, впрочем, время от времени поставляет интересную и полезную информацию, а также всякие аналитические материалы.

Ко времени создания УКИ, Нельсон Рокфеллер действовал в своем латиноамериканском феоде полунезависимо от Госдепартамента почти год. Это не помешало ему сердечно приветствовать успех организации Донована, когда та снабдила его кое-какими исследовательскими материалами о Латинской Америке и которая, как и Рокфеллер, с энтузиазмом ухватилась за мысль об антинацистской психологической войне. Впрочем, что касалось сбора в Латинской Америке разведывательной информации и осуществления контрразведывательных операций, то и Рокфеллера и Донована опережало ФБР, поскольку оно обрело эту прерогативу задолго до них. На протяжении всего военного периода Гувер со всей свойственной ему неистовостью защищал свои позиции, в значительной мере опираясь на связи с британской разведкой, в тех случаях, когда ему надо было продемонстрировать искусность в разведывательном деле. Ни УКИ, ни УСС так никогда и не сумели потеснить ФБР в латиноамериканском регионе.

Шпионаж

Самым трудным препятствием на пути УКИ был вопрос о преимущественной ответственности за сбор разведывательных данных в других частях света, на которые теоретически распространялась юрисдикция армии и флота. Понадобилось несколько месяцев, чтобы уладить ряд проблем с Госдепартаментом, военным ведомством и военно-морским министерством, но так или иначе к сентябрю 1941 года Донован обрел монопольное право на тайный сбор разведывательной информации за рубежом. В закреплении этой функции за УКИ Доновану, конечно, помогли такие дальновидные политики, как Фрэнк Нокс и Генри Стимсон.

После поражении Франции в июне 1940 года Соединенные Штаты продолжили поддерживать дипломатические отношения с вишистским правительством, чтобы иметь возможность наблюдать за происходящим в оккупированной немцами зоне. Великобритания была лишена этой возможности, и потому Черчилль одобрительно относился к позиции США, хотя в самой Америке было немало патриотически настроенных людей, честивших Госдепартамент на чем свет стоит за то, что он поддерживает отношения с правительством Петена. Вьгоды этой позиции обнаружились лишь значительно позже — во время высидки американских вооруженных сил в Северной Африке, находившейся под контролем Франции. Операция эта прошла намного легче благодаря тайным контактам с французскими властями, которые были бы немыслимы, если бы не работа американской разведслужбы под прикрытием дипломатического иммунитета.

С формальной точки зрения, вплоть до декабря 1941 года Соединенные Штаты хранили нейтралитет. В конце 1940 года послом при правительстве Петена был назначен адмирал Уильям Лихи, близкий друг Рузвельта, а военным атташе — полковник Роберт Шоу, который после войны стал работником оперативно-агентурного подразделения ЦРУ. К весне 1941 года Шоу уже получал секретную информацию от ряда антифашистски настроенных офицеров французской армии. Еще большей свободой действий пользовались американцы во французской части Северной Африки, где антинемецкие настроения были тоже довольно сильны. Так что там открывались неплохие возможности для разведывательной работы. И они были использованы Робертом Мэрфи, весьма способным работником дипломатической службы, позже занимавшим ряд ответственных правительственных постов и всегда проявлявшим интерес к делам разведки.

Несколько лет спустя он стал членом президентской комиссии по надзору за деятельностью разведывательных служб. В предвоенный период Мэрфи был первым советником американского посольства во Франции, а потом отправился со специальной дипломатической миссией в Северную Африку. В феврале 1941 года он заключил экономическое соглашение с губернатором Северной Африки, представлявшим там интересы Франции. По этому соглашению США выразили желание продолжать торговлю со странами этого региона, но при условии, что американским служащим будет позволено находиться в Алжире, Марокко и Тунисе с целью наблюдения за тем, чтобы прибывающее из Америки продовольствие не переправлялось в нацистскую Германию. Весной того же года Мэрфи стал американским консулом в Алжире, и в соответствии с вышеуказанным соглашением было принято решение назначить в помощь ему двенадцать вице-консулов в качестве «контролеров за поставками продовольствия».

Таковы были первые секретные операции, одобренные Госдепартаментом. Каков бы ни был официальный статус Мэрфи и его «двенадцати апостолов», Вашингтон прежде всего ожидал от них сбора разведывательной информации в Северной Африке и Франции. Военное ведомство и министерство ВМС перерыли личные дела всех своих людей в поисках кандидатов на должности «вице-консулов», обращая особое внимание на солидную языковую подготовку и знание региона. В конце концов нужные люди отыскались, и в июне 1941 года они отправились в Северную Африку.

Так впервые в нашу эпоху числившиеся дипломатами американцы начали — в погоне за крохами информации — слоняться по кафе и казино, подобно дипломатам и разнокалиберным шпионам всех прочих стран. Вскоре от «вице-консулов» начали поступать в Вашингтон подробные сообщения — в соответствии с рекомендациями, оставленными Доновану и Рузвельту Яном Флемингом во время пребывания его в США в июне 1941 года.

Одним из этих вице-консулов стал бывший полковник морской пехоты Уильям Эдди, посланный под видом военно-морского атташе в Танжер. Он не только владел арабским языком, но и — единственный из всех — имел опыт работы в разведке. Эдди олицетворял комбинацию качеств, нужных разведчику. Это был ученый-солдат-шпион, то есть тот самый тип человека, за которым так гонялся Донован. Уроженец Сирии, он свободно говорил по-французски и был профессором Дартмутского университета. В 1941 году он вернулся в армию и служил при канцелярии военно-морского атташе в Каире. Когда ему предложили перебраться в Танжер — международную «свободную зону», кишевшую шпионами всех мастей, — он с готовностью согласился. Позже во время войны, он служил посланником в Саудовской Аравии, а в 1946-47 годах был главой разведывательного отдела Госдепартамента.

В сущности, в 1941 году Эдди в сотрудничестве с Мэрфи работал над созданием разведывательной сети, которая со временем стала одной из лучших сетей УСС. Кого только не было в числе его тайных сотрудников — и бизнесмены, и банкиры, и виноторговцы, и адвокаты, и библиотекари, и профессора антропологии.

Мэрфи и Эдди — пример людей, которые помогали отстаивать сперва УКИ. а потом УСС.

Поскольку вся эта деятельность шла по линии Госдепартамента, тот проявлял понятное беспокойство в связи с необходимостью вести тайные игры, тем более что, хотя армия и флот с большой похвалой отзывались о получаемой от Госдепартамента информации, последнему все же было не вполне ясно, на кого именно он работает. Вероятно, только потому что США еще не вступили в войну, военное министерство и министерство ВМС согласились осенью 1941 года передать ответственность за тайный сбор информации за рубежом недавно учрежденной невоенной организации — УКИ. Так или иначе, в сентябре 1941 года главы армейской и флотской разведок уступили ответственность за эту деятельность Доновану. Мотивы этого решения генерал Шерман Майлс изложил 5 сентября 1941 года в меморандуме, предназначенном военному министру (меморандум был одобрен начальником штаба Джорджем Маршаллом). Привожу его текст.

МЕМОРАНДУМ: НАЧАЛЬНИКУ ШТАБА

Тема: Тайная разведывательная служба

Армейская и военно-морская разведывательные службы предпринимают ряд тайных разведывательных акций ограниченного масштаба. Учитывая наличие координатора информации и руководствуясь пониманием, какого рода деятельности президент ожидает от него, полагаю, что ответственность за тайную разведывательную активность двух указанных выше служб следует возложить на координатора информации. Во-первых, тайная разведывательная деятельность куда эффективнее, когда ею руководит кто-то один, а не трое, и, во-вторых, агентство гражданского типа вроде Управления координатора информации имеет в руководстве разведкой явное преимущество по сравнению с любым армейским или военно-морским агентством.

Донован отправил президенту США копию этого меморандума в письме от 10 октября, отметив, в частности, что принял на себя ответственность за тайные разведывательные операции в результате соответствующего соглашения с разведывательными службами армии и флота. В теории УКИ теперь отвечало за обе основные сферы деятельности центральной разведывательной службы: тайный сбор информации и ее анализ.

Во многом опираясь на рекомендации британцев, более опытных в технике разведывательного дела, Донован принялся сколачивать штат своего управления и разрабатывать учебные программы для расширения зарубежной разведсети. Все это, конечно, было только началом создания настоящего разведывательного аппарата, но главное, что работа в этом направлении была признана необходимой и основные цели ее были определены.

Другие подразделения

На ранней стадии существования УКИ одним из препятствий к прояснению обязанностей и миссии новой организации стал вопрос о радиопропаганде. В соответствии со своим пониманием возложенной на УКИ миссии, осуществление которой, по его убеждению, требовало немало динамизма, Донован приложил массу энергии для создания отдела радионовостей, во главе которого стал известный драматург Роберт Шервуд, близкий друг Рузвельта и его почитатель.

Не меньшее количество энергии ушло потом у Донована на препирательства в связи с этим радио. Донован с Шервудом придерживались противоположных точек зрения, и каждый из них со всей свойственной им энергией стремился к своим собственным целям. Донован настаивал на том, чтобы радио участвовало в психологической войне, вводя в заблуждение противника и внося смятение в его ряды, тогда как Шервуд более беспокоился о том, чтобы насытить передачи новостей, обращенные к американскому и к зарубежному слушателю, как можно большим количеством полезной информации.

Отдел Шервуда размещался в Нью-Йорке, поблизости от основной сети американских средств массовой информации, которым он мог передавать новости о войне в Европе. Отдел этот никогда, собственно, не был интегральной частью вашингтонского аппарата УКИ. а весной 1942 года даже и формально откололся от него. Расставание было нелегким — взаимное раздражение переплелось с чувством облегчения. Группа Шервуда стала главным подразделением Управления военной информации (УВИ), которым руководил знаменитый радиокомментатор Элмер Дэвис.

Расторгнув союз с Управлением координации информации. Шервуд со своими людьми наконец-то полностью посвятил себя передачам новостей, отказавшись от всякого участия в психологической войне. Кстати сказать, с тех времен психологическая война стала считаться важным элементом деятельности центральной разведывательной системы, несмотря на то что и УКИ, и УСС мало преуспели в этом направлении.

Кроме того, в первые дни существования УКИ был создан Отдел наглядных пособий. где подвизалось немало чрезвычайно одаренных художников и дизайнеров, пришедших из издательского мира и рекламных агентств. Позже многие из них переметнулись в другие учреждения — прежде всего в Пентагон, чья потребность во всяких хитроумных наглядных пособиях стала поистине ненасытной с момента, когда США были окончательно втянуты в военные действия. Именно эти люди оборудовали командные центры Объединенного комитета начальников штабов стеклянными стенами, графическими табло, скользящими панелями и всякого рода контрольными приборами для проверки системы связи — то есть всем тем, что с той поры стало отличительным признаком американских штаб-квартир. Для УКИ был спроектирован и сооружен пробный образец помещения для проведения инструктажа, но после вступления США в войну стало очевидным, что основные возможности в этом направлении открываются не в УКИ, а в Пентагоне.

Тем не менее и после развала Отдела наглядных пособий (что совпало по времени с уходом группы Шервуда в Управление военной информации) кое-кто из дизайнеров остался в УКИ. Благодаря им установилась существующая в ЦРУ и поныне традиция, согласно которой художники и дизайнеры помогают научным работникам сделать их доклады более понятными: снабжают их фотографиями и прочим необходимым иллюстративным материалом, включая карты. Вообще, что касается карт, тут было достигнуто очень многое. Лангер, начальник исследовательско-аналитического Управления, создал Отдел географии и картографии, который занимался топографическим анализом, внесением уточнений в карты и созданием рельефных географических моделей. К вящему удивлению вашингтонского руководства, доклады ЦРУ блистали эрудицией, а язык их не отличался от языка гарвардских профессоров. Карты, топографические модели и полутораметровые подвижные глобусы (на хитро замаскированных подшипниках) стали характерной чертой для докладов новой разведслужбы и служили предметом зависти многих других ведомств.

Управление координатора информации 1941 год

Теоретически к 7 декабря 1941 года Донован уже вовсю трудился — в его распоряжении были несколько ученых, дюжина сотрудников в Северной Африке, тренировочные программы для агентов и «партизан» и ряд идей о расширении деятельности разведки. В реальности же он в тот момент не был способен сделать что-либо, могущее предотвратить катастрофу в Перл-Харборе.

Но и урок Перл-Харбора не был усвоен, в том числе и частью руководства, которому отсутствие должной информации повредило более всего. Только осуществленное после войны полновесное исследование обнаружило, как получилось, что японцам удалось неожиданно атаковать Перл-Харбор, открыло то, что было известно о подготовке Японии к войне и почему США пренебрегли этой информацией. После 7 декабря 1941 года все ограничилось фактически тем, что американские разведывательные агентства, как и прочие ведомства, начали усиленно разрастаться, благо в силу вошло чрезвычайное положение.

В соответствии с концепцией британского Отдела специальных операций (ОСО) о подготовке партизанских групп, Донован с самого момента учреждении УКИ не расставался с мыслью о создании полувоенных формирований для осуществления рейдов за линию фронта. В первоначальной схеме деятельности различных отделов УКИ на долю Службы особых операций выпадала ответственность не только за сбор разведывательной информации и контрразведку, но и за организацию деятельности «партизан».

После Перл-Харбора Донован, очевидно, пришел к выводу, что его Управление должно быть военизировано, — без этого трудно ожидать эффективности, особенно в деятельности «партизанских» формирований. Да и вообще, не получив статуса военною учреждения, невозможно было решить проблему кадров и материально-технического обеспечения зарубежных операций, невозможно было требовать приоритета в вопросах транспортировки и снабжения. А кроме того, поскольку первичным инструментом выработки военной стратегии являлся Объединенный комитет начальников штабов, было бы абсурдом не установить с ним тесный контакт, ограничиваясь поставкой разведывательной информации только президенту США.

В Перл-Харборе после налета

Управление работой военной машины сосредоточилось в руках Маршалла, адмирала Эрнста Кинга и генерала Генри Арнольда. Они позаботились о том, чтобы подчиненные им штабы работали в тесном контакте с британским Комитетом начальников штабов. Была создана структура, известная как Объединенный англо-американский комитет начальников штабов, и в рамках этой структуры американский ОКНШ каждую неделю проводил совещания с британским Комитетом начальников штабов. При Англо-американском комитете функционировал свой Объединенный разведывательный комитет, а это волей-неволей вынуждало американский ОРК координировать свою деятельность с другими разведслужбами, дабы располагать информацией, важной как для американских, так и для британских вооруженных сил.

Донован понимал, что военное время требует скорейшей перестройки разведывательной системы США. В марте 1942 года он сообщил Рузвельту о необходимости преобразовать УКИ в полувоенную организацию, обязанную поставлять разведывательную информацию не только президенту, но и ОКНШ.

Жизнь страны была подчинена военным заботам, и Управление Донована должно было идти в ногу с требованием времени, обслуживая военные цели и организации. Сам язык меморандума Донована о преобразовании УКИ в полувоенную организацию свидетельствует не только о том, насколько в те времена возросла роль военного и военно-морского министерств, но и о том, как горел Донован желанием быть во время войны на передовой линии фронта.

МЕМОРАНДУМ ПРЕЗИДЕНТУ США

От: Уильяма Донована

Объединенный комитет начальников штабов представил Вам на рассмотрение приказ, согласно которому между ОКНШ и нашим новым агентством должна установиться более тесная связь. ОКНШ сообщил мне, что вопрос этот был согласован с Гарри Гопкинсом, который и должен был представить его на Ваше рассмотрение.

Я надеюсь, что Вы утвердите этот приказ. Он полностью соответствует Вашей первоначальной директиве о создании УКИ, направленность которого позже претерпела изменения по настоянию военного и военно-морского министерств. Теперешнее предложение выдвинуто по их же требованию. Указанные ведомства теперь, судя во всему, обрели доверие к нашей организации и понимают, что мы располагаем определенными возможностями, полезными им. Именно потому, а также для того, чтобы добиться более тесной интеграции вооруженных сил с разного рода подразделениями, созданными в рамках нашей организации, они и рекомендовали Вам подписать вышеуказанный приказ.

16 марта (в меморандуме № 334) я постарался вкратце обрисовать Вам, как ведущие подразделения нашей организации дополняют и подстраховывают деятельность друг друга. Я полагаю существенным, чтобы эти подразделения были к услугам начальников штабов армии и флота — под Вашим руководством в качестве главнокомандующего. Тогда все роды войск, необходимые для ведения войны в наше время, будут спаяны в единое целое. Обратите внимание на то, что они даже не обошли вниманием вопрос о коммандос.

Я рад, что мое мнение совладает с таковым Объединенного комитета начальников штабов, так как я считаю их предложение важным и необходимым шагом для эффективного использования всех современных родов оружия ведения войны.

Уильям Донован

Спустя несколько недель после того, как президент получил этот меморандум, министерство финансов и руководство армии и флота выработали соглашение, — вполне дружественное, хотя в результате его в тексте нового президентского приказа некоторые положения, использованные ранее в приказе о создании УКИ, претерпели незаметные неопытному глазу изменения.

Этот документ увидел свет 13 июня 1942 года в качестве военного приказа. Текст его был краток, а стиль довольно уклончив. В нем не упоминалось о том, кто ответственен за анализ информации, которая должна поступать высшему руководству страны и президенту. Идя навстречу первоначальному предложению Донована, УКИ было переименовано в Управление стратегических служб, однако обязанности такового в военное время в значительной мере оказались в зависимости от потребностей Объединенного комитета начальников штабов.

ВОЕННЫЙ ПРИКАЗ

Управление стратегических служб

Силой власти, возложенной на меня как на президента Соединенных Штатов Америки и главнокомандующего армии и флота, приказываю:

1. Управление координатора информации, учрежденное приказом от 11 июля 1941 года, отныне будет называться Управлением стратегических служб под юрисдикцией Объединенного комитета начальников штабов Соединенных Штатов Америки.

2. Обязанности Управления, стратегических служб будут состоять в следующем:

а) собирать и анализировать стратегическую информацию, которая может быть затребована Объединенным комитетом начальников штабов Соединенных Штатов Америки;

б) планировать и осуществлять специальные операции, которые определит в приказном порядке Объединенный комитет начальников штабов Соединенных Штатов Америки.

3. Возглавлять Управление стратегических служб будет директор, назначаемый президентом. Свои обязанности он будет осуществлять под руководством и наблюдением Объединенного комитета начальников штабов Соединенных Штатов Америки.

4. Директором Управления стратегических служб отныне назначается Уильям Донован.

5. Приказ от 11 июля 1941 года считать недействительным.

Франклин Рузвельт

Главнокомандующий

Белый Дом. 13 июня 1942 г.

В некотором смысле новая организация — УСС — во многом отвечала прежним замыслам Донована. Штатский, невоенный дух так никогда из нее и не выветрился. Она была открыта всяческим новшествам, сержанты там начальствовали над офицерами, а штатские над теми и другими. Сочетание вольницы — в смысле дисциплины — с созвездием талантов, трудившихся в УСС, создали ему уникальную репутацию. Порой УСС так и сяк честили, но чаще восхищались. Хотя УСС развернуло свою деятельность во время войны, на самом деле оно было всего-навсего воплощением в жизнь плана, существовавшего уже в 1941 году, правда, с усилением значимости операций полувоенных подразделений.

Постепенно УСС разрослось, в нем уже работало около 13 000 человек (включая вашингтонскую штаб-квартиру и зарубежных сотрудников). Так, полугражданское агентство, чьи задачи не были четко определены, чей штат по собственному усмотрению занимался анализом информации, имеющей значение для обороны страны, обрело более строгую форму и собственное лицо, чему в значительной мере способствовало создание аппарата тайного сбора информации и многогранной службы ведения войны при помощи полувоенных формирований и психологическими средствами.

Мой приход в разведку

Лично моя оценка значения этой новой организации для политической жизни Америки была, естественно, небеспристрастна, учитывая направление моего жизненного пути. Трудно воссоздать настроение военных лет, но все же я живо помню владевшее мной чувство опасности, страстное желание принять вызов времени, чувство какой-то ликующей, самоотверженной преданности новой работе. В 1940 году я вернулся из Англии в Гарвард сторонником политики вмешательства в международные дела. Я продолжал готовиться к жизни университетского исследователя и преподавателя В 1941 году, как и в предыдущие годы, по всей стране отбирались кандидаты в аспирантуру Гарвардского университета Мне повезло — я стал одним из восьми счастливчиков.

Теперь я был обязан корпеть над исследовательской работой, посещать все университетские курсы, связанные с избранной мною темой, и раз в неделю участвовать в застольной дискуссии с другими младшими аспирантами (в тот год в числе таковых были историк Артур Шлессингер-младший и Макджордж Банди, ставший потом ректором Гарвардского университета, помощником президента Кеннеди по вопросам национальной безопасности и президентом Фордовского фонда). Впрочем, в застольных дискуссиях участвовали и старшие аспиранты, среди которых были такие незаурядные личности, как аббат Лоуренс Лоуэлл, бывший президент Гарвардского университета, философ Альфред Уайтхед и блестящий историк Крейн Бринтон. По сравнению с довольно скудной студенческой стипендией, аспирантская была столь прилична, что я сумел жениться. Это событие произошло 4 июня 1941 года — как раз в то время, когда вдалеке от Гарварда, понемногу обретали плоть планы Донована относительно нового агентства. Все мои помыслы были связаны с университетскими делами, я и слышать не слыхивал ни о какой американской разведслужбе, не говоря уже о новой организации Донована.

До декабря 1941 года каждый из нас имел свое мнение об американской внешней политике и о том, какой она должна быть (полемика была не менее горяча, чем в конце 60-х и в начале 70-х годов в студенческой среде). Но нападение Гитлера на Россию в июне 1941 года и последующая атака японцев на Перл-Харбор начисто смели все споры и практически всех объединили под руководством Рузвельта. К весне 1942 года обитатели Кембриджа начали толпами его покидать. Поколением студентов, довольно непочтительно относившихся к собственному отечеству, теперь овладело желание идти в армию. Когда один профессор, все свое свободное время посвящавший разгадке различных шифров, убедил меня, что ВМС нуждается во мне в качестве дешифровщика, я отправился в Вашингтон, взяв отпуск в университете (куда я так никогда уже больше и не вернулся), В то время потребность в кадрах была столь велика, что в военно-морском министерстве мне обещали, что если я буду у них работать, то и моя жена тоже получит работу дешивровщика. Мы собрали свои вещички и отправились в столицу, не зная ни своих должностей, ни жалованья.

Ф.Рузвельт подписывает декларацию об объявлении войны Японии. 8 декабря 1941 г.

Восемь месяцев мы работали во флигеле военно-морского министерства на авеню Небраска (с августа 1942 года по апрель 1943-го). Наша задача состояла в дешифровке кодов японского флота. И надо сказать, что после сражения возле атолла Мидуэй стало очевидным, что битвы выигрывает тот, кто располагает лучшей информацией о противнике. Я немного подучил японский язык и овладел одним из процессов дешифровки — не то, чтобы самым главным, но все же вполне существенным.

Проблема состояла в том, что военно-морское министерство более норовило механизировать процесс дешифровки, нежели обеспечить свободу поиска новым кадрам, людям преимущественно штатским и молодым. Начальствующий над нами вахтенный офицер — с его строгим чинопочитанием и соблюдением корабельных порядков — казался мне негибким. Ведь в конце концов мы были не в море, а на авеню Небраска, да и род нашей деятельности отнюдь нельзя было назвать обыденным. Мы ни разу не видели настоящих боевых офицеров, мимо нас лишь пробегали куда-то спеша, мобилизованные резервисты — лейтенанты и капитаны, вчера еще работавшие в гражданском флоте, а теперь призванные стать боевыми офицерами. Они были чрезвычайно озабочены вопросом о разного рода привилегиях, положенных им согласно флотскому этикету. У кадровых флотских офицеров, которых мне случилось позже узнать, я такого никогда не видел.

Так или иначе, вознамерившись пойти служить в армию, я ушел из университета. Но вместо армии я оказался в УСС, о котором не раз слышал от своих приятелей по Гарварду, которым случалось наезжать в Вашингтон, — вот, дескать, есть такая организация, которой нужны люди для исследовательской работы. В июне 1943 года я явился в УСС, уже отлично представляя себе, что нудная, кропотливая работа по выявлению полезной информации посредством анализа различного рода материалов может оказаться крайне полезной на поле битвы. Я благодарен судьбе за то, что мне удалось изучить многосложный процесс сбора информации с азов и узнать на собственном опыте, каких трудов он стоит, какой искусности требует каждая стадия этого процесса, прежде, чем он завершится рапортом, представленным высшему руководству страны.

Штаб текущей разведки

К середине 1943 года кадровая структура УСС в значительной мере уже оформилась, и мне досталась работа, выполняя которую, я чувствовал себя полезным, а кроме того, это был удобный пункт наблюдения за многим из того, что делалось в стенах нашего Управления. Мне просто-напросто повезло без всяких особых усилий с моей стороны. Хотя, без сомнения, тут мне помогло гарвардское прошлое: первое собеседование проводил со мной Дональд Маккей, профессор, специалист по истории Франции (тоже из Гарварда). К тому же у нас были общие друзья. Он был членом Правления аналитиков, доверенное лицо начальника Исследовательско-аналитического управления Билла Лангера. Маккей направил меня к профессору Эверетту Глисону, тоже питомцу Гарварда, человеку больших способностей и к тому же с талантами умелого администратора. В то время он возглавлял Отдел текущей разведки в Исследовательско-аналитическом управлении, где, кстати говоря, трудились двое моих товарищей по Гарварду — Артур Шлессингер-младший и Карл Шорске, ставший некоторое время спустя выдающимся специалистом по европейской истории.

Именно там я и начал работать, а со временем даже стал начальником отдела текущей разведки (1944 г.), в каковом качестве пробыл до последних дней существования УСС, то есть до 1 октября 1945 года. Благодаря, так сказать, военному времени, наставничеству моих университетских друзей и счастливому стечению всякого рода бюрократических обстоятельств, я оказался в гуще захватывающего дух процесса сбора и оценки разведывательной информации и вообще смог вплотную ознакомиться со всякого вида разведывательной деятельностью. Сбор информации о международных делах — поистине проклятье, ибо работе этой никогда не видно ни конца, ни краю. Напротив, с каждым новым шагом открываются все новые и новые возможности, перспективы, а кроме того, никогда нет уверенности, что вы передали достаточное количество информации, и те, от кого зависит политика страны, в свою очередь, в самом деле сумели извлечь из нее всю возможную пользу. Эта работа требует тебя всего, без остатка, не давая ни расслабиться, ни вздохнуть с облегчением.

Структурно Отдел текущей разведки был составной частью Исследовательско-аналитического управления. Его задача состояла в том, чтобы побуждать корпящих над своими трудами аналитиков оторваться от подготовки многостраничных выкладок и коротко и энергично изложить свои соображения о тех или иных тенденциях, которые, будучи включены в наш очередной доклад, не должны пройти мимо внимания Объединенного комитета начальников штабов или президента. Кроме того, наш отдел выполнял различного рода аналитическую работу для заместителя директора УСС по делам разведки, бригадного генерала Джона Магрудера, который отвечал не только за Исследовательско-аналитическое управление, но и за тайный сбор разведывательной информации. Мы даже и размещались рядом с кабинетом Магрудера.

Дж. Магрудер

Магрудер — мягкий в обращении, отличавшийся особым трудолюбием человек, был выходцем из старинного рода. Многие его предки были военными. Кадровый офицер, Магрудер служил в военной разведке, причем настолько успешно, что вскоре стал главой американской военной миссии в Китае. Это было еще до пирл-харборовской катастрофы. Во время войны он всего себя посвятил попыткам извлечь некий гармонический смысл из усилий различных составляющих УСС — разведки, контрразведки и аналитического отдела.

Донован полностью доверял Магрудеру, возложив на него бремя управления этими отделами и рационализации их работы, а сам занимался в основном вопросами, связанными с полувоенным аспектом деятельности УСС. Магрудер, бывало, поругивал Донована за то, что тот, всячески гордясь «своими профессорами», все-таки не умел использовать их, что называется, на всю катушку. Он даже и за советом-то к ним обращался уже после того, как сам принимал решение. Именно Магрудер старался вырвать нужную информацию из-под жесткого контроля Отдела тайной разведки (SI), с тем чтобы таковую можно было предложить «профессорам» Донована для систематического анализа. Ему же — с немалым трудом — удавалось сделать так, чтобы Госдепартамент делился с Отделом текущей разведки своей информацией, что было для наших аналитиков хорошим подспорьем в понимании происходящего на международной арене. Магрудер требовал от работников Отдела текущей разведки отчеты о проделанной аналитической работе. Были отчеты ежедневные, еженедельные, а также экстренные — в связи с тем или иным случаем. Причем стиль отчетов должен был быть кратким и изящным, дабы впечатлить публику из Объединенного комитета начальников штабов, Госдепартамента и Белого Дома. Разумеется, все это совпадало с желаниями Донована, но следил за непосредственным осуществлением этих желаний Магрудер. От него указания поступали в Отдел текущей разведки, подчинявшийся Лангеру, а там дело доходило и до меня.

Отдел текущей разведки (ОТР) размещался в доме номер 2430 по «И»-стрит не только потому, что там трудился Магрудер, то и дело обращавшийся к ОТР за всякими консультациями, но и потому что на долю Отдела выпало быть временным владельцем и хранителем помещения командного пункта — результат одного из приступов фантазии Донована. В свое время «умельцы» из Отдела наглядных пособий начали было сооружать центр для проведения брифингов, да такой, чтобы на зависть всему Вашингтону. Однако им пришлось дать задний ход, когда — после Перл-Харбора — стало ясно, что УКИ все равно не сумеет привлечь к участию в своих брифингах тех, кто поважнее в Белом Доме и Пентагоне. Тем более, что в последнем, конечно, соорудили свой командный пункт, во всех смыслах великолепный.

Вот так и получилось, что вместе с должностью в Отделе текущей разведки я обрел и офис командного пункта, весьма элегантный, «самый-самый» во всем УСС. Спроектировал его Иро Сааринен, блестящий архитектор, финн по происхождению. Там был и кондиционер, и карты на раздвижных панелях, и амфитеатр для ведения брифингов, а посреди, деля комнату надвое, красовалась огромная плоеная деревянная колонна, В нашем распоряжении был полутораметровый вращающийся глобус с квадрантом. Таких глобусов существовало всего четыре — ими пользовались Рузвельт, Черчилль, Объединенный комитет начальников штабов да аз грешный. Мой глобус — сказочно прекрасный — был первой моделью из этой малочисленной серии.

Поскольку к нам поступали секретные бумаги из Госдепартамента и Отдела тайной разведки, и, учитывая, что у нас хранились всякие там топографические модели (из резины и пластика), а также в связи с тем, что Доновану с Магрудером было не чуждо желание произвести ошеломляющее впечатление на важных визитеров, у дверей нашего помещения стоял облаченный в униформу страж, которого нельзя было миновать, не имея особого на то пропуска.

В те времена Объединенный разведывательный комитет выпускал «Недельную сводку», где печатались сообщения различных разведывательных агентств. Наше Управление тоже посылало туда всякого рода материалы. Я был членом рабочего комитета, изучавшего присланные для «Недельной сводки» тексты до их публикации.

Мы работали под надзором — довольно либеральным, надо сказать, — Объединенного разведывательного комитета при ОКНШ. Самый высокий чин из ОРК, с которым мне приходилось иметь дело, был полковник Людвелл Ли Монтегю, уроженец Виргинии, человек ученый и отменно вежливый. Он занимал пост административного секретаря ОРК, и слово его было законом. Редактором «Недельной сводки» был полковник Боуи Милликан, в свое время профессор английского языка. Он бывал несказанно рад, получив грамотно написанную статью о политике или экономике — она становилась украшением его коллекции армейско-флотской прозы.

Мне то и дело случалось слышать, что аналитические статьи по политике и экономике — плоды трудов сотрудников УСС — очень даже способствуют повышению уровня читабельности «Недельной сводки», издания весьма полезного, но, увы, крайне малотиражного, учитывая стоявший на нем гриф «Секретно», Вместе с тем я довольно скоро понял, что на страницы этого межведомственного журнала не попадают сколько-нибудь значительные, с разведывательной точки зрения, материалы; что УСС придерживает самые последние по времени доклады Отдела тайной разведки, чтобы изложить их в очередном специальном меморандуме президенту страны и Объединенному комитету начальников штабов; что писания УСС не оказывают существенного влияния на доклады G-2 и УВМР Объединенному комитету по планированию и Объединенному комитету начальников штабов, Ни «Недельная сводка», ни какой-либо из отделов УСС никогда не публиковал материалов о данных, полученных с помощью разведки средствами связи. Еще по опыту работы во флоте я знал, сколь существен этот источник для всестороннего анализа всего объема доступной информации, и то, что УСС так значительно ограничивало доступ к материалам радиоперехвата, было серьезным упущением.

Я, честно говоря, подозреваю, что добрая половина информации поступала в Отдел текущей разведки с телетайпа в вестибюле нашего обиталища, неустанно отстукивавшего сообщения о последних событиях, Интересные новости отрезались от телетайпной ленты и пришпиливались к специальной доске — на всеобщее обозрение. К доске этой то и дело подходил кто-нибудь из начальства, чтобы потом, впрочем, не всегда — застрять в другой части комнаты, предназначенной для брифингов, где на особых столах лежали разные секретные сообщения.

Я довольно быстро усвоил, что когда ты в курсе последних событий, это открывает тебе доступ к сильным мира сего, которые обожают, чтобы им сообщали всяческие новости. Я полагаю, что моя группа — довольно малочисленная — неплохо справлялась со своими обязанностями. Быть может, самое важное из того, что мы делали, было умение ясно изложить и проанализировать поток сообщений, поступавших от Аллена Даллеса (главы УСС в Швейцарии), у которого была отличная агентура, внедренная в правительственные круги Германии, и который весной 1945 года умудрился ускорить капитуляцию немецких вооруженных сил в Италии. Кроме того, именно от него поступило сообщение — в июле 1944 года — о заговоре против Гитлера, который, как известно, чуть не привел к смерти диктатора, К сожалению, в Вашингтоне никто и пальцем не пошевелил, чтобы чем-то помочь заговорщикам или вообще как-то использовать этих противников гитлеровского режима, Магрудер обычно не совался к Доновану с посланиями Даллеса, пока мы не приведем их в порядок, очистив от всего несущественного и устранив, исходя из контекста, двусмысленности отдельных пассажей.

После того как Артур Шлесингер-младший отбыл в Европу, Глисон перебрался в отдел, ответственный за связь с Объединенным комитетом начальников штабов, а Шорске вновь возглавил исследовательский отдел, мне стали помогать милые девочки из рэдклифтовского колледжа, умевшие и писать отлично, и организовывать утренний брифинг для высоких чинов. Кроме того, мне помогали Морис Рэгсдейл из «Ридерс дайджест» (отличный редактор, занятый ежедневными разведывательными сводками), Эдвард Даунис (одаренный журналист; после войны он стал выдающимся музыкальным критиком), Леонард Микер (юрист; позже — юридический советник государственного секретаря), а также писатель Меррит Раддок, кому не было равных в умении добывать разного рода информацию из всех уголков владений Магрудера и который после войны поступил на службу в ЦРУ.

Я проявил немалую проницательность, остановив свой выбор на Джеке Смите, профессоре английского языка из Уильямского колледжа. Он помогал мне добывать всякие нужные для отчетов сведения и составлять черновики многостраничных аналитических докладов, которые мы звали «исследовательскими бумагами текущей разведки».

Именно Джек Смит, позже ставший главой Отдела текущей разведки в ЦРУ, в 1949 году соблазнил меня пойти работать в ЦРУ, а потом стал вместо меня заместителем директора ЦРУ по разведке.

Сбор и анализ разведданных

По настоянию Джона Магрудера, немалое число докладов УСС пропускалось через оценочную систему моего отдела, чтобы мы могли сплавить воедино агентурные сведения и аналитические комментарии к ним или интерпретацию их другими экспертами из группы Билла Лангера. В сущности, это была довольно элементарная аналитическая работа, но так или иначе благодаря ей УСС снискало репутацию поставщика всесторонне проанализированной разведывательной информации. Продукция Отдела текущей разведки, будучи весьма существенной и заметной добавкой к общей массе обычных полевых донесений, поступала непосредственно в Госдепартамент и военные агентства, а также использовалась во множестве трудов на экономическую и географическую тему, над которыми корпели эксперты Исследовательско-аналитического отдела. Труды эти, в свою очередь, становились весомой частью обзоров тех или иных стран, составляемых в сотрудничестве с военным и военно-морским министерствами. Совместные обзоры армейской и военно-морской разведок стали основным достижение в деле координации усилий различных разведывательных агентств. Обзоры эти содержали детальную разведывательную информацию о различных регионах мира. Такого рода информация практически полностью отсутствовала до войны, но теперь она понадобилась срочно и позарез, чтобы подготовиться к десантным операциям и трудностям, связанным со статусом оккупационной армии.

Теперь, издалека, мне ясно, что с качественной и количественной точек зрения труды УСС в сфере исследований, анализа и предсказания разного рода тенденций, а равно доклады текущей разведки были существенно ниже уровня, необходимого для того, чтобы все это было действительно максимально полезно. А уровень этот был недостижим по той простой причине, что у нас не было доступа ко всем нужным источникам. Ведь благожелательное отношение к идее координации и централизованного анализа совокупности всей информации было скорее исключением, нежели осуществляемым на практике правилом. Ибо, хотя политики и любили иной раз воспользоваться плодами разведработы, большая часть добытых разведкой данных пребывала втуне. Из опыта тех дней я извлек нелегкий урок о всегдашнем наличии опасности, что истинная функция разведки будет упущена из виду по небрежности или невежеству. Функция же эта в подведении надежного фундамента под политику.

И все же, несомненно, УСС оставило кое-какое наследие, и прежде всего — традицию сотрудничества с учеными, сделавшими очень многое для выработки методологии оценок секретов, добываемых разведчиками. Ученая рать Донована и Магрудера создала прямо-таки некий культ профессионализма, согласно которому анализ разведданных должен был быть выполнен на высшем уровне. Это было доказательством того, что, если привлечь к работе людей должного калибра, высокое качество поставляемых разведкой сведений гарантировано. Лишь бы руководители национальной политики не пренебрегали ими.

Но, увы, ученые УСС никогда не имели доступа ко всем наличным разведывательным данным, и их доклады скорее обеспечивали некую полезную информацию фонового порядка, нежели претендовали на оценки разведывательных данных с общегосударственной точки зрения, на оценки, предназначенные пролить свет на особо трудные вопросы, стоящие перед политиками высокого ранга.

Связь Исследовательско-аналитического отдела со штабами и Белым Домом была слишком слабой, чтобы наладить необходимый постоянный интеллектуальный контакт и обмен мнениями с правительственными и штабными верхами. Объединенный комитет начальников штабов, в свою очередь, тоже не использовал в этом качестве военные разведывательные агентства, считая их не столько профессиональными организациями, способными давать свои оценки информации, сколько некой справочной службой. Отсутствовала эффективная межведомственная координация исследовательских работ, за исключением исследований совместных обзоров армейской и военно-морской разведок — компиляций разведывательных материалов о наиболее существенных географических характеристиках разных стран. Так что появившаяся на свет в 1941 году пленительная мечта о централизованной разведслужбе, представляющей свои оценки информации президенту США, так и осталась всего лишь мечтой.

Реализация другой части разведывательной работы — агентурной разведки — всерьез сдвинулась с места в мае 1944 года, когда Донован наконец сумел добиться от английских разведывательных агентств признания того, что первоклассные тренировочные программы, которые они помогли разработать для Управления координации и Управления стратегических служб, дали свои результаты, и теперь США располагают рядом своих агентов, подготовленных достаточно хорошо, чтобы приступить к выполнению заданий в Европе.

Вплоть до того времени, агентурные сообщения, которыми УСС снабжало Вашингтон, поступали в основном из источников английской MI-6. Однако уже с конца 1943 года (не говоря уже о 1944-ом) агентурная сеть УСС начала постепенно развиваться во всем мире. УСС главным образом использовало американцев иностранного происхождения, а также тех иностранцев, которые проявляли готовность помогать врагам немецких и японских оккупационных властей. Созданию этой сети способствовало, конечно, и то, что работники УСС располагали обычно немалыми денежными средствами. В агентурных списках УСС числились люди самого разного рода — хорошие, плохие и ни то ни се, — но и те, и другие, и третьи во многих случаях действовали героически.

«Звездой кордебалета» был, конечно, изысканный Аллен Даллес, который, перебравшись из нью-йоркской конторы Управления стратегических служб во Францию, умудрился проскользнуть в Швейцарию буквально в последний момент — в день высадки американских войск в Северной Африке (операция «Факел»), после чего франко-швейцарская граница захлопнулась для американцев.

Даллес обосновался в Берне, поселившись в одной из квартир живописного дома № 23 на Херренгассе. Дипломатическое прикрытие его было довольно шатким — специальный помощник посланника США. В нейтральной Швейцарии, естественно, затевались всякие тайные акции, и страна кишмя кишела охотниками за информацией.

Группа недовольных нацизмом немцев (и самый отважный среди них — офицер немецкой разведки Ганс Гизевиус) довольно скоро связалась с Даллесом и держала его — самым основательным образом — в курсе происходящего в гитлеровской Германии и даже в недрах немецких разведывательных служб. Документы немецкого МИДа, телеграммы военных атташе и сведения о заговоре антигитлеровских сил попадали сперва в Швейцарию, а оттуда — кодированными радиотелефонными сообщениями — в вашингтонскую штаб-квартиру Управления стратегических служб. Это был великолепный материал, очень способствовавший росту репутации Донована и его людей.

Конечно, далеко не всем охотникам за информацией сопутствовал такой успех, а иные из них и вовсе вели себя постыдно. Как сообщал Стюарт Элсоп, некоторые из завербованных УСС любителей «жили в вымышленном мире плащей, масок и шпаг», столь очевидно романтизируя свою роль, что чем бы они ни занимались, ни о каком успехе не могло быть и речи. Так или иначе лихорадочно энергичные усилия Донована привели к созданию широкой сети профессиональных агентов за рубежом. Агентурной сети такого размаха США никогда ранее не имели. Впрочем, сбор информации в значительной мере переплетался с другого рода активностью УСС за линией фронта — с деятельностью полувоенных формирований. Агенты разведки сплошь и рядом вступали в контакты с местными политическими и партизанскими силами сопротивления, а полувоенные формирования зачастую начинали присылать довольно полезные разведывательные сведения, в особенности — военные данные тактического значения.

Фактически невозможно достичь того, чтобы два столь схожих типа тайной деятельности, осуществляемой в одном и том же регионе, не перекрывали друг друга, а это служит наиболее убедительным доказательством необходимости единого контроля над этими типами деятельности в рамках одного агентства.

Другой отдел, подчинявшийся генералу Магрудеру, обозначался «X-2». Название это нарочно было выбрано так, чтобы замаскировать истинную роль этого подразделения УСС. Это был отдел контрразведки, который добывал информацию о разведывательных операциях иностранных правительств и старался внедриться в шпионские и диверсионные группы противника, дабы нейтрализовать их деятельность. Сперва Х-2 черпал сведения у заграничного персонала Бюро борьбы с контрабандой наркотиков, но постепенно он в результате контактов с другими дружественными агентствами (не только американскими, но и иностранными, особенно английскими MI-5 и MI-6) создал картотеку досье на всех и каждого, о ком поступали хоть какие-то сообщения о его причастности к шпионской деятельности.

Обычная ли это картотека, как в те далекие времена, когда все данные хранились на карточках, или же это необъятный резервуар сплошь компьютеризированной информации, — в любом случае без такой картотеки невозможно ни заниматься сбором разведывательной информации за рубежом, ни анализировать намерения враждебных США сил. Систематичность и всесторонность — вот знак качества, необходимый для данных, которыми оперирует контрразведка. Заранее невозможно предугадать, какие из разрозненных данных (кличка, круг знакомств, любительский снимок, физический недостаток или сведения с места работы) дадут ключ к опознанию искомого лица, станут тем недостающим звеном, после обнаружения которого все прочие свидетельства становятся на свои места. Разведка всеядна, ей все впору, из всего она извлекает свой барыш. Терпение, основательность, скептицизм. неустанная проверка и перепроверка данных — вот то, что отличает работника контрразведки.

Во главе отдела Х-2, где под конец работало чуть ли не 700 человек. Донован поставил Джеймса Мэрфи, человека спокойного и обстоятельного, бывшего в свое время отличным юристом (он, кстати, работал в юридической конторе самого Донована).

По-своему любопытна судьба сотрудника УСС по имени Джеймс Энглтон, сына американского бизнесмена, жившего перед войной в Италии. Джеймс Энглтон стал выдающимся экспертом в трудном деле контрразведки еще в самом начале своей карьеры, едва окончив Йельский университет. Тогда он более интересовался поэзией, нежели международными делами. Однако это не помешало ему в конце концов заслужить прозвище Мистер Контрразведка, как его называли в ЦРУ. В течение долгого времени Энглтон в изобилии поставлял сообщения о деятельности разведывательных служб враждебных США государств, в первую очередь о деятельности КГБ и разведок других коммунистических стран. Поставлял не только американскому правительству, но правительствам стран, ставших мишенью подрывных усилий коммунистических разведок. Его карьера прервалась сразу и вдруг, когда в конце декабря 1974 года он сам стал мишенью враждебных (и, надо отметить, несправедливых) выпадов американской прессы.

Другое подразделение УСС — Отдел иностранных подданств (ОИП), — во главе которого стоял выдающийся дипломат и педагог Де Уитт Пул, занималось сбором полезной информации о зарубежных странах, добровольно поставляемой как гражданами США, так и иностранцами. Информаторы знали, что их сотрудничество с УСС будет храниться в тайне. Поскольку охваченная войной Европа была труднодоступна, эти источники информации оказались крайне полезными как для аналитических оценок ситуации, так и для планирования разведывательных и военных операций. Кроме того, они дали возможность вступить в контакт с множеством людей, изъявивших желание поставлять УСС данные о регионах, хорошо им известных,

При всем том задача Отдела иностранных подданств сводилась, в сущности, просто-напросто к открытому сбору информации — важнейшей задаче любой разведывательной группы, состоящей на государственной службе.

Конечно, предпочтительней добывать нужные данные открыто, а не рисковать жизнью агентов, посылаемых для их сбора за границу. Открытым сбором информации занимались подразделения «внутренних контактов», получавшие нужные сведения от американских бизнесменов, ученых и путешественников, которые были не прочь оказать содействие своему правительству, тайно поделившись тем, что им стало известно в рамках их бизнеса или в связи с поездками за границу.

В наши дни существует некое мнение, что американским гражданам, и особенно журналистам, следует сводить к возможному минимуму всякие контакты с ЦРУ и другими разведывательными агентствами, дабы не прикасаться к «заразе» секретности. Но во время второй мировой войны таких настроений не замечалось — превалировали патриотические настроения, и УСС получало массу полезных сведений с помощью Отдела иностранных подданств.

И последнее подразделение УСС — возглавляемый заместителем директора по разведке Отдел цензуры и документации (ЦиД), более точно порой называемый Отделом прикрытия и документации.

Сотрудники этого подразделения следили за радиопередачами и перлюстрировали почту, собирая всевозможные сведения о новинках в работе служб безопасности стран «оси». Кроме того, отдел занимался изготовлением фальшивых документов для американской агентуры, засылаемой в тыл врага. Паспорта, разрешения на работу, всякого рода удостоверения, пропуски, продуктовые карточки, фотографии, почтовые марки и прочее, необходимое для «прикрытия» агента.

Этот отдел изготовлял немалое количество специального качества бумаги, печатных прессов, официальных штампов и печаток с подписями. «Карманный сор» (вроде спичечных коробков, сигаретных пачек и личных писем) должен был быть максимально правдоподобным.

Порой отдел добивался успеха, иной раз его постигала неудача. Работа эта изматывающая — надо то и дело успевать реагировать на изменения в технике контрольных служб органов безопасности противника. Изготовление материалов, необходимых для «прикрытия» агентуры, — обязательная часть подготовки агентурных операций, какого бы рода они ни были и где бы ни проводились. При всем том работа эта осуществляется на базе извлечения полезной информации из потока довольно случайных данных, которые затем обрабатывает многочисленный штат аналитиков.

В теперешнем ЦРУ этот отдел называется «Технические службы», и в его обязанности входит не только создание нужных документов, но и усовершенствование методов изменения внешности человека, изготовление электронной подслушивающей аппаратуры и даже лабораторный анализ различного рода ядов, при помощи которых тайный агент может покончить с в случае крайней опасности, а также ядов, которые применяются разведслужбами противника. Для такого рода отделов важно всегда быть в курсе различных исследовательских новинок. С ходом времени технические службы неизбежно должны стать более изощренными и всеохватными, но начало они так или иначе берут из традиций, пролившихся в отделе ЦиД, некоторые из лабораторий которого располагались за вечно запертыми дверями в подвале центрального здания Управления стратегических служб, под моим и Магрудера кабинетами.

Совокупность этих пяти отделов (исследовательско-аналитического, иностранных подданств, агентурной разведки, Х-2 и ЦиД) являлась, на мой взгляд, основным компонентом собственно разведывательной функции Управления стратегических служб. Конечно, возможности этих отделов во многом были ограничены, и каждый из них далеко не всегда в должной мере сотрудничал с другими отделами, а равно — с другими разведывательными агентствами. К примеру, отдел иностранных подданств охотно сотрудничал с исследовательско-аналитическим, тогда как сотрудники агентурной разведки были, как и следовало ожидать, крайне скрытны, и с меня семь потов сходило, прежде чем удавалось выжать из них какие-то докладные записки на предмет ознакомления с таковыми работников исследовательско-аналитического отдела или включения их в рапорт отдела текущей разведки. Насколько мне помнится, я никогда не получал никакой информации от Х-2 и ничего не знал не только о подробностях работы отдела ЦиД, но и вообще о том, что, собственно говоря, творится в подвале под моим кабинетом. Однако, когда случались те или иные «проколы», Магрудер неизменно настаивал на необходимости, чтобы все подразделения УСС сотрудничали друг с другом, образуя некое единство, и воевал с Донованом, требуя установить надлежащую процедуру для такого сотрудничества, настаивая, чтобы все ресурсы каждого из отделов находились под его Магрудера — контролем.

Подразделения тайных операций

Хотя в деятельности Магрудера, Лангера и К° не было ничего противозаконного, аморального или даже чего-то слишком уже секретного, их работа осуществлялась под строгой опекой службы безопасности, и мало кто знал о ней. Ирония, однако, состояла в том, что чуть ли не весь Вашингтон что-то слышал о работе подразделений, занятых более опасными операциями, такими, к примеру, как помощь силам сопротивления в Европе, на Дальнем Востоке и на юго-востоке Азии.

В декабре 1941 года отдел Специальных операций УКИ, занимавшийся как тайным сбором информации, так и партизанскими операциями, разделился надвое — в частности, для осуществления более тесного сотрудничества с британцами, у которых аналогичные организации (УСО и MI-6) подчинялись двум разным членам кабинета министров. Появившийся в результате этого разделения отдел Специальных операций (СО) начал заниматься прежде всего тренажом групп диверсантов, в чью задачу входило проникновение на территорию врага для подрывной работы, организации и поддержки сил сопротивления. Группы СО действовали повсюду, кроме центральной части тихоокеанского региона (где адмирал Честер Нимиц не нуждался в их помощи в ходе военно-морских и военно-воздушных акций) и юго-западной части Тихого океана (где генерал Дуглас Макартур настаивал на том, чтобы осуществлять разведывательные и партизанские операции своими силами). В группы СО обычно входило не более трех-пяти человек. Их готовили к заброске с парашютов в тыл врага, где они должны были вступить в тесный контакт с местными силами сопротивления, наладить радиосвязь со своей базой поддержки и штаб-квартирой УСС, а также обеспечить возможность воздушной доставки партизанским отрядам оружия и боеприпасов.

Когда речь шла о доставке групп СО морем — порой на крошечных суденышках, иной раз на подводных лодках, — этим занималось военно-морское подразделение: оно разрабатывало все детали операции и заботилось о техническом обеспечении. Отдел особых проектов и Полевое экспериментальное подразделение фактически были ответвлениями отдела СО. Их учредили уже на исходе войны, и занимались они в основном созданием оборудования для нужд агентов СО и разработкой планов атак целей особого значения (типа немецкой ракетной программы — «Фау-2»).

Отдел ведения пропаганды был укомплектован бойцами психологического фронта — из числа тех, кто не перешел в 1942 году в Управление военной информации, занимавшегося трансляцией новостей как таковых. Чтобы посеять замешательство в стане врага, Отдел ведения пропаганды использовал «черные» материалы, типа поддельных газет или фальшивых военных приказов, занимался — при посредстве агентов — распространением антифашистских слухов за линией фронта, наладил работу вещавших на Европу «черных» радиостанций, позаботившись о том, чтобы их американское происхождение осталось тайной. Этот отдел делал, видимо, немало полезной работы, но результаты ее практически не поддавались измерению, и потому большинство сотрудников УСС полагало, что отдел этот не более чем очередной дорогостоящий каприз Донована.

Другим — более весомым — ответвлением отдела СО, возникшим в конце 1944 года, было Управление оперативных групп (УОГ). В его задачи входили тренаж и развертывание групп коммандос (они же — «рейнджеры») — хорошо вооруженных бойцов, владевших соответствующим иностранным языком, составлявших самостоятельный взвод — от 30 до 40 человек, — сражавшийся бок о бок с местными силами сопротивления. Коммандос особенно отличились во время отступления немцев из Италии и Франции.

В отличие от ориентированных в основном на установление различного рода связей взаимодействия групп СО. перед коммандос стояли задачи преимущественно боевого характера, но, оказавшись за линией фронта, они сплошь и рядом делали практически ту же работу, что и группы СО. Коммандос были специалистами-диверсантами и вместе с партизанами немало потрудились над тем, чтобы нарушить работу немецкого транспорта и тыла — особенно в последний год войны.

Боевик УСС в оккупированной немцами Югославии.

Ноябрь 1943

В общей сложности на территории врага действовало около полутора тысяч человек — как групп СО, так и коммандос. Засылали их за линию фронта тайно, но тайна эта скоро обнаруживалась — они норовили проявить себя в действии сразу, едва к тому открывалась возможность. Их контакты с британскими и французскими группами того же рода были поистине сердечными, и довольно скоро американцы обрели известность как решительные, инициативные и доблестные воины. С момента высадки американских войск в Европе, практическое значение действий групп СО и коммандос стало особенно весомым и завоевало уважение военного руководства США.

Генерал Донован не скрывал зависти к своим людям, имевшим возможность сражаться с оружием в руках, и то и дело похвалялся их подвигами. В первый раз нога американского парашютиста коснулась европейской земли в канун Рождества 1943 года — это было во Франции. А наибольшего успеха добились объединенные американо-британские команды, созданные в основном под руководством британцев в рамках союзнического плана под кодовым названием JEDBURGH. Все нужды «джедс» (как называли людей, осуществлявших этот план) рассматривались в первую очередь — таков был приказ Донована.

Команды «джедс» обычно состояли из американского или британского офицера, плюс кто-нибудь с европейского материка (обычно француз) и радист. Одним из таких офицеров во Франции был Уильям Колби, позже (1973–1976 гг.) ставший директором ЦРУ. В марте 1945 года он провел норвежско-американский отряд в Норвегию — их было 30 человек из отдела оперативных групп.

Донован старался держать максимально тесный контакт с опорными базами своих десантников, навещая эти базы, едва выдавалась малейшая возможность, наведываясь в районы боевых действий, чтобы самолично принимать рапорты, провожать на задания своих людей и встречать их по возвращении из-за линии фронта.

Одно из достижений Донована (не утративших и поныне своего значения для центральной разведслужбы) то, что он закрепил за УСС право на независимую радиотелеграфную связь со своими подразделениями, находившимися в деле. Разумность такого рода независимости очевидна, она важна с точки зрения секретности и стала хорошим стимулом для выработки у связистов УСС профессионализма самого высокого уровня, что позже сослужило хорошую службу ЦРУ, обеспечивая точную и надежную связь с находящимися в полевых условиях разведчиками и с тайными радиоточками. В этом ни Государственный департамент, ни военные ведомства соревноваться с ЦРУ не могли. Надо сказать, что УСС вряд ли сумело бы так легко отстоять свою коммуникационную независимость, когда бы не признание со стороны высоких армейских чинов впечатляющих заслуг диверсионных групп, особенно эффективно действовавших во время наступления американских вооруженных сил на европейском театре военных действий. Но не только на полях сражения в Европе, а и во многих других регионах сторицей воздалось людям УСС за их тесную связь с британскими коммандос.

Повышенная ответственность, связанная с планированием и заброской групп СО, а также «джедс» и оперативных групп, лежала тяжким бременем на сотрудниках УСС, ответственных за операции на фронтах. Изрядное число диверсионных акций разрабатывалось в Алжире, Каире, Лондоне, Нью-Дели и в Чунцине, где отделения УСС (совместно с представителями американской армии) старались направлять работу всех групп УСС. развернутых за рубежом Только в пределах территорий, находящихся под контролем адмирала Нимица и генерала Макартура, УСС не смогло добиться возможности играть какую-то роль. Однако в ряде стран, сумевших сохранить нейтралитет в военное время, УСС создало свои базы, — аванпост, как их стали называть во времена ЦРУ. Такие базы были отстроены в Швеции, Швейцарии, Турции, Испании, Португалии и в международной зоне Танжера.

Подчиняясь местным представителям УСС, ответственным за данный регион, сотрудники этих баз одновременно докладывали о ситуации прямо в Вашингтон.

Операция «Факел»

Первая по-настоящему значимая операция УСС за рубежом имела место в Северной Африке, где еще в период существования УКИ были заложены зачатки оперативной сети сбора информации вице-консулами Бобом Мэрфи и Биллом Эдди. После того как в сентябре 1941 года военное и военно— морское министерства передали Доновану всю полноту ответственности за тайные операции, реальным главой первой базы УКИ/УСС в Танжере стал Эдди, действовавший под прикрытием поста военно-морского атташе.

С момента вступления США в войну, разведывательные операции в Северной Африке обрели жизненно важное значение. Каждая кроха информации о тамошних делах особенно возросла в цене после того, как в 1942 году стало ясно, что теперь не приходится мечтать о высадке американско-британских вооруженных сил в Европе, а надо разрабатывать планы высадки в Северной Африке.

В связи с этим и перед учеными, работавшими в Библиотеке Конгресса и на 23-й стрит, была поставлена неотложная задача: собрать все факты и фактики о вооруженных силах, размещенных в северо-африканском регионе, о состоянии его прибрежной полосы, о том, каков там грунт, и т. п.

Готовность разведывательных сил армии и флота была, как водится, не на высоте, и потому они с радостью принимали от УСС как сообщения секретных агентов, так и данные, кропотливо извлеченные из книг и журналов. Это позволило им вскоре приступить к разработке операции «Факел» — высадке американо-британских вооруженных сил в Северной Африке, которая состоялась 8 ноября 1942 года.

То, что началось как программа сбора информации в Северной Африке, под давлением военной ситуации превратилось в нечто куда более серьезное.

Еще осенью 1941 года Донован понял, что горстка его людей, тайно действовавших на территории французских колоний (формально все еще нейтральных), становится ценным фактором как в смысле оказания нужного влияния на французские вооруженные силы в Северной Африке, так и в смысле поставки сведений о диспозициях французских войск и их намерениях. Кроме того, руководство УСС очень скоро выяснило, что большая часть французской армии симпатизирует США, а не Германии, и рада помочь американцам, когда дело дойдет до сражений за освобождение Франции.

Возможности британцев во французских колониях Северной Африки были далеко не столь хороши, поскольку все граждане Великобритании, включая и дипломатов, были изгнаны оттуда после того, как в 1940 году британские военно— морские силы атаковали французский флот и его базы. Так что бремя сбора разведывательной информации лежало в основном на УКИ/УСС. Помимо этого, УСС поддерживало тайные контакты с источниками информации в рядах французской армии в надежде использовать их в нужный момент, чтобы высадка не натолкнулась на сопротивление французских войск — вооруженные силы союзников намеревались сражаться с немцами, а не с французами. Устранить возможность столкновения с французскими войсками, — вот в чем была проблема.

Когда потребовалось переключиться со сбора информации на использование ее, чтобы влиять на события в выгодном для США направлении, на долю людей УСС в Северной Африке выпало испытание, которое они, к счастью, выдержали с честью. Мэрфи и Эдди оказались вовлечены в хитросплетения политических маневров и дебатов по вопросу, кому именно из французских генералов можно доверять в смысле поддержки США. Значительная часть 1942 года ушла на споры о том, кому из военных и политических лидеров — арабских и французских — следует оказывать финансовую помощь.

Все это было в новинку для УСС, а именно — превращение операции по сбору информации в тайную акцию, нацеленную на помощь в реализации американской политики стратегического значения. Спорам президента США, Донована, ОКНШ и британцев насчет всех этих возможностей и вариантов не было конца. Они так практически и не пришли ни к чему со времени начала операции «Факел». Однако дебаты относительно того, что УСС следует делать или чего ему не следует делать, привлекли внимание к его возможностям в северо-африканском регионе, еще в период, когда аналогичных агентств было немного, — во всяком случае таких, на которые можно было вполне положиться.

В результате, в сентябре 1942 года разведывательная сеть УСС была задействована и старалась оказать помощь армии, планировавшей вскоре начать военные операции.

Все лето Мэрфи и Эдди мотались между Вашингтоном, Лондоном и своими консульствами. В конце концов им удалось убедить Рузвельта и нескольких его советников в вероятной полезности контактов с группой генерала Анри Жиро. Затем Мэрфи был придан генералу Дуайту Эйзенхауэру в качестве «политического советника», в чьи обязанности входила координация деятельности УСС, нацеленной на поддержку операции «Факел».

22 октября состоялась тайная встреча помощника Эйзенхауэра генерала Марка Кларка с Бобом Мэрфи и одним из вице-консулов — Риджуэйем Найтом (последний позже был американским послом в Сирии и в ряде европейских стран Подводная лодка доставила Кларка к побережью Северней Африки, потом Кларк и сопровождающие его лица погрузились на шлюпки, подошли поближе к берегу и вброд добрались до него.

Во время встречи представителей американских вооруженных сил с французским генералом Шарлем Мастом, представляющим Жиро, Маст выдвинул ряд неосуществимых требований, но вместе с тем обещал американским войскам дружественный прием. В действительности же, 7 ноября, за несколько часов до высадки, Жиро тайно бежал из вишистской Франции на Гибралтар, под крыло генерала Эйзенхауэра. В самый канун высадки от него было мало пользы, к тому же он был слишком настойчив в желании возглавить силы вторжения, и этим поставил Эйзенхауэра в довольно затруднительное положение.

Тем не менее в Марокко были задействованы контакты УСС с подпольной сетью французской армии. К сожалению, у последних не было надлежащей координации действий с англо-американскими частями, в результате десант высадился не там, где следовало, и натолкнулся на упорное сопротивление французских войск. В конечном счете Мэрфи и Марк Кларк сумели договориться с вишистским адмиралом Жаном Дарланом, большим оппортунистом, но человеком проницательным. Он согласился прекратить сопротивление в обмен на пост французского верховного комиссара Северной Африки. Жиро достался менее важный пост — командующего французскими вооруженными силами в Северной Африке.

Этот опыт тайных политических переговоров и побуждения к действию групп сопротивления, будучи отнюдь не во всем безупречно успешным, тем не менее завоевал отличную репутацию УСС (во всяком случае в глазах американских военных в Европе) и обеспечил Доновану поддержку и Рузвельта, и Эйзенхауэра. Уже в то время интерес высокопоставленных лиц к операциям полувоенных формирований и акциям политического свойства привел к тому, что сбор информации стал отходить на второй план. Что касается анализа, то аналитики изучали вопросы, связанные с Жиро, Дарланом, Шарлем де Голлем, как и весь спектр политической проблематики Северной Африки, но почти нет свидетельств того, что их доклады хоть сколько-нибудь существенно влияли на принимаемые руководством страны решения. Похоже, что большая часть решений принималась Рузвельтом на основании рекомендаций Эйзенхауэра и Маршалла, которые исходили из нужд данной ситуации на том или ином участке фронта. Определенно, не что иное, как соображения военной целесообразности послужили оправданием соглашения с Дарланом, несмотря на то что оно представлялось Госдепартаменту и другим специалистам в Вашингтоне крайне малопривлекательным во всех прочих смыслах.

Вообще говоря, все связанное с операцией «Факел» продемонстрировало огромную ценность работы разведки, но в то же время показало, насколько сложна задача координации и использования данных разведки теми, кто делает политику. Кроме того, стало ясно, что увлекательные истории о тайных встречах, на которые их участники устремляются на подводных лодках, а равно живописные отчеты о действиях групп сопротивления создавали впечатление, что только к этому и сводится деятельность УСС. Под пером журналистов создание за рубежом разведывательной сети, поставляющей нужную информацию, легко поддается театральной драматизации, а между тем она чрезвычайно серьезна — без нее ни политические, ни диверсионные акции не были бы возможны.

Благодаря завоеванной в Северной Африке репутации, УСС (вместе с британскими и французскими разведывательными агентствами) приобрело расположение военного командования в Европе — частично в качестве поставщика разведывательной информации, но в то же время и как организатор диверсионных операций и различного рода акций сил сопротивления. Когда штаб-квартира средиземноморского театра военных действий переместилась в Италию (возле Неаполя), УСС передислоцировало большую часть своих военизированных подразделении из Алжира и Казерты, где они стали значиться под маркой 2677-го временного полка. В Казерте фактически полностью завершилось превращение этих подразделений в сугубо военные, хотя при всем том они сохранили дух специальных, иррегулярных боевых единиц. Существование британских и американских спецподразделений было во благо силам сопротивления на Балканах и в Западной Европе — всякими тайными путями они получали огромное количество оружия и амуниции. Контакты УСС с военным командованием были практически повседневными, полезность разведывательной информации и организуемых УСС диверсионных акций была очевидна, так что все это в конечном счете привело к тому, что «этот выскочка» УСС обрел в Европе общее признание.

Операции, охватывающие мировой театр военных действий

Действия УСС на других фронтах отчасти напоминали операцию в Северной Африке. Собственно говоря, первой штаб-квартирой для осуществления зарубежных акций (учрежденной за пределами США) стал лондонский офис УКИ, открытый в ноябре 1941 года. Когда Эйзенхауэр переместился со своим штабом в Лондон, тамошний офис УСС установил с ним рабочие отношения, которые и привели к участию подразделений УСС в действиях на средиземноморском театре военных действий.

Сначала первоочередной задачей лондонского офиса УСС было налаживание эффективных связей с британскими разведывательными службами, в свое время помогавшими заложить фундамент УКИ. Эта задача оказалась несложной — британские агентства продолжали тесно сотрудничать с УКИ/ УСС; в частности, большинство офицеров американской разведки именно под их попечительством прошли курс наук по сбору информации и методам ведения партизанской войны. Поскольку британские разведслужбы обладали большим опытом, чем американские, они на правах ветеранов относились к УСС как к младшему партнеру. Однако к концу войны УСС обрело статус равноправного участника во всех акциях. Конечно, например, в Каире и в некоторых других регионах традиционного британского доминирования сотрудникам УСС приходилось порой нелегко, пока им не удавалось опровергнуть сомнения ветеранов британской разведслужбы относительно своей компетенции. Однако в Лондоне ситуация была иной: при полковнике Дэвиде К.Брюсе, который возглавил тамошнюю миссию УСС в апреле 1943 года, взаимосвязь с британцами была, как правило, отличной.

Со временем миссия Брюса разрослась до размеров, позволивших создать подразделения, аналогичные всем отделам УСС (включая и исследовательско-аналитический), — она стала «факсимильным изданием» вашингтонской штаб-квартиры, причем каждое подразделение работало во взаимодействии с соответствующим британским агентством. Лондонское отделение УСС было самой большой зарубежной миссией Управления — к середине 1944 года там работало более двух тысяч человек. Особенно полезной оказалась работа Исследовательско-аналитического отдела, в первую очередь его экономические обзоры, которые давали массу материала, заполнявшего папки в учреждении, определявшем цели для воздушных налетов.

Однако в Лондоне, как и повсюду больше всего уделялось внимания (и, соответственно, более всего выпадало славы) операциям коммандос, «джедс» и оперативных групп, которые в сотрудничестве с британцами, французами и силами сопротивления устраивали взрывы на немецких железных дорогах и военных заводах и вообще доставляли массу неприятностей Германии — ее армии и службам безопасности. Ряд весьма эффективно действовавших на европейском материке групп тайных агентов находился под опекой лондонского отделения УСС, но их сообщения имели в основном военное значение и перемежались донесениями о тех или иных успешных диверсионных акциях.

В ходе войны лондонское отделение УСС переместилось (вслед за штаб-квартирой союзнических войск) сперва во Францию, а потом в Германию — и тут и там американское военное командование продолжало считать деятельность подразделений УСС полезной, хотя мало кто на самом деле знал во всем объеме, чем занималась эта организация. В последний период войны во главе лондонского отделения УСС стал вместо Брюса Рассел Форган — нью-йоркский банкир. Он оставался на этом посту до самой кончины УСС и расформирования его незаурядно одаренных работников.

УСС в немалой степени помогало и американским войскам в Индии, Бирме и Китае. Но и тут деятельность УСС в основном (особенно в Бирме) связывалась с операциями диверсионного толка — просачивавшиеся слухи о таковых муссировались повсюду. Первое подразделение УКИ, состоявшее из двадцати человек, прибыло в распоряжение командующего американскими частями в Индии и Бирме генерала Джозефа Стилуэлла (Кислого Джо) весной 1942 года. Постепенно численность 101-го подразделения (как оно называлось) увеличилась. Группы из этого подразделения проникали в районы Бирмы, граничащие с Китаем и Таиландом, и вступали в контакт с местным населением, под ружьем у которого насчитывалось чуть ли не 10 тысяч человек. Они устраивали вооруженные вылазки против японцев и предпринимали разведывательные операции, в результате которых удалось заново овладеть аэродромом Майткайна и захватить контроль над дорогой Ледо. В период наивысшей активности более пятисот американцев руководили боевыми операциями бирманцев, используя связных УСС, в распоряжении которых было 138 тайных радиопередатчиков. 101-м подразделением в то время командовал полковник (позже — генерал) Рэй Пирс.

Тренировочный лагерь 101-го подразделения в Индии

Равным образом УСС очень преуспело в создании — прямо под носом у японских оккупационных сил — агентурной сети в Таиланде (при всестороннем содействии таиландских властей). Два офицера УСС — кавказцы по происхождению, — пробравшись в Бангкок по морю в январе 1944 года, в течение полутора лет действовали, так и не попавшись в руки японцев. Их укрывали антияпонски настроенные правительственные чины Таиланда. Эти двое агентов сообщали по радио сведения, полученные от таиландцев, и направляли деятельность групп агентов, которые в разных концах страны занимались спасением американских и британских летчиков, чьи самолеты были сбиты над Таиландом. Для вызволения этих летчиков и ради других целей самолеты союзных ВВС то и дело вторгались в воздушное пространство Таиланда — и многие из этих полетов так и остались тайной для японцев. Но основной, поистине выдающийся успех в Бангкоке был в другом — в тайных контактах с правителями Таиланда, думавших о том, как после изгнания японцев обрести независимость для своей страны. Позиции, завоеванные УСС в Юго-Восточной Азии, послужили прочным фундаментом для последующей деятельности в этом регионе ЦРУ.

В Китае УСС начало действовать довольно поздно — с 15 апреля 1943 года, когда Донован наконец договорился о сотрудничестве и с военно-морской группой, давно уже пустившей корни в Китае (под командованием капитана, а позднее — адмирала М.Майлса), и с чунцинской разведывательно-политической службой (во главе с генералом Тай Ли). Это тройственное соглашение стало называться КАСО (Китайско-американская совместная организация). Однако пользы от него было маловато, учитывая слишком большую разницу в стиле работы и интересах ориентированной на проблемы внутренней безопасности организации Тай Ли, с одной стороны, и двух соперничающих между собой американских групп — с другой. Но так или иначе УСС сумело во многом помочь «летающим тиграм» 14-й военно-воздушной бригады генерала Клэра Ченнолта. Учрежденный 26 апреля 1944 года совместный (ВВС-УСС) Ресурсно-технический штаб оповещал о воздушных атаках, поставлял сводки погоды и засылал группы оперативной разведки в японский тыл в Китае. Полученные разведывательные данные были невероятно полезны для штаба в Чунцине, позволяя ему разрабатывать планы воздушных ударов по дислоцированным в Китае японским соединениям и кораблям у побережья Китая.

Китайский филиал УСС, созданный в декабре 1943 года и названный 202-е подразделение, засылал агентурные группы в Индокитай, где они работали в контакте с Хо Ши Мином вплоть до капитуляции Японии. Пять офицеров из 202-го подразделения были среди семнадцати человек, состоявших в «миссии Дикси», учрежденной 24 июля 1944 года при штаб-квартире вооруженных сил китайских коммунистов в Северном Китае. «Миссию Дикси» возглавляли полковник Дэвид Баррет и сотрудник дипломатической службы Джон Сервис.

Доклады УСС о боевых возможностях вооруженных сил китайских коммунистов и политических устремлениях вьетнамского движения за независимость во главе с Хо Ши-мином давали редкую возможность заглянуть за кулисы происходящего в этом регионе и пользовались большим вниманием в Вашингтоне. Операции, в результате которых добывалась эта информация, вместе с тем вытолкнули УСС на политическую арену, поскольку вопрос о поддержке вьетнамских партизан вопреки желанию Франции был весьма щекотливым, как и вопрос о прямом сотрудничестве с китайскими коммунистами, которые в то время фактически уже были в состоянии войны с правительством Китая.

УСС снискало доверие командующего американскими войсками на китайском фронте генерала Альберта Ведемайера, который хотел, пользуясь разведданными, иметь объективную информацию о ситуации в регионе, независимо от каких-либо политических ограничений, налагаемых Вашингтоном, При всем том история деятельности американской разведки в Китае во время войны относится к числу достойных сожаления, в частности, и потому, что сообщения о ситуации в Китае были использованы в жестоких политических схватках между сторонниками и противниками Чан Кайши. В конечном счете, в результате китайского конфликта, ввергнувшего страну в состояние гражданской войны, пострадали многие репутации и карьеры.

Ряд вопросов, возникших в связи с тогдашней ситуацией, до сих пор не решен. Ясно, что тогда в Китае политика США не оправдала себя. Ясно и то, что ни американские политические деятели, ни разведывательные службы США просто-напросто не поспевали за развитием событий в этом регионе. Не исключено, что американское влияние в Китае следовало свести к минимуму. Однако, с точки зрения истории становления централизованной разведывательной службы, более существенно отметить, что опыт работы УСС в Китае свидетельствует главным образом о том, что ни структура разведслужбы, ни уровень профессионализма, ни общее понимание функций стратегической разведки не соответствовали положениям президентского приказа от 1941 года о создании УКИ. Это было очевидно и само по себе, но с особенной наглядностью выявилось в Китае, где так и не удалось добиться нужной степени взаимодействия между различными разведывательными службами — особенно в вопросах оценки всего объема информации, которая могла бы помочь США в выработке более удачных политических решений.

Указанная ущербность в организации деятельности разведслужб и поныне сказывается в периоды, когда необходимо принимать решения стратегического, судьбоносного значения.

Наследие УСС

В сознании широкой публики воспоминание об УСС связано с успехами тайных диверсионных операций за линией фронта. Доктрина, ориентирующаяся по преимуществу на такого рода операции, — следствие довольно уникального опыта военного времени, в основе которого лежали такие факты, как вполне дружественное отношение французского военного контингента в Северной Африке к высадке союзнических вооруженных сил, а также всестороннее сотрудничество разведки с партизанским движением в Западной Европе,

Эта доктрина оказалась менее пригодной в приложении к партизанским движениям в странах Азии, хотя в то же время, например, в Юго-восточной Азии и в Китае победоносные действия американских ВВС и ВМС создали ситуацию, благодаря которой большинство диверсионных операций за линией фронта представлялись значимыми.

Романтически окрашенные воспоминания об успехах групп УСС, действовавших в тылу врага в военный период, одно время лежали в основе одобрительного отношения к такого рода операциям и в мирное время. Но в 1960-70-х годах стратегическая ситуация изменилась радикальным образом, Для проведения крупномасштабных операций полувоенного толка она оказалась куда менее подходящей — по сравнению с военным временем. Тогда-то и выяснилось, что в изменившихся условиях это наследие УСС — благо весьма сомнительного свойства, а порой оно оборачивалось и сушим несчастьем.

Самым ценным наследием УСС — из числа непреходящих — была вера Донована в необходимость привлекать к разведывательной работе людей различных профессий. Ранее статус разведки в военном мире был невысок, как и ее престиж. Соответственно, работая в ней, возможность сделать карьеру была достаточно мала. Донован сошел с наезженной колеи ориентации только на военные кадры, сделав работу в разведке привлекательной для предприимчивых штатских, отличавшихся широким кругозором. Эта традиция унаследована ЦРУ, которое регулярно организует вербовку среди наиболее талантливых выпускников американских университетов. Они овладевают профессией разведчиков, учась у ветеранов УСС.

Донован был вечно озабочен поисками новых сотрудников, хотя при этом ничуть не интересовался, каким образом они впишутся в табель о рангах УСС. Он был прежде всего представителем УСС вовне, занятым по преимуществу вопросами общего порядка. Как и в любой другой разведывательной организации, в УСС тут же наклеивали прозвища и кодовые названия на все, что можно — на людей, проекты, операции… Маршрут передвижений Донована получил у нас кодовое обозначение «109», и когда для того или иного подразделения УСС доходила весть о скором посещении его Сто девятым, состояние духа людей тут же улучшалось. Когда Донован размашистым шагом входил в мое помещение для брифингов, не было никого, кто не чувствовал бы. что это прирожденный лидер — тем более, что его плечи украшали наконец-то полученные генеральские звезды, а грудь — боевые ордена и нашивки, в том числе и Орден Почета за воинские подвиги во время первой мировой войны.

О выдающихся достижениях других сотрудников, из числа найденных Донованом, вряд ли кто помнит в наши дни. Но кроме упомянутых уже, здесь следует назвать полковника Эдварда Бакстона — помощника директора по административной части, в прошлом видного деятеля республиканской партии; Льюиса Рима (когда-то руководителя сталелитейной фирмы), сумевшего создать прекрасный запас оружия и амуниции на случай быстрой отправки за линию фронта; Атертона Ричардса (человека весьма состоятельного; на Гавайях он был «ананасным королем»), Ричардс старался объять все разрастающийся комплекс УСС единой организационно-управленческой системой. Нельзя не назвать здесь и Джона О’Хара, найденного Донованом в огромном нью— йоркском универмаге, дабы он, используя свой опыт, навел некий порядок в наспех создаваемой структуре УСС. О’Хара стал первым генеральным инспектором УСС, На благо Управления трудились также братья Морганы: Джуниус — в финансовом отделе и Генри — в отделе цензуры и документации. И даже сын президента США Джеймс Рузвельт какое— то время был офицером связи при Доноване.

В исследовательско-аналитических отделах в Вашингтоне и за рубежом работали такие ученые, как Эдвард Мэсон, Чарльз Хитч, Эмиль Депре и Уолт Ростоу — все специалисты по экономике; здесь также был специалист по России Джеральд Робинсон — выпускник Колумбийского университета в Нью-Йорке; китаисты — Джон Фэрбенк и Мартин Уилбер; японист Бретон Фас; антрополог, специалист по Юго-восточной Азии Кора дю Бои; африканист Ральф Банч, прославившийся позже на посту заместителя Генерального секретаря ООН; историк, специалист по Англии — Рид (выпускник Пенсильванского университета); его коллега, выпускник Йельского университета Хэджо Холборн и многие другие ученые, заслужившие известность в академических кругах. Политические взгляды сотрудников исследовательско-аналитического отдела были в основном умеренно либеральными, хотя среди них были и представители левых, такие как, например, специалист по Латинской Америке Морис Халперин или специалист по Германии Герберт Маркузе.

Отдел тайной разведки подарил стране немалое число выдающихся людей, в том числе Уильяма Кейси, который в свое время руководил разведывательными операциями против Германии из лондонской штаб-квартиры УСС, а позже занимал ряд высоких постов — был помощником государственного секретаря по вопросам экономики и президентом импортно-экспортного банка. Он уже удалился на покой, когда Рейган предложил ему пост директора ЦРУ, каковым он и стал в 1981 году.

Среди тех, кто когда-то работал в Отделе текущей разведки, были и Артур Гольдберг, потом ставший членом Верховного суда, и Уитни Шефердсон, юрист из Гарварда, впоследствии влиятельная фигура в нью-йоркском Совете по международным отношениям, и Ричард Хелмс — директор ЦРУ с 1966 по 1973 год.

За отдел Специальных операций отвечал полковник Престон Гудфеллоу, бывший директор одной из газет Херста; в качестве заместителя директора ЦРУ по операциям он занимал в табели о рангах положение, аналогичное положению генерала Магрудера. Кстати сказать, небезызвестным до прихода в отдел Специальных операций был не только Билл Колби, были и другие, такие как старший помощник начальника отдела Уильям Вандербильт, бывший губернатор Род-Айленда. А еще больше было тех, кто обрел известность позже, вроде экономиста Николаса Дика (венгра по происхождению), в наши дни ставшего президентом одного из крупнейших в мире валютных банков, а тогда работавшего для УСС в Египте, Италии и Вьетнаме. Между прочим, вьетнамская группа УСС знала в своих рядах таких людей, как Франк Уайт (майор, доверенное лицо Хо Ши Мина, а позже ответственное лицо в «Тайм-лайф») и Люсьен Конин, который в лихорадочные дни военного заговора против Нго Динь Зьема осуществлял в Сайгоне связь между ЦРУ и вьетнамскими вооруженными силами.

В миссии УСС в Греции в свое время работал Томас Карамиссинис, позже ставший одним из помощников директора ЦРУ по операциям. Фрэнк Уиснер (отпрыск состоятельной семьи с Миссисипи, уолл-стритовский адвокат) бывший сперва начальником базы УСС в Стамбуле, а потом в Бухаресте, а позже ставший первым главой Отдела тайных операций ЦРУ. До Уиснера в Румынии работал Беверли Боун — одаренный журналист из «Нейшнал Джиографик», довольно непочтительно изобразивший свой опыт в книге «Операция «Сумасшедший дом».

В УСС работало немало выдающихся психологов, в чью задачу входило тестирование и оценка тех или иных людей с точки зрения пригодности их для разведывательной работы, особенно для выполнения тайных задании. Возглавляли это новое направление психологии Джон Гарднер и Генри Мюррей из Гарварда. Их работа была описана в книге «Оценка людей», вышедшей в свет в 1948 году. Другой психолог — Уильям Лангер (брат Билла Лангера) руководил работой по созданию максимально точного аналитического описания личности Гитлера. Результаты этой работы положены в основу книги, которая вышла много лет спустя. Подобный анализ открыл дорогу для осуществления аналогичных исследований руководителей иностранных государств психоаналитиками ЦРУ. Перечисление выдающихся специалистов, работавших в УСС, заняло бы не одну страницу.

Благодаря всем этим людям романтический ореол, окружающий наследие УСС, не исчез и после второй мировой войны. Будучи людьми незаурядными, ветераны самим фактом своего существования во многом послужили укреплению репутации и УСС и ЦРУ. В тяжелые для ПРУ времена ветераны Управления стратегических служб не уставали напоминать, что стране нужна хорошая разведывательная служба. Назначение Билла Кейси — в прошлом президента организации ветеранов УСС — директором ЦРУ стало в глазах ветеранов знаком признания ценности наследия УСС для Центрального разведывательного управления.

Боевые кадры УСС, особенно из числа приписанных к зарубежным базам, обрели большую известность, став героями ряда пользовавшихся успехом книг. Легендарные аспекты деятельности УСС стали достоянием широкого читателя чуть ли не сразу после окончания войны, когда два способных журналиста — Кори Форд и Элистер Макбейн — получили от Донована разрешение написать книгу об УСС. Авторы назвали ее «Плащ и шпага: тайная история УСС». Она вышла в 1945 году с предисловием генерала Донована, начинавшегося словами: «Теперь, когда война позади, справедливо, чтобы люди узнали о бесстрашии и преданности своей стране сотрудников УСС, не раз рисковавших жизнью во время войны».

В 1946 году вышла еще одна книга, более серьезная. Ее написали два первоклассных журналиста, бывшие сотрудники УСС — Стюарт Элсоп и Том Брейден. Книга называлась «Sub Rosa: УСС и американский шпионаж». В свое время Элсоп и Брейден были в составе парашютистов из команды, джедс», заброшенных на территорию Франции. Их рассказ о действиях команды УСС за линией фронта до сих пор читается с увлечением, а кроме того, он послужил хорошим подспорьем для последующих более систематических описаний операций УСС. Благодаря литературе об УСС, стало всеобщим достоянием, что ряд его операций были чистой воды импровизацией, но так или иначе основным после чтения всех этих книг оставалось впечатление о смелых и нешаблонных действиях разведки. Хотя Элсоп располагал достаточной информацией о деятельности исследовательского отдела и мог включить в книгу описание его работы, эта часть книги — на фоне рассказов о более рискованных действиях сотрудников УСС — получилась скучновато-банальной, что, увы, почти неизбежно.

Исследовательско-аналитическая деятельность УСС, возможно, так и не стала бы достоянием широкой публики, когда бы не книга историка Шермана Кента. После передачи этого отдела в распоряжение Госдепартамента, Кент еще на некоторое время задержался в Вашингтоне, прежде чем вернуться в Йель. (Несколько лет спустя он опять вернулся в Вашингтон и двадцать лет проработал в Управлении национальных оценок). Книга Кента называется «Стратегическая разведка на службе американской мировой политики» и описывает период до октября 1948 года. Для целого поколения офицеров она стала подспорьем в овладении навыками сбора и анализа информации. Ко времени выхода книги в свет, уже существовало ЦРУ — только-только оперившееся, — и Кент использовал ряд терминов, из которых следовало, что он вроде бы описывает новую организацию. На самом же деле это размышления по поводу личного опыта службы в исследовательском отделе УСС и попытка дать общее (отчасти идеалистическое) представление о тяжелом труде разведчика-аналитика.

Поскольку книга Кента не рассказывает о том, как в реальности обстояли дела в УСС и ЦРУ, она скорее абстрактное описание некой концепции, которая обсуждалась, но так никогда и не была осуществлена. Кент говорил мне, что в то время ему трудно было найти издателя. И книга его не пользовалась столь значительным — с коммерческой точки зрения — успехом, как «Плащ и шпага» или «Sub Rosa», Тем не менее суть процесса сбора и обработки разведывательной информации нашла свое отражение в его книге. Разведывательная информация, по определению Кента, это

«…род сведений о разных державах, которыми должно располагать наше государство, дабы обеспечить успешность своего курса, дабы планы и действия наших государственных мужей и военных не разбрасывались и не осуществлялись во мраке неведения. Это род знаний, на основе которых мы строим — на самом высоком уровне — нашу национальную политику по отношению к государствам всего мира».

Более того, Кент пишет и о том, в чем так трудно убедить людей и по сию пору:

«Некоторые из этих сведений могут быть получены тайным путем, но основную массу их приходится добывать посредством далекой от романтизма работы по изучению и анализу открытых источников информации».

Эти истины тоже часть наследия Управления стратегических служб, хотя они едва не были погребены под грузом легенд о плащах, шпагах и диверсиях.

Глава 3

Поиски путей обеспечения национальной безопасности после войны

Ирония состоит в том, что новая разведывательная организация — ЦРУ — не смогла бы, возможно, обрести твердую почву под ногами, когда бы не три, так или иначе связанных с войной фактора, послуживших мощным импульсом для ее создания. Первый — это публикация Конгрессом полного отчета о трагедии Перл-Харбора, из которого стало яснее ясного, насколько катастрофически плохо была организована работа стратегической разведки. Второй — это отказ Советского Союза действовать в духе достигнутого с Черчиллем и Рузвельтом взаимопонимания и согласия, захват им — с 1945 по 1948 год — политического и военного контроля над большей частью Восточной Европы и намерение добиться такого же контроля над Грецией, Турцией, Ираном, Югославией, Италией и Берлином. И третий фактор — это попытка в июне 1950 года — Северной Кореи завоевать власть над всей страной, в чем ей оказывали помощь коммунистические правительства СССР и Китая. Этот последний по времени «инцидент» создал ситуацию балансирования на грани войны, которая, однако, помогла ЦРУ твердо стать на ноги.

К чести Донована и Магрудера следует отметить, что они начали строить «корабль», как они называли подготовку к созданию такого рода организации, когда до окончания войны было еще более года. Однако рекомендации Донована 1944 года обрели силу закона только в 1947 году. И все равно понадобился такой стимул, как корейская война, чтобы ЦРУ начало набирать силу, получило фонды и обзавелось штатом, достаточным, чтобы действовать как поистине центральная разведывательная организация. Можно сказать, что ЦРУ в том виде, в каком оно известно теперь, оформилось и вышло на арену действий к 1953 году.

Я отчетливо помню, как Магрудер подробно обсуждал с Донованом и другими чинами УСС высшего ранга меморандум президенту Рузвельту от ноября 1944 года. Проект меморандума, насколько мне известно, составили прежний начальник штаба отдела текущей разведки Эверет Глисон (тогда уже работавший в группе, осуществлявшей связь с другими разведывательными агентствами) и его друг, профессор Уильям Макговерн — старший офицер связи, ответственный за контакты с ОКНШ. Глисон — известный историк, позже игравший заметную роль в Совете национальной безопасности и Историческом отделе Госдепартамента. Он изложил мне основные идеи, которыми руководствовался, работая над проектом меморандума летом и осенью 1944 года. Стиль одобренного Донованом меморандума лапидарен — в сжатой форме в нем изложены основные идеи, позже включенные в директиву Совета национальной безопасности от 1947 года, согласно которой было создано ЦРУ. Там, где должно было стоять название новой организации, Донован оставил пустые места, но если бы он проставил там «Центральное разведывательное управление», этот документ вполне мог бы служить в качестве хартии агентства, учрежденного три года спустя. Вот его текст.

МЕМОРАНДУМ ДОНОВАНА

18 ноября 1944 г.

В соответствии с Вашей запиской от 31 октября 1944 года я предлагаю свои соображения относительно разведывательной службы в послевоенный период.

В первые дни войны УСС было поставлено под начало ОКНШ, поскольку основное требование к разведке тогда сводилось к обслуживанию военных операций.

Когда враг будет разбит, появится нужда в информации, способной помочь нам в решении проблем мирного времени.

Для этого надо сделать два шага.

1. Контроль над разведкой должен быть возвращен президенту страны.

2. Следует создать докладывающую непосредственно Вам авторитетную инстанцию, ответственную за определение разведывательных целей и координацию работы по сбору разведывательных материалов, необходимых правительству для планирования и осуществления национальной политики и стратегии.

Я прилагаю проект директивы, посредством которой указанные два шага могут быть реализованы без труда и потери времени.

Как видите, координация и централизация будут осуществляться на политическом уровне, тогда как ответственность за оперативную разведку будут, как и ныне, нести агентства, ее осуществляющие. Таким образом, создание центральной инстанции ни в коей мере не помешает осуществлению необходимых функций разведывательных служб всех родов, в том числе и служб армии, флота и Госдепартамента.

В соответствии с Вашим желанием, проект разработан в качестве долговременного плана. Но, возможно, Вы будете не против рассмотрения вопроса о том, чтобы этот проект (или часть его) был осуществлен уже сегодня — посредством административного или законодательного акта. Предположить, что Вы можете изъявить желание сразу приступить к постройке фундамента новой организации, меня вынуждает понимание, что за такое решение говорят доводы здравого смысла.

Если приступить к немедленному пересмотру ныне существующей разведывательной системы и координации деятельности различных ее элементов, это приведет к значительному сокращению финансовых расходов и поможет закончить войну более эффективно и более быстро.

Важная с точки зрения обеспечения национальной безопасности информация, добываемая в данное время определенными учреждениями и агентствами, не используется во всей своей полноте в ходе ведения войны. Координация на стратегическом уровне устранит этот изъян и ликвидирует существующую в данный момент неразбериху, в результате которой различные разведывательные агентства дублируют работу друг друга.

Несмотря на то что идет война, мы находимся в состоянии переходного периода, который, прежде чем мы осознаем это, ввергнет нас в суматоху реконструкции. Должным образом отстроенная и упорядоченная разведывательная система поможет принимать решения, основанные на добротной информации.

В данное время в Управлении достаточное число специалистов высокой квалификации, чтобы справиться с этой задачей. Надо, чтобы эти таланты не разбрасывались в разные стороны.

Уильям Донован

Директор

ПРИЛОЖЕНИЕ

Независимая инстанция, необходимая для создания Центральной разведывательной службы

Для того чтобы координировать и централизовать линию и действия правительства по отношению к разведывательным службам сделано следующее:

1. В рамках административного управления президента США создана центральная разведывательная служба под названием _______________ директор которой будет назначаться президентом. Директор будет осуществлять свои функции под управлением и наблюдением президента. С одобрения президента, директор может осуществлять свои полномочия, власть и обязанности через посредство подходящих и выбранных по его усмотрению официальных лиц или агентств.

2. В рамках __________________ создана Консультативная коллегия в составе государственного секретаря, военного и военно-морского министров и других лиц — по назначению президента. Коллегия будет консультировать директора и помогать ему в выработке основных направлений политики и планов подведомственной ему организации.

3. Под управлением и контролем президента, опираясь на консультации и помощь различных правительственных учреждений и агентств, __________________ будет осуществлять следующие функции и выполнять следующие обязанности.

а) Координация функций всех разведывательных организаций правительства, а равно выработка политической линии и определение целей, необходимых для обеспечения интеграции деятельности разведки;

б) сбор (непосредственно или через содействие существующих правительственных учреждений и агентств) необходимой информации — включая военную, экономическую, политическую и научную — о возможностях, намерениях и деятельности зарубежных стран, с особым учетом того, какое значение эта информация может иметь для национальной безопасности, политики и интересов США;

в) окончательная оценка, синтез и распространение в правительственных кругах разведывательной информации, необходимой для того, чтобы правительство располагало нужными сведениями, принимая важные решения как в мирное время, так и во время войны;

г) формирование разведывательных кадров, обучение сотрудников разведки и контролирование их работы;

д) подрывные операции за рубежом;

е) определение курса и координация действий, необходимых для сбора разведывательной информации для осуществления положения, изложенного в пункте «б»;

ж) другие, имеющие к разведывательной деятельности, функции и обязанности, — согласно распоряжениям президента.

5. Согласно пункту 3, существующие правительственные разведывательные агентства будут собирать, оценивать, синтезировать разведывательные сведения, необходимые для осуществления функций данных агентств.

6. Директор получит право обращаться к различным учрождениям и агентствам с просьбой о переводе в тех или иных специалистов, если в таковых возникнет необходимость.

7. Все правительственные учреждения и агентства будут представлять директору разведывательные материалы, если тот — с одобрения президента — этого потребует.

8. ____________________ будет располагать никому не подконтрольным бюджетом.

9. Во время войны или в период объявления в стране чрезвычайного положения все программы в районах боевых действий или в районах, где подобные действия планируются, будут приведены в соответствие с планами военного командования и должны будут получить одобрение Объединенного комитета начальников штабов. Программы, намеченные к осуществлению в районе того или иного театра военных действий, подлежат контролю командующего данным фронтом.

10. В рамках отпущенного _____________________бюджета директор может нанимать необходимый персонал и обеспечивать нужное оборудование и снаряжение. С одобрения президента, директору может быть придан необходимый для осуществления задач _____________________ армейский и воено-морской персонал. Директор располагает всей полнотой прав в вопросах структуры и управления __________

В 1944 году в Вашингтоне царило радостное настроение, вызванное разгромом немцев во Франции, но в декабре оно дало трещину в связи с неожиданным наступлением противника в Арденнах, вынудившим американские войска к поспешному отступлению. В результате возобладал пессимистический взгляд, что принудить немецкие и японские армии к капитуляции может только дорогостоящая затяжная военная кампания. Возможно, именно это настроение объясняет, почему к меморандуму Донована отнеслись довольно небрежно. Рузвельт переслал его в Объединенный комитет начальников штабов, запросив у него комментариев. Хотя изложенная Донованом идея пользовалась большой поддержкой на высоком уровне (например, осенью 1944 года Объединенный разведывательный комитет при ОКНШ разрабатывал аналогичный план, то же и в Госдепартаменте), общее отношение бюрократического аппарата к предложению создать агентство с обязанностями координатора и прямой подотчетностью президенту США было чуть ли не единогласно враждебным. Причем отчасти эта враждебность была результатом неприязни к самому Доновану.

Предложению о создании нового агентства воспротивился также и Эдгар Гувер, разработавший собственный план контроля ФБР над всей деятельностью разведки за рубежом, Не исключено, что именно он организовал утечку информации о предложении Донована,

Так или иначе, в феврале 1945 года в газетах «Чикаго трибюн» и «Вашингтон таймс геральд» появились статьи журналиста Уолтера Трохана, в которых еще не существующая «всемогущая разведывательная служба» преподносилась в качестве части некоего «нового курса» на создание «супершпионской» организации для «международного шпионажа в послевоенный период и для того, чтобы совать свой нос в частные дела граждан». Рузвельт был вынужден временно отложить этот вопрос и вернулся к нему только 5 апреля, всего за неделю до смерти. Он попросил Донована постараться заручиться согласием глав разведывательных агентств и подразделений безопасности различных ведомств. Задача, в любом случае, вероятно, неразрешимая. Так или иначе Донован сделал все возможное, но даже те, кто ответил на его запрос, ответили негативно. Со смертью Рузвельта исчезла первая, необходимейшая предпосылка для создания центральной разведывательной системы, т. е. понимание этой идеи на президентском уровне и доверие главы государства к тому, кто эту идею будет воплощать в жизнь.

Естественно, что Гарри Трумэн не мог тут же по вступлении в должность президента заняться вопросом послевоенного будущего разведывательной службы. Потребовалось некоторое время, прежде чем он понял настоятельную необходимость рассмотрения вопроса о создании центральной разведывательной организации. Но прежде чем Трумэн дозрел до этого понимания, капитулировала нацистская Германия, были взорваны две первые атомные бомбы и в мире прекратились военные действия.

Стремясь поскорее привести в порядок всякие административные дела, министерство финансов во главе с Гарольдом Смитом (издавна недовольное доновановской манерой ведения дел, далекой от общепризнанных норм) выступило с настоятельным требованием роспуска УСС, По мнению Смита, разведывательной информацией президента должен снабжать Госдепартамент, а посему никакой надобности в центральной разведывательной службе нет. Трумэн согласился с этим аргументом и 20 сентября 1945 года издал постановление (вошедшее в силу 1 октября 1945 года), положившее конец деятельности УСС и мечтам Донована.

ИСПОЛНИТЕЛЬНОЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 9621

о прекращении деятельности Управления

стратегических служб и распределении его функций

В силу власти, дарованной мне конституцией и законом, а также в качестве президента Соединенных Штатов и главнокомандующего армии и флота я приказываю следующее,

1. В рамках Государственного департамента учреждается временная служба исследований и разведки, которой передаются:

а) функции исследовательско-аналитического и представительного отделов Управления стратегических служб (созданного военным приказом от 13 июня 1942 года), за исключением функций, осуществляющихся на территориях Германии и Австрии, а также

б) все прочие функции Управления стратегических служб (далее именуемого Управлением), связанные с деятельностью вышеуказанных отделов.

Обязанности директора Управления и обязанности Объединенного комитета начальников штабов, связанные с функциями отделов, передаваемых Временной службе, возлагаются на государственного секретаря. Персонал, оборудование и официальные документы указанных отделов (за исключением находящихся в Германии и Австрии) поступают в распоряжение Временной службы, как и прочий персонал, оборудование и документация Управления, а равно его фонды, если министр финансов придет к выводу, что они прежде всего связаны с функциями передаваемых Государственному департаменту отделов. Военный персонал, находящийся в данное время на службе в связи с деятельностью указанных в этом параграфе отделов, может — в соответствии с законом и по согласованию с государственным секретарем, военным министром и министром военно-морского флота — продолжать свою службу в Государственном департаменте.

2. Временная служба исследований и разведки будет упразднена к 31 декабря 1945 года, Обязанности по подготовке и расформированию Временной службы возложены на государственного секретаря. В преддверии указанного расформирования:

а) государственный секретарь может по своему усмотрению передать любые функции Временной службы тем или иным агентствам Госдепартамента;

б) государственный секретарь может сократить деятельность Временной службы;

в) глава Временной службы, назначенный государственным секретарем, будет ответственным перед последним или перед другим сотрудником Госдепартамента — по указанию государственного секретаря;

г) административно Временная служба (за исключением положений, оговоренных в данном приказе) будет составной частью Государственного департамента.

3. Все функции, а также персонал, официальные документы, оборудование и фонды, не переданные Государственному департаменту согласно пункту 1 данного приказа, передаются военному министерству; Управление, включая и Управление директора стратегических служб, распускается, Функции директора Управления стратегических служб и Объединенного комитета начальников штабов, связанные с функциями, переданными военному министерству, возлагаются на военного министра. Военно-морской персонал, находящийся в данное время на службе в связи с деятельностью служб, переданных военному министерству, может — в соответствии с законом и по согласованию с военным министром и военно-морским министром — продолжать свою службу в военном министерстве. Военный министр может прекратить осуществление тех или иных переданных ему функций, если это, по его мнению, отвечает интересам национальной безопасности.

4. Другие меры и диспозиции, необходимые для перевода подразделений Управления или перераспределения их функций, будут осуществляться по указанию министра финансов и теми агентствами, которые он для этого назначит.

5. Во все пункты прежних приказов президента США, противоречащие данному приказу, внесены соответствующие поправки.

6. Данный приказ вступает в силу с 1 октября 1945 г.

Гарри Трумэн

Белый Дом

20 сентября 1945 г.

Так тяжеловесным слогом административной прозы было извещено о переводе Исследовательско-аналитического отдела (включая малочисленный штат Отдела наглядных пособий) в Государственный департамент, а также о переводе в военное министерство Отдела тайной разведки, Х-2 и прочих подразделений, оставшихся после расформирования УСС. Полувоенные формирования УСС и без того были вскоре распущены, и военное министерство заполучило только подразделения разведки и контрразведки — независимую организацию под названием Соединение стратегических служб. Приказ Трумэна оказался прокрустовым ложем.

Билл Лангер во главе Исследовательского отдела перешел в Госдепартамент, чтобы работать под началом бывшею нью-йоркского юриста Альфреда Маккормака (который в последний период войны создал в военном министерстве довольно эффективно действовавшую группу оценок военных данных, занимавшуюся в основном радиоперехватом). Сначала в ведение Госдепартамента были переданы 1655 человек, но многие из них покинули его, поскольку Госдепартамент тяготился взваленным на него бременем и бился за фонды для 800–900 человек, не более. Генерал Магрудер (во главе Отдела тайной разведки, Х-2 и других подразделений, оставшихся после расформирования УСС) перешел в военное министерство, но вскоре с отвращением оставил его, поскольку вообще утратил интерес к военной службе.

Таков был бесславный конец Управления стратегических служб.

Погружаясь в историю

Мои личные перспективы в этот период были не менее неопределенны, чем любые перспективы личной карьеры, связанные с надеждами на создание центральной разведывательной организации. Я, собственно говоря, подобно большинству тех, кто более или менее случайно оказался в УСС, вовсе не собирался оставаться на государственной службе после войны. Хотя мнение Глисона о том, что центральная разведывательная организация должна существовать и впредь, было мне по душе, я не чувствовал себя обязанным что-либо предпринимать в этом направлении. Я планировал вернуться в Гарвард, где все еще числился в отпуске. Но тут подвернулась редкая для меня — молодого историка — возможность, и я остался в Вашингтоне еще на четыре года, занявшись делом, имевшим лишь отдаленное отношение к разведке.

В конце войны генералы Маршалл и Эйзенхауэр одобрили план работ по созданию официальной истории американской армии. В начале 1946 года Эйзенхауэр сказал, что необходимо объективно проанализировать уроки войны и извлечь из нее должные выводы. Он считал, что эти уроки должны быть как можно скорее зафиксированы на бумаге; если, говорил он, армия перепоручит эту работу «стаду престарелых полковников», они закончат ее через четверть века, и она утратит значительную долю актуальности как для всей Америки, так и для армии, Мне было предложено описать то, что Маршалл называл своим «командным пунктом в Вашингтоне» — Оперативное управление штаба Армии. К этой работе было решено привлечь историков, не связанных с военной службой, и дать им полный доступ к секретным материалам ОКНШ и Оперативного управления. Стеллажи в комнатах были буквально забиты материалами с грифом «секретно» и «особо секретно», материалами, на которых были зафиксированы стратегические решения и приказы нашего военного командования и штабов. За пределами Пентагона никто этих документов не видел. Для любого историка это был чистый клад. Я был назначен ответственным за составление истории Оперативного управления. Это произошло в начале 1946 года, и проработал я над этой темой до лета 1949-го. Сперва мне казалось, что понадобится лишь год или два, но объем ценнейшего материала был столь велик, что я, составив основной том, которого так жаждал Эйзенхауэр, — «Вашингтонский командный пункт», — сколотил штат для составления других томов, которые со временем стали частью 99-томной официальной истории американской армии под названием «Армия Соединенных Штатов во Второй мировой войне».

Помимо чисто исторической ценности, изучение военного планирования и командования вооруженными силами дало мне уникальную возможность разобраться в том, как наше правительство функционировало в чрезвычайных обстоятельствах — с 1939 по 1945 гг., — и в особенности, получить представление о том, как составители стратегических планов и политики использовали разведку.

У меня была возможность проинтервьюировать чуть ли не всех генералов, занимавших во время войны ключевые позиции, как на фронте, так и в штабах, начиная с Эйзенхауэра, который оказал мне стопроцентную поддержку, когда дело коснулось вопроса о доступе к материалам, до сих пор открытым лишь горстке высокопоставленных армейских офицеров. Равным образом он обеспечил разрешение на публикацию этой серии исторических исследований, несмотря на то, что едва ли не все приведенные в ней материалы были секретными.

В известном смысле эти годы были для меня отходом от активной разведывательной деятельности, но зато я получил уникальную возможность изучить политические и военные проблемы на командном уровне. Кроме того, эта работа дала мне возможность со стороны взглянуть на то, как американские политики смотрели на разведку — в смысле подспорья при принятии тех или иных решений. Картина, увы, не была утешительной — скорее это была хроника упущенных возможностей и недомыслия, нежели история эффективного использования стратегической разведки. Я помню, как один из высокопоставленных генералов рассказывал мне о постоянных реорганизациях в армейской разведке G-2: сперва ее создавали по принципу изучения различных географических регионов, а потом все перетасовали, создавая подразделения, изучающие те или иные объекты по функциональному признаку. «Ни та, ни другая структура, — заключил он, — не стоила и выеденного яйца».

Одна из популярных в военное время историй (увы, правдивая) повествует о том, насколько незначительно использовались возможности G-2 на том высоком уровне, где принимаются стратегические решения. В момент высадки в Нормандии G-2 была погружена в суматоху переезда и подступиться к сейфам с документацией было невозможно — они были выставлены в коридорах, откуда их грузили рабочие. И это в момент, когда на злополучных офицеров армейской разведки, едва ли знавших — в связи с переездом — телефонные номера друг друга, со всех сторон сыпались лихорадочные запросы относительно данных о ситуации в зоне высадки.

Я обнаружил, что подобно УСС армейские разведывательные службы были многим обязаны англичанам, натаскивавшим их в разведывательном деле (особенно в сфере радиоперехвата), но при этом американцы не вполне поняли, как осуществлялась в Британии координация разведывательной деятельности на национальном уровне, как их верховное командование принимало решения, исходя из данных, собранных разведкой. Вероятно, более чем что-либо другое, именно понимание того, как мало до сих пор осознаны эти проблемы, побудило меня к возвращению в 1949 году на работу в разведке.

Псевдоцентральная разведывательная служба: 1946–1947 гг.

В этот период вместо создания структуры центральной разведывательной службы был сооружен фасад — видимость централизации, за которой скрывалась обычная ведомственная фрагментарность и неэффективность. Донован и Магрудер проиграли сражение за сохранение института УСС в мирное время. Нет смысла пересказывать ход бесчисленных бюрократических битв того времени. Президент Трумэн ожидал, что Госдепартамент возглавит дело создания центральной разведывательной службы, но тот даже не удосужился выделить людей, которые занимались бы этим вопросом. В результате на первом плане оказался выдвинутый военно— морским министерством компромиссный проект, причем смысл этого проекта выявлял, что более всего военно-морское министерство боится, как бы не возобладало влияние военного министерства.

Изучением взаимосвязи вопросов обороны страны и выработки политических решений руководил Фердинанд Эберстадт, банкир и приятель военно-морского министра Джеймса Форрестола. Часть этого проекта, рассматривавшая вопрос о централизованной разведывательной службе, была написана контр-адмиралом Сиднеем Сойерсом, бизнесменом из Сант-Луиса, ставшим заместителем главы военно-морской разведки. Проект военно-морского министерства сводился к тому, чтобы структура центральной разведывательной службы была достаточно мощной, дабы воспрепятствовать всестороннему доминированию любого другого агентства, и в то же время достаточно слабой, чтобы не узурпировать круг вопросов, подконтрольных Адмиралтейству. По мнению военно-морского министерства, полное слияние различных разведывательных служб в единое целое неосуществимо, поскольку каждое министерство нуждается в специфическом разведывательном агентстве, обслуживающем его специфические нужды. Так или иначе, но этот проект рекомендовал создать подчиненное Совету национальной безопасности центральное разведывательное агентство, ответственное за координацию деятельности всего разведывательного сообщества.

Военное и военно-морское министерства, а с ними Госдепартамент и ФБР были согласны в одном — они не хотели создания сильного центрального разведывательного агентства, которое контролировало бы их собственные разведслужбы. Адмирал Эрнст Кинг (отличный офицер, но слепо преданный лишь интересам военной службы) открыто заявил о владевшими всеми опасениями. Он сказал военно-морскому министру, что «сомневается относительно того, будет ли такое агентство отвечать нашему представлению о форме управления делами разведки». Сам Трумэн неоднократно заявлял (повторяя аргумент ФБР), что «эта страна не желает заполучить гестапо — ни под каким видом, ни при каких обстоятельствах и обоснованиях».

Все эти сомнения по-своему законны, но в данном случае они служили всего лишь препятствием на пути создания центральной разведывательной службы. Истина состоит в том, что можно ввести систему проверок и общего контроля, делающую центральное разведывательное агентство подотчетным правительству; и в то же время правительство не может справиться с проблемами, возникающими при осуществлении внешнеполитической линии, не располагая эффективной центральной разведывательной службой.

Согласно Людвеллу Монтегю, Объединенный разведывательный комитет при ОКНШ крайне нуждался в некой структуре, осуществляющей координацию разведработы на национальном уровне. И в 1945 году ОРК представил доклад на эту тему, содержавший всестороннее исследование вопроса и различные рекомендации. Трумэн одобрил предложенный ОРК компромиссный план в качестве первого в серии планов временных центральных разведывательных структур, учреждаемых им до тех пор, пока он, наконец, не решился на создание действительно эффективного координационного агентства.

Президентским распоряжением от 22 января 1946 года была создана Национальная разведывательная инстанция (НРИ), состоящая из государственного секретаря, военного и военно-морского министров и личного представителя президента, адмирала Уильяма Лихи. Эти люди (царствовавшие в своих министерствах) совместно с недреманным оком Белого Дома, стали ответственными за работу организации под названием Центральная разведывательная группа (ЦРГ). Фонды и персонал ЦРГ должна была получить от министерств, располагавших автономными разведывательными службами. Ожидалось, что ЦРГ вновь соберет под свое крыло ряд аналитиков для обработки разведывательных материалов, получаемых силами различных агентств. Причем штат, первоначально запланированный для ЦРГ, насчитывал всего 80 человек. Главой ЦРГ стал контр-адмирал Сойерс — но только, по его же настоянию, на полгода. Позже он стал помощником Трумэна по вопросам разведки и национальной безопасности.

После Сойерса ЦРГ возглавил генерал-лейтенант Хойнт Ванденберг (из военно-воздушных сил) — он пробыл в этом качестве с июня 1946 года по май 1947-го, когда вместо него на должность заступил контр-адмирал Роско Хилленкеттер. Ванденберг был племянником «великого сенатора» Трумэна, что, наряду с его высоким военным званием, обеспечило ЦРГ некое покровительство. Впрочем, вклад Ванденберга в деятельность ЦРГ свелся в основном к тому, что он поднимал вопрос о пересмотре численности штата, домогаясь, чтобы вместо восьмидесяти человек, занятых исследовательско-аналитичсской работой, было выделено в десять раз больше.

В августе 1946 года было создано Управление докладов и оценок (УДО) — оно начало составлять ежедневные сводки о ситуации за рубежом и было занято рядом исследовательских работ в сфере экономики и науки. По мере роста его штатов и компетенции, УДО начало поставлять ряд интересных докладов, которые вместе с докладами других агентств попадали на стол президента и разных ответственных лиц. Честно говоря, невозможно утверждать, что УДО координировало разведработу других агентств или осуществляло общую оценку разведданных — и то и другое ревностно охранялось от любых посягательств армией, флотом, ВВС, Госдепартаментом и ФБР, Когда предпринимались попытки выработать оценку той или иной ситуации на базе, доступной всем разведывательным агентствам информации, процесс взаимосогласования действий становился бесконечным и разногласия были скорее правилом, нежели исключением, причем, отстаивая свою позицию в Белом Доме, каждый козырял выводами своего разведывательного агентства. Так что хаос, царивший в этой сфере накануне войны, был во многом воссоздан, с той разницей, что теперь больше было болтовни о необходимости централизованной координации.

При Сойерсе и Ванденберге ЦРГ вновь обрела возможность самостоятельно заниматься сбором разведывательных данных при посредстве Подразделений стратегических служб (ПСС), все еще располагавших несколькими базами, хотя число работавших там людей и было сведено к минимуму. Кадровые сотрудники УСС делали все возможное, чтобы дело не заглохло. Так, например, Дик Хелмс сумел остаться в Германии ради того, чтобы постараться сохранить налаженные Алленом Даллесом оперативные контакты с рядом местных жителей. Ветеран УСС Филип Хортон был начальником базы во Франции, Альфред Улмер — в Австрии, Джим Энглтон — в Италии, а Джеймс Келлис — в Китае. ПСС — и в США, и за границей были переименованы в Управление специальных операций (УСО), которое осуществляло в рамках ЦРГ разведывательные и контрразведывательные функции.

Сбор информации из открытых источников американского происхождения (что доказало свою полезность по опыту работы отдела УСС «Иностранные подданства») был возложен на Службу внутренних контактов, которая занимается этим и по сей день; а персонал отдела, позже получившего наименование Отдел информации службы перехвата иностранных радиопередач, был переведен в ЦРГ в качестве одной из служб так называемого общего значения. К июню 1946 года штат ЦРГ достиг порядка 1800 человек, треть из которых работала за границей в составе УСО. Да и в самом Вашингтоне около 400 человек работали в УСО, а еще 600 — выполняли всякие административные функции или трудились в подсобных службах. Собственно аналитической работой занимались всего около 200 человек.

Хотя агентство при Ванденберге разрослось, качество его работы улучшилось лишь незначительно. Укомплектовано оно было в основном военным людом, из числа тех. кто не хотел оставлять военную службу, несмотря на то что армия в них не очень-то нуждалась. В общем, с качественной точки зрения, этот персонал был посредственным. Ванденберг же, со своей стороны, присматривал себе службу в командном составе ВВС — так что проработал он в ЦРГ только год. В соответствии с ротационной практикой, принятой на военной службе, теперь наступил черед военно-морского министерства назначить директора ЦРГ, что оно и сделало весной 1947 года, поставив на этот пост Хилленкеттера. В это время ЦРГ была скорее конгломератом разрозненных частей, нежели неким отлаженно функционирующим механизмом. Работа ЦРГ подверглась критике, что послужило легитимным основанием для отмены исполнительного распоряжения президента от 1946 года и дало мощный толчок к созданию центральной разведывательной системы.

Структура стратегической разведки на национальном уровне в 1946-47 гг. улучшилась лишь незначительно по сравнению с положением, существовавшим во время войны, да и то в основном благодаря численному росту причастных к этой службе людей. Разведывательное агентство Госдепартамента было малочисленно, и только в рамках ЦРГ существовало подразделение с обязанностями централизованного сбора информации — у него была хоть и небольшая, но все же возможность привлекать к своей работе внимание политических кругов.

Создание ЦРУ

ЦРГ, к сожалению, не отвечала требованиям, необходимым для того, чтобы стать поистине центральной разведывательной организацией. До самого момента учреждения ЦРУ в 1947 году, то есть в течение полутора лет, не утихали споры о том, должна ли деятельность разведывательных служб носить централизованный характер, причем к этому приплелись еще и дебаты об унификации вооруженных сил. Национальная разведывательная инстанция и Центральная разведывательная группа были учреждены на основании исполнительного приказа, дабы снабжать президента США необходимой тому информацией, теперь же Донован и Аллен Даллес наряду с другими настаивали на необходимости некоего законодательного обеспечения деятельности гражданского разведывательного агентства. И такой законодательный акт наконец появился в 1947 году, хотя и был он практически побочным продуктом общей реорганизации военных агентств и пересмотра в Госдепартаменте, армии и ВМС процедур рассмотрения политических и военных проблем стратегического значения. Смысл законодательного акта, учреждавшего Центральное разведывательное управление (подчиненное Совету национальной безопасности), во многом соответствовал концепции проекта Донована от 1941 года и его меморандума Рузвельту от ноября 1944 года.

Одним из поистине плодотворных нововведений правительства было создание Совета национальной безопасности (СНБ) под председательством президента и с участием государственного секретаря и министра обороны в качестве ключевых фигур. Важнейшим элементом вновь созданной структуры было предписание Объединенному комитету начальников штабов докладывать о военной политике непосредственно СНБ, то же самое вменялось и Центральному разведывательному управлению — сообщать о ситуации за рубежом, о существующих там тенденциях, угрозах и возможностях. Трумэн справедливо считал создание СНБ одним из своих больших достижений.

Согласно законодательному акту, командной инстанцией для ЦРУ становился Совет национальной безопасности, поскольку главой последнего был сам президент. Так как министры, назначаемые членами СНБ, располагали лишь совещательными функциями, смысл этого решения состоял в том, чтобы дать ЦРУ прямой выход на президента, чего сторонники создания разведывательной службы добивались издавна. Раздел 101-й Акта национальной безопасности о создании СНБ предусматривал, что

«Совет обязан представлять президенту свои соображения относительно интеграции внутренней, внешней и военной политики с точки зрения национальной безопасности, с тем чтобы обеспечить военным службам и другим правительственным ведомствам и агентствам возможность для более эффективного сотрудничества в вопросах, относящихся к национальной безопасности».

Наконец-то тот факт, что проблемы мирного времени невозможно решать без участия военных был осознан.

Раздел 102 Акта специально посвящен Центральному разведывательному управлению. На определение статуса и жалованья военнослужащего, если таковой станет директором ЦРУ, потрачено огромное количество слов, однако основные положения закона изложены вполне лапидарно. В разделе 102-А говорится:

«Учреждается подчиненное Совету национальной безопасности Центральное разведывательное управление во главе с его директором. Директор будет назначаться президентом по рекомендации и с согласия сената. Директором ЦРУ может быть как военное, так и гражданское лицо».

Раздел 102-В предоставил директору ЦРУ полное право решать вопросы об увольнении подчиненных ему служащих, когда это необходимо или целесообразно, не сообразуя эти решения с нормами обычной процедуры — прерогатива, жизненно важная для такой серьезной организации, как разведывательное управление.

В разделе 102-Г, где говорилось о функциях нового агентства, нет упоминания ни о шпионаже, ни о контршпионаже. Те и другие функции наличествуют в качестве подразумеваемых в подразделе 4.

«Г. Для координации в интересах национальной безопасности разведывательной деятельности ряда правительственных ведомств и агентств на Управление, под руководством Совета национальной безопасности, возлагаются обязанности:

1) ставить в известность Совет национальной безопасности о вопросах, относящихся к разведывательной деятельности правительственных ведомств и агентств, представляющих интерес с точки зрения национальной безопасности;

2) представлять Совету национальной безопасности рекомендации относительно координации разведывательной деятельности правительственных ведомств и агентств в интересах национальной безопасности;

3) обобщать разведывательную информацию и составлять оценки ее с точки зрения национальной безопасности, а также доводить эту информацию до сведения определенных членов правительства через посредство (когда это уместно) существующих агентств при том, что Управление не будет иметь полицейских и правоохранительных обязанностей или осуществлять функции органов внутренней безопасности; (при том, что правительственные ведомства и агентства будут продолжать сбор, оценку, обобщение и распространение по соответствующим каналам разведывательной информации; а также при том, что на директора Центрального разведывательного управления будет возложена ответственность за сохранение в тайне разведывательных источников и методов работы разведки);

4) выполнять для содействия существующим разведывательным агентствам добавочные функции общего значения, которые по решению Совета национальной безопасности будет более эффективно осуществить централизованным путем;

5) выполнять другие функции и обязанности, относящиеся к разведывательной деятельности и затрагивающие интересы национальной безопасности, согласно указаниям Совета национальной безопасности.

Д. В пределах границ, которые будет определять Совет национальной безопасности и утверждать президент, имеющие отношение к национальной безопасности разведывательные данные правительственных ведомств и агентств (за исключением указанных ниже) будут предоставляться в распоряжение директора Центрального разведывательного управления для их обобщения, оценки и доведения до сведения определенных кругов (однако при условии, что вопрос о доступе к существенной, с точки зрения национальной безопасности, разведывательной информации, полученной Федеральным бюро расследований, — для ее последующего обобщения, оценки и соответствующего распространения — будет решаться директором Федерального бюро расследований по получении письменного запроса директора Центрального разведывательного управления)».

Таким образом, вся широта прав Центрального разведывательного управления была четко зафиксирована (за исключением ссылки на требование ФБР, чтобы доступ к материалам его досье был дозволен лишь после письменного запроса — уступка независимости Эдгара Гувера и его фанатичной заботе об охране секретности материалов ФБР). Директор Центрального разведывательного управления получил право доступа ко всей разведывательной информации, относящейся к национальной безопасности, включая разведывательные данные военного характера и материалы разведки средствами связи, Смысл общей идеи был ясен: ЦРУ не должно выступать в качестве смиренного просителя, умоляющего другие агентства поделиться с ним информацией, — напротив, оно — главный координатор и главный эксперт по ней.

Положения Акта национальной безопасности от 1941 года (включая запрет относительно «полицейских и правоохранительных обязанностей или осуществления функций органов внутренней безопасности» и «ответственность за сохранение в тайне разведывательных источников и методов работы разведки») стали хартией ЦРУ и в этом благом качестве выступают вот уже почти 35 лет. То, что необходимость создания центральной разведывательной организации была наконец зафиксирована законодательно — заслуга горстки дальновидных людей, из числа тех, что были рядом с Рузвельтом и Донованом в беспокойные времена начала 40-х годов. Формально ЦРУ появилось на свет 18 сентября 1947 года.

Тайные операции

К сожалению, реорганизованный аппарат разведки обрел полномочную хартию именно тогда, когда во главе его стоял один из самых слабых директоров. Контр-адмирал Хилленкеттер не располагал высоким положением, не обладал должной репутацией в военных кругах, не имел политического влияния среди гражданских, чтобы раскрутить машину ЦРУ на полную мощность. Управление при нем все еще кишело людьми, откомандированными из других ведомств (главным образом, из армии, флота и ВВС), большинство из них не обладали достаточным профессионализмом и опытом, так что первоклассного уровня работы от них ожидать не приходилось.

Тайный сбор разведывательной информации и анализ ее осуществлялись довольно бессистемно, однако сфера активности ЦРУ обогатилась новым элементом — акциями психологической и политической направленности (позже этой форме деятельности суждено было сыграть критическую роль в искаженном представлении о ЦРУ). ЦРУ приступило к осуществлению тайных операций под давлением высоких чинов, требовавших, чтобы Управление помогало реализации целей американской внешней политики. В связи с политикой Сталина в Центральной Европе и Берлине в 1947— 48 гг., многие дальновидные и патриотически настроенные люди настаивали на необходимости изыскать способы, как блокировать использование Москвой местных коммунистов.

Среди тех, кто настаивал на необходимости противостоять посредством тайных операций политике СССР в Европе в 1947-48 гг., были государственный секретарь Джордж Маршалл (вероятно, самый выдающийся государственный деятель, порожденный эпохой второй мировой войны), глава военного министерства Роберт Паттерсон, министр обороны Джеймс Форрестол и директор штаба политического планирования при Госдепартаменте Джордж Кеннан. Президент Трумэн согласился с их рекомендациями, и все последующие президенты США придерживались той же мудрой линии противостояния коммунистическим силам — посредством оказания тайной помощи тем, кто им сопротивляется.

Сегодня трудно воскресить в памяти, насколько велика была советская угроза в те времена. В феврале 1948 года компартия пришла к власти в Чехословакии, а в марте министр иностранных дел Ян Масарик, человек популярный и широко известный за пределами своей страны, погиб, выпрыгнув из окна (а вероятнее всего, его из этого окна вытолкнули). Соединенные Штаты были безмерно потрясены всем этим. Я отлично помню этот момент, поскольку как раз тогда друзья сообщили мне, что один из моих консультантов (профессор американской литературы, причем не из числа заурядных, выпускник Гарварда) покончил с собой, спрыгнув с крыши какого-то отеля в Бостоне; причиной самоубийства было потрясение в связи с переворотом в Чехословакии, поскольку он многие годы был сторонником СССР.

Бесцеремонность и брутальность сталинских действий в Европе приводили в ужас американских наблюдателей. Многие официальные лица США, такие как генерал Лукас Клей, командующий американскими вооруженными силами в Европе, ожидали, что Москва предпримет прямую военную атаку на Берлин и Западную Европу. В Вашингтоне на каждом углу случалось слышать предсказания, что война разразится, как только Советский Союз сумеет создать собственную атомную бомбу, таким образом, покончив с атомной монополией США — единственным, что могло остановить гигантскую армию, находившуюся в состоянии готовности по ту сторону «железного занавеса», как его окрестил Черчилль.

Ответные действия США базировались на предложенной Кеннаном стратегии сдерживания, которая исходила из предположения, что советская политика «помягчает», экспансионистские устремления Москвы ослабнут, если она убедится, что таковые не окупаются. В рамках этой стратегии был одобрен «план Маршалла» об экономической помощи странам Западной Европы и решено было сохранить там присутствие значительного контингента американских вооруженных сил. Наряду с экономической помощью и военным присутствием, существовала некая промежуточная зона, в пределах которой США прилагали помимо дипломатических методов тайные политические и психологические усилия для противостояния советскому влиянию посредством помощи умеренным некоммунистическим группам.

В Вашингтоне считали, что эти направленные на стабилизацию положения в Западной Европе усилия — в свете угрожающих действий Советов в Италии, Франции и Германии — не увенчаются успехом, если не разоблачить публично советскую поддержку местных компартий и не противодействовать таковой. Для разоблачения подрывных действий Москвы, нужна была информация о СССР, о его разведывательной системе, об идеологии коммунистической партии и ее тактике, о проникновении Москвы в политические, профсоюзные, журналистские и прочие круги в Западной Европе. Чтобы противостоять этому проникновению Москвы, надо было снабдить некоммунистические партии информацией о советских действиях, что способствовало бы победе этих партий на выборах.

Дабы довести до публичного сведения всю меру опасности сложившейся ситуации, следовало финансировать публикацию соответствующих газетных сообщений и политических обзоров, организовать радиопередачи.

Забастовка рабочих завода «Рено». Франция, 1947 г.

Что касается, в частности, Италии, где в апреле 1948 года должны были состояться выборы, то были предприняты поиски знающих страну американцев (особенно тех, у кого были семейные связи там или контакты с иерархами католической церкви), чтобы при их содействии довести до сведения избирателей мысль, что союз с США спасет Италию, тогда как власть коммунистов погубит ее.

Для этого применялись как психологические, так и политические методы. В значительной мере они состояли в обучении местных политических групп американской технике организации предвыборных кампаний (применительно к Западной Европе) и субсидирования этих групп, чтобы они могли противостоять коммунистической пропаганде. С точки зрения американских политиков, эта цель была абсолютно демократической (в соответствии с нашей собственной традицией ведения, как правило, ожесточенных битв в ходе предвыборных кампаний), нацеленной целиком и полностью на благо западноевропейских стран и на пользу американским интересам в Западной Европе.

Холодной зимой 1947-48 годов самым слабым участком Западной Европы была, несомненно, Италия. Символично. что самым первым документом, выработанным только что созданным Советом национальной безопасности, был снабженный грифом «особо секретно» рапорт от 14 ноября 1947 года за номером 1/1, который назывался «Позиция Соединенных Штатов относительно Италии»[2]. Опасность политической ситуации в Италии была вновь исследована и представлена — с очень схожими заключениями — в рапорте СНБ от 10 февраля 1948 гола № 1/2, а потом еще раз, 8 марта — в рапорте № 1/3, составленном незадолго до всеобщих выборов в Италии, состоявшихся 18 апреля.

Эти документы свидетельствуют о том, сколь велики были опасения, что итальянская компартия добьется победы над умеренными, центристскими и правыми партиями, поддерживавшими парламентарную систему правления и западную политику стратегического равновесия.

Тогдашний премьер-министр Италии, лидер демократической партии де Гаспери и Папа Римский Пий XII были крайне обеспокоены тем, как бы сильная, дисциплинированная и воинственная коммунистическая партия не одержала решительную победу на выборах. Оценка положения в Италии, рекомендации и выводы, будучи в сущности одинаковыми по тону и существу во всех трех документах СНБ, полностью отражают господствовавшее в то время настроение.

Наиболее существенный параграф заключительной части рапорта СНБ № 1/2 звучал так:

«Соединенные Штаты должны в полной мере использовать свои политические, экономические и, если понадобится, военные возможности таким образом, чтобы Италия не подпала под власть СССР в результате вооруженного нападения извне или в результате подвластного СССР коммунистического движения в самой Италии, — оказывать содействие до тех пор, пока законно избранное правительство Италии проявляет решимость противостоять такой коммунистической агрессии».

В дополнение к отправке больших количеств пшеницы и других товаров в Италию (в рамках экономической помощи), поставок довольно хилым вооруженным силам Италии оружия и амуниции, а также оказания им технического содействия, рапорт СНБ № 1/2 призывал к

«…активному противостоянию коммунистической пропаганде в Италии при помощи эффективной информационной программы США и всех других полезных средств…»

Что имелось в виду под этими «другими средствами», расшифровано в заключительной части рапорта СНБ за номером 1/3.

«С этого момента и вплоть до апрельских выборов в Италии, Соединенным Штатам следует прежде всего предпринять немедленные меры с тем, чтобы предотвратить возможность для коммунистов войти в правительство…»

Предлагаемые меры были таковы:

«Побудить ведущих членов Конгресса немедленно заявить, что позиция американского народа заключается в том, что США никогда не поддержат запрос об экономической помощи Италии: если в правительстве ее будут партии, враждебные Соединенным Штатам…

Незамедлительно начать в США (и побудить к тому же Великобританию и Францию) кампанию выступлений правительственных лиц, включая профсоюзных лидеров, а также дать ход кампании писем частных граждан о политической ситуации в Италии…»

Рапорт СНБ за номером 1/3 также предлагал, чтобы в случае победы коммунистов на выборах в Италии, Соединенные Штаты:

«Осуществляли поставки оружия и снаряжения в Италии только при условии, что они будут получены антикоммунистическими элементами и не попадут в руки коммунистов.

Продолжали делать все возможное для того, чтобы оторвать итальянских левых социалистов от коммунистов.

Продолжали оказывать помощь христианским демократам и другим антикоммунистическим партиям…»

Для осуществления этих формально одобренных американским правительством целей, в дополнение к открытым действиям был предпринят ряд мер тайного порядка. Пропуски, отмеченные отточиями в опубликованной Госдепартаментом версии этих документов СНБ, точно указывают, когда именно «все возможные средства» для предотвращения победы коммунистов на апрельских выборах становились тайными действиями разведки, в которых американские дипломаты не могли прямо участвовать. Финансовая и техническая помощь христианским демократам и другим некоммунистическим партиям, так же, как и усилия в направлении откола социалистов от коммунистов должны были предприниматься втайне. Итальянские партийные лидеры не могли допустить того, чтобы у компартии появилось доказательство, что им оказывают поддержку из-за рубежа, — это притупило бы общественное негодование против самих коммунистов, находившихся в финансовой и политической зависимости от Советского Союза. Поэтому ЦРУ занялось и доставкой денег, и оказанием различного рода технической помощи, необходимой для победы на выборах.

Эта программа тайных действий в Италии рассматривалась всего лишь как составная часть дипломатической и военной политики. Джордж Кеннан, директор штаба политического планирования при Госдепартаменте, активно поддерживал все аспекты реализации в Италии политики, очерченной в серии документов СПБ под начальным номером 1. Его подход к этой проблеме, будучи, с точки зрения военных, далеким от воинственности, но в то же время твердо поддерживающий политику сдерживания коммунистической экспансии в Европе, многое открывает для понимания тогдашней ситуации. 15 марта Кеннан телеграфировал:

«Я подозреваю, что множество европейских коммунистов, будучи отчасти жертвами собственной пропаганды, весьма одушевлены недавними успехами и перспективой захвата богатых призов в Западной Европе. С другой стороны, свирепая бесцеремонность недавних действий в Чехословакии и циничное пренебрежение тем, как они выглядят со стороны, приводит меня к заключению, что кремлевские вожди должны быть движимы чувством крайней безотлагательности… В той степени, в какой это касается Европы, Италия — очевидно, ключевой пункт. Если коммунисты выиграют там на выборах, то вся совокупность наших позиций в Средиземноморье, так же как и, возможно, во всей Западной Европе, будет подорвана».

На первом заседании СНБ — 19 декабря 1947 года — была одобрена директива № 4 о «Координации мер по разведывательному сбору зарубежной информации». Этот документ нацеливал государственного секретаря на координацию деятельности по сбору направленной против коммунистов информации. В особо секретном приложении к этой директиве — 4/А — говорилось, что для осуществления изложенных в данном документе целей следует начать психологическую войну, ответственность за ведение которой возлагается на директора ЦРУ. Таким образом, директива СНБ 4/А является первым (после окончания второй мировой войны) официальным документом относительно тайных действий американских агентств. В декабре в ЦРУ была создана Группа специальных мер — именно она действовала в Италии во время выборов.

Результаты тайных акций в Италии наряду с дипломатическими и экономическими усилиями были расценены политиками как чрезвычайно успешные, и отчасти ослабили чувство беспокойства, испытываемое Кеннаном и его коллегами. Сторонники парламентаризма выиграли на выборах с триумфом,

В мае 1948 года Кеннан выступил за создание условий, дающих возможность США постоянно осуществлять тайные политические акции. Проведение в жизнь этих акций было возложено на ЦРУ июньской директивой СНБ 10/2. Тайные акции откровенно предусматривали и квазивоенные операции — наравне с политическими и экономическими мерами. Таким образом, сотрудники группы тайных акций были официально переданы в ведение ЦРУ, и группа эта вскоре была названа Управлением координации политики (УКП), фактически заместившем Группу специальных мер. Первым руководителем УКП стал Фрэнк Уиснер, бывший начальник базы УСС в Румынии.

Показательным для мышления тех времен является факт, что административно УКП было полностью отделено от занимавшегося сбором информации Управления специальных операций, равно как и от аналитиков из Управления докладов и оценок. Бюджет УКП покрывался из секретных фондов, ежегодно выделяемых ЦРУ в рамках бюджета на военные нужды, а указания о линии действий и специальные инструкции поступали к его директору — в обход директора ЦРУ — от Госдепартамента и министерства обороны. Естественно, что сперва в УКП работало небольшое количество людей — в 1949 году там было всего 300 человек, включая клерков и административный штат. Те, кто учредил УКП, полагали, что осуществление тайных акций будет получать одобрение лишь время от времени, в моменты кризиса, с которым невозможно справиться обычными мерами дипломатического и военного характера, как это было в 1948 году в Италии.

В Акте национальной безопасности от 1947 года ничего не говорилось о психологической войне, тайных акциях или вообще любого рода тайных операциях; однако в период утверждения этого Акта высокопоставленные правительственные лица обсуждали возможность осуществления тщательно контролируемой, ограниченного размаха программы антикоммунистической деятельности. В Акте не были упомянуты ни операции по тайному сбору информации, ни тайные акции. Однако в Акт было включено эластичное, всеохватывающее положение о том, что ЦРУ должно «выполнять другие функции и обязанности, относящиеся к разведывательной деятельности и затрагивающие интересы национальной безопасности, согласно указаниям Совета национальной безопасности». Позже на это положение ссылались как на полномочие для осуществления тайных акций. В 1975 году Кларк Клиффорд (министр обороны при президенте Линдоне Джонсоне, а также председатель Консультативного правления по делам за рубежом) сказал, что он полагал, что тайные акции оправданы смыслом этого эластично сформулированного предложения.

Когда УКП было формально включено в состав ЦРУ, директива СНБ 10/2 уполномочила ЦРУ осуществлять тайные операции, разработанные в результате консультаций с представителями Государственного департамента и министерства обороны. ЦРУ должно было выступать не в качестве инициатора тех или иных политических решений, а как инструмент для их осуществления. Оно должно было разрабатывать специфические информационные программы и другие политические акции, способные свести на нет усилия коммунистов расширить сферу советского политического влияния в Западной Европе.

Ответственным за осуществление этих проектов был директор УКП Фрэнк Уиснер, подчинявшийся в этом случае СНБ, если против них не возражали Госдепартамент и министерство обороны. Директор ЦРУ, несомненно, знал, чем занималось УКП, но оно не было ему подотчетно. Так что система эта была не из самых удачных, и чудо, что она еще вовсе неплохо работала, начиная с момента ее создания в июне 1948 года и до 23 октября 1951 года, когда появилась новая директива СНБ.

К тому времени ЦРУ уже твердо закрепило за собой деловую репутацию в качестве тайного политического штаба.

Руководство Госдепартамента и министерства обороны было на самом деле весьма общим, и получилось, что ответственность за противостояние Советам в тайных «трущобных» битвах легла на ЦРУ. Сами по себе операции, или по меньшей мере программы внешней политики, в рамках которых эти операции осуществлялись, были отменно успешными. К ЦРУ стали относиться с большим уважением, что было оправданно лишь частично — много позже, когда программы тайных акций вышли из под контроля, на ЦРУ посыпались проклятья. Однако, надо сказать, что проклятья эти следовало в значительной мере адресовать не инструменту осуществления тайных акций, ЦРУ, а тем, кто творил политику.

В новом Управлении

Весной 1949 года я завершал свои труды по истории американской армии, подумывал о работе преподавателя в каком-нибудь колледже и любопытствовал у друзей, по-прежнему служивших в разведке, что случилось с делом, когда-то занимавшим меня в УСС.

В то время советская военная угроза, активность советской агентурной разведки и действия натасканных в Москве членов компартий в Восточной Европе и на Ближнем Востоке внушали тревогу. Коммунисты Китая победоносно шли к полному контролю над китайским материком, Чехословакия утратила политическую свободу, Берлин был блокирован, — все это держало Запад в состоянии напряженности. В этой ситуации возвращаться к университетской жизни казалось отчасти скучноватым, тем более что кое-кто из моих друзей настаивал, чтобы я остался на правительственной работе — в разведке.

Решающим фактором, полагаю, стала моя дружба с Джеком Смитом, который оставил работу в Отделе текущей разведки УСС уже после моего ухода оттуда. Он было вернулся к работе преподавателя, но вскоре понял, что соблазн государственной службы и участия в международных делах слишком велик. В 1949 году он возглавлял отдел текущей разведки в УДО и однажды — встретив меня в каком-то магазин, — все-таки склонил пойти работать в его отдел, который тогда медленно, но неуклонно расширялся. Джек устроил мне встречу с одним из самых профессиональных разведчиков — Людвеллом Монтегю, который в чине полковника подвизался во время войны в Объединенном разведывательном комитете на ниве координации разведывательной работы различных ведомств. Он был убежденным сторонником идеи независимого гражданского разведывательного управления, координирующего деятельность агентств военных служб и Госдепартамента и обогащающего ее посредством введения более научных методов работы. Хотя знакомство мое с ним во время войны было довольно шапочным, у нас был общий опыт, да и многие из наших интересов совпадали. В ЦРУ тех дней не так уж много было людей, под чьим началом я хотел бы работать, а вот к Монтегю я испытывал большое уважение — за прямоту его интеллекта, за искусство аналитика и за то, что он бился над вопросом, как усовершенствовать механизм принятия решений общегосударственного значения.

Большая часть УДО была (зеркально отражая структуру Госдепартамента) организована по региональному принципу, Главой УДО был Теодор Бэббит, человек дружелюбный, все пытавшийся как-то умиротворить и Госдепартамент, и военное ведомство, и ВМС, и ВВС, но редко одерживавший победы в бюрократических баталиях. Когда дело касалось подготовки национальных оценок для СНБ, Бэббит целиком полагался на группу из трех человек из Отдела глобального обзора. Главой последнего был Монтегю, его главным помощником — де Форест Ван Слик, человек добродушный и живой, проницательный и сообразительный, служивший во время войны в ВВС. И тот и другой практически всю свою карьеру в послевоенное время — связали с Управлением национальных оценок. Третьим был Уильям Райтцел, который как раз в то время ушел из разведки в исследовательскую работу. Его-то место и предложил мне Монтегю. По сравнению с довольно скупой системой оплаты, существовавшей тогда в гражданской службе, это был достаточно выгодный пост, а кроме того, он был связан с крайне интересной работой в сфере исследований и анализа стратегических факторов, влияющих на обеспечение безопасности США. Приняв предложение, я в начале лета 1949 года приступил к работе.

И словно домой вернулся — в былое УСС, хотя существовали и отличия: горизонты ЦРУ шире, а ресурсы более соответствовали задачам, возлагаемым на центральную разведывательную организацию. В тот период моя работа состояла в основном в подготовке ежемесячного доклада (на четырех-пяти страницах), громко озаглавленного «Оценка мировой ситуации». Будучи новичком, я выуживал новости из ежедневной сводки Отдела текущей разведки Джека Смита и наведывался к аналитикам, трудившимся в различных исследовательских отделах УДО. Чаще всего я просто составлял аналитические комментарии на основе прочитанных мною газет и прочей периодики, присовокупляя, где можно, почерпнутое у исследователей и аналитиков.

Составив черновик доклада, я шел за консультацией к тем же аналитикам, и лишь потом черновик превращался в доклад как таковой, Монтегю и Ван Слик ставили под ним свои подписи, и только тогда он попадал в Белый Дом и в соответствующие министерства.

Первым заместителем исполнительного секретаря СНБ (а позже он стал исполнительным секретарем этой организации) был Джеймс Лэй, близкий друг Монтегю, с радостной ухмылкой принимавший очередной плод моих месячных корпений — насколько я могу судить, мои доклады были далеко не единственными, поступавшими из УДО для рассмотрения их на политическом уровне. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь обращал на мои доклады особое внимание. Директор ЦРУ Хилленкеттер не проявлял ни малейшего интереса к моим докладам, от меня требовалось лишь, чтобы эта ежемесячная обязанность, возложенная на ЦРУ Советом национальной безопасности, была выполнена вовремя. Монтегю со своей стороны, заверял меня, что все довольны моими писаниями, поскольку я ввел в оборот ряд новых формулировок и концепций, а также поломал кое-какие клише, укоренившиеся ранее, — нормальное, надо сказать, явление, почти неизбежное для тех, кто то и дело составляет доклады.

Тем для моих докладов было более чем достаточно: коммунисты в Китае завладели всем китайским континентом, Северная Корея начала готовиться к войне, Сталин продолжал кампанию против Тито, и СССР взорвал свою первую атомную бомбу в сентябре 1949 года — на несколько лет раньше, чем то предсказывала военная разведка.

Трудно представить, чтобы от тонких листочков бумаги, на которых я излагал свои соображения о мировой ситуации, была какая-то польза. Действительно, даже более многостраничные доклады о советской военной мощи и намерениях СССР, коммунистического Китая и Северной Кореи, относительно которых Монтегю и Ван Слику приходилось спорить с искушенными оппонентами из Госдепартамента и военных ведомств, кажется, имели небольшое значение. В то время представляемые ЦРУ оценки все еще подготавливались слишком долго, к тому же составители их, ища компромиссных решений, пользовались слишком уклончивыми формулировками или, напротив, отягощали текст массой сносок, рисующих ЦРУ в выгодном свете. А главное — оценкам этим не уделялось должное внимание теми, кто делал политику.

Однако в это время Монтегю от имени ЦРУ подключился к составлению перечня политических проблем, стоявших перед США в мировой политике 1950 года. Составлением этого перечня занималось СНБ, и он насчитывал 68 пунктов.

Группу, занятую изучением советской угрозы, возглавлял Пол Нитце. Когда разразилась корейская война, все 68 пунктов СНБ были одобрены, а это обязало США практически перейти к осуществлению стратегии сдерживания. Одобрение рекомендаций, кроме того, привело к тому, что ассигнования на оборону возросли в тот финансовый год с 15 миллиардов почти до 50. То, как в этом случае разведслужба тесно сотрудничала с СНБ, должно было являться постоянной моделью деятельности ЦРУ, но фактически это произошло лишь по инициативе одного человека.

Кроме того, Монтегю втайне разрабатывал совместно с Лэйем и другими планы насчет того, чтобы ЦРУ вплотную занималось составлением обобщенных оценок угроз, исходящих извне, угроз, на которые следовало реагировать в спешном порядке. Однако институт ЦРУ не был составной частью высшего правительственного аппарата. В этом смысле симптоматично, что когда в июне 1950 года разразился первый кризис того времени и Трумэн созвал СНБ, Хилленкеттер не присутствовал на этой встрече. Еще до того, как Северная Корея начала войну, ЦРУ несколько раз выступало с предупреждениями по этому поводу, однако доклады его не были достаточно выразительны, чтобы обратить на себя должное внимание СНБ. ЦРУ подверглось критике, отчасти несправедливой, за то, что не сумело предвидеть вспышку военных действий в Азии, и чуть ли не вся верховная администрация вдруг пришла к выводу о необходимости неких крутых мер против ЦРУ. Но тут разразилась корейская война, дав разведке возможность, как и в предыдущую войну, отлично зарекомендовать себя в сфере сбора разведданных и их анализа.

Реформы Беделла Смита: 1950–1953 гг.

Обрушившаяся на ЦРУ очередная волна реформ погрузила его на добрый год во всяческую суматоху, зато конструктивные результаты реформ начали сказываться сразу. В качестве первого шага кое-что сделало УДО — в ответ на возникшие в результате корейской войны требования: был создан центр исследований и оценки информации из всех источников, где данные разведки средствами связи (все еще наиболее значительный источник информации — особенно о советской экономике и военном потенциале) всесторонне изучались аналитиками с привлечением данных из других источников.

Новый штат аналитиков в УДО поломал барьеры, отделяющие результаты трудов разведки средствами связи от других отделов ЦРУ (то, что так никогда и не совершено было УСС) Однако, когда я только начал работать в ЦРУ в 1949 году, двери, ведущие в отдел разведки средствами связи, всегда были на замке. Аналитики, которым необходимо было периодически навешать этот отдел, дабы быть в курсе новостей, должны были получить на то специальное разрешение. Доступ к материалам перехвата все еще был делом очень трудным, что было следствием уважения к взглядам сотрудников военных служб, отражающим опыт времен второй мировой войны, когда эти данные были доступны лишь верховному командованию и наиболее высоким правительственным чинам. Контрразведка была, конечно, за сохранение этой системы, но более прогрессивный подход требовал перемен. Ответственным за обращение с данными перехвата был бывший офицер военно-морской разведки средствами связи Найт Макмахан. Несмотря на архаическую систему ограничений, он делал все возможное, чтобы столь богатый информацией источник не пребывал втуне.

Войска ООН в Корее

С началом военных действий в Корее потребность в более полных разведданных и в быстром их получении возросла, в связи с чем УДО пустилось в заговорщицкую деятельность, дабы получить большее число допусков, отвоевать более просторные офисы и обзавестись штатом, способным получать информацию из всех источников.

Было решено, что я возглавлю новый штат аналитиков в некоем центре; однако план наш только-только начал осуществляться, как грянуло время упомянутых мною ранее реформ. Тем не менее выработанный нами принцип возобладал — с тех пор одной из особенностей (весьма предусмотрительной, надо отметить) работы исследователей и аналитиков ЦРУ стало то, что каждое значительное подразделение получило допуск ко всем источникам и располагало центром, где они хранились. Этот шаг был самым важным из числа мер, гарантирующих, что перегородки, отделявшие разведку средствами связи от других разведотделов, в этот раз не станут одной из причин катастрофы, подобной катастрофе в Перл-Харборе.

Но самой большой удачей для ЦРУ тех лет стало явление генерала Уолтера Беделла (Битла) Смита — он был назначен нашим директором. Трумэн назначил его директором ЦРУ вместо Хилленкеттера в октябре 1950 года, и Смит принялся за работу со всей свойственной ему решительностью. Это был проницательный, динамичный человек с богатым опытом и абсолютной нетерпимостью по отношению к глупцам. О нем часто говорили, как о человеке с самым ровным в мире характером — он всегда пребывал в гневе. Формально образование Битла, как его звали друзья, не превышало уровня средней школы. Он поступил на военную службу еще во время первой мировой войны и выбился вверх шаг за шагом, от звания к званию. Свойства его характера подавляли окружающих, и, кроме всего прочего, он был еще и перфекционистом. Будучи в основном самоучкой, он обладал фотографической памятью, энциклопедическими знаниями и способностью проницательно судить как о людях, так и об идеях.

При генерале Маршалле в 1942 году Битл был секретарем ОКНШ. Изнурительную эту работу по организации планирования он выполнял с цепкостью бульдога. Позже, когда Эйзенхауэр отправился в Лондон, Маршалл назначил Битла начальником его штаба, и в течение всей войны он был alter ego Эйзенхауэра. Сразу после войны его назначили послом в СССР, что дало ему возможность лучше понять русских. Это понимание оказывалось полезным, когда ему приходилось иметь дело со специалистами по Советскому Союзу из разведки. Вся жизнь Битла проходила под знаком стрессов, что в 1950 г. привело его под нож хирурга из-за язвы желудка. В результате он потерял около 20 кг — когда я впервые увидел его на одной из конференций ЦРУ, он весил не более 60 кг. Однако было яснее ясного, что эта хрупкая фигура имеет вес и в политической сфере, и в военной, и в разведывательной.

Едва оправившись от болезни, Смит принял назначение Трумэна. Впервые со времен Донована центральная разведка оказалась в руках человека проницательного и энергичного, человека, чей престиж был убедителен как для военного командования, так и для послов и конгрессменов. Это был престиж человека, пользовавшегося полной поддержкой президента, который в свою очередь, ожидал от него больших свершений.

Решающим фактором — к добру или ко злу — является связь между президентом и центральной разведкой. Большие успехи при Трумэне и Смите, как в свое время при Рузвельте и Доноване, стали возможны именно благодаря их взаимному доверию. Смит принялся за работу, опираясь на «хартию» от 1947 года, дополненную Актом СНБ от 1949 года. Он продвигался вперед быстро и эффективно.

В то время ЦРУ было организовано по функциональному принципу с довольно неопределенной системой управления сверху и слабыми связями с другими разведывательными агентствами, которые осуществлялись через посредство Консультативного комитета по делам разведки (ККР), состоявшего из руководителей всех ведомственных разведывательных агентств. ФБР активно участвовало только в дискуссиях (или подготовке документов), имеющих отношение к вопросам внутренней безопасности, в то время как Комиссия по атомной энергии интересовалась только данными о советской атомной энергетике. Все разведывательные агентства использовали ККР для того, чтобы предотвратить одобрение оценок, не совпадающих с политикой их собственных ведомств, вместо того, чтобы разрабатывать скоординированную систему требований, осуществление которых необходимо для улучшения работы разведывательного сообщества и составления поистине полезных аналитических отчетов. Особенно трудным было положение представителей Объединенного разведывательного комитета при ОКНШ, поскольку они подготавливали свои собственные доклады, которые поступали к министру обороны и президенту по каналам военной службы.

Генерал У.Б.Смит

До того, как Смит стал директором, ЦРУ не располагало достаточными возможностями для своевременной подготовки одобренных всеми агентствами документов. К примеру, первое исследование Советского Союза, за которое взялся только что созданный аппарат центральной разведки, удалось довести до конца только через два года — оно длилось с марта 1946 года по март 1948-го.

В этих обстоятельствах аналитические труды ЦРУ в основном сводились к составлению ежедневных докладов президенту о данных текущей разведки. Доклады эти получили образное название «Ежедневки». Трумэн вроде бы был вполне удовлетворен их содержимым, хотя в то же время и продолжал получать другие доклады — из Госдепартамента и военных служб. Кроме того, с 1949 года ЦРУ начало обращать особое внимание на имеющее стратегическое значение положение дел в научной и технологической областях и для оценки этого положения создало специальное аналитическое подразделение.

Структура ЦРУ была очень толковой, но заложенные в ней возможности просто-напросто не использовались до конца.

Первым делом Смит занялся подбором ближайших помощников, причем делал это с такой тщательностью, словно подбирал командиров для боевых действий. Он хотел, чтобы помощниками его были лучшие из лучших, — и нашел таких. В ноябре 1950 года он обратился к Биллу Лангеру, моему первому начальнику в отделе текущей разведки УСС, директору Исследовательско-аналитического отдела, который тогда подготавливал к публикации (в соавторстве с Эвереттом Глисоном) солидный двухтомник — отчет о том, как США отказались от политики изоляционизма и вступили в войну (1939–1941 гг.).

При содействии Трумэна Смит добился, чтобы Лангеру было разрешено создать Управление национальных оценок (УНО), аналитическую организацию, занимающую самую верхнюю ступень в иерархии ЦРУ, а это значило — и во всем американском правительстве. Битл надавил на Гарвардский университет, чтобы Лангеру дали годичный отпуск, и Лангер был вынужден тут же вылететь в Вашингтон, оставил семью (которая присоединилась к нему позже). Именно возвращение Лангера в разведку и прервало мою карьеру — с моего согласия, впрочем. После длительных обсуждений со Смитом проблем организации нового Управления, Лангер предложил мне возглавить штаб оценок.

Смит — это было ясно — полагал, что жесткая координация должна охватывать все виды разведывательной деятельности, с тем чтобы разведка получила возможность подготавливать авторитетные, согласованные с другими агентствами оценки, основанные на всех источниках информации и проверенные беспристрастными экспертами. Он считал, что это первая задача ЦРУ и полностью поддерживал Лангера, дабы обеспечить все необходимое для того, чтобы доставляемые президенту страны материалы были доказательны и излагали различные варианты возможных действий. Он настаивал на том, чтобы в составлении этих материалов принимали активное участие Госдепартамент и военные. Смит внимательно изучал все доклады Управления национальных оценок и позаботился о том, чтобы другие агентства в то же время не поставляли Трумэну информацию противоположного свойства, как это частенько случалось прежде. Если другие агентства выражали несогласие с очередным докладом УНО, им было дано право изложить его в примечаниях к этому докладу. Планирование в самом СНБ теперь стало более систематическим, то же самое можно было сказать и о механизме принятия решений.

Со своей стороны ЦРУ начало поставлять СНБ не только полезные в процессе принятия решений данные текущей разведки, но и основанные на фактическом материале ответы на вопросы стратегического значения, разработанные экспертами высокого класса. Смит требовал, чтобы исследовательские разработки подготавливались быстро и были при этом солидными. В этом Лангер и его коллеги вполне преуспевали. Таким образом, ЦРУ наконец добилось того, что вся полнота ответственности за аналитическую работу и оценку перспектив была возложена на него.

Кроме Лангера, Смит вновь привлек к работе в разведке такую величину, как Аллен Даллес. Даллес в то время имел собственную юридическую контору, однако связей с Вашингтоном не порывал, и к нему частенько обращались за консультациями по тем или иным вопросам разведки. Совместно с Уильямом Джексоном и Матиасом Корриа, Даллес в 1948 году занимался, по просьбе СНБ, исследованием работы разведки. Выводы этого исследования оказались негативными. Что касалось ЦРУ, то оно не умело составлять обоснованные национальные оценки и терпело неудачу в деле координации разведывательной работы других агентств. Критика того же порядка содержалась и в исследованиях работы ЦРУ, предпринятых в начале 1949 года комиссией Гувера, и в июле того же года — Советом национальной безопасности (СНБ-50), что побудило Смита обратиться к Даллесу и Джексону с предложением осуществить собственные рекомендации на практике. Джексон взял на себя главную административную ответственность за реорганизацию ЦРУ, став заместителем директора. В этом качестве он проработал десять месяцев.

Даллес тоже принял предложение Смита, однако встревожился, когда выяснилось, что вопреки его, Джексона и Корриа рекомендациям Смит не намерен тут же приступить к объединению УСО и УКП, то есть не намерен заниматься секретным сбором информации и осуществлением тайных акций. Тем не менее Даллес принялся за трудоемкую задачу наведения хотя бы видимости порядка в деятельности УСО и УКП, за которую он стал отвечать, будучи 2 января 1951 года назначен помощником директора ЦРУ. Вообще-то Смит и Даллес не шибко ладили между собой, что, правда, не мешало им ценить профессиональное мастерство друг друга.

Даллес проработал в ЦРУ десять лет — очень, надо сказать, неспокойных. Когда Джексон уволился, Даллес занял его должность заместителя директора ЦРУ, а потом (когда в 1953 году президентом США стал Эйзенхауэр, а старший брат Аллена Фостер — государственным секретарем) он стал первым кадровым офицером разведки, занявшим пост директора ЦРУ. Не было никого другого, кто оказал бы более значительное влияние на деятельность Центрального разведывательного управления.

Одна из серьезных административных проблем была решена Смитом сразу же. Едва вступив в должность, он просто заявил, что административная ответственность за УКП и контроль за осуществлением тайных акций теперь лежит на нем. Этим министерство обороны и Госдепартамент были поставлены перед необходимостью давать различного рода указания УКП скорее через директора ЦРУ, нежели посредством телефонных разговоров с Фрэнком Уиснером, шефом УКП. Нововведение это было формально одобрено 12 октября 1950 года Госдепартаментом, министерством обороны и ОКНШ. Назначив в январе 1951 года Даллеса своим заместителем, Смит возложил на него часть обязанностей по координации деятельности УКП и УСО. Таким образом, Смит добился того, чтобы в вопросе о подчинении ему УКП и УСО не было никаких двусмысленностей, и через Даллеса контролировал деятельность обоих управлений.

А.Даллес

В 1952 году Смит согласился с логикой Даллеса, утверждавшего, что раздельное функционирование УКП и УСО приводит к ненужным сложностям и неудобствам, поскольку оба управления заняты секретной работой в одних и тех же регионах и в одно и то же время, соревнуясь между собой в погоне за источниками информации и новыми сотрудниками. В августе 1952 года Смит формально объявил о создании Управления планирования, рамки которого объяли и УКП и УСО.

Постепенно оба управления начали координировать друг с другом свою деятельность по крайней мере в вопросе о сотрудниках — было признано недопустимым переманивать их к себе, предлагая большее жалованье и всякие привилегии. Со временем ряд находящихся на задании работников того или другого управления начали помогать «сопернику» в сборе различных данных и поддержке тайных политических контактов, зачастую пользуясь для этих целей одними и теми же источниками информации. Окончательного слияния на самом деле так и не произошло, пока Даллес не стал директором ЦРУ, но уже в рамках подчиненного ему Управления планирования к концу эры Смита — функции УКП и УСО консолидировались настолько, что для описания тех и других появилось общее название — «агентурные службы».

Однако в августе 1952 года, когда УКП и УСО формально слились в рамках структуры, основанной частично на географическом, частично на функциональном принципах, охотники за информацией все еще сохраняли свое отличие (психологически и бюрократически) от специалистов по тайным акциям. Общий характер первой стадии этого слияния проявился уже в том факте, что заместителем директора Управления планирования был Фрэнк Уиснер из УКП, а его помощником — со специально для того созданным титулом начальника операций стал Ричард Хелмс из УСО. Со временем, когда от верхнего эшелона руководства ЦРУ начали требовать, чтобы оно занималось и делами агентурной разведки, и тайными операциями, все эти отличия постепенно стушевались.

Дабы упорядочить работу группы аналитиков, Смит предпринял отчасти того же рода маневр, учредив должность заместителя по разведке. Сперва Смит рассчитывал, что эту должность займет Лангер, но тот заявил, что у него достаточно головной боли от уже взваленных на него административных проблем, и, в частности, от такой трудноразрешимой, как: что делать с теми подразделениями УДО, которые он намерен вывести из состава Управления национальных оценок? Пришлось Смиту искать кого-то на стороне. И он нашел — это был молодой юрист Лофтус Бикер. Однако Бикер продержался недолго, и в 1952 году вместо него на эту должность был назначен Роберт Эмори, гарвардский профессор права, человек умный, типичный уроженец Бостона, выходец из знатной семьи с хорошими связями в республиканской партии Эйзенхауэра. Начав работу в ЦРУ еще в эру Смита, Эмори прослужил в этой организации добрый десяток лет — до 1962 года.

Довольно характерно, что сфера деятельности группы подразделений, подчиненных заместителю директора по разведке, на самом деле, не была формально определена до момента, когда в начале 60-х годов было создано Управление разведки. Тем не менее это неупорядоченное скопление подразделений трудилось (наравне с УНО на поприще национальных оценок) над составлением аналитических исследований, являясь одной из так или иначе взаимосвязанных групп аналитиков, — нечто аналогичное группам агентурных служб.

К январю 1952 года в подчинении заместителя директора по разведке находилось Управление исследований и докладов по экономике (УИД), Управление научных исследований (УНР) и многолюдное Управление текущей разведки (УТР). Эти отделы, так же как и УНО, опирались на помощь справочной службы и библиотеки, входивших в Управление сбора и рассылки информации (УСР), позже переименованного в Центральную справочную службу ЦРУ — комплексную компьютеризированную библиотеку, где хранились секретные материалы. Таковые включали, кстати говоря, данные чрезвычайной полезности для всего разведывательного сообщества, в частности, биографии политических деятелей зарубежных стран. Ответственным за сбор информации о ситуации за рубежом (из открытых источников в пределах США) тоже было УР, так же как и за перевод иностранных радиопередач и иностранной документации.

И под конец было создано Административное управление (АУ) — для решения вопросов кадров, финансов и материально-технического обеспечения, — какое-то время называвшееся Управлением обслуживания (УО). Административное управление занималось не только обычной деятельностью, соответствовавшей его названию, но в значительной мере и комплексом работ, связанных с материально-техническим обеспечением тайных операций за рубежом. Снабжение агентов деньгами, снаряжением, оружием и техникой — сложная, требующая массы времени задача, так что аппарат службы обеспечения скоро разросся, причем добрая часть его состава работала за границей, став частью штата сотрудников тайных баз. Одной из самых существенных задач службы обеспечения было налаживание безопасной связи с зарубежными базами ЦРУ. Руководил этим одаренный человек, отставной генерал Гарольд (Мак) Маклелланд, и справлялся он с этим настолько отлично, что в конечном счете его людей стали использовать для наладки службы связи в ряде посольств, для чего были задействованы разные системы шифровки — одна для Государственного департамента, другая для ЦРУ.

К концу 1952 года структура ЦРУ уже была довольно жестко организована, хотя в ряде случаев какие-то отдельные подразделения пользовались немалой автономией под общим надзором очередного помощника директора — должности, изобретаемой для этого случая Смитом. Наиболее существенным изменением было изменение стиля осуществления операций. Консультативный комитет по делам разведки (позже ставший Американским разведывательным комитетом — АРК) все более склонялся к конструктивному сотрудничеству, стал инстанцией более консультативной, а не чинящей всякие препятствия. Как и всегда с разными институциями, развитие ЦРУ не было непрерывным, во многом завися от личных качеств людей, это развитие осуществлявших. Тем не менее можно сказать, что введенная Смитом структура (cм. ниже) соответствовала миссии, возложенной на ЦРУ. И структура эта фактически не менялась в течение двадцати последующих лет.

Во время корейской войны потребность в разведывательной информации и проведении тайных операций настолько возросла, что ЦРУ начало стремительно разрастаться, тем более что вдруг отменили лимит на субсидии. К 1953 году число сотрудников в группе подчиненных УР подразделений достигло почти трех тысяч человек, а УКП, где в 1949 году было 302 человека, — в 1952 году насчитывало 2812 плюс 3142 сотрудника, работавших по контракту за границей. Число сотрудников УСО тоже возросло, хотя и не столь броско. При всем том агентурные службы оставались наиболее солидным — по численному составу — компонентом ЦРУ. Разрасталось и Административное управление — пропорционально росту прочих подразделении, которые оно должно было обслуживать. Когда под пышной сенью ЦРУ работало уже чуть ли не 10 тысяч человек, начались неизбежные бюрократические издержки. Ряд работ фактически велся без чьего-либо приказания. ЦРУ привлекло в свои ряды массу талантов из университетов. юридических фирм, политических и военных организации. Вновь воцарилась (хотя бы частично) атмосфера времен УСС, а вместе с нею и некоторая неразбериха, свойственная тому периоду.

Структура поистине центральной разведывательной организации складывалась не сразу, но шаг за шагом, как не сразу и укомплектовался штат из числа людей весьма незаурядных. К тому времени, когда Аллен Даллес занял директорское кресло (в феврале 1953 года), ЦРУ располагало богатыми материальными ресурсами и прочими возможностями для реализации большей части планов, вынашивавшихся Даллесом задолго до того. Но опять понадобилась военная ситуация (корейский инцидент), чтобы положение ЦРУ улучшилось. Хотя формально ни Трумэн, ни Конгресс не рассматривали этот инцидент как войну, ЦРУ, если так можно выразиться, все же использовало его, чтобы получить и в мирное время практически неограниченный доступ к бюджету и опереться на кадры бывалых руководителей, которые делали все возможное, чтобы ЦРУ не оставалось в тени.

За три недолгих года Беделл Смит осуществил достаточное число реформ, чтобы подготовить условия, необходимые для превращения ЦРУ в поистине сильную и эффективную организацию. Модель действий для последующих двух десятилетий была отлита уже к началу 1953 года, когда Эйзенхауэр перевел Смита в Госдепартамент помощником госсекретаря, дабы очистить место действия для двух братьев, во многом определивших лицо 50-х годов. В качестве государственного секретаря Фостер Даллес вел традиционными дипломатическими средствами линию на создание союза дружественных сил, способных сдержать экспансию советского и китайского коммунизма. В качестве директора ЦРУ Аллен Даллес занимался сбором и анализом разведывательной информации и осуществлял тайные политические акции в поддержку американской политики сдерживания.

Цель состояла в том, чтобы побудить различные страны к отказу от сотрудничества с Москвой и Пекином и, насколько возможно, к сотрудничеству с Вашингтоном. Линия наносимых в это десятилетие на международной арене ударов и парирующих выпадов довольно запутанна, но все они были так или иначе связаны с политикой сдерживания и возведением здания дружественных сил. В сущности, и лидеры США и обычные американцы чувствовали в то время, что идет необъявленная холодная война. Чтобы усилить сопротивление откровенно экспансионистским устремлениям Москвы и Пекина, стремившимся расширить сферу своего контроля, надо было по периферии Евразийского континента создавать цепь союзников. В борьбе за это были задействованы американская военная мощь, массивная экономическая поддержка и дипломатические гарантии.

В ходе этого конфликта лидеры США и союзных им стран считали, что основная опасность состоит в советской практике засылки политической агентуры, которая в сотрудничестве с местными коммунистическими партиями стремилась к созданию экономического и политического хаоса, подкупала или запугивала лидеров некоммунистических партий, норовила оказывать влияние на выборы посредством денежных вливаний, пропаганды и всяческой помощи угодным Москве кандидатам. Две основные задачи, возложенные на ЦРУ, состояли в выявлении точного объема коммунистической активности во всех концах мира и в противостоянии политическим проискам коммунистов, сведении их на нет.

Мало кто рассчитывал, что удастся «оттеснить» коммунизм из подвластных ему стран Восточной Европы, но считалось крайне необходимым предотвратить расширение сферы коммунистического контроля за пределы стран, в которых он уже утвердился в 1950 году. В те времена никто не подвергал сомнению моральную обоснованность участия ЦРУ в этом стратегическом противостоянии — противостоянии, которое, несмотря на модификацию контекста, не прекратилось и сегодня.

В те времена это было бременем, возложенным на ЦРУ Конгрессом и Белым Домом. И Аллен Даллес мобилизовал все силы и энергию, чтобы справиться с этим бременем. Его организация постепенно стала работать все эффективнее, поставляя надежную разведывательную информацию, добытую как посредством шпионажа, так и в результате контршпионажа, осуществляя научный анализ данных из всех источников, и, наконец, в отдельных случаях и регионах, предпринимая политические акции, нацеленные на нейтрализацию политических устремлений коммунистов. Действиями того поколения сотрудников ЦРУ и множества их коллег из других агентств двигал идеализм. Это была та центральная разведывательная организация, в стенах которой я жил, на благо которой я трудился фактически во всех ее разнообразных сферах деятельности.

Глава 4

Отстройка разведывательной системы

Осуществлению миссии ЦРУ, сформированного в 50-х годах Беделлом Смитом и Алленом Даллесом, сопутствовала атмосфера приключения и риска — это факт, который, сколько бы от него ни отрекались, невозможно опровергнуть. Конечно, по меньшей мере половина сотрудников ЦРУ (общая численность которого в годы пика достигала 18 тысяч человек) была занята всякой канцелярщиной и прочей административной рутиной, обычно не более интересной, нежели, скажем, мытье посуды. Но в ЦРУ царила иная атмосфера — под сень его слетелось множество исключительно ярких людей, недавних выпускников школ и колледжей; их обязанности, в принципе, не отличались от таковых в стенах Пентагона или какой-нибудь другой государственной службы, но трудились они с воодушевлением, поскольку знали, что их работа зачастую связана с важными событиями и к тому же — с событиями, происходящими в далеких экзотических странах, куда они тоже имели шанс попасть, чтобы стучать там на пишущей машинке, подшивать в папки материалы, вести финансовый учет, решать вопросы материально-технического снабжения… в общем, заниматься всякой поденщиной.

Порой некоторые из них оказывались причастны к акциям из серии «плащей-и-кинжалов». Но важнее для них было другое: окружавшая ЦРУ аура тайны была столь сильна, что, когда кто-нибудь из сотрудников уклонялся от ответа на вопрос о характере его работы или вообще на вопрос, где именно он работает, отвечал: «В правительственном учреждении», — люди полагали, что он, конечно, самым прямым образом причастен к каким-то опасным тайным акциям.

Но вряд ли даже пять процентов сотрудников ЦРУ когда-нибудь реально соприкасалось с миром шпионажа, как он рисуется в сочинениях романистов, и большинство сотрудников не имело доступа к полученной из первых рук информации о какой-либо деятельности, более рискованной, чем ежедневные поездки на машине из дома на работу. Тем не менее в ЦРУ царила атмосфера тайны. Аллен Даллес любил эту атмосферу и всячески способствовал ее созданию.

Отчасти окружавшая ЦРУ тех дней таинственная аура объясняется некоей энергией и отвагой, сопутствовавшей осуществлению всех видов дел — от самых рутинных до политически весьма значимых. Однако позже именно эта атмосфера тайны породила в умах общественности подозрение, что ЦРУ, возможно, черт-те что вытворяет по собственному произволу, именно эта атмосфера затушевала тот факт, что основная работа ЦРУ — это сбор и анализ информации, работа на благо страны.

Национальные оценки

Моя карьера в те времена была во многом миниатюрным отражением становления ЦРУ. В 1950 году мне было 32 года, когда Билл Лангер объявился в том самом офисе, где началась моя карьера под сенью УСС. Лангер получил широкие полномочия на создание системы подготовки национальных оценок, нужных Смиту для представления президенту страны соответствующих рекомендаций и возведения запруды на пути бурного потока советов, основанных на надеждах и страхах дипломатов и военных.

Лангер сказал мне, что Смит предлагает набрать в Управление национальных оценок тысячу человек. Я ответил, что нам нужно не количество, а качество и посоветовал начать с тридцати, список каковых я ему представил. Позже, сказал я, мы можем увеличить штат за счет каких-то видных людей, если их удастся склонить к работе в нашем Управлении. Я предложил, чтобы у нас работало от силы 50 человек, но при условии, что каждый из них будет разведчиком с широким профессиональным профилем, каждый с умением писать обзоры различного рода данных и составлять оценки информации. важной со стратегической точки зрения (в очень широком понимании таковой). Лангер согласился со мной, и в течение всех двадцати лет существования Управления национальных оценок в нем никогда, полагаю, не было занято более ста человек.

Структура Управления была простой. Мы создали штаб оценок, главой которого стал я. Кроме того, было учреждено — во главе с Лангером — правление национальных оценок, которое должно было рассматривать подготовленные штабом оценок документы и согласовывать различные проблемы с Госдепартаментом, военным министерством, ВМС и ВВС.

Лангер был великолепен в этой роли. Всегда заранее подготовившись, он отстаивал то, что считал справедливым, и не терпел чепухи, ежели таковая городилась представителями Госдепартамента или военных министерств, в каком бы ранге те ни были. Неаргументированные возражения Лангер просто отметал с порога, благо в крайнем случае у него была возможность опереться на престиж Смита. Я, как сейчас, вижу его, сидящим во главе стола и произносящим несколько в нос: «А теперь, генералы, — те из вас, кто всего лишь многословен, — послушайте меня. Я хочу говорить по существу дела и буду откровенен…» Силой личности и интеллекта он создал новый стиль докладов о разведывательных данных — взаимосогласованные доклады НОРДа (Национальная оценка разведывательных данных).

Мои старшие коллеги из Отдела глобального обзора Людвелл Монтегю и Дефорест Ван Слик стали членами правления национальных оценок, образовав тот стержень профессионального подхода к проблемам, в котором так нуждался Лангер, а мы старались наладить работу нового офиса. Монтегю лично проследил за всеми стадиями процесса координации в ходе подготовки первых шести документов, написанных сжато и энергично. Это были оценки конкретных опасностей, стоявших перед США в свете вмешательства СССР и Китая в корейскую войну. В правление также вошли профессор калифорнийского университета Рэй Сонтаг, выдающийся знаток истории Германии, и профессор Калвин Гувер, эксперт по советской экономике, бывший сотрудник УСС, однако занимавшийся там сбором разведывательных данных, вместо аналитической обработки их. К ним присоединился профессор Джеймс Кули (проработавший в ЦРУ 20 лет), человек исключительно одаренный и крайне дотошный в деле выработки всяких документов. Генерал Хюбер, только что оставивший пост командующего 7-ой армией из состава оккупационных сил, дислоцированных в Германии, стал первым из числа государственных деятелей старшего поколения, пришедших в правление из вооруженных сил.

Были предприняты усилия, чтобы в работе правления всегда принимали участие высокопоставленные представители армии, флота и военно-воздушных сил. Некоторые из них сотрудничали с правлением в течение многих лет и во многом помогали, особенно когда дело касалось изощренной точности в оценке технологических характеристик боевой техники. В начале 50-х годов вырабатывать объективный и профессионально полноценный подход к военным проблемам правлению помогал (на мой взгляд, великолепно) генерал Гарольд Булл, который во время второй мировой войны служил в Европе под командованием Эйзенхауэра в качестве начальника отдела армейских операций (Джи-3). В конце 50-х и в 60-х годах нашей главной опорой в военных проблемах стал генерал авиации Эрл Барнс.

Заместителем Лангера по делам правления стал бывший сотрудник УСС, профессор Йельского университета Шерман Кент, тогда только что опубликовавший книгу о стратегической разведке, которая принесла ему славу выдающегося специалиста по этому вопросу — новому в академической среде. С января 1952 года он унаследовал от Лангера пост председателя правления национальных оценок.

Я знал Кента еще с давних пор. Человек искренний и обаятельный, он был всеобщим любимцем, а его поразительно своевобычная и образная манера богохульничать весьма помогала мне в ходе напряженных дискуссий по поводу тех или иных оценок разведданных.

Я помню, как в конце 1950 года он завел со мной разговор на тему: стоит ли отказ от работы в Йельском университете поста заместителя Лангера? Этот вопрос занимал его не с материальной точки зрения, а в плане той пользы, какую он мог бы принести. Мы уединились в одной из крошечных комнат старого Южного здания. Облокотившись на испещренный царапинами старый деревянный стол, унаследованный от УСС, я говорил ему о том, что в ЦРУ слишком мало людей, понимающих, что такое анализ разведданных, а ситуация в мире настолько угрожающа, что такие люди, как он, крайне нужны нам. Не знаю, насколько мои аргументы повлияли на Кента, но так или иначе он пришел в ЦРУ и отстроил Управление национальных оценок разведывательных данных, которое стало существенным элементом в процедуре принятия решений по вопросам стратегического значения.

Большую часть года я посвятил попыткам упростить процедуру составления проектов документов, вырабатываемых в рамках НОРДа, предложив набор инструкций, гарантирующих конструктивное сотрудничество Госдепартамента и военных агентств, и в то же время сохраняющих за ЦРУ контроль за содержимым и интеллектуальной целостностью окончательного варианта каждого документа.

В этом мне несказанно помог Пол Борел, один из тех, кто долгие годы самоотверженно трудился на административном поприще. А кроме того, нам обоим повезло с помощницей — самой деловой во всем мире, — с Франсис Дуглас, которая была секретарем при Билле Лангере еще во времена УСС, а теперь помогала ему создавать УНО. Фран отвечала за административную службу всего УНО и ведала — опираясь на горстку первоклассных секретарей и клерков — всем материально-техническим обеспечением нашего управления. Вместе с Полом мы убедили Лангера одобрить такую систему зарплаты, которая давала бы нам возможность более или менее гибко решать вопрос о потолке жалованья, исходя, скорее, из оценки таланта и опыта того или иного сотрудника, нежели ориентируясь на число проработанных им лет.

Остальное время я посвящал работе с членами штаба оценок, подготавливавшими проекты документов для рассмотрения их правлением, а также контактам с различными ведомствами в поисках согласованного подхода к этим самым документам. Сначала я распределял задания по принципу один человек — один документ, но, как и следовало ожидать, выяснилось, что одни не умеют писать так, чтобы это отвечало требованиям Лангера и правления, другие же не умеют отстаивать свои выводы перед правлением.

Одним из самых продуктивных работников штаба был Эббот Смит, добродушный, достойный во всех отношениях человек, бывший профессор, большой музыкант — хоть и любитель, — специалист по делам Британского содружества наций (примерно через двадцать лет он сменил Шермана Кента на посту директора УНО). Стиль его документов был великолепен, а манера отстаивать свою точку зрения — настойчиво-терпелива и очень убедительна. Так же хорош в этом был и Уильярд Маттиас, эксперт по европейским делам, всю свою карьеру связавший с работой в УНО и ряд лет бывший членом правления. Роберт Комер — единственный сотрудник штаба, который был моложе меня. Документы он составлял очень быстро и спорщиком был (да и сейчас он таков) весьма энергичным, порой даже чересчур — до дерзости. Но Лангер соглашался со мной, что искусство аналитика важнее умения быть вежливым в дискуссиях. Позже Комер перешел в Белый Дом — в СНБ. Его энергичность и прочие качества пришлись по душе Линдону Джонсону, и он был назначен послом во Вьетнам, где отвечал за реализацию программы развития деревни, — то есть делал крайне важное, но неблагодарное дело, к тому же завершившееся полным провалом.

Я набросал проект, мне кажется, первого всестороннего (при всей его краткости) анализа стратегических целей Советского Союза, а кроме того, я взял за правило внимательно прочитывать все проекты документов до представления их на рассмотрение правления, чтобы там уже не тратить время на всякие доделки и переделки. То, что я взвалил на себя ответственность за технические аспекты составления проектов и настаивал на том, чтобы члены правления занимались в основном сущностными вопросами, подходило Лангеру, но, несомненно, докучало кое-кому из почтенных членов правления, таким как Сонтаг.

Возможно, я был идеалистом, но я бился над отладкой процесса аналитической обработки разведывательной информации, полагая, что результат нашей работы существенен для правительства. Я догадываюсь, что порой я был довольно груб с почтенными членами правления, выступления которых зачастую казались мне невыносимо многословными, а влюбленность в собственные писания туповатой, как и склонность увлекаться идеями, которые невозможно было подтвердить фактами. Вскоре за мной утвердилась репутация свирепого защитника проектов, подготовленных моими аналитиками, репутация человека, готового отстаивать эти проекты до конца — и на заседаниях правления, и в ходе межведомственных дискуссий, — человека, если и идущего на уступки, то отнюдь не на существенные. Подозреваю, что немалое число моих коллег вздохнуло с облегчением, когда в октябре 1951 года я, проработав около года в УНО, отправился за границу.

Контакты разведслужб

К моменту, когда я получил назначение в Лондон, мое понимание мира разведки существенно обогатилось. Назначение это отчасти было делом случайным. Битл Смит задумал упорядочить деятельность ЦРУ в ряде стран посредством назначения в каждой такой стране главного представителя директора ЦРУ. Это значило, что враждующие между собой УКП и УСО должны были обрести местного третейского судью — в дополнение к начальнику базы ЦРУ (который зачастую, увы, не мог не оказаться вовлеченным в межфракционную вражду). Главным представителем директора на базе ЦРУ в Германии был назначен генерал Люсиан Траскотт, а в Лондоне — бригадный генерал в отставке Томас Беттс, человек учтивый, настоящий джентльмен старовирджинской закваски. Беттс был одним из немногих кадровых военных с опытом долгой службы в разведке. Он справедливо полагал, что контакты между нашим недавно созданным управлением НОРД и британским объединенным разведывательным комитетом будут полезны обеим сторонам, и запросил Вашингтон, чтобы в его распоряжение был откомандирован сотрудник УНО, который был бы детально осведомлен о том, как именно УНО сотрудничает с аналогичной службой британцев и сумел бы разобраться в том, как там у британцев обстоят дела.

Едва узнав об этом запросе, я тут же обратился к Лангеру с просьбой отпустить меня из УНО, все формы деятельности которого к тому времени уже вполне определились (чтобы оставаться почти неизменными в течение последующих двадцати лет). Назначение в Лондон дало бы мне — а следовательно, и ЦРУ — возможность понять, как то, что мы считаем общими стратегическими проблемами, смотрится с точки зрения другой страны, нашего близкого союзника со сходными — но все же особыми — интересами.

Я полагал, что от моего пребывания в Лондоне выиграет и УНО, и все ЦРУ, да и самому мне было бы полезно изучить, как работают британцы. Думаю, что я был прав: обмен аналитическими и оценочными материалами с Лондоном продолжается и по сей день на базе системы неформальных связей между аналитическими службами США и Великобритании. В период наиболее интенсивных контактов в Лондоне трудилось восемнадцать аналитиков из ЦРУ, сверяя свой анализ разведывательных данных стратегического, экономического и научного значения с аналогичным анализом британцев. Этого рода связь между США и Англией до сих пор сильна и ценна. Дальновидность Смита, Лангера и Беттса принесла щедрые плоды.

В Лондоне я был поистине поражен, узнав до какой степени полезны наши контакты с разведкой Великобритании — даже на чисто формальном уровне, не говоря уже об обмене аналитическими материалами. В качестве начальника Том Беттс был человеком легким — он дал мне полную свободу действий во всем, в том числе в моих стараниях оказывать различного рода содействие другим подразделениям ЦРУ в Лондоне. Повезло мне и с секретаршей — самой лучшей в УНО. Это была Барбара Ивен, перед прелестями и южным акцентом которой не мог устоять ни один англичанин во цвете лет. На ней лежали все секретарские хлопоты и составление графика моей работы, в чем она была большой мастерицей.

Я упомянул об этом не только для того, чтобы объяснить, почему в Лондоне у меня было много свободного времени, но и для того, чтобы высказать соображения общего порядка о секретарской работе, об особой важности ее, тем более когда секретарша имеет дело с такими деликатными вопросами, как разведывательные материалы и контакты между различными разведслужбами. Последствия любого промаха такой секретарши могут быть весьма серьезными — если она, к примеру, в разговоре с высокими чинами, особенно иностранцами, даст понять, что знает некие сведения, которые ей знать не положено.

С секретаршами мне везло — все они были очень компетентны (хотя надо сказать, всем им платили куда меньше того, что они заслуживали, учитывая груз ответственности, лежавшей на них). Всем им я многим обязан, и прежде всего моей секретарше еще времен УСС Пенни Райт, моей первой секретарше в ЦРУ Марселле Рачковски, Барбе Ивен, Рози Сарсон на Тайване и Долорес Уник — моей последней секретарше, последовавшей за мной в Германию. В число лиц, коим посвящен сей панегирик, следует включить и Тхайял Холл — секретаршу времен моей работы в Госдепартаменте в 1969-73 годах. Все они фактически были в известном смысле не просто секретаршами, но и помощниками в исследовательской работе, моей опорой в управлении административными делами и моими представителями в контактах с внешним миром.

Итак, с помощью Барбары Ивен я вступил в интенсивные контакты не только с разного рода представителями британской разведки, но и со службой связи ЦРУ в Англии. Сотрудничество с англичанами, установившееся во время войны, все еще щедро плодоносило. Британцы, понимая важность активного участия США в деле противостояния советской подрывной работе, охотно делились с нами своими секретами и вообще проявляли щедрую готовность сотрудничать в делах разведки. Они не только знакомили нас с большей частью аналитических материалов самого секретного свойства, но и предоставляли в распоряжение начальника лондонской базы ЦРУ почти все доклады агентурной разведки MI-6.

Хотя сам начальник базы — в соответствии с традицией разведчиков — не был слишком-то откровенен со мной, мои репутация ветерана УСС, мои знакомства в самых высоких кругах американских военных (которыми я обзавелся, когда работал над историей армии) и то, что я имел доступ к высокопоставленным лицам в Англии. — все это сделало меня persona grata в глазах его подчиненных, в том числе и его заместителя, который — с молчаливого согласия своего шефа — тесно сотрудничал со мной. И сотрудничество это позволило мне многое узнать.

Один из самых больших секретов ЦРУ состоит в том, что его разведывательная деятельность в значительной степени опирается на помощь разведывательных служб дружественных стран. Существенная часть получаемых от этих служб разведывательных данных распространяется в Вашингтоне в качестве обычных информационных докладов ЦРУ, так что мало кто знает, в чем тут разница. Само собой разумеется, что огромное множество материалов, поступающих от тех или иных правительств, остается неиспользованным, поскольку они или недостаточно надежны или не представляют интереса. Но даже и эти материалы полезны, ибо так или иначе дают самим сотрудникам ЦРУ какие-то ориентиры в работе по сбору разведывательной информации.

Некоторые из материалов, которыми обменивались службы связи разведок США и дружественных им стран, строились на сведениях, почерпнутых из перехваченных радиосообщений. В конечном счете большая часть этих материалов использовалась в рапортах Управления национальной безопасности — созданной в 1950 году сводной (в рамках военных служб) организации, занятой дешифровкой и радиоперехватом. Сведения, добываемые службой перехвата, бесценны — говорим ли мы о тех временах или о сегодняшних. И, кстати, многие в Вашингтоне, кто имеет возможность знакомиться с результатами работы служб перехвата, не знают, что таковые не были бы возможны, когда бы не контакты с нашими союзниками. В частности, ценнейшие данные поступали от разведки средствами связи и другого рода служб перехвата (радар, ракетная телеметрия и т. д.), базирующихся вдоль границ Советского Союза и Китая.

Значение этих баз то возрастало, то падало в зависимости от технологических и политических факторов, но правда состоит в том, что официальные связи ЦРУ с дружественными разведслужбами давали (благодаря этим базам) надежные материалы аналитикам в Вашингтоне — более надежные, чем какие-либо другие источники информации. Многие союзники США помогали нам именно таким образом в вопросах обеспечения национальной безопасности.

Для меня было невероятно полезно обрести возможность взглянуть на разведывательные проблемы с точки зрения контактов между двумя самыми продуктивными в мире разведывательными системами. У англичан я усвоил один важный урок: если вы намерены успешно справляться с проблемами разведки, не существует другого пути, кроме сбора куда большего количества информации, чем это может быть оправдано с бухгалтерской точки зрения.

Эту мысль, выраженную предельно лаконично, я почерпнул на одной из вечеринок в Лондоне — не то в 1952-ом, не то в 1953 году. И высказал ее сэр Кеннет Стронг — аристократ, в лице которого было что-то ястребиное. Во время второй мировой войны он служил под командованием Эйзенхауэра в G-2, а потом так и остался в разведке на целых 25 лет. будучи там весьма заметной фигурой[3]. Сэр Кеннет Стронг заметил, что «разведчику просто следует приучить себя к мысли, что девяносто пять процентов всех усилий его организации бесплодны, хотя и необходимы для того, чтобы заполучить пять процентов информации, полезной для руководителей государства».

Кто-то из молодых людей уныло спросил: «Генерал, вы, конечно, преувеличиваете процент бесплодных усилий?» Стронг выпрямился во весь свой немалый рост и произнес — отчасти играя на публику, но тем не менее вполне серьезно: «Вероятно, я должен внести поправку. Подумав, следовало бы сказать: девяносто семь процентов бесплодных усилий. Но наша национальная безопасность зависит от умения найти остальные три процента». Это неплохая формула.

Тайные политические акции

Во время пребывания в Лондоне я, кроме всего прочего, узнал кое-что о том, как ЦРУ подходит к необходимости вести психологическую и политическую войну со своими противниками. Я хорошо знал двоих людей, посланных в Лондон Управлением координации политики; однако в Англии они поступили в распоряжение начальника базы и были заняты работой, довольно отличной от той, которой в свое время занимались подразделения УСО. В американском посольстве у них был особый статус, как и у меня. С точки зрения общего подчинения, нашим начальником был Беттс, но мы обладали дипломатическими паспортами и, как правило, держались на некотором расстоянии от сотрудников ЦРУ, осуществлявших контакты с английской разведкой и контрразведкой. Это, кстати сказать, было не так уж и сложно, благо офис начальника базы и его заместителя находился не в здании посольства, равным образом и американский военный персонал размещался в другом здании. Так или иначе от моих друзей, о которых я упомянул выше, я узнал много интересного.

УКП под руководством Фрэнка Уиснера не только снабжало деньгами и информацией некоммунистические партии, газеты, профсоюзы, церковные круги и писателей Западной Европы, но и следило за тем, чтобы правдивая информация и анализ политической ситуации доходили до населения как Западной, так и Восточной Европы, — особенно Восточной, чьи народы томились под советским игом. Информация о происходящем в открытых обществах передавалась посредством радио «Свободная Европа». И «Свободная Европа», и «Свобода», вещающая на Советский Союз, были созданы ЦРУ и находились под его управлением в течение двадцати лет. Укомплектованные преимущественно беженцами из стран, на которые рассчитаны их передачи, «Свободная Европа» и «Свобода» транслировали за «железный занавес» объективную информацию, оказывая на правительства диктаторских режимов тонкий психологический нажим, умеряющий их методы контроля своего населения. ЦРУ создало эти радиостанции по просьбе представителей правительства США, ибо считалось, что радиопередачи окажутся более эффективными, если связь этих радиостанций с американским правительством будет замаскирована.

Хотя трудно определить меру влияния такого психологического оружия, как радио «Свободная Европа» и «Свобода», не подлежит сомнению тот факт, что множество людей «за железным занавесом» регулярно слушали и слушают эта радиостанции. Советское руководство совершенно отчетливо боится влияния на подвластное ему общество идей извне; оно тратит миллионы и миллионы на глушение этих передач, иногда прекращая его лишь в краткие периоды «мирного сосуществования», чтобы потом вновь глушить и глушить.

В те времена, в периоды наибольшей активности этих радиостанций, они обходились США примерно в 30 миллионов долларов в год; штат их составляли несколько тысяч аналитиков и лингвистов уникальной квалификации. Поскольку деятельность этих радиостанций соответствовала понятию свободы информации и стремились они к такой достойной цели, как либерализация коммунистических режимов, Конгресс США в 1973 году учредил общественный совет для руководства этим средством политических действий.

ЦРУ с радостью отказалось от этой ответственности, поскольку деятельность радиостанций слишком объемна и существовали они уже так долго, что отнести их работу к разряду вполне тайных операций не было никакой возможности. В данном случае отказ от секретности — пример того, что неизбежно ждет проекты ЦРУ, когда таковые становятся слишком известными, чтобы оставаться тайными, и в то же время все еще полезными для США с политической точки зрения. Радио «Свободная Европа» и «Свобода» — это пример тайной операции ЦРУ из разряда успешных, преследовавших демократические цели и никогда не вызывавших такой полемики, как это было с проектами полувоенного толка.

Наблюдать за тем, как в начале 50-х годов разворачивались в Европе тайные операции, как велась психологическая война, было весьма интересно. Кроме создания радиостанций, было разработано и реализовано множество других проектов — не таких крупномасштабных, а порой и вовсе малюсеньких. В результате помощи США многие международные профсоюзные и юношеские движения смогли более успешно противостоять напористым усилиям коммунистов захватить контроль над органами формирования общественного мнения. Конечно, в этом процессе основную роль играли сами жители Европы, но помощь ЦРУ посредством субсидий и информации о деятельности коммунистов сыграла решающую роль в борьбе за то, чтобы Западная Европа не утратила многопартийной политической системы.

На мой взгляд, ЦРУ заслужило особой похвалы за то, что подталкивало левых интеллектуалов к поискам демократических альтернатив в рамках некоммунистических организаций и инициатив. Без помощи ЦРУ «Конгресс за свободу культуры» (подлинно либеральное всеевропейское движение интеллектуалов) не смог бы функционировать, так же как и ряд первоклассных журналистов в таких изданиях как «Энкаунтер» и «Дер Монат». Когда бы не помощь ЦРУ, группы эмигрантов из СССР и стран Восточной Европы не смогли бы опубликовать в переводах на разные языки массу документов, полученных ими из-за «железного занавеса», в том числе и ставшие широко известными произведение «самиздата», описывающие жизнь под властью коммунистов.

Все эта акции редко осуществлялись под прямым контролем США — просто искусные в политических делах представители Америки делали все возможное, чтобы альтернативные коммунизму идеи могли сами за себя постоять. Творцы европейского общественного мнения при прямой или косвенной помощи ЦРУ, о которой они зачастую и не знали создали в Западной Европе в 50-е годы климат политической свободы. Именно они. Однако они не сумели бы сделать этого, когда бы не бессчетное число тайных политических акций ЦРУ. Практически в каждой стране, где коммунистическая агентура пыталась вести подрывную работу против местных правительств, ЦРУ осуществляло из года в год аналогичные тайные акции — сотни и сотни их.

Общая идея тайных акций была опорочена из-за размашистых и завершившихся провалом проектов, связанных с реализацией полувоенных операции, и в первую очередь это относится к катастрофическому провалу операции в Заливе Свиней. Тем не менее, как показал мой опыт пребывания в Лондоне, большая часть тайных акции ЦРУ это небольшого размаха операции, не связанные с насилием, не противозаконные, недвусмысленно одобренные директивами СНБ. В целом они были довольно успешны в смысле поощрения местных политических групп к созданию собственных парламентских партий, свободных профсоюзов и независимых средств массовой информации.

Так или иначе, европейская ситуация второй половины 50-х годов, корейская война и кризис в Тайваньском проливе создали в Вашингтоне настроение благожелательного отношения к тайным акциям ЦРУ. В то время как действия в Европе были прежде всего действиями политического и информационного порядка, Азия в начале 50-х годов стала ареной операций полувоенного свойства.

Когда в 1947 году войска Чан Кайши отступили на Тайвань, на материковой части Китая остались тысячи и тысячи верных им боевых подразделений — особенно много их было в горных районах юго-западной части Китая. ЦРУ поручили в самом срочном порядке организовать агентурную сеть в Китае и приступить к операциям полувоенного свойства при поддержке с воздуха, а также с моря (для чего был создан флот из мелких суденышек). Цель состояла в том, чтобы, препятствуя усилению контроля над всем китайским материком, создать помехи для участия Китая в корейской войне. Вооруженные силы Чан Кайши помогали в этом США всеми возможными способами. Именно тогда возродилось искусство времен УСС — умело действовать в тылу врага (кое-как сохранившееся до вьетнамской войны). Американские военные с энтузиазмом относились ко всему, что могло ослабить силы врага в Корее, и направляли ЦРУ наиболее толковых боевых офицеров.

В Европе прилагались все большие политические усилия, в Азии стремительно разворачивались полувоенные программы — в результате того и другого ориентация ЦРУ на использование тайных акций становился все сильнее. Число сотрудников УКП возросло до нескольких тысяч, бюджет увеличился с 5 миллионов (в 1949 году) до 82 миллионов (в 1952 году). И траты УКП все росли и росли, составляя большую часть бюджета ЦРУ, вплоть до 70-х годов, когда радио «Свободная Европа» и «Свобода» были выведены из— под опеки ЦРУ, а крупномасштабные полувоенные операции в Лаосе потерпели крах.

Вероятно, именно благодаря программе тайных акций (к которым ЦРУ подталкивали Госдепартамент и министерство обороны) стремительно разрасталось число баз ЦРУ. Сперва их было всего 7 (в основном оставшихся со времен УСС), а к 1952 году их стало 47.

Энтузиазм Вашингтона по поводу тайных акций самого разнообразного свойства выражался в серии директив, каждая из которых была шире предыдущей. В 1955 году СНБ изменил процедуру контроля в директиве о проведении тайных акций СНБ-5412. Отныне все планы тайных акций официально рассматривались группой «5412», или «специальной группой». Ее название и состав менялись с годами: «Комитет 303» — при президенте Кеннеди, «Комитет 40» — при Никсоне. Однако в директивах СНБ неизменно предусматривалось, что проекты утверждают именем президента ведущие должностные лица от Госдепартамента, министерства обороны, председатель комитета начальников штабов и представитель Белого Дома в СНБ.

Постепенно все большая ответственность за эти дела стала ложиться на помощника президента по национальной безопасности — пост, который в 60-е и 70-е годы последовательно занимали Макджордж Банди, Уолт Ростоу и Генри Киссинджер.

В начале 50-х годов при активной поддержке Госдепартамента и прочих учреждений ЦРУ приступило к осуществлению двух больших проектов, в которых политические операции сливались с полувоенными акциями (границы между теми и другими были довольно расплывчаты). Эти проекты потом принесли большой вред ЦРУ.

В 1953 году, когда я еще был в Лондоне, была осуществлена тайная операция в Иране — успех ее был столь велик, что она стала известна всему свету. Ориентированный влево премьер-министр Мохамед Мосаддык, опиравшийся на поддержку иранской компартии (Туде) и Советского Союза, изгнал из страны шаха, тогда еще молодого человека. Операция, разработанная ЦРУ, была довольно скромных размеров: опытный в организации тайных акций офицер проник в Иран, где занялся вербовкой людей для уличных демонстраций (достаточно многолюдных, чтобы застращать сторонников Мосаддыка), а также вошел в контакт с верными шаху военными кругами, которые, по его наущению, захватили контроль над радиостанцией. Этого оказалось достаточно, чтобы проложить путь к триумфальному возвращению шаха в страну.

Успех вроде бы был просто блестящим, однако проблема состояла в том (как позже засвидетельствует ответственный за эту операцию офицер), что ЦРУ не следовало бы слишком стараться свергать Мосаддыка — человека эксцентричного и как политика слабого. Как только шах и его сторонники среди военных пришли в себя и сумели воспользоваться американской помощью, понадобилось относительно мало усилий, чтобы традиционный глава государства вернулся на трон. Иранская операция вовсе не доказывает, что ЦРУ способно свергать правительства и назначать новое руководство — это была уникальная ситуация, когда сработал необходимый минимум помощи, осуществленный правильным образом и в должное время. Такова истинная природа тайных политических акций.

Примерно год спустя, в середине 1954 года, легенда о непобедимости ЦРУ еще более укрепилась в сознании многих людей благодаря тайной операции в Гватемале. Президент Арбенс Гусман экспроприировал владения мощной американской корпорации «Юнайтед фрут компани», — и в то же время ЦРУ выяснило, что в Гватемалу вот-вот должно было прибыть судно с грузом чехословацкого оружия. Эти сведения были преданы гласности Госдепартаментом 17 мая, что послужило толчком к кризису, длившемуся шесть недель.

В ходе кризиса политический соперник Арбенса — Кастилло Армас — предпринял серию вооруженных вторжений в Гватемалу при поддержке трех старых, времен войны, истребителей P-47, базировавшихся на территории Никарагуа. Истребители были предоставлены в распоряжение Армаса ЦРУ, оно же завербовало и наемников пилотов. Ответственным за эту операцию был американский посол в Гватемале Джон Пьюрифой, а одобрил ее лично президент Эйзенхауэр, поскольку получил заверения от Аллена Даллеса, что это позволит избавиться от склонного к левизне диктатора, как то предписывала «доктрина Монро», тогда еще считавшаяся жизнеспособной.

Боевых действий было не так уж и много, но участие в них самолетов вызвало великое волнение, и число сторонников Арбенса Гусмана резко сократилось. К власти пришла хунта, по соглашению с которой президентом страны стал в начале июля Кастилло Армас.

Число историй о подвигах ЦРУ, свергающего правительства по своему усмотрению, значительно умножилось. На самом деле в эпоху Даллеса операции в Иране и Гватемале были единственными, приведшими к смене режима.

М.Мосаддык

Х. Арбенс Гусман

Еще одна акция подобного рода была предпринята в 1958 году в Индонезии против правительства президента Сукарно, и закончилась она провалом. Так или иначе, две успешные операции были уникальны, причем успех их не потребовал крупномасштабного вооруженного вмешательства и был обеспечен главным образом мастерским использованием благоприятных политических обстоятельств на местах. Из Гватемалы и Тегерана сыпались, как из рога изобилия, истории о тайной мощи ЦРУ — к вящей славе его.

В 50-е годы такого рода тайные операции воспринимались как большая победа демократических стран над экспансионистскими устремлениями Советского Союза. В то время общественность и Конгресс полностью одобряли использование ЦРУ тайных методов в ходе противоборства с Москвой, прибегавшей к методам того же рода. Трагедия состояла в другом: понятие о том, что такое ЦРУ, подверглось серьезному искажению в результате мнения, сложившегося о нем после ирано-гватемальских «шалостей». Рожденное ими романтизированное представление о роли и возможностях ЦРУ обернулось для него бедой.

Снова в Вашингтоне

В конце 1953 года, после двух лет отсутствия, я вернулся в Вашингтон, передав мой лондонский пост, которого домогались многие, одному из своих коллег. К тому времени Билл Лангер уже покинул ЦРУ и вернулся в Гарвард, а директором УНО, к которому я был по-прежнему приписан, стал Шерман Кент.

Мне хотелось бы работать непосредственно с заместителем директора по разведке Бобом Эмори, но он уже назначил своим специальным помощником Уильяма Банди — способного сотрудника УНО, зятя трумэновского госсекретаря Дина Ачесона. В середине 1953 года Банди стал мишенью яростных атак со стороны мастера антикоммунистической демагогии сенатора Маккартура, обвинившего его в финансовой помощи Элджеру Хиссу в связи с судебными издержками последнего. Даллес и Эмори сумели отстоять Банда, который позже стал выдающимся общественно-политическим деятелем и занимал посты помощника министра обороны и помощника государственного секретаря.

Поскольку я не хотел вновь взваливать на себя бремя административных хлопот при штабе оценок и, конечно, не стремился добиваться перевода Банди из офиса Боба Эмори, я попросил, чтобы меня назначили ответственным за советский отдел в штабе оценок. Мою просьбу удовлетворили.

В Лондоне мне приходилось изучать множество документов о Советском Союзе, составленных британскими аналитиками, так что у меня сложилось свое мнение о советской ситуации, и я вознамерился пересмотреть и обновить основные представления Управления национальных оценок разведывательных данных (НОРД) о возможностях и намерениях Москвы. Я был абсолютно убежден в том, что эта проблема — ключевая для нашей национальной политики и что решающее слово в вопросе о советской военной мощи должно принадлежать Управлению национальных оценок, причем так, чтобы его точку зрения американские военные ведомства не могли игнорировать.

Помнится, в первом исследовании (в рамках НОРДа) советской ситуации, над которым я работал в 1950 году, было всего 25 страниц, и оно не столько представляло факты, сколько оперировало широкими обобщениями. Теперь я делал упор на то, чтобы выводы исследовательских работ опирались на весомые факты и цифры.

Я следовал этой методике во всех работах — касались ли они советской политической структуры, экономики или вооруженных сил и военной стратегии. Объем таких исследований. насколько я помню, обычно достигал 75-100 страниц, что в те дни казалось чудовищным, однако прижилось и стало нормой, принятой и поныне. Прочие материалы НОРДа, как правило, оставались непрочитанными, но аналитические работы о Советском Союзе — другое дело: с ними знакомилось правительство, и большая часть их принималась президентом и Советом национальной безопасности в качестве базы, на основе которой строилась политика. Такова по крайней мере была ситуация в 50-60-е годы, в ходе которых моя методология исследований стала применяться все интенсивнее, и объем работ о Советском Союзе начал достигать аж 300–400 страниц — что было, по-моему, немножко чересчур. Но даже и столь многостраничные исследования оставались вполне авторитетным источником сведений о СССР, который разведывательные агентства военных ведомств игнорировать не могли.

Мне повезло со штатом сотрудников — он был невелик, зато укомплектован выдающимися специалистами по советским проблемам, появившимися в УНО, пока я работал в Лондоне. Они добывали нужные мне материалы в Госдепартаменте, в министерстве обороны и из различного рода открытых публикаций. Штаб оценок был организован по географическому принципу, и к тому времени, когда я вернулся в УНО, там работали три-четыре серьезных специалиста по советским делам под руководством блестящего советолога Джона Хьюзенги, который в 70-х годах стал четвертым и последним директором УНО.

Я твердо убежден в справедливости мнения Людвелла Монтэгю — Битла Смита, что трудное дело анализа с использованием всех доступных источников информации должно возлагаться на малую группу толковых специалистов, беспристрастных в своих суждениях и заинтересованных лишь в одном — в установлении истины, насколько это вообще в человеческих силах. Мне представляется, что УНО во время моего последнего года работы там (1954) было недвусмысленно и безоглядно занято именно процессом поиска правдивой информации, и успехи его являются образцом того, чего можно достичь в этой области.

Выработка национальных оценок

Оценка — это доказательное исчисление вероятности того, что некое событие произойдет в будущем. Они должны быть представлены в разного типа докладах. Верно разработанный план составления оценок предусматривает и ряд монографий технического свойства, детально описывающих те или иные существенные факторы. Так, например, может возникнуть надобность в нашпигованной скучнейшими деталями монографии об уровне шума подлодок, поскольку таковая способна наилучшим образом обрисовать различные возможности для обеспечения противолодочной защиты.

И эта монография, и, к примеру, монография о различного рода факторах, определяющих состояние советского сельского хозяйства, практически — китайская грамота для среднестатистического высокопоставленного лица. И, однако, такие монографии (условно говоря, монографии первого типа) нужны, со всеми их выкладками и анализом возможных вариантов событий, их вероятных последствий и динамики. Если существуют противоположные оценки одного и того же явления, они должны быть четко изложены в монографии. Вообще, аналитическая монография должна быть написана со всей возможной добросовестностью и доступ к ней должен быть предоставлен всем практическим работникам и заинтересованным официальным лицам. Но для этого ее следует составлять таким образом, чтобы читатель, не обладающий специальным образованием, мог вычленить из всего текста обобщающую, оценочную часть его.

В разведывательном сообществе и системе национальной безопасности работают около тысячи человек, которые нуждаются в серии общих оценок наиболее важных проблем, стоящих перед теми, кто на самом верху принимает решение.

Какова совокупная ядерная мощь Советского Союза, каким в ближайшие годы будет состав китайского руководства и тип его мышления, как будет развиваться арабо-израильский конфликт, каков будет уровень стабильности Югославии после смерти Тито? Вот тип проблем, которые высокопоставленные работники разведки и системы безопасности должны достаточно четко себе представлять. И надо, чтобы подготовленные для них оценки опирались на достоверные факты и искусный анализ.

Кроме того, НОРД должен ежегодно подготавливать от 50-ти до 100 монографий второго типа: в них обобщенные данные и выводы не утоплены в болоте деталей. На основании этих монографий официальные лица стараются умозаключить, каково наиболее вероятное развитие тех или иных событий, что будет, если дело обернется наихудшим или, напротив, наилучшим образом, и какова вероятность, пусть самая отдаленная, что тот или иной поворот событий потребует пересмотра основ стратегии. Эти оценочные работы должны быть убедительны и обоснованы, но не должны обескураживать излишним обилием техническим подробностей. Им не следует быть многостраничными. Они должны быть доступны пониманию президента и правительственных служащих, но равным образом они предназначены и для тех официальных лиц, чьи мнения существенны в ходе политических обсуждений на министерском уровне или даже на уровне помощника министра, Составление таких монографий долгие годы было основной частью работы НОРДа.

Третий тип оценочных материалов — это тщательно составленные резюме основных проблем и ключевых выводов, содержащихся в материалах первого и второго типа. Эти резюме надо рассылать вместе с собственно оценками и включать их в резюме бюллетеней текущей разведки, для того чтобы привлечь внимание получателя к тому, что те или иные концепции разведывательного сообщества претерпели вменения. Можно надеяться, что те, кто (примерно, две с половиной сотни человек) заняты извлечением и отбором информации из разного рода документов для ознакомления нею своего начальства — министров или их заместителей, — обратят внимание на то, что является новым в их резюме и не преминут доложить об этом своим шефам. Тогда некоторые из последних, возможно, прочитают тот или иной из аналитических документов, а то даже и монографию, детально освещающую проблему, за решение которой они несут ответственность. То есть, так или иначе хотя бы некоторые из разведывательных оценок просочатся в верхний эшелон власти.

Было бы нереалистичным ожидать, что президент, государственный секретарь, министр обороны и другие министры могут внимательно изучить и усвоить большое количество объемистых документов этого рода. Хотя тут не без исключений, полагаться на таковые не приходится. В любом случае внимание политических верхов должно быть привлечено к важным с государственной точки зрения оценкам разведывательной службы. И, полагаю, это следует делать через посредство старших офицеров разведки Госдепартамента, министерства обороны и занятого оценками подразделения ЦРУ, которым следует вменить в обязанность систематически, согласно формально утвержденному расписанию, проводить брифинги для высокопоставленных лиц. Организовывать это трудно, но в то же время необходимо, так как значение таких брифингов для тех, кто осуществляет политику, весьма существенно, равно как и значение тех вопросов, которые будут задаваться в ходе подобных встреч. На этом уровне контактов между разведывательным сообществом и верхним эшелоном власти завершается процесс, начальной стадией которого является разработка оценочных материалов.

Впрочем, о разработке национальных материалов следует еще кое-что сказать. Прежде всего: единственное подлинное достоинство заключений, базирующихся на доступных данных — это объективность их, так же как и объективный подход к оценке различных точек зрения, и объективная оценка динамики описываемых событий, их тенденций. Оценки должны опираться на всестороннее знание фактов, учитывать мнения дипломатических и военных ведомств, но при этом они должны быть и чем-то большим — тем, что можно сделать лишь на основе совокупного опыта профессионалов разведывательного дела, специалистов-аналитиков. Такой максимум объективности, свободной от политических пристрастий и оперативной ответственности, надежнее всего обеспечивается возведением вокруг штата «оценщиков» административного забора. Занятая оценками организация должна быть административно — но ни в коем случае интеллектуально — отделена от оперативных подразделений. Ей следует предоставить право давать сборщикам информации задания относительно поиска интересующих ее сведений и право требовать, чтобы ей доставляли аналитические материалы, где бы те ни составлялись (в рамках правительственных учреждений или за пределами таковых). Аналитики, вырабатывающие оценки, и особенно офицеры разведки, ответственные за весь этот процесс, должны находиться в тесном контакте с политиками, потребителями их трудов. Только так они могут знать, какого рода информация нужна политикам.

Ответственность такой организации за качество оценочных материалов, поставляемых правительству, очень велика, а это значит, что крайне важен вопрос о подборе кадров. Необходимо делать все возможное, чтобы у разведывательного сообщества был стимул для выполнения исследовательских, аналитических и оценочных работ наилучшим образом. Для работы в отделе оценок следует отбирать самых опытных аналитиков из ЦРУ, Госдепартамента, министерства обороны и откуда бы то ни было еще. Более того, штат отдела оценок следует менять по принципу ротации, с интервалами от трех до шести лет, с тем чтобы была возможность какого-то обновленного и более специализированного подхода к тем или иным исследованиям. Отдел оценок не может быть неким закрытым учреждением, ему следует быть межведомственным объединением талантов, где работают профессионалы самого высокого уровня, люди, глубоко укорененные в разведывательном сообществе. Сам процесс анализа и оценки реальности и тенденций ее развития, искусное руководство этим процессом являются, на мой взгляд, самой трудной, но и самой важной задачей стратегической разведки.

Обрисованная мною схема организации работы отдела национальных оценок представляется мне оптимальной, хотя я догадываюсь, что даже она не гарантирует идеального функционирования этого отдела. УНО не функционировало идеально ни в 1954 году, ни в начале 60-х годов, когда я отвечал за его работу в качестве заместителя директора ЦРУ по разведке. И тем не менее УНО делало дело, заслуживающее высшей похвалы — никто и нигде не делал такого типа работу лучше его.

На мой взгляд, трагично, что в 1973 году, в стремлении добиться того, чтобы НОРД стал «чувствительным» к потребностям СНБ, УНО было ликвидировано (СНБ тогда возглавлял Генри Киссинджер, бывший и госсекретарем и помощником президента по вопросам национальной безопасности). Я полагаю, что НОРД должен быть «чувствительным» к фактам очевидности, а не к амбициям того или иного политика. Политик должен получать ответы на свои вопросы, но нельзя, чтобы он имел возможность подгонять эти ответы под свои взгляды. Без защиты со стороны такой корпоративной структуры, как Управление национальных оценок, сам по себе штат аналитиков-оценщиков не может оградить от влияния извне процесс выработки оценок. Мне кажется, что в 50-х и 60-х годах нам удавалось сохранять свою независимость.

Оценочная сетка

Поскольку ничто, связанное с разведывательной деятельностью не является столь важным, как искусство составления оценок, данный отчет о моем опыте работы в этой сфере будет неполным без описания одного очень своеобычного оценочного процесса, в организации которого я участвовал во второй половине 1954 года, будучи прикомандирован к Пентагону для помощи в подготовке оценочной сетки по СССР.

Несколько месяцев, что я проработал тогда в Пентагоне, были крайне полезны для меня в смысле пополнения знаний, и, опять же, жаль, что эксперимент с созданием оценочной сетки закончился через несколько лет, а в наши дни и вовсе истолковывается неверно. В 1954 году мы подготовили отличную оценочную сетку, оказавшую заметное влияние на военную и политическую стратегию — главным образом благодаря президенту Эйзенхауэру и его ведущим советникам по этого рода вопросам: Даллесу из ЦРУ и адмиралу Артуру Рэдфорду, председателю ОКНШ, которые с энтузиазмом поддерживали этот проект и придавали большое значение добытым в его рамках данным.

В сущности, концепция оценочной сетки пришла к нам из военной сферы. Пробный проект был разработан на основе этой концепции в то время, когда я был в Лондоне, и на уровне СНБ было решено приступить к его осуществлению в 1954 году. Суть концепции в том, что оценки разведывательными агентствами возможностей и намерений противника обретают особый смысл, если они сопоставлены с оценками возможностей и намерений американских вооруженных сил. Такие оценки подготавливаются отделом планирования и операций при ОКНШ. Если обе эти аналитические работы слиты в единое целое и в результате вырабатывается оценка соотношения потенциалов вооруженных сил и вероятного исхода конфликта между ними, это и есть оценочная «сетка», или то, что у военных традиционно зовется «оценкой командующего». Эйзенхауэру эта терминология была известна, и вот, с его благословения, СНБ предложил Даллесу и Рэдфорду подготовить оценку вероятного исхода войны между СССР и США.

Для характеристики вашингтонских процедур следует отметить, что Даллес «делегировал» возложенную на него ответственность генералу Буллу, члену правления НОРДа, опытному руководителю штаба военных операций, человеку тонкого аналитического ума. А Булл, в свою очередь, выбрал меня для непосредственной работы в стенах Пентагона над составлением этой оценки. Выбор Рэдфорда пал на контр-адмирала Томаса Роббинса, человека во всех смыслах блестящего, хотя и несколько мечтательного. Его вполне удовлетворяло, что штат его ассистентов получал указания от меня (некоторые из них — совсем молодые офицеры — сначала вообще толком не представляли, в чем состоит наша работа).

Очень быстро я обнаружил, что это такое — обладать властью в рамках военной организации: получив и от Булла, и от Роббинса нечто вроде мандата на свободу действий, ссылаясь при случае на военный авторитет адмирала Рэдфорда, я добивался отличных результатов — и незамедлительно. Еще только приступив к планированию работы, я решил вести военную игру между атакующими и обороняющимися силами при помощи компьютера (в те времена еще новинки). Я обнаружил, что могу какое-то время пользоваться огромным компьютером, занимавшим немалое место в подвале Пентагона. Чаще всего он простаивал без дела, поскольку была всего одна группа специалистов по военным играм, да и та пребывала вне Вашингтона. Потом я предложил вообще компьютеризировать военную игру. В пятницу Рэдфорд одобрил предложение, а уже в понедельник в моем распоряжении были специалисты по военным играм.

Мы пришли к ряду интересных открытий, в том числе к таким как: если СССР задумает атаковать нас при помощи самолетов дальнего радиуса действия, то это закончится для него плачевно, поскольку советские ВВС существенно слабее наших; если Советский Союз решится на тотальную воздушную атаку, неожиданной она для нас не окажется, благодаря сети радарной системы тактического оповещения; учитывая разрешающую способность радарных установок, надежнее осуществлять воздушные атаки на бреющем полете (при котором «грунтовой шум» сбивает радар с толку), чем при полете на большой высоте. Американские бомбардировщики были спроектированы именно для полетов на большой высоте, так что наше открытие, мне кажется, стало основным стимулом к пересмотру американской тактики нанесения бомбовых ударов и помогло нашим ВВС и проектировщикам новых моделей самолетов заранее подготовиться к тому времени, когда на вооружение Советского Союза поступили действительно эффективные ракеты класса «земля-воздух» и необходимость перейти к тактике атак на бреющем полете стала для американских ВВС настоятельной.

Имея в своем распоряжении результаты военной игры и последние по времени, очень детальные оценки СССР, сделанные НОРДом, я составил оценочную сетку, обсудил ее с кем можно и подготовил текст (плюс всякие наглядные пособия) для брифинга, который адмирал Роббинс должен был сделать в Белом Доме. Эйзенхауэр настоял, чтобы на брифинге присутствовали все высшие чины из министерства обороны. Даллес, Булл и я тоже, конечно, были там. Панегирики в наш адрес были громкими, но главное, мне кажется, состояло в том, что мы действительно продемонстрировали, насколько полезной может быть оценочная сетка при наличии настоящего сотрудничества между разными ведомствами и подлинного интереса к этой работе со стороны высшего командования.

В течение нескольких последующих лет составление оценочных сеток стало нормой, однако никаких разительно необычных открытий они уже не дали, и система разработки оценочных сеток в конце концов зачахла, хотя сам этот термин и продолжает использоваться в других контекстах.

Оценочные сетки и результаты трудов НОРДа в 50-е годы привели к тому, что в представлении работников американских штабов военного планирования советская военная угроза Соединенным Штатам стала не столь опасной, обрела более реальные пропорции. Вероятно, ЦРУ никогда не удавалось принести большую пользу стране, чем принесла ее эта аналитическая работа — поистине подвиг, из числа малозаметных, творимых в тиши.

В наше время мало кто помнит, что примерно с 1948 года (а особенно после блокады Берлина и эскалации корейской войны) Вашингтон был склонен ожидать прямого военного нападения Советского Союза, а позже — военных действий коммунистического Китая в азиатском регионе. В Азии предполагаемыми целями были Тайвань и Корея, а в Европе ожидалось, что советские войска ринутся через северную часть Германии к побережью Атлантического океана. В тот период в докладах ОКНШ то и дело утверждалось, что Советский Союз стремится к «мировому господству» и что в ближайшие два года наступит «самое опасное время» — в смысле советской атаки. Мне кажется, что эта риторическая фигура вышла из употребления где-то году в 1954-м.

Так или иначе, в 50-е годы сотрудники УНО и члены его правления доблестно трудились на ниве попыток умерить пыл сторонников черно-белого подхода к СССР, доказывая, что «решительное намерение добиться мирового господства» еще не является индикатором близости военных действий как таковых, и более того, — что СССР поступил бы крайне неосмотрительно, решившись прибегнуть к прямым военным действиям ради усиления своего политического влияния в Европе и на Ближнем Востоке.

Авторами большинства описаний советской угрозы в более сдержанном стиле, с характеристикой ее качественных и количественных параметров, были составители различного рода документов в ЦРУ, и их мнения приходилось доводить с боем до уровня заместителя директора ЦРУ по разведке и самого директора. Перестраиваться всем нам было хотя и поучительно, но трудно, ибо довлели представления послевоенного мира — мира идеологических, экономических, политических и вооруженных конфликтов.

Шаг за шагом офицеры военной разведки, а вместе с ними и штатские аналитики стали подходить к оценке мировой ситуации более тонко, специфика противостояния на грани войны стала осознаваться лучше, и политика США — начала базироваться на стратегии устрашения и создания политико-экономического альянса в качестве средства сдерживания. Я убежден, что закладке оценочного фундамента, на котором в течение двух десятилетий зиждилась политика и стратегия США, во многом способствовала горстка аналитиков ЦРУ и тех. кто ими руководил. Этим они сослужили хорошую службу своей стране. Выношенные ими идеи сегодня общеизвестны, но когда-то они были новинкой, не пользовавшейся большим спросом.

Исследование и анализ в Управлении разведки

Пока я трудился в Лондоне, а потом в НОРДе, в нашей штаб-квартире многое изменилось, и в частности, — расширился крут задач, возложенных на исследователей и аналитиков отдела текущей разведки УР (помимо УНО). Сперва Битл Смит явно полагал, что большая часть такого рода исследовательски-аналитической работы не нужна, и ответственность за нее вскоре вновь будет возложена на Госдепартамент и министерство обороны. Но Аллен Даллес считал иначе, да и сам Смит вскоре понял, что процесс выработки оценок будет буксовать без тщательного анализа данных текущей разведки, без всесторонних исследовательских работ в сфере политики, экономики, военного дела и науки. Понял он и то, что Госдепартамент и министерство обороны просто-напросто не годятся для обслуживания нужд ЦРУ в области анализа разведданных и выработки оценок. Говоря другими словами, ЦРУ осознало, что если оно хочет, чтобы исследовательски-аналитические работы осуществлялись вовремя и нужным ему образом, оно должно делать их само. Лично для меня, когда я работал над оценками СССР, иметь под рукой аналитиков (специалистов по экономике, политике и науке) было фактом просто бесценным. Всего в 50-е годы под общим руководством УР в этой сфере работало около тысячи человек. Они, в свою очередь, пользовались услугами еще по меньшей мере двух тысяч человек, работавших в отделах сбора информации из открытых источников и в центральной справочной службе — библиотеке секретных данных ЦРУ.

Круг задач УР, как это было в свое время с УДО, все более расширялся, поскольку надо было не только оказывать помощь Управлению национальных оценок, но и подразделениям планирования служб агентурной разведки, а кроме того, надо было представлять высококачественные рапорты о данных текущей разведки всем агентствам в системе СНБ.

Управляться с потоком фактов, цифр и сообщений о взглядах разных зарубежных деятелей трудно, борьба с этим напором сведений могла бы показаться утомительно бесконечной, но ее оживляет и придает ей известный смысл вычленение из потока сведений «лакомых кусочков» — специфических новостей, которые могут оказаться нужными или интересными президенту. Впрочем, как только аналитик привык стремиться к тому, чтобы знать все в избранной им области, ему дополнительные стимулы не больно-то нужны, — он обычно становится буквально одержим поиском в хаосе поступающей к нему обрывочной информации все новых и значимых данных, выявлением тенденций их развития.

Начальником Управления текущей разведки во времена Даллеса был Хантингтон (Тинг) Шелдон. Он начал работать в ЦРУ при Смите и прослужил там до самого выхода в отставку (уйдя с поста начальника УТР, он стал главой Управления разведки средствами связи — отдела ЦРУ). Назначив в качестве своего заместителя Найта Макмэхэна, Шелдон поступил весьма мудро. Шаг за шагом Шелдон и Макмэхэн отстроили центр исследований и анализа данных, поступающих из всех источников информации, — тот самый центр, который Найт и я начали создавать в УДО накануне появления у нас Битла Смита.

Шелдон был гением в деле руководства командой профессионалов-аналитиков, печать мастерства лежала на продукции УТР. У него был уникальный нюх на все, что может привлечь внимание стоящего на более высокой ступени иерархической лестницы, — на каждом уровне ее он и предлагал соответствующий «лакомый кусочек», и это открывало ему доступ к следующей ступени. Тут требовалось мастерство игрока, и Шелдон был игроком высшего класса. В этом смысле он и Макмэхэн обслуживали весь Вашингтон по высшему разряду. И стали незаменимыми. Тот и другой были неутомимы в работе.

Другой человек, пришедший в ЦРУ со стороны — профессор Макс Малликан (экономист из Массачусетского технологического института, — организовал из остальных аналитиков, работавших в УР, Управление исследований и документов (УИД). Они занимались глубинным исследованием (на базе географических характеристик) различных регионов, особенно — развитием экономики Советского Союза и Китая. Аналитики УИД, кроме того, выполняли экономические исследования для НОРДа, причем значение этой функции все более возрастало по мере роста стоимости производства оружия, когда оценка производственных мощностей советской экономики стала критически важной для долговременной оценки советской военной мощи. Вероятно, именно эти экономические исследования более всего прочего обеспечили ЦРУ возможность влияния на военные ведомства и понудили их к эффективному сотрудничеству в рамках НОРДа.

Другим участником этого исследовательски-аналитического процесса было Управление научной разведки — специализированная группа аналитиков, дававшая ЦРУ возможность быть в курсе технологических новинок в таких важнейших областях, как атомная энергетика и (с середины 50-х годов) ракетная техника. Старшие офицеры ЦРУ, специализировавшиеся в этих вопросах, приняли на себя руководство межведомственными комитетами. Предмет забот этих комитетов в течение многих лет вся межведомственная разведывательная система именовала «Мистер ядерное оружие» и «Миссис управляемая ракета». Аналогичную роль в сфере экономики и географии выполняли Отто Гати, Эдвард Аллен и Уильям Морелл — тогда как УТР поставляло Вашингтону ежедневные сводки; глубинные исследования аналитиков, работавших в области экономики и науки, запечатлевались в многостраничных томах.

Помимо составления докладов, исследовательские и аналитические отделы ЦРУ осуществляли еще две важные задачи. Начать с того, что аналитики, работавшие в сфере науки и экономики, были первыми в разработке техники составления детальных руководств по сбору информации, относительно тех или иных специфических вопросов. Конечно, от такого рода обобщенных ориентировок, как правило, немного толку сборщикам информации, работающим в полевых условиях, но любому аналитику способны многое открыть сведения о том, где и как отыскать конкретный факт или цифру, которые могут стать ключом к успеху в поиске нужной ему информации. Позже этот тип работы я институционализировал в рамках УР, где им и по сию пору занимается особый штат сотрудников, старающийся в той или иной форме перевести весь объем актуальных нужд политиков и аналитиков-разведчиков на язык детальных запросов, которые способны сориентировать на сбор нужных данных находящегося в полевых условиях агента или станцию электронного перехвата.

Когда в 50-е годы ЦРУ начало заниматься аэрофоторазведкой, такого рода руководства оказались крайне полезными. Компьютеризированное управление разведывательными спутниками, этим чудом техники, позволило связать воедино агентуру, службы перехвата и специфические нужды аналитиков. В разведке нет более важного дела, чем тесная связь между этими звеньями единой цепи, но, увы, нет дела, которое бы столь же недостаточно ценили, как это.

Вторая выгода, проистекающая из интереса ЦРУ к исследованиям в сфере экономики и науки, — это создание системы контактов с миром университетских исследовательских центров, то есть неправительственных учреждений. К примеру, Макс Милликан, вернувшись в Массачусетский технологический институт в 1953 году, наладил отношения — на уровне консультаций — между учеными из УР и профессорами из Центра международных исследований в своем институте (CENIS). ЦРУ оказывало этому Центру существенную финансовую помощь, но после того как это начинание стало объектом общественной хулы, пришлось его прекратить.

Весьма сожалительно, что ЦРУ вынуждено держать в секрете множество своих исследовательских проектов — если бы они осуществлялись полностью открыто, это, конечно, стало бы большим вкладом в труды академических кругов. Я думаю, что связь между лучшими аналитическими умами из разведки и академическими кругами должна быть более прочной, нежели это было возможно до сих пор из-за владеющего интеллигенцией страха, что обмен информацией и мнениями с ЦРУ — это нечто вовлекающее в тайную деятельность. На мой взгляд, ученым, работающим как в правительственных, так и в независимых учреждениях, такие консультации только на пользу. И нет никакой надобности причащаться к тайной деятельности или разделять взгляды ЦРУ и пропагандировать их.

Так или иначе вопреки всем трудностям, ЦРУ (прежде всего специалисты по экономике и науке, и в меньшей мере политологи) наладило интеллектуальные связи с внешним миром.

Такое вот уважение к учености, будучи одной из основных отличительных черт ЦРУ, обеспечило ему значительное интеллектуальное превосходство над КГБ и разведками других тоталитарных государств. Но надо еще очень многое сделать для того, чтобы ослабить ограничения, которые налагаются на контакты между сотрудниками ЦРУ, занятыми осуществлением тайных операций, и учеными. Хотя на самом деле уже и сегодня до сведения ученых за пределами разведки доводится значительно большее число исследовательских работ, чем об этом знает широкая публика, и такая практика оправдана, поскольку дает аналитикам-разведчикам возможность ознакомиться с мнением экспертов в науке, бизнесе и прочих областях — экспертов со всех концов необъятной Америки. От этого выигрывают все стороны. Общие контуры такого рода контактов вырисовывались еще в 50-х годах в ходе открытых консультаций с учеными, которым способствовали Битл Смит и Аллен Даллес.

Для всех нас, работавших тогда в разведке (особенно — в аналитических ее отделах), ЦРУ представлялось интегральной частью американского общества, питающейся его силой и возвращающей в общую сокровищницу знаний все, что можно, все, что не ставит под угрозу источники разведывательной информации. Взаимосвязь между ЦРУ и обществом ослабла в последние годы из-за подозрений и страхов, порожденных в интеллектуальной среде Америки россказнями о тайных акциях разведслужбы. Широкая публика не видит разницы между работой аналитиков ЦРУ и подразделений, осуществляющих тайные операции. Когда бы можно было устранить это недоразумение, то выиграли бы все граждане Соединенных Штатов.

Штаб-квартира ЦРУ 1955–1957 гг.

Работа над оценочной сеткой дала мне возможность лучше узнать Аллена Даллеса. Еще во времена УСС я знал о его подвигах в качестве разведчика, случалось мне и присутствовать — обычно в задних рядах — на заседаниях Консультативного комитета по делам разведки, члены которого, совместно со Смитом и Даллесом, обсуждали работу НОРДа. Правило предписывало штабным офицерам размещаться в задних рядах и не выступать, если к ним специально не обращаются с просьбой высказаться. Однако мой статус изменился, когда я начал трудиться над разработкой оценочной сетки, поскольку мне надо было объяснять то, что я делаю, не только Кенту и Эмори, но и Даллесу.

А потом я стал встречаться с Даллесом еще чаще — это случилось, когда я решил перейти из УНО в УТР, где под обходительным, интеллигентным руководством Найта Макмэхэна работало множество людей, которых я знал еще по временам УДО. Тинг Шелдон, вечно озабоченный поисками специалистов, способных «продавать товар» Управления текущей разведки, предложил мне должность, словно специально созданную для меня. Я стал начальником штата аналитиков, специалистов по Советскому Союзу и Китаю, и проработал около трех лет в качестве старшего аналитика ЦРУ, ответственного за составление докладов о данных текущей разведки по СССР, Восточной Европе, КНР, Северной Корсе и Северному Вьетнаму. Мы занимались оценкой новых данных, которые включались в ежедневные и еженедельные сводки и, что более существенно, подготавливали для Аллена Даллеса описания новых тенденций в изучаемой ситуации. А Даллес представлял эти документы СНБ, заседания которого во времена генерала Эйзенхауэра собирались с военной точностью, каждую неделю.

Я перебрался из Южного здания, в верхних этажах которого размещалось УНО. в ветхое сооружение, наскоро построенное во время второй мировой войны и называвшееся просто «M». Вместе с соседним, столь же неприглядным строением — «Q» — оно служило пристанищем для УР. Мною владело некое чувство ностальгического удовлетворения, ибо разместился я теперь в офисе, который несколько лет до того занимал Тэд Бэббит, неудачливый руководитель УДО во времена Хилленкеттера, а рядом находилась контора, где в 1949-м и 1950 годах я трудился над составлением ежемесячных «Оценок мировой ситуации» для Отдела глобального обзора УДО. Но со значительно большим удовлетворением я воспринимал то, что УТР было поистине организацией, работавшей с информацией, собранной из всех источников, — в ход шли данные службы перехвата, агентурные донесения и доклады военных атташе и всех наиболее важных посольств.

Новая работа доставляла мне удовольствие еще и потому, что мне удалось добиться того, чтобы УТР подходило ко всему коммунистическому миру с единой аналитической меркой, выработанной специалистами по Китаю и СССР. Это давало возможность выявить как сходство между различными диктаторскими режимами, так и (что более существенно) разницу между ними. Мне такой подход кажется полезным с аналитической точки зрения, так как он понуждает советологов и синологов тщательно сопоставлять особенности изучаемых ими стран, вместо того чтобы считать жителей их всего лишь обитателями двух категорически несравнимых частей света. Как и сегодня, основная стратегическая проблема, стоявшая тогда перед США, была проблема конфликта между свободным миром и коммунистическими державами. На мой взгляд, политико-экономический анализ всех частей обширной коммунистической империи должен строиться на базе точно сформулированных общих стандартов. При всем том, я всегда был убежден, что коммунистический мир вовсе не является неким монолитом — хотя в те времена модно было рассуждать о нем именно как о монолите.

Во время работы в УТР я поставил дело так, чтобы аналитики, располагавшие детальной информацией о советских руководителях, отлично знавшие как советскую доктрину, так и все ее — чуть ли не ежедневные — зигзаги, работали совместно с теми, кто столь же великолепно знал маоистский Китай. Вместе с несколькими специалистами по Восточной Европе и азиатскому региону (помимо Китая), эта группа начала интенсивное изучение китайско-советских отношений — изучение, которое продолжается еще и сегодня. Я настоял на том, чтобы эта группа ничего не писала для нашей периодики, а вместо этого целиком посвятила себя тому, чтобы стать самыми лучшими знатоками коммунистического мира.

Именно эта группа специалистов, позже численно разросшаяся, уже в 1956 году выступила с осторожными предположениями о китайско-советском расколе, обратив внимание на разницу в реакции Москвы и Пекина на беспорядки в Польше и Венгрии. Благодаря собранным этими спецами данным, ЦРУ — несмотря на яростное сопротивление всех и вся начало исходить из наличия конфликта между советским и китайским типом диктатур, конфликта между разными типами коммунистических доктрин, то есть из того, что стало причиной открытого раскола между Москвой и Пекином в 1960 году. В течение последних двадцати лет наша глобальная стратегия опирается именно на понимание этого раскола. О существовании восьмиметровой книжной полки, на которой разместились детальные исследования коммунистических доктрин и данные о руководстве коммунистических стран, фактически мало кто знает, хотя содержимое ее — существенный вклад в понимание американскими правительственными лицами разного ранга фундаментальных особенностей этих режимов.

Самой захватывающей частью моей работы был отбор данных текущей разведки для представления их директору ЦРУ. который затем предлагал их вниманию СНБ. Шелдон требовал, чтобы аналитики УТР не жалели трудов при подготовке для Даллеса по-настоящему интересных материалов, а поскольку мы знали, что изрядная часть этих материалов попадает через Даллеса к Эйзенхауэру, это придавало нашей работе особый смысл. Раз в неделю, обычно ближе к вечеру, Шелдон отправлялся с бумагами для СНБ в штаб-квартиру ЦРУ. Наш офис располагался внизу, возле пивоваренного завода. а штаб-квартира СНБ — на холме, так что Шелдон, можно сказать, устремлялся вверх, как в топографическом, так и в бюрократическом смыслах.

Аллен Даллес, насколько я могу судить, добрых три четверти своего времени и энергии посвящал вопросам, связанным с агентурным сбором информации и тайными акциями. Он любил то, что связано с заморскими операциями — экзотичность, налет опасности и необходимость усиленно шевелить мозгами, распутывая различные хитросплетения ситуаций. Мне случалось присутствовать при разработке ряда агентурных ходов — и если Даллес чувствовал, что какие-то детали этих разработок не соответствуют его стандартам профессионализма, он с подробнейшими деталями, в свойственной ему царственной манере излагал свои соображения Дику Хелмсу и другим оперативным офицерам высшего ранга. Даллес знал, что существенной частью возложенных на него обязанностей является анализ и оценка разведывательных данных, однако никогда, в сущности, не вникал глубоко в работу этого типа. К досаде Шермана Кента и Боба Эмори, он, полагаю, разве что пять процентов своего времени посвящал работе УНО. Остальное время он отдавал делам текущей разведки, особым проектам, связанным с СНБ (разработке оценочной сетки, например), подготовке материалов для публичных выступлении (что бывало редко) или для разного рода бесед с различными зарубежными представителями.

Контингент УТР во главе с Бобом Эмори, а то и Шерманом Кентом, за день до очередного заседания СНБ собирался в кабинете Даллеса — мы себе сидели кружком, а босс в это время изучал подготовленные нами материалы. Зачастую участвовал в этих собраниях и генерал ВВС Пирр Кэбелл — заместитель директора ККР и главный администратор при Даллесе, на котором лежали хлопоты, связанные со всем кругом административных обязанностей последнего. Следует отметить, что все участники этих собраний заранее тщательно готовились к ним, зная, что уровень предъявляемых Эйзенхауэром требований к заседаниям СНБ очень высок. Шелдон, будучи человеком проницательным, приглашал на эти собрания старших аналитиков, поскольку они могли ответить на возможные вопросы и отстоять ту или иную оценку более убедительно и аргументированно, нежели их начальство. Даллес относился к текущей разведке с доброжелательностью — он любил короткие, яркие, энергичные сюжеты. Нередко он находил злорадное удовольствие в пренебрежении мнениями своих высокопоставленных советников и принимал сторону аналитиков, несмотря на малые чины последних.

Поскольку если не Советский Союз, так Китай практически всегда числились в списке тем, которыми может заинтересоваться СНБ, я участвовал в большей части такого рода заседаний в кабинете Даллеса и, если моя тема отбиралась для доклада, то я сопровождал Аллена на заседания СНБ. Это давало мне уникальнейшую возможность обмениваться идеями и доводами с человеком, чья память хранила имена участников мирной конференции в Версале и все изгибы тогдашней мировой ситуации.

В конце дня он обычно уставал, но утром ему, как правило, предстояло заседание в СНБ и надо было заранее подготовиться к нему — Даллес высказывал всякие предварительные соображения, ворчал по поводу нашего материала и в конце концов отвергал его. Я словно сейчас вижу его: он сидит, откинувшись на спинку вращающегося кресла, очки в стальной оправе сдвинуты на лоб, в руке, возле самого носа, лист бумаги, в который он вчитывается. Его мучила подагра и порой так сильно, что даже в кабинете он вынужден быт надевать теплые домашние тапочки. Он сидел, возложив ноги на стол, а мы — вокруг, словно ученики, впитывающие все его замечания и объясняющие свои предложения. За три года этого ученичества я узнал больше, чем когда-либо за три года учебы где бы то ни было.

Джон Фостер (слева) и Аллен (справа) Даллесы. 1956 г.

Аллен Даллес был умен. Он знал, какого рода политические проблемы более всего занимают мысли его брата — государственного секретаря, и президента Эйзенхауэра. Он хотел, чтобы ЦРУ было во всяческую им помощь, а через них — и всей стране. Разведывательная информация высокой пробы — это не все, что он им давал. Значительно больше он был поглощен разработкой и реализацией тайных акций в поддержку политики США — в сознании его они занимали преувеличенно большое значение.

Чем больше я узнавал Даллеса, тем больше уважал его. Он был убежден, что открытое общество дает неизмеримо больше возможностей для реализации интеллектуальных ресурсов, а потому оно одолеет деспотизм. Именно поэтому он настоял на том, чтобы мраморный вход в новое здание ЦРУ, импозантно расположившееся возле Потомака, украшали слова из Библии: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными».

Братья Даллесы были по-настоящему близки друг с другом, что не мешало им время от времени ссориться — вполне по-семейному. Более всего мне запомнился один случай, связанный с текстом выступления Фостера, который он заранее послал Аллену для ознакомления. Аллен попросил меня изучить его с критической точки зрения, а потом настоял, чтобы я вместе с ним направился к Фостеру, собираясь высказать весьма серьезные возражения по поводу одного, касающегося СССР, положения.

Втроем мы уселись за небольшим столом в расположенном рядом с офисом государственного секретаря зале для конференций и начали просматривать текст выступления. Все шло хорошо, пока мы не дошли до того самого, вызвавшего мои сомнения положения, — тут Аллен заявил довольно бесцеремонно, что этот пункт надо убрать. Фостер вспыхнул: «Госсекретарь — я, а не ты, и это моя речь. Будь я проклят, если не скажу ее целиком, если захочу». Аллен парировал: «Мой эксперт по СССР — вот он, — и он считает, что это ошибка. Я не хочу, чтобы ты предстал дураком, — госсекретарь ты, или кто там еще!» Мне очень хотелось как-нибудь незаметно исчезнуть, а не сидеть между Даллесами, обменивавшимися свирепыми взглядами. К счастью, мне удалось предложить ряд поправок, удовлетворивших обоих. Это было величайшим испытанием моих дипломатических способностей. Таков один из примеров того, как взаимодействуют разведка и политика в рамках семейных отношений.

Нет необходимости рассказывать здесь обо всем, что мне удалось почерпнуть у этого поистине великого человека. Я считаю, что его энтузиазм по поводу тайных операций ради них самих был несколько излишним, но этот недостаток при всей своей серьезности компенсировался, по-моему, достижениями Даллеса в создании динамичной и эффективной центральной разведывательной системы, влияние которой на процесс принятия политических решений стало поистине благотворным. Благодаря Даллесу ЦРУ заняло заметное положение как в Вашингтоне, так и за границей — слишком заметное, может быть. Так или иначе, он делал все возможное для сбора и анализа всякого рода информации для Эйзенхауэра, Фостера Даллеса и Пентагона. Памятником ему служит не столько здание, воздвигнутое им в Лэнгли (Вирджиния), сколько нечто более существенное — то, что работа разведчика обрела ценность в глазах правительства.

Мне вспоминается один из примеров того, как в рамках СНБ действовала система брифингов, — это было в 1957 году, в конце моей работы в УТР. Летом того года наши специалисты по науке и экономике были озадачены данными довольно путанного рода, свидетельствовавшими о том, что СССР производит испытания управляемых ракет, запуская их с территории Казахской ССР и целя на Камчатский полуостров. Наступила заря ракетной эры, но преобладавший в Вашингтоне тип мышления фактически не был готов к ней. Я подготовил насыщенный изрядным числом технических деталей доклад относительно того небольшого количества фактов, что нам были известны о советских ракетных испытаниях; во время брифинга — накануне заседания СНБ — Даллес забраковал его, утверждая, что президент этот доклад ни в жизнь не поймет, что, собственно говоря, значило, что ему самому не вполне понятны все эти военные и технические спецификации. Я отстаивал свою позицию со всей энергией, но победил все-таки Даллес. Вместо этого доклада мы решили представить на заседание СНБ описание крутых мер, предпринятых Никитой Хрущевым для реорганизации бюрократического аппарата в производственной сфере.

Следующим утром мы, как обычно, направлялись в лимузине в Белый Дом — Даллес сидел рядом со мной и просматривал текст своего доклада, как водится, ворча по поводу тех или иных его положений. Вдруг он задумчиво спросил: «Вы в самом деле считаете вопрос о ракетных испытаниях важным?» Мы уже вылезали из машины, и я едва успел кивнуть ему утвердительно. Мы проследовали в министерскую комнату — рядом с Овальным кабинетом президента, — и брифинг начался. Директор ЦРУ сидел на дальнем конце длинного стола — возле камина, а президент восседал посредине, спиной к окнам.

Я сел на стул недалеко от двери и приготовился к демонстрации всяких наглядных пособий (для этой цели возле камина размещался небольших размеров стенд) и ответу на те вопросы, на которые сам Даллес затруднится ответить из-за обилия в них технических подробностей. Я так и замер, когда в конце брифинга Аллен Даллес заявил, что есть новые тревожные данные о советском ракетном оружии, о чем, закончил он, вам расскажет мистер Клайн.

Я вскочил и в растерянности взглянул на карту экономических районов СССР — она решительно не подходила для данного момента. Но у меня, слава Богу, был большой опыт участия в брифингах, так что я быстро взял себя в руки и с напускной храбростью ткнул указкой в карту, возлагая надежды на то, что ошибся не более чем миль на пятьсот. Я кратко изложил наши данные об испытаниях ракет, о запусках их с территории Казахстана на Камчатку и сообщил, что, по мнению наших специалистов, это ракеты малого размера, но, конечно, потенциально они могут стать грозным оружием.

Эйзенхауэр отнесся к этому сообщению внимательно — наклонившись вперед, он спросил меня, можно ли эти ракеты запустить также и с Камчатки, и если да, то достигнут ли они Соединенных Штатов. Я ответил, что теоретически ракеты могли бы достигнуть Гавайских островов, однако — не Калифорнии, и что вообще в данный момент цель советских испытаний другая. Президент вежливо поблагодарил меня, и СНБ пришел к обсуждению других проблем.

Насколько мне известно, это был единственный случаи представления заседанию СНБ вопроса о советских ракетах, перед тем как Хрущев взбудоражил весь мир в октябре 1957 года облетевшим земной шар Спутником-1. Позже Даллес сказал мне, что он чрезвычайно доволен, что мы все-таки не проморгали вопрос о ракетах.

Фоторазведка

Когда работы над изобретениями, ставшими одним из величайших достижений ЦРУ, шли полным ходом, я только догадывался о них по ряду косвенных признаков. Речь идет об U-2, самолете с высоким потолком полета, и фотокамере, способной делать снимки с 25-километровой высоты. Качество этих снимков даст аналитикам возможность распознавать даже крохотные объекты — величиной всего в 30 см. Именно благодаря U-2 удалось выявить то, что делалось на ракетном полигоне в Казахстане и на других советских военных базах.

Возможность наблюдать за противником при помощи фотоглаза из поднебесья знаменовала начало новой эры в разведке. Произошла революция в методах сбора информации, появилась возможность получать огромное количество подробнейших данных о разных странах и, кроме того, несказанно облегчилось бремя, лежавшее на плечах секретной агентуры. Плюс к тому, как только удавалось обнаружить новый радар, ракетную установку, самолет, подлодку и т. п., так сразу перед исследователями открывалась возможность выявить долговременные тенденции в развитии вооруженных сил объекта наблюдения. Исследовательский центр, где сравниваются и перепроверяются все данные фотосъемок, сведения, почерпнутые из агентурных сообщений и открытых источников, стал в большей, чем когда— либо ранее, степени ключом к успешности аналитической работы разведки.

В 1953 году директор ЦРУ создал малочисленное подразделение расшифровки аэрофотоснимков, где были собраны специалисты, имевшие опыт работы в аэрофоторазведке во время второй мировой войны, когда техника таковой была еще в зачаточном состоянии. Возглавил это подразделение Артур Лундэл, специалист по расшифровке фотоснимков и провидец, неустанно утверждавший, что фотография может сказать больше, чем агентурное сообщение из десяти тысяч слов.

Я называл Артура супертолкачом — в смысле пропагандирования идей, связанных с дешифровкой фотоснимков. Он — один из подлинных героев послевоенного развития технологии разведслужбы. Сперва под его началом было всего 20 человек, но вот появилась потребность в расшифровке фотоснимков, доставляемых U-2 и спутниками, и число сотрудников его подразделения постепенно достигло 1200 человек, а само оно стало важнейшим элементом самого современного исследовательски-аналитического центра. Пока еще нет возможности получать снимки того, что делается в темноте или в закрытых помещениях, как невозможно сфотографировать и то, что творится в голове человека. Для сбора такого рода сведений все еще нужны агентурные и другие методы получения информации. Но все прочее, на что падает дневной свет, открыто для выявления — если у вас достаточно хорошая фотокамера, и если вы можете пристроить ее где-нибудь повыше.

Лундэл творил прямо-таки чудеса в дешифровке снимков. Но это стало возможным лишь благодаря росту качества фотокамер, линз и пленки особой чувствительности. К работе в этой сфере Лундэл привлек гениев американской автопромышленности, трудившихся для ЦРУ по контракту.

U-2

Другим человеком, сделавшим столь же много для технического совершенствования методов разведки, был Ричард Биссел. По специальности экономист, но с богатым опытом административной службы в правительственных учреждениях, он начал работать в ЦРУ в 1954 году в качестве специального помощника Даллеса. В описываемый мною период Биссел бился над созданием какой-то платформы для фотокамеры, которая была бы вне пределов досягаемости как самолетных, так и зенитных орудий. В решении этой проблемы он опирался на талантливого изобретателя-самолетчика, работавшего в авиакомпании «Локхид», — Келли Джонсона. Джонсон в маленьком ангаре в Калифорнии вручную собрал U-2.

U-2 напоминал не столько самолет, сколько воздушный змей — почти сплошь одни крылья с встроенными в них фотокамерой да ракетным двигателем. выстреливавшим это сооружение в поднебесье, где оно и парило — выше всех самолетов тех дней. Делалось все мыслимое для максимального облегчения корпуса U-2, вплоть до того, что вместо нормального шасси, колеса были сооружены на манер тандема, так что, приземлившись и уже потеряв скорость, U-2 просто заваливался набок, на одно из своих длиннющих крыльев. В этом смысле каждая посадка была посадкой аварийной — когда бы не хвостовые костыли, рассчитанные таким образом, чтобы выдержать тяжесть крыльев и корпуса. В общем, конструкция U-2 была столь изобретательной, что равных этому самолету не было.

Появление его в небе застало Советский Союз врасплох. Первый полет U-2 состоялся в 1955 году, а с 1956 по 1960 годы U-2 регулярно курсировал и над территорией СССР, пока наконец один из них, пилотируемый Гарри Пауэрсом, не был сбит управляемой ракетой SA-2[4].

К счастью, Биссел предвидел, что настанет день, когда U-2 утратит свою неуязвимость и, опираясь на помощь американских ВВС, неустанно работал над еще большим совершенствованием фотосистемы и созданием ракеты-носителя, способной вывести спутник на недосягаемую для SA-2 орбиту. И вот в 1961 году фотоснимки стали поступать уже с высоты порядка 90 миль, причем качество их не уступало таковому снимков, делавшихся U-2 в 1956 году. Поскольку спутник на высоте около 100 миль облетает Землю за 90 минут, в течение одной-двух недель он пролетает над всеми частями света. Так любой уголок земли стал доступен для сбора информации с неба.

К.Джонсон и Ф.Пауэрс на фоне U-2. 1966 г.

Этот технологический скачок принес ЦРУ заслуженную славу (подлинным героем которой был Биссел), и вместе с тем ЦРУ увязло в сложной системе сотрудничества с ВВС, поскольку для запуска каждого спутника надо было использовать стартовые площадки военно-воздушных сил. По мере удорожания производства ракет и спутников, по мере усложнения их производства, порой казалось, что технологические аспекты этой проблемы оттесняют на задний план интересы разведки. К тому же горы отснятой пленки требовали легиона техников и аналитиков. Что современная разведка не может обойтись без аэрофотосъемок и искусства дешифровки снимков — теперь уже общепризнанный факт. Но равным образом невозможны без них ни соглашения о контроле над вооружениями, ни выработка политики в области обороны, поскольку таковые строятся на базе точной информации об оружии стратегического назначения, которым располагают (пли которое могут развернуть) Советский Союз и Китай.

С тех пор арсенал разведывательных средств США дополнился за счет подводной разведки. Этот факт вызвал в свое время сенсацию, а именно — когда в прессе появились сообщения о том, как летом 1974 года США пытались обнаружить советскую атомную подлодку. Сегодня, конечно, возможности советской разведки почти не уступают возможностям американской, но ЦРУ по крайней мере на пять лет раньше прорвалось в область фоторазведки благодаря блестящей работе «тандема» — команды Артура Лундэла и инженеров Дика Биссела.

Открытое небо

Работая в УТР, я мало знал обо всех этих технических новациях, но однажды мне все-таки пришлось вплотную соприкоснуться с миром открытого неба, предвозвестником которого был U-2.

В середине 1955 года президент согласился на созыв первого совещания в верхах, в котором должны были участвовать главы правительств СССР. Великобритании, Франции и США. Даллес решил отправить меня в составе американской делегации в Женеву — в качестве аналитика я был ежедневно информировать о последних разведывательных данных государственного секретаря и президента США. Я пробыл в Женеве полторы недели, день и ночь вися на связи с Вашингтоном. Совещание длилось с 18 по 23 июля, породив «дух Женевы», — первый из серии периодов детанта в американо-советских отношениях. Однако в конкретном смысле ничего, кроме «духа Женевы», совещание не принесло. Зато я получил возможность поглазеть на Хрущева, Булганина, Жукова, Молотова и прочую публику, которую я так издавна и так настойчиво изучал. Каждый раз, входя в конференц-зал, чтобы передать то или иное сообщение Фостеру Даллесу, я оказывался всего лишь на расстоянии вытянутой руки от этих людей.

Вспоминая об этом совещании, я всегда поражаюсь попытке Эйзенхауэра осуществить дипломатический прорыв, предложив политику открытого неба — пакт о взаимной проверке посредством воздушной разведки. И это при том, что он знал об U-2. Им двигал американский дух неистребимой надежды на лучшее — он сделал жест доброй воли и нарвался на грубый отпор Хрущева.

Я стоял возле зала, где проходило совещание, когда прозвучало это экстраординарное и дальновидное предложение Эйзенхауэра. Потом из зала вышел американский посол Чарлз Болен (переводчик Эйзенхауэра на совещании) и сказал мне, что русские назвали предложение США всего лишь шпионским трюком. Интересно, пожалели ли они об этом хоть раз позже, когда U-2 начал в одностороннем порядке осуществлять то, что Эйзенхауэр предлагал делать на двусторонней основе?

Ирония состоит в том, что сегодня мир на земле в значительной степени зависит от односторонних возможностей США и СССР следить за осуществлением соглашений о вооружении при помощи технических средств, развившихся на технологической базе создания U-2. Так или иначе, равновесие стратегической ядерной мощи двух держав, то равновесие, на котором строится безопасность США, обеспечивается работой американской разведки, базирующейся на технике аэрофотосъемок, которую сотрудники ЦРУ начали разрабатывать еще двадцать пять лет тому назад.

ЦРУ за рубежом

После завершения совещания в верхах (в ходе которого не было достигнуто никакого серьезного соглашения), в Женеве началась конференция министров иностранных дел. С 27 октября по 16 ноября они бесплодно препирались по поводу формулировок договоров о разоружении, объединении Германии, большей свободе в обмене людьми и информацией между Восточной и Западной Европой. Вопросы эти оказались из числа трудных — о них до сих пор идут бесконечные переговоры. Намереваясь быть полезным президенту в случае, если ему понадобится какая-то консультация, я, учитывая круг обсуждаемых в Женеве вопросов, подготовил компьютеризированный индекс секретных данных, которые, по-моему, могли бы пригодиться. Однако трудился я втуне, так как никто из американской делегации не обращался ко мне с соответствующими запросами. Но вместе с тем, поскольку я был единственным человеком, претендовавшим на умение оперировать этим компьютеризированным индексом, мне пришлось еще на несколько недель остаться в Женеве при нашей делегации, снабжая ее данными текущей разведки и оказывая иную посильную помощь.

Я вел себя открыто: наше консульство выделило мне машину с шофером, и я разъезжал по всему городу с портфелем, набитым секретными материалами ЦРУ. Так же я вел себя и во время совещания в верхах, что ни утро появляясь на вилле, где остановился Эйзенхауэр (и мы с Эндрю Гудпастером подготавливали материалы к утреннему брифингу президента). Однажды начальник швейцарской базы ЦРУ показал мне фотографию моего, можно сказать, коллеги — шефа КГБ генерала Серова, который находился в Женеве инкогнито и разъезжал в пуленепробиваемом лимузине в сопровождении телохранителей. Это меня поразило. Он явно играл роль главы тайной полиции, а не разведчика-аналитика.

Поскольку я уже был в Европе, штаб-квартира приказала мне побывать на базах ЦРУ в Германии и Великобритании, чтобы проинформировать их сотрудников о ходе заседании в Женеве и о царившей там атмосфере. Особенно понравилось мне в Германии, где я познакомился с ведущими работниками нашей базы — самым большим оперативным комплексом ЦРУ из числа зарубежных. Я имел возможность вновь убедиться в том, что интересы и заботы офицеров агентурной разведки сходны с таковыми вашингтонских аналитиков, что офицеры эти зачастую люди незаурядные и при том отличные знатоки местной ситуации (но вся полнота их знаний, насыщенных интереснейшими подробностями, не умещается в рамках официальных докладных записок, отсылаемых в Вашингтон). Чем больше я узнавал этих людей, тем яснее мне становилось, что нам в Вашингтоне было бы весьма полезно теснее сотрудничать со специалистами на местах.

Один интересный эпизод открыл мне глаза на мир агентурной разведки. У начальника швейцарской базы, человека остроумного и подчеркнуто вежливого, много лет работавшего в агентурной разведке, был один отличный источник информации, имевший контакты с советской делегацией. Каждый вечер начальник базы отправлялся в один из женевских ночных клубов, где подолгу и подробнейше расспрашивал этого агента, а потом — уже совсем за полночь — встречался со мной для передачи сведений о советской реакции на ход дневного заседания. Информации этой буквально цены не было, она давала мне возможность прямо там же, на месте, заниматься обычной работой аналитика, производить оценку информационного сырья, полученного от агента, и отбирать все наиболее интересное для передачи президенту или госсекретарю. Около пяти часов утра из Вашингтона поступали очередные данные текущей разведки, которые я пополнял сведениями, почерпнутыми от агента за несколько часов до того. Так что во время утреннего брифинга президент получал самые свежие новости. Все были абсолютно довольны нашим умением своевременно предоставлять нужную информацию и выражали в связи с этим чрезвычайное удовлетворение, не зная (или ничего не имея против этого), что для сна мне оставалось не более трех часов в сути. Похоже, это был уникальный случай, когда агентурная разведка напрямую работала для самых высоких правительственных кругов.

Когда я наконец вернулся в Вашингтон, мои связи со службами агентурной разведки стали теснее, чем прежде. Особенно я сблизился с Диком Хелмсом. На Хелмса работало несколько агентов, чьи имена были величайшим секретом. Он был доволен возможностью доводить точку зрения этих агентов до сведения аналитиков ЦРУ, умению которых хранить тайну он доверял. Наши отношения основывались на взаимном уважении и доверии, которые с годами ничуть не потускнели. Дик был образцом выдержанного, хорошо информированного профессионального руководителя агентурной сети и группы связников. Связник — это работник ЦРУ, обычно гражданин США, поддерживающий контакты с тайными агентами, обычно неамериканцами, поставляющими информацию, которую невозможно получить из открытых источников или при помощи технических средств. Хелмс знал этот тайный мир (особенно в Европе) лучше любого другого разведчика, разве что за исключением самого Аллена Даллеса. Я очень ценил связи с агентурными службами, поскольку это обогащало мое понимание агентурных сообщений и давало возможность рекомендовать Комитету по отбору разведывательных данных, за какой информацией следует охотиться в первую очередь. Тогда я как раз какое-то время работал в составе этого комитета — межведомственной группы, периодически обсуждавшей вопросы очередности разработки агентурными службами тех или иных тем и осуществления ими тех или иных задач. Такого рода опыт превратился в убеждение, не изменившееся с годами: нет лучшего пути к успеху в сборе и оценке разведывательной информации чем интеллектуальное содружество ученых и разведчиков-практиков.

Берлинский туннель

В середине 50-х годов ЦРУ затеяло грандиозный проект, который обошелся ему в миллионы долларов, но зато принес горы ценной информации о Советском Союзе. Это был проект берлинского туннеля. История его сооружения интересна тем, что она иллюстрирует тот тип разведслужбы, когда различные функции ее частично перекрывают одна другую и друг друга поддерживают. Советские власти в Восточном Берлине обнаружили туннель только в апреле 1956 года, а до того — в течение многих месяцев — большая часть сообщений между Восточным Берлином и СССР фиксировалась и переправлялась в штаб-квартиру ЦРУ на предмет последующей обработки и анализа. Улов был обилен и очень полезен для аналитиков-специалистов по советской экономике, науке и вооруженным силам. Не менее полезен он был и для исследовательских отделов текущей разведки как ЦРУ, так и всего разведывательного сообщества.

Эта удача свалилась на нас благодаря тому, что западноберлинское подразделение агентурной службы давно уже вынашивало мысль о туннеле под границей, отделяющей контролируемый советскими властями восточный сектор от западного. Технические возможности позволяли прорыть такой туннель так, чтобы его не заметили понатыканные на каждом шагу часовые и патрули противника.

Рисунок из дела КГБ по операции «Берлинский тоннель»

Для работы был выбран заброшенный дом поблизости от границы. В него тайком, под покровом ночи, доставили все необходимые инструменты, и работа закипела. Самой большой проблемой оказалась проблема сокрытая выкопанного грунта. Так или иначе, туннель вырыли — другой конец его приходился тоже на заброшенный дом, по ту сторону границы, разумеется. Секретность работ требовала немалой изобретательности, но не меньшего технического мастерства потребовалось и от тех, кто уже в самом туннеле устанавливал регистрирующие устройства на восточногерманской магистральной кабельной линии.

Когда наконец одолели все трудности с тайным сооружением туннеля и установкой регистрирующей аппаратуры, настала очередь проблем перевода перехваченных сообщений и анализа их. И проблемы эти были огромной трудности. Занятое их решением Управление перехвата обратилось за помощью к Управлению разведки. Так что это была совместная операция, в ходе которой сотрудники двух разных управлений ЦРУ работали бок о бок, отбирая самое важное из попадавшей к ним информации и пересылая результаты своих трудов аналитикам всего разведывательного сообщества в Вашингтоне. Сочетание мастерства разведчиков и техников (специалистов по связи) с профессионализмом ученых дало отличные результаты, став одним из ярчайших примеров того, чего может достичь ЦРУ[5].

Берлинский тоннель — вид изнутри

Секретное выступление Хрущева

Другой великолепной иллюстрацией справедливости моего мнения о выгодах взаимосотрудничества является одна из величайших удач ЦРУ весной 1956 года. В феврале этого года Хрущев произнес свою знаменитую речь на XX съезде КПСС, в которой обвинил Сталина в преступной жестокости и грубых ошибках в управлении страной. Слухи об этом выступлении распространились сперва в странах Восточной Европы, а потом по всему миру. Даллес потребовал от агентуры раздобыть текст речи Хрущева — любой ценой.

Весной (насколько мне помнится, в апреле) текст оказался в наших руках — благодаря посредникам (неамериканцам), заработавшим на этом хорошие деньги. Текст этот направили в нашу штаб-квартиру для изучения, и Даллес настоял, чтобы Фрэнк Уиснер, Дик Хелмс и Джим Энглтон (глава контрразведки, сыгравший немалую роль в охоте за текстом) проконсультировались с кем-нибудь за пределами служб агентурной разведки на предмет выяснения аутентичности купленного ими документа и определения того, насколько содержание его значимо. Вероятно, в связи с моим участием в брифингах для СНБ и благодаря контактам с Хелмсом, Уиснер решил, что именно я должен ознакомиться с драгоценным документом и вынести суждение о нем.

Управление разведки расположено по одну сторону памятника Линкольну, а Управление планирования — по другую, ему принадлежал ряд унылых строений времен второй мировой воины, обозначенных, как «J», «K», «L». Теперь их уже снесли, а тогда они тянулись от 17-й до 23-й стрит. Нельзя сказать, чтобы сотрудники обоих управлений слишком интенсивно общались между собой — главным образом из-за свойственного УП духа кастовости и из-за жестких правил безопасности, на которых УП было отчасти помешано. Все же время от времени представители УП и УР встречались. Так было и в тот день, когда я намеревался изложить свое мнение о секретной речи Хрущева.

Атмосфера была торжественной, конклав возглавляли Уиснер и Энглтон, представлявшие точку зрения профессионалов из УП. Я был в изрядном меньшинстве, однако сумел представить убедительные доказательства того, что текст, имеющийся в нашем распоряжении, аутентичен произнесенной на XX съезде КПСС речи Хрущева. Все были счастливы.

Но тут же, однако, возникли и разногласия. Я обратился с красноречивым (как мне кажется) призывом сделать этот текст достоянием широкой публики. Это, сказал я, даст бесценную возможность ученым и студентам, интересующимся советскими делами, понять истинные принципы работы механизма сталинской России. Кроме того, не забыл я подчеркнуть, это редкая возможность подтвердить устами главы советского политбюро правоту всего того, что мы годами говорили о советской диктатуре. Такая публикация — приглашение всего мира на зрелище, где против тоталитарного режима выступит само его руководство.

Но, к удивлению многих, Уиснер и Энглтон выступили с возражениями. Как только мы пришли к заключению относительно аутентичности текста, они начали размышлять о том, чтобы выбрать из него подходящие места и предложить их вниманию специфической аудитории, на которую им надо оказать должное влияние. Они настаивали на необходимости «использовать» речь Хрущева, а не просто опубликовать ее для всеобщего ознакомления. Это пример того, как порой ориентирован мозговой аппарат работников тайной службы — в данном случае подход их отличался узостью и попахивало от него интриганством византийского толка. Много позже Джим Энглтон признал мою правоту, но в тот день он что есть сил бился за то, чтобы секретная речь Хрущева так и осталась секретной.

Все-таки тогда я победил, хотя обнаружилось это не сразу, а спустя несколько недель. Это была суббота, 2 июня — я с Алленом Даллесом работал над текстом одного из его выступлений, когда он неожиданно, в свойственной ему манере перескакивать с одной темы на другую, повернулся ко мне вместе со своим креслом и, внимательно глядя мне в глаза, сказал: «Уиснер говорит: вы за то, чтобы опубликовать речь Хрущева». Я изложил свои резоны, и глаза старика оживились. «Ей Богу, — подытожил он, — придется принять политическое решение!» И вот уже зажужжал телефон внутренней связи, и Даллес сказал Уиснеру, что он, после многих размышлений, пришел к выводу, что речь надо опубликовать.

Немного поколебавшись, Фрэнк все же согласился с доводами Аллена, и тогда тот позвонил в Госдепартамент — Фостеру Даллесу. После согласия Фостера речь отправили в Госдепартамент, а оттуда — прямо в «Нью-Йорк таймс», на страницах которой она и появилась в полном объеме в ближайший понедельник, 4 июня.

Это один из примеров действительно политического решения, в процессе выработки которого я принимал непосредственное участие. Выступление Хрущева стало событием исторического значения, ибо документированно обличив сталинизм как невиданных размеров политическое зло, он был вынужден перейти к более мягким формам тоталитарного управления страной. Это положило начало охлаждению отношений с Мао Цзэдуном. В том, что тогда представлялось коммунистическим монолитом, обнаружились существенные трещины. И способствовало этому обнародование секретного выступления Хрущева.

Вокруг света

В середине 1956 года Даллес надумал посетить ряд зарубежных баз ЦРУ — в тех регионах, где его появление не рассекретит их существование. К счастью для меня, он решил, что его должен сопровождать аналитик — на случай помощи в усвоении информации, обретенной в ходе поездки, и ассистировании в составлении последующего доклада. В качестве такого сопровождающего лица он и выбрал меня и, чтобы обеспечить мне поддержку в аналитических трудах, включил в свою свиту молодого сотрудника УНО Джеймса Биллингтона, специалиста по советской истории (он совсем недолго проработал в ЦРУ и теперь является главой Уилсоновского международного центра ученых в Вашингтоне). Джеймс сильно облегчал мою жизнь, поскольку, будучи совсем молодым человеком, именно он чаще всего таскал повсюду портфель со всем его секретным содержанием, а кроме того, на него были взвалены все запутанные проблемы обмена различных валют, когда нам нужны были деньги на повседневные расходы.

За пределами Европы Даллеса сопровождали местные сотрудники УП, чтобы объяснять ему что к чему. Другое дело — Европа. Даллес часто говаривал, что чувствовал себя здесь как дома еще в те времена, когда большинства из нас не было на свете. И я уверен, что это правда. В ходе той поездки Даллес намеревался сделать критический обзор оперативных программ, но при этом не забывал, что он еще и главный советник президента по вопросам анализа и оценки разведывательной информации (поэтому он и взял меня с собой). Аллен Даллес, на свой манер, был советником президента и в качестве добытчика информации, и в качестве ее аналитика и политического истолкователя.

В нашу довольно необычную компанию входили врач, наблюдавший за подагрой директора ЦРУ (чтобы она не слишком досаждала ему), а заодно пользовавший нас и миссис Даллес (урожденную Клоувер) — восхитительную женщину, эксцентричную, с живым умом. Ее присутствие придавало нашей группе более цивилизованный вид, так как нам то и дело устраивали всякие приемы и местные важные лица сплошь и рядом являлись на них вместе со своими женами. А кроме того, сам факт наличия миссис Даллес избавлял нас от участия в докучливых холостяцких вечеринках, в ином случае просто неизбежных.

Американские ВВС предоставили в наше распоряжение реактивный самолет — хоть и грузовой, но в данном случае приспособленный для перевозки пассажиров. Эра реактивных самолетов только начиналась, так что наш четырехмоторный DC-6 был по тем временам чем-то вроде воздушного «кадиллака». Экипаж самолета отличался профессионализмом и умением всех и вся очаровывать. Поездка наша продолжалась 57 дней, и в ходе ее мы одолели 30 тысяч миль, даже больше, причем наше появление в тех или иных странах не всегда фиксировалось — отчасти из-за того, что имя главного путешественника не сообщалось по обычным каналам авиакоммуникаций.

А.Даллес и автор книги Р.Клайн во время кругосветного путешествия. В центре — пилот самолета

Все хлопоты в связи с нашим прибытием лежали на сотрудниках баз ЦРУ, которые сплошь и рядом обращались за содействием к начальству местных американских гарнизонов, и те шли навстречу этим просьбам — ради какого-то безымянного правительственного чиновника и его свиты, путешествующих инкогнито. Конечно, когда Аллен Даллес прибывал в государство, глава которого устраивал для него специальный прием, это не ускользало от прессы. Так что можно сказать, что из всех секретных экспедиций, наша получила наибольшую прессу.

Эта поездка показала во всей полноте, насколько аномальной является роль ЦРУ. Аллен Даллес был главой организации, созданной согласно закону. Одна из ее функций — анализ международных дел, т. е. обязанность не из числа секретных. Он встречался с зарубежными государственными деятелями именно в качестве директора ЦРУ — одного из четырех или пяти самых влиятельных лиц из окружения президента. И в то же время он руководил агентурной разведкой и тайными операциями, что вынуждаю его соблюдать инкогнито. Что-то следует изменить в организации, которая совмещает столь разные типы деятельности, так как в результате получается так, что действительно тайные операции подвержены риску утратить секретность, тогда как абсолютно легальная деятельность аналитиков окутана атмосферой секретности, каковая не является необходимой, напротив, зачастую мешает работе и в конечном счете приносит вред роли ЦРУ как поставщика независимых и объективных оценок.

Аллен Даллес был человеком очень обаятельным, отличным рассказчиком, остроумным собеседником и проницательным знатоком человеческих душ. У него были артистические наклонности, и роль «обершпиона» открывала немалые возможности для их реализации. Развеселившись, он запрокидывал увенчанную красивой сединой голову и хохотал с театральной гулкостью, словно Дед Мороз в универмаге. Если сами его рассказы не всегда смешили, то все-таки нельзя было не рассмеяться его хохоту. Сочетание тонкого чувства юмора и этого деланного смеха открыло мне многое из душевных качеств этого великого человека, очень непростого.

Как правило, трудно без трений пробыть с кем-то бок о бок почти два месяца. Но мне повезло — к концу поездки мы с Алленом испытывали чувство привязанности друг к другу. Мне случалось слышать от него немало похвальных слов — не исключено, что он преувеличивал мои достоинства, поскольку вообще был щедр как на похвалы, так и на разносы. К тому же его «сантимент» ко мне отчасти объяснялся уверенностью, что я многому научился именно у него. И это было правдой. Так или иначе, я был очень близок с ним до самых последних его дней, и при всякой встрече мы неизменно предавались воспоминаниям о той знаменитой, уникальной во всех смыслах поездке — вспоминали различные забавные эпизоды и смеялись до слез. Такое феерическое кругосветное путешествие директора ЦРУ могло произойти только в эру Эйзенхауэра.

Где бы мы ни объявлялись, всякие большие люди спешили повидаться с Даллесом — человеком, занимавшимся стратегической разведкой, на основе данных которой строилась американская политика сдерживания коммунизма и создания альянса дружественных стран. Никто не кривился при слове «ЦРУ», напротив, — люди горели желанием иметь дело с этим учреждением, считавшимся оплотом свободного мира. Позже мне частенько случалось разъезжать по свету с Джоном Маккоуном да и самому по себе — в качестве заместителя директора по делам разведки, — и тогда представление о ЦРУ как о достойной уважения и влиятельной организации еще не потускнело, но все же чувствовалось, что нет уже того романтического ореола, который был так ощутим во времена Даллеса.

Разъезжать с Даллесом по всему свету, блюдя стиль псевдосекретности, было мне в новинку. Наше расписание то и дело оказывалось на грани срыва, поскольку у нас в глазах рябило от смены часовых поясов, да к тому же в разных странах были свои графики перехода с зимнего времени на летнее и обратно. Даллес любил, когда его встречают — пусть и скромно. Он придавал немалое значение тому, как он смотрится со стороны — особенно, если группа встречающих его у самолетного трапа включала женщин.

Помню, как в Париже начальник базы ЦРУ и один из старших офицеров отдела тайных операций, получив ошибочные сведения о времени нашего прибытия, опоздал на четверть часа. Увидев, что его никто не встречает, Даллес сперва расстроился, а потом впал в гнев. Я, глядя на это, сначала было развеселился, но тут Даллес сказал мне нечто такое, чего я никогда не забуду. В состоянии сильного раздражения он не столько говорил, сколько как бы неистово шипел. Гневным шепотом он изложил мне нечто вроде нижеследующего: «В тайных операциях успех или провал, жизнь или смерть часто зависят от особого внимания к деталям и умения все делать вовремя. Никому из офицеров ЦРУ не позволено ни опаздывать на заседания, ни упускать и малейшей детали при выполнении приказа. Приказ должен выполняться точка в точку, каким бы тривиальным он ни представлялся — ведь, возможно, штаб-квартира так все рассчитала, что от этой, такой тривиальной с виду, детальки зависит вся операция. Причем исполнителю этого «тривиального» дела не всегда дано знать истинный его смысл. Есть только одно правило: приказ должен быть выполнен абсолютно точно. Все, что может пойти не так, идет не так, а поэтому каждый офицер ЦРУ обязан дважды и трижды перепроверять каждую деталь вверенной его руководству операции».

Он был прав. Опоздать на пятнадцать минул в аэропорт — конечно, вроде бы ерунда, но вообще от сотрудника ЦРУ, работающего за рубежом, требуется точность всегда и во всем, точность, ставшая привычкой, — это может уберечь его от многих несчастий. Я сформулировал это требование в качестве закона Даллеса и не раз излагал его работникам ЦРУ: «Везде, где путаница возможна, она случается. Так что каждую деталь операции надо трижды проверить».

В общем, я передал своим друзьям, что старик был вне себя от парижского инцидента, и они разослали всем офицерам ЦРУ, которые должны были встречать нас в других местах, инструкцию, согласно которой встречающие обязаны быть в аэропорту за час до нашего прибытия — на всякий случай.

Другая особенность жизни за рубежом работников агентурных служб поразила меня во время пребывания во Франкфурте-на-Майне. Мы провели там несколько дней, знакомясь с комплексом операций местной — очень большой — базы. Силами сотрудников этой базы предпринимались бесчисленные попытки проникнуть за «железный занавес». Для обслуживания различного рода дел мы встретились в типовом «надежном доме», как называется жилище, обычно снимаемое на подставное лицо, где назначаются свидания с агентами и перебежчиками. Начальник местного отдела безопасности ЦРУ выкрутил, как и положено, мембрану из телефонной трубки, открыл водопроводный кран в ванной комнате и включил радио, то есть проделал все манипуляции, необходимые для нейтрализации подслушивающих устройств. Я, конечно же, знал о необходимости всех этих предосторожностей, они считались элементарным стандартом поведения разведчика, но в реальной жизни я столкнулся с этим впервые.

Кстати говоря, в соответствии с правилом агентурных служб о том, что никого извне нельзя допускать к оперативным секретам, сотрудники базы воспротивились моему присутствию. Но Даллес пресек недовольство в корне, заявив, что я тут для того, чтобы помочь ему не упустить из виду ничего существенного и что вообще контакты между высшими офицерами УП и УР только на пользу обеим службам. Слова эти тут же облетели все базы ЦРУ, и во все мои дальнейшие годы работы в разведке я никогда не испытывал серьезных трудностей в получении доступа к нужной мне информации. Даже более того, позже у меня начались проблемы другого свойства: мои коллеги из агентурных служб, разведки средствами связи, аэрофоторазведки и дипломатической службы доверяли мне такое количество секретной информации, что когда я ввязался в бюрократические баталии в попытках ликвидировать некоторые минусы разведывательной работы, мне стоило больших трудов сдерживаться и не хвалиться знанием некоторых секретов, в которые меня посвятили друзья.

На самом деле разведывательная система эффективно работает лишь тогда, когда между ее высокопоставленными сотрудниками существует взаимопонимание и доверие Если перегородки между отделами разведывательной системы приводят к тому, что нет возможности получить всестороннее представление о том, как и над чем эта система работает, разрушается сам принцип функционирования центрального разведывательного аппарата, и результаты его трудов, поставляемые тем, кто принимает политические решения, теряют в качестве.

После Европы нас ожидали Стамбул, Тегеран. Пакистан, Индия, Таиланд, Сайгон, Сингапур, Австралия, Филиппины, Тайвань, Южная Корея и Япония. По мере удаления от Европы, Восток все более окутывал нас своими экзотическими чарами. Соблазн поведать о всякого рода колоритных приключениях на Востоке велик, но я все-таки не поддамся ему. Главное, о чем я хочу скачать, состоит в следующем: в большей части мира, расположенною за пределами такой привычной нам западноевропейской культуры, процессы выработки стратегических решений носят более личный и прямой характер. И вообще жители этих регионов отлично понимают, что надежная разведывательная информации о потенциальной угрозе — единственный способ этой угрозе успешно противостоять. В странах, расположенных на периферии азиатского региона, испытывали большой страх перед Россией и Китаем, и это подталкивало многие народы той части света искать дружбы Соединенных Штатов Америки, их помощи и руководства. Визит Даллеса рассматривался правительствами стран, которые мы посетили, как недвусмысленно дружественный жест.

В странах с недостаточной политической стабильностью к власти испытывают повышенное почтение, и мы это отчетливо ощутили, поскольку ЦРУ было представителем великой державы. Феномен этот отчасти насторожил меня, поскольку я понял, что США (а значит, и ЦРУ) никак не могут избежать необходимости играть в этом регионе значительную роль. Действие или бездействие, снабжение информацией или отказ в таковом, открытая помощь по дипломатическим каналам, равно как и тайная поддержка ЦРУ, — все это вопросы жизни и смерти для многих режимов стран этого региона. Я понимал, что ЦРУ должно располагать как можно большим количеством сведений об устройстве этих обществ и найти в недрах их экономические и политические силы, способные помочь народам этого региона сохранить свою независимость и стать ценными союзниками США. Самым существенным для этих стран были экономическая помощь и гарантия военной безопасности, так что на разведку падала только часть стоящих перед США задач, но если США в целом хотели преуспеть в выполнении этих задач, то разведка обязана была хорошо сыграть свою роль.

Наше путешествие имело место в судьбоносном 1956 году. Он начался с антисталинской кампании Хрущева; потом в июле Египет захватил Суэцкий канал, а в октябре началась война против него Израиля, Англии и Франции; в октябре же советские войска безжалостно раздавили венгерское восстание. «Дух Женевы» мгновенно испарился. Все, с кем нам случалось говорить о международной ситуации, не ожидали в ближайшие годы ничего, кроме конфликтов и политической нестабильности. Большинство связывало надежду на предотвращение войны с США.

И Аллен Даллес от всего сердца верил, что наша страна с этой ролью справится. Создаваемый государственным секретарем международный союз был воплощением решимости США не допустить войны. Основными средствами осуществления американской программы были экономическая помощь союзникам и соглашения о военном сотрудничестве на уровне консультаций. ЦРУ использовалось как инструмент для тайных политических консультаций, для связей с разведывательными службами союзных стран и создания разведывательной сети во всем мире — сети, чутко реагирующей на любую ситуацию, прямо или косвенно угрожающую Соединенным Штатам. Так обстояли дела в легендарные 50-е годы.

Глава 5

ЦРУ на всех парах

Конечным пунктом кругосветного путешествия Даллеса были Гавайские острова, где в течение нескольких дней я помогал ему составлять рекомендации и излагать разного рода соображения относительно работы зарубежных баз ЦРУ. Так что мне была известна основная направленность инструкций директора ЦРУ относительно деятельности агентурных служб в течение предстоящего года или около того. Тогда же зародилась у меня мысль поработать какое-то время та границей.

Хотя я испокон веку в основном занимался аналитическими аспектами разведывательной деятельности, особая атмосфера работы агентурных служб интриговала меня давно. К тому же для ученого всегда заманчива возможность пожить в чужой стране и постараться проникнуть в глубинные особенности другого народа, постичь специфику его культуры.

В причастных к деятельности ЦРУ кругах словосочетание «начальник базы», кроме прямого смысла, имеет еще и некоторый дополнительный, приглушенный смысл — для постороннего неочевидный. Если преобладающую в Управлении разведки атмосферу можно было сравнить с университетской, то в Управлении планирования царил дух заметно большей ориентации на действие. Быть начальником разведывательной базы — это значит чувствовать себя войсковым командиром на линии фронта, где все зависит от самого тебя, от твоего умения использовать подвернувшуюся возможность, от умения справляться с опасностями, от умения рисковать, если это необходимо для результатов, которых требует штаб-квартира. Начальник базы не страдает от недостатка инструкций из Вашингтона, но когда он отправляет на задание агента или ищет подходы к какому-то зарубежному политическому деятелю, чтобы подвигнуть того к шагам, отвечающим интересам США, он предоставлен самому себе, тут он решает все сам (и сам же несет ответственность за провал).

Боюсь, что фольклор об особой прозорливости начальников баз, умудряющихся вопреки всем бюрократическим, а равно идиотским инструкциям штаб-квартиры выполнять самые рискованные задания, — относится к области мифологии, бытующей в агентурных службах. Впрочем, мифология эта в определенном смысле неплохая вещь, если помнить, что сотрудники агентурных служб, работающие в полевых условиях, делают трудное и важное дело, а понимание особенностей их работы и вознаграждение за нее слишком редки. Только коллеги из других отделов одаривают их уважением и восхищением.

На Тайване

В общем, я обратился с соответствующим ходатайством, и в конце 1957 года мне предложили должность начальника базы на Тайване, большом острове, расположенном всего в каких-нибудь 90 милях от коммунистического Китая. Тайвань всегда был опорной базой правительства Соединенных Штатов для получения сведений о том, что делается в Китайской народной республике. Поскольку Тайвань с самого начала был близким союзником США и местные отделы ЦРУ всегда действовали в духе сотрудничества с его правительством, я не нарушу секретности, сообщив, что был ответственным за работу ЦРУ там в течение почти пяти лет — с начала 1958 до июня 1962 года. С профессиональной точки зрения, я много почерпнул за годы работы там, так что в этом смысле это был интереснейший период моей службы в разведке.

Прожить какое-то время в самой гуще китайской культуры, обзавестись друзьями-китайцами — это само по себе награда. Вынужденные покинуть материк китайцы представляли самую образованную и прозападно-ориентированную группу китайского общества. Они любят американцев и ценят достижения современной технологии, но при этом сохраняют приверженность философским принципам Китая времен Конфуция, особо подчеркивающим важность личной ответственности и семейных обязанностей. Для китайцев такого типа неприемлемы коммунистические методы управления страной, и они вот уже более трех десятилетий трудятся над созданием на Тайване общества, сочетающего в себе все лучшие традиции Востока и Запада, общества, в котором культура Китая соединялась бы с американскими концепциями экономического роста, свободного предпринимательства и демократии. И надо сказать, что восемнадцатимиллионное население Тайваня в значительной степени уже преуспело в создании общества с политическими структурами европейско-американского типа, однако сохраняющего свое своеобразие.

Официально предлагая мне должность начальника базы, директор УП Фрэнк Уиснер сказал, что я, как он надеется, пройду тренировочный курс, обычный для сотрудников ЦРУ, направляемых на работу за границей. У работников УП, сказал он, свои доктрины, свои нормы работы, свой профессиональный жаргон — точно так же, как у аналитиков в УР свой стиль работы и манера общения друг с другом. На минуту задумавшись, Фрэнк подытожил: «Полагаю, что, как и вы там у себя, мы тоже горды нашими профессиональными стандартами».

Уиснер был прав. Мне предстояло многому научиться, причем не только тому, что было необходимо знать в связи с выполнением моих прямых обязанностей, но и тому, что облегчает общение с сотрудниками моей и других баз, равно как и с легионом офицеров из штаб-квартиры УП. Под чужим именем, облачившись в мешковато сидевшую на мне военную форму, я отправился в легендарный тренировочный центр, расположенный в южной части Виргинии и называвшийся «Ферма».

На «Ферме» начальственный персонал проходил интенсивный курс обучения. Молодые офицеры-связники учились значительно дольше, а курс для избравших некоторые другие специальности и вообще был многомесячным. Обучение таким наукам, как встреча с агентом на территории врага в военное время (ночной вылет на маленьком самолете и посадка на лужайке, обозначенной вспышками сигнальных ракет…), не вполне вязалось с моей будущей должностью, но при всем том было полезно, поскольку давало возможность прочувствовать на себе тот тип тренажа, которому подвергались связники и агенты, давало представление о том, как организуются встречи агентов, как записываются их переговоры, как надо обращаться с секретными документами. Такого рола тренаж дал мне общее представление о том, что, в принципе, возможно в этой сфере, а что нет[6]. И кроме того, для меня очень полезными оказались постоянные контакты с инструкторами ЦРУ — молодыми ребятами, большими, как правило, идеалистами.

Процесс моего обучения не завершился с окончанием курса на «Ферме» — приходилось многому доучиваться по ходу дела, на Тайване. Моя база была из числа больших и, в основном благодаря связям с нашими китайскими хозяевами, мы добывали разведывательную информацию всеми мыслимыми способами. В наследство от моего предшественника мне достался флот морских судов, и немалое чисто самолетов, которые использовались для заброски агентов на территорию КНР и для ведения разведки средствами связи. Как и во время моей работы в Англии, тут я вновь оценил, насколько полезным в разведывательном деле может быть надежный союзник. Контакты мои с тайваньскими властями были очень тесными, и частично это, по-моему, объяснялось тем, что я не только занимался разведывательной деятельностью, но и усиленно интересовался всем, что связано с Азией как таковой.

Тайваньский пролив — кризис 1958 года

Мое пребывание на Тайване с самого начала оказалось не из числа самых спокойных. Едва я более или менее обжился там, как в августе 1958 года — в Тайваньском проливе начались военные действия из-за островов Цюемой и Мацу. Острова эти невелики и расположены вплотную к китайскому материку. И вот пекинский режим отдал приказ подвергнуть их массированному обстрелу, дабы сокрушить разместившиеся там — довольно значительные — вооруженные силы Тайваня. Кроме того, он без всякого сомнения, надеялся таким образом подорвать моральное состояние тайваньцев, коль скоро не было возможности ни одолеть их силой, ни политическими интригами, ни совокупностью того и другого. Когда кризис разразился, я с особой отчетливостью понял, какое огромное количество разведывательных данных получает из этого региона Вашингтон, чьи аппетиты в этом смысле воистину ненасытны. На острове Цюемой располагался американский аванпост, совсем под боком у КНР — так что материк был отлично виден через бинокль. С аванпоста этого не только разглядывали берега КНР, но и ежедневно присылали рапорты о состоянии духа тайваньских частей, на которые обрушивался шквальный огонь артиллерии.

В качестве старшего по чину офицера американской разведки я создал небольшой межведомственный комитет, объединявший начальников всех разведывательных подразделений, чтобы повысить продуктивность обработки всех поступавших в наше распоряжение данных. Одновременно я договорился с американским послом на Тайване Эвереттом Драмрайтом о регулярных встречах, в ходе которых информировал его о ситуации. Начальник базы ЦРУ обязан во всем помогать послу, так же как и различного рода воинским подразделениям США, наличествующим в данном регионе. Только так он может надеяться на их понимание и сотрудничество, в которых он нуждается. С Эвереттом Драмрайтом у меня были близкие отношения, и он всегда мне помогал самым искренним образом.

К немалой досаде, мое намерение поработать в тиши не осуществилось — как только начались военные действия, Вашингтон засыпал меня срочными приказами, требовавшими от меня «безотлагательных» анализов стратегических аспектов конфликта и оценок его исхода. Аллен Даллес лично написал, что ему нужны от меня ежедневные рапорты для государственного секретаря — рапорты, в которых излагалась бы точка зрения его человека в Тайбэе. Как правило, такая ситуация чревата трениями между начальником базы и послом, но я, прежде чем отсылать свои рапорты в Вашингтон, показывал их Драмрайту и, кроме того, подталкивал другие разведывательные подразделения к тому, чтобы они тоже отсылали в Вашингтон свои соображения, если хотят. Добиться, чтобы разведывательные подразделения более или менее гармонично сотрудничали друг с другом, согласовывая при этом свои действия с послом, не всегда легко. Ключ к успеху лежит в способности привлечь штаб-квартиру и местные силы ЦРУ к помощи коллегам в работе — это создает дружескую атмосферу, которая в конечном счете способствует самому ЦРУ в осуществлении собственных его задач.

Одолеваемый рядом дурных предчувствий, я работал над анализом и оценкой состояния воинских частей на острове Цюемой. Мои оценки ситуации были более благоприятными, чем выводы большинства других аналитиков. Вместе с тем, анализируя общее положение в азиатском регионе, я высказывал мнение, что оказать помощь (без прямого участия в военных действиях) Тайваню в защите острова Цюемой — в интересах США и что это предотвратит эскалацию войны. Я полагал, что успешная оборона острова тайваньскими вооруженными силами с помощью американских военных советников приведет к значительным трениям между воинственным режимом Мао Цзэдуна и более осмотрительным советским политбюро, трениям, которые катализируют все остальные факторы, ведущие к китайско-советскому расколу. А если это действительно так, то данный кризис — излагал я свою позицию — является самым значительным международным событием всей послевоенной эры.

Как бы то ни было, но Цюемой удалось отстоять, министр обороны КНР Пэн Дехуай впал в немилость, а позже и вовсе был объявлен предателем, тогда как правительство генералиссимуса Чан Кайши в результате всего этого стало сильнее в военном и моральном смыслах. На побережье, напротив Тайваня, Мао еще долгое время держал значительную часть своих войск, но никогда уже не решался на открытые военные действия.

У меня сохранился сувенир с тех времен — осколок 152-миллиметрового бронебойного снаряда. В первый день сражения снаряд пробил стену бункера, где находился министр обороны Тайваня Ю Давей, один из осколков царапнул его по лицу, он подобрал его и позже подарил мне.

Кстати сказать, Ю Давей обратил мое внимание на то, что на осколке кириллицей написано, что снаряд был изготовлен в 1941 году. Осколок этот, занесенный волнами мировой политики сперва на другой от Москвы край света, а потом на Цюемой и на мой письменный стол, — свидетельство тех сложностей, распутыванием которых приходится заниматься разведке. Оружейное клеймо помогает составить представление о количественных и качественных характеристиках военной промышленности страны, где это клеймо было поставлено.

Операции тайваньской базы ЦРУ

Описывать детально операции моей базы нет необходимости, тем более что методы ее работы до сих лор являются секретом. Важно отметить следующее: мы очень мало знали тогда о Китайской народной республике (а в действительности, и сейчас знаем крайне мало). С белым лицом невозможно затеряться даже в море желтых лиц, и особенно в полицейском государстве. Время от времени мы засылали в КНР храбрецов-китайцев, добровольно соглашавшихся на такое задание. Их сбрасывали с парашютом в каком-нибудь отдаленном районе или ночью высаживали с резиновой лодки на безлюдном побережье, они прятались в домах старых своих друзей или родственников и охотились за нужней нам информацией. Для такого рода дел нужен был немалый героизм. В ходе этих операций мы иной раз прибегали к помощи специального самолета — одолев вершины Гималаев, он устремлялся в северо-западные районы Китая: там, как мы знали, СССР создал полигон для испытания атомных бомб и, как мы подозревали, сооружал испытательную площадку для управляемых ракет — в районе Лянчоу (где уже был пущен в строй построенный СССР огромный завод по переработке урановой руды).

Шансы уцелеть для этих агентов были невелики, и постепенно мы переключились на другие пути сбора разведывательной информации: при помощи редких путешественников, дипломатов и, главное, при помощи разведки средствами связи и аэрофотосъемок.

Я помню, какое напряжение царило в радиорубке (нарочно сооруженной на холме, над Тайбэем), когда наша разведгруппа вела передачи из КНР. И сердце разрывалось от сострадания, когда, после долгого молчания, она вновь выходила в эфир, но начинала передачу с кодового сигнала свидетельствовавшего, что ее арестовали. Порой мы все-таки вступали в эту радиоигру и извлекали из нее какую-то пользу, но, как правило, это были малозначительные операции, не оправдывавшие особых усилий.

К концу 50-х годов мы пришли к выводу, что в основном следует полагаться на самолеты и радиоперехват. Специально обученные и должным образом снаряженные китайские летчики и радисты совершали чрезвычайно рискованные полеты над территорией КНР — самолет летел над самой землей, чтобы зафиксировать работу радаров и обнаружить зенитные установки, которые открывали по нему огонь. Во время таких операций в радиорубке в Тайбэе тоже царило напряжение, зато они приносили богатый урожай разведывательной информации.

После того как в мае 1960 года СССР сбил U-2, мы начали добиваться, чтобы тайваньским ВВС выделили несколько самолетов U-2, на которых лучшие их летчики совершали бы полеты над КНР (благо коммунистический Китай располагал лишь несколькими комплексами SA-2, при помощи которого и был сбит Пауэрс). Но разрешения нам не давали до тех пор, пока я сам не отправился в Вашингтон, где изложил, насколько нам необходимо располагать точной информацией о современном оружии Китая, и убедил начальство, что для этого нужны U-2 — тем более, что вероятно, в ближайшие годы U-2 смогут безнаказанно летать над КНР. Тайвань с радостью согласился взять на себя полную ответственность за такого рода полеты, и несколько первоклассных пилотов изъявили желание сесть за штурвал U-2.

Не велик секрет сказать, что в течение некоторого времени (пока фотосъемки со спутников не стали охватывать не только СССР, но и Китай) большую часть информации о современном вооружении Китая мы получали благодаря аэрофотосъемкам, осуществлявшимся этими пилотами — самыми смелыми из всех мне известных. После одного из первых полетов U-2, длившегося несколько часов, мы получили отличные снимки, запечатлевшие ракетные испытания, сведения о которых показывали, что Китай продолжает начатую совместно с СССР программу испытаний современной технологии. Программа эта, однако, зашла в тупик после того, как Москва отозвала своих специалистов. Но для нас эти снимки были дороже всяких миллионов. Наша страна в неоплатном долгу перед тайваньскими ВВС, потерявшими в ходе таких операций многих пилотов — попав в переделку, они приводили в действие взрывное устройство, чтобы ни самолет, ни сами они не оказались в руках врага.

Тайваньская база ЦРУ совместно с чанкайшистскими властями подготавливала и разбрасывала над территорией КНР листовки, предлагая денежную награду перебежчикам, если они явятся к нам с воинским снаряжением и полезной информацией. Однажды на одном из тайваньских аэродромов приземлился МиГ-15 — истребитель хоть и устаревшей конструкции, но все еще находившийся на вооружении большинства военно-воздушных подразделений КНР. Пилоту удалось незаметно ускользнуть, когда его эскадрилья пробивалась через гряду облаков, и благополучно приземлиться на Тайване, где он и поселился, получив обещанное вознаграждение. Это был совсем еще юноша, но хотя он вырос и воспитывался уже при Мао, он никогда слишком-то не поддавался коммунистической пропаганде, тем более, что дома ему растолковали, что «большой скачок» Мао полностью провалился, а то, что после 1960 года начались большие трудности с продовольствием, он и сам видел. Этот юноша рассказал, что давно уже намеревался бежать, но в бензобаке его самолета никогда не было достаточно горючего, чтобы долететь до Тайваня. Но вот пришло время передислокации на другую авиабазу — тогда бензобак заполнили до отказа. У юноши не было карты, однако он все-таки пошел на риск, и ему повезло, Его рассказ о моральном состоянии служащих китайских ВВС и о тренировочной методе летных школ оказался полезным с разведывательной точки зрения, да и МиГ-15, несмотря на свою устарелость, все же поведал нам кое-что о советско— китайской технике.

Больше всего забот мне доставлял наш — принадлежащий ЦРУ — аэрофлот, костяк которого составляли грузовые самолеты С-46 и С-47, в свое время перебазировавшиеся на Тайвань вслед за отступлением туда частей Чан Кайши. Со временем ЦРУ взяло на себя финансирование этого аэрофлота, чтобы использовать его — и пилотов — для всякого рода тайных операций. Постепенно мы обзавелись самыми лучшими (до появления реактивной авиации) транспортными самолетами — DC-4 и DC-6, — а потом у нас появились и Боинги-727, и даже один Конвэр-880.

Штаб-квартирой нашего аэрофлота был Тайвань. Прежде всего аэрофлот этот использовался для поставок припасов отрядам китайских националистов, много лет подряд сражавшихся против коммунистов в юго-западных районах Китая. Большая часть этих бойцов потом осела в труднодоступных районах возле китайско-бирманско-таиландской границы. Некоторые из них живут там и сейчас, несмотря на то, что ЦРУ перестало помогать им уже много лет назад. Большая часть их все-таки решила покинуть эту цитадель в джунглях и была по воздуху эвакуирована на Тайвань.

Часть наших экипажей состояла из бывших летчиков авиакомпании «Эйр Америка», «Сивил эйр транспорт» (СЭТ) и «Эйр Айша». Летчики из СЭТ и «Эйр Америка» были настоящими наемниками и не боялись риска. Им приходилось совершать длительные полеты над вражеской территорией, зачастую под огнем, — вели ли они разведку средствами связи или выбрасывали парашютный десант, как это было во Вьетнаме (в Дьенбьенфу), где они помогали французским войскам. Квалификация персонала этих авиасоединений (в том числе и наземного) была настолько высокой, что американские дальневосточные ВВС усиленно предлагали им выгодные контракты на службу в транспортной авиации.

Говоря о нашем аэрофлоте, следует отметить, что самой ценной составной частью его являлись ремонтные мастерские, укомплектованные отличными специалистами-китайцами. Во всем дальневосточном регионе не было лучших мастерских, к тому же они приносили большой доход, особенно когда в 60-х годах начались военные действия во Вьетнаме. Прибыль эта главным образом использовалась для возмещения различного рода убытков, связанных с деятельностью других компонентов нашего аэрофлота, а если что-то оставалось, мы это переводили на счет американских ВВС или в министерство финансов США.

Все это предприятие было слишком большим и сложным так что руководство им осуществлялось из вашингтонской штаб-квартиры» в основном под наблюдением главного юрисконсульта ЦРУ Ларри Хьюстона. Начальника местной базы использовали в основном как канал для передачи секретных инструкций экипажам самолетов. Кроме того, мне время от времени приходилось неприметно улаживать всякие кадровые проблемы, сложности с налоговым управлением и конфликты с различными китайскими организациями, которые не знали о связи нашего аэрофлота с США. В конце концов Тайвань создал свою пассажирскую авиалинию, а наш аэрофлот начал постепенно сворачиваться — хотя полная его ликвидация произошла лишь после окончания вьетнамской войны в 1975 году.

Тайная акция

Человеку со стороны, конечно, трудно поверить, что число таких серьезных тайных операций ЦРУ, как радио «Свободная Европа» и «Свобода», или как комплекс «СЭТ-Эйр Америка», были невелики, а число значительных проектов с использованием полувоенных формирований и того меньше. Большая часть тайных операций — это операции малого масштаба, такие как издание проамериканских книг, публикация антисоветских статей да обеспечение деньгами и информацией представителей юношеских и профсоюзных организаций, участвующих в тех или иных международных конференциях, когда существует вероятность, что эти конференции будут использованы работниками коммунистического «агитпропа»

Риск при осуществлении таких операций невелик, как и связанные с ними денежные траты. Большую их часть трудно истолковать как противозаконные или тем более аморальные. Есть и другой тип операций, совсем уже невинных, осуществляемых ЦРУ чуть ли не каждый день. Для иллюстрации таковых я расскажу о проекте, родившемся на Тайване во время моей работы там.

Тайвань — исключительно яркий пример успешного использования американской помощи, особенно помощи в развитии сельского хозяйства. Большую роль сыграла в этом земельная реформа, предпринятая еще в первые годы создания Китайской республики, — в соответствии с ней земля в основном стала собственностью тех, кто ее обрабатывает. А кроме того, государство организовало курсы ведения совместного фермерского хозяйства и позаботилось о том, чтобы у крестьян не было проблем с техникой и химическими удобрениями. Все это превратило Тайвань в образец агрокультурных достижений.

Где-то в 1960 году в Вашингтоне родилась идея помочь Тайваню организовать сельскохозяйственную помощь странам Африки, Ближнего Востока и Латинской Америки, где уровень агрокультуры был примитивным. Кроме того, такая помощь укрепила бы престиж тайваньского государства и способствовала налаживанию политических контактов с разными странами, не говоря уже о том, что это была бы своего рода демонстрация, чего могут добиться китайцы при системе свободного предпринимательства — и это как раз тогда, когда в результате «большого скачка» Мао Цзэдуна в КНР царил голод.

Это была отличная пропагандистская акция в поддержку как американской политики, так и американских принципов. Роль ЦРУ состояла в том, чтобы использовать свои контакты в странах, которые должны были получить помощь Тайваня связанных с ЦРУ людей попросили провести на местах разъяснительную работу относительно выгод тайваньской помощи, и вообще предпринять все необходимое, чтобы проект этот оказался успешным. Все это мероприятие вполне могло бы осуществляться открыто, когда бы не соображение, что очевидная причастность к нему США заставит шарахнуться в сторону некоторые правительства и поставят в неловкое положение сам Тайвань, который могут обвинить в том, что США принудили его к этому делу.

К тому времени, как проект был утвержден, я уже знал, что лучший способ добиться расположения китайских официальных лиц — это спокойная, неторопливая доверительная беседа. Это правило хорошо для любой страны, но особенно существенно оно на Востоке, где от «важного лица» зависит очень многое. В то время (как, впрочем, и сегодня) наиболее дальновидным политическим деятелем Тайваня был сын Чан Кайши — Чан Чинко. Он занимал самые разнообразные правительственные посты, а теперь — президент Китайской республики. Во время моего пребывания в Тайбэе, он отвечал за большинство разведывательных программ, и я узнал, что если в частном порядке честно объяснить ему все взаимные выгоды той или иной программы, он обычно идет навстречу — не в последнюю очередь потому, что, как и его отец, он особо подчеркивает свою лояльность США. А получив согласие, уже легко обговаривать дальнейшие конкретные шаги с соответствующими правительственными лицами.

В случае с проектом сельскохозяйственной помощи Чан Чинко тут же ухватил суть идеи и понял ее выгоды. Вся эта программа была фактически организована самими китайцами, американская помощь была минимальной. В ряде регионов она до сих пор действует к взаимной выгоде всех сторон.

Частично в результате успехов, вроде вышеописанного, на ЦРУ не прекращалось давление, чтобы подвигнуть его ко все более амбициозным проектам. Один из проектов был связан с помощью жителям Тибета, сопротивлявшимся контролю коммунистического Китая над их родиной. В конце концов Китай полностью подчинил своему контролю эти горные территории, но проект оказания помощи силам тибетского сопротивления обернулся для нас золотой жилой интереснейшей информации. Так, однажды силы сопротивления захватили мешок с почтой, большая часть которой оказалась секретной, Это были докладные записки, в которых, в частности, сообщалось о моральном упадке, воцарившемся в КНР после неудачных военных действий против Таиланда и провала политики «большого скачка». Документы эти были переведены на английский язык, и американские ученые получили к ним доступ. Для них это было большим событием. поскольку документов такого рода — о ситуации в КНР — было крайне мало. Они так никогда и не узнали, что улов этот — случайный и побочный результат полувоенной акции ЦРУ.

Операция в Индонезии

Одним из больших проектов ЦРУ в конце 50-х годов был проект помощи группе индонезийцев, стремившихся сбросить президента Индонезии Сукарно. Этот случай — единственная значительная полувоенная акция, относительно которой мне известно, с какого именно момента сторонники тайных операций в стенах ЦРУ захватили инициативу в свои руки.

Диктаторский режим Сукарно год от года ужесточался, и президент все более благосклонно относился к мощной компартии Индонезии и к ее пекинским покровителям. Если бы тогда оппозиционные силы сумели прийти к власти, Индонезия избавилась бы от политико-экономического развала как результата диктатуры Сукарно и, следовательно, не было бы в середине 60-х годов кровавой бани, когда попытка компартии захватить власть в стране (в ходе которой они убили многих консервативно ориентированных политических деятелей) обернулась массовой резней; среди убитых было немало коммунистов. Так или иначе исторический факт состоит в том, что в 1958 году ЦРУ — с полного одобрения правительства Эйзенхауэра — начало оказывать помощь деньгами и оружием повстанцам в Индонезии. И, несмотря на это, повстанцы потерпели поражение.

Президент Сукарно

В этом эпизоде наглядно проявилось слабое место практически всех полувоенных акции, однако урок этот так и не был до конца усвоен. Как и в случае с Гватемалой, американские летчики (по контракту с ЦРУ) начали совершать полеты над территорией Индонезии, чтобы посеять панику среди военных и принудить их к отказу от поддержки Сукарно. Однако рейды бомбардировщиков B-26 не дали ожидаемых результатов (впрочем, число рейдов было слишком мало, чтобы считать, что возможности их были действительно использованы полностью). Один из самолетов был сбит, и пилот оказался в тюрьме. Индонезийские власти быстро выяснили его имя и нащупали, что он был связан с ЦРУ. Едва узнав об этом, ЦРУ тут же потеряло всякий интерес ко всему этому рискованному предприятию. Госдепартамент и Белый Дом, в свою очередь, поняли, что с этого момента отрицание причастности США к индонезийским событиям утратит свое правдоподобие. И повстанцев предоставили самим себе, то есть обрекли на поражение. Провал был полным и постыдным — власть Сукарно укрепилась, а ненависть его к США усилилась.

Слабое место тайных полувоенных акций состоит в том, что первая же неудача, обнаруживающая причастность к событиям ЦРУ, вынуждает США или полностью отказаться от данного дела или перейти к политике прямого военного вмешательства. Поскольку такого рода полувоенные акции обычно, исходя из политических соображений, хранятся в тайне, то когда тайна эта обнаруживается, США, как правило, сворачивают всю операцию, оставляя на произвол судьбы своих друзей, которые в надежде на помощь США поставили на кон саму свою жизнь.

Моя роль в индонезийском деле сводилась всего лишь к каким-то формам косвенной помощи нашим людям, однако я до сих пор помню, как опечалил меня поворот американской политики — вместо поддержки повстанцев США перешли к политике умиротворения Сукарно, надеясь таким образом добиться освобождения американского пилота. Вашингтонские власти явно решили, что политический риск, связанный с обнаружением их причастности к индонезийским событиям, слишком велик.

Операция эта еще раз продемонстрировала, как трудно демократическому государству, сколь бы благими намерениями оно ни было движимо, оказывать тайное влияние на исход гражданской войны. В планировании такого рода операций на первом месте должен стоять критерий их осуществимости.

Начало эры Кеннеди

К концу правления Эйзенхауэра ЦРУ достигло стадии зрелости и, ведомое рукой Аллена Даллеса, успешно справлялось с большинством возложенных на него задач. Фактически сам Даллес во многом способствовал тому, чтобы общее представление о ЦРУ было благоприятным, так что деятельность ЦРУ, насколько о ней было известно со стороны, заслуживала полного одобрения как бюрократических верхов, так и обычной публики. А потому неудивительно, что Кеннеди, сразу после избрания его президентом, сообщил, что оставляет Даллеса в качестве кормчего ЦРУ. Это во многом было результатом того, что в то время пресса писала о деятельности ЦРУ в благоприятном тоне, а полное доверие Эйзенхауэра к главе разведслужбы было общеизвестным.

При всем том на Эйзенхауэра постоянно оказывали давление, требуя обуздать Даллеса, — чтобы тот вместо всяких там тайных операций больше занимался координацией межведомственных программ и вопросами, связанными с аналитической обработкой разведывательных данных. Смысл такого рода рекомендаций Эйзенхауэру обычно сводился к тому, что пусть, мол, заместитель Даллеса занимается делами ЦРУ как такового, а самому Даллесу следует сконцентрировать внимание на более широких проблемах. Но Эйзенхауэр был мудрым человеком и понимал, что эта роль Даллесу просто-напросто не подходит,

Даллес ненавидел бюрократические баталии и любил тайные операции. Для поддержания гармоничных отношений с военными ведомствами Даллес использовал своего помощника — генерала ВВС Кэйбелла. Было очевидно, что перепоручить Кэйбеллу руководство весьма сложными, требующими знания массы деталей тайными операциями невозможно. Просто потому, что тот был профессионалом другого рода. В реализации тайных акций Даллес опирался на своего заместителя — директора Управления планирования (сперва это был Уиснер, а потом, в конце 50-х годов, после его отставки по состоянию здоровья, Дик Биссел). В руководстве деятельностью по тайному сбору разведывательной информации Даллес полагался на начальника отдела операций при УП Дика Хелмса или на начальников зарубежных баз ЦРУ — его, Даллеса, полновластных представителей на местах.

В ответ на критику такой формы правления ЦРУ, Эйзенхауэр однажды заметил: «Я не думаю, что способен переделать Даллеса… Всякому другому, из числа мне известных, я предпочитаю на посту главы разведки Аллена — со всеми его недостатками». Слова эти свидетельствуют о понимании Эйзенхауэром того факта, что всякие директивы и организационные схемы, не учитывающие особенностей характера людей, которые должны их осуществлять, мало что значат. А кроме того, он понимал два важнейших момента: во-первых, президент США должен быть полностью уверен в шефе разведслужбы, а во-вторых, офицеров разведки с широким кругозором и большим опытом мало — так что выбор в этом смысле весьма невелик.

И при Кеннеди структура ЦРУ осталась прежней, по-прежнему во многом напоминая времена Беделла Смита, по-прежнему демонстрируя сильную приверженность к тайным операциям. В этот период более половины бюджета падала на долю УП для осуществления агентурной деятельности (не считая других, весьма значительных, сумм, отпускаемых административным управлением для отделов тайных операций).

Залив Свиней и планирование убийства

В последние годы было опубликовано большое количество документов об операциях ЦРУ против кастровской Кубы, равным образом стали достоянием гласности и свидетельства (зачастую противоречивые) ряда официальных лиц о том, как предпринимались усилия, чтобы избавиться от Фиделя Кастро. А посему я намерен коснуться здесь только основных фактов и рассказать о главном значении этого великого несчастья, приключившегося с ЦРУ в конце эры Аллена Даллеса. Мне повезло: сам я не был причастен к тем событиям, поскольку все еще находился на Дальнем Востоке. Однако в общих чертах я знал о происходящем, хотя все же большая часть сведений стала мне доступна лишь позже.

В известном смысле вторжение в Заливе Свиней было логической кульминацией тенденции все более полагаться на полувоенные операции, которыми тайно руководит ЦРУ с тем, чтобы Соединенные Штаты при этом — в теории — могли правдоподобно отрицать свою ответственность за этот род тайной поддержки американской политики.

Как Эйзенхауэр, так и Кеннеди считали абсолютно неприемлемым положение, при котором в непосредственном соседстве с США укрепилась просоветски ориентированная коммунистическая диктатура. По зрелом размышлении, в 1960 году правительство Эйзенхауэра разработало программу обучения методам ведения партизанской войны сотен крайне антикоммунистически настроенных кубинских беженцев. Осуществление программы было возложено на ЦРУ Горячим сторонником активных действий против режима Кастро был вице-президент Никсон, так что Эйзенхауэр, по рекомендации подкомитета Совета национальной безопасности, ответственного за разработку программ тайных операций, одобрил проект тренажа кубинских беженцев в качестве плана, окончательное утверждение которого ляжет на новое правительство.

С идеей «устранения Фиделя Кастро» ЦРУ выступило еще в декабре 1959 года, потом вопрос этот обсуждался на заседаниях Специальной группы в январе и марте 1960 года. На заседании СНБ 10 марта 1960 года термин «устранение» в приложении к Фиделю Кастро, его брату Раулю и Че Геваре вновь был в ходу, из чего следует, что вопрос этот было допустимо по меньшей мере обсуждать. В ноябре 1960 года идея о проведении партизанских операций была отвергнута, но после повторного обращения Аллена Даллеса в СНБ, тот все-таки одобрил ее. Интенсивно готовившиеся к высадке в Заливе Свиней (на юго-западном побережье Кубы) кубинцы были укомплектованы в бригаду, насчитывающую 1400 человек.

Кеннеди и Даллес

Осуществление проекта было полностью возложено на Управление планирования, которому должно было оказывать содействие Управление операций и особенно шеф Управления безопасности. К замдиректору по делам разведки Бобу Эмори официально никто не обращался за консультациями относительно всех «за» и «против» в связи с высадкой в Заливе Свиней, и оценка вероятности успеха этой операции была сделана самими сотрудниками УП, что было, конечно, ошибочным решением, нарушающим утвержденную процедуру.

В Вашингтоне этот проект находился под контролем начальника УП Дика Биссела и его главного ассистента по тайным акциям Трэйси Барнса, — они рассылали подробные инструкции сотрудникам своего управления на местах. Инструкции относительно необходимости предпринять какие— то шаги против Кастро были столь недвусмысленны, а общая атмосфера срочности такого рода действий была столь ощутимой, что два очень ответственных человека, Биссел и шеф Управления безопасности Шефилд Эдвардс, посчитали, что их уполномочили разработать план убийства Кастро. Хотя в деятельности ЦРУ не было такого рода прецедентов, но коль скоро руководство пришло к соображению о необходимости избавиться от Кастро посредством убийства, было бы нелогично не попытаться осуществить его при помощи мафии, а таковая располагала в Гаване (ее былой империи игорного бизнеса) массой всяких связей. Убийство, осуществленное руками гангстеров, вряд ли приписали бы американскому правительству. Из официальных документов не ясно, намеревались ли президент Эйзенхауэр, Даллес или президент Кеннеди в самом деле одобрить убийство Кастро. О планах убийства Кастро лично мне ничего не было известно, хотя я отлично помню, какая враждебность к Кастро высказывалась в то время в любой дискуссии о Кубе — на всех правительственных уровнях.

То, что ЦРУ стало планировать убийства, не было следствием кратковременного помрачения ума горстки сотрудников Управления. В январе 1961 года, когда во всю шла подготовка к формированию Кубинской бригады, Биссел приказал Уильяму Харвею (ветерану разведслужбы, начальнику одной из баз ЦРУ) обеспечить «резервную возможность» для осуществления того, что эвфемистически было названо «исполнительной акцией». Это значило обеспечение возможности организовывать убийства зарубежных деятелей в качестве «последнего средства»

Харвей был колоритной фигурой — бывший фебээровец, он не расставался с пистолетом, что не было принято в среде сотрудников ЦРУ. Я ничуть не сомневаюсь в искренности его убеждения, что убийство главы иностранного государства, если начальство решило, что это необходимо по соображениям безопасности США, — дело патриотическое и даже высокоморальное. Такую позицию разделяли многие из романтически настроенных сотрудников служб тайных операций, люди так называемого «ковбойского» типа, да и вообще в 1960-61 годах многие официальные лица за пределами ЦРУ тоже поддержали бы эту позицию. Так или иначе высокопоставленные офицеры ЦРУ — Харвей и Биссел — были убеждены, что Белый Дом, пусть и в устной форме, но настаивал на разработке — на всякий случай — плана убийства. Правда это или нет, из официальных документов со всей ясностью заключить невозможно.

Чем дольше я работал на Тайване, тем чаше мне приходилось навещать штаб-квартиру, поскольку я оказался вовлеченным в массу проектов, представлявших интерес и для Госдепартамента, и для министерства обороны, которое проявляло особый энтузиазм по поводу программ разведки средствами связи и при помощи аэрофотосъемок. С началом нового десятилетия и с приходом в Белый Дом нового президента я обнаружил, что мои гарвардские знакомые Макджордж Банди и Артур Шлесингер-младший стали влиятельными людьми, так что, бывая в Вашингтоне, я навещал их, чтобы побеседовать о ситуации в Китае, Японии и в юго— восточной Азии.

Весной 1961 года главной темой, занимавшей моих вашингтонских друзей, была Куба. Насколько я помню, никто как в правительстве Эйзенхауэра, так и в правительстве Кеннеди, не сомневался в том, что, с точки зрения стратегических и внутриамериканских интересов, крайне важно избавиться от Кастро. Артур Шлесингер-младший старался убедить меня и других в том, что операция в Заливе Свиней — дело неумное, поскольку слухи о ней уже достигли журналистских кругов, и США не удастся выступить с правдоподобным отрицанием причастности к ней. В этом смысле он оказался совершенно прав. При всем том в Вашингтоне преобладало мнение, что необходимо предпринять какую-то силовую акцию. Не обладавшая достаточным опытом команда Кеннеди носилась с идеей, что США должны продемонстрировать приверженность принципу политических свобод и твердое противодействие «национально-освободительным войнам», об усилении которых в ближайшем будущем заявил в январе 1961 года Хрущев.

Мне представляется, что ошибка Биссела (если речь вообще идет об ошибке) состояла в том, что он был слишком логичен. Свойственный ему стиль рассуждений отличался аналитической элегантностью, что более подходит миру экономики и права, но не миру тайных операций[7]. Мне случилось слышать, как Биссел, выступая в защиту проекта высадки кубинских эмигрантов, утверждал, что, ввиду беззаконий кастровского режима, моральное оправдание этой операции — в ее успешности. Я могу представить, что Биссел говорил сам себе, что было бы абсурдным планировать вторжение на Кубу 1400 человек, зная, что это будет сопряжено с множеством жертв, и в то же время не соглашаться помочь одному из кубинцев убить Кастро — тем более, что после этого может отпасть необходимость во вторжении. Биссел, несомненно, верил в необходимость проведения операции в Заливе Свиней, к тому же знал, что и президент-республиканец, и президент-демократ одобрили ее. То же самое касается изыскания способов «избавления от Кастро» — он знал, что правительственные круги (и при Эйзенхауэре, и при Кеннеди) очень хотели этого и оказывали соответствующее давление, которое он не мог не чувствовать.

Мне кажется, что Дик Хелмс, который, даже зная о давлении правительственных кругов, умудрился держаться в некотором отдалении от проекта высадки на Кубе, лучше всех понял суть ситуации с президентским одобрением разработки планов ряда покушений. Он согласился с сенатором Чарлзом Матиасом (1975 г.), что эта ситуация напоминает убийство Бекета в кентерберийском кафедральном соборе — стоило королю лишь вымолвить: «Кто избавит меня от этого человека?» — как дело было сделано[8]. Хелмс подтвердил, что прямого указания из Овального кабинета о подготовке покушений не поступало, однако признал, что от официальных лиц в Белом Доме «исходила некая искра», свидетельствовавшая, что, если Кастро «исчезнет, они вовсе не опечалятся». Я могу подтвердить, что в 1960, 1961 и в 1962 году вашингтонские политики были чуть ли не одержимы проблемой Кубы, и, если бы какой-нибудь кубинец убил Кастро, они, вероятно, расценили бы это как нечто, не менее полезное, чем убийство Гитлера.

Сегодня политический климат уже не тот, однако элементарная справедливость требует признать факт, что большинство американцев считали, что они находятся в состоянии необъявленной войны на нескольких фронтах, войны против экспансии диктаторски-полицейских государств. А потому консолидация просоветского режима Кастро на Кубе была для них первым — более чем за десятилетний период — прорывом линии сдерживания коммунизма.

Следует отметить, что эксперименты ЦРУ в ходе разработки покушения на Кастро были замысловатыми, ни один из проектов, принятых руководством УП и технической службой ЦРУ, не сработал. Никто так и не был убит. Тот факт, что покушение все же планировалось и попытка такового все же была предпринята, более свидетельствует о специфике тех времен, чем о самом ЦРУ[9]. Насколько оправданно — при любых обстоятельствах — лидерам свободного общества сознательно помогать организации покушений на иностранных политических деятелей, — вопрос весьма щекотливый. Конечно, наше общество, будучи открытым, более подвержено риску такого рода нарушений законности, нежели полицейское государство.

Постыдно, что ЦРУ оказалось вовлеченным в тайные действия, связанные с подготовкой убийств. Нельзя, чтобы такого рода крайние меры предпринимались без жестко осуществляемой подотчетности; все виды деятельности ЦРУ должны быть только инструментом политики США Независимо, само по себе ЦРУ действовать не имеет права. В рамках тайных акций политического свойства (даже из числа тех, которые, знай о них большинство американцев, вероятно, были бы ими одобрены) ни при каких обстоятельствах не могут предприниматься такие в корне неприемлемые шаги, как убийство, если только уполномоченные на то законом власти не представят четко сформулированное обоснование целей такого шага — обоснование, способное перевесить естественное моральное неприятие таких средств.

Как и в случае с подготовкой покушения на Кастро, решение о высадке кубинской бригады в Заливе Свиней было трагически ошибочным. Тут не было сомнений относительно того, что власти одобрительно относятся к намерению организовать высадку, и тоже наличествовала неопределенность в вопросе о том, до каких пределов простирается это одобрение. Как позже сказал Кеннеди, со всем этим делом связано много постыдного, и вина за это лежит на множестве людей.

Правда состоит в том, что с самого начала этот проект был откровенно военной операцией, прикрытой лишь худосочной фикцией непричастности к ней США. Теперь-то очевидно, что было бы намного лучше, если бы президент или отменил операцию, несмотря на любые возможные проблемы (политические, технические и связанные с вопросами безопасности), или одобрил решение о том, чтобы кубинской бригаде была оказана активная помощь — особенно боевыми силами авиации, — чтобы действия кубинцев увенчались успехом. Но никто не оказался достаточно проницательным, чтобы выступить с предложением рассмотреть эта варианты — администрация Кеннеди была слишком неопытной, а ЦРУ чересчур глубоко увязло в этом проекте.

Операция эта вновь и вновь обсуждалась, пока наконец не была (правда, весьма формально) одобрена СНБ, на заседании которого 4 апреля 1961 года присутствовали все, кому присутствовать было положено. Председательствовал президент США, из Госдепартамента были Дин Раск и другие лица, из министерства обороны — Роберт Макнамара и Пол Нитце, присутствовали также председатель ОРК генерал Лимен Лемницер. Уильям Фулбрайт из сенатского комитета иностранных отношений и ассистент Белого Дома Артур Шлесингер-младший. Даллес и Биссел подробно рассказывали о плане высадки и рекомендовали принять его к исполнению. Выступать имел право каждый присутствовавший, однако, согласно большинству отчетов, никто и слова не сказал против этого плана. Вовсе неясно, все ли члены СНБ в точности знали, что именно они одобрили — феномен не слишком уж невероятный для утонченной атмосферы заседаний СНБ. Как позже сказал Кеннеди: «Мнения всех членов СНБ относительно предложенного проекта совпали — и мнение это было ошибочным».

Высадка в Заливе Свиней

Высадка в Заливе Свиней произошла 17 апреля. При этом, несмотря на то что было запланировано предварительно уничтожить реактивные истребители кастровских ВВС (тогда еще находившихся в зачаточном состоянии), сделано это не было. Ошибка была просто фатальной, а потом она усугубилась рядом других военных неудач, которые можно было бы нейтрализовать, если бы американской армии не было запрещено оказывать кубинской бригаде полноценную помощь. Помощь США была очень ограниченной и тайной. Так, несмотря на героизм кубинской бригады, слабость сил наступления была изначально очевидной и закончилось все это трагическим провалом. Ибо сама концепция была изначально ошибочной. ЦРУ дало втянуть себя в крупномасштабную тайную операцию с использованием полувоенных формирований без готовности справиться с опасностями, связанными с трудностью сохранить эту операцию в тайне, без того, чтобы реалистически подсчитать все издержки в случае провала и наметить какие-то альтернативные ходы.

Ф.Кастро на танке во время вторжения

Говорят, что сперва Кеннеди хотел разнести ЦРУ на куски, однако признал, что основная ответственность за случившееся лежит все же на нем.

Танк Революционных Вооруженных Сил Кубы, апрель 1961 г.

Бойцы эмигрантской бригады в плену

Кубинские солдаты у одной из захваченных десантных лодок

«У победы, — сказал он, — сотня родителей, а поражение — всегда сирота». Он принял вину на себя, но впредь, когда ему случалось пересекаться с ЦРУ, ОРК и другими разведывательными агентствами, он атаковал их жестко сформулированными вопросами. И в конце концов Кеннеди начал яснее (чем кто-либо из президентов до него или после) понимать, чего можно ждать от ЦРУ и где границы его возможностей. Хотя политика его в отношении Кубы потерпела крах, он не впал в отчаяние. 20 апреля 1961 года Кеннеди обратился с речью к американскому народу и поклялся «удвоить усилия в ходе борьбы, которая во многих отношениях труднее войны и зачастую сопряжена с провалами». Он обещал обратить серьезное внимание на угрозу, исходящую из Кубы, которая может стать плацдармом для коммунистической интервенции, обещал не закрывать глаза на «неослабную борьбу, идущую во всех уголках земного шара, борьбу тихую, без вооруженных столкновений враждующих армий». Он понимал, в какого рода мире мы живем, и потому так никогда в действительности и не покарал ЦРУ; он просто решил, что будет умнее научится использовать ЦРУ эффективнее, чем это делалось прежде.

Период Маккоуна

Некоторое время спустя Кеннеди предпринял реорганизацию верхнего эшелона власти ЦРУ — судя по всему, им вовсе не двигали какие-либо мстительные чувства по отношению к Даллесу и Бисселу. В течение краткого периода — в 1962 и 1963 годах — ЦРУ наилучшим образом справлялось со своими обязанностями, реализуя заложенный в его структуре потенциал: оно стало уделять больше внимания анализу разведывательных данных и составлению оценок, проявляя в то же время большую осмотрительность и более строгий контроль, когда дело касалось тайных акций. Ключевым фактором этих перемен стал новый директор ЦРУ Джон Маккоун, назначенный Кеннеди на этот пост в ноябре 1961 года. Остановить выбор на Маккоуне, активном республиканце и бизнесмене, а не на ком-то имеющем опыт работы в разведке, — было смелым шагом. И он оказался удачным.

ЦРУ нужен был человек, обладающий определенными личностными достоинствами в сфере политики, чтобы представлять Управление на самом высоком уровне — в Белом Доме и Конгрессе. Нужда в таком человеке была особенно велика в мрачные дни, наступившие после катастрофы в Заливе Свиней. Маккоун был инженером, сделавшим состояние на судостроительном деле. Он Был известен в деловом мире, а кроме того, заслужил уважение и на государственной службе, когда работал помощником военно-морского министра, а позже — в качестве председателя Комиссии по атомной энергии. Он был чрезвычайно энергичен, и, что важнее всего, имел скептический склад ума — склад ума хорошего разведчика. Он был единственным директором ЦРУ, который считал, что первоочередная его обязанность — поставлять президенту результаты аналитической и оценочной работы Управления, единственным директором, который полагал, что для него важнее координировать работу всего разведывательного сообщества, чем заботиться о тайных операциях.

Дж. Ф.Кеннеди и Дж. Маккоун.

Церемония приведения Маккоуна к присяге директора ЦРУ

16 января 1962 года Кеннеди вручил Маккоуну инструктивное письмо, согласно которому на него, как на «главного правительственного служащего, ответственного за разведку за границей», возлагается обязанность «обеспечить должное соотнесение между собой информации, добытой из разных источников, оценку ее и доведение до сведения соответствующих инстанций.» Кроме того, он был обязан «координировать и осуществлять эффективное руководство всей деятельностью американской зарубежной разведки».

Маккоун старался оказаться на уровне возложенных на него обязанностей и, надо сказать, справлялся с ними лучше, чем кто-либо другой. По традиции, установившейся во времена Даллеса, Маккоуна пресса зачастую называла «обершпионом», чего он терпеть не мог. В вопросах сбора информации он прежде всего интересовался техническими программами, особенно — фотосъемками со спутников. В этот период размах тайных акций сильно сузился, а агентурный сбор информации, считавшийся хоть и полезным делом, однако слишком сложным, — был возложен на профессионалов, работавших под руководством Дика Хелмса (при условии, что они способны выстоять под огневым валом вопросов, которые Маккоун время от времени обрушивал на них).

Подавляющую часть своего времени Маккоун посвящал проблемам анализа разведданных, бесконечно интересовавших его, и вопросам управления всеми отделами ЦРУ, дабы они работали с полной отдачей. Его умение задавать острые вопросы, вопросы по существу дела, заставили всех подтянуться. Он не терпел неточности, неумелости или медлительности. Относительно всего, что привлекало его внимание, он требовал мгновенного и исчерпывающего объяснения, и сколь бы сложно таковое ни было, он усваивал то, что нужно — быстрее и в более полном объеме, чем кто бы то ни было из высокопоставленных лиц, с которыми мне когда-либо доводилось работать. Он умел учиться и, прежде чем прийти к какому-то выводу, прорабатывал груду материалов, но, даже и нащупав заключение, выверял его в свете другого рода свидетельств и доказательных суждений.

О требовательности его говорит широко известная история. Как-то один из работников ЦРУ, получив от Маккоуна приказ представить большого объема информацию по какому-то там вопросу, спросил в отчаянии: «Вы, вероятно, хотите получить ответ уже завтра?» Маккоун, не моргнув и глазом, ответил: «Почему завтра? Сегодня. Если бы я хотел это завтра, я бы и попросил вас об этом завтра».

На самом деле, что касается сроков исполнения той или иной работы, он выдвигал вполне приемлемые требования, но при этом хотел, чтобы все трудились с полной отдачей. Своих заместителей он наделял широкими полномочиями и ожидал от них полноценной помощи во всем.

Маккоун уделял большое внимание подбору сотрудников на ключевые позиции. Кандидатов он выбирал только из среды профессионалов, предварительно изучив их послужной список и различного рода отзывы о прохождении службы.

В начале 1962 года структура верхнего эшелона власти ЦРУ была выстроена согласно схеме, представленной на следующей странице.

Кроме того, Маккоун во многом полагался на Джона Бросса (ветерана УП, на чьих плечах лежали межведомственные проблемы, решение которых требует немалого мастерства и терпения), Лаймана Киркпатрика-младшего (исполнительного директора), Ларри Хаустона (главного юрисконсульта), Шермана Кента из отдела национальных оценок УР и Десмонда Фицджеральда — главного представителя все еще многочисленной группы специалистов по тайным операциям[10].

Маккоун любил, чтобы все его основные помощники присутствовали на ежедневной летучке в 9.00 и выслушивали краткий обзор данных текущей разведки и сообщения о требующих срочного исполнения делах. В заключение он делился с нами своими соображениями по тем или иным вопросам и доводил до нашего сведения очередные инструкции. Большую часть времени он был чрезвычайно серьезен, но когда принимался подробно рассказывать о том, что ему опять пришлось претерпеть в Белом Доме, трудно было удержаться от улыбки. Он любил смех, если таковой не мешал работе. Узнав его лучше, я понял, что, вопреки обличью сурового шотландца, он был по-своему человеком теплым и сентиментальным. Впрочем, обнаруживалось это далеко не часто, вовсе не в ходе тяжелой поденщины в стенах ЦРУ, а уж скорее на заседаниях СНБ или во время поездок за границу.

Впервые я встретился с Маккоуном на Филиппинах, во время собрания начальников дальневосточных баз ЦРУ, созванного Бисселом (пробывшим в должности заместителя директора по планированию до февраля 1962 года). Мое выступление было посвящено объяснению довольно сложного комплекса операций, осуществлявшихся тогда на Тайване, а в кулуарах меня одарили всякими свежими сплетнями о делах в нашей штаб-квартире.

Вскоре после этого, насколько я могу припомнить, в марте 1962 года, Маккоун вызвал меня в Вашингтон, чтобы обсудить вопросы политики КНР и проблемы, связанные с работой заместителя директора ЦРУ по разведке (каковой пост он мне предложил, перед тем как я вернулся в Тайбэй).

В течение следующих одиннадцати недель, сдавая дела на Тайване и принимая в Вашингтоне, я семь раз пересек Тихий океан, пока наконец не угомонился в кабинете, прежде принадлежавшем Бобу Эмори. Я обосновался на седьмом этаже нового здания штаб-квартиры ЦРУ, откуда открывался отличный вид на Потомак. Шел июнь 1962 года.

С Маккоуном мы условились, что он будет советоваться со мной относительно проектов УП в тех случаях, когда возникнет необходимость в мнении аналитиков. Насколько мне известно, он скрупулезно соблюдал эту договоренность. Единственный важный проект, к которому в тот период было причастно УП и о котором меня не поставили в известность, был проект, связанный с продолжением разработки плана убийства Кастро. Мне трудно понять, как это случилось, но факт остается фактом — Маккоун поставил меня в известность об этом проекте только в августе 1963 года.

Маккоун всегда категорически возражал против таких акций, как убийство. Возражал как с моральной, так и с политической точек зрения. Он ни разу не дал мне понять, что ЦРУ как раз тогда занималось планированием такой акции, и это, несмотря на то, что он откровенно делился со мной своими соображениями об операции «Мангуста», — направленной против режима Кастро программе экономических мер и диверсионных актов, одобренных президентом Кеннеди 30 ноябре 1961 года и осуществлявшейся под личным наблюдением Роберта Кеннеди в качестве члена Специальной группы (расширенного состава). Другие проекты тайных операций, как правило, относились к компетенции Специальной группы обычного состава (Макджордж Банди, Алексис Джонсон из Госдепартамента, Роузвелл Гилпатрик — помощник министра обороны и председатель ОКНШ), переименованный в Комитет-303 (при Эйзенхауэре это была Группа-5412).

Об операции «Мангуста» мы с Маккоуном всегда говорили как о программе тайного давления на кастровский режим — программе создания экономических трудностей и серии диверсий на фабриках и в системе путей сообщения. Все это меры не из серии слабых, но в число их никак не входили убийства. И когда 10 августа 1962 года вопрос о подготовке покушения на Кастро был поднят на заседании Специальной группы (расширенного состава), Маккоун выступил с категорическим протестом. После кубинского ракетного кризиса в октябре 1962 года Специальная группа (расширенного состава) была распушена, намерение разделаться с Кастро постепенно забылось, и ЦРУ занялось более соответствующей его природе работой.

Аналитическая работа в тесном сотрудничестве с Белым Домом

Все эти накладки и ошибочные решения все же вторичны по сравнению с фактом, что во всех прочих смыслах ЦРУ при Маккоуне работало отлично и вновь завоевало расположение президента. Фактором, сыгравшим основную роль в том, что ЦРУ удалось вновь обрести престиж и стать активным участником политического процесса, оказалась деятельность его в ходе ракетного кризиса. В значительной степени благодаря тесным контактам с людьми Макджорджа Банди (да и с ним самим я встречался два-три раза в неделю) Управление разведки оказалось непосредственным участником процесса подготовки ответов на стоявшие перед президентом вопросы, связанные с выработкой политической стратегии. Маккоун всячески поощрял мое стремление к максималыю тесному сотрудничеству с Белым Домом и просил ставить его в известность о том, как это дело движется.

О ракетном кризисе писали много, так что я не буду повторяться[11]. Главное, что следует отметить: ЦРУ координировало работу всех разведывательных агентств согласно всеохватывающей программе сбора и анализа данных, позволяющих выяснить, какого рода оружие СССР поставлял Кастро летом и осенью 1962 года. Аналитики не верили, что Хрущев окажется настолько глуп, чтобы послать на Кубу ядерное оружие. Хрущев со своими советниками плохо рассчитал, решив, что или американская разведка не обнаружит ракет до момента их прибытия на точку дислокации (когда над США уже нависла бы серьезная угроза ядерного удара), или у Кеннеди просто не достанет мужества эффективно ответить на этот вызов. Во всем ЦРУ только Маккоун считал, что ракеты уже размещаются на Кубе. И ЦРУ не прекращало охоту за фактами. Охота завершилась успехом, когда 14 октября 1962 года U-2 пролетел прямо над ракетной установкой в Сан-Кристобале, возле Гаваны.

Дело было в понедельник, 15 октября, далеко за полдень. Неожиданно эксперты по расшифровке фотографий взбудоражили меня сообщением о результатах работы U-2, а мои специалисты по ракетам заверили, что из снимка следует, что СССР располагает усовершенствованным видом ракет, который позволит ему удвоить число ядерных боеголовок, нацеленных на США.

Аэрофотоснимок позиций советских баллистических ракет в Сан-Кристобале

В тот же вечер, 15 октября, я по телефону известил о кризисной ситуации Банди в СНБ. Одновременно я позаботился о том, чтобы генерал Картер (в тот день — исполнительный директор ЦРУ, вместо отсутствовавшего Маккоуна) дал сигнал тревоги в Пентагон. Под конец я позвонил Роджеру Хилсману, начальнику разведывательного бюро Госдепартамента, проинформировал его о ситуации и попросил, чтобы он сообщил о том же государственному секретарю Дину Раску. Хилсман выполнил мою просьбу в тот же вечер. На следующий день, 16 октября, я в сопровождении нескольких штабных офицеров отправился демонстрировать фотоснимки Макджорджу Банди, Роберту Кеннеди и ряду других высокопоставленных лиц, а потом Банди взял их у меня, чтобы показать президенту.

На заседании СНБ был образован Исполнительный комитет, который в качестве совещательного органа состоял при президенте все «Тринадцать дней», описанных в книге Роберта Кеннеди под таким именно названием.

Это был уникальный случай отличной координации работы всех разведывательных агентств, пример быстроты, с которой разведывательное сообщество раздобыло точную информацию о вопросе важнейшего стратегического значения. Мы заполучили нужные данные как раз вовремя, так что у президента еще оставалась возможность разобраться в них, пока мир пребывал в неведении. Это большое дело, когда политик имеет возможность тщательно изучить все варианты решения стоящей перед ним задачи и втайне подготовить соответствующие шаги.

После мне случилось спросить Банди и Кеннеди, во сколько они оценили бы ту одну-единственную фотографию, и оба они сказали, что она полностью окупила все, что страна затратила на ЦРУ за все предыдущие годы. Копия снимка, сделанного 14 октября самолетом U-2, до сих пор висит у меня на стене. Для меня это символ того, чего может достичь слаженная команда: разведчиков, которые сообщили о деятельности советского военного персонала в районе Сан-Кристобаля, специалистов по сбору информации техническими средствами, благодаря которым в наших руках оказался тот самый фотоснимок и результаты его дешифровки, и ученых, которые день за днем, пока длился кризис, всесторонне информировали Кеннеди и Исполнительный комитет СНБ о всех аспектах нависшей над США угрозы.

Маккоун участвовал в заседаниях политической группы СНБ — Исполнительном комитете, а я практически каждый день являлся туда с сообщениями о разведданных и для проведения брифингов.

22 октября 1967 года я помогал составлять проект публичного выступления президента о создавшейся кризисной ситуации. В те годы Макджордж Банди мог показать секретнейшую переписку Хрущева с Кеннеди не только послу Левеллину Томпсону (которому это нужно было для подготовки соответствующих дипломатических ходов), но и мне — замдиректора ЦРУ по разведке, — на предмет выяснения, не проливают ли эти документы хоть какой-то дополнительный свет на политику СССР и его намерения. Возможность для аналитиков ЦРУ изучить эти секретные документы позволила мне ориентировать разведывательные усилия моих людей в важном в данный момент, с политической точки зрения, направлении, а кроме того, приоткрыла разведчикам-аналитикам кое-что о Хрущеве как политике, что им было крайне нужно и полезно знать. Трудно вообразить более тесную связь разведки с самым верхних эшелоном политической власти. С того момента и до самой гибели Кеннеди мы с Маккоуном чувствовали, что Белый Дом считает нас «командой класса А», и это давало ЦРУ (тогда уже зрелой организации, в расцвете сил) возможность наилучшим образом служить интересам нашей страны.

Одним из широко известных шпионских дел начала 60-х годов было дело советского полковника Олега Пеньковского, благодаря которому в руках ЦРУ и военной разведки США оказалось множество полезной информации. Имевший доступ к засекреченным публикациям о военных, научных и технологических данных, Пеньковский, исходя из идеологических соображений, предложил свои услуги американским и британским разведывательным агентствам. Кстати говоря, многие из самых лучших агентов ЦРУ были такого рода добровольцами или, как их называли на нашем жаргоне, пришельцами. От Пеньковского из Москвы поступали тысячи скопированных им документов о советских достижениях в военной сфере, и, благодаря тесному сотрудничеству между американским и английским правительствами, разведывательные агентства обеих стран сумели извлечь из этих документов все что возможно.

М.Банди

Доклады о поступавших от Пеньковского данных были доступны в Вашингтоне лишь очень ограниченному кругу аналитиков, получивших на то специальный допуск. Документы эти являлись крайне ценным источником для оценки военного потенциала СССР. Благодаря похищенным Пеньковским документам, обрели свое объяснение многие, до того нерасшифрованные, данные, полученные посредством аэрофотосъемок или радиоперехвата, не говоря уже о том, что не будь этот источник информации столь обильным, мы вообще никогда не узнали бы о массе важных вещей. Данные Пеньковского о типах советских ракет сослужили американским разведчикам-аналитикам бесценную службу во время кубинского ракетного кризиса осенью 1962 года. Возможно, именно сообщения о ракетах и погубили Пеньковского — каким-то образом он был раскрыт, арестован (22 октября 1962 года), а спустя несколько месяцев осужден и расстрелян. «Бумаги Пеньковского» (сборник полученных от него Вашингтоном документов) — свидетельство того, что сумел сделать для Америки этот человек, самый ценный из агентов ЦРУ периода последних дней эры Даллеса и начала эры Маккоуна.

В эпоху Кеннеди другой, помимо Кубы, проблемой стратегического значения была ситуация в юго-восточной Азии. Тут успехи ЦРУ не были столь впечатляющими. Мы с Маккоуном неоднократно обсуждали вьетнамские дела и пришли к выводу, что американское вмешательство в них будет оправдано лишь при условии, что США готовы участвовать в длительном и трудном процессе укрепления южновьетнамской государственности, чтобы Южный Вьетнам обрел достаточную для противодействия партизанской войне политическую и экономическую мощь.

Оценки ЦРУ в эпоху Кеннеди — Джонсона были более трезвыми и менее оптимистичными, чем таковые министерства обороны, и особенно Макнамары, который в сентябре 1963 года предсказал, что к концу 1965 года Северный Вьетнам потерпит поражение. Вместе с Десмондом Фицджеральдом я пытался предупредить, что над партизанским движением в Азии не так-то легко одержать победу при помощи обычных вооруженных сил, но наша докладная не нашла должного отклика. Плюс ко всему команда Кеннеди допустила роковую ошибку, когда разрешила Авереллу Гарриману, Роджеру Хилсману (тогда помощнику госсекретаря по вопросам Дальнего Востока) и Генри Кейботу Лоуджу (американскому послу в Сайгоне) предпринять шаги, подстрекавшие вьетнамские вооруженные силы против президента Нго Динь Зьема — самого сильного из наличествовавших в то время во Вьетнаме лидеров. Осуществленный при поддержке Госдепартамента переворот завершился убийством Нго Динь Зьема. Он погиб 1 ноября 1963 года — всего за несколько недель до убийства Кеннеди. Маккоун, я и начальник местной базы ЦРУ выступали категорического против такого направления американской политики в этом регионе.

Американские войска во Вьетнаме

Я помню, как однажды (это было при Линдоне Джонсоне) Банди попросил меня, чтобы ЦРУ подготовило объективный анализ результатов бомбежек Северного Вьетнама, осуществлявшихся американскими ВВС. «Все считают, — сказал он, — что ваши аналитики — единственные честные парни во всем городе, а нам как раз нужна правда». Группа аналитиков тут же засела за работу и через некоторое время пришла к выводу, что бомбежки, нацеленные на то, чтобы приостановить проникновение северовьетнамцев в Южный Вьетнам, практически ни к чему не привели. На протяжении всей вьетнамской войны ЦРУ то и дело приходилось преподносить Вашингтону невеселые сведения, так что на него начали коситься кое-какие политики. Выводы разведки были обоснованны, но вашингтонская политика не очень-то опиралась на объективные данные. И результатом этого стала трагедия — для США и для народов юго-восточной Азии.

Из общего числа серьезных перемен в структуре ЦРУ, предпринятых Маккоуном, была одна, к которой я отнесся неодобрительно. Маккоун горел желанием сравняться с Пентагоном в сфере научно-технической разведки, для чего надо было укрепить научные и технические ресурсы ЦРУ. Так возникло новое Управление — научно-техническое. Чтобы вдохнуть жизнь в новорожденного и придать ему солидности, Маккоун откомандировал часть аналитиков УР в распоряжение директора Научно-технического управления Альберта Уилсона (молодого ученого, недолго пробывшего в стенах ЦРУ, и вернувшегося для работы в промышленности). В результате мы, по-моему, пришли к тому, что к объективному анализу разведданных о ситуации в сфере науки и техники начало примешиваться желание представить в более выгодном свете результаты работы нашего Научно-технического управления. Здесь, конечно, нет ничего удивительного — трудно сохранить объективность, если одни и те же люди руководят и сбором информации и ее анализом.

Научно-техническое управление делало важное дело и справлялось с ним отлично, но вместе с тем меня никогда не покидало ощущение, что, позволив, чтобы одно и то же подразделение осуществляло разведывательные операции и само же оценивало их результаты, ЦРУ нарушило важнейшее правило надежного функционирования разведывательной организации.

Хотя Маккоун всячески выпячивал достижения нового Управления, на деле с созданием его начала ослабевать мощь голоса аналитиков ЦРУ, поскольку аналитические владения Управления разведки были раздроблены. А позже из УР был выведен отдел, занимавшийся оценками разведданных, что тоже отчасти раздробило аналитико-оценочный фронт — а единство его, надо отметить, важно в ходе деловых контактов с другими разведывательными агентствами и всеми потребителями разведывательной информации. Мне кажется, что УР имело наибольшее влияние на правительственные круги во времена Кеннеди, и как раз благодаря тому, что исследователи, аналитики и оценщики работали в рамках одного подразделения. Этот принцип нельзя нарушать, он — ось стараний ЦРУ вырабатывать на базе объективной информации обоснованные суждения и доводить их до сведения тех, кто принимает политические решения.

Когда президентом стал Линдон Джонсон, стиль работы Белого Дома изменился. Пришлось таковой менять и ЦРУ. Например, при Кеннеди была специально для него предназначенная публикация, и уникальный формат, и содержимое которой учитывали вкусы и интересы президента. Туда включались только данные текущей разведки, которые могли быть интересны и полезны ему, причем мы позволяли себе сопровождать эту информацию собственными комментариями и ссылками на оперативные данные, которые не попадали в Ежедневный разведывательный бюллетень, предназначенный для высокопоставленных офицеров всех опекаемых СНБ агентств. Кеннеди любил юмористические сюжеты, так что время от времени мы и ими тоже не пренебрегали.

Подстраиваясь под требования Джонсона, нам пришлось изменить и формат этой публикации, и ее стиль, и время доставки. В отличие от Кеннеди Джонсон не желал начинать день с разведки, он предпочитал читать бумаги ЦРУ на ночь, лежа в постели, так что нам надо было подготовить их к 6 часам вечера. Возможно, в этом как раз и состояла причина, почему у нас были трудности с обратной связью с президентом.

Кеннеди бывало комментировал заинтересовавшие его материалы и задавал кучу вопросов — обычно через Банди, но случалось, что он звонил прямо ко мне, моему начальнику Отдела текущей разведки Джеку Смиту или Ричарду Леману, ежедневно представлявшему президенту разведывательные рапорты. Я, признаться, далеко не всегда был рад звонкам Кеннеди: обычно он был в гневе по поводу чего-то вычитанного (чаще в газете, чем в наших публикациях) и требовал точного — до категоричности — ответа на тот или иной вопрос, что было трудно сделать так вот сразу. Зато я всегда знал, что именно беспокоит Белый Дом, к тому же я почти постоянно сопровождал Маккоуна на заседания СНБ, а зачастую и вообще проводил брифинги вместо него.

При Джонсоне заседания СНБ стали менее регулярными, и наше понимание того, что именно нужно президенту, утратило былую ясность. Сам Маккоун не всегда работал на той же волне, что и президент, и ЦРУ чувствовало, что контакты с Белым Домом недостаточно тесны. Джонсон был склонен действовать не столько в президентском духе, сколько в стиле, принятом в Конгрессе; он обговаривал те или иные вопросы со своими друзьями, часть из которых вообще не была членами правительства, стараясь прийти к какому-то согласию и выработать компромиссное решение. Ему просто не было свойственно терпеливо выслушивать рекомендации своих подчиненных и принимать решения на их основании. Он хотел обсуждать вопросы, находящиеся в компетенции ЦРУ, но — не с его экспертами и не со специалистами из других ведомств.

Тогда начался длившийся долгие годы упадок СНБ, который стал чаше использоваться для неких показных целей, чем для выработки политических решений. По мере ухудшения ситуации во Вьетнаме Джонсон все чаше стал уклоняться от принятого порядка рассмотрения имеющихся в нашем распоряжении данных и от систематических консультаций со специалистами. При Эйзенхауэре рассмотрение СНБ различных вопросов отличалось методичностью, Кеннеди же был импульсивен и категоричен, что иногда давало хорошие результаты, если он в самом деле сосредоточивался не решении какой-то проблемы. Линдон Джонсон сузил круг участников заседаний СНБ до начальства самого высокого ранга, а потом и вовсе начал встречаться с ними раз в неделю за ленчем. Это были Дин Раск, Макнамара и Банди (позже замененный Уолтом Ростоу).

Существовали, конечно, и другие влиятельные группы, но эта была важнейшим политическим форумом, и за ее столом не оказалось места для разведки. Только позже, в 1966 году, на эти ленчи стали приглашать Дика Хелмса, тогдашнего директора ЦРУ. Но в то время Джонсон был одержим одной проблемой (которой тогда уже не было достойного решения): как выпутаться из вьетнамской войны и при этом не дать Ханою завладеть всей страной. Ту же проблему унаследовал и Никсон, когда круг людей, полноправно участвующих в выработке политических решений еще более сузился: все решения принимались самим Никсоном и Генри Киссинджером, его помощником по вопросам национальной безопасности, который начал использовать аппарат СНБ и разведывательное сообщество не столько в качестве организаций, чья цель — помогать президенту страны, сколько как организаций, обязанных обслуживать его, Киссинджера, интересы.

Владения Управления разведки

Маккоун поощрял расширение горизонтов работы аналитическою аппарата ЦРУ и рост его компетенции. В Управлении разведкой, а точнее, в Управлении национальных оценок, работали профессионалы высочайшего класса, такие как Шерман Кент, Эббот Смит, Джон Гизенга, Уиллард Маттиас, отставной генерал ВВС Эрл Бэрнес и Людвелл Монтегю. Правда, процедурные правила работы УНО стали к тому моменту чем— то обременительно-громоздким, и потому разработка документов отнимала много времени, а сами они стали слишком многостраничными. И тем не менее интеллектуальный уровень выпускаемых УНО документов был высоким, а независимость оценок не подлежала сомнению. Порой, зная, что СНБ срочно нуждается в каких-то заключениях наших специалистов, я вмешивался в работу УНО, поторапливая аналитиков. В год УНО выпускало около 50-ти документов, и я уверен, что прочитавший все их, не мог сказать, что он был плохо информирован о ключевых, стратегически важных вопросах.

Документы УНО назывались Социальными и национальными разведывательными оценками (СНРО). Составление их было поистине не ремеслом, а искусством. Совет национальной безопасности очень ценил СНРО за их краткость и концентрацию на каком-то специфическом вопросе, занимавшем СНБ, а именно: что конкретно предпримет коммунистический Китай в Северном Вьетнаме, если США изберет не такой курс действий, а иной? Доступ к СНРО был жестко ограничен, поскольку по ним легко было догадаться об альтернативах, над которыми раздумывает Совет национальной безопасности. В целом они подготавливались вовремя и были очень солидно обоснованы. В совокупности с регулярными материалами УНО о возможностях и намерениях СССР и КНР, с сериями периодических обзоров того же УНО о ситуации в горячих точках земного шара (таких, как Германия и Ближний Восток), СИРО давали необходимый минимум понимания того, что происходит в мире.

Помимо Управления национальных оценок, в составе УР находился Отдел текущей разведки, начальником которого был Джек Смит. Кроме ежедневных бюллетеней о важных разведывательных данных, ОТР с ходу подготавливал предварительные оценки каких-то новых ситуаций (которые через Банди попадали к президенту), собирал материалы для брифингов на заседаниях СПБ (хотя таковые созывались все менее регулярно), а также подготавливали материалы для Маккоуна и меня, когда они были нужны нам для ознакомления различных комитетов Конгресса с оценками ЦРУ (что случалось примерно раз в месяц). Равным образом мы использовали материалы ОТР для ознакомления с тем или иным вопросом глав различных государств или других высокопоставленных официальных лиц, когда об этом нас просили Белый Дом или Госдепартамент.

Одно из чрезвычайно точных предсказаний аналитиков ЦРУ дало США возможность выступить с формальным заявлением о том, что вскоре КНР осуществит свое первое ядерное испытание. Это действительно произошло в октябре 1964 года. Изучив фотоснимок ядерного полигона в северо-западной части Китая и собрав воедино другие обрывки информации о пекинской ядерной программе, аналитики ЦРУ и других разведывательных агентств США пришли к выводу, что первое ядерное испытание не за горами. Государственный секретарь Дин Раск рассудил, что психологическое воздействие этого события на союзников США будет сведено к минимуму, если он объявит о нем заранее, подчеркнув при этом, что ядерное испытание — всего лишь первый шаг Китая, что впереди его ждет длинная дорога, если он намерен стать действительно значительной ядерной державой, хоть как-то сравнимой с Соединенными Штатами Америки или с Советским Союзом. Раск выступил со своим заявлением; ядерное испытание произошло согласно расписанию (насколько нам таковое удалось вычислить), и большинство правительств, заранее узнав об этом событии, отнеслись к нему трезво.

При Маккоуне мы несколько раз организовывали кругосветные поездки, в ходе которых встречались с военными и политическими руководителями союзников, чтобы поделиться с ними последними данными о ситуации в СССР и КНР и предоставить информацию о других проблемах стратегического значения. Для такого рода брифингов совместными усилиями сотрудников Национального центра дешифровки фотоснимков и Отдела текущей разведки подготавливались наглядные пособия в духе традиций УСС (хотя и во много раз шикарней). Иностранных политических лидеров очень даже впечатляли четкие снимки Москвы, Пекина или, скажем, расположенных в отдаленных районах ядерных полигонов. Такого рода брифинги давали понять нашим союзникам во всем мире, что мы знаем свое дело, и при этом нас интересует их мнение, заботы и соображения.

Мы встречались с главами государств — членов НАТО и других союзных стран, таких, например, как Австралия и Новая Зеландия, с премьер-министром Японии Сато (под видом посещения излюбленного им заведения для гейш) и с индийским премьером (тоже в некоем тайном месте). Практически каждый раз в ходе этих встреч разгоралась дискуссия по тем или иным вопросам, что давало нам возможность лучше понять позицию наших союзников и являлось, в свою очередь, великим подспорьем в работе вашингтонских аналитиков. Эффективность такого рода поездок была огромной.

Сведения об этих сверхсекретных брифингах ни разу не просочились в прессу — за исключением одного случая, продемонстрировавшего, как мало американская пресса смыслит в делах разведки.

В конце 1963 года, сразу после вступления Линдона Джонсона в должность президента, я проводил брифинг в Белом Доме на основании документов, подготовленных группой экономистов подчиненного мне Управления исследований и докладов (УИД). В этой группе задавали тон такие ветераны нашей службы, как Отто Гут, Эд Аллен, Билл Морелл и Раш Гринслейд: уровень их профессионализма был выше всяких сравнений, в их распоряжении была богатейшая справочная служба, эксперты и разного рода уникальная разведывательная информация. Кроме того, они занимались и проблемами так называемого «свободного мира», каковым номинально должно было заниматься Разведывательно-исследовательское бюро (РИБ) Госдепартамента, но не делало этого из-за нехватки нужных кадров. Так или иначе, в конце 1963 года Управление исследований и докладов обнаружило, что и в этом году Советский Союз постигла такая часто случающаяся с ним беда, как неурожай, в результате чего катастрофически снизился рост советской экономики (менее 2 %) и обнаружилась вся несостоятельность хвастовства Хрущева, заявлявшего, что СССР вот-вот перегонит Америку.

Президента Джонсона эти новости восхитили, и он велел ЦРУ рассекретить их. Мы начали подготавливать такого рода сообщения и всякую там статистику, чтобы предоставить их в распоряжение ученых, — разумеется, после «санирования», как мы называли процесс изъятия из таких сообщений указаний на секретные источники нашей информации. Однако это была кропотливая работа, а президент спешил, как можно скорее довести до публичного сведения наши данные, и потому было решено ознакомить с ними прессу. Слухи об этом распространились среди журналистов, и вот впервые за всю историю ЦРУ была созвана пресс-конференция в нашей штаб— квартире — в Лэнгли. Это была, как я сказал, первая пресс— конференция такого рода и, по крайней мере за годы моей службы в ЦРУ, — последняя.

Я ознакомил журналистов с экономическими данными (практически теми же, что были представлены и президенту) и предложил, чтобы они задавали вопросы экономистам ЦРУ. Всего журналистов было человек тридцать-сорок, и, я полагаю, они поняли все значение представленных им данных о советской экономике. Однако суть этой информации была потом изложена лишь в очень малом числе публикаций, а большая часть их была посвящена красочным описаниям того, как их проводили через контрольно-пропускные пункты в Лэнгли, да эскортировали в туалеты.

Больше всех отличилась «Нью-Йорк таймс» — автор появившейся в ней статьи утверждал, что ЦРУ ведет против СССР психологическую войну посредством распространения сомнительных статистических данных о его экономике. Причем автор этой статьи постарался не быть голословным: он позвонил нескольким известным специалистам по экономике, и они сказали, что не располагают данными, которые подтверждают сведения, исходящие от ЦРУ. Это было естественно, поскольку к тому времени мы еще не предоставили в распоряжение ученых эти данные. Ну а «Нью-Йорк таймс» расценила это как доказательство того, что ЦРУ кормит прессу ложной информацией.

Статья была состряпана так, что комар носу не подточит. Но поразительно другое: вся мера нежелания этой влиятельнейшей газеты признать, что объективная разведывательная информация может помочь читателям лучше разбираться в международных делах, и поспешность, с которой она приписывает зловещий смысл всему, что исходит от ЦРУ. Такого рода отношение сковывает жизнедеятельность разведывательного сообщества и мешает стране извлекать возможную пользу из работы нашего разведывательного аппарата. То, что сообщение ЦРУ на той пресс-конференции было правдивым, стало очевидно уже через несколько недель, однако «Нью— Йорк таймс» никаких поправок к своей сенсационной публикации не поместила. Это был горький опыт. За время моей правительственной службы я десятки раз встречался с журналистами, снабжая их всякого рода информацией. Во всем мире пресса всегда с готовностью принимает такую помощь от сотрудников ЦРУ, и Управление относится к этому со всей серьезностью, поскольку считает, что одна из его задач — информация о международных событиях, а газетные публикации помогают выполнению этой задачи и упрощают ее.

Тем не менее опыт показывает, что те, кто заправляют средствами массовой информации, одержимы нелепым подозрением — они уверены, будто ЦРУ целиком и полностью занято только тайными операциями или, как они их любят называть, «грязными трюками». При таком отношении неудивительна тенденция предавать сенсационный привкус всему, что связано с ЦРУ. А потому после уотергейтского скандала пресса принялась с таким диким неистовством топтать разведку, что этому настроению поддался и Конгресс. Вот тогда над всей структурой разведывательного сообщества нависла угроза.

А между тем Управление разведки занималось не только тайными операциями: служба дешифровки фотоснимков (во главе с Артом Ланделом) и военные эксперты-аналитики (под началом Брюса Кларка), объединив усилия с экономистами и другими учеными, поставляли Управлению национальных оценок основанные на фактах и свидетельствах выводы, которые зачастую оказывались значительно более трезвыми, чем те, что исходили из министерства обороны и Госдепартамента. В частности, оценки ЦРУ и его аналитические доклады о ситуации во Вьетнаме были словно одинокий светильник разума и осмотрительности во мраке опрометчивых мнений о вьетнамской войне.

При Маккоуне я, в качестве начальника УР, извлек массу пользы из того, что исследовательские интересы части сотрудников ЦРУ были чрезвычайно многообразны. К примеру, как-то вечером (это было в конце 1962 года) мне позвонил президент Кеннеди и спросил насчет советских ракет на Кубе — не укрыты ли они, дескать, в пещерах? Я начал проверять вероятность предположения, обратившись за помощью к экономистам и географам и обнаружил, что одна добросовестная душа создала целую картотеку обо всех известных пещерах на Кубе — с указанием диаметра входа в них и того, насколько они пригодны для использования в качестве оружейного склада (иногда они в этом качестве действительно использовались). Когда на следующее утро мы выложили в Белом Доме папку с этими данными и объяснили, что только очень малое количество ракет можно было бы как-то втиснуть в эти пещеры, вопрос этот был тут же снят. Можно сказать, что это была всего лишь удача, но вероятность того, что такая удача подвернется на вашем пути зависит от вопроса: располагаете ли вы штатом аналитиков, проникшихся пониманием важности дела, которым они занимаются?

Оправдывались и тесные контакты с работниками, занимающимися аэрофотосъемкой и службой дешифровки снимков. В разгар кубинского ракетного кризиса мы с Маккоуном уговорили Роберта Кеннеди и ряд других лиц побывать в нашем фотоцентре (он размещался тогда в ветхом здании деловой части Вашингтона). Мы хотели, чтобы они, пользуясь оптической системой (великолепной, надо отметить) получше рассмотрели негативы фотопленки. Дело в том, что снимки, которые мы обычно демонстрировали в Белом Доме, все-таки были не такими четкими, как сами негативы. После экскурсии в фотоцентр ни Роберт Кеннеди, ни остальные никогда не подвергали сомнению выводы экспертов по советскому вооружению, с которыми мы знакомили членов Исполнительного комитета СНБ, обсуждавших под председательством президента создавшуюся во время ракетного кризиса ситуацию.

В самый канун публичного выступления Кеннеди о кубинском кризисе (22 октября 1962 года) мне было велено сколотить команду аналитиков, экипировать ее всеми имеющимися доказательствами и откомандировать в распоряжение специальных посланников, направлявшихся в Оттаву, Лондон, Париж и Бонн, чтобы поставить в известность тамошние правительства о советской провокации и о нашей на нее реакции. Команду эту составляли Уильям Тидвелл, главный эксперт по аэрофоторазведке, Честер Купер, мой заместитель, осуществлявший контакты с СНБ, Шерман Кент и Джек Смит. И всюду, где демонстрировались наши фотодокументы, они неизменно производили самое ошеломляющее и убедительное впечатление — даже де Голль не мог не признать этого. А Конрад Аденауэр долгое время был убежден, что демонстрировавший ему фотоснимки человек не мог зваться Джеком Смитом. Подозреваю, что мы так никогда и не убедили его, что это не псевдоним, а реальное имя реального офицера ЦРУ.

Сразу после выступления Кеннеди я отправился в Нью-Йорк, в ООН — показать эти фотодокументы представителям дружественных нам стран и помочь в составлении обвинительной речи Эдлая Стивенсона, которую он произнес на заседании Совета Безопасности. В своем выступлении он потребовал честного ответа советского делегата о ракетах на Кубе — поистине драматическое требование, выполнения которого можно было ждать хоть до скончания века. В книге Бобби Кеннеди «Тринадцать дней» есть снимок, запечатлевший это бурное заседание Совета Безопасности, — на заднем плане виден стенд с диаграммами, составленными в ЦРУ. И в этот раз тоже достоверность представленных ЦРУ документов никем не подвергалась сомнению, что вселило гордость в сердца наших аналитиков.

Маккоун настаивал, чтобы мы старались подчеркивать объективность наших данных и выводов, кому бы мы их ни представляли, включая и политиков на уровне СНБ. Следуя этой линии, УР часто оказывалось в самой гуще межведомственных проблем, связанных с вопросами координации разведывательной деятельности. Предполагалось, что справляться с проблемами координации работы разных разведывательных ведомств должен специальный помощник директора ЦРУ, но он мог только смягчить разногласия, но не устранить их.

Одна из основных причин неразрешимости этих разногласий состояла в том, что более 80 % расходов, связанных с деятельностью разведывательных агентств, находилась вне контроля директора ЦРУ. Таковой контроль осуществлял министр обороны. Финансирование ЦРУ шло через министерство обороны, причем отпускаемые ЦРУ фонды каким-то образом были замаскированы в общем бюджете этого министерства, тогда как остальные члены разведывательного сообщества открыто числились получателями денег из того же источника, за исключением Разведывательно-исследовательского бюро Госдепартамента, который финансировался — довольно скупо — самим Госдепартаментом.

Специальным помощником Маккоуна для смягчения межведомственных разногласий был назначен Джон Бросс, и смысл возложенной на него миссии отчасти нашел отражение в названии отдела, которым он командовал — Оценка национальных разведывательных программ (ОНРП). Штат ОНРП понимал, что единственный способ наложить руку на разведывательные программы других агентств, — это дать оценку их относительного вклада в общую сокровищницу аналитических материалов. А такую оценку могли произвести только аналитики Управления разведки, которые вместе с аналитиками Госдепартамента и министерства обороны рецензировали и критически разбирали все виды деятельности по сбору информации.

Разбор деятельности всех разведывательных агентств главным образом осуществлялся через структуру подкомитетов Американского разведывательного комитета (АРК). Подкомитеты создавались по тематическому принципу (управляемые ракеты; атомная энергетика; разведка средствами связи; и т. д.). Они неплохо справлялись со своим делом и, в частности, с решением вопроса о том, какие именно задачи должны быть возложены на то или иное разведывательное агентство. Проблема состояла в том, что АРК должен был одобрить рекомендации своих подкомитетов, но если какие— либо рекомендации были адресованы самому АРК, то не было возможности принудить его взять на себя задачу, которую он не считал для себя важной.

Единственным инструментом контроля в такой ситуации мог быть только контроль над бюджетом, а им-то директор ЦРУ как раз и не располагал.

Несмотря на все бюрократические препоны, Бросс с горсткой своих подчиненных кое-чего все-таки достиг в координации деятельности разведывательного сообщества. Например, очень толковым шагом было решение создать при Броссе должность «китайского координатора», которую занял один из самых способных аналитиков — Гарольд Форд. Он должен был наблюдать за тем, чтобы на сбор и анализ информации о Китае отпускалось достаточно средств. Это было необходимо, тем более что существовала тенденция пренебрегать этой сферой деятельности, уделяя больше забот СССР. Бросс с Маккоуном создали отличную, хотя и сложную систему координации программ воздушной разведки и выбора целей для нее. Всех координационных проблем Маккоун с Броссом решить, конечно, не могли, но все же они создали плацдарм.

Следует подчеркнуть, что для решения такого рода координационных проблем важно главным образом опираться на заключения экспертов, действительно знающих чего достигло то или иное агентство, но при этом надо еще переводить заключения специалистов на язык бухгалтерских книг. Первый шаг в этом направлении сделало Управление разведки. В те времена мы тратили всего 50–60 миллионов долларов в год — крохотную часть всех денег, отпускавшихся на деятельность разведывательного сообщества. Однако мало было определить сумму наших расходов, надо было постараться соотнести ее с функциями УР и дать им стоимостное выражение, понятное официальным лицам, занимающимся вопросами нашего бюджета.

Этой работой руководил экономист Джон Кларк. Он занимался не только всякими там бюджетными выкладками, но и делал более важное дело — не упускал из виду истинную значимость нашей работы в качестве именно разведывательного управления. Кларк оказался отличным специалистом своего дела и был назначен начальником Отдела планирования, программ и бюджета, потом — ревизором ЦРУ и, наконец, — ревизором всего разведывательного сообщества, ответственным за определение бюджета всех агентств.

Следует отметить, что сочетание искусства быть управляющим широкого профиля и при этом обладать всесторонним пониманием целей деятельности по сбору разведывательной информации не менее важно, чем сочетание оперативного и аналитического мастерства. Отсутствие программы четкого контроля общего бюджета почти неизбежно ведет к тому, что на сбор информации отпускается намного больше средств, чем на аналитическую работу. Затраты, необходимые для ведения аэрофотосъемок со спутников земли, для приобретения оборудования подразделениями разведки средствами связи, даже затраты, связанные с работой агентурной разведки, не встречали возражений со стороны тех, кто распоряжался бюджетом, поскольку этот тип деятельности достаточно специализирован и общепонятен, а к тому же овеян известного рода славой. В результате, большая часть денег ‘ отпускалась на сбор информации, причем не вполне учитывалось, насколько полезна эта информация и имеется ли в наличии штат аналитиков, достаточный, чтобы эту информацию освоить.

Как я уже отметил, лишь малое число такого же рода проблем было решено при Маккоуне, но все же они были выявлены. Многие из них обсуждались на заседании АРК, хотя это и мало что дало. В смысле возможностей контролировать бюджет положение директора ЦРУ было незавидным. Почти все 60-е годы во главе Разведывательно-исследовательского бюро стоял Томас Хагес, а генерал ВВС Джозеф Кэррол представлял Разведывательное управление министерства обороны (РУМО), созданное в октябре 1961 года. И тот и другой были людьми очень понимающими, но РИБ не пользовалось большой поддержкой Госдепартамента (как я, к своему огорчению, обнаружил, унаследовав должность Хагеса), а РУМО просто не в силах было контролировать бессчетное множество разведывательных подразделений армии, флота и ВВС, которые не были заинтересованы в подчинении руководству ни со стороны РУМО, ни со стороны ЦРУ. Для действительно эффективной работы мало располагать всего лишь толковыми людьми, нужна еще толковая организация, толково разработанные процедуры и толковая поддержка на достаточно высоком правительственном уровне.

Для того чтобы справляться с многообразными обязанностями начальника Управления разведки и не отставать от энергичного Маккоуна, нужно было укомплектовать его специалистами разных профилей. Кроме уже упомянутых мною коллег, непосредственно в моем Управлении ряд людей несли на себе бремя работ, с которыми сам я, вероятно, не справился бы. Мой заместитель Тинг Шелдон специализировался на решении запутанных проблем координации деятельности разведки средствами связи, для чего ему приходилось вступать в отношения с УНБ (при министерстве обороны) и Госдепартаментом. В осуществлении этой задачи он проявил столько ловкости и дальновидности, что в конце концов ему присвоили уникальный титул — старший офицер разведки средствами связи (в этом звании он служил на пользу всего разведывательного сообщества до самого выхода в отставку).

Большую часть других административных обязанностей исполнял другой мой заместитель — Пол Борел, с которым в 1950 году, еще при Билле Лангере, мы вместе создавали Управление национальных оценок. Он занимался автоматизацией процесса обработки информации (не только для ЦРУ, но и для всего разведывательного сообщества), реорганизовал всю процедуру сбора данных из открытых источников, перестроил справочную службу и к тому же старался улаживать бесчисленные персональные и юридические проблемы, неизбежные в организации, где работают три-четыре тысячи человек. Моим специальным помощником по делам СНБ был Честер Купер (пока его не переманил к себе Макджордж Банди). Опираясь на помощь этих людей, я целых четыре года умудрялся оставаться на плаву — и это в Управлении разведки, на работе, трудней и ответственней которой не было во всем Вашингтоне.

Интерлюдия Рэборна

В приближенных к Линдону Джонсону кругах все более росло разочарование в связи с вьетнамской войной и в то же время не только падал интерес к разведывательной информации, но более того — к ней относились как к чему-то неприятному, поскольку она не сулила легких способов выпутаться из войны. В этой ситуации работа в ЦРУ, и особенно в УР, становилась все менее привлекательной для офицеров высокого ранга: ответственность непомерная, число задач бесконечно, а должного понимания в правительственных верхах все меньше и меньше. Такое именно чувство овладело Маккоуном, и в апреле 1965 года он оставил ЦРУ. Уход его знаменовал конец периода максимальной эффективности ЦРУ. О том, как несказанно важно иметь в качестве директора человека политически дальновидного, с талантами незаурядного руководителя и при этом с умением держать себя независимо, мы со всей очевидностью поняли несколько лет спустя, когда для ЦРУ настали тяжелые дни.

Перед уходом Маккоун сказал, что посоветовал президенту Джонсону назначить своим преемником человека профессионального и предложил три кандидатуры: Дика Хелмса (УП), Лаймэна Киркпатрика (исполнительный директор) и меня (УР). Кандидатуры эти представляли аппарат агентурной разведки, машинерию центрального руководства и структуру исследовательско-аналитических и оценочных работ. Однако решение президента Джонсона было загадочным, как ответ дельфийского оракула, — он выбрал человека со стороны, при этом заявил, что на посту заместителя директора ЦРУ предпочитает видеть профессионального разведчика, но не из числа военных. Тут его выбор пал на Дика Хелмса. Но кандидатура на пост директора ЦРУ озадачила всех: это был вице-адмирал Уильям (Ред) Рэборн, отставной флотский офицер, не имевший никакого отношения к разведывательной работе. Рэборн отличился в качестве руководителя программы создания подлодки «Поларис», но мысль о посте директора ЦРУ никогда не приходила ему в голову, и он не считал, что обладает нужными для этой работы качествами. Ничего удивительного, что, проработав всего около года, он ушел из ЦРУ.

Рэборн был приятным человеком, толковым начальником и патриотом. Он согласился стать директором ЦРУ, потому что Джонсон сказал, что он нужен ему именно в этом качестве. Остановить выбор на человеке с относительно незначительным опытом в международных делах и при этом никогда не работавшем в разведке, вероятно, было ошибкой, но значительно более трагичным было то, что Белый Лом после назначения нашим директором Рэборна стал еще меньше обращать внимания на ЦРУ. Так начался длившийся многие годы процесс падения престижа ЦРУ.

Рэборн, однако, старался понять, какого рода знания ему нужны для того, чтобы руководить ЦРУ, и он в самом деле научился многому. Но в связи с вьетнамским кризисом атмосфера в Вашингтоне становилась все более безумной, так что учиться-то ему особенно было некогда. Да и вообще, для того чтобы разобраться в том, что может быть необходимо в такой хитроумной профессии, как разведчик, требуется по крайней мере года два. Рэборн был интеллигентным человеком и делал все возможное, чтобы справиться с возложенной на него задачей, но назначать его на должность, не соответствовавшую его профессиональным знаниям, было ошибкой. Вскоре его стали со всех сторон критиковать именно за профессиональную непригодность. Я не испытываю к нему ничего, кроме симпатии. В абсолютно тупиковой для себя ситуации он делал все что мог.

Ждать боевого крещения Рэборну пришлось недолго. Случай был весьма типичен для эпохи президента Джонсона. Рэборн заступил в должность в конце апреля 1965 года, и я был первым, кто взялся объяснять ему, в чем состоят обязанности директора ЦРУ. Я посвятил этому все утро, а потом был торжественный обед — в связи с уходом от нас Маккоуна. Вдруг меня срочно потребовали в кабинет Рэборна. Я подозреваю, что он позвал меня, а не Хелмса или кого-нибудь другого только, потому что еще не успел достаточно близко с ними познакомиться. Так или иначе, войдя в его кабинет, я услышал телефонный разговор Рэборна с президентом (телефон был устроен так, что голос находившегося на том конце провода человека был слышен всем присутствовавшим в кабинете). Джонсон сообщил Рэборну, что он решил послать американские вооруженные силы в Доминиканскую республику, чтобы прекратить там гражданскую войну, разразившуюся после отстранения от власти прокастровской диктатуры, Джонсон не спрашивал ни совета Рэборна, ни его мнения — он просто ставил его в известность. Естественно, что директор ЦРУ отвечал: «Да, да, сэр!»

Надо было позаботиться о том, чтобы информация о доминиканском кризисе поступала к нам непрерывно — и мы включили в действие все нужные отделы ЦРУ. Рэборн не растерялся и создал круглосуточно действовавший Оперативный центр, укомплектованный специалистами всех профилей. К тому времени подобный центр уже работал в рамках УР через него мы поддерживали связь с министерством обороны и Госдепартаментом (по исследовательско-аналитическим вопросам). Рэборн настоял, чтобы в Оперативный центр вошли представители УП и других оперативных подразделений и чтобы они работали без промедлений — и в смысле акций, если в таковых окажется нужда, и в смысле получения рапортов с места событий. Система эта была отлично отлажена. Например, агентурные сообщения, полученные базой ЦРУ в Санто-Доминго, уже через 20 минут были в распоряжении Оперативного центра, а потом и часа не проходило, как все, кому положено, получали их в Вашингтоне.

Сегодня Оперативный центр — постоянная особенность функционирования штаб-квартиры ЦРУ. Он весьма органично вплетает Управление в общую сеть разведывательных агентств, подчиненных СНБ. Но тогда, чтобы Оперативный центр работал действительно эффективно, надо было сломать некоторые из перегородок, отделявших одно подразделение ЦРУ от другого. И Рэборн убедил в необходимости этого и Дика Хелмса, и тогдашнего начальника Управления планирования Фицджеральда.

Вообще в то время качество сотрудничества между Управлением разведки и Управлением планирования заслуживает высочайшей оценки. Мы с Фицджеральдом работали бок о бок еще в период моего пребывания на Тайване и полностью доверяли друг другу. У нас укоренилась привычка раз в неделю встречаться, чтобы обсудить занимавшие нас дела. Польза от этих встреч была обоюдной и немалой. В частности, припоминается такой случай. Как-то, перечисляя политических деятелей Доминиканской республики, Фицджеральд упомянул, что наиболее способный из них — бывший президент Балагуэр, живший в то время в изгнании, в Нью-Йорке. Я знал, что у Фицджеральда отличное политическое чутье, и потому запомнил упомянутое имя.

Несколько дней спустя в Белом Доме было созвано заседание СНБ и Рэборн попросил меня сопровождать его. Однако, прибыв на место, мы узнали, что заседание отменили, поскольку Джонсон лежит в постели с ангиной. Тем не менее он попросил нас зайти к нему.

В его спальне во всю мощь работало паровое отопление и повсюду валялись газеты. Будучи человеком от природы здоровым. Джонсон и в этот раз не выглядел таким уж больным, он просто устал. Это не мешало ему пребывать в беспокойстве по поводу ситуации, сложившейся в Доминиканской республике. По его просьбе, я подробно изложи самые свежие новости.

Выслушав меня. Джонсон уныло проговорил: «Черт его знает, как вывести оттуда наши войска… Из этой дьявольской кутерьмы…» Тут бодро вмешался Рэборн «Может быть, у мистера Клайна есть какие-то предложения?» Я, недолго думая, сказал, что мы можем вывести свои войска лишь при условии, что поставим у власти лидера, далекого от коммунистических симпатий. Президент навострил уши. «Кого именно?» — спросил он. Я перебрал всех кандидатов, отмечая те или иные их недостатки, а в конце, помня разговор с Фицджеральдом, назвал Балагуэра и охарактеризовал его как наиболее подходящего человека. «Это то, что нам нужно, — приподнялся Джонсон в постели. — Это наша линия. Пусть этот парень возглавит там дело!»

Не было смысла растолковывать так оживившемуся президенту, что это вне компетенции директора ЦРУ, да и вообще все это не так-то легко устроить. А потому я просто сказал, что изложу его мнение соответствующим людям, в частности, Дину Раску. Я не знаю, сделали ли Госдепартамент и ЦРУ что-то особенное для помощи Балагуэру, но можно не сомневаться, что сам факт их благожелательного отношения к его кандидатуре так или иначе, вероятно, помог ему вернуться в страну и быть переизбранным в качестве ее президента.

Что касается политических решений относительно Вьетнама, тут Джонсону везло меньше. Я помню одну очень трогательную и в то же время смутившую меня сиену, случившуюся на заседании СНБ — кажется, в начале 1965 года. Советники Джонсона, все как один, настаивали на необходимости более активного вмешательства США во Вьетнаме, чтобы поддержать сайгонский режим и помешать коммунистам захватить контроль над всей страной. Некоторые из участников заседания, в частности, представители ЦРУ, подчеркнули, что это тяжелый путь и притом очень долгий. И тут же кто-то задал вопрос о том, поддержит ли американский народ военные акции за пределами страны, да еще в течение длительного времени. Президент вспылил, заявив что-то вроде того, что, мол, хватит мне толковать о народе — политическая ответственность лежит на президенте, а задача СНБ в том, чтобы сказать президенту, что именно хорошо для страны.

Джонсон, конечно, был прав. И СНБ в самом деле единодушно и неоднократно рекомендовал президенту, что ради интересов США, надо поддерживать правительство Южного Вьетнама. Однако Джонсон ошибался, полагая, что такую поддержку можно оказывать полусекретно, без соответствующих консультаций с Конгрессом, без того, чтобы убедить в ее необходимости и Конгресс и народ. Кончилось это тем, что ему не удалось добиться достаточной политической поддержки в стране, а без нее он не смог достичь своих целей.

А тут еще, к несчастью, выступил Макнамара со своим заявлением, что войну можно выиграть очень быстро, и вьетнамские программы начали лихорадочно разрабатываться и в Госдепартаменте, и в министерстве обороны, и в ЦРУ. Причем эти программы сплошь и рядом противоречили одна другой. Конечно, были и какие-то успехи, хоть и незначительные, но их сводили на нет (по крайней мере, психологически) слишком очевидные провалы.

При Рэборне ЦРУ отдало много сил осуществлению программ тайных и контрразведывательных акций, но едва ли не все они обернулись неудачей из-за чрезмерной милитаризации стиля работы. Фицджеральд жаловался, что те, кто руководит военными действиями во Вьетнаме, кажется, совершенно не понимают азиатов, и стоит ЦРУ разработать многообещающую, выстроенную на учете местной ситуации операцию с участием не более сотни вьетнамцев, как американское военное командование норовит взять ее под свой контроль, десятикратно увеличить ее масштабы и превратить тайную акцию, построенную на личных контактах группки людей, в нечто механизированное и безличное, а количество участников довести до численности батальона,

В этом смысле характерна история «тайной армии Лаоса». Когда я еще работал на Тайване, ЦРУ засылало в Лаос связников с опытом работы с местными жителями. Из людей племени мяо, живущих в горных районах Лаоса, они формировали небольшие команды, которые преследовали вьетнамских лазутчиков и поставляли нам информацию о контактах этих лазутчиков с местными повстанческими силами (Патет-Лао). Тут мало было оружия и храбрости, нужна была еще и немалая осмотрительность в руководстве этими операциями. Успех был столь очевидным, а стоимость этих операций столь мала, что программа наших действий в Лаосе стала расширяться, и если сначала верных нам (и искусных) людей там было несколько сотен, то в конце число их достигло 30–40 тысяч. Действовали они неплохо, пока в 1973 году вся эта кампания не рухнула. Однако еще задолго до этого армия племени мяо стала слишком многочисленной, чтобы оставаться секретной; вместо того чтобы в первую очередь заниматься разведкой, она сражалась, а это плохо сказалось на репутации ЦРУ, которое, увлекшись поддержкой партизанских действий, запустило более важную работу.

Подводя итог 60-м годам, можно сказать, что было сделано много полезного, но понуждение ЦРУ к осуществлению тайных операций деформировало смысл достижений разведки, так же как Вьетнам деформировал политическую жизнь нашей страны.

Хелмс у руля: июнь 1966 — февраль 1973

К весне 1966 года я был полностью обескуражен положением дел в Белом Доме. Уход Макджорджа Банди был для меня ударом не менее чувствительным, чем уход из ЦРУ Маккоуна. Хотя в стенах Белого Дома все еще работал мой друг Уолт Ростоу, общая ситуация там все менее мне нравилась, Однако, решил я, в любом случае, четыре года в должности начальника УР — срок достаточно долгий, так что пора освободить этот пост для кого-нибудь другого, тем более, что желающих занять его много. Я обратился к Дику Хелмсу с просьбой направить меня куда-нибудь за границу и вскоре был назначен специальным координатором и советником американского посла в Бонне. После моего отъезда Стюарт Элсоп писал, что я был «отправлен в ссылку» за то, что насмехался над вице-адмиралом Рэборном. Действительно, о его предполагаемом и реальном невежестве в деле разведки гуляло много анекдотов, но исходили они не от меня. Я искренне симпатизировал вице-адмиралу, который тяжко трудился, пытаясь разобраться в гигантской груде фактов и терминологии, вдруг свалившейся на него. Более того, переезд в Европу для меня был не ссылкой, а сплошным удовольствием. Четыре года, что я провел в Германии, оказались подарком во всех смыслах.

Рэборн покинул ЦРУ в июне 1966 года, и наконец-то директором Управления стал человек, всю жизнь проработавший в разведке, — Хелмс. Одержимый Вьетнамом президент Джонсон, как и скрытный по характеру президент Никсон, так никогда и не дали Дику Хелмсу возможности стать того же рода директором ЦРУ, каким были Даллес при Эйзенхауэре и Маккоун при Кеннеди. И Джонсон и Никсон считали ЦРУ прежде всего орудием осуществления (тайными методами) желаний Белого Дома.

Они, кажется, не понимали, да и не стремились понять обусловленные продуманной структурой функции центральной разведывательной организации, понять ЦРУ как некое единое целое. И чем дальше, тем хуже — и Никсон, и его главный помощник Генри Киссинджер пренебрегали аналитическим аспектом работы разведки, за исключением случаев, когда это нужно было Киссинджеру для обоснования политической линии Никсона — Киссинджера. Люди Киссинджера просматривали всю поступающую в Белый Дом разведывательную информацию и контролировали ее распространение, отсеивая все, что не совпадало с линией их шефа.

Р.Хелмс

В результате, репутация ЦРУ как поставщика национальных оценок упала, а к самим этим оценкам перестали относиться с должной серьезностью. Сомневаюсь, чтобы в этой ситуации любой другой на месте Хелмса смог сделать больше, чем все-таки сделал он. Одно несомненно ясно: влияние ЦРУ на тех, кто делает политику, все более уменьшалось. Начался этот процесс задолго до того, как грянул гром газетной критики и расследований деятельности ЦРУ, предпринятых Конгрессом.

За бортом ЦРУ

Описание четырехлетнего моего пребывания в Германии и еще четырех лет работы в Госдепартаменте мало что может добавить к истории эволюции ЦРУ Моя цель — не автобиография, а описание становления ЦРУ и политического климата, при котором это становление осуществлялось.

В Германии я работал в тесном контакте с американскими послами Джорджем Мак-Ги и Кенетом Рашем, следя за тем, чтобы многостороннее наше сотрудничество с правительственными агентствами Германии было выгодным и не приводило к политическим конфузам. База ЦРУ, основываясь на множестве источников информации, составляла аналитические отчеты о подоплеке и мотивах советских политических ходов, которые привели к ослаблению напряженности между Москвой и Бонном, а также (хоть и в меньшей степени) — между Бонном и Восточным Берлином. Работа была интересной, так что я без колебаний принял в 1969 году предложение стать директором Разведывательно-исследовательского бюро Госдепартамента.

В то время в РИБ работало всего несколько бывших сотрудников УСС, перешедших в Госдепартамент за много лет до того. Большая их часть давно ушла оттуда. Сотрудники дипломатической службы, работавшие в региональных бюро Госдепартамента (этаких небольших княжествах, заведовавших повседневной жизнью посольств), отличались высокомерием и никогда не выражали восторга относительно создания исследовательско-аналитического отдела при Госдепартаменте.

Тем не менее РИБ, подыскав кое-кого из сотрудников дипломатической службы (из тех, что помоложе и с исследовательской жилкой) да из работников других агентств, обзавелось неплохой командой специалистов, занимавшихся анализом международной политической ситуации. Штат аналитиков Госдепартамента представлял его в деловых контактах с ЦРУ, и вообще не даром ел свой хлеб, хотя численность и полномочия его никогда не были достаточно велики для действительно крупномасштабной работы. К тому же его по рукам и ногам связывали повседневные мелочи дипломатической жизни.

К сожалению высшее руководство Госдепартамента никогда не оказывало действительно серьезной поддержки РИБ, поскольку таковое претендовало на свою долю финансов и штатов, а в этих вопросах перевес был на стороне посольства. В период моего пребывания в должности директора РИБ (с ноября 1969 по ноябрь 1973 года) в Бюро работало всего 300–350 человек, включая и клерков. Некоторые из аналитических исследований, выполненных в этот период, были великолепны, но работе нашей несказанно мешала вечная битва за бюджет. Я обнаружил, что, несмотря на мои директорские привилегии и ранг ассистента государственного секретаря, мне, чтобы делать свое дело, прежде всего нужно полагаться на свои связи с ЦРУ и Белым Домом, так как большинство официальных лиц Госдепартамента на самом деле не понимали ценности независимого аналитического подхода к оценке международной ситуации. Более того, порой такой подход их пугал, ибо дискредитировал уже выработанные политические позиции.

Окончательно уйдя из ЦРУ в 1969 году, я, естественно, утратил повседневные контакты с Управлением. Однако еще в течение четырех лет я оставался членом АРК — до самой своей отставки с правительственной службы в ноябре 1973 года. Я часто виделся с Диком Хелмсом и многими другими старыми своими сослуживцами и переживал за то, что с ними случилось при Киссинджере и Никсоне.

Беда была в том, что во времена Никсона Белый Дом практически полностью игнорировал Госдепартамент, считая, что его дело лишь осуществлять указания правительства. И потому в Госдепартамент зачастую не попадала важнейшая политическая информация. Цель при этом была той же, что в случаях сокрытия важных разведывательных данных. Никсон с Киссинджером хотели, чтобы никто, кроме них не располагал всей полнотой информации. Белый Дом стремился к монополии власти, и ради этого вся система межведомственных связей была сведена на нет.

Все это повергало меня в уныние. Особенно раздражен я был еще большей монополизацией власти Киссинджером, который, оставаясь в должности помощника президента по вопросам национальной безопасности, одновременно занял пост государственного секретаря. Вот тогда-то, в октябре 1973 года, я ушел из Государственного департамента.

Не менее шокирующим было для меня и поведение Киссинджера во время арабо-израильской войны 1973 года, и все связанное с уотергейтским скандалом. В период детанта была взята линия на умиротворение врагов и предательство союзников, и мне было ясно, что в конце концов это должно привести к ослаблению нашей страны и ее унижению. Последующие события, к сожалению, подтвердили мою правоту.

В течение последних восьми лет я — в качестве просто гражданина и в то же время ученого — внимательно наблюдал за тем, что происходит с ЦРУ. Следует сказать, что в течение большей части этого периода разведывательная система США работала все хуже и хуже, и я понял, что обязан рассказать о своем опыте службы в разведке, уповая, что это объяснит читателю, почему США нуждаются в надежно функционирующей центральной разведывательной системе.

Междуцарствие Шлесингера — Колби

Когда после выборов 1972 года Никсон убрал Хелмса из ЦРУ, это был жестокий удар по всей системе координации деятельности разведывательного сообщества. Теперь-то мы знаем, что Хелмс пострадал за то, что не хотел помогать Никсону скрыть причастность Белого Дома к операции в Уотергейте.

В 1971 году Шлесингер, мало кому известный экономист из бюджетного бюро, написал очень толковую исследовательскую работу о центральной разведке. За свои труды он был назначен директором ЦРУ и получил возможность реализовать свои предложения. Он пробыл в ЦРУ недолго (с февраля 1973 года до июня того же года) и был внезапно переведен в министерство обороны. Однако в этот короткий период он успел сделать три важных шага — и все три в ложном направлении. Шаги эти были нацелены на усиление контроля Белого Дома над ЦРУ как тайным инструментом, представляющим оперативную ценность.

Первый шаг: роспуск Управления национальных оценок (решение это вошло в силу только после ухода Шлесингера из ЦРУ, однако принято оно было Киссинджером и Шлесингером заранее); отправка на пенсию свыше двух тысяч человек — в основном ветеранов ЦРУ (что плохо сказалось на моральном состоянии оставшихся); и третий: подчинение агентурным службам ЦРУ испокон века существовавшей независимо системы открытого сбора информации, ответственной за контакты с американскими гражданами, изъявившими желание передавать правительству информацию, почерпнутую за границей. Все это было движением вспять, от последствий которого ЦРУ страдает до сих пор.

После Шлесингера директором ЦРУ стал Билл Колби, способный офицер агентурной разведки (он служил во Вьетнаме, потом Хелмс назначил его исполнительным директором ЦРУ, а потом — при Шлесингере — он был замдиректора ЦРУ по планированию)[12]. Похоже, что именно это назначение и помогло ЦРУ выжить как институту, несмотря на все обрушившиеся на него удары. Билл — доблестный человек, разведчик с широким кругозором, посвятивший всего себя служению интересам страны. Когда ЦРУ оказалось под огнем критики в качестве организации, занятой осуществлением тайных акций, Колби пришлось нелегко, поскольку на нем висел ярлык человека, много лет заправлявшего такого рода акциями во Вьетнаме. Но даже в этой очень трудной ситуации Колби держался с достоинством. Конец эпохи Никсона был трудным временем для всего правительственного аппарата. Что касается Билла Колби, то, вслед за уотергейтским скандалом и уходом Никсона с поста президента (в августе 1974 года), на него обрушилась волна критики. До самого конца 1975 года Колби ничем иным просто не мог заниматься — только отбивался от атак прессы и Конгресса. Держался он отлично, хотя ситуация была, как ни верти, проигрышной.

В связи с расследованием уотергейтского дела в середине 1973 года Шлесингер потребовал, чтобы Колби провел исследование деятельности ЦРУ за прошлые годы, опросив всех сотрудников, не припоминают ли они что-то сомнительное с точки зрения закона. О честности сотрудников ЦРУ говорит тот факт, что они сообщили о 683 случаях, которые им показались нарушением тех или иных директив или закона. Суммарному отчету о результатах этого исследования присвоили ироничное название «Фамильные драгоценности». Без лишнего шума Колби исправил чисто структурные огрехи отчета и поставил в известность о проделанной работе соответствующие комитеты сената и палаты представителей. Но, к сожалению, после падения Никсона в Вашингтоне установилась атмосфера вражды к любого рода секретности. Утечка информации стала нередким явлением. Сперва сведения о расследовании Колби просочились в прессу из Конгресса, а потом такого рода информация и вообще стала поступать со всех сторон — и в первую очередь в «Нью-Йорк таймс», которая в вечной погоне за популярностью, затеяла публикацию обвинительных материалов в стиле статей об уотергейтском деле, снискавших такую славу газете «Вашингтон пост». К сожалению, Колби, решив уменьшить административное влияние контрразведки, вынудил уйти в отставку се начальника Джеймса Энглтона. Циничные обитатели Вашингтона мгновенно (и ошибочно) заключили, что именно Энглтон несет ответственность за все так называемые грехи ЦРУ, а потому и был, дескать, уволен.

Обе палаты Конгресса начали официальное расследование деятельности ЦРУ и весь 1975 год оказался практически потерянным годом для Управления. Долго муссировались всяческие россказни о ЦРУ, причем едва ли не все они питались сведениями, почерпнутыми из «Фамильных драгоценностей», — расследования, проведенного самим ЦРУ.

Недолгое пребывание в ЦРУ Шлесингера, как и время последующих оборонительных действий Колби было не чем иным, как междуцарствием, периодом, когда ЦРУ своим прямым делом заниматься не могло и почти им не занималось. ФБР, Разведывательное управление министерства обороны и УНБ тоже подверглось атакам, и, таким образом, уровень активности всего разведывательного сообщества значительно упал.

Несущие элементы структуры американского разведывательного аппарата практически остались теми же, что и прежде, с той разницей, что роль координации деятельности разведывательного сообщества стала более существенной, тогда как работа по составлению национальных оценок стала вестись менее систематично. Реорганизация отчасти коснулась и исследовательско-аналитической службы. На ее деятельности не могли не сказаться такие решения, как перевод Центра дешифровки фотоснимков в распоряжение Научно-технического управления, ликвидация Управления национальных оценок и подчинение отделов открытого сбора информации службам агентурной разведки.

Глава 6

Тревожные времена

В некотором смысле ЦРУ было всегда лишь случайной жертвой обуявшей США в конце 60-х и начале 70-х годов лихорадочной жажды интеллектуальных и социальных перемен. Атмосферу общественного беспокойства подогревал трагический провал американской политики во Вьетнаме, в связи с чем по всей стране шумели антиправительственные демонстрации. У значительной части людей, и особенно у молодежи, преобладали настроения горечи и безверия, что провоцировало все более острые приступы скрытности и мстительности у Никсона и его ближайшего окружения.

С позволения Никсона, малочисленная группка амбициозных оппортунистов (его ближайших советников) начала прибегать к такого рода политической методе, которая стала серьезной угрозой демократическим основам страны — самой серьезной за всю историю Соединенных Штатов. Попытки никсоновского окружения скрыть свою причастность к уотергейтской авантюре (никчемной и к тому же осуществленной так по-любительски) в значительной мере разрушили саму политическую ткань американского общества.

После отставки Никсона (4 августа 1974 года) у власти два года находился президент, оказавшийся на этом посту не в результате всеобщих выборов. В эти два года отношение к ЦРУ характеризовалось смесью паранойи и цинизма, укоренившихся в общественном сознании в результате уотергейтского скандала. Ничего удивительного, что дотошное расследование деятельности ЦРУ (начиная с 1947 года) выявило ряд промахов. Расследование деятельности любого правительственного учреждения, столь же большого, как и ЦРУ, выявило бы в его работе не меньшее число грехов. К сожалению, после чуть ли не трех десятилетий существования ЦРУ все еще было некоей тайной для большинства людей, включая и значительную часть конгрессменов. Секретность, которой ЦРУ окружает себя, необходима, когда речь идет об агентурных методах работы и тайных источниках информации, но что касается деятельности большинства сотрудников ЦРУ и преобладающей части его операций, то здесь повышенная секретность ни к чему. Вот этот избыток секретности и ударил по ЦРУ.

После Уотергейта многие утратили доверие к правительственным учреждениям, и это (плюс бесшабашные наскоки на ЦРУ прессы и Конгресса) катастрофически сказалось на эффективности работы Управления как в самих США. так и за рубежом, чуть ли не полностью сведя ее на нет. Уже тогда было ясно, что понадобится много времени и усилий, чтобы восстановить доверие американского народа к ЦРУ, организации столь необходимой для безопасности страны в наше беспокойное время, да еще при наличии у США такого количества врагов. Ясно было, что понадобится время и компетентное руководство, чтобы улучшить моральную ситуацию в стенах самого ЦРУ, чтобы вновь вселить доверие к Управлению со стороны дружественных нам стран (дабы они не опасались делиться с нами своими секретами), чтобы восстановить межведомственные отношения, питающие разведывательно-аналитическую машинерию в Вашингтоне.

Несчастье нависло над ЦРУ с того момента, когда в качестве одного из «водопроводчиков», в чьи обязанности входило устранять утечку информации и выполнять различного рода разведывательные работы в ходе предвыборной камлании 1972 года, Белый Дом нанял Говарда Ханта, — романтически настроенного отставного сотрудника агентурной службы, работавшего в ЦРУ еще в те времена, когда деятельность Управления за рубежом носила более активный характер.

Сам я Ханта не знал, но слышал, что у него была репутация человека с фанатической жилкой. Несмотря на личное знакомство с Ричардом Хелмсом, тогдашним директором ЦРУ, отличавшимся терпимостью ко всякого рода эксцентрикам и даже отчасти восхищавшимся шпионскими романами Ханта (публиковавшимися под псевдонимом) его все-таки из ЦРУ удалили.

Руководствуясь безошибочным инстинктом, Белый Дом остановил свой выбор именно на Ханте и в пару ему нашел такого же эксцентричного человека — Гордона Лидди, бывшего сотрудника ФБР. Только никсоновская гвардия могла для столь рискованных и щекотливых дел избрать такого рода людей. К несчастью, Хант, использовав свои связи в Белом Доме, вынудил ЦРУ к какой-то форме сотрудничества: ЦРУ снабдило его плохо сидящим париком и приспособлением, искажающим голос, а позже проявило для него пленку со снимками здания, в которое «водопроводчики» проникли, чтобы порыться в бумагах психиатра, пользовавшего Даниэля Эллсберга (человека, предавшего гласности секретные документы Пентагона). Хотя все это делалось с явного одобрения Белого Дома, ЦРУ все-таки поспешило отказаться от помощи Ханту (что ему надо было сделать с самого начала).

Другой ошибкой ЦРУ было то, что оно подготовило исследование психологического облика Эллсберга — единственное в своем роде (и злосчастное) вторжение во внутренние дела страны, находящиеся вне компетенции Управления.

Затем Никсон начал давить на Хелмса и его главного помощника Вернона Уолтерса, требуя, чтобы ЦРУ сбило со следа ФБР, занимавшееся поисками «водопроводчиков». Поколебавшись несколько дней, ЦРУ все-таки нашло в себе силы недвусмысленно указать, что правила работы Управления не дают ему никакого права для такого рода действий. Вероятно, нежелание сотрудничать в подобных делах с Белым Домом и привело к тому, что несколько месяцев спустя (после выборов 1972 года) Дик Хелмс потерял свою должность. И тем не менее все-таки возникли подозрения, что причастность ЦРУ к Уотергейту была более серьезной, чем это удалось обнаружить.

Хелмс встречает Никсона во время визита в Лэнгли

Эта атмосфера была благоприятна для любого рода выпадов против ЦРУ, а для ряда журналистов критика Управления и вовсе стала прибыльным делом. И вот подкомитеты сената и палаты представителей по делам разведки начали (и 1973 и 1974 годах) осуществлять наблюдение за тайными операциями ЦРУ. Особенно это касалось деятельности Управления в Чили, каковую тогда расследовал отдельный подкомитет сената и палаты представителей по иностранным делам. Теперь-то уже совершенно точно известно, что программа тайных операций в Чили была разработана в 1970 году согласно прямому приказу Никсона и его помощника по вопросам национальной безопасности Киссинджера.

Согласно этой программе, надо было добиться, чтобы Сальвадор Альенде, получивший большинство голосов на выборах 1970 года, все-таки президентом не стал. Шансов у этого плана было мало, и в действительности ни ЦРУ, ни Госдепартамент не хотели слишком серьезно впутываться в это дело. Был даже момент, когда президент и Киссинджер изъяли эту программу из компетенции СНБ и приказали ЦРУ (несмотря на серьезные возражения его руководства) подготовить военный переворот в Чили. Впрочем, из этого проекта так ничего и не вышло.

С.Альенде во время переворота

Правление Альенде принимало все более деспотические формы, социальная ткань чилийского общества разрушалась, и ЦРУ поддерживало парламентскую оппозицию и оппозиционную прессу деньгами (всего было выделено что-то порядка восьми миллионов долларов). Но все усилия ЦРУ оказались безуспешными. США не имели никакого отношения к военному перевороту, свергнувшему режим Альенде (11 сентября 1973 года), хотя не исключено, что антиальендовская позиция США в какой-то мере способствовала успеху этого переворота. Так или иначе, в 1974 году внимание многих людей было приковано к расследованию тайных операций в Чили.

Ирония состояла в том, что на самом деле в конце 60-х годов размах тайных операций ЦРУ и их число резко сократились. За исключением полувоенных и контрразведывательных операций в поддержку американских воинских соединений в Лаосе и Вьетнаме, в то время не было задействовано ни одной большой программы тайных политических акций. Было немало мелкомасштабных проектов психологически-культурной ориентации, но две действительно значительные операции по оказанию влияния на выборы в зарубежных странах к тому времени уже завершились. Я имею в виду Италию и Чили.

За двадцать лет ЦРУ, помогая итальянцам избавиться от коммунистической опасности, истратило около 75 миллионов долларов, но в середине 60-х годов из соображении политического благоразумия и ради экономии средств, оно прекратило субсидировать итальянские политические партии. По сходным причинам прекратилась и помощь прогрессивному и пользовавшемуся популярностью режиму Эдуардо Фрая в Чили — с начала 60-х годов на поддержку ему было истрачено три миллиона, а к концу пребывания Фрая в должности президента его партия практически ничего не получала из США. Согласно чилийской конституции, Фрай не мог оставаться в должности президента еще на один срок, и это привело к расколу среди лидеров центристской партии. В результате Альенде, получив на выборах 36,3 % голосов, пришел к власти, и СССР с Кубой тут же поспешили ему на помощь, обеспечив тайную поддержку деньгами, оружием и политическим наставничеством.

Создание в западном полушарии пользующегося поддержкой коммунистов политического фронта в 1970 году вновь ввергло ЦРУ в крупномасштабную тайную операцию — слишком крупномасштабную, чтобы быть действительно тайной. Угнетенные грузом вьетнамских и ближневосточных проблем, Никсон с Киссинджером возлагали большие надежды на тайные операции. Однако действия их были решительными, но неумелыми. Снова потекли деньги в Чили и в Италию, где коммунистическая партия так и не утратила поддержку значительного числа избирателей.

Белый Дом использовал ЦРУ для того рода дел, которые, как считалось, были ему по плечу: тайные военные акции в юго-восточной Азии и активное «участие» в выборах в Чили и Италии. В 70-е годы эго были единственные крупномасштабные тайные операции, и все они потерпели неудачу, при этом едва не погубив и само ЦРУ.

Я хочу, чтобы меня верно поняли. Я считаю, что в особых случаях в тех или иных странах в интересах США необходимы относительно мелкомасштабные тайные политические акции, нацеленные на поддержку групп, противостоящих диктатуре или давлению со стороны СССР и КНР. При всем том это должны быть операции, ориентированные на негласную поддержку неких дипломатических ходов, операции по сбору надежной разведывательной информации для передачи ее — так же как и денежных фондов — группам, нуждающимся в помощи США и этой помощи ищущим.

Практически все государства занимаются такого рода политической деятельностью, и тем более СССР. Он в этом смысле действует куда более систематически и основательно, чем США (в том числе и на территории самих Соединенных Штатов, где он предпринимает огромные усилия для оказания влияния на общественное мнение или на те или иные события). Умышленно или нет, но США оказывают влияние на зарубежные страны как своими действиями, так и бездействием. США слишком мощная держава, чтобы быть нейтральной, и тайная поддержка стратегических устремлений США и их внешнеполитической линии существенна с точки зрения влияния на события в выгодном для Америки направлении.

Для достижения такого рода целей необходимо опираться на заключения специалистов по тайным операциям — особенно по таким ключевым вопросам, как осуществимость той или иной акции, степень риска и возможность отступления в случае провала. Я был за то, чтобы оказать поддержку силам демократической оппозиции в Чили, противостоявшим жесткому напору революционных активистов, подстрекаемых к действию работавшей на Альенде кубинской агентурой. Однако я не верил в целесообразность намерения изменить результат выборов посредством подкупа уже после выборов. Более того, я считал, что даже попытка добиться этого приведет к негативным для нас результатам. И я, конечно, выступил бы против ставки Никсона и Киссинджера на военный переворот в Чили, если бы знал об этом достаточно подробно и если бы меня об этом спросили.

Вообще поведение США в случае с Чили отличалось причудливостью, и многие аспекты этого поведения не могли миновать внимания критиков. Чем больше подробностей выплывало на поверхность, тем больше смелели противники ЦРУ — они не только подвергали сомнению то или иное политическое решение США, но и вообще хотели, чтобы ЦРУ отказалось от тайных акций как таковых. В 1974 году один из конгрессменов, будучи такого рода противником ЦРУ, решился способствовать тому, чтобы вся чилийская история стала достоянием гласности. Это был Майкл Харрингтон, член палаты представителей от штата Массачусетс и законодатель, человек, одержимый бескомпромиссной страстью — добиться, чтобы правительство действовало только открыто. Ознакомившись с секретными документами о показаниях директора ЦРУ Уильяма Колби на заседании подкомитета палаты представителей, расследовавшего обстоятельства чилийской операции, он был настолько взвинчен фактом американского вмешательства в дела Чили, что написал об этом письмо, которое попало в прессу. Дело было сделано; ЦРУ трудно было публично защищаться в таком щекотливом деле, в которое оказался замешан Белый Дом.

Замешательство в ЦРУ

Словно мало было чилийского дела, в рождественские дни 1974 года внимание всего мира оказалось приковано к публичному разоблачению ЦРУ, с которым выступил на страницах «Нью-Йорк таймс» Сеймур Херш. И, как обычно, Вашингтон и пресса принялись расследовать предполагаемые преступления ЦРУ — прямо-таки в духе «Алисы в стране чудес»: сначала приговор, а решение присяжных заседателей потом. Обсуждая деятельность ЦРУ, почти не обращали внимания на вопрос, в какой степени она осуществлялась по настоянию Белого Дома.

Обвинение звучало таким образом: «В период никсоновского правления Центральное разведывательное управление осуществляло крупномасштабные разведывательные операции в США, направленные против антивоенного движения и других американских диссидентских групп. Это является нарушением хартии ЦРУ…» Обвинение очень серьезное, будь оно правдивым. Президентская комиссия (Рокфеллер) и комиссия Конгресса (Черч и Пайк), изучив все свидетельства, прояснили ситуацию.

В самом деле, ЦРУ оказалось виновно в осуществлении ряда сомнительных с точки зрения закона акций на территории США. Но к большинству этих сомнительного рода акций ЦРУ понудил Белый Дом и акции эти отнюдь не были крупномасштабными. Тем не менее на поверхность всплыла масса дотоле неизвестной публике информации об этой специфической сфере деятельности ЦРУ, и настроенные враждебно критики сочли многие из деяний Управления предосудительными. Некоторые из этих акций были, несомненно, следствием ошибочных оценок ситуации официальными лицами из ЦРУ или Белого Дома. Защищаясь от обвинений в том, что такого рода акции были крупномасштабными, ЦРУ невольно открывало все больше подробностей о своей деятельности, за которые критики не преминули тут же ухватиться. Из создавшейся ситуации ЦРУ никак не могло выйти без проигрыша.

15 января 1975 года директор ЦРУ Колби выступил (в ответ на публикацию в «Нью-Йорк тайме») с пространным заявлением, которое начиналось словами: «Я решительно отвергаю обвинение». Статья, посвященная этому заявлению, появилась в «Нью-Йорк таймс» под заголовком, начало которого звучало: «Колби признает…» Только внимательный читатель мог заметить, что Колби, собственно говоря, признает лишь факт, что ЦРУ осуществило серию неких отдельных акций, причем ни одна из них не подтверждала обвинений во всей их полноте. Все, что Колби сделал, это предал гласности большую часть операций сомнительного свойства, на которые некоторое время назад обратили его внимание сами сотрудники ЦРУ. Средства массовой информации и расследования комиссий Конгресса мало выявили такого, что уже не было бы зафиксировано в «Фамильных драгоценностях» в 1973 году. Большинство операций, о которых шла речь, к тому времени уже были прекращены Колби.

Ряд доводов относительно уместности и законности акций, о которых сообщил Колби, представлялся обоснованным. Но при всем том надо было обладать неудержимой фантазией, чтобы усмотреть в этих акциях крупномасштабные операции в духе операций полицейского государства. ЦРУ никогда и ни в малейшей степени не угрожало стать американским гестапо. Однако подтекст многих публикаций сводился именно к предположению, что такая угроза — нечто реальное.

Некоторые из положений хартии ЦРУ (Акта национальной безопасности от 1947 года и связанных с ним Директив Совета национальной безопасности) звучат неопределенно. В частности, нечетко обозначена граница ответственности ЦРУ за сбор информации за рубежом и контрразведывательные операции — граница эта отчасти вторгается на территорию ФБР. Одна из Директив СНБ недвусмысленно возлагает ответственность за сбор информации и контрразведывательную деятельность за рубежом, так же как и за контршпионаж, на ЦРУ. В Акте национальной безопасности говорится о том, что на ЦРУ лежит ответственность за «другие функции и обязанности», относящиеся к разведывательной деятельности и затрагивающие интересы национальной безопасности, согласно указаниям Совета национальной безопасности». Это эластично сформулированное положение оставляет немало возможностей для любого рода приказов президента, поскольку он — глава Совета национальной безопасности. И в заключение, согласно Акту национальной безопасности, директор ЦРУ ответственен за «сохранение в тайне разведывательных источников и методов получения информации».

Очевидно, что публикация в «Нью-Йорк таймс» была основана на проведенном самим ЦРУ расследовании сомнительных случаев из практики Управления, о которых за несколько месяцев до этой публикации было доложено комитетам Конгресса (а позже, 15 января публика узнала о них из заявления Колби). Хотя эта публикация и стала сенсацией, ее трудно назвать объективной, с точки зрения подлинного журнализма.

Разведывательные акции ЦРУ на территории США можно обрисовать довольно просто. Начать с того, что в компьютере ЦРУ числилось около 7200 имен американцев, так или иначе связанных с антивоенными организациями и другими диссидентскими группами. Большая часть этих имен оказалась в компьютере вследствие запросов ФБР об информации о каких-либо контактах этих людей с иностранными разведывательными службами.

За многие годы миллионы имен (в том числе и многие тысячи имен американских граждан) по тем или иным причинам осели в картотеке ЦРУ. Причем, как я уже сказал, большая часть имен диссидентов оказалась в картотеке в результате запросов ФБР относительно того, не располагает ли ЦРУ данными о контактах этих лиц с агентами иностранных разведок и о получении ими денег из зарубежных источников. В большинстве этих так называемых досье вообще ничего не хранилось, кроме запроса ФБР. Прочий материал состоял из ссылок на информационные сообщения из-за рубежа о наличии свидетельств (не обязательно прямых), на основании которых можно предположить, что го или иное лицо поддерживает связь с агентами иностранных разведок. Сравнительно с объемом общей справочной картотеки ЦРУ работа по фиксации этих имен не была крупномасштабным детом. Наличие досье вовсе не значило, что ЦРУ активно следит за тем, на кого это досье заведено, — за исключением случаев, когда кто-либо подозревается в контактах с агентами иностранных разведслужб.

Фиксация разведывательных сообщений, создание соответствующей картотеки и ответы на официальные запросы относительно лиц, подозреваемых в сотрудничестве с иностранными разведками, не были противозаконным деянием. Другой вопрос, насколько законны были действия ФБР, насколько обоснованными были его решения отнести то или иное лицо к категории подозреваемых, о которых следует запрашивать информацию у ЦРУ? Не исключено, что некоторые из контрразведывательных операций ФБР, нацеленных против участников антивоенных демонстраций, носили противозаконный характер, а уж то, что они были результатом политически ошибочных установок, и вовсе очевидно. Однако не надо забывать, что правительство США было встревожено владевшим организаторами протестов духом беззакония, а ФБР обязано было предотвращать преступления, включая и шпионскую деятельность.

Кроме того, для осуществления агентурных акций за рубежом ЦРУ устанавливало контакты с иностранцами, оказавшимися в США. Такого рода действия — составная часть агентурной работы, возложенной на ЦРУ Директивой СНБ, Обязанность агентства, ответственного за ведение шпионской работы, состоит в вербовке шпионов, и легче всего это осуществлять, когда объект вербовки находится на территории США. Вербовка иностранцев не является чем-то противозаконным, хотя реформаторы и хотели бы объявить эту практику вне закона.

Для агентурной работы за рубежом или для финансирования такого рода операций, ряд сотрудников ЦРУ были внедрены в различные американские организации, использовавшиеся в качестве так называемой «крыши». «Крыша» очень важна для осуществления разведывательных акций, и в данном случае никаких нарушений американских законов тоже не было. Причастные к шпионской деятельности за границей сотрудники ЦРУ официально должны были заниматься каким-то легальным делом, что, кстати, правдоподобно объясняло бы, на что они живут. Самой надежной «крышей» были частные американские предприятия за рубежом. Создание такого рода «крыши», естественно, связано с секретностью — иным американцам она не по нраву, однако многие патриотически настроенные люди были готовы помочь в сборе разведывательной информации за границей. В ряде случаев для сбора информации или распространения взглядов, благоприятных для США, были завербованы американцы, уже работавшие за рубежом. Вообще, трудно сказать, как бы американская разведка справлялась с возложенной на нее миссией без такого рода прикрытий, предоставлявши

хся частными компаниями и другими американскими организациями. Такие прикрытия, в частности, обеспечивались разными должностями в профсоюзных, юношеских, культурных и прочих организациях.

Постепенно (в результате протестов средств массовой информации) ЦРУ прервало контакты с большинством людей, работавших в таких организациях за границей. В середине 1976 года ЦРУ заявило, что более не намерено вербовать помощников из среды американцев, регулярно занимающихся журналистикой. Это было вызвано обвинением (первое из них появилось в 1967 году в журнале «Рэмпарт»), что ЦРУ внедряет в различные тайные организации своих платных агентов, чтобы сбивать молодежь с пути истинного и поставлять американской прессе дезинформацию. В действительности, агенты ЦРУ, внедренные в такого рода группы, занимались сбором данных о работе советского пропагандистского аппарата, чтобы противостоять ему, распространяя правдивую информацию, а кроме того, они способствовали созданию за границей проамерикански настроенных организаций,

Что касается средств массовой информации, ЦРУ никогда не пыталось сознательно вводить их в заблуждение, а порой предупреждало журналистов, чтобы они были осторожны относительно той или иной темы, внушенной из-за рубежа.

Опасение, что пресса подвергается «осквернению» в результате дезинформационных усилий ЦРУ, крайне преувеличено. Компетентный штат редакторов вполне способен проверить достоверность информации и выправить фактические ошибки, если таковые случаются. Большая часть контактов ЦРУ со средствами массовой информации была поиском тех или иных информационных новинок и анализом их — работой, скорее, полезной и той и другой стороне, нежели вредной.

Когда дело касается найма новых работников или привлечения к тайному сотрудничеству с ЦРУ американских граждан, Управление осуществляет проверку их личности с точки зрения их лояльности, Тот же род проверки проводится ФБР, Комиссией государственной гражданской службы и т. д. ЦРУ не может действовать за рубежом, не может сохранять в тайне методы своей работы, не изучив предварительно характер и степень надежности своих штатных и внештатных сотрудников. И это вовсе не противоречит закону.

Кроме того, ЦРУ вступало в контакты с различными фирмами. Ряд выдающихся достижений в области электроники и фотографии обязан своим происхождением такого рода контактам с миром науки и промышленности. Такого же типа контакты имеются с частными организациями и у министерства обороны, и у Госдепартамента, и у министерств здравоохранения, просвещения и социального обеспечения. Естественно, что методы разведывательной работы должны храниться в секрете. Но при всей заботе о секретности, было бы странно (и в то же время катастрофично для национальной безопасности), если бы ЦРУ оказалось неспособно наладить сотрудничество с различного рода американскими специалистами.

ЦРУ набирает и обучает персонал для работы в своей штаб-квартире и для осуществления зарубежных операций. Все правительственные учреждения занимаются обучением своего персонала, но, в отличие от них, ЦРУ занимается этим втайне, чтобы некоторые из его сотрудников могли — под тем или иным прикрытием — действовать за границей. Цель обучения — подготовить сотрудников ЦРУ к осуществлению различного рода функций, предусмотренных хартией Управления. Выводы комиссии Рокфеллера подтвердили, что все вышеуказанные формы деятельности ЦРУ законны и уместны.

Но тут мы вступаем в сферу некоторой неопределенности. Например, ЦРУ — в рамках борьбы со шпионажем — собирало информацию за границей о возможных связях зарубежных правительств или разведок с американскими диссидентами; таким образом контрразведывательная работа за границей была нацелена на американские организации или американских граждан, зачисленных ФБР в разряд подозреваемых в нелегальных зарубежных контактах.

Такого рода форма борьбы со шпионажем была недвусмысленно санкционирована Директивой СНБ. Белый Дом нуждался в такой информации, и исходящие от него приказы на этот счет были четки. Во многих случаях запросы о тех или иных лицах поступали из ФБР, правительственной организации, ответственной за внутреннюю безопасность. В случае, когда имеются серьезные доказательства, что тот или иной гражданин США работает на иностранную разведку, это может послужить основанием для возбуждения против него дела о шпионаже. Естественно, что операции по сбору таких данных (как и сами эти данные) должны храниться в тайне. Кроме того, благодаря этой секретности сведения о подозрениях против того или иного человека не попадают в печать — подозрения еще могут и не подтвердиться, тогда как публикация их принесет ущерб тому, кто стал их объектом. Из всех американских агентств такого рода расследованиями за границей занимается только ЦРУ.

В той сумеречной зоне, где обязанности ЦРУ и ФБР разграничены так расплывчато, ряд операций Управления переплелся с деятельностью ФБР в сфере обеспечения внутренней безопасности, а это не лучшим образом сказалось на репутации ЦРУ. И Джонсон и Никсон были абсолютно уверены, что антивоенное движение финансируется из-за рубежа. Как Гувера, так и Хелмса склонили к действиям, которые теперь, ретроспективно, кажутся неумными и даже, вероятно, противозаконными. К такой категории прежде всего относится вербовка ряда лиц с целью внедрения в диссидентские группы. Для этой роли было завербовано не так уж много американцев — не более тридцати человек. И хотя первоначально их роль сводилась только к тому, чтобы быть приманкой для агентуры иностранных разведок, в результате этой операции ЦРУ приблизилось к «территории» ФБР, занимавшегося внедрением своей агентуры в диссидентские организации.

В ответ на настоятельные требования Белого Дома ЦРУ стало поставлять ФБР сведения о внутренней жизни этих организаций. Эти сведения были всего лишь побочным результатом деятельности агентов ЦРУ, но тем не менее они поставлялись. Сама операция по внедрению агентуры, играющей роль приманки для зарубежных разведслужб, важна с точки зрения успеха контрразведывательных акций за границей. В этом смысле эта операция не была, строго говоря, нарушением хартии ЦРУ.

Тем не менее тайная инфильтрация в американские диссидентские организации осуществлялась при таких обстоятельствах, когда основные цели, ради которых все это делалось, обретали некоторую двусмысленность. Легко быть мудрым задним числом. Теперь представляется очевидным, что ЦРУ не следовало санкционировать эти акции. И Управление, кстати говоря, знало, что оно вступает в опасную зону. Программой по сбору информации о диссидентских группах занимался специальный отдел, численность которого достигла 52-х человек. Он же составлял доклады для Белого Дома. Подразделение, ответственное за операцию, получившую кодовое название «Хаос», отчитывалось непосредственно перед Диком Хелмсом. С полученными сведениями Хелмс обращался осмотрительно, однако он отчетливо понимал, что обязан так или иначе подчиняться прямым приказам Джонсона и Никсона. Постфактум он, несомненно, жалел, что тогда не отказался от этого задания.

Кроме того, Отдел безопасности ЦРУ ухитрился ненадолго внедрить около 12-ти агентов в вашингтонские диссидентские организации для того, чтобы проверить сообщения, что деятельность этих организаций представляет угрозу безопасности персонала ЦРУ, его оборудованию и его картотеке.

Теоретически эта акция оправдана тем, что ее одобрил юрисконсульт ЦРУ, ссылаясь на положения Акта о национальной безопасности, возлагающего на директора ЦРУ ответственность за охрану «источников разведывательной информации и методов работы разведывательной службы». Это было время, когда в американских городах и университетах устраивались налеты на офисы ЦРУ и поджигались картотеки. Так что ЦРУ считало, что оно должно обезопасить себя от этих преступных актов, которые к тому же, возможно, инспирируются из-за рубежа.

Тем не менее и эти действия приблизили ЦРУ к границе территории ФБР. Хотя данные о диссидентских группах собирались в рамках обеспечения мер безопасности для самого Управления, ряд их распространялся за пределами ЦРУ. Операция эта не была крупномасштабной и продолжалась менее двух лет, будучи прекращена, когда вашингтонское Управление полиции обзавелось собственными источниками информации. Однако эта операция была направлена против американских диссидентских организаций, причем в тех обстоятельствах невозможно было избежать некоторой двусмысленности при осуществлении целей, ради которых она была задумана. В этом случае, как и в предыдущем, ЦРУ не следовало заниматься внедрением своей агентуры в диссидентские круги. Для обеспечения безопасности Управления ему надо было положиться на правоохранительные агентства, в том числе и на ФБР, несмотря на то, что Гувер был категорически против того, чтобы помогать ЦРУ. В конце концов на карту было поставлено нечто более важное — репутация ЦРУ и общественное доверие к нему. И снова ЦРУ сделало ошибочный шаг в той приграничной эоне, где близко сходятся меры защиты собственных интересов и участие в операциях по обеспечению внутренней безопасности.

С десяток раз ЦРУ (в рамках контрразведывательных мероприятий) проникало в жилища своих сотрудников (в том числе и бывших), подозреваемых в том, что они нарушают инструкции о хранении в секрете деятельности Управления. Эти действия нарушают права граждан, хотя и имеют отношение к узаконенной обязанности ЦРУ осуществлять контрразведывательные операции и оберегать источники разведывательной информации и методы работы разведслужбы. Впрочем, следует отметить, что несколько таких акций едва ли можно рассматривать в качестве крупномасштабной программы, к тому же они были нацелены против сотрудников ЦРУ, а не против диссидентских групп. Задним числом следует сказать, что нельзя было давать разрешение на проведение этих операций, не получив предварительно санкции на обыск и не заручившись содействием правоохранительных властей.

Когда ЦРУ подозревало, что кто-то из его сотрудников нарушает правила о хранении в секрете деятельности Управления, оно прослушивало его телефонные разговоры. То же самое делалось и относительно других людей, если возникало подозрение, что они располагают секретной информацией о ЦРУ. Таких случаев было ровно 32. И каждый из них был оправдан с точки зрения Отдела контрразведки и обязанности директора ЦРУ заботиться об охране источников информации и методов работы Управления. Тридцать два случая — это не крупномасштабная операция. Многие из этих решений об установке подслушивающих устройств, не относились в то время к разряду противозаконных.

С тех пор закон изменился, отражая обеспокоенность общества вопросом защиты частных прав граждан. Теперь подслушивающие устройства разведывательные агентства могут устанавливать только при наличии юридических на то полномочий. Для контроля за деятельностью разведывательных агентств на территории США министр юстиции предложил Конгрессу одобрить ряд соответствующих процедур. Очевидно, что ЦРУ, и особенно ФБР, впредь будут в значительно большей степени ориентироваться на указания авторитетных юридических инстанций, ежели они это делали в прошлом.

ЦРУ выборочно перлюстрировало почту американских граждан (как входящую, так и исходящую), состоявших в переписке с жителями коммунистических стран. Началось это еще в 1953 году — в то время отношения США с этими странами были довольно необычными, к тому же тогда мы находились в состоянии так называемой необъявленной войны в Корее. Для того, чтобы перлюстрация почты не противоречила закону и хартии ЦРУ, ему следовало бы обратиться к посредничеству ФБР, которое время от времени занималось перлюстрацией. Благодаря вербовке в качестве своих агентов ряда американцев, состоявших в переписке с жителями коммунистических стран, перлюстрация оказалась небесполезной с разведывательной точки зрения. Небесполезной она была и с точки зрения контрразведки, ибо благодаря ей ЦРУ получало информацию о попытках иностранных разведок вербовать американцев. Перлюстрация почтовых отправлений практиковалась долгое время, но вопрос о допустимости такой практики не был должным образом и недвусмысленно выяснен с соответствующими инстанциями. Перлюстрация почты в мирное время — дело явно незаконное (за исключением действий на основании постановления суда, заинтересованного в получении улик, связанных с каким-то конкретным преступлением). Эта порочная практика была прекращена в 1973 году. За двадцать лет было вскрыто огромное число почтовых отправлений. Из операций, длившихся долгое время, эта — единственная, которая была категорически противозаконной.

Завершая обзор этих форм активности ЦРУ на территории США, я могу лишь сказать, что основная вина Управления состоит в том, что его деятельность в сфере шпионажа и контршпионажа, деятельность по выявлению иностранной агентуры, сбору необходимой для обеспечения безопасности США информации была слишком энергичной. В основном ЦРУ следовало приказам Белого Дома, — может быть, слишком послушно. Это, конечно, не снимает ответственности с самого Управления.

В период критических наскоков на ЦРУ обращалось мало внимания на его обязанность координировать деятельность всех разведывательных агентств и предоставлять в распоряжение правительства объективно обобщенные и проанализированные материалы. Сейчас самое время для шагов, необходимых для того, чтобы убедиться, что эта жизненно важная функция центральной разведывательной системы не разрушена бесповоротно излишней шумихой по поводу прошлых ошибок. В конце концов, в течение почти тридцати лет Соединенные Штаты извлекали существенную пользу из стратегической информации, поставляемой разведывательной службой, чья работа отличается высоким уровнем профессионализма.

ЦРУ ни в коем случае, даже отдаленнейшим образом не напоминает гестапо или КГБ. Если мы разрушим ЦРУ, если мы опять примемся за то же, что и в первой половине 70-х годов, мы обезоружим Соединенные Штаты, и перед лицом грядущих международных кризисных ситуаций они окажутся столь же беззащитны, как это было, когда разразилась вторая мировая война. Цена такой неготовности в последней четверти XX века окажется в тысячу раз дороже той, что пришлось заплатить в Перл-Харборе.

Реформы президента Форда

Вершина безответственного критицизма пришлась на конец 1975 года. В 1976 году общественность и Конгресс стали все больше понимать смысл разведывательных усилий ЦРУ, и в результате все большее число людей обретало веру в то, что основы нашей центральной разведывательной системы правильны.

Комитет палаты представителей, занимавшийся расследованием деятельности ЦРУ, настолько запутался в разного рода процедурных вопросах, что фактически это привело к его самоуничтожению (характерной деталью является публикация секретного доклада комитета в журнале «Вилледж войс»). Сенатский комитет завершил свои слушания монументальным докладом, данные которого опровергали большинство наиболее серьезных обвинений против ЦРУ, включая и утверждение самого председателя сенатского комитета, что деятельность ЦРУ безответственна, и поведение его подобно поведению «взбесившегося слона».

Между тем было предпринято несколько замечательных шагов для устранения последствий ошибок, действительно совершенных ЦРУ, и исправления ряда дефектов самой структуры разведывательного сообщества. Тщательно подобранное жюри из состава комиссии Рокфеллера в июне 1975 года представило доклад (в значительной мере проигнорированный сверхподозрительными журналистами), в котором изложен ряд толковых рекомендаций.

Интересно отметить, что в этом докладе кратко, но точно дается описание того, как будут вести себя разведывательные службы блока коммунистических стран (насчитывавшие около полумиллиона кадровых работников), если США скажутся без зашиты со стороны компетентной разведывательной организации, укомплектованной профессионалами.

СССР и многие другие страны будут продолжать разведывательную деятельность, особенно усиленно они будут гоняться за информацией об успехах в сфере экономики и технологии, от которых зависит мощь любой страны. Они будут использовать эту информацию для попыток тайно оказывать влияние на экономическую, военную и политическую жизнь других стран, и особенно Соединенных Штатов.

Однако сам СССР, как и КНР, как и многие другие закрытые общества, будет по-прежнему строжайшим образом хранить в секрете те аспекты своей государственной политики, от которых зависит будущее мира на всей земле. Перед лицом такой ситуации США не могут позволить себе пребывать в неведении относительно того, что происходит в других странах.

Комиссия Рокфеллера выдвинула также ряд рекомендаций относительно директора ЦРУ. Она предложила, чтобы у директора, помимо заместителя, ответственного за «наладку связей с военными ведомствами», был и заместитель, ответственный за повседневную жизнедеятельность ЦРУ. Таким образом, директор, освободившись от обязанности непосредственно заниматься вопросами управления ЦРУ, сможет больше уделять внимания проблемам бюджета разведывательного сообщества, выработке обшей линии деятельности всех разведывательных агентств и прямым контактам с президентом и представителями СНБ. Кроме того, комиссия представила серию рекомендаций, направленных на охрану источников информации и методов работы разведки, в то же время четко указав, что тот род деятельности, который в прошлом привел к ряду ошибок и недоразумений, должен быть запрещен.

Последняя рекомендация комиссии Рокфеллера — самая, вероятно, толковая. Она о том, что пост директора ЦРУ — чрезвычайно ответственная должность, и кандидата на него нужно отбирать с особенной тщательностью. Положение это звучит следующим образом «На пост директора Центрального разведывательного управления следует назначать человека из числа людей независимых и неподкупных. При выборе подходящей кандидатуры следует обращать внимание на людей, не являющихся кадровыми работниками ЦРУ, хотя и назначение таковых на этот пост не возбраняется».

Приблизительно в то же время было опубликовано другое серьезное исследование проблем разведывательной системы — доклад комиссии под председательством ветерана дипломатической службы Роберта Мэрфи Комиссия в течение трех лет изучала структуру и процесс принятия решений в сфере внешней политики, и одна из частей ее доклада была посвящена разведывательной работе как интегральной части этой структуры и процесса.

Выводы комиссии Мэрфи во многом вторили докладу комиссии Рокфеллера, включая и положение о том, что главой разведывательной организации общегосударственного значения должен быть человек независимый. Более того, комиссия Мэрфи рекомендовала, чтобы директор ЦРУ имел регулярный и прямой доступ к президенту и чтобы «офис его находился в непосредственной близости от Белого Дома», что необходимо «для осуществления возложенных на него обязанностей в рамках всего разведывательного сообщества и в связи с его функцией советника президента по вопросам разведки».

Данная рекомендация свидетельствовала, что члены комиссии Мэрфи понимают всю порочность сложившегося в то время положения: к Никсону практически невозможно было пробиться, а Киссинджер в качестве советника президента по вопросам национальной безопасности и государственного секретаря (1973–1975 гг.), лично контролировал все поступающие из разведки материалы. Кстати говоря, рассматривая вопрос о структуре выработки внешнеполитических решений, комиссия Мэрфи рекомендовала, чтобы должность помощника президента по вопросам национальной безопасности «в будущем, как правило, занимал человек, не обремененный другими официальными обязанностями».

Президент Форд внял этой рекомендации, и с конца 19’5 года государственный секретарь стал заниматься только проблемами внешней политики, а ответственность за стратегическую разведку была возложена на помощника президента по вопросам национальной безопасности. Возрождение былой роли СНБ стало серьезным отступлением от никсоновской линии сверхконцентрации власти в руках Белого Дома, шагом по направлению к нормализации политической жизни страны, в которой стратегическая разведка теперь могла играть важную роль.

Таково было положение, когда президентом стал Форд. 18 февраля 1976 года он издал пространное Исполнительное постановление № 11905, положившее начало ряду давно назревших реформ структуры и методов работы разведывательного сообщества. Для законодательного закрепления реформ Исполнительное постановление предложило принять поправку к Акту национальной безопасности от 1947 года. Исполнительное постановление, будучи комплексным документом, являлось, без всякого сомнения, серьезным шагом в правильном направлении. Особенно важен пункт Исполнительного постановления, согласно которому статус директора ЦРУ обрел такую весомость в стенах Белого Дома, что теперь маловероятно, чтобы по желанию своевольных политиков он мог быть низведен до роли человека, вынужденного молчаливо соглашаться с тем, что он считает в корне неправильным.

В особом приказе были определены обязанности ФБР и процедурные меры, необходимые в ходе его деятельности по «выявлению и предотвращению актов шпионажа, саботажа и иных подрывных, противозаконных действий, совершаемых зарубежными странами или от их имени». Тот же приказ обращал особое внимание на необходимость наблюдения со стороны министра юстиции за законностью действий ФБР. Говорилось там и о том, что операции ФБР по сбору на территории США «зарубежной разведывательной информации» должны быть ограничены случаями, когда о проведении таких операций запрашивают представители разведывательного сообщества.

Кроме того, согласно Исполнительному постановлению, решения о тайных акциях в поддержку «целей национальной внешней политики» и решения об «особо важных операциях по сбору разведывательной информации» теперь должны были приниматься на более высоком уровне — на уровне СНБ. Комитет-40 был упразднен, и решения, прежде принимавшиеся всего лишь на уровне помощника госсекретаря, теперь оказались в компетенции нового органа — Консультативной группы по операциям (КГО), в которую вошли пять человек: помощник президента по вопросам национальной безопасности, государственный секретарь, министр обороны, председатель ОКНШ и директор ЦРУ.

Следуя рекомендациям комиссии Рокфеллера, Исполнительное постановление президента определяет виды деятельности, запрещенной разведывательным агентствам. Всего такого рода ограничений — одиннадцать, и перечисление их завершается четко сформулированным указанием: «Ни один из служащих правительства Соединенных Штатов не может участвовать в политическом убийстве или тайно подготавливать таковое».

И в заключение Форд внял рекомендациям обеих комиссий — Рокфеллера и Мэрфи — о расширении полномочий Президентской консультативной коллегии по вопросам зарубежной разведки. Эта коллегия была создана еще в 1950 году и представляла собой группу наблюдателей, так сказать, со стороны — в состав ее входили заслуженные лица, питающие интерес к вопросам разведки. Согласно Исполнительному постановлению, Коллегия должна была и впредь исполнять свои функции, но из ее состава была создана специальная группа из трех человек — Коллегия наблюдателей по вопросам разведки. Ее члены должны были регулярно изучать отчеты главных ревизоров и юрисконсультов разведывательных агентств «о деятельности, относительно которой возникают вопросы о законности ее и целесообразности». Таким образом был усилен механизм надзора за деятельностью разведывательного сообщества, и доклады Коллегии наблюдателей должны были регулярно поступать непосредственно министру юстиции и президенту.

Чтобы успокоить общественность, имевшую основание тревожиться о том, чтобы деятельность разведывательных агентств не выходила за рамки закона, президент назначил в Коллегию наблюдателей трех выдающихся людей: Роберта Мэрфи, Лео Черни (специалиста по мировой экономике и гражданским правам, председателя всей Президентской консультативной коллегии по вопросам зарубежной разведки) и Стивена Эйлса, бывшего военного министра. Этот контрольный орган должен был выявлять промахи в работе разведки.

Назначение директором ЦРУ Джорджа Буша (пробывшего в этой должности с 30 января 1976 года по 20 января 1977 года) послужило закреплению этих структурных новаций. До этого он был конгрессменом, удачливым бизнесменом, главой американской делегации в ООН и официальным представителем США в Китае. Буш — весьма уважаемый политический деятель и в то время считался одним из кандидатов в президенты США. Он понимал всю важность разведки и задался целью укрепить моральное состояние разведывательного сообщества, добиться большей эффективности его работы и восстановить доверие к нему со стороны американской общественности. ЦРУ начало выкарабкиваться из состояния уныния, охватившего его в первой половине 70-х годов. Жаль, что Буш пробыл в должности директора ЦРУ всего один год.

Буш сумел дать мощный импульс программе реформ разведывательного сообщества. Своим заместителем, ответственным за повседневную деятельность ЦРУ он назначил Генри Ноуча, профессионального аналитика с опытом работы в УР. Ноуч помогал Бушу осуществлять контроль над всей совокупностью сложных проблем, связанных с работой комиссии Черча, расследовавшей деятельность ЦРУ. На должность второго своего заместителя Буш назначил такого компетентного в военных вопросах человека, как адмирал Даниэл Мэрфи. Он отвечал за вопросы координации деятельности всех разведывательных агентств.

Моральное состояние ЦРУ улучшилось, доверие общественности и Конгресса возросло. Предложенная Фордом структура центральной разведывательной системы была очень удачной. Число служащих — если говорить обо всем разведывательном сообществе — сократилось примерно на одну треть. Значительно сокращен был и бюджет разведки. В рамках многомиллиардного бюджета есть немало возможностей тратить деньги, не ставя общественность в известность о том, на что именно пошли эти деньги. И разведывательное сообщество право, не желая предавать гласности подробности о своих тратах. В любом случае расходы разведки представляют собой лишь малую часть бюджета, отпускаемого на оборону страны, который в свою очередь составляет около 5 % совокупного национального продукта. Общий бюджет разведывательного сообщества составляет менее пол процента совокупного национального продукта. Невелика цена для богатой и мощной страны. Она могла бы оказаться и вдвое выше. Вопрос в другом: способны ли мы укомплектовать разведывательные агентства специалистами и способны ли мы эффективно использовать возможности этих агентств?

Управление национальных оценок было заменено группами офицеров национальной разведки, каждая из которых несла ответственность за свой круг вопросов стратегического значения и докладывала непосредственно директору ЦРУ. Вместе с тем сохранилось распределение функций между тремя управлениями УР (разведка), УО (операции) и УНТ (наука и техника). Структура эта — результат накопившегося за тридцать пять лет опыта.

Эра Картера — Мондейла

Статьи, «разоблачающие» ЦРУ, обвиняющие его и на него клевещущие, не сходили со страниц журналов и газет. Но если в первое время они воспринимались в качестве непреложной истины, то теперь тем, кто умел думать, становилось все яснее, что попытки уничтожить ЦРУ далеко не всегда вызваны тревогой за ситуацию в сфере гражданских прав, и что ЦРУ тоже обладает кое-какими достоинствами.

Источником серии наиболее злобных атак на ЦРУ был бывший его сотрудник Филип Эджи, перебравшийся на Кубу. Он якобы обратился в коммунистическую веру, но это, правда, оставалось под вопросом, а вот то, что, будучи на Кубе, он работал рука об руку с советской и кубинской разведками, сомнений не вызывает. В 1974 году появилась его книга «Inside the Company: CIA Diary» о тайных политических операциях в странах Латинской Америки. Он помогал изданию двух журнальчиков «Агент контрразведки» и «Бюллетень информации о тайных акциях» — на страницах которых публиковались имена и адреса агентов ЦРУ, работавших за границей. За два дня до рождественских праздников 1975 года на пороге своего дома был убит начальник базы ЦРУ в Греции Ричард Уэлч — это произошло после того, как его имя появилось сперва в «Агенте контрразведки», а потом и в одной из афинских газет.

Благодаря Эджи, «разоблачительные» материалы в прессе запестрели именами реальных людей, а в описании тех или иных операций появились признаки правдоподобия и сходства с действительно имевшими место операциями, оказавшими в свое время немалую помощь реализации внешнеполитических целей американского правительства. Но со временем такие публикации, как и назойливые наскоки Эджи, привели к обратному результату — американцы начали понимать, что ЦРУ не так уж и плохо, если у него водятся такие враги. Постепенно мнение Конгресса и общественности стало меняться, все чаще люди стали задаваться вопросом: сколько можно травить ЦРУ? И вот в 1976 году атаки эти заметно ослабели, хотя полностью они так никогда и не прекращались.

Однако кандидат в президенты Картер не смог понять, что ситуация в этом смысле изменилась — он то и дело поминал «Уотергейт, Вьетнам и ЦРУ» как нечто ставшее позором США. Те, кто еще продолжал смешивать в одну кучу Уотергейт, Вьетнам и ЦРУ, отчасти помогли Картеру стать в ноябре 1976 года президентом. И министерство юстиции даже заверило Эджи, что не считает его в чем-либо виновным — несмотря на то, что к тому времени Эджи был изгнан из Великобритании по обвинению в угрозе общественному порядку и государственной безопасности, а Франция и Нидерланды отказали ему в праве на жительство.

Так что начавшееся при президенте Форде улучшение морального состояния ЦРУ и рост эффективности его работы приостановились при Картере. Будучи новичком в правительстве, Картер тут же попал под влияние своего вице— президента Мондейла, чьи связи в сенате и опыт работы в Вашингтоне были крайне полезны для Картера, К несчастью, отношение Мондейла к ЦРУ было довольно отрицательным, в качестве такового оно сформировалось еще в период его работы в сенатском комитете Черча, расследовавшего деятельность Управления. Он понимал всю полезность аналитических материалов разведслужбы для политических деятелей, но при этом был крайне чувствителен к вопросу о возможной угрозе гражданским правам, исходящей якобы из любой формы тайной деятельности разведки. Он вообще порицал любую разновидность секретности в работе правительственных учреждений и был откровенно против всяких тайных акций, нацеленных на то, чтобы оказать то или иное влияние на ситуацию в зарубежных странах.

Благодаря Мондейлу, ряд ключевых позиций и правительстве заняли члены демократической партии с леволиберальным уклоном, разделявшие его отношение к ЦРУ. Один из них Дэвид Аарон стал заместителем помощника президента по вопросам национальной безопасности. Этот пост давал Аарону возможность осуществлять наблюдение за всеми программами ЦРУ и пресекать любые попытки разведывательного сообщества добиться одобрения такого «непотребства», как те или иные агентурные операции. Подобный человек на таком посту служил гарантией того, что пока у власти остается правительство Картера — Мондейла, уровень эффективности работы ЦРУ не превысит отметки 1976 года.

Вся мера непонимания Картером проблем разведки обнаружилась очень скоро. Прежде всего, вместо того чтобы убедить Джорджа Буша остаться на посту директора ЦРУ, он с готовностью принял его отставку, а потом делал все возможное, чтобы свести к минимуму политическое влияние Управления. Если бы Картер воззвал к чувству патриотизма Буша, тот, вероятно, не ушел бы, но президент этого не сделал. Вместо этого Картер решил отблагодарить за помощь в предвыборной кампании Теодора (Теда) Соренсена, сторонника его курса «новый рубеж» и когда-то составителя выступлений Джона Кеннеди.

Соренсен, несмотря на то что не питал особого интереса к работе в ЦРУ, предложение принял, — вероятно, за отсутствием других столь же важных вакансий. Консервативное крыло демократической партии полностью одобряло деятельность разведки, но Соренсен принадлежал, увы, не к нему, — он был либералом левого толка. К тому же, как выяснилось, он был принципиальным противником воинской службы, что вряд ли делало его пригодным (конечно, с точки зрения, так сказать, консервативной) для руководства организацией, занимающейся осуществлением тайных операций стратегического значения. Все это обещало, что сенат отнесется к назначению Соренсена крайне критически, и, поняв это, он в результате от поста директора ЦРУ отказался.

Надо было найти такого кандидата, чтобы к нему не придрались консерваторы типа Генри Джексона, и Картер остановил выбор на адмирале Стэнфилде Тэрнере, кадровом офицере ВМС, пользовавшемся репутацией умного человека и опытного администратора. 9 марта 1977 года Тэрнер был назначен директором ЦРУ. В этом качестве он прослужил весь период президентства Картера, пока в январе 1981 года его не смеют Уильям Кейси.

Хотя у Тэрнера был отличный послужной список, выяснилось, что он не умеет налаживать личные отношения, необходимые для того, кто руководит деятельностью агентурных служб и штатом аналитиков. Тэрнер хорошо разбирался и умело руководил технической разведкой. Но фотографии и радиоперехват не могут рассказать о том, что происходит в голове человека — мы отчаянно нуждались в успешной работе агентурной разведки, без которой трудно было понять намерения иностранных правительств и степень угрозы американским интересам в таких, к примеру, запутанных ситуациях, как в Иране и в регионе Карибского бассейна. Однако Тэрнер не вполне понимал всю важность этой стороны дела.

К тому же Тэрнер принял в ЦРУ слишком много бывших офицеров ВМС и не больно-то подпускал к себе кадровых работников Управления. Поговаривали, что он смотрел на ЦРУ, как на линкор, где каждый может заменить каждого, если нужно. Он, кажется, действительно побаивался, что кадровые сотрудники ЦРУ намерены каким-то образом одурачить его — те самые ветераны Управления, которым он (вместе с Мондейлом) приписывал победу над Соренсеном.

Почти сразу по вступлении в должность, он отправил в отставку своего заместителя Генри Ноуча, уволил 200 опытных сотрудников агентурных служб, а потом и вовсе сократил на 600 человек штат, занятый тайными операциями и шпионажем. Нельзя сказать, что с административной точки зрения, это было абсолютно неоправданным решением. Но реализовано оно было таким образом, что ударило в первую очередь по командному составу ЦРУ и потому было воспринято как чистка.

Тэрнер утратил доверие сотрудников Управления — и доверие общественности тоже. Он упустил шанс вести дело в стиле Буша, умевшего завоевать расположение и сотрудников разведки, и Конгресса, и общественности. Конгресс проявлял все большее беспокойство по поводу того, что, пытаясь бороться с какими-то второстепенными промахами в работе ЦРУ, Тэрнер приносил в жертву этой борьбе нечто более существенное — разведчиков-профессионалов, что неизбежно должно было сказаться на общем уровне работы Управления. И Тэрнер не сумел обрести поддержку у законодателей. Говоря о моральном состоянии ЦРУ при Тэрнере, следует отметить, что оно было низким — иначе и не могло быть при картеровской внешнеполитической линии — тусклой и стратегически непоследовательной.

В среде сотрудников ЦРУ преобладало неуважительное отношение к картеровскому правительству в целом. Тем более, что разведывательное сообщество видело, что правительственные лица, как и часть публики, относились к разведке с недоверием. Постепенно улетучивалось традиционное чувство гордости своей работой, свойственное разведчикам-профессионалам, утрачивалось чувство удовлетворения от сознания, что деяния их, пусть и невоспетые, идут на пользу стране. Специалистов тайных служб стимулирует сознание, что они нужны и что дела их высоко ценятся; а тут ни подлинной работы, ни уважения — есть от чего упасть духом.

Разведывательные службы были ошеломлены потоком сведений о их деятельности, выплеснувшимся на страницы газет в результате работы комиссии Черча, и не были склонны делиться с кем-либо данными, полученными из агентурных источников, из страха, что эти источники будут поставлены под удар, если добытая ими информация станет достоянием прессы. Тэрнер никогда не пользовался такой поддержкой президента, как в свое время пользовались ею Даллес и Маккоун, да и вообще влияние его в правительственных кругах было, судя по всему, невелико. И ЦРУ едва-едва катилось вперед — всего лишь на первой скорости.

В Вашингтоне вообще преобладала атмосфера неопределенности, и это сказывалось на многом. По словам адмирала Тэрнера, Картер просил его сделать все возможное, чтобы разведывательные агентства действовали в строгом соответствии с законом и американскими ценностями. Ни тот, ни другой даже не упомянули о том, что агентства эти прежде всего должны поставлять информацию, необходимую для обеспечения безопасности США. Первой законодательной инициативой Картера, имеющей отношение к разведке, был закон о том, что без разрешения федерального судьи нельзя устанавливать подслушивающую аппаратуру, даже если объектом такого подслушивания являются агенты иностранной разведки.

Неуважение к ЦРУ по-своему обнаружилось в ноябре 1977 года, когда суд приговорил бывшего директора ЦРУ Ричарда Хелмса к штрафу и условному тюремному наказанию за то, что в 1973 году он не представил сенатской комиссии полного и всестороннего отчета о тайной деятельности ЦРУ в Чили. Хелмс не оспаривал обвинений, однако заявил, что по самому своему положению он был обязан хранить в секрете определенные аспекты деятельности ЦРУ, что он не имел права открывать эти секреты тем, кто знать их не правомочен, и этим объясняется его поведение на открытом для публики заседании сенатской комиссии. И он был вынужден выслушивать судью окружного суда Баррингтона Паркера, обрушившегося на него с «разоблачениями». «Вы, — заявил судья. — предстали перед судом, ибо на вас лежат дела бесчестные и постыдные». Такое возможно только в Соединенных Штатах Америки!

Ирония состоит в том, что незадолго до этого, в том же 1977 году, выступление главы КГБ Юрия Андропова прерывалось аплодисментами Брежнева и всего Политбюро, когда он восхвалял деяния своей разведки, «стоящей на страже безопасности советского государства и советской системы». При этом он процитировал Ленина, сказавшего, что «революция ничего не стоит, если она не умеет защитить себя».

24 января 1978 года Картер издал Исполнительное постановление № 12036 (отмененное в 1981 году). Структура разведывательных служб, введенная Исполнительным постановлением Форда, практически осталась той же. По-своему символическим было решение сохранить (хотя и при новом составе) Коллегию наблюдателей по вопросам разведки, несмотря на то что чуть ранее Картер упразднил Президентскую консультативную коллегию по вопросам зарубежной разведки, которая во многом поддерживала ЦРУ и другие разведывательные агентства.

Что касается определения функций разведывательных агентств и различного рода ограничений, то Исполнительное постановление № 12036 отличалось, к сожалению, мелочным педантизмом. Из 26 страниц восемь были посвящены тому, что запрещено делать агентствам. Министру юстиции были даны широкие полномочия в вопросе выработки руководящих указаний для всего разведывательного сообщества (и особенно для ЦРУ и ФБР), с тем, чтобы его деятельность не ущемляла прав американских граждан и иностранцев, проживающих в США. Если тон Исполнительного постановления Форда был благожелательно-спокойным, то картеровское постановление говорило языком запретов и наказаний. Это, конечно, охладило энтузиазм сотрудников разведывательных служб — их рвение было парализовано опасением запутаться в сетях многочисленных запретов.

Запретительная ориентация Картера с Мондейлом нашла свое выражение в одном из положений Акта о наблюдении за деятельностью разведки (1978 г.), согласно которому для осуществления на территории США радиотехнического слежения (даже в случаях, касающихся обеспечения национальной безопасности) необходимо получить санкцию суда.

Приблизительно в это же время стало известно, что советская агентура завладела важнейшими секретами ЦРУ. Молодой офицер разведки Уильям Кэмпайлс был обвинен в том, что продал советскому агенту оперативный справочник по ведению разведки при помощи спутников. И чуть ли не одновременно с этим обнаружилось, что советская агентура завладела данными об электронной и фотографической аппаратуре, используемой в разведке. Эти данные были проданы разведке противника двумя молодыми калифорнийцами из фирмы, работавшей (по контракту) над проектами ЦРУ. Сведения об этом встревожили общественность, и журналисты обрушились с упреками на ЦРУ за то, что оно не в состоянии уберечь свои самые секретны материалы. Маятник качнулся назад — к тревоге о национальной безопасности.

Все большее число людей начало осознавать, что, возможно, наложенные на ЦРУ ограничительные путы слишком уж стеснительны. И более всего, вероятно, этому способствовали сведения о постоянном росте советской военной мощи, в том числе сведения о ракетах СС-17, СС-18 и СС-19, а также о сверхзвуковом бомбардировщике «Бэкфайер». Москва вела активную подрывную работу во многих странах света, и возросшая ее военная мощь служила гарантией того, что США не осмелятся открыто пресечь эту подрывную деятельность. Отправка кубинских войск в Анголу, Эфиопию и Йемен усилила советскую политическую и экономическую мощь. Вьетнам уже официально стал союзником СССР и разместил на своей территории советские воинские части для противостояния давлению коммунистического Китая. Советские войска вошли в Афганистан, чтобы поддержать тамошний — весьма шаткий — просоветский режим, а Иран погрузился в хаос, и шах, не получив никакой помощи от США, отказался от трона. И самой большой степенью унижения США стал захват в Иране около пятидесяти американских дипломатов, которых аятолла Хомейни держал заложниками более года.

Тут не место вдаваться в детали по поводу трагедии, обрушившейся на Иран (да и не только на него) во второй половине картеровского правления. Телевидение что ни день показывало беснующиеся в Тегеране толпы фанатиков, выкрикивающих антиамериканские лозунги. Одно это должно было подействовать отрезвляюще на многих американцев — они поняли, что Америка нуждается в твердой внешнеполитической линии, большей оборонной мощи и в более эффективном разведывательном аппарате.

Это факт — что ЦРУ не предвидело революцию в Иране, не подтолкнуло картеровский Совет национальной безопасности к выработке реалистической стратегии и оказалось неспособным разрешить кризис, возникший в связи с захватом в Иране американских заложников. Но в тех обстоятельствах трудно было ожидать от ЦРУ большего, чем оно все-таки умудрялось делать. С каждым днем увеличивалось число людей, которые, отказавшись от недавнего предубеждения к ЦРУ. настаивали на необходимости улучшить работу разведки — не только для того, чтобы следить за ростом советской военной мощи, но и для того, чтобы США не оказались беззащитными перед лицом ситуаций иранского типа, перед лицом насилия и анархии, угрожающих то той, то другой части света.

К 1979 году чуть ли не все уже жаловались скорее на пассивность разведывательной деятельности ЦРУ за рубежом, чем на некую неправомерность его действий на территории США. Сенатор Даниэл Мойнихен, член сенатского комитета по вопросам разведки, обратил внимание на то, что беспрецедентно большое число опытных работников ЦРУ — среднего и верхнего звена — ушли в отставку. Он назвал такие цифры: в 1977 году из ЦРУ ушли 400 человек; в 1978 — 650; и еще несколько сот человек — в 1979 году. 25 мая 1979 года Мойнихен подытожил свои наблюдения в «Нейшенл ревю»: «Сегодня у нас вообще нет никакого разведывательного агентства». И даже сам Картер начал жаловаться на низкое качество разведывательных оценок таких сложных ситуаций, как иранская. «Ю-эс ньюс энд уорлд репорт» (7 мая 1979 г.) высказался насчет «упадка морального духа» в стенах ЦРУ, а «Уолл-стрит джорнел» (4 октября 1979 г.) предпослал своему репортажу набранные жирным шрифтом слова: «Специалисты опасаются, что в битве разведок США проигрывают Советскому Союзу». Опытный политический комментатор Хью Сайди, статьи которого всегда отличались уравновешенностью, написал в «Вашингтон стар» (9 декабря 1979 г.): «Тревог становится все больше. Они свидетельствуют о необходимости улучшить работу разведки». Одиннадцать дней спустя «Нью-Йорк таймс» — одна из зачинщиц крестового похода против ЦРУ, в редакционной статье заявила о необходимости «восстановления американской разведки».

В 1980 году Картер громогласно сообщил о смене внешнеполитического курса, сказав, что извлек должный урок из советской оккупации Афганистана. Словно он начал изучать советскую политику, лишь заняв президентский пост!

Выступая перед Конгрессом 23 января 1980 года, Картер впервые более или менее объективно отозвался о разведке. Начав, как обычно с уничижительной ноты, он закончил призывом к усилению тех самых мер безопасности, которые он недавно так строго порицал, и уменьшению числа ограничений, которые сам же и ввел.

«Нам также нужно как можно скорее утвердить новую хартию, в которой надо четко определить легальные полномочия и форму подотчетности наших разведывательных агентств. Мы должны позаботиться о том, чтобы впредь не было случаев злоупотребления, но вместе с тем мы должны усилить охрану важной информации, мы должны отменить необоснованные ограничения, отрицательно влияющие на нашу способность получать разведывательные данные».

И в самом деле, период разочарований разведывательным сообществом близился к концу, хотя надежды, вспыхнувшие было в связи со словами Картера о новой хартии, не оправдались, пока президентом не стал Рейган. Тогда вместо либерального демократа Бэрча Бая председателем сенатского комитета по вопросам разведки стал стойкий консерватор Гарри Голдуотер, а начальником служебного персонала этого комитета назначили бывшего высокопоставленного офицера ЦРУ Джона Блейка (до этого он был президентом Ассоциации бывших офицеров ЦРУ — организации, выступавшей за необходимость более сильной, менее стесненной всякими ограничениями разведывательной системы). И в дополнение ко всему прочему на выборах провалился сенатор Фрэнк Черч — этот бич американского разведывательного сообщества. Это было неплохим признаком. Чего бы там еще ни возжелали избиратели, одно было очевидно — они требовали нового подхода к ЦРУ.

Глава 7

Новые времена для ЦРУ

Когда в 1981 году Рейган занял президентское кресло, одной из важнейших программ, начатых им для укрепления стратегического положения США, была программа восстановления национальной разведывательной системы и особенно Центрального разведывательного управления, столь жестоко разруганного и катастрофически ослабленного. Надо было срочно восстанавливать разрушенное в 70-х годах, и тут помощником и советником Рейгана стал прежний директор ЦРУ, а теперь вице-президент Джордж Буш; для непосредственной же реализации программы восстановления ЦРУ Рейган обратился к своему близкому другу, незаурядному юристу и ветерану агентурных служб УСС Уильяму Кейси.

Кейси — человек с большим административным и политическим опытом, в частности, во времена Никсона и Форда он был заместителем государственного секретаря по экономическим вопросам. Кроме того, он был историком (автором отличной книги о войне за независимость США) и неоднократно демонстрировал свое мастерство юриста в процессах с политической окраской. Не менее важно и то. что в предвыборной кампании он командовал рейгановским штабом, и настолько удачно, что заслужил полное доверие президента, без какового трудно добиться многого на посту главы разведки в Америке, где процесс выработки политических решений крайне сложен.

Кейси был влиятельной фигурой в УСС уже во время второй мировой войны, когда возглавлял лондонский офис Управления стратегических служб, неся ответственность за программу засылки агентуры в гитлеровскую Германию (Подробно роль Кейси описана в изданной в 1978 году книге Джозефа Персико «Piercing the Reich“). Много позже — при Форде — он был членом Президентской консультативной коллегии по вопросам зарубежной разведки, президентом организации «Ветераны УСС» (наградившей его премией Донована) и членом Консультативного совета Центра исследований национальной разведки.

У.Кейси

Билл Кейси воплощал мировосприятие, опыт и знания того единственного в своем роде поколения американцев, которые выстроили здание центральной разведывательной системы, чтобы внести свой вклад в сражения на полях второй мировой войны. Для него политическая робость и настроения пораженчества, характерные для картеровской эпохи, были аберрацией, понятной в свете провала США во Вьетнаме, но ни в коем случае неприемлемой. Рейган был того же мнения.

Спокойный, непритязательный человек, Кейси всем своим обликом воплощал организатора и политического мыслителя, что резко отличалось от лихих манер главы УСС Дикого Билла, от учтивости «обершпиона» Даллеса. Стиль его был уникальным, и в то же время в чем-то он напоминал Даллеса и Маккоуна — тот же высокий уровень профессионализма и тот же широкий кругозор. Кейси, похоже, был единственным, кто в наши трудные времена, когда опасность извне так велика, мог возродить былое наследие УСС.

Миссия Кейси состояла в том, чтобы работать рука об руку с президентом, который считает необходимым укреплять оборонную мощь США и союз с содружеством демократических стран. В тот период перед США стояла насущнейшая задача — надо было достичь влияния Советского Союза и таких его сателлитов, как Куба, Северная Корея и Восточная Германия.

Помимо собственного опыта и способностей, на стороне Кейси была и общая ситуация. Прежде всего, он пришел в ЦРУ, когда принцип отчетности перед Конгрессом уже вполне прижился на практике; это гарантировало соблюдение конституционных процедур, когда дело касалось возложенных на разведку задач. Во-вторых, Кейси обнаружил, что пыл, с которым Конгресс и общественность цеплялись за все, лишь бы наложить очередное ограничение на деятельность разведки, значительно охладел. Эти два обстоятельства стоят того, чтобы рассмотреть их подробней. Именно благодаря им ЦРУ обрело возможность перезарядить свои интеллектуальные и оперативные батареи.

Подотчетность: надзор Конгресса

Реформы, введенные фордовским Исполнительным постановлением № 11905 (от 18 февраля 1976 года), были нацелены на ликвидацию ряда структурных недостатков разведывательного сообщества. Согласно этим реформам, каждое разведывательное агентство обязано было отчитываться по нескольким линиям, конечной точкой которых был президент. Таким образом, не посягая на секретность действий агентства, в то же время создавалась гарантия, что все виды его активности законны и целесообразны. Однако существует естественная граница доверия Конгресса и общественности к президентским (или осуществляемым под его надзором) проверкам деятельности разведывательной системы. Настоящая подотчетность невозможна без участия Конгресса — только его надзор дает уверенность, что исполнительная власть не нарушает законов. Практически все, кто знаком с проблемами разведки, рекомендовал создание некоего объединенного комитета Конгресса по надзору за деятельностью разведывательного сообщества.

При Форде палата представителей не сумела завершить проведенное ею расследование работы разведки каким-то конкретным актом, так что неудивительно, что она не смогла создать вместе с сенатом объединенный комитет.

Сенат, в свою очередь понимая, что до учреждения объединенного комитета может пройти немало времени, создал свой отдельный комитет. Он был учрежден 19 мая 1976 года и получил название Специальный комитет сената по вопросам разведки. А позже, 14 июля 1977 года, был создан Постоянный комитет палаты представителей по вопросам разведки — с тем же кругом задач. Так была выработана форма подотчетности ЦРУ и других разведывательных агентств не только президенту, но и Конгрессу. Эта система двойной проверки помогла общественности обрести уверенность в том, что деятельность разведки отныне находится под бдительным контролем.

Когда Конгресс принял Акт национальной безопасности (1947 г.), учредивший ЦРУ, в стенах его царило общее согласие относительно того, что страна нуждается в центральной разведывательной системе для сбора и оценки информации. Жестокая бесцеремонность политических методов Сталина (в 1946 и 1947 годах), при помощи которых он навязывал свой контроль странам Центральной Европы, одновременно оказывая военное давление на Иран, Турцию и Грецию, определяла лицо послевоенного периода и создала такие понятия, как «железный занавес» и «холодная война». В той атмосфере понимание, что мы нуждаемся в эффективной разведке, дабы предотвратить повторение Перл-Харбора, было велико. И мало кто заботился о создании механизма контроля над деятельностью разведки.

В той ситуации (как и позже — от корейской войны до кубинского ракетного кризиса в 1962 году) ЦРУ стало весомой частью американского правящего аппарата, при том, что общественность мало знала о деятельности Управления. Большинство американцев, включая конгрессменов, имели довольно смутное представление о том, чем, собственно говоря, должны заниматься разведывательные агентства, и мало кто изъявлял желание махнуть рукой на свое право располагать детальной информацией об этой части нашей системы национальной безопасности.

Многие конгрессмены считали, что ЦРУ и другие разведывательные агентства заслуживают уникальной степени свободы от всякого рода ограничительного надзора из-за того, что работа их, чтобы быть успешной, должна делаться втайне.

Кроме того, у многих понятие разведки ассоциировалось с понятием войны (реальной или «холодной»), во время которой власть президента как главнокомандующего имеет первостепенное значение для интересов государства.

Тем не менее (согласно принципу разделения власти в открытом обществе) со временем выработалась система надзора за деятельностью ЦРУ со стороны Конгресса. Конституция дарует Конгрессу право облагать население налогом на предмет ассигнования мер, необходимых для «обороны и общего благосостояния Соединенных Штатов Америки». С самого начала ЦРУ нужны были деньги для жалованья сотрудникам и на покрытие расходов, связанных со сложным делом сбора информации и координации деятельности всех агентств. Плюс к этому — по мере роста международной напряженности — возрастала активность ЦРУ за рубежом в сфере шпионажа, контршпионажа и тайных политических операций, что обходились весьма недешево в денежном выражении. По всем этим вопросам надо было консультироваться с Конгрессом как источником финансирования, и такие консультации, действительно, имели место. Так что с самого начала Конгрессом было признано право осуществлять надзор за деятельностью ЦРУ в формах и объеме, определяемых самим Конгрессом. В частности, Конгресс разработал процедуру, в рамках которой ЦРУ информировало его о своих операциях. Такого рода брифинги ЦРУ проводило, чтобы поставить Конгресс в известность о своих планах и расположить его к ассигнованию средств на те или иные акции. До прихода к власти никсоновской администрации, не было случая, что ЦРУ скрыло какую-то информацию, относительно которой было сделано затребование от членов подкомитетов Конгресса, уполномоченных надзирать за деятельностью Управления.

Было решено, что ЦРУ с его правилами секретности и строгой дисциплины, по природе своей скорее военное ведомство, нежели обычное правительственное учреждение, и потому ответственность за законодательство, относящееся исключительно к функционированию ЦРУ, была возложена на комитеты вооруженных сил в сенате и палате представителей. Кроме того, было решено, что специальные подкомитеты комитетов по ассигнованиям обеих палат Конгресса должны располагать информацией о том, на какие цели отпускаются средства, за которые голосует Конгресс.

Но при комитетах вооруженных сил и ассигнований существовало очень небольшое число подкомитетов, устраивавших что-то вроде слушаний по поводу разведывательных программ, — если таковые устраивались, то они были закрытыми, причем ответственность за сохранение в секрете отчетов о таких слушаниях лежала скорее на ЦРУ, чем на самих подкомитетах. В течение многих лет атмосфера таких слушаний была неформальной и доверительной. Показательно. что вся эта процедура обычно называлась не слушаниями. а брифингами, в ходе которых ЦРУ информировало подкомитеты о своей деятельности. Вообще, тогда Конгресс был более заинтересован в том, чтобы что-то узнать об операциях ЦРУ, а не в том, чтобы наложить на него те или иные ограничения.

Потом с учетом необходимости для ЦРУ хранить в тайне свою деятельность, было решено ассигновать его операции из бюджета министерства обороны, в каковом, впрочем, цель этих ассигнований не указывалась. Таким образом обычные формы контроля денежных трат со стороны Конгресса и общественности не распространялись на ассигнования для ЦРУ. Более того, это давало право директору ЦРУ (с 1949 года) распоряжаться рядом фондов «бесконтрольно», что значило, что проверка этих трат осуществлялась скорее по линии действующей в рамках самого Управления процедуры ревизии бухгалтерских книг, нежели по линии, обычной в правительственных учреждениях формы отчетности.

Поскольку было явно нежелательно, чтобы иностранные разведывательные службы знали об объеме денежных фондов, которые расходуются на противостояние им, Конгресс признал целесообразным и необходимым решение о том, чтобы траты ЦРУ были замаскированы в бюджете министерства обороны. Такого рода взаимоотношения между ЦРУ и законом были явлением уникальным, но так или иначе эта процедура была одобрена комитетом Конгресса, что, без сомнения, свидетельствовало о том, что в 50-е и 60-е годы большинство членов Конгресса одобряли такой подход к проблемам ЦРУ.

В чистом виде вся система надзора работала таким образом: Конгресс формировал из нескольких человек подкомитеты по делам ЦРУ, те время от времени встречались с представителями Управления на предмет получения интересующей их информации, а затем в самом общем виде ставили в известность комитеты Конгресса о том, что программы ЦРУ легитимны. Если специальный подкомитет по ассигнованиям деятельности ЦРУ давал свое согласие, тогда эти ассигнования маскировались в бюджете министерства обороны так основательно, что ни Сенат, ни палата представителей, одобряющие этот бюджет, не больно-то могли понять, какие именно суммы выделены ЦРУ. Эта процедура, конечно, была удобна для ЦРУ. Однако с течением времени ситуация в Конгрессе изменилась, и, раз за разом отказываясь утверждать бюджет министерства обороны, Конгресс в конце концов добился отмены этой системы.

В течение 25 лет (начиная с 1947 года) Конгресс был достаточно мудр, чтобы понимать, что разведка нуждается в такого рода подстраховке и в такого рода специальных процедурах. И вплоть до недавнего времени Конгресс одобрительно относился к этим процедурам и, если вносил в них изменения, то незначительные. В середине 50-х и в начале 60-х годов я кое-что узнал о процедуре брифингов для Конгресса, а став заместителем директора по разведке (1962–1966 гг.) я и сам в них участвовал множество раз.

В ходе таких брифингов ЦРУ давало основательную информацию о своих программах членам четырех подкомитетов Конгресса, особенно в случаях, когда эти программы были из числа дорогостоящих или когда осуществление их могло стать достоянием гласности, что поставило бы конгрессменов в затруднительное положение (если их о том заранее не предупредить). Зачастую обсуждались такие важные темы, как U-2 и разведка при помощи спутников земли, создание тайной армии народа мяо в Лаосе и общие возможности ЦРУ в тех или иных горячих точках планеты.

В мои времена ключевыми фигурами в этого рода вопросах были сенатор Ричард Рассел и конгрессмен Карл Винсон наряду с другими опытными государственными деятелями вроде сенаторов Карла Хейдена, Стюарта Саймингтона и Леверетта Солтонстолла. Позже стали играть важную роль сенатор Джон Стеннис и конгрессмен Эдвард Хэберт. Клеренс Кеннон и Джордж Махон в течение многих лет председательствовали в комитете по ассигнованиям палаты представителей и, поскольку они осуществляли наблюдение за работой подкомитетов, то зачастую для них ЦРУ устраивало специальные брифинги.

Все эти люди, как и другие, причастные к надзору за деятельностью ЦРУ, обладали не только престижем, но и реальным весом в системе комитетов Конгресса. Это были серьезные люди, действительно обеспокоенные национальной безопасностью. Они задавали множество вопросов, порой выдвигали те или иные предложения. С другой стороны, они смотрели на себя только как на тех, кто несет общую законодательную ответственность за деятельность разведки — ответственность, выпавшую на долю Конгресса благодаря тому, что он контролирует денежные фонды. Они очень нечасто вникали в различные запутанные детали разведывательных операций и обычно не стремились узнать источники получения разведывательной информации. В общем, они относились скорее доброжелательно, нежели критически к тому, что им доводилось узнать о разведке, а они о ней знали все, что хотели знать. Зачастую, правда, они отказывались вникать в оперативные детали, поскольку искренне боялись случайно проболтаться и тем нанести ущерб разведке.

Эта система надзора за разведкой была эффективной, несмотря на всю неформальность стиля ее работы. И она оставалась в силе многие годы. Время от времени ЦРУ устраивало специальные брифинги для подкомитетов обеих палат Конгресса по иностранным делам. Ясно, что подкомитеты Конгресса не координировали между собой свою деятельность и не являлись неким структурированным надзорным органом, но, несмотря на это, Соединенные Штаты Америки за пятнадцать лет создали самую всеобъемлющую и компетентную разведывательную систему из всех, наличествовавших в мире, — создали, начав практически с нуля, выстроили ее с общего согласия исполнительной власти и Конгресса. В тот период не было случаев, чтобы неуполномоченные на то люди доводили до общего сведения секреты ЦРУ. Около двадцати членов Конгресса знали, в чем суть очередной программы разведки и на что идут деньги, за ассигнование которых они голосуют. Разведывательное сообщество действовало эффективно в сфере усовершенствования техники сбора информации, накапливало опыт анализа стратегических данных и — в случаях, когда на то было распоряжение президента предпринимало тайные политические или полувоенные акции за границей.

Именно последние из перечисленных функций и таили в себе, как оказалось, семена несчастий. Когда в стране и Конгрессе царит общее согласие относительно стратегии сдерживания коммунизма, чуть ли не любая система надзора за деятельностью разведки будет работать хорошо. Но в конце 60-х годов в связи с американской политикой во Вьетнаме общественную жизнь страны захлестнула волна раздоров. Под вопрос были поставлены сами основы американской политики.

Когда отношения между Белым Домом (при Никсоне) и Конгрессом стали холодными и общее настроение Конгресса характеризовалось подозрительностью, были подняты вопросы об операциях, связанных с Вьетнамом. Некоторые из них носили юридический характер — такие, как: каким образом столь широкомасштабные полувоенные акции получили одобрение и ассигнования? Другие были принципиального порядка. На волне разоблачений, связанных с уотергейтским скандалом (в 1973 и 1974 гг.), когда обнаружилось, что Никсон неоднократно злоупотреблял властью, когда стала известна его приверженность к чрезвычайно тайным методам руководства многими формами жизнедеятельности государства, в сознании общественности зародилось подозрение, что и в стенах ЦРУ, самого секретного из всех секретных агентств, не обошлось без греха.

В этих обстоятельствах, конечно, надо было создавать новую систему надзора за деятельностью разведки. Первейшее требование к действительно эффективной системе надзора: она в целом должна пользоваться доверием Конгресса, и при этом секретная информация, ставшая доступной комитетам Конгресса, не должна просачиваться в прессу. Подотчетность избранным представителям народа — фундамент политической жизни США. ЦРУ всегда было подотчетно президенту. однако отношения Управления с Конгрессом были определены слишком нечетко, и потому обе стороны толком не понимали степень своих обязанностей и прав.

В результате трудов комитетов Черча и Пайка стало ясно, как это сложно и вместе с тем важно уберечь секретную информацию от разглашения. Сегодня в Конгрессе отыщется разве что горстка людей, готовых отрицать необходимость определенной завесы секретности над работой разведки — секретности в интересах страны. Такого рода секретность не противоречит принципам демократического общества, как не противоречат им закрытые заседания большого жюри. Порой американцы высказываются так, словно любой секрет — зло. Но большинство умных людей наверняка согласны, что необходимо хранить в секрете сведения о важном для защиты страны оружии или сведения об источниках информации, благодаря которым можно нейтрализовать попытки свергнуть дружественное США правительство. Только пуристы могут требовать, чтобы очевидные выгоды, проистекающие из тайной активности разведки, были принесены на алтарь абсолютной открытости действий всех правительственных ведомств.

Другими словами, надзорная система не должна нарушать положение Акта национальной безопасности от 1947 года о сохранении в тайне источников разведывательной информации и методов работы разведки.

Основная обязанность комитетов, осуществляющих надзор за разведкой, состоит в рассмотрении программ разведслужб и ассигнований на их осуществление (включая и разведотделы министерства обороны, государственного департамента и ФБР), а также в обсуждении крупномасштабных проектов, особенно проектов тайных акций. Членство в надзорных комитетах обеих палат Конгресса должно быть вполне репрезентативно — желательно, чтобы в каждом из них участвовало по два представителя от комитетов по вооруженным силам, ассигнованиям, иностранным отношениям и законодательству. Представителям этих комитетов обычно следует концентрироваться на проблемах, наиболее близких их собственным интересам, не встревая бесцельно во все вопросы, обсуждающиеся на заседаниях.

Комитет палаты представителей должен, как правило, рассматривать общую программу и бюджетные вопросы, обращая внимание на то, чтобы разведывательные операции служили целям обороны страны.

Сенатский же комитет предпочтительно концентрируется на вопросах, явно затрагивающих сферу внешней политики, то есть сферу, относительно которой у сената есть оговоренные конституцией обязанности: давать советы и одобрять (или не одобрять) международные договоры и назначения дипломатических представителей США.

Поскольку большая часть работы разведки сводится к сбору информации и оценке ее, заседания комитетов Конгресса не должны, как правило, изобиловать столкновениями противоположных мнений. На деле, проблема в том, как добиться, чтобы действительно влиятельные и известные конгрессмены (люди очень занятые) уделяли достаточно времени рассмотрению этих вопросов. Одна из причин неудовлетворительности работы прежних надзорных комитетов в том, что ряд конгрессменов относился довольно небрежно к своим обязанностям, что приводило к ошибкам.

Конечно, не менее важным для надзорного аппарата Конгресса является признание с самого начала, что ответственность за разведывательную работу как таковую лежит на исполнительной власти (что соответствует и конституции).

Исполнительная же власть, ставя определенные задачи перед теми или иными ведомствами, отчитывается перед Конгрессом, но подотчетность эта не значит, что Конгресс может осуществлять руководство всеми стадиями реализации этих задач. Основная забота надзорных комитетов — осуществлять надзор за деятельностью разведки, причем надзор достаточно основательный, чтобы весь Конгресс был уверен, что программы разведки и цели их не противоречат политике и принципам страны. За ту часть своей деятельности, которая связана со сбором разведывательной информации, ФБР тоже обязано регулярно отчитываться перед надзорными комитетами. Цель этого отчета состоит в том, чтобы проконсультироваться с членами Конгресса относительно общего направления деятельности ФБР и наиболее существенных решений, затрагивающих сферу интересов других агентств.

При такой системе члены надзорных комитетов могли бы играть конструктивную роль, доводя до сведения президента и его советников, как Конгресс относится к тем или иным важным вопросам. От сотрудничества Белого Дома и Конгресса выигрывают обе стороны — и государство в целом.

Наша политическая система устроена так, что в вопросах обороны и внешней политики президент не может принудить Конгресс действовать вопреки его мнению. Равным образом и Конгресс не может (разве что только туго завязав мешок с деньгами) воспрепятствовать президенту предпринять шаги, которые тот считает благом для страны. А потому необходимо совершенствовать надзорную систему Конгресса, формируя ее из наиболее толковых и уважаемых конгрессменов. Тогда надзорные комитеты станут источником полезных советов не только для президента, но и для ЦРУ.

Конгресс одобрил процедуру, согласно которой президент и разведывательные агентства обязаны предоставлять ему важную информацию. При этом подразумевается, что Конгресс будет так же ревностно предупреждать утечку этой информации, как это принято в органах исполнительной власти. И в самом деле, правила соблюдения секретности должны быть одинаковыми для всех.

В виду конституционных гарантий свободы информации и дебатов, нет, вероятно, возможности прибегать к уголовному преследованию конгрессменов и газетчиков[13]. Тем не менее, когда вопрос стоит о безопасности страны, палаты Конгресса вполне способны принять нужные дисциплинарные меры. В частности, конгрессмены, состоящие в надзорных комитетах, должны подчеркивать необходимость сохранения в тайне разведывательных источников и методов работы разведки, так же, как и необходимость хранить в секрете сведения, почерпнутые в ходе рассмотрения разведывательных программ и бюджетных вопросов. Впрочем, следует отметить, что, к счастью, надзорные комитеты и сената, и палаты представителей понимают эту проблему.

Вопрос о том, до каких пределов надзорные комитеты должны быть заранее осведомлены о тайных акциях за рубежом — не из простых. Мнения о нем противоречивы, поскольку сами эти акции зачастую — довольно спорная составная часть внешнеполитической линии. Тут ЦРУ действует не по собственному усмотрению, а всего лишь в качестве инструмента политики. Не интересы разведки определяют целесообразность и необходимость осуществления тайных акций, а интересы нашей внешнеполитической стратегии. При выработке политического решения ЦРУ лишь высказывает свое мнение о шансах осуществить миссию тайно. Ни ЦРУ, ни другое разведывательное агентство не могут пытаться растолковывать смысл таких политических решений Конгрессу — это было бы неуместно и чревато негативными последствиями.

Если ЦРУ намерено осуществить тайную акцию на основании конфиденциальных инструкций президента или имеющего должные полномочия члена правительства, оно обязано проконсультироваться с надзорными комитетами. Если члены комитетов имеют какие-то возражения, таковые должны быть доведены до сведения представителей президента. Мне не видится возможным, чтобы в таком случае члены комитетов прибегали к праву «вето». Им следует лишь предупредить президента, что Конгресс может выступить против этой акции или, допустим, сообщить президенту, что, по их мнению, избиратели, узнав об этой акции, могут оказаться недовольны ею.

Конгрессмены, возражающие против тайных акций, относительно которых они были проинформированы в качестве членов надзорных комитетов, должны взять на себя инициативу во всестороннем обсуждении этого вопроса прежде всего не с представителями разведки, а с теми членами кабинета министров, которые имеют прямое отношение к этим акциям (обычно это государственный секретарь или, реже, министр обороны). Неизменным правилом такого рода обсуждений должны быть полная секретность их. В любом случае это вопрос о границах прав и привилегий Конгресса, не имеющий прямого отношения к работе комитетов, надзирающих за деятельностью разведки. В принципе, такого рода разногласия между Белым Домом и Конгрессом не редкость, как не редкость и мирное их разрешение.

Следует, однако, четко понимать, что несогласия относительно тайных акций — это одно, а проблемы центральной разведывательной службы — другое. Конгресс не должен поджаривать ЦРУ на огне критики за то, что оно верно следует приказам президента. Если ЦРУ получило приказ об осуществлении той или иной полувоенной или политической программы, его дело подчиняться, оставив политические распри по поводу этой программы правительству и Конгрессу.

В течение многих лет ЦРУ не выступало с проектами крупномасштабных тайных операций из-за абсурдного требования Конгресса, чтобы о всех своих акциях (кроме обычных — по сбору информации) ЦРУ заранее ставило в известность членов восьми комитетов. Это положение поправки Хьюса-Райана было принято в 1974 году в качестве дополнения к закону о помощи иностранным государствам, и в результате чуть ли не всякая информация о проектах тайных операций тут же становилась достоянием прессы. К примеру, президент Форд хотел в 1975 году оказать тайную помощь антикоммунистическим партизанским соединениям в Анголе и, кроме того, выступая за оказание финансовой поддержки центристским и правым партиям Италии. И что же? Конгрессмены или служащие Конгресса умышленно сделали так, чтобы сведения об этих намерениях просочились в прессу. После чего не было смысла даже и выдвигать эти проекты. А в июне 1976 года Конгресс и вовсе одобрил поправку Кларка к закону о контроле над экспортом оружия — поправка эта недвусмысленно запрещала осуществление каких-либо тайных операций в Анголе. Ибо тайные акции как таковые были несовместимы с мировоззрением Картера и Мондейла.

При такой системе, когда границы ответственности столь рыхлы, не могло быть и речи о серьезных операциях тайного порядка. И в результате, — конечно, чуть ли не полная утрата мастерства, необходимого для такого рода операций Поправка Хьюса-Райана была пересмотрена только в конце пребывания у власти картеровской администрации.

И, наконец, система Конгресса по надзору за разведывательной деятельностью должна рассматривать вопросы, связанные с контршпионажем, контрразведкой и внутренней безопасностью. Если такого рода акции осуществляются за границей, то отвечает за них, как правило, ЦРУ или службы контрразведки министерства обороны, заинтересованные в охране своих размещенных за рубежом сил и объектов. Степень надзора за такими акциями аналогична таковой, когда дело касается других разведывательных программ. Однако часто бывает, что информация о планах вражеской агентуры за границей переплетается с данными о ее подрывной, шпионской или диверсионной деятельностью на территории США. Тогда необходимо, чтобы за этой агентурой вела наблюдение служба безопасности, с тем чтобы потом арестовать ее. Эти функции возложены на ФБР и местные отделения полиции. ЦРУ к ним отношения не имеет (по крайней мере сегодня).

Тем не менее, сбор информации об агентах иностранных разведок, которым занимается ФБР в рамках своих задач по обеспечению внутренней безопасности, самым существенным образом соотносится с аналогичной работой ЦРУ за рубежом, и общая совокупность всех данных лежит в основе всесторонней опенки возможностей и намерений зарубежных разведок. Так же как этот аспект деятельности ФБР должен осуществляться в координации с деятельностью всего разведывательного сообщества, так и вообще разведывательные операции ФБР обычно рассматриваются теми же надзорными комитетами Конгресса, которые наблюдают за деятельностью ЦРУ и других разведывательных агентств. Ответственность за бюджет ФБР может быть поделена между комитетами, рассматривающими бюджет всего министерства юстиции.

Неприятности самого худшего свойства обрушились на ЦРУ в конце 60-х и первой половине 70-х годов именно из— за того, что оно, поддавшись сильному давлению со стороны президентов Джонсона и Никсона, требовавших выявить связь антивоенных демонстрантов с иностранными разведками, вторглось (пусть и незначительно) в сферу деятельности ФБР. Будь тогда надзорная система Конгресса эффективной, это было бы удачей — тогда, возможно, ЦРУ сумело бы не уступить требованиям президентов, попирающим дух хартии Управления.

Конгрессменам следует четко различать, где проходят границы между зарубежной деятельностью отделов контршпионажа и наблюдением за вражеской агентурой на территории США, хотя это и не легко, ибо границы этих видов деятельности, как уже было сказано, размыты и накладываются друг на друга.

Восстановлению веры американского народа в совместимость компетентной разведывательной системы с принципами жизнедеятельности открытого общества может во многом помочь Конгресс, если он всего-навсего потребует, чтобы ему представляли на рассмотрение ежегодный программный бюджет разведывательного сообщества. В рамках такого рассмотрения директор ЦРУ должен будет в общих чертах описать функции и программы каждого агентства, занятого сбором, обработкой и анализом разведывательных данных. Бюджетные межевые камни, отмечающие линию деятельности разных агентств, самым естественным образом прояснят вопрос о распределении ответственности между ними. И сами агентства, и Конгресс тогда лучше поймут, куда именно и на что идут деньги налогоплательщика.

Практически каждое министерство собирает разведывательную информацию для своих собственных целей, и некоторые из этих данных полезны для аналитиков ЦРУ. Нет никакого сомнения относительно того, что эти данные должны быть доступны директору ЦРУ и подчиненной ему системе национальных оценок, но вместе с тем операции, вследствие которых получены эти данные, нельзя включать в бюджет Центрального разведывательного управления. К примеру, министерство финансов, Агентство по борьбе с контрабандой наркотиков при министерстве юстиции и почтовая служба располагают определенным объемом информации о действиях иностранных агентств, нарушающих законы США и угрожающих нашим национальным интересам. Эти данные, конечно, должны быть доведены до сведения центральной разведывательной системы. Однако работа этих ведомств не может быть включена в бюджет разведки или стать объектом рассмотрения надзорных комитетов Конгресса.

Один из вечных вопросов — вопрос о том, следует ли Конгрессу публиковать бюджет разведки в чистом виде или. как и ныне, тот должен быть замаскирован в огромном бюджете министерства обороны, поскольку данные о разведывательном бюджете способны рассказать слишком многое иностранным правительствам. Конституция требует, чтобы «время от времени публиковались сведения о всех расходах общественных денег». Кое-кто считает, что сокрытие фондов ЦРУ — нарушение этого положения конституции

Мне же кажется, что ежегодная публикация очень общих сведений о программном бюджете, где указана лишь конечная сумма затрат разведывательного сообщества, мало что даст службам иностранной разведки. В любом случае, наше общество настолько открыто, что любой толковой шпионской организации не составляет труда определить общие параметры программы разведывательного сообщества США. Мне бы хотелось, чтобы нам не пришлось каждый год публиковать точную сумму, отпущенную на деятельность разведывательного сообщества, дабы московские и пекинские стратеги не знали, расширяем мы свою разведывательную активность или сворачиваем ее, но на самом деле такие публикации мало что добавляют к тому, что иностранная агентура может и сама узнать. Во всяком случае, ущерб от таких публикаций невелик, зато они помогут завоевать доверие Конгресса и общественности, которые лишний раз убедятся в подотчетности деятельности разведки. Если президент и Конгресс достигнут соглашения о том, чтобы не указывать точные цифры бюджета разведки, а ограничиваться общим описанием ее функций, выгода от такого рода публикаций будет существенной и поможет урегулированию работы надзорных комитетов Конгресса.

Помимо рассмотрения бюджетных вопросов, надзорные комитеты Конгресса также периодически запрашивают от директора ЦРУ отчеты о тех из находящихся под его юрисдикцией разведывательных агентствах, чья деятельность нарушила границу, отделяющую работу разведки за рубежом от службы по обеспечению внутренней безопасности. Они. кроме того, должны запрашивать годовой (или даже полугодовой) отчет от министра юстиции о деятельности ФБР и любого другого национального правоохранительного агентства, в чьих досье накапливается полезная для директора ЦРУ информация. Такие отчеты изучаются для выяснения, не нарушаются ли законы и инструкции при установке подслушивающих устройств и проведении тайных обысков и конфискаций.

Поскольку теперь для большинства случаев установки подслушивающих устройств требуется юридическая санкция, будет легко составлять статистические отчеты и обзоры такого рода дел, чтобы Конгресс мог убедиться, что разведывательные операции на территории США осуществляются в соответствии с законом и не покушаются на гражданские права американцев.

ФБР обязано действовать на основании инструкций, разработанных министром юстиции и доведенных до сведения надзорных комитетов Конгресса. Существуй такая процедура раньше, ЦРУ не превысило бы своих полномочий в случаях сбора сведений о диссидентских организациях (операция «Хаос») и перлюстрации почтовых отправлений. Такого рода действия может осуществлять лишь ФБР, да и то в соответствии с законом и инструкциями. В частности, перлюстрация почтовых отправлений может осуществляться только в случаях крайней необходимости, и каждый случай должен быть доведен до сведения надзорных комитетов Конгресса. Хотя информация, которая может быть получена в результате перлюстрации, окажется, вероятно, полезной для ЦРУ, оно не имеет права быть прямо причастным к такого рода операциям.

И наконец, новый надзорный аппарат Конгресса должен служить каналом связи с Конгрессом как таковым. По этому каналу до Конгресса следует доводить информацию важного свойства, поступающую от разведывательного сообщества (с учетом степеней секретности). Разве не смехотворно, что США располагают когортой опытных исследователей и аналитиков, а результатами их трудов пользуется только исполнительная власть, тогда как Конгрессу они недоступны? Тем более сейчас, когда введена в действие надежная процедура обращения с секретной информацией, за осуществлением которой следят надзорные комитеты Конгресса. Так что директор ЦРУ вполне может доводить до сведения Конгресса доклады аналитиков, определив степень его секретности Конгресс может использовать эту информацию по своему усмотрению. Изрядное количество ее может быть опубликовано, если Конгресс недвусмысленно постановит, что национальные разведывательные агентства обязаны делать достоянием гласности все сведения, которые не ставят под удар источники разведывательной информации и методы работы разведки. Если богатые ресурсы ЦРУ, разведывательных агентств Госдепартамента и министерства обороны будут открыты для Конгресса (в виде письменных докладов и устных брифингов), это повысит уровень диалога между Конгрессом и Белым Домом, облегчит одобрение разумных законов, связанных с реализацией внешнеполитических задач США, и позволит создать надежную систему отфильтровки той информации, которую следует — через посредство прессы — доводить до сведения широкой публики, дабы углубить ее представление о реальности. Тогда самим фактом своего существования надзорная система Конгресса (в том виде, как она обрисована здесь) будет способствовать подотчетности правительства гражданам нашей страны, как тому и надлежит быть в открытом обществе.

Следует отметить, что комитеты сената с 1976 года, а комитеты палаты представителей с 1977 года работают в тесном сотрудничестве с Белым Домом и разведывательными агентствами. Вопрос о подотчетности разведывательной системы свободного общества очень сложен, но в данном случае он почти решен — так или иначе, но положение в этой области лучше, чем когда-либо прежде. В общем — пока у нас есть президент, твердо убежденный в том, что мы нуждаемся в сильной разведывательной системе, президент, чья партия располагает большинством голосов в сенате, — вопросы о надзоре и подотчетности можно похоронить.

Хартия ЦРУ

В разные времена в Вашингтоне по-разному относились к разведывательным агентствам, и наиболее отчетливо это проявлялось в том, как Конгресс подходил к выработке законодательного регулирования деятельности ЦРУ. Рейган и Кейси, разрабатывая новую хартию ЦРУ, нашли понимание в Конгрессе, чье отношение к ЦРУ в данное время значительно более благожелательно, чем это можно было бы предсказать всего несколько лет назад.

Хартия ЦРУ, изложенная в Акте национальной безопасности от 1947 года, в течение многих лет служила неплохую службу и Управлению, и всей стране. Хотя изложенные там определения обязанностей и функций ЦРУ давали известную возможность для довольно гибкой их интерпретации и оставляли в сознании непосвященных некоторое впечатление двойственности, члены Совета национальной безопасности и надзорных комитетов Конгресса (в те начальные годы) отлично понимали, что именно имеется в виду в хартии и недвусмысленно одобряли осуществление тайных акций.

Овладевшее американцами чувство вины в связи с использованием вооруженных сил США для блага международного демократического сообщества, посеяло у некоторых сомнения относительно необходимости разведывательной деятельности как таковой. Особенно болезненные формы это чувство вины приняло в эпоху Картера, и отношение к разведке было зачастую неотделимо от желания, чтобы она, как говорится, провалилась сквозь землю. Экстремистски настроенные поборники гражданских прав, договорившиеся до утверждения, что «Билль о правах» — это не столько дополнение к конституции, сколько замена ее, ринулись выковывать законодательные наручники для разведывательного сообщества.

Так что ничего удивительного, что пятнадцатимесячное изучение грехов ЦРУ комиссией Черча завершилось утверждением, что «хартия ЦРУ, изложенная в Акте национальной безопасности от 1947 года… в ряде своих положений несовершенна», и что «необходимо разработать сообразный с законом, четко определенный базис, на основании которого Управление может осуществлять за границей тайные акции и вести разведывательную и контрразведывательную работу, а также осуществлять такие направленные против шпионажа операции на территории США, которые Управление сочтет необходимыми, исходя из данных, добытых в результате его деятельности за границей».

Дабы ЦРУ не нарушало предписаний комиссии Черча, был создан Специальный комитет сената (ставший с 19 мая 1976 года постоянно действующим органом), получавший существенную поддержку от вице-президента Мондейла и других сотрудников аппарата Белого Дома в выработке закона, в котором нашли отражение все страхи и фантазии самых ожесточенных критиков ЦРУ и ФБР. В результате на свет Божий в 1978 году появился Акт о реорганизации и реформе национальной разведывательной системы (S-2525). Закон этот был изложен на 263-х страницах, там была масса путанных дефиниций, всяческие запреты и ограничения, плюс тщательно разработанные положения, нацеленные на то, чтобы загнать все разведывательное сообщество в один гигантский бюрократический загон, где им будет руководить не директор ЦРУ, а директор национальной разведки (этакий супердиректор) под надзором десяти комитетов Конгресса: по вопросам разведки, ассигнований, вооруженных сил, иностранных дел и юстиции (от каждой из палат). Более всего закон этот пекся о том, чтобы защитить гражданские права от бесконечного разнообразия предполагаемых преступлений ЦРУ и ФБР.

Согласно новому закону, разведывательные агентства должны были с определенной периодичностью представлять Конгрессу ни много ни мало, а целых 66 докладов — большей частью в связи с тем разделом Акта, где на 92-х страницах дано изложение различных санкций, процедур и ограничений. Процедуры предварительного уведомления о проектах тайных акций (застенчиво именуемые «особой деятельностью»), так же как и относительно операций по сбору представляющих большую ценность разведывательных данных, были умышленно усложнены и являлись, по-видимому, посягательством на оговоренные конституцией прерогативы президента. Они требовали предварительного уведомления о всех соглашениях с разведывательными службами других государств, каковые являются весьма деликатным аспектом тайной деятельности разведки. Кроме того, согласно этим процедурам, Главное финансовое управление Конгресса должно было осуществлять надзор за секретными фондами. Такого не бывало со времен учредителя этих фондов — Джорджа Вашингтона, который лично руководил разведывательными операциями во время войны за независимость.

Подобное посягательство на один из секретнейших аспектов разведывательной деятельности явно противоречит известному замечанию, сделанному Вашингтоном еще в 1777 году: «Добывать важные разведывательные сведения необходимо, это очевидно и не нуждается в доказательствах. Мне остается лишь добавить, что дело это должно храниться в тщательном секрете. Ибо в большей части предприятий такого рода успех зависит от секретности, а за недостатком таковой они обычно терпят неудачу, сколь бы хороши ни были замыслены и сколь бы благоприятными ни были прочие обстоятельства».

Закон этот породил бурю негодования и критики, бушевавшую во время его обсуждения. А продолжалось оно не один месяц. Белый Дом, оказавшись причастным к выработке этого закона, не выступал против него, хотя никакого восторга тоже не выказывал. Генерал Ричард Стилуэлл — президент Ассоциации бывших офицеров разведки (АБОР) — назвал закон 2525 «смирительной рубашкой». Юридический советник Ассоциации Джон Уорнер, бывший главным юрисконсультом ЦРУ, охарактеризовал некоторые из правозащитных мер, дарованных четвертой поправкой к конституции, как меры, охраняющие сотрудников КГБ и агентов прочих иностранных разведок. Отрицательно отнеслись к этому закону и бывшие директора ЦРУ — Хелмс, Колби и Буш.

Напор со всех сторон был столь решительным, что сенатский комитет по вопросам разведки в конце концов похерил эту законодательную инициативу и принял нечто иное, получившее прозвище «отпрыск 8-2525», — закон, представленный на рассмотрение Конгресса 25 марта 1980 года в качестве S-2284. Он был намного короче своего предшественника (всего 171 страница) и при этом составлен более аккуратно. В нем было больше позитивных моментов, хотя все еще наличествовал комплекс ограничительных положений. По словам тогдашнего президента АБОР Джека Блейка, S-2284 (как и его предшественник) был нашпигован массой запретов, которые свяжут ЦРУ руки. Это была очевидность, встревожившая тогда многих.

По вот кипение реформистских страстей в стенах Конгресса пошло на убыль, а тут еще кризисы то в одной часта света, то в другой — и энтузиазм сторонников 2284 угас. Отношение общественности к разведке все более удалялось от подхода Фрэнка Черча и Уолтера Мондейла.

Вместе с тем следует отметить, что в обеих законодательных инициативах наличествовали некоторые позитивные моменты, признаваемые чуть ли не всеми их критиками. Судя по всему, три положения закона 2284 имели шанс получить одобрение Конгресса: (1) модификация поправки Хьюса— Райна (от 1974 года), а следовательно, отказ от предписания, чтобы о тайных акциях ставились в известность семь (первоначально — восемь) комитетов Конгресса, и решение возложить ответственность за ознакомление с проектами тайных акций на два специальных комитета; (2) частичное ограничение сферы действия Акта о свободе информации применительно к разведывательным агентствам; отмена жесткой обязательности отвечать на все запросы (включая и исходящие от иностранных разведок) о данных, которые должны храниться в тайне; и (3) введение уголовной ответственности (вплоть до 50 тысяч долларов штрафа или десятилетнего тюремного заключения) за умышленное, несанкционированное разглашение сведений об агентах американской разведки.

В последний год президентства Картера дебаты сфокусировались именно на этих трех положениях. 24 января 1980 года сенатор Мойнихен предложил Акт о реформе разведки, согласно которому, во изменение предусмотренной поправкой Хьюса— Райана процедуры уведомления о тайных акциях, разведывательное сообщество должно было уведомлять о них только два специальных комитета Конгресса. Кроме того, законодательная инициатива Мойнихена предусматривала исключение определенных категорий информации из сферы компетенции Акта о свободе информации и определяла в качестве уголовного преступления разглашение сведении об агентах американской разведки (хотя мера наказания была смягчена, штраф до 5000 долларов или тюремное заключение до одного года). Это была весьма бледная тень S-2525 и к тому же всего на 10-ти страницах. А главное, этот Акт скорее способствовал бы эффективности работы разведки, нежели препятствовал бы ей, поскольку он не концентрировался на так называемых злоупотреблениях разведки. Помимо названных, палате представителей было предложено еще несколько аналогичных законопроектов, и даже председатель Постоянного специального комитета Конгресса по вопросам разведки выдвинул свой отдельный проект закона о соблюдении тайны имен агентов. Так колесо общественного мнения сделало почти полный оборот.

Но ни один из этих проектов так и не стал законом, отчасти потому, что сокрушительное поражение Картера на выборах 1980 года деморализовало сенаторов-реформистов из либерального крыла демократической партии. Содружество Рейгана — Буша — Кейси праздновало победу.

Структура и функции разведывательной системы США в наши дни

К счастью, несмотря на все наскоки на ЦРУ при Картере, оно все же не пало жертвой сколько-нибудь существенных реорганизационных мер. Хотя нацеленность деятельности отделов изменилась, все же структура национальной разведки при Тэрнере была практически той же, что и при Буше, за исключением того, что из этой структуры выпала Президентская консультативная коллегия по зарубежной разведке.

Так или иначе, Кейси прежде всего сделал шаг в нужном направлении — назад: Совет офицеров национальной разведки был реорганизован в корпоративный орган (Совет национальной разведки), аналогичный былому Управлению национальных оценок, ликвидированному в 1973 году.

Вместе с тем, в начале лета 1981 года Кейси подчинил процесс выработки оценок непосредственному руководству директора ЦРУ и административно обособил этот процесс от работы других отделов Управления. С момента создания УНО в 1950 году до моего ухода с поста заместителя директора ЦРУ в 1966 году не было никаких сомнений относительно его статуса — УНО было частью исследовательски-аналитической системы, которой руководил замдиректора ЦРУ. Отдел оценок (как бы он ни назывался) должен быть интегральной частью всей совокупности аналитических служб ЦРУ. Это даст возможность укомплектовывать его наилучшими специалистами, увеличивать сферу контактов с другими службами (что расширяет кругозор «оценщиков») и обеспечивать более надежную защиту от политического давления Белого Дома.

При Тэрнере штат «оценщиков» (офицеры национальной разведки) был символически отгорожен от других подчиненных замдиректора ЦРУ отделов. В качестве руководителя работы группы «оценщиков» замдиректора получил особый титул — директор Центра зарубежных оценок (ЦЗО). В этом смысле Группа офицеров национальной разведки оказалась в том же положении, что и два других подразделения ЦРУ: Руководство ресурсами (главным образом ответственное за планирование и бюджет) и Отдел определения задач по сбору информации (более сложно организованный вариант Штаба руководства сбором разведданных — небольшой группы специалистов высокого класса, созданной мною в начале 60-х годов). Важным решением Тэрнера было возвращение к прежнему порядку — подчинению замдиректора ЦРУ аналитических отделов, изучающих положение в научной сфере, и отделов, занятых сбором информации о развитии военной техники. Это, в частности, позволило Управлению науки и техники по-прежнему заниматься всякой технической аппаратурой для сбора информации и сличением сведений, почерпнутых из иностранных радиопередач, с данными разведки. Кейси не стал менять эту структуру.

Структура центральной разведывательной системы в том виде, в котором она была в момент, когда директором ЦРУ стал Билл Кейси (1981 г.), сохранила основные принципы, выработанные на основе опыта УСС и ЦРУ (в первые годы существования его). Тот факт, что, несмотря на все пертурбации 1977–1981 годов, основные элементы этой структуры не пострадали, дает основание надеяться, что ЦРУ и другим, связанным с ним, разведывательным агентствам в будущем удастся добиться большего.

«Дело» Кейси

Все, что связано с ЦРУ, чревато разными щекотливыми неожиданностями, и жизненный путь человека, посвятившего себя делам разведывательного сообщества, изобилует ухабами. Банальность этого положения иллюстрируется делом Кейси, не сходившим с газетных страниц все первые семь месяцев 1981 года. Наблюдая за тем, как подают дело Кейси средства массовой информации, невозможно не поразиться неожиданности обрушившейся на ЦРУ и его нового директора беды и ничтожности искры, из которой раздули такой гигантский пожар. В конце концов он отбушевал и стих так же внезапно, как и начался, но за это время трое уважаемых сенаторов-республиканцев успели потребовать отставки Кейси, мотивируя это ссылкой на ничем не подтвержденные спекуляции средств массовой информации и на факт, что Конгресс раз-другой критически отозвался о деятельности директора ЦРУ.

Искрой, из которой вспыхнул пожар, были некие сугубо административные решения, принятые и стенах ЦРУ Кейси хотел назначить в качестве своих и адмирала Бобби Инмена помощников людей надежных и профессионально подготовленных. Джона Мак-Магона, человека способного и многоопытного, он перевел с поста директора УО на пост директора Управления разведки. Хотя большинство прежних директоров УР пользовались большей, чем Макмагон, известностью в академическом мире в качестве людей с некими заслугами в научной сфере, назначение Макмагона все встретили с одобрением, поскольку его мастерство в административных делах и опыт работы в агентурных службах, были хорошо известны, равно как и то, что он человек толковый и во многих смыслах незаурядный.

Проблема возникла в связи с вопросом о назначении директора УО, каковыми с времен Аллена Даллеса и Дика Хелмса почти неизменно были профессионалы агентурных служб. Кейси, несомненно, полагал, что следует нарушить эту традицию, поскольку он намеревался лично следить за агентурными операциями и поскольку он полагался на высокий уровень профессионализма помощника директора УО (уже назначенного на этот пост). Директором УО он решил сделать человека со стороны, бизнесмена Макса Хьюгела, которого хорошо узнал во время недавней предвыборной кампании Рейгана.

Решение Кейси прежде всего основывалось на расчете следующего рода: пусть профессионалы занимаются разведывательными операциями, а политически ориентированный бизнесмен пусть налаживает связи с миром, контакты с которым у ЦРУ значительно поослабли в результате деятельности комиссии Черча.

Решению Кейси воспротивились многие, но главное — Барри Голдуотер, ставший (после того как республиканцы в 1980 году завоевали большинство в сенате) председателем сенатского специального комитета по вопросам разведки. Не было никого в Вашингтоне, кто не знал бы, что Голдуотер хотел бы видеть на посту директора ЦРУ не Кейси, а адмирала Инмена, которым он восхищался, считая, что лучше его в делах разведки никто не разбирается. Стоило кому-то упомянуть имя Хьюгела, как Голдуотер тут же заявил, что назначение его директором УО — ошибка. И многие были согласны с ним.

Такого рода назначения редко привлекают внимание прессы, и она в данном случае вела себя спокойно, пока не появились слухи, что когда-то Хьюгел оказался причастным к какому-то запутанному финансовому скандалу. Никаких конкретных доказательств вины Хьюгела не было, а сам он и вовсе напрочь отвергал любые обвинения. И тем не менее, согласно давно установленным принципам политической жизни, Белый Дом решил, что Хьюгелу лучше уйти из ЦРУ, дабы приписываемые ему прошлые грехи (независимо от того, имели они место или были плодом воображения его недоброжелателей) не бросили тень на Управление и на рейгановское правительство. Хьюгел снял свою кандидатуру, заявив при этом, что ни в чем не виноват, но не хочет неприятностей для Кейси. Казалось бы, на этом инцидент был исчерпан.

Однако обычная логика не всегда совпадает с логикой политической жизни — и неожиданно разгорелся скандал. Газеты опубликовали сообщения о самом Кейси — о том, что десять лет назад его обвиняли в том, что он уговорил ряд людей вложить деньги в одно деловое предприятие, которое позже обанкротилось. Хотя он и сам потерял в результате этого банкротства 150 тысяч долларов, газеты писали, что, убеждая других инвестировать деньги, он поступил неэтично. Иные даже строили предположения, что он мог каким-то там образом нажиться на этом банкротстве — предположения совершенно ни на чем не основанные. Таким образом, связанный с Хьюгелом скандал почему-то породил спекулятивные домыслы о Кейси, и в газетах то и дело появлялись статьи, пережевывавшие все те же немногие факты, сдобренные всякими интригующими предположениями.

Потом по телевидению выступил сенатор Голдуотер и заявил, что он не придает никакого значения подозрениям относительно прошлого Кейси-бизнесмена, которое и вообще-то тут ни при чем, а вот недавнее назначение Хьюгела директором УО — непростительная ошибка, и потому Кейси должен подать в отставку. Скандал тут же принял невиданные размеры. Офицеры военной разведки (в том числе и ушедшие в отставку) хотели, чтобы вместо Кейси директором ЦРУ стал человек военный. Ряд штатских профессионалов-разведчиков (в том числе и ушедшие в отставку) соглашались, что решение о назначении Хьюгела — свидетельство того, что Кейси недостаточно трезво судит о реальной ситуации. Двое других сенаторов-республиканцев — Билл Рот и Тэд Стивенс — присоединились к требованию Голдуотера об отставке Кейси. Газетные статьи о Кейси становились день ото дня все длиннее, а телевидение каждый вечер посвящало ему передачу — нового там ничего не было, но все подавалось, как правило, в негативных тонах. Даже сотрудники аппарата Белого Дома начали высказываться уклончиво, словно полагали, что Рейган может решить отправить Кейси в политическое небытие, как это уже случилось с Хьюгелом. Так что по состоянию на 25 июля 1981 года (это была суббота) дела Кейси и всего ЦРУ выглядели плачевно.

Правда, к тому времени уже начали раздаваться более трезвые голоса: если такой заслуженный человек, как Кейси, может быть уволен на основании столь несерьезных, ничем не доказанных обвинений, значит, то же может случиться с любым. Если профессионал такого ранга, человек, пользующийся полным доверием нового и весьма популярного президента, может быть убран с пути в результате каких-то сплетен в Конгрессе да газетных домыслов, то как же можно надеяться на возрождение ЦРУ? Если Кейси будет вынужден уйти в отставку по столь малозначительному поводу, это значит, что еще долго придется ждать, когда правительство начнет функционировать должным образом, это означает откровенное приглашение к тому, чтобы и впредь препятствовать стремлению ЦРУ укрепить свои позиции, восстановить моральный дух Управления и повысить его эффективность.

Поворотным пунктом во всем этом деле стала инициатива группы старых друзей Кейси, большинство которых знало его еще со времен УСС: они организовали по всей стране кампанию в защиту Кейси, и в нее включилось множество простых людей, начавших требовать, чтобы средства массовой информации и конгрессмены не делали поспешных выводов, когда дело касается таких важных вопросов. В кампанию включились и многие влиятельные люди, такие как бывшие министры финансов Джордж Шульц и Уильям Саймон. Были запланированы массовые митинги в Нью-Йорке и Вашингтоне с участием бывших питомцев УСС, что должно было продемонстрировать, что разведчики-профессионалы верят в компетентность Кейси и уважают его.

В воскресном номере «Вашингтон пост», 26 июля, появилась довольно элегантно написанная редакционная статья, смысл которой сводился к тому, что, дескать, не следует спешить с выводами по поводу дела Кейси. Да и большинство других газет сменило тон своих статей на более благожелательный. Сенатор Генри Джексон, всеми уважаемый член демократической партии, выступая по одной из телевизионных программ, призвал сенат тщательно изучить все факты, связанные с обвинениями против Кейси, прежде чем принимать окончательное решение. Теперь все вдруг заговорили о необходимости взвешенного подхода и «честной игре». В поддержку Кейси решительно выступил и Рейган. И вот, спустя несколько дней, всей этой истории как не бывало.

В течение двух дней сенатский специальный комитет по вопросам разведки изучал представленные Кейси свидетельства, связанные с его былой деятельностью в качестве бизнесмена. Вечером 29 июля сенатор Голдуотер сообщил репортерам, что сенатский комитет единодушно заключил, что нет оснований считать Кейси неподходящим для поста директора ЦРУ. Вскоре начались августовские каникулы Конгресса и Кейси вернулся к своему делу — руководству разведывательным сообществом. Директором УО он назначил Джона Стейна, кадрового сотрудника разведки.

Урок дела Кейси ясен. Директору ЦРУ следует поддерживать тесные отношения с надзорными комитетами Конгресса и консультироваться с ними по всем мало-мальски серьезным вопросам. конгрессменам, и особенно членам надзорных комитетов, следует, в свою очередь, не распространяться вовне о своем личном отношении к ЦРУ. Белый Дом обязан сопротивляться попыткам средств массовой информации расправиться с правительственными чинами высокого ранга, особенно если очередная жертва газетно-телевизионной кампании занимает такой важный пост, как пост директора ЦРУ.

Предстоящие заботы

Руководство деятельностью ЦРУ должно строиться на реалистическом понимании международной ситуации. Таковое признает, что существуют государства, твердо убежденные в скорой гибели нашего общества. Некоторые из этих государств располагают гигантскими разведывательными организациями, собирающими информацию о всех наших политически и социально уязвимых местах, с тем чтобы использовать ее для дестабилизации США и других стран, связанных с интересами Америки. Кто бы ни был президентом, нельзя, чтобы он потворствовал разрушению или дезинтеграции нашего общества вследствие неведения относительно попыток иностранных правительств подорвать или уничтожить его. Для этого необходимо поддерживать все, что способствует укреплению разведывательного сообщества. Как и в армии, «второй сорт» для разведки не подходит.

Сущность системы стратегической разведки в умении анализировать ситуации, прямо или косвенно связанные с вопросами обеспечения безопасности США, в умении оценивать не только сегодняшние, но и завтрашние опасности. Это необходимо для тех, кто принимает политические решения на уровне Совета национальной безопасности, необходимо для того, чтобы информировать Конгресс о вопросах, связанных с безопасностью страны, необходимо для того, чтобы американский народ был уверен, что национальная политика строится на фундаменте понимания фактов международной жизни. Аналитически-исследовательская работа и составление оценок должны быть отделены от более спорной сферы деятельности ЦРУ — агентурных операций. Билл Кейси отлично понимал это и старался действовать в нужном направлении.

Многие страны, чьи деяния (или планы таковых) нацелены против интересов США, естественно, стараются хранить их в тайне от нас. В ряде таких стран (и особенно в СССР и Китае) чуть ли не все является секретом. Поэтому наша разведывательная система должна разрабатывать программы агентурных операций, чтобы разгадать, что именно скрывается от нас. Каждая значительная держава занята сбором такого рода данных о других странах. Открытое общество, типа нашего, особенно нуждается в солидной информации о диктаторских режимах, угрожающих нашим интересам и культивирующим всеобъемлющую секретность. Мы можем во многом полагаться на технические методы сбора разведывательной информации, но вместе с тем нам необходимый агентурные средства — именно агенты могут сообщить о планах наших противников, о том, что нельзя ни сфотографировать, ни подслушать. Мы нуждаемся в компетентной службе разведки и контрразведки. Они должны обеспечивать нужды аналитиков и «оценщиков», но при этом не надо, чтобы между ними была слишком тесная связь, ибо таковая может бросить тень на ученых, работающих в стенах ЦРУ.

И наконец, в тех редких случаях, когда в регионах, представляющих стратегически важное значение для США, общественный порядок и демократический строй оказываются под угрозой превращения (в результате насильственных действий и давления извне) в диктатуру, Соединенным Штатам следует оказывать открытое дипломатическое, экономическое и военное содействие силам демократии с одновременным осуществлением тайных программ практической политической помощи. О таких программах следует ставить в известность ответственных членов Конгресса. Однако, для того чтобы программы эти оказались успешными, сведения о них не должны становиться достоянием широкой публики. Я не думаю, что нам следует слишком интенсивно вмешиваться во внутренние дела других стран, но в то же время мы не можем оставаться безучастными, когда свободу в дружественной нам стране убивают на наших глазах. Если, в принципе, мы стоим за свободу, мы должны поддерживать ее всюду в меру наших возможностей. Когда другие силы не останавливаются перед вмешательством в дела чужих государств, с тем чтобы уничтожить там политические и гражданские свободы, я не вижу, каким образом можно соблюсти интересы США и выполнить наши моральные обязательства, оставаясь в стороне. Путь равнодушия к судьбам свободы в других странах в конечном счете ведет к изоляции США от всего мира. А посему, я уверен, наша разведывательная система должна обладать потенциалом для осуществления тайных политических акций за рубежом, когда такие акции диктуются национальными интересами США. Во избежание различного рода конфликтов в ходе таких акций, они должны осуществляться той же организацией, которая ответственна за программы разведки и контрразведки. Согласно моему впечатлению, президент Рейган, вице-президент Буш и директор ЦРУ Кейси придерживались того же мнения.

Важные политические решения должны приниматься в ходе упорядоченного процесса изучения и обсуждения соответствующей ситуации в Совете национальном безопасности — при прямом участии президента и с привлечением представителей всех заинтересованных министерств. Лица, принимающие политические решения, должны — через посредство директора ЦРУ — располагать аналитическими оценками, опирающимися на разведывательную информацию, полученную из всех источников.

Заседания Совета национальной безопасности (под председательством президента) должны созываться регулярно. На этих заседаниях высокопоставленные представители разведывательных агентств Госдепартамента и министерства обороны, а также представитель ЦРУ обязаны выступать с неприкрашенными, откровенными докладами по проблемам, которые, вероятно, потребуют принятия решений, связанных с вопросами национальной безопасности. Важно, чтобы этот процесс был принят в качестве фундаментального принципа при выработке политических решений. В заседаниях СНБ следует принимать участие и госсекретарю и министру обороны, дабы представлять рекомендации, относящиеся к внешней политике и военной сфере. Помощнику президента по вопросам национальной безопасности (который законодательным путем должен быть лишен возможности одновременно занимать другие правительственные посты) следует действовать в качестве честного посредника, ответственного за то, чтобы до сведения президента доводилась вся существенная информация и рекомендации разведывательных агентств и всех заинтересованных министерств.

Мне кажется, что в процессе планирования и выработки решений должен максимально интенсивно участвовать корпус высокопоставленных лиц, включая и глав разведывательных агентств. Участие их привнесет в этот процесс большую ясность. а кроме того, в этом случае они обретут возможность убедительно объяснять прессе, Конгрессу и публике причины, почему было принято то, а не какое-либо другое политическое решение. Следует отказаться от имперской манеры ведения политических дел, когда до сведения публики доводятся те или иные важнейшие для всего государства решения лишь после того, как они приняты к исполнению. Международные соглашения и обязательства должны вырабатываться в тиши, но затем смысл их следует растолковать открыто — нельзя тайком проталкивать их, нельзя окружать их тайной, за завесу которой не дано заглянуть никому со стороны, не говоря уже о том, чтобы подвергнуть их критике.

Белый Дом не должен препятствовать распространению разведывательных данных, имеющих отношение к международным переговорам с участием президента и его помощника по вопросам национальной безопасности (как это практиковалось во времена Киссинджера). По меньшей мере несколько высокопоставленных лиц из разведывательного сообщества должны иметь доступ ко всем данным о внешнеполитических акциях, особенно тех, что связаны с такими важными вопросами, как политика Советского Союза и Китая или переговоры о разоружении. Небезопасно, если всего лишь одному человеку (да подчиненному ему штату) дано решать, какого рода информацией могут располагать те, чьих сфер деятельности эта информация непосредственно касается. Если (как это бывало при Никсоне и Киссинджере) ход переговоров хранится в тайне, то могут остаться незамеченными и, следовательно, незафиксированными в окончательном тексте договора какие-то нюансы поведения контрагента, те нюансы, которые не прошли бы мимо внимания экспертов из разведки. Хотя рейгановский тип подхода к такого рода вопросам еще не выявился во всей своей полноте, уже и сейчас ясно, что он носит сравнительно более открытый, спокойный характер и свободен от паранойи, которой порой были одержимы Никсон и Картер.

Все подробности встреч и переговоров президента или его эмиссаров с иностранными государственными деятелями должны изучаться профессионалами-аналитиками из разведслужбы, экспертами по типологии поведения, свойственного представителям соответствующих стран. Причем позиции, занятые в ходе таких переговоров, скажем, советскими, китайскими или северо-вьетнамскими официальными лицами, должны быть представлены для анализа экспертам, непосредственно в переговорах не участвующим. Тогда возрастет вероятность того, что будут вовремя обнаружены подводные коряги, прячущиеся под гладью текста обсуждаемого договора, и выявлены труднопредсказуемые последствия тех или иных его положений. Такого рода оценки нужны в интересах объективности и предусмотрительности. То, что суть таких переговоров редко доводилась до сведения Госдепартамента и ЦРУ (тем более в период, когда круто менялось направление американской политики) куда более скандально, чем любые прегрешения разведывательных агентств.

Для реализации этих рекомендаций нужно лишь, чтобы Конгресс и правительство признали, что централизованная исследовательская и аналитическая работа в сфере международной стратегии и внешней политики существенна для выработки объективных оценок, в которых нуждаются Совет национальной безопасности и Конгресс. Естественно, что аналитики при этом должны получать добротный информационный материал. Оценки стратегической ситуации следует доводить до сведения надлежащих правительственных лиц, безотносительно к тому, совпадают они с политической линией Белого Дома или противоречат ей.

Позиция директора ЦРУ должна быть приравнена к министерской. Хотя Кейси и стал членом администрации, сделано это было в качестве жеста по отношению к нему лично. Следует узаконить положение, что директор ЦРУ равен по рангу государственному секретарю и министру обороны. Директору ЦРУ должно быть дано право докладывать о политике, программах и бюджете разведывательного сообщества непосредственно президенту. В сущности, директору ЦРУ надлежит быть координатором всех форм жизнедеятельности разведки, координатором на уровне правительства.

Директор ЦРУ в качестве верховного представителя национальной разведки, в чьи обязанности входит участие в заседаниях Совета национальной безопасности, кто, будучи председателем Комитета зарубежной разведки, выступает от имени президента и СНБ, обретает возможность основательно контролировать деятельность всего разведывательного сообщества. Работа аналитиков ЦРУ. Госдепартамента и министерства обороны должна быть объединена в рамках Национального центра оценок данных зарубежной разведки (НЦОЗР) — под руководством замдиректора ЦРУ по разведке. Этому Центру надлежит вырабатывать директивы для разведывательных агентств, приданных министерству обороны, Госдепартаменту, другим министерствам и самому Совету национальной безопасности. Директором Центра должен быть человек, имеющий отношение к науке (предпочтительнее — к социологии), и желательно, чтобы он обладал опытом работы в правительственных учреждениях, а лучше всего, чтобы у него был опыт работы в агентурной разведке.

Директор ЦРУ должен обладать, если не возможностью контроля, то возможностью оказывать серьезное оперативное и финансовое влияние на деятельность аналитических подразделений всех разведывательных агентств, включая агентства Госдепартамента и министерства обороны. Аналитический отдел Разведывательно-исследовательского бюро должен по-прежнему работать в рамках Госдепартамента, так же, как и Разведывательное управление министерства обороны — в рамках Пентагона, но при этом РИБ и РУМО надлежит быть частью НЦОЗР, что необходимо для планирования деятельности всего аналитического сообщества и руководства ею.

Директор ЦРУ должен ставить специфические задачи перед агентствами, занятыми сбором информации (что не означает оперативного контроля над деятельностью этих агентств). Как и в настоящее время, ЦРУ должно подготавливать для СНБ и соответствующих правительственных лиц доклады о данных текущей разведки и стратегические оценки, а кроме того, подготавливать сообщения для надзорных комитетов Конгресса. Плюс к тому, оно должно получить недвусмысленные указания относительно того, чтобы максимально возможное количество данных, которыми оно располагает, доводилось до сведения граждан США. Аналитикам НЦОЗР и ЦРУ следует поддерживать тесные отношения с агентствами, занятыми сбором информации, но при этом аналитические отделы не должны нести какой-либо ответственности за оперативную работу.

Другая часть разведывательного сообщества — это службы сбора информации. Задачи перед ними ставит директор ЦРУ — на основании полномочий от СНБ. Эти службы должны включать в свой состав отделы разведки средствами связи и воздушной разведки, в данное время находящиеся под административным контролем министерства обороны.

Оперативную ответственность за деятельность агентурной разведки и контроль над нею должна осуществлять небольшая группа профессионалов в УО, докладывающая непосредственно директору ЦРУ. УО следует работать в тесном контакте с Госдепартаментом, министерством обороны и НЦОЗР. Эта группа в рамках УО будет разрабатывать задания для зарубежных разведывательных баз и специальных подразделений, которые следует создавать в различных разведывательных агентствах для осуществления разведывательных программ. Создание таких подразделений должно быть в самом общем виде согласовано директором ЦРУ с членами надзорных комитетов Конгресса, а условия функционирования их оговорены с главами соответствующих ведомств.

Число секретных программ должно быть ограниченным, и перед специальными подразделениями следует ставить конкретные задачи только по сбору той информации, которую невозможно получить из других источников. В соответствии с указаниями директора ЦРУ, названия программ следует время от времени менять, так же, как и перераспределять ответственность за их реализацию, чтобы сбить с толку любознательную публику и особенно журналистов.

Билл Кейси издал ряд инструкций, предписывающих сведение к минимуму брифингов для прессы, чтобы в печать не просочились какие-то данные о механизме реализации агентурных операций и о том, кто лично несет за них ответственность в Лэнгли.

В рамках УО в данное время есть малочисленные группы профессионалов тайных акций политического и полувоенного свойства. Программы помощи тем или иным зарубежным группам, чье существование жизненно важно для безопасности США и реализации наших внешнеполитических целей, не должны быть крупномасштабными и разрабатывать их надлежит лишь в исключительных случаях. Причем осуществление их возможно только при условии, что президент — на основании рекомендаций СНБ — придет к выводу что в той или иной ситуации тайные акции предпочтительнее открытых. Такого рода тайные акции не могут быть ни частыми, ни значительными по масштабу. Сами операции должны осуществляться или сотрудниками агентурных служб или специально обученным персоналом, приданным этим службам. За рубежом может постоянно вестись лишь один вид агентурной деятельности — сбор информации, хотя, если будет принято решение о проведении тайной акции, агенты этой службы обязаны помогать ее реализации.

Смысл всех этих и многих других дополнительных шагов в том, чтобы дать нашему разведывательному сообществу надежную опору — изменить сложившееся у общественности ложное представление о разведке, продемонстрировав, что большая часть ее дел не противозаконна и не аморальна.

Наш первейший принцип — не делать тайно того, что может быть сделано открыто, не делать ничего на территории нашей страны, что не предусмотрено американскими законами, и не делать ничего за границей, что не согласуется с хартией, на основе которой созданы наши разведывательные агентства. Этот принцип, однако, не значит умаления решимости ЦРУ вести разведывательную работу со всей свойственной ему энергией и осуществлять всесторонний анализ стратегических проблем, стоящих перед США.

Каждая великая держава, признающая свою ответственность за международную ситуацию, держава, чья внешнеполитическая линия характеризуется осмотрительностью, обязана располагать искусной разведывательной системой, без помощи которой правительству трудно принимать верные политические решения.

С учетом международной и стратегической ситуации вашего времени, США, чтобы выжить и преуспеть, должны обладать способностью оберегать свои секреты и раскрывать секреты других стран. Этому должно способствовать специфически американское сообщество разведчиков и ученых которое объединяет ЦРУ.

Приложения

Директора и заместители директоров Центрального разведывательного управления

* Даллес был исполняющим обязанности директора с 9 по 26 февраля 1953 г.

** Дугласс был исполняющим обязанности директора со 2 марта по 11 июля 1946 г.

*** Генерал Уолтерс был исполняющим обязанности директора с 3 июля по 3 сентября 1973 г.

**** Ноуч был исполняющим обязанности директора с 29 января по 9 марта 1977 г.

*** Блейк был исполняющим обязанности директора с 31 июля 1977 г. по 10 февраля 1978 г.

Список аббревиатур

АБОР — Ассоциация бывших офицеров разведки

АРК — Американский разведывательный комитет

АУ — Административное управление

БУКБ — Британское управление по координации безопасности

КАСО — Китайско-американская совместная организация

КГО — Консультативная группа по операциям

КЗР — Комитет по вопросам зарубежной разведки

ККР — Консультативный комитет по делам разведки

НОРД — Национальная оценка разведывательных данных

НОУП — Начальник операций Управления планирования

НРИ — Национальная разведывательная инстанция

НЦОЗР — Национальный центр оценок данных зарубежной разведки

ОИП — Отдел иностранных подданств

ОИСПИР — Отдел информации службы перехвата иностранных радиопередач

ОКНШ — Объединенный комитет начальников штабов

ОРК — Объединенный разведывательный комитет

ОРКАФ — Объединенный разведывательный комитет армии и флота

ОСО — Отдел специальных операций

ОТР — Отдел текущей разведки

ПСС — Подразделение стратегических служб

РИБ — Разведывательно-исследовательское бюро (отдел Госдепартамента)

РКК — Разведывательный координационный комитет

РОСН — Руководство операциями спецназначения

РУМО — Разведывательное управление министерства обороны

СИИР — Служба информации об иностранных радиопередачах

СНБ — Совет национальной безопасности

СО — Специальные операции (УСС)

Специальная группа 5412 — Подкомитет СНБ (предшественник Комитета-303)

СРНО — Специальные разведывательные национальные оценки

ТР — Тайная разведка — подразделение УСС

УВИ — Управление военной информации

УВМР — Управление военно-морской разведки

УДО — Управление докладов и оценок

УИД — Управление исследований и докладов

УКИ — управление координатора информации (предшественник УСС)

УКП — Управление координации политики

УМТО — Управление материально-технического обеспечения. Также используется для обозначения зам. директора ЦРУ — начальника Управления материально-технич. обеспечения

УНБ — Управление национальной безопасности

УНО — Управление национальных оценок

УНР — Управление научной разведки

УНТ — Управление науки и техники. Также используется для обозначения зам. директора ЦРУ — начальника Управления науки и техники

УО — Управление операций (до 1973 г. — УП)

УОГ — Управление оперативных групп

УП — Управление планирования (отдел агентурной службы ЦРУ). Также используется для обозначения зам. директора ЦРУ — начальника Управления планирования.

УР — Управление разведки (подразделение ЦРУ, занимающееся аналитической работой). Также используется для обозначения зам. директора ЦРУ — начальника Управления разведки

УСО — Управление специальных операций

УСР — Управление сбора и рассылки информации (ЦРУ)

УСС — Управление стратегических служб

УТР — Управление текущей разведки

ЦиД — Отдел цензуры и документации

ЦРГ — Центральная разведывательная группа (непосредственный предшественник ЦРУ)

X-2 — Отдел контрразведки УСС

MI-5 — Британская разведка, оперирующая на территории Англии

MI-6 — Британская разведка, оперирующая за границей

Примечания

1

Макджордж Банди, президент Фордовского фонда и бывший специальный помощник по вопросам национальной безопасности при президенте Джоне Кеннеди, так описал этот аспект деятельности УСС в опубликованном в 1964 г. очерке: «Любопытным фактом академической истории является то, что изучение различных стран осуществлялось не в университетах, а — если говорить о периоде второй мировой войны — в Вашингтоне, в Управлении стратегических служб. Программы изучения зарубежных стран, принятые в американских университетах в послевоенный период, в значительной мере осуществлялись, направлялись и стимулировались теми, кто вышел из стен УСС — весьма примечательной организации, укомплектованной наполовину ищейками, наполовину академическими талантами». См.: «Dimensions of Diplomacy», Edgar A.G Johnson, Editor (Baltimore: John Hopkins Press, 1964), pp.2–3.

2

Стоит отметить, что в те начальные времена при Трумэне исполнительный секретарь СНБ Сидней Сойерс просто информировал членов СНБ о том, что государственный секретарь представит этот рапорт президенту, сопроводив его примечанием, что члены СНБ рекомендуют Трумэну прислушаться к содержащимся в рапорте выводам. В этом эпизоде нет и следа такой очевидной позже независимой власти помощника президента по вопросам национальной безопасности.

3

О своей службе в разведке он написал две книги «Intelligence at the Тор» (1968); «Men of Intelligence» (1970).

4

Западное обозначение советского зенитно-ракетного комплекса С-75 (Прим. ред.)

5

На момент написания Клайну должно было быть известно, что КГБ получил информацию о тоннеле с самого начала строительства от своего агента в английских спецслужбах Джорджа Блейка. (прим. ред.)

6

Как в художественной литературе, так и в документальной (тоже зачастую изобилующей выдумками) много раз описывалась техника тайных операций, а потому здесь нет нужды особенно распространятся на эту тему. Большинство книг о разведке — всего-навсего мусор, но вот, например, книги Аллена Даллеса действительно дают возможность почувствовать аромат мира тайных акций. Их названия «The Craft of Intelligence» (1963); «The Secret Surrender» (1966).

7

В 1969 году Биссел представил Нью-йоркскому совету по иностранным отношениям описание тайных операций — в типичной своей манере: ясно, обоснованно и глубоко. Материал этот не предназначался для публикации, однако был опубликован (уверен, что без его согласия) в приложении к книге Виктора Марчетти и Джона Маркса «The CIA and the Cult of Intelligence“ (1974).

8

Томас Бекет — архиепископ Кентерберийский, с 1155 г. — канцлер Англии, противник политики короля Генриха Второго. Бекет был убит по приказанию короля. (Прим. переводчика)

9

Еще один — и последний — случай, в котором наличествуют серьезные доказательства причастности ЦРУ к покушению на зарубежного политического деятеля, связан с покушением — тоже неудачным — на Лумумбу (Конго). Материалы об этих покушениях см. в опубликованном в ноябре 1975 г. докладе Специального комитета Сената «О предполагаемых заговорах с целью убийства иностранных лидеров».

10

Принадлежавший к этой группе Лайман Киркпатрик со временем стал ведущим специалистом по вопросам организации и функционирования американской разведки. Он ушел из ЦРУ в 1965 году и стал профессором Брауновского университета. Помимо лекций о деятельности разведки, он написал две солидные книги о ЦРУ и других разведывательных агентствах «The Real CIA» (1968); «The Intelligence Community» (1973).

11

Полный отчет о тех событиях можно найти в книгах Грехэма Т.Элинсона «Essence of Decision (1971) и Герберта Динерстайна «The Making of a Missile Crisis: October 1962“ (1976).

12

В своей книге «Honorable Men: Му Life in the СIА» Колби объясняет, что он заменил «бессмысленный, вводящий в заблуждение эвфемизм «заместитель директора по планированию» на «заместитель директора по операциям, в каковом звании он и проработал несколько месяцев, пока в сентябре 1973 года не был назначен директором ЦРУ.

13

Иногда выдвигаются предложения, чтобы в США был принят закон, аналогичный британскому Акту о секретах государственной важности, который предусматривает наказание любого лица, виновного в разглашении государственных секретов (независимо от того, связано это со шпионажем или нет). Но возражающие против этого предложения указывают, что такой закон невозможен у нас, поскольку он противоречит первой поправке к конституции.

Content

Рэй Стейнер Клайн
Идеологическая диверсия. Америке нужен мир! Желательно, весь

Глава 1 Рождение центральной разведывательной системы

Зачатки системы разведслужбы

Открытые источники

Иностранные радиопередачи

Дипломатические источники

Армия и флот: сбор военных данных и их оценка

Дешифровка — игра не для джентльменов

Контрразведка: ФБР

Дары английской разведки

Зарождение центральной разведывательной системы

Глава 2 УСС: Отряд Дикого Билла — бойцы тайного фронта

Исследование и анализ

Шпионаж

Другие подразделения

Управление координатора информации 1941 год

Мой приход в разведку

Штаб текущей разведки

Сбор и анализ разведданных

Подразделения тайных операций

Операция «Факел»

Операции, охватывающие мировой театр военных действий

Наследие УСС

Глава 3 Поиски путей обеспечения национальной безопасности после войны

Погружаясь в историю

Псевдоцентральная разведывательная служба: 1946–1947 гг.

Создание ЦРУ

Тайные операции

В новом Управлении

Реформы Беделла Смита: 1950–1953 гг.

Глава 4 Отстройка разведывательной системы

Национальные оценки

Контакты разведслужб

Тайные политические акции

Снова в Вашингтоне

Выработка национальных оценок

Оценочная сетка

Исследование и анализ в Управлении разведки

Штаб-квартира ЦРУ 1955–1957 гг.

Фоторазведка

Открытое небо

ЦРУ за рубежом

Берлинский туннель

Секретное выступление Хрущева

Вокруг света

Глава 5 ЦРУ на всех парах

На Тайване

Тайваньский пролив — кризис 1958 года

Операции тайваньской базы ЦРУ

Тайная акция

Операция в Индонезии

Начало эры Кеннеди

Залив Свиней и планирование убийства

Период Маккоуна

Аналитическая работа в тесном сотрудничестве с Белым Домом

Владения Управления разведки

Интерлюдия Рэборна

Хелмс у руля: июнь 1966 — февраль 1973

За бортом ЦРУ

Глава 6 Тревожные времена

Замешательство в ЦРУ

Реформы президента Форда

Эра Картера — Мондейла

Глава 7 Новые времена для ЦРУ

Хартия ЦРУ

«Дело» Кейси

Предстоящие заботы

Приложения

Примечания