Яков Шехтер

Хождение в Кадис

© Яков Шехтер, текст, 2022

© Александр Кудрявцев, дизайн обложки, 2022

© ООО «Флобериум», 2022

© Александр Кудрявцев, обложка, 2022

* * *

«История – наставница жизни».

Цицерон

«Я, Геродот из Галикарнаса, собрал и записал эти сведения, чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния… не остались в безвестности, в особенности же то, почему они вели друг с другом войны».

Геродот

«Назначение истории в том, чтобы не потерять интереса к тем, кто жил до нас, кто страдал, радовался, воевал, побеждал, грешил, предавал и спасал под страхом смерти; кто умирал за любовь, за веру, за светлое будущее, наконец. И еще важно понять, «почему они вели войны друг с другом» и до сих пор остановиться не могут».

Роза Ляст

Об авторе

Яков Шехтер родился в Одессе, окончил два института в Сибири, с 1987 живет в Израиле. Главный редактор литературного журнала «Артикль», член международного ПЕН-клуба, Я. Шехтер занимал призовые места в интернет-конкурсах «Тенёта», «Сетевой Дюк», был номинантом многих литературных премий, входил в лонг-лист Русской премии, стал лауреатом премии им. Ю. Нагибина. Главная особенность прозы Шехтера – редкое в современной литературе соединение исторической достоверности, приключенческой увлекательности, мистической глубины.

«…Это нетривиальная проза, сочетающая в себе парадоксальность мышления со стремлением глубже постичь природу духовности своего народа. …Беру на себя ответственность рекомендовать российскому читателю Якова Шехтера».

Дина Рубина, писатель

«Яков Шехтер обладает даром сочетать обыденное с чудом, простое – с парадоксом, современное – с архетипичным. Это подкреплено мастерским стилем, чувством юмора и редким умением диалога. …Магический реализм ставит писателя в ряд таких мастеров жанра, как Гарсиа Маркес, Алехо Карпентьер, Умберто Эко, Салман Рушди».

Катя Капович, поэт

«…Яков Шехтер – «ЧЕСТНЫЙ ПРОЗАИК». Его писательская честность проявляется во всем: в языке, выборе тем и персонажей, но особенно она заметна в мистических романах… О небывальщине, чужих снах, параллельных мирах, таинственных учениях и Мастерах Яков Шехтер будет рассказывать, в точности так же, как если бы писал образцовый «бытовой рассказ» или документальную повесть…».

Афанасий Мамедов, писатель, журналист, литературный критик

Часть I. Ересиархи новгородские

Тускло звякнули кандалы. Афанасий проснулся. В нос шибануло зловонием: еще бы, которые сутки ходит под себя. Руки и ноги скованы, шею держит железный ошейник с короткой цепью, прикрепленной к кольцу в стене. Обложили, будто медведя, почти невозможно шевелиться.

Вокруг тьма египетская, только светится серая полоска окна под потолком узилища. Значит, уже утро. Или вечер. Он потерял счет времени.

– Афанасий, слышишь пение?

Брат Федул из Юрьева монастыря. Тихий, невзрачный. Его-то за что сюда? Неужто и он мочился на иконы?

Перед глазами предстала картинка. Яркая, точно вчера виденная. Отец Григорий, высокий, дородный, с розовыми тугими щеками, густо обросший начинающей седеть бородой, ведет его, гостя, в отхожее место, первым поднимает испещренную жирными пятнами рясу, долго и с шумом выпускает струю, бесстыдно сопровождая громкими ветрами. Афанасий, морщась, занимает его место над зловонной дырой, но не успевает начать, увидев, как в глубине ямы светится золотом лик.

– Они, они, – басит отец Григорий. – Не ошибся.

Пораженный Афанасий отшатывается от ямы.

– Что, не можешь? – усмехается отец Григорий.

– Святые иконы, – шепчет Афанасий. – Святые иконы…

Больше он не в состоянии ничего вымолвить.

– Да где тут святость? – гремит отец Григорий. – Идольское порождение, погань языческая! Отцы наши Перуну кланялись, а мы другого истукана отыскали. Только теперь шабаш, хватит. Пора православную веру возрождать, очищать от ереси. Тут нельзя церемониться: или они нас в яму, или мы их.

– Афанасий, Афанасий, – снова позвал брат Федул. – Неужто не слышишь?

– Нет.

– А я слышу. Чудный хор, ангельские голоса. Как чисто поют, сладко выводят. Ничего в жизни красивее не слышал!

– Да ты спишь, поди, брат Федул. Во сне и видишь некошное.

– Не-е-ет, не сплю. Знаешь, что сие означает, Афанасий?

– Блазнится тебе всякое, с перепугу или от слабости.

– Не-е-ет, это ангелы за мной пришли. Видно, пробил мой час.

– Не гневи Бога, брат Федул.

– Да разве так его прогневишь? Хочу рассказать тебе что-то. Послушай…

Его голос заглушило скрежетание ключа. Дверь с пронзительным скрипом отворилась. Рыжий свет факела показался Афанасию ярче солнца. Он зажмурился.

– А ну, поднимайтесь, – раздался голос надсмотрщика. Того самого, что каждый день приносил узникам по куску хлеба и крынке тухлой воды.

– Этого первым, – надсмотрщик пнул Афанасия сапогом в бок. – Ошейник разомкни, а руки-ноги не трогай. Так добредет. Вставай, вставай, лихоимец!

Афанасий прищурился и сел. Кто-то грубо повернул его голову, задрав вверх и вбок, щелкнул замок, и шее сразу стало легче. Афанасий повертел головой и поднялся на ноги. Глаза привыкли к свету. Факел осветил каменное узилище с зелеными от сырости стенами, охапку слежавшейся вонючей соломы, на которой он провел несколько дней, коричневую рясу брата Федула, скрючившегося у противоположной стены.

Стражник в суконном синем полукафтане подошел к брату Федулу и одним рывком поднял его на ноги.

– Пошто рожу прячешь? – усмехнулся стражник, размыкая ошейник. – Стыдно, небось, за паскудство? Да стыдом уже не отделаешься. Кровушкой будешь рассчитываться, кровушкой!

Брат Федул, сухонький, тщедушный – в народе таких исусиками кличут, – еле стоял на ногах. Оковы на его тоненьких запястьях казались огромными.

– Я перед Богом чист, – твердо произнес он. – А кровью меня пугать не нужно. Вся моя кровь принадлежит Всевышнему. Он ее дал, он и возьмет, если понадобится.

– Красиво поешь, – хмыкнул надсмотрщик с факелом. Его губы блестели от недавно умятого куска сала, а мохнатые брови шевелились, точно огромные гусеницы. – Ничо, колода уже готова, вот на ней заголосишь по-настоящему.

Идти оказалось сложно. Ноги и руки, занемевшие от долгого лежания, с трудом отходили. Узилище помещалось в подвале монастырской башни, узников сначала вывели на первый этаж, просторное помещение со стрельчатыми окнами-бойницами, а затем пинками направили к лестнице. Дневной свет, вольный и чистый, казался дивным подарком после мрака подземелья. До сих пор Афанасий и предположить не мог, будто столь простая и привычная вещь может превратиться в подарок, благословение Божие.

«А ведь свет и вправду благословение, – подумал Афанасий. – Нет света – нет жизни. Как просто и как очевидно! Почему это раньше на ум не приходило?»

Стражник в синем полукафтане, шедший первым, наклонил голову и нырнул в темный провал, ведущий на лестницу. Камни низкого потолка были закопчены дочерна, ступени выщерблены, а стены до блеска отполированы рукавами. За стражником по узкому проходу еле тащился брат Федул; Афанасий, успевший прийти в себя, поддерживал его спину. От рясы Федула несло кишечной вонью и сыростью. Надсмотрщик с факелом замыкал шествие, то и дело ради забавы поднося факел к ногам Афанасия. Пламя обжигало, но Афанасий молчал.

«Эх, – думал он, – мне бы только оказаться без кандалов. Оружия не понадобится, эту ленивую подлую сволочь я голыми руками уложу».

Поднимались долго, лестница неспешно вилась вокруг башни, а бойницы, оставленные строителями для света и воздуха, почему-то были замурованы. Брат Федул часто останавливался и переводил дыхание. Его лицо покрыли мелкие бусинки пота, сверкавшие в неровном свете факела, грудь тяжело вздымалась.

– Да ты не жилец! – мрачно заметил стражник в полукафтане. – Сам помрешь, без палача. Вот что с человеком ересь творит!

– Человек не есть Бог, – ответил брат Федул. – Только Он решает, кому жить, а кому умирать.

– Это ты так считаешь, – реготнул стражник. – А у нас решение сие в руки палача дадено.

– Пошевеливайтесь! – рявкнул снизу надсмотрщик. – Там разберутся, кому когда помирать.

Заскрипела дверь, на лестницу хлынули свет и свежий воздух, и спустя минуту процессия оказалась на смотровой площадке башни. Выше была только кровля.

– Дышите пока, – бросил надсмотрщик, пряча факел от ветра.

Уходящее за горизонт солнце, словно по заказу, выкатилось из облаков. Серое предвечерье наполнилось розовым светом. Заблестела Волхов-река, засияло Ильмень-озеро. Господин Великий Новгород привольно раскинулся по обе руки. Белые своды монастырей, золото куполов Софийского собора, красный кирпич крепостных стен, деревянные терема богатых купцов, черные крыши изб, соломенные ряды посадов.

Афанасий не стал рассматривать улицы, заполненные телегами, всадниками и многочисленным пешим людом, а перевел взгляд на лес, начинавшийся сразу за посадами. С высоты башни лес казался близким – руку протяни. Вековые деревья шумели, волновались под ветром.

– Как хорошо-то, как прекрасно, Господи! – тихо произнес брат Федул. – Вот так бы всю жизнь стоять и любоваться.

Он не успел договорить. Грубый толчок в спину бросил его на каменные плиты. Из разбитого носа потекла кровь.

– Пошто лютуете?! – вскричал Афанасий.

– Тебя забыли спросить. Хватит, надышались. Двигай обратно.

Спускались в том же порядке, теперь факел оказался впереди, ниже Афанасия, и надсмотрщик не мог забавиться. Прошли двором, по убитому множеством ног снегу, испещренному рыжими лунками лошадиной мочи, усеянному клочками сена и коричневыми лепешками замерзшего навоза. Против запертых ворот громоздилось большое деревянное строение – кухня.

«Грязно живут братья», – подумал Афанасий. Он вспомнил двор Спасо-Каменного монастыря, где прошло его детство. Чисто подметенный летом, аккуратно очищенный от снега зимой. Игумен Александр поднимался после полуночи и до утра стоял на молитве. Согбенный, высохший от постоянных постов, с узкой серебряной бородой и длинными волосами, лежавшими на рясе словно воротник, он медленно шествовал каждое утро через двор, возвращаясь из часовни в келью. Выцветшие от ночных бдений, глубоко запавшие глаза, казалось, безразлично взирали на мир. Но так только казалось, Афанасий даже представить себе не мог, как влетело бы братьям-чернецам, попадись одна рыжая лунка на глаза игумену Александру.

Из окон кухни валил сизый дым, пахло жареной рыбой и свежими щами. С озабоченным видом спешили куда-то чернецы; двое крестьян в изорванных зипунишках, с глупыми бесчувственными лицами, копошились возле саней, разгружая поклажу. Мирная, добрая жизнь, из ровного течения которой вырвали Афанасия посреди ночи безжалостные руки стражников.

«И как я им дался?! – в который раз с огорчением подумал он. – А ведь сам виноват, разнюнился, расплылся, точно блин по сковороде. Дверь не запер, меч на стену повесил, а не положил рядом…

Да что там меч, не заспись я так беспробудно, разве одолели бы меня стражники? И ложки бы хватило, чтобы разметать их по углам! Узнай о моей слабости наставник Онисифор… Э, что там говорить, сам виноват, сам теперь и выпутывайся!»

Процессия поднялась по скрипучей деревянной лестнице на балкон, опоясывающий внутренние стены монастыря, и остановилась перед дверью, обитой листами позеленевшей меди. Надсмотрщик осторожно постучал.

«Зачем нас водили на башню? – спросил себя Афанасий. – Могли ведь сразу сюда отвести. Для чего, с какой целью? Неспроста водили, что-то им нужно».

И вдруг кольнула догадка – чтоб сговорчивей были. Глянули на мир, пожалели о жизни и не стали запираться.

Дверь отворилась. В проеме стояли два воина в полном облачении: шлемы с наносниками, подпоясанные кольчуги до середины бедер, высокие сапоги из толстой кожи, выдерживающей скользящий удар копья или кинжала. Один из воинов сжимал в руках боевой топор, второй – обнаженный меч.

Они внимательно осмотрели надсмотрщика и отступили в сторону, пропуская узников.

«Серьезно, – подумал Афанасий, – даже слишком серьезно».

В большом зале, прикованная ошейниками к стене, сидела прямо на полу дюжина человеков. Знакомые Афанасию поборники чистой веры. Всех он встречал в Новгороде, кого в монастыре, кого в церкви, кого в палатах собственных. Зажиточные купчины Мишук Собака и Гридя Клоч, дружинник Васюк Сухой, зять Денисов, поп Григорий, дьяк Гридя, поп Федор, поп Василий, поп Яков, поп Иван, дьякон Макар, поп Наум и даже протопоп Софийского собора Гавриил.

Помятые, всклокоченные, с серыми лицами и потухшими глазами. Видно, как и Афанасия, держали на цепи в темнице. Мишук Собака, увидев вошедших, дернулся и захрипел от вдавившегося в горло ошейника.

Афанасий быстро окинул взглядом залу. Пыточная. Застенок. Посреди скамья для издевательств. Палач в красной рубахе, рыжий мужик с крупными, точно вывороченными губами, калил в печи инструменты своего ремесла. Подьячий у стола, в серой свитке, сосредоточенно очинял гусиное перо. Внимание несчастных было устремлено на него, а не на палача. Палачу что скажут, то и сделает. А решает подьячий.

Сидящие на цепи, кто с явным страхом, а кто с нарочитым пренебрежением, рассматривали его сухощавое, опушенное редкой бородой лицо. Перед подьячим стояла большая медная чернильница с узеньким горлышком, сделанная в виде кувшина, огромная песочница и множество исписанных столбцов белой бумаги. Дело на каждого узника.

Стража у входа грозно хмурилась. Один поигрывал топором, второй сжимал обнаженный меч.

«С кем сражаться собрались, потешные богатыри? – подумал Афанасий. – С попами немощными да с купцами степенными, изморенными голодом и цепями? Эх, мне бы только кандалы скинуть. Справиться с охраной нетрудно. На такую работу умелые бойцы не нанимаются, не по чести стоять день-деньской в пыточной, выслушивая стоны жертв, вдыхая запах крови и паленого мяса. Господь Вседержитель, помоги твоему рабу от оков избавиться, а дальше я голыми руками управлюсь».

В дверь постучали. Резко, требовательно. Воины отворили и тут же с почтением отодвинулись, освобождая проход. Быстрым шагом вошел высокий старик с сердитым лицом. Простая ряса, как у деревенского священника, на груди большой серебряный крест. Поставленный волей великого князя на новгородскую архиепископскую кафедру игумен Чудовского монастыря Геннадий.

«Так вот кому поручили расследование, – сообразил Афанасий. – От этого пощады не жди».

Редкие волосы архиепископа Геннадия не белели, подобно благородным стариковским сединам, но отдавали желтизной. Сквозила желтая кожа черепа. Присмотревшись, Афанасий увидел, что лицо и руки Геннадия тоже желты, будто желчь, выдавленная старостью из сердца, разлилась по всему телу. Глаза его блестели, в них ворочался нескрываемый гнев.

Архиепископ сел, яростно обвел взглядом скованных.

– Подлые еретики! Предатели истинной веры. Русские люди, жидами стать захотели? По чьему наущению действовали?

Узники молчали. Поп Наум и Гридя Клоч понурились, но остальные не опуская глаз смотрели прямо на разъяренного архиепископа.

– Волки злобесные, осквернители святительского престола. Попиратели Сына Божия, хулители Пречистой Богородицы! Сами ожидовились и других жидовству обучали. Иконы Господа нашего Иисуса Христа и пречистой Его Матери называли болванами, испражнялись на них. Пакостники содомские, нет кары на земле, достойной ваших преступлений!

Архиепископ закашлялся. Подьячий вскочил с места и услужливо поднес кружку с водой, но Геннадий отвел ее.

– Все про вас известно, можете молчать, можете запираться, а добрые христиане каждое слово ваше донесли. Вот ты, Мишук Собака, Господа нашего называл не Сыном Божьим, а сыном погибели. А ты, пес Наумка, прихожан своих учил: а что то царство небесное, а что то второе пришествие, а что то воскресение мертвых? А ничего того несть – умер кто, то и умер, по та места и был!

Не было, говоришь, такого? Было, еще как было! А ты, протопоп Софийского собора, тьфу, – архиепископ с презрением плюнул на пол. – Гаврилка паскудный, все чинил есте по обычаю жидовскому, противясь божественному закону и вере христианской. Почитание субботы превыше воскресенья ставил, над крестом глумился, постановления семи Вселенских Соборов отрицал. Само Воскрешение Христово и Вознесение Его называл байками.

Архиепископ снова закашлялся и выплюнул мокроту.

«Желтая, – отметил про себя Афанасий. – А дело наше скверное. Все донесли добрые люди, ничего не упустили. Но к чему Геннадий клонит? Ведь не вправе архиепископ вероотступников огнем пытать. Неужто великий князь власть ему такую дал, да еще в Новгороде?»

– Кто вас надоумил? – зарычал Геннадий, словно отвечая мыслям Афанасия. – Ливонцы или татары? По чьему наущению Русь погубить хотите? Кому продались?!

«Э-э, вона куда повел. Тут уже не ересью пахнет, а предательством. А предателей пытать можно. Не прячется архиепископ, прямо линию свою гнет».

– Облыжные речи говоришь, игумен, – смело ответствовал Мишук Собака, тоже уловивший, к чему идет дело. – Негоже лицу духовному врать, подобно продавцу рыночному. Не столковывались мы ни с ливонцами, ни с татарами. Крови нашей ищешь, оттого и врешь бесстыдно.

Архиепископ махнул рукой. Палач подошел к Мишуку и со всего размаху ударил по лицу. Кровь брызнула в разные стороны.

– Не тебе, еретику, предателю и клятвопреступнику, рот раскрывать! Говорить будешь, когда прикажут. Кончились игры с вами, разговор пойдет серьезный. Поступать будем, подобно королю гишпанскому, очистившему веру и землю свою огнем святой инквизиции. Не ждите ни милосердия, ни пощады. Поруганные святыни жаждут отмщения. И аз воздам!

Взять вот этого, – приказал он палачу, но не указал, кого именно, а повел взглядом по лицам закованных еретиков, останавливаясь на каждом. Тот, на ком задерживался взгляд, бледнел и съеживался. Геннадий зловеще усмехался и переводил глаза на следующего. Раз оглядел всех заключенных, другой, третий. Афанасий был уверен, что игумен выберет Мишука, но тот ткнул пальцем в брата Федула.

– Дай ему девяносто.

Посреди застенка стояла покатая скамья с отверстиями для веревок, которыми привязывали руки и ноги жертвы. Палач подошел к брату Федулу, вытащил из стены железный засов, которым была прикреплена цепь высоко над его головой, схватил жертву за шиворот и поволок, точно куль. Бросив несчастного на скамью лицом вниз, не спеша задрал рясу и спустил портки до колен. Брат Федул заверещал и попытался подняться со скамьи. Палач небрежно отвесил ему увесистую затрещину, брат рухнул обратно, пребольно ударившись лбом.

Покамест палач неторопливо привязывал к скамье руки и ноги чернеца, подьячий с деланым равнодушием перебирал бумаги, и только архиепископ проявлял явные признаки нетерпения.

– Готов? Ты уже готов? – несколько раз спросил он палача.

Наконец тот кивнул.

– Может, дать ему водицы испить? – лживо участливым тоном предложил подьячий.

– Обойдется, – отрезал Геннадий. – Начинай!

Палач взял плеть с тремя ременными хвостами, не спеша расправил ее, любовно провел толстыми пальцами по рукоятке, ухватил поудобнее и предостерег:

– Поберегись!

Первый удар он влепил без размаху прямо по ягодицам, словно присматриваясь, примериваясь, как лучше начать.

– Один! – произнес подьячий.

Афанасий видел повернутое в его сторону лицо брата Федула. В первое мгновение после удара тот лежал молча, словно не чувствуя боли, но не успел подьячий завершить отсчет, как чернец дернулся всем телом и застенок наполнился его истошным криком.

– Два! – равнодушно произнес подьячий.

Палач зашел сбоку и нанес удар так, что три хвоста легли поперек спины. Брат Федул заверещал. Палач быстро положил еще два удара и перешел на другую сторону скамьи.

Избиваемый захлебнулся криком, волосы прилипли к мгновенно взмокшему лбу, шея надулась, глаза безумно выкатились из орбит. После десяти плетей спина покрылась рубцами, после пятнадцати побагровела, после двадцати посинела. После тридцати начала лопаться и отлетать кожа.

– Господи! – иногда прорывалось сквозь визг и плач. – Забери мою душу, Господи!

На сороковом ударе брат Федул стал вытягивать шею. Рвота затрясла его тело.

– Погодь, – велел подьячий. – Чтоб не захлебнулся.

Палач сделал перерыв. Избиваемый мычал и хрипел, его привязанные ноги подергивались. Рвота закончилась, но вязкая слюна тянулась непрерывной блестящей ниточкой.

– Пошел, – подьячий махнул рукой.

– Сорок один! Сорок два! Сорок три!

Афанасий закрыл глаза. Он не мог смотреть на вздрагивающее после каждого удара тело несчастного чернеца. Тот был уже не в силах ни кричать, ни даже стонать. Из его рта вырывалось лишь полубезумное мычание. Если бы не кандалы, Афанасий заткнул бы уши, чтобы не слышать ни этого мычания, ни равнодушного голоса подьячего.

– Пятьдесят шесть! Пятьдесят семь! Пятьдесят восемь!

С начала пытки прошла целая вечность, а счет едва перевалил через половину. Бедный брат Федул!

Но вот и девяносто. Афанасий разжмурил крепко сомкнутые веки и увидел, как палач, распутав руки и ноги чернеца, помог ему подняться. Спина и ягодицы представляли собой сплошной кровоподтек. Струйки крови текли по ногам. Палач поднял брату Федулу портки и опустил рясу. Подьячий протянул кружку с водой.

– На, пей.

Зубы чернеца застучали по краю кружки. Он сделал глоток, укусил край кружки и отшатнулся. Его лицо стало желтым, как у архиепископа, глаза блуждали, рот перекосила судорога.

– Уберите его, – велел Геннадий.

Один из воинов прислонил топор к стене, взял чернеца под мышку, точно полено, вынес из застенка и передал надсмотрщику и стражнику. Те подхватили его под руки и уволокли в камеру.

– Это лишь начало, – грозно произнес архиепископ. – Если сей отступник не признается, получит еще. Каждый из вас, кто запираться станет, получит столько и еще два раза по столько. Все, развести по камерам, и думайте, сволочи, думайте о том, что вас ожидает!

Брат Федул стонал не переставая. Надзиратели пристегнули ошейник, бросили несчастного прямо на спину и ушли. Он с трудом перевернулся на живот. Скоро ему захотелось пить, но воды не было. Он с тоской вспоминал о кружке в застенке, полной холодной воды. В тот момент у него не было сил сделать больше одного глотка. А сейчас… ох, сейчас к ужасной боли добавились муки жажды.

– Пить, пить, – шептал брат Федул, – умоляю, пить.

Но, кроме Афанасия, эту мольбу никто не слышал. И хоть в его кружке оставалось немного воды, но как передать ее чернецу?

Вскоре брат Федул затих, впал в забытье. Афанасий лежал с открытыми глазами. Сон не приходил, ведь последние дни он только то и делал, что спал, рассчитывая в грезах найти успокоение.

Сцена в застенке цепко держала его. Неторопливый палач, равнодушный подьячий, яростный архиепископ, дрожащие губы попа Наума – он видел их ясно и четко. Но вот видение размылось, и ему на смену пришли другие картины. Смутный образ матери: мягкие губы, теплые слезы, жалобный голос – его разлучили с ней в четыре года. Рассказы отца, счастливые годы, проведенные в монастырских стенах, азартные мгновения охоты, застывающее дыхание поверженного врага, науки преподобного Ефросина – вся жизнь Афанасия, короткая, подошедшая к концу жизнь, понеслась перед глазами.

Коваль, дед Афанасия, был дружинником у Юрия Дмитриевича, князя Звенигородского. Смолоду слыл он первым богатырем в Галиче, где жил князь Юрий. Случалось идти на чудь белоглазую, крыжака литвина или татарву басурманскую – Коваль выступал в первом ряду. Все его оружие состояло из железной палицы весом пуда в три. Ни кольчуги, ни шлема, ни щита он не признавал, только посмеивался: «Бог меня хранит, и ангелы целуют».

Перед тем как ломануться в толпу чуди, отворял Коваль ворот у рубашки, распоясывался, чтоб жарко не становилось, осенял себя крестным знамением и давай охаживать вражину палицей. Чудь лишь визжала да валилась, точно трава под косой.

Службу в дружине начал Коваль еще при князе Дмитрии, прозванном Донским за победу над Мамаем в устье Непрядвы, а после смерти его целовал крест на верность сыну – Юрию, князю Звенигородскому. Умел Коваль только одно – убивать. Сражаться и убивать. И умение свое передал сыну.

Врагов хватало, меч поворачивали то против чуди, то против православного Пскова, крепко бились с ливонскими рыцарями, ходили на Колывань или Куконос, схлестывались с ордынцами.

Для воина Коваль прожил сравнительно длинную жизнь. Юношей стоял рядом с князем Дмитрием на Куликовом поле, а спустя сорок лет пил мед на крещении Дмитрия Юрьевича, названного в честь великого деда. Весь белый, величественный, с лицом, покрытым шрамами, восседал Коваль на пиру за столом князя Юрия. Осушал чашу за чашей да учил уму-разуму молодых дружинников. В жаркой середине застолья подвел Коваль к князю своего шестнадцатилетнего сына, великана, статью похожего на отца.

– Как я верно служил твоему отцу и тебе, князь, так мой сын Гнедко послужит твоему сыну.

Князь Юрий улыбнулся и повел головой. Багровая кожа отвисшего второго подбородка заходила, точно ряска на болоте.

– Странное, однако, у него имя.

– Он силен, как конь, и верен, как конь.

– Тогда выпей и поклянись на верность, – сказал князь, обращаясь к Гнедко. – Не мне, сыну моему поклянись.

– Поклянись, сынок! – сказал Коваль с улыбкою. – Поклянись, я послушаю.

– Пусть сам Бог станет порукою, – воскликнул Гнедко, – и святая икона Галицкая свидетельницей, что буду я верен молодому князю и стану его оберегать и защищать, чествовать и хранить всеми силами своими и, если понадобится, живот за него положу.

– Хорошо сказал! – вскричал князь Юрий. – А теперь выпей, до дна выпей. Посмотрим, силен ли ты в деле, а не только на словах.

Гнедку поднесли серебряную братину, огромную чашу с двумя ручками. Удержать ее за основание было бы невозможным. Гнедко со страхом посмотрел на чашу. Ему показалось, будто в нее входит с полведра меду.

– Что закручинился, сынок? – усмехнулся Коваль. – Вот из таких-то и пьют на верность. Чтобы на всю жизнь помнилось!

Гнедко перекрестился, взялся обеими руками за чашу, поднес к губам и начал пить. Старый настоянный мед вливался прямо в кровь, Гнедко пил, пил и пил, а когда закончил и оторвал братину от уст, зал поплыл у него перед глазами. Юноша зашатался и с трудом устоял на ногах.

– Уполох! – вдруг закричал князь Юрий. – К бою! Дружина, хватай мечи.

Гнедко, еле удерживая равновесие, выхватил оружие, прикрыл спиной люльку со спящим младенцем и грозно уставился на толпу. Блестящий конец его меча непрерывно перемещался перед лицами отхлынувших придворных.

– Стой, стой! – со смехом воскликнул князь Юрий. – Проверял я тебя, Гнедко, и вижу, не ошибся. Спрячь меч.

Меч вошел в ножны лишь с третьей попытки. Князь снял с руки своей золотой перстень с багрово мерцающим яхонтом и отдал шатающемуся Гнедку.

– Теперь ты с моим сыном навечно связан, как я с твоим отцом.

Клятву свою Гнедко сдержал до конца. Начиная с того пира и до самой смерти князя Дмитрия в Новгороде он всегда был рядом. Молчаливый, неусыпный, беспощадный защитник. Малейшую опасность Гнедко пресекал самым безжалостным образом. Не два и не три шутника расстались кто с зубами, а кто с глазом, неосторожно удумав потешиться над юным князем. Впрочем, лет с шестнадцати Дмитрий в защите перестал нуждаться и сам мог кому угодно шею намять, за что и получил прозвище Шеемяка – Шемяка.

– Но главную беду я не смог отвести, – повторял Афанасию отец. – Даже отомстить не сумел. Высоко обидчик, рукой не достанешь. Ты, Афанасий, постоишь за честь попранную. Ты вернешь справедливость. Я князю Дмитрию перед смертью крест на том целовал. Обещал – коли родится у меня сын, он отмстит.

Вместе с князем Дмитрием Гнедко бил на Клязьме войско великого князя Василия Темного, дважды всходил на великокняжеский престол в Москве, убегал в Галич, возвращался в Москву и снова убегал.

На его глазах князь ел отравленную курицу и двенадцать дней кончался. О, если бы Гнедко мог предположить, что подает на стол повар, подкупленный посланцами Темного, он бы проглотил живьем эту курицу, но не дал бы князю прикоснуться к отраве!

Шемяка умирал тяжело. Его могучее тело долго сопротивлялось действию яда. Двенадцать дней Гнедко не отходил от ложа умирающего. И много раз описывал агонию сыну и его товарищам. Во всех подробностях, ничего не упуская. И как рвало князя желчью и черной рвотой, и как немели и дергались могучие руки, как искажали судороги высокое чело, как прядями выпадали волосы, темнела кожа. Сцену смерти Шемяки Афанасий представлял яснее, чем лицо собственной матери.

Он родился в 1458 году, спустя пять лет после кончины князя, и, едва научившись говорить, был отвезен отцом в отдаленный Спасо-Каменный монастырь на Каменном острове посреди Кубенского озера. Афанасия и еще четырех ребят растили убийцами. Они должны были привести приговор в исполнение. А приговор, вынесенный Шемякой на смертном ложе, гласил: отомстить Василию Темному и его семье. Всех извести под корень, никого не оставить. А на престол великокняжеский в Москве возвести законного наследника, Ивана Дмитриевича, сына Шемяки, правнука великого Дмитрия Донского.

Эти слова Афанасий и четверо его товарищей повторяли перед сном, как «Отче наш». Учил их Онисифор, ближний дружинник покойного князя. Кроме его и Гнедка о существовании мстителей никто не знал.

Монастырь был выбран не случайно. В 1453 году в обители скончался святой подвижник Иоасаф Каменский, святые мощи преподобного прославились нетлением и чудесами.

В мире угодника звали князем Андреем, и был он братом Софьи, жены Шемяки, матери Ивана Дмитриевича. Игумен Кассиан, ближайший друг святого, питал великий пиетет к семье угодника и охотно предоставил кров и убежище детям соратников отравленного князя. Игумен ни во что не вмешивался, ему наследовал игумен Александр, и тот по примеру своего наставника тоже не обращал на василисков внимания. А те ждали своего часа.

Василисками Онисифор и Гнедко называли своих воспитанников. Подобно сказочному чудовищу с телом петуха, хвостом змеи и короной на голове, убивающему все живое одним взглядом, каждый воспитанник должен был превратиться в убийцу, устоять перед которым не смог бы никто.

План был прост. В 1447 году великий князь Василий Тёмный с супругой и детьми во время поездки по северным монастырям посетил Спасо-Каменную обитель. Принес богатые дары и чудотворную икону Спаса Еммануила. Икона принадлежала еще Дмитрию Донскому, ее привезли из самого Царьграда.

Гнедко и Онисифор предполагали, что, подобно усопшему отцу Василию, великий князь Иван также со всей семьей посетит северные монастыри. Вот тогда их и пустят под нож. Никакая стража не устоит против двух бывалых дружинников и пятерых бешеных василисков. Впрочем, стражу с собой великий князь взял бы условную – в северных монастырях опасаться было некого.

Оставалось только ждать и вострить василисков. Их учили рукопашному бою на мечах, стрельбе из лука, метанию копья и дротика. В десять лет Афанасий мог кистенем кору с дерева снять, да так, что ствол оставался неоцарапанным.

– Крепче руку держи, – учил Онисифор. – И бей не рукой, глазом бей. Сердцем, головой, всем естеством своим. Тогда не промахнешься.

С одиннадцати годков василиски начали добывать свежину для братьев чернецов. По осени, когда рыба на озере переставала клевать, ходили с острогой на щук, сомов, язей и голавлей.

– Веселое дело! – говаривал Онисифор. – Нет лучшей сноровки для глаза и руки, чем охота острогой. Тот, кто щуку одним ударом уложит, тот и врага в бою достанет.

Острога требовала трех непременных условий: темной ночи, светлой воды и тихой погоды. Первым двум условиям отвечала ранняя осень на Кубенском озере, когда ночи делались длинны и темны, а вода от первых морозов становилась совершенно прозрачною – холод осаждал на дно травы и всякую плавающую дрянь. Третьего же условия – тихой погоды – приходилось терпеливо дожидаться.

Неспокойно Кубенское озеро, гуляет по нему свежий ветер, гонит крупную рябь, гнет верхушки деревьев. Прибрежные камни всегда покрыты пеной, срываемой ветром с гребешков волн. Но уж когда упокоится, озеро становится плоским и недвижимым. Смотрит рыболов на его тишайшую гладь и не верит, что это ровное зеркало всего полдня назад гуляло и волновалось, с шумом разбиваясь о скалы.

Для охоты Онисифор построил особый челн и хаживал на нем с одним из василисков. Челн был не большим и не маленьким, ходким, но не вертлявым. Он глубоко сидел в воде и почти не раскачивался от замахов охотника. У кормы, на далеко выдававшейся назад железной решетке, горел яркий огонь. Для его поддержания вся середина челна была занята изрядным запасом мелко колотых сухих дубовых полешек. Свет от огня пробивал воду на два аршина.

Онисифор усаживался на корме с веслом, а ученик с острогою ближе к носу. Под правую руку укладывали две запасные остроги: одну обыкновенной величины, а другую побольше, для крупной рыбы, с длинной бечевкой, привязанной к деревянному шесту.

О, эта картина стояла перед глазами Афанасия словно живая: потрескивание огня, красные блики на черной глади озера, шипение воды, рассекаемой веслом учителя, светлый месяц высоко в небе. Как играл в руке шест остроги, как билось сердце! Огонь ярко освещал только небольшой круг под решеткой; даже нос лодки уже был плохо виден. А когда тучи закрывали луну, окружавшая лодку темнота сгущалась, накрывая ее со всех сторон.

Шесты для остроги Афанасий выбирал вместе с Онисифором. В середине лета нарезали ветки орешника, длиною в сажень и даже в полторы, но никак не больше. Потом сушили их на солнце, полировали камушком и песочком. Шест должен был свободно скользить в руке, быть прочным и легким.

Рыбу били на двухаршинной глубине. Ниже свет костра проникал плохо, да и орудовать острогой чем глубже, тем тяжелее. Попасть в рыбу вроде бы дело нехитрое, да не каждый на такое способен. Помимо сильной руки и точного глаза, требуется немало ловкости и, главное, – умения, рождаемого опытом. Даже сметливый и сильный человек, получивший подробные наставления от опытного охотника, всегда поначалу ошибется. То в хвост попадет, и рыба соскочит, оставив на зазубренном конце остроги клочья живого мяса, то ближе к голове угодит, и опять уйдет рыба. Уйдет и погибнет от раны в холодной глубине. Уснет, но охотнику не достанется.

А чаще всего острога просто пролетит мимо. Умение состоит в том, чтобы подгадать расстояние, точку, в которой острога должна сорваться в разящий удар. Но такое возможно только после многих и многих попыток.

Попасть нужно было в спину, пальца на три ниже головы. Самое лучшее место! Если в него угодить, рыба никуда не денется, как ни будет возиться. Сколько рыбы погубил Афанасий своей нерасторопностью – и не сосчитать! Бывало, из двух десятков попаданий, когда шест начинал трепетать и содрогаться, вонзившись в живую плоть, в челн удавалось затащить одну-две штуки. Остальные рыбы срывались. А ведь он был лучшим из василисков. Его Онисифор постоянно ставил в пример другим.

Онисифор, плотный и широкий, горой возвышался на корме. От него исходили уверенность и сила. Волосы он стриг коротко, борода почти не росла, черные глаза смотрели твердо, но без злобы. Василискам он казался ожившим валуном, каменной громадой, неподвластной времени. Сколько себя помнил Афанасий, наставник не менялся, годы и беды обтекали его, словно вода прибрежную скалу.

Онисифор вел лодку ровно и тихо, так что зеркальная поверхность озера оставалась недвижимой. Весло он никогда не вытаскивал наружу, осторожно двигая его под водою, как это делают своими лапами гуси. Ученику долженствовало сидеть без единого звука, и Онисифор пальцем указывал на рыбу, стоящую удара остроги.

Поначалу Афанасию все рыбы казались большими, ведь вода увеличивает. Он до рези в глазах всматривался в тени, выхватываемые светом, и тыкал вниз пальцем, шевеля губами: вот, вот, вот!

Онисифор не слушал его и лишь презрительно усмехался, всем видом своим говоря: дрянь, плывем дальше!

Так продолжалось довольно долго, пока наставник не тыкал пальцем вниз, указывая на темную полоску, Афанасий заносил острогу и… Рыбы словно чуяли нависшую опасность, и стоило руке приподняться над бортом, стремительно бросались в сторону, исчезая из освещенного пространства. Самые чуткие уходили заранее, едва заслышав приближение челна. Да и острога вовсе не всякий раз попадала в цель. Если же удавалось подбить добычу, то ее извлечение из воды и затаскивание в челн сопровождалось шумом и плеском, распугивающим спящих окрест рыб.

В общем, поначалу улов оказывался более чем скромным. Но Онисифор не сдавался, ночь за ночью без устали натаскивая воспитанников.

К третьей осени василиски научились. Били рыбу споро, по утрам притаскивая в монастырь тяжелые рогожки, доверху заполненные свежиной. Возможно, помогла в этом сноровка, наработанная стрельбой из лука. Тут Гнедко и Онисифор не давали никому поблажки. Целыми днями василиски проводили на задах монастыря, без устали стреляя по соломенным чучелам.

Отличившихся брали бить белок. Переправлялись через узкий пролив, отделявший остров от берега, и почти сразу попадали в густой лес, заваленный буреломом. Чем дальше от берега, тем тише становился ветер и меньше попадалось поваленных деревьев. Ближайшее человеческое жилье располагалось на другой стороне озера, чернецы же в лес не хаживали, и непуганые белки первое время спокойно сидели на ветках, бесстрашно рассматривая невиданных гостей черными бусинками глаз.

Целиться нужно было только в голову, чтобы не испортить мех. Набитых белок тащили в монастырь, чернецы их свежевали, выделывали шкурки, а потом обменивали на съестное. Беличий промысел приносил немалый доход, позволяя братии пополнять запас продуктов. Земель у монастыря не было, существовали чернецы со скудных пожертвований.

Жили впроголодь, игумен Александр сам держался подвижником и того же требовал от других. Не все такое сносили, но деваться было некуда, приходилось терпеть. Поэтому к василискам, благодаря которым в обители завелась свежая рыба, а иногда и вяленое мясо, выменянное на шкурки, чернецы относились снисходительно, закрывая глаза на поведение, не совсем подобающее святости обители.

Когда беличье поголовье в ближайшем лесу изрядно поизвелось, Онисифор стал возить василисков в дальний, за семь верст от Каменного острова. Узкая коса земли простирается от него до самого берега, в осеннее время она залита водой, и переправляются на остров и с острова в больших лодках. Лодка Онисифора всегда стояла в затишье близ обители; четверо юношей садились на весла, один с шестом у носа, отталкивать бревна-плавунцы, а наставник занимал место возле руля.

Зимой в лес ходили по льду, семь верст бегом без остановки. Настоящая охота открывалась, когда деревья теряли свой зеленый покров. Летом в глубокой листве белку не углядишь, а зимой на черных ветках хорошо просматривался серебристо-голубой мех. Старались угодить стрелойперуном в глаз, немало снега истоптали, немало ночей провели у костра посреди леса, пока научились. Но уж как научились, умение это вошло в тело навсегда, словно глубокая незарастающая зарубка на стволе дерева.

Брат Федул замычал, замыкался, болезный, зашептал:

– Пить, пить, пить.

Окошко под потолком посветлело, там, на свободе, занимался день. Кромешная тьма чуть расступилась, и Афанасий мог различить смутный силуэт чернеца. Тот лежал на полу совсем недалеко.

– Федул, – негромко позвал Афанасий. – Слышишь меня, Федул?

– Слы-ы-ышу.

– Я к тебе сейчас кружку толкну. Сумеешь ухватить?

– Благослови тебя Господь, – хрипло отозвался чернец.

Афанасий вытянул руку насколько мог и пододвинул кружку к чернецу. Натянул до упора цепь, держащую ошейник, так что железный обод придавил горло, и сдвинул кружку еще немного. Затем развернулся, нащупал пальцами ног неровные глиняные бока кружки и стал потихоньку толкать ее к Федулу. Тот зашевелился, пополз навстречу. Вот он достал ее кончиками пальцев, вот потащил ее к себе, или это лишь показалось Афанасию, изо всех сил таращившему глаза в темноте. Но нет, пальцы ног перестали ощущать шершавые бока кружки, а со стороны Федула раздалось хлюпанье.

– Достал? – на всякий случай спросил Афанасий.

– Достал. Пусть Бог благословит тебя за доброту.

– Болит спина? – сочувственно спросил Афанасий.

– И болит, и не болит. Я точно чувствовать перестал. Убили меня, насмерть убили.

– Ничего, ничего, – ободрил его Афанасий. – Человек существо живучее, отлежишься и выдюжишь.

Чернец икнул и тихонько замычал. Мычание становилось все тоньше, жалобнее и выше, пока вдруг не оборвалось. Впавший в забытье чернец задышал глубже и ровнее, Афанасий прислонился спиной к стене и отшатнулся – стена дышала холодом. Тогда он постарался зарыться в сено, отыскал позу поудобнее и вернулся к воспоминаниям.

Одним из самых ярких была буря на озере. Поначалу все шло как обычно, осенью собрались на белок, сели в лодку, дружно налегли на весла. Остров быстро исчез в низко стелющемся над водой тумане, но Онисифор знал направление и спокойно сидел у руля. Его уверенность передалась василискам. В присутствии наставника они привыкли ничего не бояться.

Отошли версты на две, когда ветер упал неистовым вихрем. Вода закипела, мгла заволокла небо, крупный дождь застучал по лодке, словно сотни невидимых плотников разом взялись за топоры.

– Не воротиться ли, наставник? – вскричал один из юношей.

– Ничего-ничего, – ответил Онисифор. – Храброго Бог спасает. Навались, ребята!

– Раз, два! – воскликнули гребцы, налегая на весла. – Благослови, Господь! Три-четыре!!!

Афанасий с восхищением смотрел на учителя. Тот держался безмятежно, спокойные движения и ровный голос показывали, что он нисколько не робеет.

Между тем буря усиливалась, черные тучи опускались все ниже, пронизывающий ветер вышибал слезы, а от холодного дождя у Афанасия, сидевшего на носу с шестом, зуб на зуб не попадал. Лишь гребцам было жарко.

– Раз, два! – кричали они, погружая весла в воду. – Три-четыре! – нагибаясь всем телом и выворачивая весла мощными гребками.

Их щеки раскраснелись, капли пота, а не дождя катились по лицам.

Лодка летела стрелой, но Афанасий подозревал, что они сбились с пути и вместо того, чтобы приближаться к берегу, уходят в глубину озера, на открытый простор. Никогда не бывавший в бурю на воде, он начал тревожиться и в конце концов потерял самообладание. Горло сдавила невидимая рука, под ложечкой застрял кусок льда, а руки, сжимавшие шест, мелко задрожали. Перед носом лодки бешено кипели волны, сквозь густую сетку дождя не было видно ни зги. Скоро, скоро порыв ветра поднимет вал и опрокинет лодку, ледяная вода накроет всех с головой, польется в рот, замкнет глаза, залепит уши!

Афанасий обернулся и в полном отчаянии посмотрел на Онисифора. Тот хладнокровно отдавал распоряжения, и хотя в сгустившейся темноте Афанасий плохо различал его лицо, никакого беспорядка в управлении лодкою не было, будто бы они прогуливались в тихую погоду. Поймав взгляд Афанасия, Онисифор глянул на его дрожащие руки и усмехнулся. От этой усмешки Афанасия окатила волна жаркого стыда, и лед под ложечкой мгновенно растаял.

– Раз-два, – продолжали выкрикивать гребцы, – три-четыре. Три-четыре. Раз-два!

– Тише! – приказал им Онисифор, и те разом умолкли. – Слушайте!

Вблизи, сквозь порыв ветра, донесся звон колокола.

– Слава Богу! – воскликнул Онисифор. – Колокол монастыря. Принимай вправо, ребята.

Лодка резко повернула и вскоре со всего маху уткнулась носом в песчаный берег. Не ожидавший Афанасий вылетел наружу и больно ударился о торчащий из песка камень. Оказалось, что Онисифор незаметно развернул лодку и привел ее обратно к монастырю.

Когда младшему из воспитанников исполнилось четырнадцать лет, наставник пошел с ними на волков. Онисифор договорился с доезжачим Заозерского князя, и во время большой зимней облавы тот поставил его вместе с учениками на путь стае.

Волки изрядно досаждали мирянам Кубенского края. Летом резали овец, валили коров, рвали на куски телят. Зимой не боялись забираться на крыши овинов, разрывали солому и прямо под носом у хозяев терзали добычу.

Лишь только озеро покрывалось льдом, а окружающие его леса заваливало пересыпанным разноцветными искрами снегом, девственно белым, как платье невесты, доезжачий князя начинал готовить свору, ярить и натаскивать собак. Ждали ясного дня, оценить который могут только обитатели северных краев. О его приближении узнавали заранее по множеству примет. Когда все сходилось, князь рассылал по дворянам вершников.

Перед княжеским домом с вечера собирались охотничьи ватаги. Доезжачий, словно воевода перед битвой, стоя на крыльце, осматривал и подсчитывал воинство. Высокое крыльцо, украшенное длинным навесом, с затейливыми фигурками на балясинах и дубовыми резными столбиками, напоминало шатер полководца перед битвой. То и дело прибегали гонцы, докладывая о прибытии нового ополчения, доезжачий указывал, какое место займут охотники в завтрашней облаве, и распределял на постой.

Факелы, лай собак, веселое возбуждение, подогреваемое горячим взваром, домашней брагой, вскипяченной с пряностями, разносимой в больших оловянных кружках, – Афанасий видел это своими глазами. Онисифор выделял сына Гнедка среди прочих василисков и часто брал с собой.

Добрый взвар отгонял мороз, и хоть давно пора было отправляться почивать, охотники толпились во дворе, обсуждая завтрашнюю облаву. Все были уверены, что Всевышний не подведет и пошлет хороший, привольный день для мести человеческой. И день наступал, вылепленный словно по заказу.

Утром поднималось огромное, алмазом сверкающее солнце, пронзительно синее небо, какое бывает только в морозную ясную погоду, не застило ни одно облачко. Снег хрустел под копытами коней, скрипели полозья розвальней, безмолвие стояло в полях, не переметанных ветром.

Цепь охотников, окружив лес на правом, ближнем к деревням берегу озера, неспешно начинала гон. Трещали трещотки, стучали колотушки, люди пробирались сквозь лес, утопая по пояс в девственном снегу. Волков гнали на лед, под пищали княжеских дружинников. Обычно во время облавы ухаживали полторы сотни хищников, и набеги на деревни прекращались. К лету на место затравленных приходили волки из лесной глубинки, и все начиналось с самого начала.

В полуверсте от берега лес прорезал овражек, русло давно пересохшей речки. Снег в нем почти не держался, сдуваемый бурными ветрами, тонкий слой его с трудом цеплялся за бугры и редкий кустарник. Кольцо облавы, сжимаясь, гнало волков в этот овражек, выход из которого был только один – замерзшая гладь Кубенского озера.

Там-то и поставил своих воспитанников Онисифор. Звери бежали стаями, одна волна не смешивалась с другой; вступив в бой с первой стаей, можно было вскарабкаться по крутым скосам и пропустить мимо набегающих волков.

Афанасий хорошо помнил, как из-за поворота овражка выбежал матерый волчина и удивленно зыркнул на цепочку людей, перегораживающих проход. Его желтые глаза смотрели злобно, толстый коричневый хвост охаживал бока, острые уши стояли торчком. Волк секунду помедлил, ощерил клыки и бросился вперед. За ним понеслась вся стая, десяток рассерженных гоном зверей. Выход у них был только один – прорваться и продолжить бег к спасению, подальше от шума и грохота.

Запели тетивы пяти луков, и пять стрел вонзились в хрипящие морды. Воспитанники целились в глаза, словно на беличьей охоте, и пятеро волков с воем повалились на землю. Пятна крови заалели на белом снеге.

Выхватить вторую стрелу, вскинуть лук и пустить ее в цель заняло еще несколько мгновений. Оставшиеся волки завертелись от боли и рухнули на снег. С первой стаей было покончено.

– Собрать стрелы, – скомандовал Онисифор. – Сторожко, чтоб когтями не зацепили.

Звери еще дергались, исходя смертной слюной. Афанасий выхватил меч и помог ближайшему волку, коротким движением перерубив шею. Глядя на него, так же поступили товарищи. Когда из-за поворота вынеслась вторая стая, цепочка стояла на прежнем месте, перекрывая зверям путь.

Теперь их было больше, и несколько волков успели добраться до людей. Они атаковали молча и беспощадно, пытаясь в прыжке достать горло. Ради этой схватки Онисифор и привел в овраг своих воспитанников.

Силы были неравны. Быстротой и гибкостью ребята не уступали волкам, а кистени в умелых руках куда опаснее когтей и зубов. Годы постоянных упражнений, сотни, тысячи боев на деревянных мечах приучили мальчиков не задумываясь наносить и отражать удары. Плотные ферязи, поддетые под тулупы, надежно защищали от когтей и укусов. Правда, они же стесняли движения, поэтому схватка продлилась чуть дольше, чем предполагал Онисифор. Но зато никто из воспитанников не пострадал.

– Уходим, – приказал наставник. – Собрать стрелы и быстро вверх.

Третья стая промчалась по дну оврага, не обратив внимания на карабкающихся по склону людей.

– Зачем утекаем? – спросил Афанасий. – Могли бы и этих уделать!

– Дай другим потешиться, – буркнул Онисифор.

Уже потом Афанасий понял, что явно выказывать перед другими охотниками боевое умение воспитанников не входило в расчеты наставника. Он хотел проверить их в настоящем бою и, проверив, почел дело законченным.

Вернувшись в обитель, Онисифор долго обсуждал с ребятами подробности схватки. И хоть длилась она недолго, оказалось, что воспитанники успели запомнить множество подробностей. И все они не ускользнули от внимательного глаза наставника.

– Вот ты, – выговаривал он коренастому крепышу, – принял волка грудью. Почему?

– А я не слабее, – отвечал крепыш. – Он грудью, и я грудью.

– Дуралей, он зверь, а ты человек. Не силой брать нужно, а сноровкой. Пропустить его боком и вслед накрыть кистенем.

– Да разве плохо получилось? – настаивал крепыш. – Он от меня точно от камня отлетел, я его сразу и приголубил. Чик – и все.

– Медведя ты тоже на грудь принимать станешь? – пенял Онисифор. – Или рысь?

– Так на медведя пойдем? Когда?

– Когда найдем, тогда пойдем, – пряча улыбку в усы, ответил наставник.

Афанасий тоже улыбнулся. Шутка наставника показалась ему удачной. Но следующей зимой выяснилось, что Онисифор не шутил.

Той осенью Гнедко вернулся из дальнего плавания. После гибели князя Шемяки отец Афанасия подался в наймы. Защищал торговые грузы от разбойного люда, охочего до чужого добра. Купцы платили справно, и Гнедко ходил по Ильмень-озеру на парусных новгородских шитиках, больших судах, способных взять в трюмы тысячу пудов товара. В ладьях, с новгородскими дружинами, поднимался до Ладоги, хаживал в кичливую Ямь рыжеволосую[1], где еще сохранились дремучие леса с деревьями в пять обхватов, такими ветвистыми, что в их тени даже летом оставался снег.

Случалось, далеко уходили от земли родимой купцы новгородские. Через незнаемые бурные моря добирались к Зеленому острову[2], где из ледяной горы на десятки сажен бьет вверх кипячая вода. А однажды на ганзейском трехмачтовом когге свезли купцы Гнедко в палящую землю, где солнце стоит прямо над головой и так жарко светит, что на палубе когга пузырилась и выступала из щелей черная смола, а к медным частям такелажа невозможно было прикоснуться.

Случалось, по полгода не возвращался Гнедко из походов. Его жена, мать Афанасия, жила вдовой при живом муже. Но притерпелась, знамо дело – жена дружинника. Большинство товарищей Гнедка давно головы сложили кто в бою честном, кто в застенке великокняжеском, кто в кабаке, от подлого ножа, в спину всаженного. Настоящей семьей Гнедка стала монастырская обитель с пятью мальчишками и наставником. Туда он стремился, как в дом родной.

Афанасий хорошо помнил его возвращения, превращавшиеся в праздник, роздых от нескончаемой муштры, непременные гостинцы из дальних стран и особенно рассказы. После вечерней трапезы воспитанники собирались в келье Онисифора. Окно кельи изнутри покрывала наледь в три пальца, на столе коптел жирник, бросая по углам трепещущие тени. За ним требовался неустанный присмотр, иначе светильник быстро гас. Жирником в заозерном краю называли плоское глиняное блюдечко, наполненное салом, фитилем служил круто свитый лоскуток холстины. Чтобы поддерживать ровный свет, надобно было беспрестанно поправлять фитиль, то выдвигая из жира, когда он вспыхивал ярким пламенем, то вдвигая обратно, если он темнел от нагара.

Отец любил рассказывать о дальних краях. Афанасий так и не узнал, сочинял он или говорил правду. Теперь уже ни проверить, ни уточнить. Тогда, в келье, ребята слушали Гнедка с раскрытыми от изумления ртами, а Онисифор крутил бороду да в самых сочных местах повествования громко хлопал громадной ладонью по коленям.

Ах, как им хотелось вместе с Гнедком отправиться в дальние моря! Плыть под лазоревым небом мимо голубых островов, населенных диковинными, кричащими почеловечьи птицами. На всю жизнь запомнил Афанасий эти рассказы, запомнил как сказку, как дивный сон, несбывшуюся дремь. Он представлял себе эти острова так ясно, словно сам побывал на их берегах.

С тех пор прошло много лет, и хоть видения потускнели, расплылись, отошли на задний план, но все еще крепко сидели в его памяти, маня зелеными крыльями диковинных птиц, терпеливо дожидаясь своего часа. Так сны детства: вроде ушли они навсегда вместе с молочными зубами и детскими игрушками, ан нет, светлеет взгляд, крепнут мышцы, яснеет разум, а мечты остаются мечтами. Не выкорчевать их из сердца, не избыть. Только пережить и убедиться, что неспроста Высшая воля поманила открытую детскую душу, внушив ей именно такие мечты.

Отец часто возвращался к последним дням жизни князя Дмитрия, отравленного вероломным Василием.

– Есть разница между помнить и не забывать, – повторял он. – Не забывать – иногда приникать мыслью, а помнить – постоянно держать перед глазами. Мы должны помнить о князе Дмитрии и жить мыслью о мщении.

Ему вторил Онисифор. Старые дружинники старались ярить у василисков злость на семью великого князя. Ведь когда придет час, а он придет и довольно скоро – так они верили, – рука не должна дрогнуть, жалость не имеет права закрасться в сердце.

«Юность не терпит мрачности, – думал Афанасий. – Суровые кельи монастыря, с обледенелыми окошками и дощатыми нарами вместо постели, казались нам верхом уюта и домашнего тепла, а мрачные мысли о смерти и мщении отскакивали от наших голов, не проникая внутрь. Происходящее казалось нам игрой, бесконечным состязанием на скорость, ловкость, точность, удачу. Монастырь был нашим домом, чернецы – семьей. Ничего другого мы не знали и были счастливы. Да, счастливы!»

Афанасий сел, звякнув цепью. Теперь ему хотелось пить, он протянул руку за кружкой и вспомнил, как сам подпихнул ее брату Федулу. Не достать. Да если б и мог, разве стал бы он забирать воду у избитого до полусмерти человека?

Мать скончалась от эпидемии, когда Афанасию шел пятнадцатый год. Тогда в посадах вокруг Новгорода почти никого не осталось, все повымерли. Так отец рассказывал. Афанасий почти не расстроился; от матери его увезли в четыре года, и с тех пор он видел ее только два раза. Он не испытал никаких чувств к незнакомой толстой женщине, слюнявившей ему щеки поцелуями и мочившей слезами волосы.

А вот известие о гибели отца застало его врасплох. Ему казалось, что с отцом ничего не может случиться, он был сильнее всех, опытнее всех, умнее всех. Но вот, все же случилось…

Сказывали, на Ладоге-озере коршунами бросились к отцовскому бусу полдесятка весельных кнорров с лихими людишками. Долго рубились охранники во главе с Гнедко, да не смогли отбиться. Какой смертью он погиб, никто не знает. То ли в бою, то ли связали раненого и бросили живым в ледяную воду, пускать пузыри из черной глубины. А может, перед тем как смерти предать, долго глумились, по обычаю людей подлых и мелких.

Афанасий потер руками лицо. Зачем вспоминать дурное? Лучше думать о приятном, радостном. Ничего, ничего, он вывернется из темницы, найдет способ удрать. Охранники ему не помеха. Если в пятнадцать лет, сосунком желторотым, он сумел завалить своего первого медведя, то сейчас, в тридцать, в самом расцвете сил и умения, кто сможет его остановить?

В тот день они долго шли по лесной чащобе, пока не остановились у целой горы бурелома. Место вокруг берлоги было заранее вытоптано – Онисифор с двумя воспитанниками накануне обнаружил лежку и все приготовил. Афанасия поставили шагах в десяти от поваленной ветром сосны. В оставшейся от вывороченного корня яме и была берлога.

Василиски уже видели, как берут зверя. Онисифор показывал. Он ходил на него один, вооруженный только ножом в правой руке и зипуном, обмотанным вокруг левой. Гнедко тревожил медведя палкой, и когда тот выбирался разъяренный из берлоги, у него на пути возникал наставник. Поднимаясь из ямы, зверь вставал на задние лапы и свирепо рычал, широко разевая пасть. Вот в нее-то Онисифор и засовал зипун. Пока опешивший зверь безуспешно пытался прокусить толстую ткань, наставник всаживал ему нож прямо в сердце.

От василисков никто не ждал такой сноровки, поэтому Афанасий получил увесистую рогатину. Его, как самого ловкого и сильного из воспитанников, выбрали первым.

– Как медведь из ямы полезет, – наставлял Онисифор, – сразу вали. Попасть нужно под лапы. Тогда точно угодишь в сердце или рядом. Коли рогатина глубоко войдет, тут ему и конец. А если сплохуешь, я его топором закончу.

В березовом колке за оградой монастыря вырыли яму, Гнедко, изображая медведя, обрядился в два тулупа и спрыгнул вниз. Выбираясь наружу, он грозно зарычал, а Онисифор, подав Афанасию рогатину, приказал нанести удар. Тот неловко замахнулся и легонько ткнул отца в живот. Гнедко с легкостью отбил рогатину и пошел на Афанасия, размахивая руками, точно медведь лапами.

– Ничего, ничего, – успокоил воспитанника Онисифор. – Давай сначала.

Раз сто пришлось Гнедку спрыгивать и вылезать из ямы, пока наставник не остался довольным.

Афанасий хорошо помнил эту учебу, помнил, как ему поначалу казалось странным бить отца пусть тупой, но все-таки настоящей рогатиной. Однако под конец он разошелся и уже нешуточно тыкал ею под вытянутые лапы воображаемого медведя. Зато спустя неделю, оказавшись возле настоящей берлоги, он чувствовал себя спокойно. Руки сами знали, что им надлежит делать, и Афанасий с неожиданной для самого себя уверенностью наблюдал, как отец, забравшись на ствол вывороченной сосны, принялся длинным шестом будоражить зверя.

– Не спеши, – ободрил Онисифор. – Бей наверняка. У тебя получится.

Из берлоги раздался обиженный рев, снег полетел в разные стороны, и над краем ямы выросла коричневая башка медведя. Мех на ней был свалявшийся, грязный, пасть широко раскрылась, обнажив желтые клыки, глаза покраснели от гнева. Медведь стал выбираться наружу, точь-в-точь как это делал Гнедко. Афанасий подбежал почти вплотную к зверю, прицелился и что было сил всадил рогатину прямо под лапы. Заточенное до кинжальной остроты дерево пробило шкуру и уткнулось во что-то упругое, колышущееся.

– Жми, – закричал Онисифор, – упрись покрепче!

Медведь с удивлением посмотрел на человека. Он еще не успел сообразить, что с ним происходит, как Афанасий до боли сжал древко и навалился всем телом. Рогатина пробила упругость и глубоко вошла в тело зверя. Тот испустил короткий рев, потом замычал, точно корова, и вдруг повалился на спину обратно в берлогу.

– Готов! – крикнул Гнедко, опуская топор. – Молодец сынок, завалил первым ударом.

Афанасий стоял на внезапно ослабевших ногах ни жив ни мертв. Все произошло так быстро, что даже не успел испугаться. Лишь сейчас он сообразил, каким громадным был медведь, вылезший из ямы всего до половины.

Из ямы струйкой поднимался пар. Гнедко и Онисифор спрыгнули вниз и вытащили тушу.

– Пудов на двадцать потянет, – определил Онисифор. – Знатный почин, Афанасий.

– То-то братия возрадуется, – заметил Гнедко. – Столько свежины разом. Давай, ребята, соорудим поводья и потащим добычу в монастырь.

Доволочь тушу до монастыря оказалось куда сложнее, чем убить зверя. После смерти он, казалось, сопротивлялся больше, чем при жизни. Но все-таки к вечеру общими усилиями добрались. Целую неделю чернецам подавали в трапезную жареную медвежатину. А на Афанасия еще долго пальцем показывали: вот этот завалил.

Даже сам игумен Александр как-то поутру остановился посреди двора и поманил его пальцем. Афанасий приблизился не без робости, святость исходила от игумена, словно жар от печки.

– Медведь – это хорошо, – сказал игумен. Его впалые от постоянных постов щеки чуть дрогнули. Наверное, святой отец улыбнулся.

– Братия оголодала, пусть немного побалуется свежиной. Благой поступок тебе зачтется перед Господом. Но ты, юноша, что ты еще умеешь, кроме убийства?

Афанасий пожал плечами. Ничему другому его не учили.

– Читать умеешь? – спросил игумен.

– Умею.

– Молодец. А что читал?

– Жития святых, Псалтырь, Наставления преподобных старцев.

– Когда же ты успеваешь, юноша? Али Онисифор волю вам дает столько времени над книгами проводить? Вот уж не ожидал.

Афанасий понурился.

– Я тайком это делал, – краснея, признался он. – Наставнику ничего про это не известно.

– Тайком? – еще больше удивился игумен. – За любовь к святому чтению хвалю, а за скрытность осуждаю. Нехорошо в твоем возрасте обманывать учителей.

– Я не обманывал. – Афанасий покраснел еще больше и потупился. – Просто не рассказывал ничего про книги, а наставник не спрашивал.

– Это тоже называется ложью, – назидательно произнес святой отец. – Когда ты в последний раз молился перед иконой Спаса Еммануила?

Чудотворную икону подарил монастырю Василий Темный, Онисифор не шибко к ней благоволил и свою неприязнь передал василискам.

– Еммануил означает – с нами Бог, – поучительно вымолвил игумен, уловив почти неприметное движение души Афанасия. Даже самый опытный физиономист не сумел бы заподозрить неладное, глядя на спокойное лицо юноши, но отец Александр читал души человеческие точно раскрытую книгу.

– Спаситель изображен на ней примерно в твоем возрасте. Вельми подобающий для вьюноши образ. Явись сегодня перед заходом солнца к святому образу и почитай Псалтырь. Тебе ведь недавно пятнадцать годов исполнилось?

Афанасий согласно кивнул.

– Вот пятнадцать псалмов и прочитаешь. По одному за каждый год. Благослови тебя Господь, сын мой.

Игумен отправился в свою келью, оставив Афанасия в полном замешательстве. Откуда святой отец знает, сколько ему лет? Онисифор рассказал или отец? Вряд ли, они с игуменом беседуют крайне редко и только по важным делам. Зачем игумену такие подробности? Какая ему разница, сколько лет исполнилось одному из василисков? Он даже их присутствие в монастыре с трудом замечает. Или только делает вид? В любом случае ослушаться указа игумена невозможно. Его слово в монастыре – закон.

В скромном кивоте, сделанном из гладко оструганных досок, сиял серебряный оклад. Икона выглядела слишком нарядной для святого образа. Ее писали в Царьграде, ромейским иконописцам по душе были яркие краски. Видно, хорошо жилось в Константинополе, весело жилось, и Спаситель получился веселый, добродушный, с ласковой улыбкой на мальчишеских устах.

В молельной висели и другие иконы, с темными, суровыми лицами святых угодников. Повзрослевший Иисус был изображен на них хмурым и настороженным. Афанасий не любил рассматривать рассерженное лицо Спасителя, ему нравился улыбающийся юноша Еммануил. Но заходить в молельню доводилось нечасто, только по воскресеньям и праздничным дням.

– Ваше дело одно, – учил василисков Онисифор, – а у чернецов – другое. Они пусть грехи наши замаливают. Что Богу положено – отдай, а остальное, коли до старости доживем, тогда и домолим.

Афанасию казалось, что наставник уже добрался до тех самых лет, но Онисифор продолжал вести себя по отношению к Богу как молодой дружинник.

В пустой молельне сладко пахло ладаном и воском. Красные лучи заходящего солнца тепло освещали боковую стену. Афанасий встал на колени перед кивотом и взялся за псалмы. Он плохо понимал смысл древних слов, а просто старался правильно произнести каждую букву. Закончив очередной псалом, он поднимал глаза и смотрел на Еммануила. Тот понимающе улыбался.

– Не грусти, – казалось, говорил Еммануил, – все будет хорошо, удачно, весело и счастливо. Тебе пока тяжело, я понимаю, но, честное Божеское слово, все будет хорошо.

Однако Афанасий и не думал грустить. Ему очень нравилась жизнь в монастыре, рядом с отцом, Онисифором и василисками. Если бы его в тот час спросили, о чем он просил Еммануила, он бы не знал, что ответить. Ведь на самом деле ему ничего не требовалось.

Но наступил день, когда Афанасий прибежал к святой иконе со слезами на глазах. В тот день Онисифор объявил василискам:

– Завтра я пойду на живое дело. Один из вас отправится со мной.

О живом деле наставник заводил разговор уже давно, потихоньку готовя василисков.

Поначалу сама мысль об убийстве человека казалась дикой, но шли дни, недели, месяцы, и кажущееся невозможным потихоньку перебралось в маловероятное, потом в труднодоступное, затем превратилось в достижимое, чтобы в конце концов стать реальным. Только не для Афанасия; лишить жизни незнакомого человека, лишить просто так, без нападения с его стороны, представлялось ему немыслимым.

– Пора оперяться, – сказал Онисифор, заметивший колебания воспитанника. – Пора научиться ставить дело выше своих желаний. Как говорили святые отцы, кто есть истинный витязь – тот, кто побеждает себя самого.

Он говорил, обращаясь ко всем василискам, но Афанасий прекрасно понимал, что наставник имеет в виду именно его.

– Силу ломят еще большей силой, – любил повторять Онисифор. И это значило, что на первое живое дело он возьмет с собой Афанасия.

Вот тогда-то он и припал к чудотворной иконе.

– Неужели ты желаешь смерти невинных? – шептал он, вглядываясь в улыбающееся лицо Еммануила. – Разве подобен ты языческим богам древности, пившим кровь жертв и обонявшим аромат паленого мяса? Ты же учил добру и всепрощению, почему же позволяешь одним православным убивать других?!

Афанасий надеялся на чудо, смешно и по-детски верил, будто вот-вот раздастся голос с Небес и добрый Бог объяснит ему, что, зачем и почему делается на блаженном и горестном свете. Но Еммануил молчал, продолжая улыбаться все той же радостной улыбкой.

За окнами стемнело, закончился короткий зимний день. Тренькнул колокол, возвещающий о начале вечерней молитвы. Пора было поспешать на ужин. Но так легко дышалось в пустой молельне, так покойно и чисто, что не хотелось уходить. Чуть слышно потрескивали свечи, тишина стояла густая и сладкая, точно лесной мед. Снаружи ярились бури, грохотали громы, беспощадный и жестокий мир выл и метался за стенами молельни, а внутри мерцал оклад святой иконы, освещаемый дрожащими язычками пламени, добрая темнота наполняла углы, и на ее бархатно-черной подкладке сиял лик Еммануила.

Колокол тренькнул еще раз, молитва закончилась. Афанасий поднялся на ноги, потер ноющие колени и побежал в трапезную. Его уже ждали. Онисифор укоризненно погрозил пальцем.

– Где ты пропадал?

– Молился у образа.

– Чуда ждешь, – усмехнулся наставник. – Есть чудеса в мире, случаются, отрицать грешно. Только на одну жизнь с чудом приходятся тысячи жизней без, ежли не более. Вот и гадай, посетит тебя редкое счастье или самому придется выкарабкиваться. Я вас учу спасаться собственными силами. Поможет Господь Вседержитель – любо, не поможет – сам поспевай.

Афанасий перевернулся на бок, цепь со стуком натянулась, не давая лечь поудобнее. Не зря ему пришли на ум слова наставника. Надо самому поспевать. Сам попался, сам и выпутывайся. Больше медлить нельзя. Еще раз чудо не случится.

Тогда, после долгой молитвы у Спаса Еммануила, оно произошло. За ужином все ждали, что Онисифор назовет того, кто пойдет с ним на живое дело. Но наставник хранил молчание. Доели тюрю, запили квасом, чинно, точно чернецы, прочитали молитву – все-таки вокруг монастырские стены, – пожелали наставнику доброй ночи и разошлись по кельям.

«Видимо, дело перенесено на завтра, – подумал Афанасий. – Все равно мне не открутиться, но чем позже, тем лучше».

А утром василиски сразу выложили ему новость: ночью Онисифор ходил на дело с одним из воспитанников. Тот сидел за столом бледный, с темными кругами под глазами, но страшно гордый. Зарезали ярыжку, самочинно тиранившего крестьян. Онисифор выволок его из избы, а василиск перехватил ножом горло.

– Крови-и-ищи натекло! – расширяя глаза, рассказывал воспитанник. Рассказывал уже по десятому разу, но всем хотелось слушать еще и еще.

– Я левой рукой его за подбородок ухватил, чтоб удобней-то резать, а он вывернулся да как цапнет меня за палец, насилу вырвал. Вот, посмотрите.

И он снова показывал мизинец с багровым рубцом.

– Наставник ярыжку по затылку угостил, – продолжал василиск, – оглоушил маленько, тогда я шапку с него сбил, ухватил за волосья, отогнул голову назад и… Рукав весь искровенил, пришлось снегом оттирать.

Василиски смотрели на товарища кто со страхом, кто с восхищением, а Афанасию стало противно до дурноты. Он не сразу понял, что Еммануил услышал его молитву и спас его от ужасной участи. Ведь это ему бы досталось отгибать голову непокорного ярыжки, ему слушать предсмертный хрип и бульканье, с которым кровь лилась из перерезанного горла.

Он выбежал во двор без зипуна и долго ходил от стены к стене, не чувствуя мороза.

Чудо продержалось всего два месяца. За это время Онисифор отправлялся на живое дело еще три раза, и еще три василиска с расширенными от восторга глазами рассказывали поутру о ночных подвигах. Афанасий остался последним, всем было ясно, чей следующий черед, и когда Онисифор объявил – сегодня пойдем на боярина, – взоры василисков обратились на него.

– Бояре Бежецкого Верха, – пояснил наставник, – переметнулись на сторону Москвы. Пора преподать им урок, напомнить о настоящем хозяине. Я выбрал самого матерого, заводилу. Не будь его, многие бы хранили верность князю. Этот лис хитростный речами сладкими других честных бояр улестил. Пришло время расплаты.

До Бежецкого Верха добирались два дня. Полозья саней скрипели по снегу, лошадь мерно мотала головой, морозный чистый воздух был сладок для дыхания. Ехали и днем и ночью, и Афанасий, запрокинувшись на спину, со страхом рассматривал высокое звездное небо.

– Запомни, сынок, – учил Онисифор, – в деле нашем нет ни злобы, ни злодейства. Мы точно меч в руке праведной. Разве задумывается клинок, кого он разит? Разве жалеет он жертву или ненавидит ее? Конечно нет! Выполняет свою работу, подчиняясь воле хозяина, и нам с него пример брать положено.

– А кто хозяин? – спрашивал Афанасий.

– Придет время – узнаешь. Покамест я твой наставник, меня и слушай. Был бы жив Гнедко, светлая ему память, он бы тебя на первое дело повел. Но не дал Господь, поэтому я для тебя как отец.

Ту первую свою кровь на всю жизнь запомнил Афанасий. Вот и сейчас, в темнице, лежа на охапке гнилой соломы, прикованный цепью за шею, он мгновенно мысленно оказался перед воротами боярской усадьбы.

Им повезло, накануне вечером боярин вернулся с охоты, и челядь, по своему обыкновению, перепилась. Сторожа, подогретые крепким медом, тоже заснули, завернувшись в толстенные тулупы. Причин для беспокойства не было, а уж о нападении и мысли ни у кого не возникало. Кто в Бежецком Верхе посмел бы покуситься на всемогущего боярина?

Стояла глухая середина ночи. Сбросив зипун, Афанасий играючи перелез через забор. Умению взбираться по веревке на неприступную стену василисков обучали с младых ногтей. Бесшумно спрыгнув в снег, он подкрался к калитке и отодвинул засов. Онисифор черной тенью скользнул внутрь.

Сторож на крыльце боярских хором что-то почувствовал и, проснувшись, преградил путь незваным гостям.

– Кто такие? – хриплым ото сна голосом спросил он.

– Свои, не узнаешь? – ответил Онисифор и легко, точно шутя, прикоснулся кинжалом к его груди. Сторож захрипел и начал заваливаться, Онисифор подхватил тело и тихонько уложил на пол. Случившееся не показалось Афанасию ни страшным, ни странным. Убить человека выходило проще, чем волка, не говоря уже о медведе.

В горнице было пусто. На столе лежали меч в богато украшенных ножнах и меховая боярская шапка, стояли, прислоненные к стене, копья и рогатины. Онисифор кивнул Афанасию на рогатину – возьми, мол, – а затем указал пальцем на дверь в спаленку. Жарко натопленную ложницу освещал лишь огонек лампады перед иконой. Боярин и толстая боярыня, развалившись, заливисто храпели в два голоса на широкой кровати.

– Представь себе, что перед тобой медведь, – сказал Онисифор, плотно затворяя за собой дверь. – Нет, этот зверь, – он пренебрежительно указал подбородком на спящего, – похуже медведя будет. И куда опаснее.

От звука его голоса боярин проснулся, сел на кровати, секунду недоуменно таращил глаза на незнакомцев, а затем побагровел от гнева и зарычал:

– Вы как сюда попали, смерды? Вон, дрянь! Вон, мразь!

Онисифор одной рукой рывком поднял его на ноги, прижал к бревнам стены, а второй рукой не глядя отыскал концы рогатины и приставил к груди боярина.

– Слово пикнешь, тебя этот малый насквозь проткнет.

Афанасий через плотно упертую рогатину чувствовал, как бьется и трепещет человеческое сердце.

Боярыня с несвойственной для столь массивного тела прытью соскочила с кровати и повалилась в ноги.

– Смилуйтесь, не убивайте, золота не пожалеем. Не губите душу православную, вы ведь не татарва какая-нибудь, в того же Христа веруете!

– Заткнись, сволочь московская, – буркнул Онисифор.

Боярин криво дернул ртом.

– Не унижайся, дура, они не за золотом пришли.

Он сразу все понял, не зря служил боярином, соображал быстро.

Боярыня истошно завизжала. Онисифор коротким ударом опрокинул ее на постель. Визг захлебнулся, перешел в хрип. Боярин дернулся, Афанасий прижал рогатину и чуть наколол. Тот охнул, два темных пятна стали расплываться на рубашке. Но дергаться перестал.

Онисифор заткнул боярыне рот платком, связал руки. Та мычала, билась многопудовым жарким телом. Тогда он схватил подушку, набросил на лицо, придавил.

– Бабу-то за что, зверь? – срывающимся от ненависти голосом выкрикнул боярин.

Онисифор не ответил, продолжая прижимать подушку. Когда боярыня засучила ногами – отбросил подушку в сторону. Женщина лежала неподвижно, шумно дыша через нос, обводя помутившимся взглядом комнату.

Онисифор вернулся к боярину и огласил приговор: за подлую измену, вероломство, нарушение клятвы – к смертной казни.

– Какой еще клятвы? – перебил боярин. – Кого я предавал?!

– Да ты при мне, подлюка, – воскликнул Онисифор, – князю Дмитрию Юрьевичу крест целовал, а теперь кому служишь?

– Когда это было, – возмутился боярин. – Сколько лет прошло, как нет Шемяки! Кому верность хранить?

– Сыну его, делу его. Верность временем не тратится, клятва стоит вечно.

– А я тебя узнал, – процедил боярин. – Ты из ближних дружников, верный пес шемякинский. Кат беспощадный, сколько крови на руках твоих! Советовали великому князю Ивану Васильевичу разыскать вас да под корень извести, а он пожалел. По молодости и неразумению. Вот мне доброта его и аукнулась.

– Ты бы не пожалел, я знаю. Кончай его, василиск.

– Василиск, имечко придумали! Холопы, – скривился боярин.

Афанасий замешкался, тогда Онисифор опустил руку ему на плечо и подтолкнул. Афанасий приналег, концы рогатины прошли сквозь тело и с глухим стуком уперлись в стенку. Боярин громко выпустил злого духа, потом захрипел, задергался и начал оседать на пол. Кровь хлынула двумя ручьями, пестря белую рубашку, боярыня замычала через платок, из широко распахнутых глаз полились слезы.

На обратном пути их никто не заметил. Онисифор вышел через калитку, велел Афанасию запереть засов изнутри, а самому перебраться прежним способом через забор.

– Пусть на своих думают. Пока разберутся, мы будем уже далеко.

Лошадь и сани дожидались за ближайшим леском. Онисифор взял вожжи и вытянул кнутом застоявшуюся кобылу:

– А ну, пошла! Живей, живей!

Афанасий сидел понурившись.

– Пошто закручинился?

– Плач боярыни из головы не идет. «Не губите душу православную»… А мы погубили.

– Ладно, еще поговорим о боярине. А пока в себе обомни, пусть уляжется.

Ехали почти до рассвета, и когда черная полость ночи принялась голубеть, наткнулись на постоялый двор. Стучать пришлось долго, хозяева то ли спали, то ли не хотели открывать.

– Кто будете? – наконец глухо спросили через дверь.

– Путники проезжие, – ответил Онисифор. – Сбились с дороги, плутаем всю ночь. Насилу выбрались.

Послышался стук отодвигаемой щеколды, и дверь отворилась. На пороге стоял ражий мужик, в одной руке сжимая топор, а в другой – зажженный жирник. Нимало не смущаясь, он поднес трепещущий от ветерка огонек прямо к лицу Онисифора.

– И на деле путники! Заходите, располагайтесь. Не серчайте, что долго не открывал. Думал, слуги боярские опять пожаловали. А этим собакам лучше в сугробе постелить, чем в доме честном.

– Что, не жалует вас боярин? – хмыкнул Онисифор, проходя в горницу.

– Жалует, не жалует, а житья не дает, – ответил хозяин постоялого двора.

Постоялая изба представляла собой обширную хоромину с двумя красными окошками для света, сейчас затянутыми льдом, и одним волоковым, для выхода дыма. Громадная печь занимала почти треть избы, на ней кто-то спал, укрывшись с головой перепачканной шубой. Афанасию были хорошо знакомы такие жилища, печь в них была без трубы, и дым выходил в комнату, растекаясь по всей избе удушливым облаком. Чтобы не задохнуться, все выбегали наружу, даже в самый жестокий мороз распахивая настежь дверь. Поэтому топили один раз в день, поутру, когда готовили пищу. Раскаленные бока печи потихоньку остывали, согревая воздух в избе. К рассвету, когда запас тепла кончался, мороз вступал в свои права, покрывая стены затейливыми узорами.

Пол составляла крепко убитая земля, потолок покрывала черная копоть, и хоть в избе было холодно и сыро, но по сравнению со стужей, царившей снаружи, Афанасию показалось, будто он очутился в преддверии рая.

Они уселись на грубую скамью возле стола, придвинутого под иконы. Стол украшал захватанный жирными пальцами ящичек для соли, с грубо вырезанным незамысловатым узором. Избу тускло освещала лучина, воткнутая в щель между бревнами стены. Хозяин то и дело переменял ее, беря новую из кучки приготовленных заранее. Недогоревшие остатки прежней лучины он бросал прямо на землю, и та, угасая, дымилась и чадила. Правый угол избы занимал помост с наваленной в беспорядке несвежей соломой. Видимо, на нем спали гости, но сейчас он пустовал.

Проснулась хозяйка, вздыхая и охая, спустилась с печи. Неопрятная, в испачканной шубе, она то и дело зевала, прикрывая рот крестным знамением.

– Снедать не желаете? – спросил хозяин.

– Желаем, – благодушно ответил Онисифор. – После ночи на морозе как не поесть горяченького!

Хозяйка разостлала замаранный столешник, поставила большой деревянный кружок, положила перед гостями два продолговатых деревянных ковшика с длинными ручками. Затем, светя себе лучиною, долго шарила в печи.

– Ишшо теплый, – с удовлетворением сказала она, ставя на кружок неказистого вида горшок из обожженной глины.

– Кушайте на здоровье. – Хозяйка поклонилась гостям и, добавив каждому по черствому пирогу, вернулась на печь.

Онисифор и Афанасий, благословя по монастырскому обычаю пищу, принялись хлебать щи.

– Пустоваты, – недовольно пробасил наставник. – Хоть бы мосталыгу какую усудобил, не все ж вареную воду глотать.

– Уж прощевайте, – развел руками хозяин. – Что осталось, то осталось. Не ждали гостей в такое время.

Закончив есть, Онисифор облизал ковшик, собрал в горсть крошки и отправил в рот.

– А чем тебе слуги боярские не потрафили? – с подначкой спросил он хозяина, когда Афанасий отбарабанил молитву. – Чего им брать у тебя, кроме пустых щей да мятой соломы?

Но хозяина не нужно было подначивать, он словно ждал вопроса и сразу взвился:

– Что ты, человек проезжий, про жизнь нашу знаешь? Разве можно так с православными поступать, как боярские тиуны да ярыжки?

– Да что же они вершат? – с деланым изумлением спросил Онисифор, бросая многозначительный взгляд на воспитанника. – Поведай, поделись с проезжими людьми. Может, опасности какой избежать удастся благодаря твоему рассказу.

– Податями нас боярин обложил несчисленными, – принялся перечислять обиды хозяин постоялого двора. – Житную, подымную, пастбищную, да десятину от меда, приплода, урожая, да подушную и погонную сборщику за ногоутомление. Хорошо хоть за воздух пока не платим!

– Так то не боярин, то великий князь распоряжается, – перебил его Онисифор. – В других местах то же самое.

– То, да не то, – возразил хозяин. – Разве в других местах с должниками поступают, как у нашего боярина? Если не уплатил, сначала плетьми бьют, потом последнее со двора забирают, потом дочерей бесчестят, жен позорят. В каких книгах написано так с православными поступать? Хуже татарина, хуже фаргана. У них Бог, видимо, другой – боярский.

– И что, управы на него нет?

– Ить, какая на лиходея управа! Два раза ходоки в Москву отправлялись челом бить, уходить-то уходили, только обратно не вернулись. Сказывали, будто первых из приказа прямо в темницу свели. Чтоб воду не мутили, на власть держащих не жаловались. Помучили вдосталь, а потом боярину выдали. Так он их собаками на охоте затравил вместо зайцев. А вторые ходоки и до Москвы не добрались. Перехватили по дороге и на кол.

– Как на кол! – ахнул Афанасий.

– Да вот так, осинку молодую острят, человека на нее насаживают и поднимают, чтобы сам потихоньку сползал, пока кол через горло не выйдет. Смерть лютая и тянется долго, бывает, полдня мученик страдает. Боярин наш казнь эту больше всех почитает. Вместе с боярыней приезжает смотреть, точно на скоморошье представление.

– Да как же такое может быть? – поразился Афанасий. – Как он Бога не боится?

– Бога? – усмехнулся хозяин постоялого двора. – Кто его видел, этого Бога? Вот черт на свете точно существует, и мы его видели. В боярской шапке ходит.

Качало Афанасия от веры к неверию, точно на качелях. То вверх, то вниз. Он гнал от себя эти мысли, но они возвращались с упрямой настойчивостью. Неверие, ужасный грех! Афанасий маскировал его в одежды дурного настроения или случайной заморочки, боясь открыть самому себе страшную правду. Как-никак, но ведь вырос он в монастыре, видел воистину святых людей, подвижников.

Когда качели шли вниз, Афанасий всегда вспоминал игумена Александра, представлял его лик. Просветленное лицо игумена напоминало закат солнца в погожий летний день. С каким спокойствием и кротостью стоял он на вечерней молитве после дня, проведенного в святости, и перед ночью, отданной ясности и чистоте. В разговоре с чернецами о мирских заботах сердечная доброта разглаживала его испещренный морщинами лоб, а вокруг глаз собирались тоненькие ласковые складки.

Если образ игумена не помогал, Афанасий возвращался памятью к учителю грамоты, чернецу Варфоломею. По бледному, сухому, однако еще моложавому лицу чернеца можно было понять, что вовсе не годы, а бремя горести и тяжесть безысходной скорби убелили его голову. Отец Варфоломей напоминал василискам живого мертвеца: ничто земное его не интересовало. Он почти не ел, весьма скудно спал, посвящая большую часть дня изучению святых книг, а ночи – истовой молитве. Стоило только раз увидеть его коленопреклоненным, с глазами, обращенными внутрь себя, и беззвучно шевелящимися губами, чтобы понять – перед вами настоящий подвижник.

Никто не знал имени чернеца Варфоломея до пострига, не знали, откуда он родом, чем занимался в миру, почему решил провести остаток дней в келье. Он пришел в Спасо-Каменную обитель много лет назад, еще при игумене Кассиане, и после длительной беседы с игуменом был сразу пострижен в монахи, минуя послушничество. Что подвигло отца Кассиана на столь вопиющее нарушение правил уставной жизни, никто уже не мог выяснить. Эту тайну вместе с тайной происхождения и мирской судьбы чернеца Варфоломея игумен унес с собой в могилу.

Беседовать об этом с самим чернецом было бессмысленным занятием. Он говорил только о святых делах, ничто земное не привлекало его внимания. Придя в обитель, он за десятки лет ни разу не вышел за ее ворота.

Василиски поначалу жаловались на него Онисифору.

– Отец Варфоломей плохо нас учит. Бормочет невнятно, замолкает посреди объяснения, на вопросы не отвечает.

– Грамота дело важное, – ответил наставнику игумен Александр, когда тот передал ему жалобу. – Но есть вещи поважнее грамоты. Читать и писать твои воспитанники все равно научатся, немного позже или чуть хуже, но научатся. А вот общение с подвижником может оказаться для них куда большим уроком. Ничего, что они не понимают слов брата Варфоломея. Достаточно того, что они на него смотрят.

Афанасий словно воочию увидел неказистую фигуру Варфоломея, услышал его запинающийся голос, затем мысленно перенесся в монастырский двор. Солнце медленно склоняется к западу, стихает ветер, замолкает Кубенское озеро, и вечерняя тишина нисходит на обитель. За ее стенами уже чернеет глубокая тень, а купол церкви и золотой крест еще ярко освещены лучами солнца. Горит, сияет крест в вышине под голубыми небесами, и от этого сияния спокойно и радостно становится на душе…

Во сне он увидел себя в гробу. Сложенные руки, правая на левой, умиротворенное лицо, плотно сомкнутые, словно не желающие ничего видеть, глаза. Он смотрел на мертвое тело без скорби, оно уже не казалось ему ни удобным, ни приятным. Даже жалость к своим бренным останкам не всколыхнула его сердце; разве стоит сокрушаться о лаптях, разорвавшихся от длительного употребления?

Когда Афанасий открыл глаза, окошко совсем посинело. Утро нового дня. Что он принесет им, чем закончится? Недоброе предчувствие кольнуло под ложечкой. Ах да, сон! Он припомнил собственное лицо, мертвенно-бледное с черными кругами под навсегда сомкнутыми веками, и содрогнулся. Вот сейчас ему стало страшно, ничего доброго такой сон не сулил. Он опять, в который уже раз, принялся обдумывать пути побега из темницы, но тут застонал, заворочался брат Федул.

– Афанасий, – простонал он. – Слышишь меня, Афанасий?

– Слышу. Вода кончилась, да скоро должны новую принести. Ты потерпи еще маленько. Как спина-то, болит?

– Он меня выбрал, чтобы других запугать, – прохрипел чернец. – Я выгляжу самым слабым, вот меня этот палач игумен и выбрал. Не зря ангелы песни пели. Ох, боюсь, мучить дальше будут, скорей бы уже смерть пришла.

– Не торопи погибель, Федул, она сама придет, не спросит. Ты же говорил – «моя кровь принадлежит Всевышнему. Он ее дал, он и возьмет, если понадобится». Вот и жди, пока возьмет.

– Я жду Афанасий, жду. Только больно очень. А страх еще больше боли.

Заскрежетал ключ в замке, и дверь в темницу отворилась. Снова рыжее пламя факела, снова надсмотрщики, снова пинки и ругань. Брата Федула рывком подняли с пола.

– Давай, кляча! – зарычал надсмотрщик. – Али мало тебя хлестали? Шевелись, не то добавят!

Чернец заплетающимися шагами двинулся из темницы. За ним пошел Афанасий, готовый подхватить брата Федула, если того покинут силы.

– На башню хоть не ведите, – попросил надсмотрщика с факелом. – Не дойдет он.

– Тебя забыли спросить, – огрызнулся надсмотрщик и отвесил Афанасию звонкую оплеуху. От возмущения тот готов был броситься на обидчика, но закусил до крови нижнюю губу и сдержался. С кандалами на руках и ногах драка бессмысленна. Ладно, счет еще не закрыт. За всю жизнь он ни разу не испытывал подобного унижения и прощать не собирался.

«Дай только срок, – несколько раз повторил он про себя. – Дай только срок».

– Не нравится? – осклабился надсмотрщик. – В следующий раз зубы выбью. Нам тут заступники не нужны.

К счастью, на башню не повели, брат Федул еле вскарабкался по лестнице на балкон, ведущий в застенок.

В нем все было как вчера, будто день не прошел. Так же сидели на полу прикованные к стене «жидовствующие», тщательно очинял перо подьячий, палач в красной рубахе возился со своими инструментами. Вот только лица узников стали еще серее, почернели мешки под глазами, ввалились щеки. Брата Федула сразу уложили на скамью, он попытался вскинуться, выскользнуть из рук палача, но тот, добродушно усмехнувшись, одним ударом свалил его обратно.

– Чой бутетенькаешься, мил человек, – ворчал палач, привязывая чернеца к скамье. – У нас тут порядок, чой начальство повелит, той и сделаем. Ты уж не обижайся, зла я на тебя не держу, служба такая, понимать надо. Велят замучить – замучу, велят поцеловать – поцелую.

– Но-но, – сердито бросил подьячий. – Разговорился. Делай свое дело, а язык держи на привязи.

– Начинать? – спросил палач, и по телу чернеца прокатилась волна крупной дрожи.

– Погоди маленько. Дай с господами любезными потолковать.

Подьячий вышел из-за стола с бумагами и встал, покачиваясь с пяток на носки, перед узниками. Сапоги на нем были щегольские, темно-зеленого цвета.

– Ну что, ревнители веры праведной, может, кто хочет покаяться в содеянном али рассказать подробности своего злодейства? Чистосердечно рассказать, как на духу. Отец игумен добр, раскаявшихся он вернет в лоно церкви. Так есть желающие?

Тишину, воцарившуюся в застенке, нарушал лишь скрип сапог подьячего.

– А запираться не поможет. Всех сюда уложим. – Подьячий наклонился и любовно провел рукой по торцу скамьи, на которой лежал чернец. – Одного за одним, одного за одним. Времени у нас много, спешить некуда. Ну, есть желающие повиниться?

Узники молчали. Мишук Собака бешено сверкнул глазами, но тут же повесил голову, скрывая взгляд от палача.

– Врежь этому еще пятьдесят, – велел подьячий и вернулся за стол. И, словно спохватившись, добавил:

– Пусть поведает, как землю русскую татарам продавал. Где упрятал тридцать сребреников, от ливонцев полученных.

«Совсем запутался подьячий, – подумал Афанасий. – Не можно и от тех и от других серебро получать. Впрочем, какая разница. Все ведь понимают, что татары и ливонцы лишь отговорка, повод применить пытку. Бедный брат Федул!»

Палач быстро раздел чернеца, бросил взгляд на его багрово-черную спину и покачал головой.

– Пятидесяти не выдержит. На месте отойдет.

– Тогда дай двадцать, – с легкостью согласился подьячий. – Вот этот, – он ткнул пальцем по направлению к Мишуку, – покрепче будет. Когда Федул раскается, займись им.

– А, двадцать? – словно спрашивая себя самого, произнес палач. – Двадцать выдержит!

Ласково, словно прикасаясь к ладони любимой женщины, он взялся за рукоятку плети и без замаха положил первый удар. Брат Федул вскрикнул, а затем запричитал в голос.

– Господи, за что, Господи?! – Его слова, прерываемые свистом кнута, наполнили пыточную. – Ведь я так любил Тебя, Господи, почему же Ты мучишь меня, отдаешь на поругание?!

После десятого удара чернец обвис и смолк.

– Воды, – приказал подьячий.

Палач зачерпнул полный ковш из стоящей в углу бочки и вылил на голову монаха. Затем еще один и еще. Расползшаяся по полу черная лужа подтопила узников, но те даже не шевельнулись. Внимание всех было приковано к лежащему на скамье чернецу. После четвертого ковша тот очнулся и поднял голову.

– Где я, Господи?

– Пока еще в раю, – осклабился подьячий. – Ад тебе предстоит. Продолжай.

Снова засвистел кнут, но палач ослабил силу ударов, и брат Федул больше не терял сознание. Афанасий, не отрывая глаз, наблюдал за пыткой. Ему до сих пор не доводилось попадать в застенок, и он старался запомнить каждую подробность. Для чего и зачем, он не смог бы объяснить, но ему представлялось невероятно важным запомнить все происходящее до последней мелочи.

Все! Закончилось! Палач отодвинулся к стене, достал тряпицу и бережно отер кнут. Тряпица сразу промокла от крови. Вода на каменных плитах пола под скамьей тоже стала красной от ручейков, стекавших со спины и ягодиц Федула. Тот лежал, не двигаясь, полностью погруженный в боль.

В дверь требовательно постучали. Один из воинов-охранников отодвинул щеколду, и в застенок быстрым шагом вошел игумен Геннадий.

– Ну что, никто не раскаялся? – спросил он подьячего. Тот отрицательно покачал головой.

– Знаю, знаю, – сухо произнес игумен. – Закоснели в грехе. Скверну огнем выжигать нужно. Без жалости и снисхождения. Жалость к грешникам – от дьявола. Дайка список этого отступника, – он пренебрежительно ткнул длинным желтым пальцем в сторону брата Федула.

Подьячий перебрал лежащие на столе бумаги, отыскал нужную и подал игумену. Тот быстро пробежал ее глазами.

– Виновен в осквернении святынь. Пребывая в гостях у подлого пса Герасима, ошибочно именуемого священником, безучастно лицезрел, как оный вкупе с подлым псом Григорием в пьяном виде бесчестили святые иконы. Еще при том присутствовали сын Герасима Самсонка, поп Ереса и дьяк Гридя. Вот, смотрите, еретики, – игумен поднял бумагу над головой и грозно потряс, – не оскудела земля новгородская честными людьми. Есть еще православные, истинно за веру болеющие, почитающие Христа и святую церковь. Вы таились, как тати в ночи, скрытно злоумышляли недоброе. Думали, темнота укроет, стены заглушат? Ан нет, все про вас известно, о каждой мерзопакости донесено!

«Конечно, донос, – подумал Афанасий. – По-другому как бы они догадались? Кто-то из своих сообщил, из самых близких. Чужого бы поп Герасим в дом не пустил».

– Глаза, которые равнодушно смотрели на бесчестье святынь, – продолжил игумен, – должны потемнеть. Палач, делай свое дело!

Брат Федул попытался привстать, но веревки, державшие ноги и руки, не пустили. Палач подошел к обреченному, быстро развязал путы, перевернул тело, точно хворостинку, на спину и снова приладил веревки. Затем вытащил из жаровни раскаленный докрасна прут, но Федул стал отчаянно биться, вертеть головой. Подьячий подал знак охранникам, те вытащили из-под стола короткую скамейку, положили на грудь жертвы и навалились с двух сторон. Так придавили, что чернец едва мог дышать, жадно хватая воздух широко распахнувшимся ртом. Афанасий увидел черные, гнилые зубы и, несмотря на трагичность мгновения, брезгливо передернул плечами.

Палач левой рукой взял жертву за подбородок, направил поудобнее. Брат Федул замычал и зажмурился изо всех сил. Раскаленный прут вошел в правый глаз сквозь плотно сомкнутые веки, затем пронзил левый. Нечеловеческий вопль, казалось, разорвал сердце. Палач вернул прут в жаровню, охранники вернули скамейку под стол и снова встали по обе стороны двери. Брат Федул бился в судорогах, из обезображенных глазниц текли кровь и сукровица.

– Ну, может, кто-то признаться хочет или сказать что? – спросил игумен Геннадий. – Нет желающих. Стража, развести всех по темницам. Пусть подумают. А завтра начнем вот с этого, – и он указал на попа Наума.

Когда Афанасия выводили, он увидел, как поп Наум сделал знак подьячему.

Опять темнота, опять узилище. Жаркие стоны брата Федула. Для него темнота уже вечная.

– Почему смерть не идет? Сжалься, Отче наш на небесах! Забери меня к себе. Разве я плохо служил Тебе, разве не избегал соблазнов, разве не старался жить честно и чисто? За что же такая мука? За какой грех поразил Ты глаза мои? Сжалься, Отец, забери душу, возьми поскорее!

Горячо, захлебываясь, навзрыд умолял о смерти чернец Федул, просил, словно о величайшем одолжении, но смерть не шла. Шло только время, неумолимое, как раскаленный прут.

Афанасий не мог ни о чем думать. Страшная картина ослепления стояла перед мысленным взором, он гнал ее от себя, но стоны и неумолчный шепот чернеца удерживали картину на месте.

– Страна Офир, – вдруг повысил голос чернец. – Афанасий, далеко-далеко за морем лежит страна Офир. Оттуда мудрый царь Соломон привозил золото. Сказочная страна, плодовые деревья, реки, полные сладкой воды, ой-ой, как болит-то, вечное лето, голубое море, желтый песок.

– Откуда ты про нее знаешь, брат Федул?

– Моисей Хануш сказывал. Тот, что со Схарией жидовином в Новгород приезжал. Хануш попу Дионисию говорил, а тот дальше передал. Ох, не увижу я этой страны. Ни неба, ни солнца, ни даже Ильмень-озера! Ничего больше не увижу, никогда! Где же ты, смерть?

Он завыл по-звериному, застучал об пол руками, заколотил пятками.

– И слепые живут на свете, брат Федул, – попытался утешить его Афанасий. – О всякой твари Господь заботится, а уж о человеке, за веру пострадавшем, тем более.

– Доберись туда, Афанасий. Поплыви в страну Офир. Посмотри за меня и за себя, порадуйся. А я тебе с небес помогу.

– О чем ты баешь, брат Федул? Как я туда попаду? Сегодня тебя пороли, завтра меня ослепят. Я ведь ничего им не расскажу. Молчать буду. Как ты.

– Ты убежишь, Афанасий. Я знаю, ты убежишь. И доберешься. А когда сойдешь на землю прекрасную, вспомни обо мне, произнеси имя. Вслух, словно я там, а ты меня окликаешь. А я на небесах порадуюсь. Обещаешь?

– Обещаю. Эх, мне бы только руки освободить!

Чернец затих, то ли уснул, то ли потерял сознание.

«А ведь крепок оказался брат Федул, – подумал Афанасий. – С виду плюнь – и утонет, а вот, поди ж ты, какую муку сносит и живет еще, даже говорить о чем-то в состоянии.

Завтра все решится, – застучала в голове непонятно откуда пришедшая мысль. – Да, завтра: эта ночь – последняя. К добру или к худу, но последняя. Судьба моя круто идет в сторону».

И снова перед глазами поплыли картины прошлого, теперь уже казавшегося безмятежно счастливым.

Прошло несколько лет. Василиски выросли, превратившись из мальчиков в статных ловких юношей. Вместе с внезапно одряхлевшим Онисифором они наводили ужас на отступников Бежецкого Верха. Но не только по бывшим вотчинам покойного Шемяки гуливали василиски, пробовали мечи на литвинах, угощали кистенем чванливых шляхтичей. Давно забылись и кровь первой жертвы, и первая дрожь. Теперь Афанасий убивал людей так же хладнокровно, как резал курицу.

К исполнению великого замысла все было готово, но князь Московский не спешил посещать северные монастыри. Иван Третий не отличался набожностью, ему хватало поездок на ближние богомолья. План требовал изменения. Но какого? Ехать в Москву и попытаться настигнуть в Кремле сына отравителя? Или подкарауливать его семью посреди шумной столицы?

После долгих колебаний Онисифор решил обратиться за советом к самому главному. Имени его, кроме Онисифора и покойного Гнедка, никто не знал. Вместе с наставником отправился в дорогу лучший из василисков – Афанасий.

Стояла ранняя осень. Шли не торопясь, дорога предстояла длинная, полная опасностей. Силы стоило поберечь для возможной схватки. Старик и юноша – лакомая добыча для беспутного люда, шатающегося по дорогам. Мало кто мог предположить, кто на самом деле эти скромно одетые путники.

Дорога – убогая колея, выбитая в земле колесами повозок, была завалена опавшими дубовыми листьями. Сладостно-горьковатый запах витал в прозрачном воздухе, грудь наполняло глубокое дыхание, и в тишине, царившей на опустевших полях, далеко разносились мерные удары цепов – на гумнах крестьяне молотили ячмень.

– Пришла пора узнать хозяина, – произнес Онисифор, когда они расположились на привал под старой рябиной. – Я никогда тебе о нем не рассказывал, но ты уже вырос и умеешь держать язык за зубами.

Афанасий отложил баклажку с водой и выпрямился. Разговор предстоял серьезный, возможно, самый серьезный из всех, которые когда-либо вел с ним наставник.

– Мы держим путь в землю псковскую, к преподобному Ефросину. Как ты можешь догадаться, схиму он принял только для виду, чтобы, как мы, перегодить лихое время. На самом деле отец Ефросин не кто иной… – Тут Онисифор замолк и осмотрелся, не подкрался ли незаметно соглядатай.

На рябине поспели красные ягоды, с пажити тянул свежий ветерок, нес паутинки, радужно переливавшиеся в солнечных лучах. Было тихо и свежо, каждый звук отчетливо раздавался в холодном воздухе. Подобраться незамеченным было невозможно, но наставник все же внимательно огляделся и лишь после этого продолжил.

– Да, сей скромный инок не кто иной, как светлейший князь Иван Дмитриевич, сын невинно убиенного князя Шемяки. В его руках все нити. Тайные дружины, готовые в нужное время встать на сторону правды, золото, верные подьячие в указах, достойные воеводы, преданные бояре. Кроме нас есть еще василиски, ждущие указа. Стоит князю Ивану сказать слово, и ты представить себе не можешь, какая каша заварится на Руси!

Глаза Онисифора заблестели, щеки побагровели от возбуждения.

– Ох, доберемся мы до семьи отравителя, ох, доберемся!

Афанасий хотел было спросить, по-христиански ли уничтожать невинных потомков злодея, но счел за лучшее промолчать. У Онисифора на все находился ответ. Да и зачем спорить с наставником, все равно он, Афанасий, выполнит любой приказ учителя.

Осенний воздух, наполненный грибной свежестью и горьковатой гнилью вянущей листвы, сам вливался в легкие. Было сладко отдыхать под рябиной и так радостно жить на земле. Смерть казалась далекой, а страдание придуманным.

– Пятнадцать лет назад постригся князь Иван, – продолжил Онисифор. – Пятнадцать лет ждет возмездия. Пора, ох как пора.

– А далеко ли идем, учитель? – решился спросить Афанасий.

– Двадцать пять верст от Пскова. Там на берегу Толвыреки стоит Трехсвятительский монастырь. В нем живет преподобный Ефросин. Место пустынное, поначалу преподобный пребывал в ските вдвоем с иноком Серапионом. Сейчас число братии умножилось, и для них построили кельи и храм. О том, кто таков отец Ефросин, никто не догадывается. И ты виду не подавай. Мы на богомолье идем, прикоснуться к благодати. Понял?

– Как не понять. А что делать дальше станем?

– Это князю решать. Он над нами хозяин. Что скажет, то и сделаем.

Через три дня пути ночью повалил снег. Еще накануне дорога была желтой от листьев, а утром, проснувшись в позабытом крестьянами стоге сена, путники зажмурились от невыносимой белизны.

Прошла неделя, и поздним вечером в заднюю калитку Трехсвятительского монастыря тихонько постучали. Чернец, ходивший внутри двора с колотушкой, нехотя приблизился к калитке:

– Кто там?

– Отвори, брат Феофил.

– А, это ты, Онисифор! – воскликнул сторож. Видимо, голос путника был ему хорошо знаком, если он сумел узнать его через калитку.

– Попробуй тебе не отворить, – произнес чернец, отодвигая засов. – Себе дороже выйдет, – добавил он шепотом, но Афанасий расслышал.

Калитка отворилась, и путники, с ног до головы запорошенные снегом, вошли во двор.

– Давненько не появлялся, – приветственно произнес чернец. – Уж позабыл, как ты выглядишь.

– Зато я вас всегда помню, – усмехнулся Онисифор.

– А это кто с тобой? – спросил чернец.

– Вельми богобоязненный юноша. Жаждет благословения преподобного.

Чернец одобрительно закивал и принялся закрывать калитку, а Онисифор пошел внутрь двора. Судя по уверенности движений, он был хорошо знаком не только со сторожем, но и с устройством обители. Чернец не стал спрашивать, куда и зачем он идет, и Афанасий понял, что наставник здесь свой человек.

В дальнем углу двора смутно виднелись очертания низенькой избы, похожей на те, которые Афанасий во множестве встречал, проходя через убогие деревни псковского края. Онисифор направился прямо к ней и, подойдя, осторожно постучал в дверь.

– Кто пришел? – спросили из домика.

– Во имя Божие отвори, отец Ефросин, – негромко произнес Онисифор.

Дверь отворилась. На пороге со свечой в руках стоял чернец. Его бледное лицо, освещенное колеблющимся светом, показалось Афанасию прекрасным. Худощавое, с огромными, блестящими глазами, оно излучало благородство и отрешенность.

Онисифор смахнул шапку и поклонился в пояс.

– Здравствуй, князь.

– Прекрати, Онисифор, – с мягкой улыбкой произнес тот, жестом приглашая войти. – Сколько раз я просил не называть меня князем и не кланяться в пояс. Я смиренный инок, а не владетельное лицо.

– Конечно, конечно, – пробормотал Онисифор, заходя внутрь избы. – Вот гостя к вам привел. Мой воспитанник, лучший из василисков.

Ефросин прикрыл дверь и поморщился.

– Василиск! Так ты еще не оставил эту затею?

– Как можно! Клятва на мне.

– Ладно, раздевайся, потом поговорим. Как звать тебя, юноша? – обратился он к василиску.

– Афанасий, – произнес тот, кланяясь в пояс подобно наставнику.

– Хорошее имя. Садись, Афанасий.

Говорил преподобный Ефросин тихо, но очень внятно, четко выговаривая каждое слово. В тоне его голоса скрывалось нечто располагающее к себе собеседника. Хозяин вовсе не казался владыкой и повелителем, он скорее напоминал задушевного друга или близкого родственника. Во всяком случае, Афанасий, усевшись на лавку возле стола, покрытого стопками книг, почувствовал себя весьма непринужденно. Встречу с князем он представлял себе совсем по-иному, ему даже на ум не могло прийти, что все будет выглядеть столь по-домашнему.

– Сейчас принесу вам поесть, – сказал преподобный. – Проголодались с дороги-то?

– Проголодались, – признался Афанасий.

Ефросин вышел в другую комнату, а Онисифор, сверкнув глазами, зашипел на воспитанника:

– Это князь, а не твой прислужник, понял?!

– Но ведь он сам…

– Князь в великой скромности своей волен вести себя как захочет, на то его княжеская воля. А ты не покупайся, кивай, да место знай.

Изба – келья преподобного – состояла из двух небольших комнатушек. Мрачные, почерневшие стены украшали три образа без риз, под каждым светилась лампадка в плошке из красного стекла. Лампадки уютно подсвечивали желтым темные доски икон.

Посередине передней комнаты стоял дубовый стол с придвинутыми к нему двумя простыми скамейками. На одну из них уселись Онисифор с Афанасием, и юноша с жадностью принялся рассматривать жилище князя. Кроме большого сундука в углу и стола со скамьями, здесь ничего не было. Свет от стоявшей на столе свечки едва доходил до второй комнатки, оставляя ее в полумраке, но все же давая возможность различить находившийся там гроб. Его крышка стояла, прислоненная к дальней стене.

– Для чего гроб? – шепотом спросил Афанасий.

– Вместо кровати, – едва шевеля губами, ответил наставник.

Преподобный вернулся, держа в руках краюху черствого хлеба и горшок крутой каши. Неровная выемка в затверделой поверхности каши показывала, что сварена она дня три назад и Ефросин потихоньку отгребал из нее ложкой.

– Увы, больше предложить нечего. Как говорится, чем богаты, тем и рады.

Онисифор с благодарностью разломил хлеб на две части, протянул кусок ученику и, благословив, принялся за еду.

– Как чувствует себя отец Александр? – с живым интересом принялся расспрашивать преподобный. – А брат Варфоломей? Он недавно передал мне два чрезвычайно любопытных манускрипта. Если вы намереваетесь отсюда возвратиться в Белозерье, я с радостью пошлю ему небольшой подарок.

Ефросин похлопал ладонью по одной из лежащих на столе книг.

– А о чем эта книга? – неожиданно для самого себя спросил Афанасий.

– Ты умеешь читать? – удивился преподобный.

– Да, – испугавшись собственной смелости, ответил Афанасий.

– С каких пор василискам понадобилась грамота? – продолжил удивляться Ефросин.

– Он у нас книгочей, – почтительно произнес Онисифор. – И лучший из василисков.

– Василиски, – покрутил головой Ефросин. – Хватит, Онисифор. Хватит крови. Хватит мучений. Ибо написано: Мне отмщение, и аз воздам. Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию.

– Что ты хочешь сказать, князь? – внезапно охрипшим голосом произнес Онисифор.

– Я давно хотел поговорить с тобой, – ровным тоном продолжил преподобный. – Пусть милостивый Господь сам взыскивает вину с грешников и карает преступников.

– То есть? – словно не понимая, повторил Онисифор.

– То есть схима оказалась не потешной, а подлинной, – с улыбкой ответил Ефросин. – Мне хорошо здесь, в моей келье, посреди моих книг. Господь любит меня, а я люблю Господа и не желаю погружаться в дела суетного мира.

– Князь, но как же…

– Я давно не князь, – твердо сказал Ефросин. – Я инок, смиренный инок. И прошу, не мучь меня больше, не отвлекай от занятий, – и он любовно провел ладонью по книгам.

Несколько минут Онисифор сидел молча, переваривая услышанное.

– Как князю будет угодно, – наконец произнес он. – Но как же моя клятва?

– Я освобождаю тебя от нее.

Онисифор пожевал губами. Он как-то сразу сник, сгорбился, постарел.

– Возвращайся в Спасо-Каменную обитель, – продолжил Ефросин. – Ты столько лет не знал покоя, проведи остаток дней в монастырской тишине. О душе, о душе позаботься.

– А василиски? Куда им?

– К сожалению, человеку, владеющему искусством убивать, всегда отыщется место на Руси. Определи их в новгородскую дружину.

– О-хо-хо, – горестно вздохнул Онисифор. – О-хо-хо.

– О чем ты горюешь? – спросил преподобный Ефросин, и его лицо чуть зарделось от сдерживаемого гнева.

«Княжеская порода, – подумал Афанасий. – Никакой схимой не усмирить».

– Что, еще крови христианской хочется? Неужели ты не понял, что главные наши беды от междоусобных свар?! Ни литвины, ни печенеги не принесли Руси столько горя, сколько чванливые князья. Заносчивость, гордыня неуемная и мстительность – вот враги земли нашей.

– Так что же, князь, забыть кровь отца твоего? Муки его забыть? Простить убийц?

– Он отомстит, – поднял к потолку указательный перст Ефросин. – На Него полагаюсь. А в смерти великого князя и его семьи – родственников моих, да и просто душ православных – быть повинным не желаю.

– Об одном тебя, князь, прошу, – решительно произнес Онисифор. – Хочешь схимником быть – будь, не желаешь в суете мирской пачкаться – не пачкайся. Но я батюшке твоему обещал тебя хранить и все эти годы обещание исполнял. Больше удерживать людей своих в Трехсвятительском я не могу, пусть каждый своим путем идет. Но вот этого юношу прошу тебя, князь, рядом оставить. На него в минуту трудную положиться сможешь.

– Твои люди в Трехсвятительском? – удивленно воскликнул преподобный. – Кто такие?

– Кого в ближайшие дни недосчитаешься, они и есть. А про Афанасия что скажешь?

– Значит, к укладу монастырскому он привычен? – спросил Ефросин. – И читать любит?

– Да он вырос в монастыре, – подтвердил Онисифор. – Другой жизни не знает.

– Ладно, пусть пока остается, – разрешил Ефросин. – А дальше посмотрим.

Это пока растянулось на десять лет.

Утром Афанасий пошел проводить наставника. Поскрипывал под ногами молодой снег, из-за нежно розовеющих вершин деревьев величественно выплывало солнце. Над просекой, по которой они шли, высоко висели молочно-голубые облака. Безгласная, строгая красота леса располагала к молчанию. Не вымолвив ни слова, добрались до опушки. Сугробистое поле пересекала протертая санями дорога, прямая, точно стрела. Онисифор обнял ученика, и тому показалось, будто глаза старика заблестели.

– Князя оберегай, – почти шепотом произнес он. – Дед твой верно служил, и отец. Сейчас настал твой черед. Князья наши бесшабашные, о себе не думают. Он тебе указывает, ты кивай, но дело свое знай. Понял?

Афанасий кивнул.

– И еще запомни – жизнь возле князя похожа на перевертыш. Сегодня ты здесь, завтра там. Сегодня в черной избе – завтра в белокаменных палатах. Ни о чем не сожалей, служи верно и помни: для этого ты родился, для этого воспитан. Вот тебе мое благословение.

Онисифор перекрестил ученика, повернулся и пошел по дороге. Он почти скрылся в голубой дымке, изрядно уменьшенный расстоянием, а Афанасий все смотрел ему вслед. Вместе с этим стариком уходили его детство и юность, уходили семья, дом, уходило теплое прошлое, оставляя его в холодном настоящем. Только сейчас он осознал, что неулыбчивый и требовательный Онисифор был для него не наставником, а отцом, и расставание причиняет ему неведомую до сих пор душевную боль. Афанасию подумалось, будто видит наставника в последний раз.

Всю жизнь его готовили к служению. Неведомый, неизвестно где скрывающийся князь, окутанный туманом тайны и недомолвок, казался василискам почти небожителем. Когда-нибудь он должен был спуститься с облаков и вместе с Онисифором повести их на завоевание Москвы. Василискам мерещились боевые скакуны, сияющие кольчуги, мечи в блещущих золотом ножнах, слышался грохот битвы, посвист стрел и собственное удалое гиканье. Их ждали слава, удача и успех.

И вот вместо ожидаемого великолепия – угрюмая церквушка в дремучем ельнике, скособочившийся скит, грязные, закопченные стены и князь, так похожий на обыкновенного чернеца.

Дождавшись, пока фигура наставника скроется из виду, Афанасий медленно побрел к обители. Сквозь снежный густой бор едва просвечивали колокольня и помещение для монахов, срубленные из почерневших бревен. Лишь сияние золотого креста пробивалось через толщу столетних деревьев. Миновав тяжелые ворота, он вошел на двор, увидел скит Ефросина, услышал пение, доносящееся из церкви, и неожиданно для себя разрыдался.

Сердце не обмануло: с Онисифором ему больше не довелось свидеться. Вернувшись в Спасо-Каменный монастырь, тот выполнил указание князя: отправил василисков в Новгород, снабдив грамотками к верным людям, а сам принялся заботиться о душе. Однако забота не пошла ей на пользу: спустя несколько месяцев Онисифор слег и в три дня преставился, не выдержав груза огорчений.

«Умереть в столь почтенном возрасте да еще в собственной постели – завидная удача для дружинника», – подумал Афанасий, когда до него дошла весть о смерти наставника.

Схоронили Онисифора на монастырском погосте, в тени разросшихся деревьев. Василиски в детстве часто играли там, прячась между замшелых плит. Многие из них осели, до половины уйдя в зеленую от сырости землю, а каменные кресты от ветра и влаги стали совсем мягкими, крошась под ножом, точно черствый хлеб. Только беленный мелом склеп, где нетленно и целокупно хранились святые мощи угодника Иоасафа Каменского, выглядел относительно ухоженным, и тем не менее весной перед его порогом буйно разрастались полевые цветы, а летом в дремучей траве вдоль стен густо вились пчелы.

На этом погосте, рядом с подвижниками, обрел покой Онисифор. Афанасий часто пытался представить себе его последние дни, пустые ночи в холодной келье, длинные молебны, на которых он чувствовал себя чужим, голубовато-зеленую гладь озера, отражающую высокое, равнодушное небо, куда улетела душа наставника.

Одинокий старик, потративший жизнь на пустое. И ведь с какой легкостью перечеркнул князь почти три десятилетия его жизни! И не только его, но и пятерых юношей. То, для чего их воспитывали, вдруг оказалось дурным и ненужным.

Афанасий возвращался мыслью к детским годам, вспоминал охоту на белок и волков, ночи на озере с гарпуном в руках, рассказы Онисифора у костра, рассветы в лесу, когда серый туман прорезается острыми лучами поднимающегося солнца. Насколько же они были счастливы, как сладко дышалось, сколько смысла и пользы скрывалось во всем, что они делали. Так ему думалось первое время пребывания в Трехсвятительском. Утраченное счастье осмысленного бытия представлялось далеким и невозможным, ему на смену пришли пустота, дребедень, бессмыслица.

«Он умер от горя, бедный старик, – сокрушался Афанасий. – И некому было утешить его в последние минуты, просто взять его руку в свою, подать воды, произнести слова утешения. Как суров рок, и сколь безжалостен Господь!»

Василиски не задержались в новгородской дружине, а разбрелись кто куда. Легко затеряться на Руси великой, везде нужны умелые ратники, только мало кто их ценит и отличает. Что с ними сталось: то ли сложили свои головы в боях, то ли продолжали служить у князей да воевод, Афанасий не знал. Да и откуда было ему знать, ведь Трехсвятительский стоял на отшибе, редко забредали сюда люди из большого мира. Обитавшие в нем чернецы новостей не искали, их жизнь была строго размерена и направлена вовнутрь, а не наружу.

Понемногу Афанасий нашел себе место в монастырском укладе. До его появления чернецы вели почти подвижническую жизнь, питаясь от воскресенья до воскресенья сухим хлебом и затвердевшей до каменного состояния кашей. Только после воскресного моления в трапезной появлялись вяленая рыба и похлебка из сушеных грибов.

Подвижничество объяснялось вовсе не святостью братьев, а крайней бедностью обители. Впрочем, некоторых чернецов вполне устраивал такой образ жизни, однако большинство нещадно страдали от голода. Афанасий не придумал ничего нового, он попросту продолжил заниматься тем, к чему привык в Спасо-Каменном монастыре. Ему хватило двух трапез и одного разговора с братом-ключником, чтобы оценить плачевность положения.

Уже на второй день с рассветом он отправился на охоту, а к полудню вернулся, неся на плечах увесистую тушу вепря. И хоть преподобный Ефросин недовольно косился на чернецов, вкушавших за ужином сочные куски жареного мяса, но возражать не стал, и с того вечера Афанасий превратился в любимца монахов.

Братья, отощавшие за голодные годы, были рады любой еде, о мясе и рыбе никто и помышлять не смел. Афанасий, тоскуя по наставнику, по утраченным друзьям и милому его сердцу Белозерью, старался занять себя от восхода до заката, поэтому в Трехсвятительском завелись и свежина, и рыба. К хорошему привыкают быстро, и скоро чернецы уже не мыслили себе воскресенья без ухи и жаренного на углях мяса.

Лес вокруг монастыря стоял вековой, нехоженый, конного езду тут не было. Бурелом, кусты, чащоба непролазная, и пешком не всякий пройдет. Лишь иногда встречалась поляна, поросшая лесными травами, не знавшими ноги человеческой. Никто тут сроду не хаживал, чернецам разве до дичи дело? А до ближайшей деревни больше пятнадцати верст. Зверь водился непуганый, легко подпускавший Афанасия на расстояние выстрела из лука.

Свалившийся на обитель достаток казался ее обитателям промыслом Божьим, а невесть откуда взявшийся Афанасий – посланником Всевышнего, присланным в награду за истовые молитвы и усердное радение. Наконец-то монахи стали есть досыта и не отправляться спать с урчащими от голода животами.

Лишь преподобный Ефросин не менял своих привычек. Еда оставляла его совершенно равнодушным. Он вставал после полуночи, ревностно молился несколько часов, а затем до утра сидел над книгами. Перед восходом солнца подкреплял ослабевшую плоть ломтем черствого хлеба, запивая его колодезной водой, и отправлялся в церковь на заутреню. Вернувшись в скит, до полудня работал над рукописями, затем ложился отдохнуть.

Проснувшись, преподобный вкушал засохшей каши с черствым хлебом и готовился к вечерне. После службы занимался насущными делами обители, стараясь завершить их как можно скорее, и до десяти часов читал Псалтырь. Затем ложился, не раздеваясь, вставал после полуночи и начинал все с самого начала.

Прошло два или три месяца. Афанасий пообвык, притерся к новой лямке. Тоска потихоньку ослабила хватку, и жизнь в Трехсвятительском стала казаться вполне приемлемой и в чем-то даже удобной. Ему никто не мешал, железный распорядок дня, неусыпно поддерживаемый Онисифором, исчез; Афанасий сам решал, когда вставать, когда ложиться и на что тратить свое время.

В одно из воскресений, после совместной трапезы, преподобный подозвал его коротким жестом руки. Одно движение, один повелительный взгляд – и Афанасий понял, что свобода прошедших месяцев была просто подарком, который он получил от князя. Правнук Дмитрия Донского, сын Шемяки даже не задумывался о том, как повелевать людьми. Это было у него в крови, в наследственной памяти, передаваемой от отца к сыну.

– По книжкам не соскучился? – то ли спросил, то ли приказал Ефросин.

– Соскучился, – тут же отозвался Афанасий, склоняя голову.

– Тогда пошли ко мне. Хватит тебе по лесам за дичью бегать. Ожирели чернецы от твоих трудов, потяжелели.

В ските преподобного в углу комнаты стоял большой сундук, освещенный лампадами и свечами. Ефросин пододвинул скамейку, присел, открыл крышку и принялся нежно перебирать книги, произнося вслух их названия. К великому удивлению Афанасия, помимо церковных, в сундуке оказались книги совсем иного свойства. «Приключения Дигениса Акрита», «Песнь Бояна», «Громовник», «Александрия».

– О великом царе повествует эта книга, – произнес Ефросин, раскрывая «Александрию». – Великом и мудром, не только подвигами ратными прославившем имя свое, но и трудом сближения народов. Ты слышал о царе Александре Двурогом?

– Нет, – отрицательно покачал головой Афанасий. – Онисифор не сказывал, а книги такой в Спасо-Каменной обители не было.

– Откуда ей там взяться, – усмехнулся преподобный. – На, посмотри.

Афанасий положил на колени тяжелый том в потертом переплете из синей кожи и принялся перелистывать страницы. Начало каждой было украшено выполненным киноварью изображением льва, хвост которого затейливо переплетался с заглавной буквой.

– Древняя книга, – уважительно произнес Ефросин, – больше сотни лет назад во Владимире переписывалась. Жил там знаменитый инок Антоний, много святых книг из-под его пера вышло, много радости он Богу доставил. А для развлечения князей владимирских, особливо жен их, не брезговал и мирскими занятиями. Так вот «Александрия» эта и создалась.

А вот еще одно, его руке принадлежащее, – Ефросин вытащил из глубин сундука книжку в зеленом сафьяновом переплете. – «Златоструй», лучшее из творений Иоанна Златоуста, с его вдохновенным словом о злых женах: самовластных, язычных и Богобойных. Пожалуй, начнем с нее. Времени тебе даю до следующего воскресенья. Прочтешь, придешь ко мне после трапезы и поговорим.

Афанасий склонил голову в знак послушания, помог князю сложить книги обратно в сундук и удалился, неся под мышкой «Златоструй».

Разумеется, до следующего воскресенья он не осилил и половины. Но князь не осерчал, напротив, долго беседовал с Афанасием о прочитанном. Беседа явно доставляла ему удовольствие.

– Книгоучение утверждает правоверных в древлем благоверии, – завершил разговор преподобный. – Много беседоваху досточтимые отцы наши о святых писаниях, силы получая для молитв и псалмопений. И тебе пример с них брать подобает. Бог в книгах, а не в битве шумной и не в громе многогласном. В тихом шелесте страниц Бог. На первый раз, так и быть, прощаю твое нерадение, но до следующего воскресенья чтоб знал назубок.

Пришлось Афанасию отложить в сторону охоту и засесть за «Златоструй». Память у него была хорошая, соображение быстрое, поэтому к сроку он вполне преуспел, и князь остался доволен.

– Вот тебе наставление дивное, – произнес он, протягивая Афанасию толстенный том. – «Патерикой» называется. Написал его пресвитер Руфин, и повествует оно о жизни пустынных отцов. Жил пресвитер много веков назад в пустыне египетской и познакомился там с великими подвижниками. У них учиться надобно в великом и малом. Быстро ты сей труд не осилишь, не рассчитываю, но читай по странице в день и ко мне приходи.

Афанасий встал, поклонился и пошел к выходу, дивясь про себя княжеской блажи. То целую книгу за неделю прочти, а то в день по странице. Прав был Онисифор, не поймешь княжий нрав.

– Чернецов благодари, – уже вслед произнес Ефросин. – Возопили они ко мне воплем великим и страшным. Быстро к сытой жизни привыкли.

Афанасий резко повернулся, дабы не стоять спиной к хозяину, и почтительно склонил голову.

– Чернецы говорят, – улыбнувшись, продолжал князь, – молитвы лучше на сытый живот править. Святостью прикрыть хотят слабость плоти! Вот так сатана ангела образ приемлет, егда раскидывает тенета своя слабого человека уловити.

Он помолчал, как бы приглашая Афанасия высказаться. Но тот, склонив голову, не проронил ни слова.

– Он милосерд и нам повелел жалеть человеков. Так что охоться, отрок, Небом посланный, – Ефросин снова улыбнулся, – корми братию, но страницу в день вынь да положь.

И потянулись дни, похожие один на другой, дни собирались в недели, те в месяцы, а месяцы в годы. Довольно скоро Афанасий понял, для чего Ефросин оставил его в обители. Преподобный более всего ценил чтение и скучал по собеседнику. Чернецы же кроме Псалтыря и книг молитвенных ничего в руки не брали, да и те читали по обязанности, а не в охотку. А князю хотелось разговоров.

– Бог в книге, – часто повторял он Афанасию. – Незримая в миру богоносная правда там открывается воочию, пути Божьи на земле понятны становятся. Трудно человеку разобратися, как жизнь устроена, аки отроцы вавилонстии в пещи горящей, душевным гладом томимы, лишь на милость вышнюю уповаем, да не всегда видим ее. А на страницах перст Божий зрим, яко рука человечья!

И Афанасий потихоньку привыкал к чтению. Сундук преподобного оказался неисчерпаемым. Впрочем, честно говоря, на книги много времени не оставалось, хозяйственные и охотничьи хлопоты поглощали большую часть дня. Но страницу, а то две или три в день Афанасий успевал, и даже такое скромное продвижение со временем приносило плоды. Спустя год жизни в Трехсвятительском он уже мог часами беседовать с князем о прочитанном. Прошел еще год, прежде чем преподобный раскрыл ему, над чем он трудится каждый день после заутрени до полудня.

– История народа не былины да побасенки, – объяснил Ефросин. – Из прошлого мы учимся будущему. Человеку малое время на земле отпущено, а народ стоит вечно. Наниче ся годины обратиша. Случаются хорошие, жирные года, приходят и покрытые тьмой. Из всякого урок извлекать надобно, нельзя между временами оказаться, там беспамятство и все противу правил. Народ, теряющий память, гибели подлежит.

Афанасий внимательно слушал князя, не понимая, к чему тот клонит.

– Народ – это не только чернецы, грамоту знающие. Им книги доступны, но сколько их? Горстка, щепоть маловажная. Историю так излагать надо, чтобы каждый понять сумел.

– Даже смерд? – удивился Афанасий.

– Именно смерд. Они-то и есть народ. В их памяти укоренять историю надобно. А потому следует рассказы о прошедшем сладкозвучным слогом излагать, чтобы сами на уста просились. Вот, – преподобный нежно провел рукой по столбцу белой бумаги, возвышающемуся перед ним на столе. – Триста лет прошло, а раны еще кровоточат.

Повел Игорь Святославович, князь Новгород-Северский, дружины свои на половцев. Брата Всеволода позвал с собой, племянника Святослава, сына Владимира. Да полегло войско русское на реке Каяле. Искали себе чести, князьям славы, а нашли погибель. Обманули князей половцы, обвели вокруг пальца.

История поучительная и страшная. Только писана языком темным, на котором ученые летописцы-чернецы изъясняются. Хочу я записать ее так, чтобы ко всякому сердцу дорогу нашла. Которое лето уже тружусь, а конца не видно.

Афанасий благорасположенно покивал, даже языком прищелкнул в знак сочувствия. Хотел было сказать что-нибудь утешающее и доброхотное, но не смог. Далеки были от него заботы княжеские, далеки и непонятны. Смердов ли дело книги читать? И кому же еще летописи записывать, как не чернецам ученым? А коль язык у них темен, так на то и ученость дадена, чтоб не каждому простофиле открываться.

Беседы с преподобным происходили по воскресеньям, а в будни Афанасий поднимался до зари и сразу уходил в лес. Там он чувствовал себя дома.

На темно-фиолетовом небе еще мерцали колючие звезды, порывами налетал влажный предутренний ветерок, сдержанным шепотом переговаривались деревья. Быстрым шагом, легко находя дорогу в темноте, Афанасий углублялся в чащобу. Все еще спало, ни один звук не нарушал ночного безмолвия.

Но вот начинало алеть небо над верхушками сосен, просыпались, неловко перепархивая с дерева на дерево, птицы. Светлел воздух, яснела черная глубина между стволами, и вдруг радостно, словно первый раз в жизни, запевали свою песню жаворонки. Темнота сменялась туманом, но и он быстро оседал, открывая взору золотистые полосы света, вдруг брызнувшие сквозь ветви. И гулко колотилось встрепенувшееся сердце Афанасия: как хорошо-то, Господи, до чего сладостен мир!

Поначалу в лесу он чувствовал себя проще, чем в келье за книгой. Язык звериных следов, примет, птичьих перекличек был ясен и прост. Его учили понимать этот язык с самого детства, учили и приучали. Но князь настойчиво и властно тянул Афанасия в мир книжной премудрости и в конце концов преуспел.

Сначала ему стало нравиться чтение. Просто так, без всякой цели, следить за событиями, рассказанными на старых страницах. Затем преподобный принялся объяснять, как сравнивать изложенное в одной книжке с тем, что написано в другой. Убедившись, что Афанасий усвоил урок, стал заставлять его разбирать вместе с ним отрывки из разных книг. Когда ученик продвинулся, Ефросин преподал ему основы греческого, и через полгода Афанасий уже мог с грехом пополам разобрать страничку на этом языке. Сам преподобный отец знал неисчислимую пропасть языков, читал латинские книги, разбирал немецкие и французские. Чего только не таилось в его сундуке, точно бездонный он был, неисчерпаемый.

– Господь милостивый даровал мне способности другие наречия разуметь, – сказал он однажды ученику. – Сам не понимаю, как они в меня входят. Смотрю на страницу и начинаю язык новый понимать, точно вспоминаю слова забытые.

Афанасий пытался подражать учителю, но получалось неважно. Сколько он ни пялился на греческие письмена, само собой ничто не всплывало в его голове.

Когда от занятий начинала ныть спина, Афанасий доставал из ларя оставленные Онисифором кистень и боевой меч и отправлялся в лес. Руки и ноги помнили затверженные уроки, надо было всего лишь позволить им двигаться самостоятельно.

Не с одного дерева ободрал Афанасий кору кистенем, не одна ветка пала под лихим ударом меча. С луком и стрелами, копьем да кинжалом – самоглавными на охоте предметами – он и без того не расставался.

Сладостно и спокойно текли дни. И хоть повторял преподобный Ефросин – малое время в земных страданиях потерпети, вечного же блаженства достигнути, – жизнь в Трехсвятительском не казалась Афанасию наполненной страданиями. Наоборот, блаженным казался ему уклад монастырский, ведь другого он не ведал. А человек, от которого искус далек, есть человек счастливый.

Как-то раз Афанасий вернулся с охоты в неурочное время. Лов выдался удачным, и через монастырские ворота он прошел, сгибаясь под тяжестью добычи. Отдохнув и придя в себя, он постучался к преподобному. Ефросин чуть приоткрыл дверь, словно не желая допускать гостя в келью, но увидев Афанасия, доброжелательно улыбнулся и впустил.

На столе лежал развернутый свиток, испещренный неизвестными Афанасию буквами. Ефросин уловил недоуменный взгляд ученика.

– То иудейская грамота. Ветхий Завет в первозданном виде своем.

– А зачем он? Разве у нас своего нет?

– Хочу в точности знать, что заповедал Бог первому православному, Моисею двурогому.

– Так он ведь жидовином был? – удивился Афанасий. – И без креста!

– Всевышний с ним лицом к лицу разговаривал. Право Моисею самим Богом дадено, а слава людьми вознесена. Значит, он и есть православный, причем первый на земле. Понял? – строго спросил Ефросин.

– Понял, – ответил Афанасий.

– Крест позже появился, когда духом человецы ослабли и в поддержке стали нуждаться. Тогда и пришел Спаситель, дабы явить миру сей чудный знак.

Ефросин истово перекрестился, и Афанасий тут же последовал его примеру.

– Только не дремлет искуситель рода человеческого. На все вывертки отыскивает уловки хитромудрые. Как понял, что в лоб уже не улестить душу, принял сатана образ ангела, дабы в сети своя человецев уловити. И запрятал жало змеиное не куда-нибудь, а прямехонько в книги святые.

– Да как такое может быть? – воскликнул Афанасий.

– Он хитер, многомудр и сплеча не рубит. Годами являлся к отцам святителям, искушал каждого понемножку. Житие подвижника лишениями и горестями преисполнено, вот он и нашептывал каждому кое-где в книгах подправить. Немного, совсем чуток, с первого взгляда разницу и не уловить. И многих спокусил, многих со стези истинной отвернул. А уж ученики подвижников книги эти святыми считали, трактовали каждую буковку. Сатана и этих уловил, подсказал, на чем упор сделать. Как ты разуметь можешь, именно на тех отклонениях.

А ученики учеников еще дальше пошли, а их ученики еще дальше. Вот так вера святая и начала искажаться на радость лукавому. Сегодня же такое в книгах написано, что волосы дыбом встают и пот прошибает.

– А поправить нельзя?

– Нельзя, – твердо сказал Ефросин. – Далеко телега укатилась, трудно вернуть. Да и не мне, с силами моими малыми. Я только сравнивать могу, что в начале лежало, – он кивнул на свиток, – да понять пытаться, как же на самом-то деле быть должно.

– Князь и эту грамоту освоил! – с восхищением воскликнул Афанасий. – Неужто и до нее сам дошел?

– Самому до такого не додуматься, – улыбнулся преподобный. – Хотя, когда освоишь, что к чему, вовсе не мудреным наречие сие выходит. Но учитель у меня был.

Лет за пять до твоего появления в Трехсвятительском разбили люди лихие купцов проезжих. Всех уложили вчистую, а добро разграбили. Чернецы к вечеру на дороге пустые телеги обнаружили и трупы, вороньем обсиженные. Только одно тело стервятники не тронули, перевернули его чернецы на спину, а убиенный, оказывается, дышит. Счастье его было, что лицом вниз упал, не то бы расклевали, проклятые.

Привезли его в обитель, стали выхаживать. Одежда на нем вроде нашенская, а как в себя стал приходить, забормотал непонятное. Братья меня позвали, но и я лишь отдельные слова разобрать сумел. Странный язык, вроде и напоминает тот, на котором немецкие рыцари, крыжаки, изъясняются, и вроде не похож.

Оклемался купец, заговорил со мной по-фряжски. Интересным собеседником он оказался, много по свету хаживал, земли разные повидал. Звали его Мордка, и был он самым настоящим жидовином из великого княжества литовского. В разбитой телеге братья свиток обнаружили, – Ефросин указал перстом на стол, – вот этот самый. Долго я Мордку упрашивал выучить меня его языку и упросил. В ту пору зима стояла лютая, а до весны, сам знаешь, через края наши путники не ходят. Делать ему было нечего, ну он от скуки и занимался со мной. Впрочем, не только от скуки, из благодарности тоже. Не одну ночь я возле него просидел.

Афанасий кивнул. Преподобный Ефросин лечил монахов травами, видимо, и жидовина пользовал.

– Веры своей Мордка крепко держался, – продолжил преподобный. – Еду монастырскую в рот не брал, питался водой да хлебом. Молился истово, три раза в день, на восток поворотясь, в сторону Святой земли. И хоть не священнического звания был, а знал очень много. Месяца через два, когда я стал разбирать письмена иудейские, принялся он про каждое слово толкование говорить. И так красиво, так гладко у него получалось, заслушаешься. Половину свитка мы с ним прочитали, а дальше…

– Зима кончилась? – предположил Афанасий.

– Нет, от холода еще деревья трещали. Мордка по весне думал домой возвращаться. Да не довелось бедолаге, однажды утром вошел я в его келью, он уже холодный. Лежит, вытянувшись, лицом на восток.

Похоронили мы его с почетом, как полагается человеку ученому, хоть и другой веры. Только крест над могилой не поставили, камень большой положили, и делу конец. А свиток Мордкин точно глаза мне открыл. Работа искусителя сразу прояснилась.

– Так как же быть сейчас? – сокрушенно вздохнул Афанасий. – Ежели вера наша неправильна, вся жизня наперекосяк идет. Сколько людей православных кривыми путями бродит!

– Не говорил я такого, – строго произнес преподобный. – И вера правильна, и пути прямые. Пересмотр необходим, очищение. А как это сделать – не знаю. Пока в сердце своем правду храню. Тебе первому открылся.

Речи преподобного сильно смутили Афанасия. Несколько дней он ходил сам не свой. Перед глазами вставали лица игумена Александра, брата Варфоломея. Как они не заметили того, что видит Ефросин? Неужели им тоже необходимо очищение? Да разве есть на свете люди чище и святее, чем монахи Спасо-Каменной обители? Они, праведники живые, запутались в сетях искусителя и того не замечают?

Не было покоя Афанасию ни на охоте, ни в молитве, пока не припомнил слова Онисифора, сказанные при расставании: «Жизнь возле князя похожа на перевертыш. Сегодня ты здесь, завтра там. Он тебе указывает, ты кивай, но дело свое знай».

«Вот оно, – подумал Афанасий. – Как в воду глядел наставник. Зачем мне голову ломать? Не моего ума это дело, княжеского. Мне наказано служить верно, а не в премудростях разбираться. Что преподобный повелит, то и выполню».

От этих мыслей в его душе воцарился утраченный покой, и жизнь снова потекла своим чередом. До появления отца Алексия.

Он прибыл в Трехсвятительский по дороге из Новгорода в Москву. Сам великий князь Иван пригласил его на должность настоятеля Успенского собора. Вообще-то дорога на Москву пролегала совсем в другой стороне, и, чтобы попасть в обитель, отцу Алексию пришлось дать огроменного кругаля. Но сие совершенно его не заботило; приехав в монастырь, он сразу после молитвы уединился с преподобным и провел с ним в жаркой беседе два дня кряду. Все это время Афанасий караулил за дверью, охраняя уединение, хотя ни одна живая душа в Трехсвятительском не посмела бы его нарушить.

На третий день отец Алексий засобирался в дорогу.

– Проводишь настоятеля, – приказал преподобный. – Оружие с собой возьми, дорога до Москвы длинная, всякое может произойти.

– Да кто ж нападет на духовное лицо? – удивился Афанасий.

– Мир не без злобных людей.

Отправились вчетвером: настоятель со слугой, возчик да Афанасий. Ехали неспешно, не гнали лошадь по разбитой дороге. Леса сменялись полями, поля – перелесками, духовитое дыхание расцветающей под жаркими лучами весеннего солнца природы волновало грудь. Переправлялись по узким мосткам через серебристо блестящие речки с быстрым течением, устраивали длинные привалы на тенистых опушках, ночевали у гостеприимных крестьян, низкими поклонами встречавших и провожавших отца настоятеля.

«Не знает Руси князь, – думал Афанасий. – Заперся в монастыре, ушел в книжную премудрость, а настоящей жизни не видел. Вот он наш народ – добрый да богобоязненный».

На пятый день отправились в путь до света. В такую глубокую рань на улице деревни еще не было ни души. Сладко спали застрешные воробьи, сонно мотали головами коровы под навесами, даже злые псы цепные, пробрехав всю ночь, забились кто в конуру, кто под крыльцо и, уткнув в лапы влажные носы, позабыли обо всем на свете.

Дорога шла через частый молодой ельник, щедро поросший кудрявыми кустами можжевельника. Розовые лучи юного солнца только осветили верхушки елочек, как из-за кустов на дорогу выбрались лихие людишки. Четверо числом, один другого краше – оборванные да замурзанные, но в руках топоры и кистени.

– А ну, боров, скидавай крест! – заорал один из них, тыча топором в сторону отца Алексия. – Тебе столько золота на пузе таскать несподручно, а вот нам оно очиння к месту придется.

– Негоже забавиться, – возмутился Афанасий, – святой человек перед вами. Неужто не видите!

– Ой, святой, – зареготали разбойнички. – От праведности брюхо наел пуще борова. Али от постов так опух, батюшка?

– Вы православные или татарва какая? – крикнул Афанасий. – Бога побойтесь, если на людей плюете. Уходите с дороги, дайте проехать.

– Заткнись, поповский подголосок, – зарычал другой разбойник, взмахивая кистенем. – Тебя забыли спросить. Знаю я ихнего брата, в монастырском селе вырос. С детства спину гнул, чтобы отцы благочестивые могли жрать в два пуза и пить в три горла. Вот где у нас сидит вера ваша вместе с вашей святостью! – он хлопнул себя по заднице, громко выпустил злого духа и зареготал.

Это вывело Афанасия из терпения.

– Брось кистень, дурачок! – крикнул он, вытаскивая из подводы припрятанный меч. – Поранишься с непривычки.

Разбойник ощерился, сиганул к Афанасию и со всего маху опустил кистень на то место, где тот был мгновение назад. Отпрыгнув в сторону, Афанасий скачком переместился за спину разбойника и пинком в зад опрокинул его на землю. Оглушив упавшего ударом по голове, он вырвал кистень из разжавшихся пальцев и повернулся к оставшимся разбойникам. Те, не ожидавшие такой прыти от инока, несколько мгновений оставались с распахнутыми от изумления ртами, а затем с трех сторон ринулись на Афанасия.

Вот когда пригодилась Онисифорская выучка. Бой с несколькими противниками Афанасий отрабатывал чуть ли не ежедневно, год за годом. Деревянные мечи четырех василисков, с которыми по очереди приходилось сражаться каждому воспитаннику, хоть и не ранили, но оставляли синяки и ссадины. Теперь он по достоинству оценил беспощадную требовательность Онисифора: руки и ноги, прекрасно помнившие многолетнюю выучку, двигались сами по себе.

По сравнению с василисками, разбойники оказались никудышными бойцами. Они лишь орали страшными голосами, пытаясь испугать противника, да нелепо размахивали топорами. Расправиться с такими недотепами было пустяшным делом. Слуга отца Алексия не успел дочитать «Отче наш», как все уже закончилось. Один разбойник бездыханный валялся на земле, второй, так и не пришедший в себя от удара, бессмысленно мычал, пуская кровавые пузыри, а два других что есть духу улепетывали обратно в лес.

– Можно ехать, – произнес Афанасий, возвращаясь к телеге. На ходу наклонившись, он вытер меч о траву и хотел было пошутить по адресу незадачливых грабителей, как заметил неладное. Отец Алексий сидел неподвижно, свесив голову на грудь, а слуга с перекошенным от ужаса лицом вытаскивал что-то из-под его ног.

«Топор, – понял Афанасий. – Один из негодяев запустил в отца Алексия топором. Неужто попал?!»

Увы, топор угодил обухом прямиком в грудь настоятелю. Тяжкое багровое пятно расплылось пониже сердца, отец Алексий потерял сознание и едва мог дышать. Довезли его до ближайшей деревни, стали искать избу почище, да не нашли. Печи во всей деревне топились по-черному, и каждое утро во время готовки еды волны удушливого дыма наполняли избы. Пришлось уложить настоятеля на сеновале, под навесом из жидких жердочек.

К счастью, за две недели, пока отец отлеживался, дождь так и не собрался. Тучи то и дело застили небо, иногда вздымался холодный свежий ветер, но дальше немногих капель дело не двинулось.

Зато воздуха на сеновале было сколько угодно. Дышалось легко, вдосталь, и настоятель вскоре пошел на поправку. Служка и возчик поселились в избе, Афанасий же ни на шаг не отходил от больного. Когда тот пришел в себя, принялся беседовать с Афанасием. Разговорам никто не мешал, поэтому длились они от восхода солнца до отхода ко сну.

Остер на язык оказался отец Алексий, а мыслью спор и ходок. И познаниями обладал огромными, не зря великий князь ему Успенский собор, величайшую святыню Москвы, во владение препоручил.

Из зерен сомнения, посеянных в душе Афанасия преподобным Ефросином, настоятель всего за две недели вырастил могучие дубы.

Слова Алексия походили на слова преподобного, но вкладывал он в них куда более доступный смысл.

– Я пришел не нарушить, но соблюсти, так говорил Спаситель? – то ли утверждал, то ли спрашивал отец Алексий, и Афанасий, слышавший это от преподобного, согласно кивал. Говорил настоятель про основы веры, вздыхал о чистом служении, сокрушался об утрате благочестия, ругал монахов, живущих за счет подневольных смердов. Он точно готовился к прыжку, подтягивая одежду, проверяя сапоги, разминая тело.

В последний вечер, уже перед отъездом в Москву, отец Алексий наконец прыгнул. Все началось с горестного замечания самого Афанасия. Утром, омывая грудь настоятеля холодной водой, он воскликнул:

– А ведь этих разбойников в церкви крестили, давали целовать святое распятие, благословляли на праздники! Вера должна утончать, вести путем уважения, любви, справедливости. Как у него топор поднялся на священника? Се народ богоносец?

Отец Алексий как-то странно посмотрел на него.

– Отец Ефросин говорил мне, что ты готов. Ты действительно готов.

Вечером, после ужина, когда сумерки заползли под навес, а черная стена близкого леса растворилась в навалившейся темноте, Афанасий улегся в ногах настоятеля и стал готовиться ко сну. Но спать не довелось.

– В чем смысл веры истинной? – нарушил тишину отец Алексий. – В том, чтобы отвратить сердца людские от мерзости идолопоклонства. В Боге едином и чистом искать утешения. А мы что делаем? Поклоняемся облику человеческому!

– О чем говорит святой отец? – смущаясь и краснея, прошептал Афанасий.

– О распятии, – вздохнул отец Алексий. – Что сие, как не идолище поганый? Кому кланяемся? Правильно ты сказал, разве вера народ улучшила? Наоборот, развратила, взбаламутила все самое мерзкое и грязное. Прадеды наши кланялись одному истукану – Перуну, а мы другому – Иисусу.

Афанасий сел, не в силах сдержать нервной дрожи.

– Не дрожи и не дергайся, это не ересь, – пробасил настоятель. – Ересь – то, во что превратили божественное учение. Наши деды были честнее нас. Хоть и служили идолу, да с чистым сердцем. Этому у них поучиться надобно. Нужно вернуть веру православную к ее истоку. К незримому, вездесущему Богу, обитающему в сердцах человеческих, а не в капищах, набитых идолами и картинами идольскими. Греки константинопольские нас смутили. Пышностью одежд, золотом в храмах, иконами живописными. Вера подлинная должна быть прозрачна, как вода родниковая, и так же чиста.

– А где же правду искать, – спросил Афанасий, уже догадываясь, каким будет ответ, – коль не у эллинов?

– Ветхий завет с кем заключен был, знаешь?

– Как не знать, с жидовинами.

– Правильно, с коленами иудейскими. И мы – новый Израиль, от Ветхого завета не отрекаемся. Его святыни – наши святыни. Значит, его обычаи должны учить нас, как свои справлять. И поскольку нет у иудеев ни икон, ни распятий, ни риз, золотым шитых, ни храмов, аки цацки изукрашенных, и нам такого иметь не надобно.

– Но как, как же… – заикаясь, произнес Афанасий. – Ведь положено христианину православному на икону лоб крестить, распятие целовать, в церкву изукрашенную хаживать?!

– Положено, положено! – сердито заговорил отец Алексий. – Сколько я этого «положено» наслушался, уши почерствели. А где оно положено? Кто положил?

– Угодники божьи! – воскликнул Афанасий. – Святые отцы наши.

– Все на угодников взваливают! Как только попу-бедолаге что привидится, так он тотчас святых отцов за уши тащит. Чего на ум не придет, подавай сюда угодников, – еще громче заговорил отец Алексий. – Уж коль речь о том зашла, покажи мне, в каком именно писании про иконы да распятие говорится?

– Откуда ж мне знать, – робко ответил Афанасий. – Я охотник, человек леса, всем этим премудростям и тонкостям не обучен. Что отцы святые говорят, то и делаю.

– Опять он за отцов, – хлопнул рука об руку настоятель. – Я для тебя святой отец! И я тебе говорю, нигде такого в книгах не написано. А те, кто другое тебе скажут, попусту язык о зубы точат! В заблуждение великое ввели Русь греки. Сами идолопоклонством грешны и нас в ту же яму затащили. Пора выбираться из нее.

– А как, отец Алексий? Научи!

– Придет время, научим. А пока думай о том, что я тебе сказал. Известно: не всякому дано – могий вместити да вместит. И вот еще запомни, подлинное имя мое – Авраам. Наедине когда будем, так и величай.

Больше с Афанасием настоятель не разговаривал. Оставшуюся дорогу до Москвы он просидел молча, о чем-то глубоко задумавшись. Вокруг яростно закипала жизнь: в оживших после зимней спячки полях зеленым разливом поднимались озимые, заросли кустов вдоль дороги то и дело пронизывали гремучие трели перепелиного боя, деловито жужжали первые, рано проснувшиеся шмели, в перелесках шелестели обласканные ветром молодые листья, точно очумелые, звонко голосили жаворонки, пытаясь наверстать упущенное за зиму.

На заре землю покрывали густые туманы, в непроглядной дымке тонули деревушки, поля, березовые колки. Просыпаясь, Афанасий выходил на двор из теплой ночной вони гостеприимной избы и, часто дыша, с жадностью вбирал в легкие живительный воздух. Голубая весна стояла над Русью.

До Москвы добрались без приключений. Город поразил Афанасия. Он и представить себе не мог такое скопище народу, столь великие церквы, богато разукрашенные боярские терема. Шум на улицах стоял такой, что приходилось кричать в голос, иначе не услышишь собеседника. Когда же под вечер над городом понесся звон бесчисленного множества колоколов, Афанасий заткнул уши, чтобы не оглохнуть.

Настоятель рассеянно простился с Афанасием. В ответ на положенное при расставании: «Отец, прости! Отец, благослови!» – он только уставно ответил: «Бог простит! Бог благословит!» – и отвернулся, не добавив ничего от себя. Мысли его были уже далеко от Афанасия.

Вдвоем с возчиком тот переночевал на постоялом дворе, пошатался еще один день по Москве, досыта наглазелся на городскую жизнь и отправился обратно в Трехсвятительский.

Там ничего не изменилось, и Афанасий с радостью нахлобучил ставшую уже привычной домашнюю одежду будничных забот. В воскресенье Ефросин, как обычно, оделил его новой порцией чтения, и тогда Афанасий решил испытать на нем речи, услышанные от отца Алексия. Так охотник пробует новую снасть.

– А зачем у вас иконы висят? – спросил он преподобного. – Нешто пристало православному греческую ересь в дом тащить?

– Ого, – усмехнулся Ефросин, – я вижу, настоятель Успенского собора не терял времени даром. И что он еще тебе успел рассказать?

И Афанасий выложил все, что запомнил. А запомнил он многое. Преподобный только головой крутил, слушая его слова.

– Ну что же, – произнес он, когда Афанасий закончил говорить и смолк, глядя на преподобного. – Многое тебе открылось, не знаю, по силам ли. Ну, коль отец Авраам так решил, значит, по силам.

Он долго молчал, глядя перед собой на темные лики угодников, скудно освещенные желтым светом едва теплившихся лампадок. Наконец Афанасий решился нарушить тишину.

– Так все ж таки, преподобный отец, как с иконами быть? Неужели прав отец Авраам?

– Прав, – тяжело вздохнул Ефросин. – Ох как прав. Но я, многогрешный, по слабости своей не могу решиться. Голова велит, да сердце противится. Прикипело оно к идолопоклонству, не оторвать. О том с отцом настоятелем и беседовали два дня без отрыву. Хотел он мне пособить, да и я сам себе помочь пытался, только без толку. Сердце каменное вложил Спаситель в грудь мою, не сдвинуть, не пошевелить. О-хо-хо.

Он уронил голову в руки и прикрыл ладонями лицо. Никогда еще не видел Афанасий преподобного в столь смятенном состоянии.

– А ты с меня пример не бери, – наконец промолвил отец Ефросин, поднимая голову. – У тебя все проще должно быть, без великомудрства. Ежли из кельи своей иконы вынесешь, слова не скажу. И ежели оставишь – промолчу. За сердцем иди. Честным будь перед Господом. Темноты вокруг много, а люди злы и безрассудны. Дело наше опасное, возможно, муки за него принять придется. А на них надо идти с раскрытыми глазами.

– Я не могу, – после долгого размышления выговорил Афанасий. – Мне в детстве чудо было от иконы Спаса Еммануила. Что просил, то исполнилось.

– Расскажи подробнее, – попросил преподобный.

И Афанасий припомнил свои страхи, боязнь первой крови, страстную молитву перед образом и то, как услышал Господь его просьбу и выполнил, вопреки смыслу здравому и порядку, установленному Онисифором.

– Вот так нас и проверяют, – молвил отец Ефросин, выслушав рассказ Афанасия. – Дают мало, зато потом берут много. Знаешь, что означает Еммануил? С нами Бог. Только почему Он с нами и долго ли будет оставаться?

Он снова опустил голову в ладони и глубоко задумался.

– Думаю, икона тут ни при чем, – произнес преподобный, вставая с места. – Бог слышит искреннюю молитву. Где ее ни произнеси, если от сердца и с болью – обязательно дойдет.

Прошло еще несколько лет. Может, пять, может, шесть, Афанасий не считал годы. Все они были похожи, и в этом постоянстве крылись умиротворение и покой. В его отношениях с князем ничего не изменилось. Иконы висели на прежнем месте, преподобный так же корпел над книгами, Афанасий ловил дичь и возился по хозяйству. Сам того не замечая, он прожил в Трехсвятительском десять лет.

На пятом году Ефросин попробовал учить его святому языку. Увы, Афанасий оказался плохим учеником. На шестом стали практиковаться в гишпанском. Худо-бедно Афанасий освоил две сотни слов и мог отвечать преподобному, когда тот неожиданно спрашивал его по-гишпански о каком-нибудь обыденном пустяке. Однако ни читать, ни писать на этом языке не получалось.

После гишпанского взялись за фряжский, но с тем же успехом. Что-то закрылось в голове у Афанасия, пропала прежняя ловкость памяти, а главное, ушло желание. Книги больше не привлекали его, преподобный перестарался, сгибая деревцо, и оно, похоже, сломалось, не выдержав нагрузки. Вырастить себе серьезного собеседника Ефросину не удалось, забавка получилась, развлечение. Нравилось преподобному во время беседы то и дело переходить с одного языка на другой и следить за тем, как Афанасий, запинаясь и ломая язык, отвечает на простые вопросы.

Весна 1486 года от Рождества Христова в Трехсвятительском выдалась холодной. Сырой промозглый туман почти до полудня висел над крышами. Снег цепко держался за скаты кровель, таился в тени забора, плотно лежал под крыльцом. Зима не хотела уходить, по ночам пронзительными очами заглядывая в окна монастыря. Но галки уже копошились в старых вязах за оградой, кричали с утра и до темноты, их суетливая возня возвещала о неминуемом приближении весны.

Наконец взялось, теплынь и свежесть навалились на Трехсвятительский. Застучала, зазвенела капель, воздух наполнился острым ароматом весеннего душистого снега. Все ждало перемен, и они наступили.

– Отправляйся в Новгород, – приказал Афанасию отец Ефросин.

Они закончили воскресное чтение, преподобный, как всегда, остался недоволен успехами ученика, но тот уже давно перестал расстраиваться из-за упреков князя.

«Мудреца из меня не выйдет, – решил для себя Афанасий, – пошто зря душу мучить?!»

Он безучастно сносил неодобрительное похмыкивание и осуждающие взгляды преподобного, стараясь выполнять заданный урок по силе возможностей и мере свободного времени. А его оставалось все меньше и меньше, иноки старели и потихоньку переваливали бремя хозяйственных забот на плечи Афанасия.

– Иди в Юрьев монастырь к игумену Захарии. У него хранится плащаница, подаренная моим отцом. В Новгороде сейчас большое дело зачинается, там твоя сноровка к месту придется.

– А вы, святой отец, как? – спросил Афанасий.

– Обо мне не беспокойся. Я тоже уйду из Трехсвятительского. В Белозерской обители большое собрание книг имеется, мне без них уже трудно. Хоть и глубок мой сундук, давно по дну скребу.

– Позвольте с вами, святой отец. Как я без вас?!

– Нет, Афанасий, и не проси. Хоть и тяжело с тобой расставаться, да в Белозерской ты лишним окажешься. Нравы там строгие, вместо вольной охоты поставят тебя на поклоны и молебствия. А ты этого долго не выдержишь. Отправляйся к игумену Захарии, боюсь, скоро ему понадобятся помощь и защита.

Гремя цепями, Афанасий повернулся на другой бок и от злости пристукнул рукой по каменному полу темницы.

«Помощь и защита! А я, точно дитя малое, распустил нюни от вольности великого Новгорода! Забыл про осторожность, утратил опаску. Поборники чистой веры сбили меня с толку. Мишук Собака и Гридя Клоч, дружинник Васюк Сухой, зять Денисов, поп Григорий, дьяк Гридя, поп Федор, поп Василий, поп Яков, поп Иван, дьякон Макар, поп Наум, протопоп Софийского собора Гавриил. Они ведь не скрывались, вели себя совершенно свободно.

– Кто нас тронет? – повторял игумен Захария. – Сам дьяк Федор Курицын, первое лицо возле персоны царской, – на нашей стороне. Великая княгиня Елена и наследник престола – с нами. Протопопы Алексий и Дионис нашу руку держат. Кто посмеет нас тронуть?!

Вот я и расслабился, распластал сопли по ветру. И взяли ведь теплого, в постели, во время сна. Ох, предупреждал наставник Онисифор: не верьте, мальчики, попам, лица у них ангельские, да нутро сатанинское. Как же я слова его позабыл?! Пришли под утро стражники, Геннадием посланные, руки-ноги сонному заковали, и пропала головушка. Со всей сноровкой и умением в железных кандалах много не повоюешь!»

– Смерти прошу! – застонал брат Федул. – Умоляю, Милосердный, не дли мучения, забери душу!

«Вот она, искренняя молитва, – подумал Афанасий. – От сердца и с болью. Почему же Всевышний ее не слышит?»

– Звери жестокие, – с подвыванием продолжил чернец. – Где доброта христианская, где жалость к душе православной? Вы хуже татар, злее половцев! Терзаете, аки волки беспощадные, без сострадания, без милости. Ведь одному Богу молимся, одна кровь в жилах течет, на одном языке говорим. Откуда же лютость окаянная?!

Он замолчал, только тяжелое дыхание, перемежаемое всхлипыванием и стонами, раздавалось в тишине узилища.

– Афанасий, – позвал он. – Слышишь меня, Афанасий?

– Слышу, брат Федул.

– Нет правды на Руси. Звери мы, не люди. Уходи отсюда. К теплым морям, в страну Офир. Вернись к вере истинной, первоначальной.

– Как же мне православие забыть, брат Федул? Нешто можно?!

– Православие славная и добрая вера, а мы идолам поклоняемся. Отсюда и жестокость, отсюда и зверство.

Чернец замычал от боли, стон становился все тоньше и тоньше, пока не оборвался на самом высоком звуке.

«В беспамятство впал, бедолага, – подумал Афанасий. – За что так терзают служителя Господня? Свой век он в молитвах и посте провел, мухи не обидел, только книги да церква. Се труд и се воздаяние? Неужто и в самом деле идолу служим?»

Мысли одна тяжелей другой заклубились в его голове, точно дым от пожарища. Сердце горело в груди, слова отца Алексия, услышанные много лет назад, всплыли в памяти, словно произнесенные сегодня. Душевное терзание свело грудь хуже судороги. Афанасий перевернулся на спину и, пытаясь отогнать злые мысли, принялся глубоко дышать.

Когда он забылся, полоска окна уже начала сереть. Разбудил его скрежет двери и грубые голоса. Старые знакомые: надсмотрщик и стражник в неизменном синем полукафтане.

«Будь что будет, – решил Афанасий, – но это мое последнее утро в темнице. Ужом извернусь, чем угодно клясться буду, лишь бы расковали. А дальше – либо жить, либо умереть, – только больше валяться на гнилой соломе не стану».

Первым взяли брата Федула. Надсмотрщик разомкнул замок, державший шейную цепь прикрепленной к кольцу в стене, точно бревно поднял чернеца, поставил на ноги и пинками погнал к выходу.

– Прямо ходи, слепондя, – презрительно покрикивал он. – А теперь левее держи. Еще левее, еще, еще.

Он нарочно направил слепца в стену, и когда тот ударился о камни наклоненной головой, разразился безудержным хохотом.

«Человек самое выносливое на свете животное, – подумал Афанасий. – В чем только душа держится у брата Федула, тщедушный да скрюченный, а какую муку выносит».

Затем взялись за него. Он покорно снес пинок под ребра, сгорбился, всем своим видом выражая надлом и покорность, и, с трудом отрывая ноги от пола, зашаркал вслед за слепцом. На башню вести не стали, вид на Ильмень-озеро больше был не нужен.

«Уверены, что я сломаюсь, – понял Афанасий. – Ну да, два дня рядом с избитым и ослепленным хоть кого шелковым сделают. Ладно, подыграю я вам. На что угодно соглашусь, лишь бы от кандалов избавиться. А там ужо… ужо там посмотрим».

В пыточной присутствовали только подьячий, палач и один воин-охранник. Брата Федула снова бросили на скамью лицом вниз, задрали рясу. На оголенную спину было страшно смотреть. Сине-красное месиво. Сволочи! Подлые сволочи!

– Сейчас твой дружок получит свои тридцать три удара, – равнодушно объявил подьячий. – А потом возьмемся за тебя.

Он притворно зевнул и взялся очинивать гусиное перо. Афанасий не ответил. Дьяк старательно зачистил перо, потрогал пальцем, посмотрел на просвет, снова зачистил, бросая косые взгляды на Афанасия. Тот молчал, ожидая дальнейшего развития событий. И подьячий не выдержал.

– Знаешь, почему тридцать три? – прищурившись, спросил он. – А чтоб не подох. Чтоб до завтра дожил. Но мучаясь. Крепко мучаясь. А завтра еще тридцать три выпишем, по иудиному счету. И так считать будем день за днем, пока не подохнет, валяясь в собственной крови, дерьме и моче.

Вот ты детина здоровый, крепкий, тебя сотней не перешибить. Вломим для начала сто с полтиной. Можешь признаваться, можешь не признаваться, нам это уже не важно. Один из ваших раскололся. Все выложил, всю подноготную.

– Наум?

– Не твое дело. В общем, нам твои показания без надобности. Но муки примешь. За подлость и гордыню. Однако, – подьячий смерил Афанасия презрительным взглядом, – ежели хочешь от страданий избавиться, начинай говорить. И прямо сейчас.

– Я все расскажу! – с жаром воскликнул Афанасий. – Все-все, только не бейте.

Брат Федул криво усмехнулся и сплюнул на пол кровавой слюной.

– Все, значится, расскажешь, – с удовлетворением протянул подьячий. – Вот и хорошо, вот и замечательно.

Он окунул перо в чернильницу и заскрипел по бумаге, повторяя:

– Раскаивается в содеянном, навсегда и бесповоротно оставляет ересь, смиренно молит об искуплении.

– Раскаиваюсь и молю, – повторил Афанасий.

– Славно, славно, ты, оказывается, понятливый, хоть тюрей выглядишь. Тюря рыжая, н-да.

Он презрительно окинул взглядом свалявшуюся рыжую бороду Афанасия и поднял кверху указательный палец.

– Но! Но и но! Не все так просто. Сначала мы тебе проверочку устроим. Выясним, насколько чистосердечно твое раскаяние. Овладело ли оно тобой от макушки до пяток.

– Я готов, – сокрушенно опустил голову Афанасий.

– Возьми плеть, – жестко произнес подьячий, – и отвесь своему дружку тридцать три горячих. От всей души отвесь.

– Если от всей души, он после десятого удара помрет, – испуганно объяснил Афанасий.

– Тебе-то какое дело? Одним подлецом на свете меньше. А жалеть его не надо, в любом разе не жилец он. Только от мук избавишь.

– Значит, до смерти забить?

– Забей. И тем верность свою докажешь.

– Хорошо, я согласен. Только кандалы снимите. Как же я в них хлестать буду? Ни взмахнуть, ни приложить.

– Твоя правда. Раскуй его, – приказал подьячий палачу. – А ты, – велел он охраннику, – изготовь меч и держи ухо востро, чуть что не так – руби без всякой жалости.

Палач взял небольшой молот, расковал кандалы на руках. Указал на скамью, на которой был распростерт в ожидании порки брат Федул. Афанасий сел, потирая запястья. Чернец содрогнулся от омерзения и попробовал отодвинуться, но не смог, удержали веревки.

Палач наклонился, сбивая ножные оковы. Как только ноги освободились, Афанасий правой рукой изо всех сил ударил его в висок, а левой вырвал молот. Не успело тело палача с глухим стуком свалиться на пол, как охранник, коротко размахнувшись, обрушил меч на Афанасия. Но того уже не было на скамье; прыгнув с места, точно кошка, он оказался возле стола и впечатал молот точно в середину лба подьячего. От удара его голова раскололась, будто подгнивший чурбан.

Обернувшись, чтобы встретить меч, Афанасий увидел страшную картину. Удар, предназначавшийся ему, попал в поясницу брата Федула и почти перерубил его пополам. Несчастный содрогался в предсмертных конвульсиях, а охранник с недоброй усмешкой спешил к Афанасию, выставив впереди себя меч.

– Ну, иди сюда, дурачок, – усмехнулся Афанасий.

Справиться с охранником не представляло ни малейшего труда. На работу в застенке умелые воины не нанимались, считая сие не по чести. Уважающий себя боец не согласится стоять день-деньской в пыточной, выслушивая стоны жертв и вдыхая запах паленого мяса.

От меча Афанасий легко уклонился, а затем присел и врезал молотом по колену нападавшего. Раздался хруст, точно при рубке дров, охранник завыл как оглашенный и рухнул на пол. Афанасий вырвал из его ослабевших пальцев меч и коротко ткнул в шею.

Чернец уже затих, две струйки крови стекали с обеих сторон скамьи, разбиваясь о каменный пол.

– Вот и услышал Милосердный твою молитву, – прошептал Афанасий, закрывая глаза монаху.

Отцепив с пояса подьячего ключ, он на всякий случай запер дверь, брезгливо морщась, натянул одежду охранника, ощущая тепло уже мертвого человека. Обыскав одежду убитых, собрал деньги. Набралось немало, хватит купить лошадь и дать деру из Новгорода. Только куда, он пока еще не знал, разве что в Белозерскую обитель к преподобному.

– Ладно, потом об этом подумаешь, – прошептал он самому себе, надвигая пониже шлем. – Теперь поквитаемся с надсмотрщиком.

Отперев дверь, он слегка приоткрыл ее и рявкнул:

– Забрать падаль!

Надсмотрщик и стражник в синем полукафтане замялись в нерешительности. Обычно узников выталкивали за дверь, до сих пор внутрь пыточной сопровождающих не допускали.

– Давай по одному, – ободрил их Афанасий. – Эти уже ноги не волокут, на себе потащите.

Надсмотрщик нерешительно протиснулся в узкий проход, Афанасий закрыл дверь и ударом по голове свалил его на пол. Выхватив меч, он одним взмахом перерубил горло, оттащил захлебывающегося кровью надсмотрщика в сторону и вернулся к двери.

– Заходи.

Но стражник в синем полукафтане заподозрил неладное.

– А ты кто такой? – спросил он, набычившись. – Новенький, что ли? Хотя лицо твое мне знакомо.

Вдруг он широко распахнул глаза.

– А почему у тебя кровь с меча капает?

Афанасий протянул руку, схватил стражника за ворот кафтана и втащил в пыточную. Тот попытался достать меч, но от удара по зубам рухнул на колени и замычал от боли.

– Посмотри на меня, – сказал Афанасий, снимая шлем. – Узнаешь?

Стражник выплюнул на пол два зуба и поднял голову.

– Ересиарх?! Да как же ты… – Он обвел взглядом пыточную и тут же согнулся в земном поклоне.

– Пощади, Христом заклинаю! Мы же одной веры, не губи душу православную!

– Сейчас ты про веру заговорил. А где она раньше была?

– Не губи, пожалей, – мычал стражник, уткнувшись лицом в пол. – Живота не лишай, помилосердствуй!

Афанасий презрительно пнул его ногой, затем разрубил веревку, все еще державшую тело брата Федула, и связал стражнику руки за спиной. Отрезав рукав от одежды подьячего, он скомкал его и плотно заткнул рот пленнику. Затем надвинул шлем на самые глаза, твердой уверенной поступью, какой ходят болваны-стражники, вышел наружу и запер замок. Спустился по лестнице и решительно направился к воротам. Его никто не остановил и не задал ни одного вопроса.

Афанасий шел по шумной новгородской улице, а в голове молотом стучала одна-единственная мысль – куда? В Спасо-Каменном про него давно забыли, в Белозерской обители, кроме преподобного, он никого не знает. Тот, конечно, приютит его и укроет, но делать ему в монастыре нечего, особенно после случившегося. Податься в Москву к отцу Аврааму? Узнает ли он его, ведь столько лет прошло? Да и говоря откровенно, не было у Афанасия даже толики желания пробираться в Москву, далекий, огромный и совершенно чужой город. Во всем мире не осталось родного места, близких стен.

– Страна Офир, – раздался в его ушах голос чернеца. – Сказочная страна, плодовые деревья, реки, полные сладкой воды, вечное лето, голубое море, желтый песок. Доберись туда, Афанасий. Вернись к вере истинной, первоначальной.

Он замер, остановившись прямо посреди улицы. Да, страна Офир. Но где она, за каким морем? Как в нее попасть?!

Голос брата Федула снова зазвучал в его ушах.

– Доберись туда, Афанасий. Посмотри за меня и за себя, порадуйся. А я тебе с небес помогу.

«В гавань, – вдруг понял Афанасий. – Как отец, наняться охранником на шитик и уплыть из Новгорода. Моряки народ опытный, где только не бывали. Они и подскажут, как добраться в Офир. А главное – подальше от палачей неистового игумена Геннадия».

– Поберегись! – заорал кто-то над самым ухом. Афанасий поднял глаза и увидел прямо перед собой телегу, груженную бочками.

– Спишь на ходу али пьяный? – продолжал орать возчик.

Афанасий сделал шаг в сторону, пропустил телегу и твердым шагом двинулся прямо в гавань. К вечеру он нашел место на ганзейском когге и следующим утром уже был на Ладоге.

Часть II. Юность гранда де Мена

Он всегда не любил столовую. Светило яркое солнце или темные тучи заволакивали небо над Кадисом – столовая всегда оставалась самым мрачным местом в доме. Высокие окна постоянно прикрывали плотные портьеры из вишневого дамаста, длинный стол драпировала коричневая скатерть, на которой перед каждым сотрапезником расстилали хрустящую белую салфетку. Обедали, как правило, только в своем кругу – отец, мать, младший брат и он, Сантьяго.

Между ним и братом была сестра. Она умерла еще ребенком, он смутно помнил черные кудри, белозубую улыбку, топот быстрых ножек в туфельках с каблучками, подкованными крохотными серебряными подковками. Помнит, как она внезапно слегла, запах лекарств, падре Бартоломео с сурово-грустным выражением морщинистого лица. Похороны, стену кладбища, поросшую изумрудным мхом, и белую бабочку, порхавшую над могильными плитами, словно выскользнувшую на волю душу той, чье тельце зарывали в мокрый глинистый грунт. После этого родился брат Фердинанд, названный в честь светлейшего монарха.

Дверь, полускрытая длинными портьерами из такого же вишневого дамаста, находилась позади кресла с высокой спинкой, стоявшего во главе стола. Отец всегда входил через эту дверь, бесшумно отворяя одну половину. Почтительно склоняясь перед матерью, занимавшей место справа от кресла, он негромко произносил одну и ту же фразу: «Сеньора, я рад видеть, что вы пребываете в добром здравии и хорошем расположении духа».

Слева и справа от двери висели два зеркала в золоченых рамах, такие же зеркала украшали стену напротив, возле двери, через которую входили мать и Сантьяго с Фердинандом. Две оставшиеся стены полностью занимали портреты предков, взиравших на обедающих с истинно испанским благородством, присущим основателям рода грандов. Мужчины с выпуклыми ясными глазами в сияющих доспехах смотрели строго и внимательно, а нежные дамы с тонким румянцем и с собачками на коленях, в платьях с высокими воротниками, ласково улыбались своим наследникам.

Больше всех предков Сантьяго любил Альфонсо Великолепного. Отец называл его самым бравым кавалеристом в роду. Картина изображала Альфонсо рядом с Санчо Сильным, королем Леона, перед атакой на вражескую конницу. За тот сокрушительный удар Альфонсо получил прозвище Великолепный, а король Санчо присоединил к своим владениям Буребу и Альта-Риоху.

Несмотря на воинственную позу, лицо у Альфонсо было грустным, а кираса выглядела помятой. Видимо, предку изрядно досталось от вражеских мечей, и Сантьяго казалось, будто ему не очень хотелось убивать непокорных наваррцев. Иначе откуда возьмется печаль на лице неустрашимого воина?!

На лицах других основателей рода читались лишь бравада и азарт, их доспехи блестели, словно только что вышедшие из мастерской оружейника. Но никаких особых подвигов за ними не числилось, во всяком случае, отец не рассказывал, а больше спросить было не у кого. Отец вообще не любил разговаривать на эту тему, чтобы вырвать из него самый малюсенький рассказ, приходилось канючить неделями.

Сантьяго очень хотел знать историю своего рода. В дворянской школе, а потом в Навигацком офицерском училище его сверстники напропалую хвалились подвигами предков. И хоть Сантьяго был не менее родовит, из-за неразговорчивости отца ему приходилось помалкивать. Хотя, честно говоря, особенно распинаться перед однокашниками не было нужды. Само упоминание имени отца приводило лица слушателей в состояние почтительного уважения.

Мигель Игнасио Идальго Мондарте Кристобаль де Мена. Это вам не какой-нибудь Педро или Жоакино! Древнее, внушающее трепет имя!

Когда Сантьяго особо докучал отцу своими просьбами, тот отправлял его на несколько часов в столовую.

– Зачем тебе допытывать меня?! – восклицал рассерженный отец. – Спрашивай непосредственных участников событий.

В детстве Сантьяго принимал это всерьез, он вообще относился весьма уважительно к любому слову отца, и, оставшись один в глухой тишине полутемной столовой, честно пытался разговаривать с портретами. Но предки молчали, невозмутимо взирая из толстых рамок палисандрового дерева.

Долгие часы бездействия тянулись нескончаемо. Сантьяго переходил от одного портрета к другому, внимательно рассматривая каждую деталь. Двери оставались незапертыми, но мысль покинуть столовую, не дождавшись разрешения, даже не приходила в голову. Обычно его освобождал старый камердинер Хуан-Антонио, едва ковылявший на измученных подагрой ногах. Он с трудом передвигался по дому, затрачивая на самые простые дела несносную уйму времени, но отец ни за что не соглашался променять его на молодого и более расторопного слугу.

Шаркающий звук шагов пробивался через закрытую дверь задолго до приближения самого Хуана-Антонио. Остановившись перед плотно сомкнутыми створками, он осторожно звонил в крошечный серебряный колокольчик. Тот издавал едва уловимый звук, и – о чудо! – этот тихий, почти неслышимый звон моментально долетал до ушей Сантьяго, словно перенесенный через преграды рукой невидимого ангела. Кокон вязкой скуки опадал, мальчик вприпрыжку мчался к двери, распахивал ее одним толчком и, едва не сбив с ног Хуана-Антонио, уносился во двор.

– Ох, проказник, – шептал ему вслед камердинер, упрятывая колокольчик в один из бесчисленных карманов камзола.

Узки улицы Кадиса, дом к дому, этаж на этаже, дверь к двери. Особняк гранда де Мена занимал целых полквартала. В трехэтажном здании с большим патио внутри жила семья гранда, старый камердинер, кухарка и три служанки. Патио всегда пустовало, в нем стояла тишина густая, как варенье из роз, лишь иногда нарушаемая стрекотанием случайно залетевшей цикады или возгласами игравших друг с другом сыновей гранда. Ставни в бесчисленных окнах огромного дома были всегда прикрыты – мать не переносила яркого света. Она почти не выходила из дому, роды трех детей подорвали ее и без того слабое здоровье.

По воскресеньям, когда вся семья чинно шествовала в главный собор Кадиса, расположенный на площади неподалеку, Сантьяго нес подушечку из синего бархата, чтобы у матери не болели колени. Служба была скучной и длилась долго. Многие прихожане перешептывались друг с другом, некоторые откровенно зевали, забывая прикрывать ладонью розовый провал рта, старики дремали, уронив подбородки в пышные кружевные воротники.

Фердинанду и Сантьяго категорически запрещалось перешептываться.

– Мы сюда приходим молиться, а не болтать языком, – объяснял отец. – Что подумают люди при виде легкомыслия детей гранда де Мена?

Его самого нельзя было даже заподозрить в грехе легкомыслия. Стоя на коленях и держа в руках раскрытый молитвенник, он беспрерывно что-то шептал. Что именно, Сантьяго никак не мог разобрать, но это не совпадало с общим ходом молитвы. У отца были свои просьбы и свой порядок разговора с Богом.

– Отец, – как-то спросил его Сантьяго, – почему ты никогда не переворачиваешь страницы? Неужели знаешь все наизусть?

– Разумеется, знаю, – ответил тот, но с того дня принялся старательно листать молитвенник.

– Зачем переворачивать страницы, – спросил его Сантьяго через четыре воскресенья, – если знаешь все наизусть?

– Дабы не потворствовать гордыне, – объяснил отец, и этот короткий ответ стоил многих проповедей.

Огромный дом практически пустовал. Столовая размещалась над парадным входом, рядом находилась домашняя часовня и большой зал для приема гостей. Впрочем, Сантьяго не мог припомнить ни одного торжественного приема, родители не любили ходить в гости и у себя никого не принимали. Лишь один раз в год отец с матерью отправлялись на праздничный обед у губернатора Кадиса, даваемый в день свадьбы августейших монархов.

Мальчиком Сантьяго любил рассматривать мать перед выездом на этот обед. Фиолетовое платье из шелка и сияющие драгоценности превращали ее в важную красавицу. В обычные дни мать никогда не надевала украшений, а платья выбирала темных тонов. Манящий, диковинный запах духов будоражил воображение. Сантьяго приникал к матери и жадно нюхал платье.

– Ну-ну, хватит, – улыбаясь, говорила мать, тихонько постукивая его по макушке черным, расшитым серебром веером. – Ты меня всю вынюхаешь, губернаторской жене ничего не останется.

В комнатах первого этажа левого крыла дома жила прислуга, остальные два этажа пустовали. Чехлы на дорогой мебели копили пыль, будто скряга золотые монеты. Тишина, пронизанная солнечными лучами, пробивающимися через неплотно прикрытые жалюзи, царила в левом крыле. Пылинки, точно крохотные бабочки, танцевали в этих лучах, единственные, чье движение нарушало абсолютную неподвижность, заполнявшую пространство от пола до потолка.

Те же пыль, неподвижность и тишина царили в большинстве комнат правого крыла, где четыре спальни занимала семья гранда, и в здании, замыкавшем двор. Там располагались кабинет отца и библиотека, в которой он проводил большую часть своего времени, уединяясь для размышления и записей.

Простовато одетые посетители приходили к отцу в кабинет по узкой, мощенной каменными плитами дорожке. С одной стороны ее ограничивали колонны в мавританском стиле, окружавшие патио, с другой – шершавые стены дома, сложенные из блоков известняка с ноздреватыми порами, проступающими даже через слой известки. Каждого посетителя встречал у входа в дом Хуан-Антонио, провожал до двери кабинета, а после завершения визита сопровождал к выходу. Посетителям позволялось ступать только на плиты дорожки, внутрь дома их не допускали.

В детстве Сантьяго думал, будто это управляющие их фамильными угодьями, и был страшно разочарован, узнав, что отец ведет торговые дела, а приходившие к нему люди – всего лишь купцы и поверенные. Никто из родителей однокашников Сантьяго не занимался торговлей. Это занятие считалось недостойным дворянина. Кабальеро должен был воевать во славу объединенного королевства, брать приступом замки, водить по морю многопушечные военные каракки, мчаться в атаку во главе конного отряда.

– Отец, – как-то спросил Сантьяго, – разве достойно гранда грязнить руки деньгами?

– Деньги пачкают меньше, чем кровь, – ответил отец. – А слава Испании куда больше зависит от правильной торговли, чем от еще одного разграбленного города.

Он помолчал немного и добавил:

– Не всех Господь наделил силами для бранных подвигов. Но каждому Он в этом мире приуготовил свою, особую миссию. То, что могу и должен выполнить я, не под силу другому человеку. Понимаешь меня, сын?

Сантьяго кивнул. Он не был согласен с отцом. Провести жизнь в кабинете, перелистывая манускрипты и заполняя торговые книги, казалось ему страшным наказанием. Однако долг почитания родителей, о котором без конца рассуждал падре Бартоломео, превыше всего.

– Я – пропущенная страница в боевой истории нашего рода, – продолжил отец. – Но зато у меня есть сын, который спит и видит поля сражений. Ты ведь хочешь стать офицером?

– Конечно! – с жаром воскликнул Сантьяго. – Кабальеро, как Альфонсо Великолепный.

– Ты им будешь, – пообещал отец. – Я уже договорился с падре Бартоломео: когда тебе исполнится шестнадцать, ты начнешь учиться в школе офицеров. Туда принимают начиная с восемнадцати, но в твоем случае сделают исключение, – тут он улыбнулся, и Сантьяго улыбнулся в ответ, понимая, на что намекает отец.

Их домашний духовник, падре Бартоломео, занимал должность капеллана офицерского училища, и, разумеется, для Сантьяго, которого он знал с самого рождения, правила поступления выглядели несколько иначе.

– Учти, в училище жизнь тяжела, – завершил тот разговор отец. – Хоть мечи в ней деревянные, ушибы от них весьма болезненны. Надеюсь, твой боевой дух скоро удовлетворится.

Сантьяго понял – отец рассчитывает на то, что его жажда сражений быстро сойдет на нет под воздействием синяков и ссадин. Но вышло иначе.

Посреди патио еле слышно журчал небольшой фонтан. Тонкая струйка прозрачной воды неутомимо бежала в чашу из пожелтевшего от времени мрамора. Вода была ледяной, и стены чаши оставались холодными в самые жаркие летние дни. Когда тяжелый зной покрывал Кадис, на его улицах становилось невозможно дышать. Широкое окончание полуострова, на котором располагался город, соединялось с сушей узким длинным мысом. Вокруг со всех сторон переливался разгоряченным солнцем океан, воздух был пропитан влагой, и только свежий ветерок делал существование хоть сколь-нибудь сносным. Однако в жару ветерок стихал, и жителям Кадиса оставалось лишь страдать, дожидаясь перемены погоды.

От всегда холодной чаши по дворику распространялась блаженная прохлада. В жаркие дни все жители дома собирались в патио, отец открывал двери кабинета, чтобы свежесть могла проникнуть вовнутрь, кухарка, призвав на подмогу служанок, распахивала настежь окна кухни и переносила готовку на широкий подоконник, Хуан-Антонио с важным видом прохаживался по дорожке вокруг дворика, словно охраняя его обитателей. Для хозяйки дома, госпожи Терезы де Мена, приносили кресло, и она, сидя с книгой возле фонтана, то и дело прикасалась руками к холодному мрамору чаши.

В обычные дни патио безраздельно принадлежало Сантьяго и Фердинанду. Конечно, они предпочли бы пустой дворик, по которому можно было бегать в свое удовольствие, но по желанию матери замечательно-гладкие плиты были сняты, на их место завезена земля и высажены розы. Больше десятка кустов наполняли дворик оглушающим ароматом. Из одного сорта роз, называемого чайным, кухарка варила варенье, и его благоухающая сладость скрашивала холодные зимние вечера, когда штормовой ветер со свистом и гиканьем носился по Кадису.

Отец и мать перебрались в этот город за несколько лет до рождения Сантьяго.

– Мама, зачем вы оставили наше родовое имение? – поинтересовался однажды Сантьяго. – Неужели ради города, пусть даже такого прекрасного, как Кадис, стоило оставлять могилы предков?

– Ах, Санти, Санти, – вздохнула мать. – Если бы ты знал, до чего неуютно жить в старом замке на вершине горы! Там всегда холодно, топить камин приходится даже летом. Вокруг только орлы да горные козы, новое лицо видишь раз в полгода. Чтобы навестить соседей, нужно полдня спускаться, а потом полдня подниматься на другую гору. Дорога ужасна, и карету немилосердно трясет. Зимой почва покрывается льдом и поездка становится опасной, весной мешает грязь, летом ветер носит тучи пыли.

– Мама, но ведь ты и в Кадисе ни к кому не ходишь в гости! – воскликнул Сантьяго. – Какая же разница?

– Здесь это мое решение, сынок, моя воля, а там сущность, которую невозможно изменить. Тебе, наверное, замок представляется красивым и загадочным, как его изображение на фамильных портретах? Увы, в действительности он выглядит совершенно по-другому. В нем все давно обветшало, к поломанной мебели опасно прислониться, стены покрывает слой грязи, хлев для овец и лошадиные стойла находятся прямо во дворе, вонь стоит невыносимая. Жить в нем сплошная мука, разве можно сравнить этот ужас с нашим домом в Кадисе?!

На том разговор и закончился. Преодолевая свою устоявшуюся неприязнь к столовой, Сантьяго иногда приходил туда после занятий и рассматривал картины. Замок на вершине горы выглядел весьма живописно: крепкие стены, высокие башни с реющими стягами, полуопущенный в ожидании приближающихся гостей подъемный мост, вьющаяся по склону дорога.

Сантьяго воображал себя всадником в помятых латах, после выигранной битвы возвращающимся в родительское гнездо. Усталый скакун неспешной трусцой приближается к обрыву, звонко поет труба за крепостной стеной, со скрипом начинают вращаться невидимые барабаны, и цепи, удерживающие мост, стуча, выползают из бойниц. Тяжелые, обитые медью створки раскрываются, и навстречу всаднику выходит сам Альфонсо Великолепный. Они встречаются на середине моста. Сантьяго, кривясь от боли – хоть вражеские мечи не смогли прорубить латы, но их удары оставили под ними весьма ощутимые синяки, – спешивается, припадает на одно колено и приветствует главу рода. Тот словно пушинку поднимает его на ноги, заключает в объятия и, прижимая свои помятые латы к его помятым латам, негромко говорит: «Молодец, мой мальчик, я тобой горжусь».

Замок был изображен на заднем плане доброй половины портретов грандов де Мена, видимо, фон родового гнезда являлся обязательной для живописцев частью картины. Портреты очень украшали столовую, без них в ней было бы совсем мрачно.

– Отец, – удивлялся Сантьяго, – почему в нашей домашней церкви нет ни одной картины? Вот было бы здорово, если бы они тоже там висели!

– Ты что, хочешь украсить часовню изображениями грандов де Мена? – улыбнулся отец.

– Ну почему обязательно грандов? – слегка смутился Сантьяго. – Сцены из жития святых, как в главном соборе Кадиса.

– Служить Абсолюту нужно в сердце, – ответил отец. – Красивыми должны быть поступки человека, его душа, его мысли, его слова. А внешнее – лишнее. Даже мало – это уже много.

– Но тогда почему в столовой висят красивые портреты? Их нужно убрать!

– Это просто история, память о предках. Мы же не молимся на эти картины, не поклоняемся им. Хотя, если быть до конца честным, их тоже необходимо снять. Мало ли что может взбрести в голову.

Отец даже не подозревал, насколько близкими к истине оказались его слова. Когда Сантьяго обижали в школе, он прибегал в столовую и, прижав руки к груди, изливал сердце перед портретом Альфонсо Великолепного. О, будь прадед жив, обидчики бросились бы наутек от одного движения его насупленных бровей!

На отца рассчитывать не приходилось, во всякой стычке он винил своего сына, пытаясь отыскать, в чем тот виноват. Да, по мнению Мигеля Игнасио Идальго Мондарте Кристобаля де Мена, его собственный сын был виновником всех стычек, заводилой в любой драке и зачинщиком каждой проделки. Это было так обидно и столь несправедливо, что Сантьяго бросил рассчитывать на защиту отца и попросту перестал рассказывать ему о своих горестях. Чего, наверное, тот и добивался.

Кроме Педро, друзей в школе у Сантьяго не было. Ему запрещали после занятий посещать одноклассников, а без этого никакая дружба не могла возникнуть. Единственный дом, куда Сантьяго разрешалось ходить, принадлежал капитану Сидония. Капитан, отпрыск старинного, но изрядно обнищавшего арагонского рода, зарабатывал на жизнь, водя по Средиземному морю корабли с товарами гранда де Мена. Его сын Педро учился в той же дворянской школе, что и Сантьяго, и в том же самом классе.

Ученик из него был никудышный, зато среди товарищей он слыл сорванцом, каких поискать. Бог благоволил к Педро, любая проделка сходила ему с рук. Наставников сбивала с толку гримаса безобидности, не сходившая с его лица, и честно-туповатые глаза, преданно устремленные на учителя. Даже проницательный падре Бартоломео не сразу раскусил продувной характер Педро. Вот с этим балбесом и пришлось подружиться Сантьяго. А куда денешься, больше-то ведь не с кем!

В дом капитана Сидония Сантьяго сопровождала одна из служанок. Все трое были на одно лицо, и это лицо имело весьма неприглядный вид. В детстве Сантьяго думал, будто в служанки нанимают старух из одной деревни, и поэтому все служанки во всех домах Кадиса должны выглядеть одинаково. С годами он обнаружил, что его детское предположение было неверным и среди служанок встречаются молодые и даже весьма симпатичные особи.

Росенда, бедная служанка Росенда… Тем летом Сантьяго исполнилось десять лет, и случившееся стало одним из самых сильных переживаний его детства.

Август, наиболее жаркий месяц, семья гранда де Мена проводила в горах, переезжая из Кадиса в деревушку Алонга, расположенную неподалеку от Осуны. Отцу принадлежало поместье с удобным каменным домом, в широкие окна которого по ночам задувал такой холодный ветер, что приходилось укрываться толстыми одеялами. По сравнению с влажной жарой, царившей в Кадисе, от которой по телу непрерывно катился пот, Алонга, наполненная прозрачной свежестью горного воздуха, казалась земным раем.

Из прислуги с собой брали только кухарку, сеньор и сеньора даже в деревне не меняли своих столовых привычек, служанку – всегда одну и ту же – нанимали из местных, а три дюжих конюха управлялись с лошадьми. Прогулки верхом занимали большую часть свободного времени: будущим кабальеро надлежало сидеть в седле словно в домашнем кресле а такое требовало немалой практики.

Весь август мальчики, сопровождаемые одним из конюхов, разъезжали по горам на невысоких и смирных каталонских лошадках. Иногда отец составлял им компанию, а перед отъездом сама сеньора Тереза, сидя по-дамски на белой кобыле, совершала вместе с семьей прощальную прогулку.

Усадьба располагалась на окраине деревни, и поэтому в нее заходили молочница, зеленщик, бакалейщик, уборщицы – уйма народу по сравнению с теми, кто допускался в кадисский дом гранда де Мена. Некоторых слуг Сантьяго помнил с прошлых лет, а другие лица были для него новыми. Главного участника драмы, разыгравшейся через три дня после приезда, он видел во второй раз.

Сантьяго проснулся ночью от холода. Одеяло сползло, а ветер свободно гулял по спальне, беспрепятственно проникая в распахнутое окно. Пока он поднимал одеяло, пока снова укрывался, удобно приминая его коленями и ступнями, спать расхотелось. Непонятная дрожь проникла в его грудь и не давала сомкнуть веки.

«Уж не заболел ли я? – подумал Сантьяго. – Как же завтрашняя поездка к горному озеру?»

Ему захотелось выпить чего-нибудь теплого, он вылез из постели и отправился за помощью. В коридоре, куда выходили двери спален родителей и брата, стояла полная темнота, ни одного лучика не пробивалось между створками. Ощупывая руками перила, Сантьяго стал медленно, пробуя носком каждую ступеньку, спускаться на первый этаж к кухне и комнатам прислуги.

Из-за неплотно прикрытой двери в кухню брезжил свет. Сантьяго приблизился, заглянул в щель и замер, пораженный открывшимся зрелищем.

Возле большой плиты, занимавшей половину кухни, стояла деревянная кадушка. Видимо, ее заполняла горячая вода, потому что над ней колыхалось облачко пара. За облачком, скрытая кадушкой до пояса, виднелась обнаженная Росенда. До сих пор Сантьяго видел ее тщательно облаченную в наряд, напоминавший бесформенные монашеские одеяния. Голову Росенда покрывала чепцом, чтоб, не приведи Господь, ни один волосок не оказался в господской тарелке, руки до локтей скрывали просторные рукава, а воротник глухо застегивался под самым подбородком. Сантьяго первый раз в жизни смотрел на обнаженную женщину, и это зрелище произвело на него оглушающее впечатление.

Росенда вышла из-за кадушки и принялась снимать мочалкой перламутрово переливающуюся мыльную пену. Ее разогретое купанием тело светилось нежно-розовым светом, и Сантьяго с непонятным для себя волнением рассматривал блестящие крепкие бедра, полные груди с большими коричневыми кругами вокруг почти черных сосков, выпуклый мраморный живот с примыкающим к нему темным треугольником волос.

Бросив мочалку в кадушку, Росенда, покачивая бедрами, пошла к скамейке, взяла лежавшее на ней полотенце и принялась вытираться. Она слегка пританцовывала на холодном каменном полу кухни и, крутясь, подставляла взорам мальчика то крепкие ягодицы, то покрасневшие от полотенца бока. Капельки воды на ее груди переливались в мерцающем свете свечи, точно бриллианты.

Внезапно послышался шум открываемой двери, и в кухне оказался дрововоз, высокий, сутуловатый парень, с рябым лицом, плоским утиным носом и бегающими глазками. Рыжие редкие усики были ему внове, и он постоянно приглаживал их пальцем, словно пробуя, на месте ли.

– Росенда! – воскликнул он и, вытянув перед собой руки, устремился к служанке. Та испуганно прикрылась полотенцем. А дальше произошло непонятное для Сантьяго. Дрововоз и Росенда начали бороться, почти как он с Фердинандом: дрововоз пытался повалить служанку на пол, а та отбивалась, нанося противнику довольно ощутимые удары. Он морщился, но не переставал. Наконец Росенде удалось попасть кулаком прямо в утиный нос противника. Тот вскрикнул и отскочил, зажимая лицо ладонью. Через неплотно сведенные пальцы закапала кровь.

Дрововоз вытащил из кармана тряпку и прижал к носу, а Росенда схватила огромный разделочный нож, висевший на стенке перед кухонным столом, и предупреждающе выставила перед собой.

– Убирайся немедленно, – дрожащим от злости голосом тихо произнесла Росенда. – Иначе я подниму крик, проснется гранд, и тебе не поздоровится.

– А я тебе другое скажу, сука, – пробурчал сквозь тряпку дрововоз. – Или ты сейчас ложишься со мной, или я завтра же донесу, что ты ведьма и по ночам варишь колдовское зелье.

– Пошел вон, придурок, – отрезала Росенда. – Только открой рот, и я расскажу святым отцам, что ты вторую неделю мне проходу не даешь.

– Ну, – требовательно произнес дрововоз, приближаясь к служанке. – В последний раз предлагаю – давай похорошему. Или на костре слаще будет?

– Лучше на костер, чем под тебя, – ответила Росенда, плотнее запахивая полотенце. – Вон, вон, подонок.

– Ладно, тварь, – прошипел дрововоз. – Как сказала, так и будет.

Он резко повернулся и вышел из кухни. Росенда отбросила нож, подбежала к двери и, придерживая полотенце левой рукой, правой задвинула щеколду. Затем повернулась и уставилась на ту дверь, за которой скрывался Сантьяго. Мальчик инстинктивно отпрянул. Из-за двери послышались шлепки босых ступней по полу – Росенда двинулась по направлению к нему.

Сантьяго на цыпочках устремился к лестнице и забился под первый пролет. Если бы Росенда приоткрыла створку, то непременно бы его заметила: Сантьяго был крупным мальчиком, и под лестницу уместились только его голова, плечи и половина туловища, а ноги и оттопыренный зад остались снаружи. Но служанку интересовал только засов, она резко задвинула его и, шлепая ступнями, вернулась к кадушке, а Сантьяго поспешил ретироваться к себе в комнату.

Он порядочно замерз, стоя на холодном полу, и, забравшись под одеяло, еще хранившее остатки его тепла, быстро согрелся и незаметно заснул.

Утром ночное происшествие показалось ему дурным кошмаром. За завтраком он внимательно рассматривал Росенду, но та вела себя как ни в чем не бывало. Сантьяго поразмышлял немного, что должна была обозначать ее странная борьба с дрововозом и почему Росенда так сильно на него разозлилась, но ничего не сообразил. Случившееся пока еще лежало вне круга его понимания.

Прошло несколько дней, и Росенду заменила новая служанка, расторопная, веселая андалузка с черными жгучими глазами и волосами, напоминавшими цветом солому. Все у нее под руками горело, управлялась она куда быстрее Росенды и на любой вопрос отвечала мгновенно и многосложно. Сантьяго не придал никакого значения смене служанок, он думал о другом и занят был иным. Прислуга представлялась ему чем-то вроде мебели или одежды. Есть у рубашки кружева на запястьях или нет, стоит ли обращать внимание на такую несущественную подробность?

В последнее воскресенье перед отъездом родители не взяли его и Фердинанда на молитву. Сантьяго не любил часовню Алонги. После великолепия Кадисского собора она казалась сумрачной и полупустой, а низкорослый падре, с выпуклыми серыми глазами и выпирающим животом, говорил долго и муторно. Обрадовавшись неожиданной свободе, Сантьяго и Ферди провели два часа в играх и бестолковой беготне по дому.

Далекие удары барабана застигли братьев в комнатах верхнего этажа.

– Что происходит? – удивленно спросил Ферди.

– Наверное, в деревне какой-то праздник, – предположил Сантьяго. Братья помчались к окну, выходящему на Алонгу, распахнули его настежь и принялись таращиться изо всех сил, пытаясь разглядеть, что же происходит в деревне.

Через окно хорошо была видна белая башня церкви, выгоревшая листва деревьев вдоль дороги, соединяющей их дом с базарной площадью, темно-коричневые крыши домов.

– Смотри, пожар! – закричал Ферди, указывая на жирные клубы черного дыма. Дым поднимался над площадью, и братья решили, что, по всей видимости, загорелась одна из многочисленных лавочек. Затем до их слуха донесся отдаленный, но все же хорошо различимый вопль. Кричали истошно, заходясь, но кто, мужчина или женщина, различить было невозможно.

– Только у родителей не спрашивай, – строго наказал Сантьяго младшему брату, закрывая плотнее окно. – Они и сами не скажут, и прислуге запретят говорить. Сделаем вид, будто ничего не знаем, а я потом постараюсь потихоньку выведать.

Ферди сделал серьезную физиономию и важно кивнул. Весь его вид говорил: можешь на меня положиться. И тем не менее не успели родители войти в дом, как он кинулся к матери и жарко зашептал, прижимаясь лицом к шелковому подолу ее платья:

– Мам, мама, расскажи, только так, чтобы папа не знал.

– О чем рассказать? – с удивлением спросила мать.

– Тсс, – Ферди приложил пальчик к губам, но отец, уже обративший внимание на гримасы сына, повелительно спросил:

– О чем ты шепчешь, Фердинанд?

– Ни о чем, – делано улыбнулась сеньора Тереза. – Так, глупости всякие.

– Пора взрослеть, – гранд де Мена неодобрительно покачал головой.

– Бог с тобой, Мигель, – воскликнула сеньора Тереза, – ему только шесть лет!

Гранд не ответил и молча двинулся вглубь дома. Мать, потрепав Ферди по щеке, пошла вслед за ним, переодеваться к воскресному обеду.

Сантьяго прекрасно расслышал весь разговор и, когда за родителями затворились двери спален, выдал Ферди хорошенького леща. Тот заверещал, завыл точно подстреленный, и Сантьяго пришлось срочно ретироваться на кухню.

Андалузская служанка стояла спиной к входу и, рыдая, разговаривала с кухаркой. Та из-за приступа подагры не смогла пойти на воскресную мессу и сейчас слушала служанку с расширенными глазами. Обе были настолько увлечены разговором, что не заметили появления Сантьяго.

– О, пречистая дева, как она кричала! И как долго! – причитала андалузка. – Наверное, огонь был небольшим, и вместо того чтобы сгореть, она поджаривалась, точно барашек на вертеле.

– Так ей и надо, ведьме проклятой, – отрезала кухарка. – Мы же не знаем, сколько несчастий она причинила простым людям своим колдовством. Уж если святые отцы решились на такую меру, можешь быть уверена, есть за что!

– Никогда не поверю, что Росенда ведьма! Столь праведную католичку надо еще поискать!

– Она и тут, поди, чары свои распускала, – сурово продолжила кухарка. – Люди говорят, созналась во всем твоя Росенда и раскаялась перед смертью.

– Под пытками она созналась! – жарко возразила андалузка. – Ей пальцы на ногах раздробили, бедняжка даже на костер не смогла подняться. Привезли на тележке, палач на руках ее к столбу отнес и привязал, чтоб не упала. Когда тебе пыточный сапог на ногу надевают, в чем угодно сознаешься!

Кухарка наконец заметила Сантьяго и жестом остановила андалузку, но мальчик уже все понял. Ночная сцена месячной давности всплыла перед глазами, грозное обещание дрововоза, исчезновение Росенды и рассказ служанки соединились в единую цепь. Сантьяго выскочил из кухни и помчался к отцу.

Тот, уже готовый к обеду, стоял перед спальней жены, дожидаясь ее выхода, чтобы вместе проследовать в столовую.

– Отец! – воскликнул Сантьяго. – Росенду оговорили. Она не ведьма!

– Откуда тебе известно про Росенду? – холодно осведомился отец.

И Сантьяго рассказал о подсмотренной им сцене. Стыдясь признаться в том, что подсматривал за обнаженной женщиной, он представил дело так, будто Росенда только готовилась к купанию и поэтому оставалась одетой.

Отец внимательно выслушал, поглаживая аккуратно подстриженную бородку. Затем принялся расспрашивать мальчика. Вопросы очень походили один на другой, и Сантьяго недоумевал, для чего отец их задает. Неужели он такой непонятливый? Но гранд де Мена спрашивал и спрашивал, пока из дверей не показалась сеньора Тереза.

– Хорошо, Сантьяго, – сказал он сыну, беря под руку жену, – после обеда продолжим.

Воскресная трапеза длилась, по своему обыкновению, более часа. Сантьяго терялся в догадках, о чем еще хочет расспросить его отец. Сеньора Тереза заметила настроение сына и несколько раз беспокойным шепотом что-то спрашивала у гранда, однако тот на все ее вопросы лишь отрицательно покачивал головой.

После обеда отец отвел Сантьяго в кабинет и снова принялся задавать те же вопросы. Много лет спустя, в школе офицеров, изучая правила допроса пленных, Сантьяго понял, какую цель он преследовал.

Правила предписывали множество раз спрашивать пленного об одном и том же. Усталость и монотонность сбивали с толку, и на каком-то этапе допрашиваемый обязательно утрачивал бдительность. Ложь забывается, только правду невозможно перепутать, и ее пленный будет безошибочно повторять, сколько ни расспрашивай.

– Насколько я понимаю, – сказал отец, завершив расспросы, – ты уже знаешь о том, что произошло сегодня на базарной площади.

– Да, – признался Сантьяго, – случайно услышал разговор прислуги.

– Если бы ты пришел ко мне раньше, я бы смог спасти Росенду, – погрустневшим тоном произнес отец.

– Неужели святые отцы ошиблись? – воскликнул Сантьяго.

– Не ошибаются только ангелы. А все, кто ходит по земле, могут впасть в заблуждение.

– Даже король? Даже папа римский?

– Наш король и папа мудрые, прожившие длинную жизнь люди. Кроме того, у них очень опытные советники.

– Мы должны сообщить правду святым отцам, пусть они узнают про ошибку.

– Что это изменит? Росенду не воскресить, а юному гранду де Мена негоже выступать свидетелем по такому поводу. Запомни, сын, чем дальше ты будешь держаться от инквизиции, тем спокойнее будет твоя жизнь.

– Но что они могут сделать мне? – гордо выпрямился Сантьяго, польщенный тем, что отец впервые назвал его грандом.

– Я думаю, Росенда тоже так считала.

– Значит, этот негодяй будет спокойно жить дальше? Где же справедливость, отец?

Гранд помолчал и ответил только после долгой паузы:

– О справедливости я позабочусь, сынок. Хорошо, что ты о ней думаешь. Оговорив нашу служанку, этот дрововоз запятнал и наше имя. Такое прощать нельзя.

Спустя два дня, утром, во дворе раздались крики. Сантьяго и Ферди только закончили завтракать и переодевались для верховой прогулки.

– Смотри, смотри! – воскликнул Ферди, подбежав к окну. – Дрововоза мутузят!

Трое конюхов, обступив дрововоза, охаживали его кнутами. Он бросался то в одну, то в другую сторону, пытаясь прорваться через кольцо, но обжигающие удары отбрасывали его обратно. Из рассеченной губы капала кровь, на лбу вспухал багровый рубец, а конюхи, не унимаясь, полосовали его вдоль и поперек.

– Ворюга! – закричал один из них, вытягивая дрововоза по спине. – Что ты еще успел стащить?

– Я ничего не брал, это ошибка! – жалобно взвизгнул дрововоз.

– Хорошенькая ошибка! – вскричал второй конюх, поднимая левую руку с зажатым в ней кошелем. – А как кошель у тебя оказался?

– Да нашел я его, на земле он лежал перед воротами! В который раз говорю, нашел!

– У гранда в кармане ты его нашел! – воскликнул третий конюх, пуская в ход кнут. – И если даже сеньор обронил случайно свою вещь, ее надобно не в карман прятать, а возвращать владельцу!

– Да откуда мне знать, что это кошель сеньора? Знал бы, пальцем не тронул!

– Врешь, собака! – заорал первый конюх, со свистом опуская кнут на дрововоза. – Ты не слепой, на кошеле герб вышит.

– Значит, у гранда воровать нельзя, – закричал второй конюх, нанося удар, – а у других можно? Получай!

– Получай, получай! – поддержал третий конюх.

Они били его по очереди, равномерно поднимая и опуская кнуты, словно молотильщики на току. Дрововоз поначалу прикрывал голову руками, а потом, неловко скрючившись, упал лицом вниз и только вздрагивал, получая очередной удар. Грубая холстина на его спине темнела, пропитываясь кровью.

Мальчики застыли у окна, не в силах оторваться от ужасного зрелища. Наконец конюхи устали, отерли рукавами заблестевшие от пота лица, заткнули кнутовища за пояса и отошли в сторону.

– Что делать с этой падалью? – спросил один из них.

– Гранд велел передать его альгвазилам.

– Он не дойдет.

– Дойдет, как миленький дойдет. А ну, вставай! Будешь лежать, добавим.

Дрововоз засучил ногами и попытался приподняться на локтях, но бессильно рухнул.

– Сейчас я его освежу!

Конюх быстро принес кожаное ведро, из которого поили лошадей, и выплеснул на лежавшего. Тот замотал головой и сел. Вода, стекавшая на землю, была розовой. Смотреть на лицо избитого было страшно: покрытое розовыми рубцами, оно опухло и перекосилось.

Конюх поставил ведро, вытащил кнут и свистнул им над головой дрововоза.

– Вставай, ублюдок, не притворяйся.

Дрововоз испуганно вжал голову в плечи и, шатаясь, поднялся на ноги.

– Я отведу, – вызвался первый конюх. – Мне сеньор поручил, я и доведу дело до конца.

Они уже скрылись за углом дома, а мальчики все еще стояли у окна, разглядывая темное пятно от впитавшейся в землю воды.

– За что они его так? – хрипло спросил Ферди.

Сантьяго подумал и ответил:

– Он украл у отца кошелек. Теперь его отведут к альгвазилу, тот посадит его в тюрьму, а потом суд приговорит отрубить ему правую руку.

– Разве всем ворам отрубают руку? – широко раскрыв глаза от ужаса, спросил Ферди.

– Только тем, кого поймают. Но Бог все видит, падре Бартоломео говорит, что возмездие рано или поздно находит преступника. Так что, Ферди, когда ты в следующий раз захочешь утащить из кухни кусок пирога, помни о возмездии.

– Я ничего не краду! – возмутился Ферди. – Мне кухарка всегда сама дает. А вот ты – я собственными глазами видел – воруешь орехи из торбы на стенке у плиты!

– Ладно, ладно, – оборвал брата Сантьяго, – нам давно пора спускаться. Одевайся быстрее.

Всю прогулку Сантьяго думал о возмездии и справедливости. Отец специально подбросил кошель перед приходом дрововоза, велел конюху избить того, кто возьмет, и передать альгвазилу. Сантьяго нисколько не жалел дрововоза и даже радовался, думая об ожидавшем того наказании. Но если бы он не заметил кошель или не стал бы его поднимать, как бы тогда возмездие настигло преступника? В конце концов, уже подъезжая к дому, он решил, что отец придумал бы другой способ и все равно сумел бы наказать подлеца.

Гордость за отца, так мудро взявшего в свои руки справедливость, теснила его грудь. Он даже хотел пойти к нему в кабинет, поведать о своей догадке и сказать, что гордится им и хочет стать таким, как он, но постеснялся. Такое открытое выражение чувств подобало скорее девушке, нежели будущему офицеру-кавалеристу.

Каждый год, перед отъездом семьи в Кадис, слуги приходили прощаться с грандом. На дорожку, по обычаю Алонги, полагалось за четыре приема съесть двенадцать виноградин, каждый раз загадывая желание. Отец, разумеется, не принимал участия в этом обряде, называя его пережитками язычества. Мать из-за слабого желудка вообще не ела винограда, но не запрещала Сантьяго и Ферди побаловаться.

Все предыдущие годы виноградины приносила на сияющем серебряном подносе Росенда. Ягоды были отборные, крепкие и сочные, сладкие до того, что скулы щемило, и Росенда в белоснежном чепце и праздничном платье, надетом по случаю отъезда господ, тоже выглядела налитой и крепкой, как виноградина.

В этот раз ягоды подавала кухарка, и, глядя на ее лицо, сморщенное, точно печеное на углях яблоко, Сантьяго четыре раза просил всемогущего Господа воскресить Росенду. Нет, он понимал, что это очень по-детски и, будучи произнесенной, такая просьба могла бы вызвать только снисходительные улыбки взрослых, но тогда, стоя на кухне, в том самом месте, где еще совсем недавно царила Росенда, он мог думать только о ней и четыре раза прошептал свое желание, еле шевеля сведенными сладостью губами.

Дом капитана Сидония был единственным местом в Кадисе, помимо дома, школы и собора, где Сантьяго бывал достаточно часто. Гранд де Мена не возражал против дружбы своего старшего сына с Педро, сыном капитана, и милостиво позволил ему несколько раз в неделю навещать друга. Хуан-Антонио с выражением солидной озабоченности сопровождал мальчика от дверей до дверей и все время, пока ребята играли, дремал в соломенном кресле, специально для него поставленном в прихожей.

Если у Хуана-Антонио болели ноги, его заменяла одна из служанок: самостоятельно выходить на улицу Сантьяго и Фердинанду строго воспрещалось. Этот запрет испортил мальчикам немало крови, они считали его самодурством родителей, излишней мерой предосторожности. Родной Кадис представлялся им безопасным и добрым городом, да и кто осмелился бы сделать дурное детям гранда де Мена?

Повзрослев, Сантьяго понял опасения отца и признал их справедливыми. Одинокий ребенок запросто мог стать легкой добычей лихоимцев. В те годы на юге Испании процветала торговля детьми. Сына гранда де Мена вряд ли бы продали в портовый публичный дом или на горную ферму, за него попросили бы крупный выкуп и, скорее всего, позаботились, чтобы с головы ребенка не упал самый крохотный волос. Скорее всего! Но везде хватает сумасшедших и маньяков, а среди похитителей детей они встречаются куда чаще, чем в главном соборе Кадиса.

Педро жил неподалеку от порта. Впрочем, то же самое можно было сказать про все другие дома этого города, ведь Кадис с трех сторон окружен водой. Корабли, дожидаясь своей очереди на разгрузку, сначала бросали якорь во внутренней гавани, расположенной между берегом и мысом, и лишь потом подходили к причалу. Из окон третьего этажа дома капитана Сидония открывался великолепный вид на лес покачивающихся мачт.

Сантьяго знал наизусть каждый камешек булыжной мостовой по дороге к Педро и мог бы пройти туда и обратно с завязанными глазами. Сразу за первым поворотом улицы угол дома был обложен черными мраморными плитами с высеченным на них изображением ангела. На этом углу пятьдесят лет назад монах обители святого Викториана преподобный отец Гаудиос увидел стоящего над Кадисом ангела-губителя. Тот держал в одной руке огненный меч, а в другой трубу, и отец Гаудиос поначалу решил, будто наступил день Великого Суда. Быстро сотворив покаянную молитву, он приготовился вручить свою душу Создателю, но вдруг понял, что ангел пришел судить не весь мир, а только Кадис.

– Да, да, – повторял падре Бартоломео, рассказывая эту историю, – пятьдесят лет назад Кадис являл собой вертеп безнравственности и рассадник суеверия. Моряки, перекатная голь и шваль, устремлялись в наш город со всех христианских королевств Иберийского полуострова. Чтобы описать бесчинства, творившиеся на припортовых улицах, просто не хватит слов. Таверны превратились в притоны, бодеги переполнились скверной, приличная женщина не могла без опаски выйти из дому, на каждом шагу ее поджидали насмешки и непристойные предложения. И переполнилась чаша терпения, словно на древний Содом или Ниневию послал Господь ангела перевернуть Кадис!

Разгадав Божественный замысел, отец Гаудиос рухнул на колени прямо на углу двух улиц и вознес молитву о спасении.

– Разве Ты погубишь невинных вместе с преступными? – со слезами на глазах вопрошал Небесного Отца отец Гаудиос. – Неужели десница Твоя крушит всех без разбора? Прошу, останови наказание, пусть ангел разит лишь нечестивых, а праведных обойдет стороной!

– Хорошо говоришь, сын мой! – услышал отец Гаудиос голос с Неба. – Будь по-твоему.

И вострубил ангел в трубу, и опустил меч на город, и начался мор, тяжкое поветрие, которое Кадис не знал до тех пор и, надеюсь, больше никогда не узнает. И вымерли все нечестивцы, воры, убийцы, богохульники и прелюбодеи, а в домах праведников были свет и веселье.

В честь той молитвы благодарные жители Кадиса украсили угол дома, возле которого стоял на коленях святой отец Гаудиос, черными мраморными плитами. Цвет камня напоминает о поветрии, черной болезни, а изображение ангела – о силе, которая скрыта в устах праведных. Поэтому, дети мои, – тут падре Бартоломео назидательно поднимал вверх указательный палец, – проходя мимо святого угла, задержитесь и вознесите благодарность Всевышнему. Много не нужно, достаточно произнести «Ангельское приветствие» или «Молитву Святому духу». Всегда хорошо также добавить Pater noster и «Радуйся, Дева Мария».

Следующая улица Аделантадо по дороге к дому капитана Сидония представлялась жителям Кадиса одним из прекраснейших мест на свете.

– Найдется ли где-нибудь подобное нашей Аделантадо? – гордо восклицали они. – Разве только в Мадриде или Риме можно отыскать семь столь великолепных домов, выстроенных в одну потрясающе ровную линию! Только представьте, сплошная гладь изукрашенных каменных фасадов от особняка префекта Колона до дворца Алонзо Эрнандеса! И после этого заезжие канальи, много о себе воображающие, имеют наглость считать, будто в провинции не знают, что такое красота!

А собор! Аделантадо выходит прямо на площадь, и тут изумленному взору человеческому открывается неземное совершенство. Гордые жители Кадиса имели все основания называть собор божественным! Магистр Лопес де Номенативус, настоятель собора, еще в прошлом веке окрестил его колокольню pulchra augustana, то есть августейшая красавица.

О, эти полукруглые окна на верхушке колокольни, шесть соразмернейших провалов между нежнейших колонн с капителями, украшенными тончайшей лепкой. Снизу, разумеется, невозможно разглядеть детали, но, если подняться наверх и высунуть голову через одно из окон, что за чудное зрелище предстанет перед восхищенным наблюдателем!

Перейдя через площадь, Сантьяго оказывался на уходящей к порту улочке, узкой и темной из-за высоких домов, тесно прижавшихся друг к другу. В одном из них, на последнем этаже, жил Педро с матерью и двумя старшими сестрами. Капитан Сидония постоянно отсутствовал: его судно, трехмачтовая каракка «Санта Катарина», без устали рыскало по Средиземному морю, перевозя товары гранда де Мена из того места, где они дешевле, туда, где они дороже.

Старшие сестры Педро, смуглые, розовощекие, с влажно блестящими черными глазами, несмотря на веселый нрав, были страшно суеверными и больше всего на свете боялись ведьм и колдунов. Сантьяго любил их шаловливые выходки и, пока речь не заходила про магию, чувствовал себя в их обществе легко и беззаботно. Впрочем, в большинстве случаев здоровая хохотливость пересиливала страхи, и даже жуткие истории сестры ухитрялись превращать в анекдот.

Пепита и Мария-Хуана любили позлословить о жителях Кадиса. Для всех важных персон от губернатора до епископа у них были заготовлены забавные прозвища. Пощады не давали никому, любое мало-мальски важное событие в жизни города попадало под огонь их замечаний.

Большую часть своей жизни они проводили возле окон, каждая против своего, наблюдая с последнего этажа за тем, что творится у соседей напротив. Дома стояли так близко, что недосмотренное можно было восполнить услышанным, поэтому сестры были осведомлены о мельчайших подробностях жизни соседей и, не скупясь на оценки и предположения, делились друг с дружкой подробностями. Сантьяго и Педро изрядно веселились, слушая их рассказы.

Когда девушкам надоедало судачить, они, укрывшись за ставнями, бросали камушки в прохожих и сдавленно хихикали, наслаждаясь их недоумением и злостью.

Под вечер, утомившись от болтовни и безделья, сестры зажигали свечу в начищенном до блеска серебряном подсвечнике и начинали рассказывать страшные истории. Если относиться серьезно к тому, что Пепита и Мария-Хуана плели в сгущающихся сумерках, когда темно-вишневые полосы заката угасали на фиолетовом небе Кадиса, можно было бы подумать, будто город переполнен колдунами и ведьмами.

– Ты помнишь, когда хоронили бедняжку Росарио, Кабаньюко подошел поправить тело в гробу, – начинала страшным шепотом Пепита.

– Ты хочешь сказать, будто этот колдун повинен и в ее смерти? – делая большие глаза, подхватывала Мария-Хуана.

– Не знаю, не знаю, – отвечала Пепита, осеняя себя крестным знамением, – возможно, он и на нее навел порчу, иначе бы с чего девушке скоропостижно умирать, не дождавшись свадьбы?

Сантьяго и Педро помирали от смеха, ведь падре Кристобаль Кабальюко был самым красноречивым проповедником Кадиса, каждое воскресенье метавшим с кафедры громы и молнии на головы нечестивых грешников. Величина ораторских достоинств падре была сравнима только с размерами его брюха, огромный крест на простой веревке – вот она, подлинная скромность! – возлежал на нем почти горизонтально, поэтому насмешницы Пепита и Мария-Хуана прилепили ему кличку Кабаньюко.

Что же касается Росарио… Почтенная старая дева покинула бренный мир в весьма преклонном возрасте, уже не в силах припомнить ни года своего рождения, ни названия города, в котором прожила всю жизнь.

– Так вот, – трагически продолжала Пепита, – делая вид, будто поправляет завалившуюся набок голову усопшей, Кабаньюко вытащил из-под нее тряпку и спрятал в рукав сутаны. И после этого кто-нибудь может утверждать, что он не колдун?!

– Но почему, Пепита, почему? – жарко вскрикивала Мария-Хуана.

– Просто, как святое причастие! Тряпки, которыми обмывают тело, всегда кладут на дно гроба и хоронят вместе с покойником. Кабаньюко принесет тряпку домой, выварит, процедит отвар, смочит им гостию и во время евхаристии поднесет тому, кого хочет извести. И человек, который вкусит этого хлеба, все равно что покойник.

– Святая Дева, какой кошмар! – всплескивала руками Мария-Хуана. Насмешливая улыбка плохо совмещалась с подлинным страхом в ее глазах, но разве отыщется на свете существо более противоречивое, чем молоденькая девушка?

– Но ты уверена в том, что говоришь? – мгновенно посерьезнев, продолжила Мария-Хуана. – За облыжное обвинение святого отца по головке не погладят!

– Я собственными глазами видела! А для чего еще, скажи на милость, нужна тряпка из-под трупа, если не для колдовства?

– А может, – предположила Мария-Хуана, – Росарио знающей была, оттого и помереть долго не получалось. Знающие, они пока слово свое другому не передадут, обречены на земле мучиться.

– Знающая, говоришь, – сложила губы бантиком Пепита. – Или просто глазунья?

– А может, и то и другое. Говорят, лет двадцать назад, когда Росарио еще выходила из дома, беременные женщины при ее виде прятались, боялись сглаза.

– Так не бывает, – возразила Пепита. – Или она знающий чернокнижник, который вредит сознательно, или глазунья с дурным взором. То и другое вместе не получается.

– Мне Пакита рассказывала, – прервала ее Мария-Хуана, – возвращалась она как-то с рынка, шла себе через площадь перед собором, веселая, напевала что-то под нос.

– Она всегда напевает, дурочка, – в свою очередь перебила ее Пепита. – С таким голосом и слухом прямая дорога в русалки.

– В русалки? – с деланым удивлением переспросила сестра. – Почему в русалки?!

– Да потому, – заулыбалась Пепита, – что, услышав ее пение, ни один моряк не кинется в океан, а наоборот, заткнет паклей уши.

Обе сестрицы некоторое время дружно хохотали, хлопая друг дружку по коленям и по бокам и от этого заливаясь еще больше. Наконец отсмеявшись, Мария-Хуана продолжила рассказ.

– Так вот, шла Пакита через площадь, видит – на ступенях собора нищенка сидит. А старая, а уродливая, лицо сморщенное, как сушеная фига, одежда – сплошные лохмотья, ноги босые, грязные, со сбитыми ногтями, волосья седые, всклокоченные, нос крючком, а на нем бородавка. Ужас ужасов, просто вылитая ведьма.

На ступенях и другие нищие сидели, перед каждым горстка медных монеток – подали добрые люди, а перед ведьмой – ничего. Видимо, все в сторону шарахались при виде такого уродства.

Идет Пакита мимо и думает: не иначе, испытывает меня Дева Мария, смогу ли даже такой уродине сострадание выказать. Если есть в сердце милосердие, оно на всех должно распространяться, а не только на милых да симпатичных.

Повернулась, подошла к нищенке и бросила ей серебряную монетку. Та голову подняла и Пакиту точно на вертел своим взглядом нанизала. Глаза у нее оказались молодые, синие и пронзительные.

«Спасибо тебе, девушка, – говорит, – за доброе сердце. Дева Мария тебя отблагодарит».

Пакита удивилась немного, откуда нищенка знает про Деву Марию, неужто мысли прочитала. Нет, решила, это просто совпадение, и собралась было уходить, только нищенка ее глазами хвать – и остановила.

– Как это глазами хвать? – удивилась Пепита. – Хватать рукой можно или багром.

– Не знаю, что слышала, то и повторяю. Так вот, хвать она Пакиту и говорит: «И я тоже тебя отблагодарить могу. Вижу, ты девушка добрая, сразу два хороших дела можешь сделать».

«Каких два дела?» – подивилась Пакита. Ей бы повернуться и бежать, а не разговоры с ведьмой разговаривать. Ведь у них каждое слово что веревка, руки-ноги опутает, голову задурит, и пропала душа.

«Во-первых, подарок получишь, – ответила колдунья. – Я тебе слово свое передам, оно силу дает над людьми властвовать. Что захочешь сделать с человеком, то и сделаешь. Хоть к добру, хоть к худу – тебе решать. А во-вторых, меня освободишь. Нет мочи больше по свету бродить. Все я уже перепробовала: и богатство, и власть, и поклонение мужское, да надоело, умереть хочу. Пожалей старуху, доченька, прими от меня силу».

«Что же ты с такой силой милостыню просишь? – спросила Пакита. – Хоть бы одежду себе какую добыла и обувку на босы ноги».

«Глупенькая ты моя, – усмехнулась ведьма. – Я так людей проверяю, душу добрую ищу».

«Я не твоя! – вскричала Пакита. – Ничего я не обещала и помогать не собираюсь!»

«Моя, моя», – осклабилась ведьма, и у Пакиты все внутри начало мелко-мелко дрожать. Ведьма засунула руку в лохмотья и вытащила золотую монету:

«Видишь, на нее самое лучшее платье купить можно. А вот еще смотри», – снова руку запустила в свое рванье, вытащила кулак, раскрыла наполовину, так что только Пакита могла видеть. Та, точно зачарованная, наклонилась и увидела огромный сверкающий бриллиант. Такие только в королевской короне водятся или в митре самого понтифика. Тут-то она наконец сообразила, дура набитая, с кем говорит, и попробовала деру дать. Да куда там! Руки и ноги слушаться перестали, сердце заколотилось, во рту пересохло. А ведьма поднялась со ступенек, взяла Пакиту за руку и сказала:

«Пойдем, пойдем, милая, много времени это не займет».

И повела ее за собой, словно дитя малое. Тут бы и конец нашей Паките пришел, если бы в соборе колокола не зазвонили. Как услышала их ведьма, вся побелела, затряслась, выпустила руку Пакиты и крепко-накрепко прикрыла свои уши ладонями. Ну, наша дурочка подол подобрала и как понеслась! Прибежала домой, заперлась в спальне, ставни прикрыла, упала на колени перед образом и до темноты не поднималась. Это я от нее самой слышала, от первого до последнего слова!

– Думаешь, Росарио тоже ведьмой была, оттого и умерла поздно? – спросила Пепита.

– Кто ж такое может знать, – отозвалась Мария-Хуана. – Пока в ее доме черную книгу не нашли, доказать сложно.

– Значит, ведьма та, у которой книга имеется? А как же слово, ведь нищенка Паките слово хотела передать, а не книгу.

– Ну-у-у, – протянула Мария-Хуана, – может, она книгу словом называет, кто этих ведьм знает?!

– А я по-другому слышала, – возразила Пепита. – Есть глазуны и глазуньи, люди с дурным глазом. Сами они по себе вполне хорошие, только дьявол их для своей работы пометил. Потом вещуны и ведуньи идут, знание через слово получившие. А уж потом самые злобные, заядлые, ледащие – ведьмы и колдуны, по черной книге наученные.

– А откуда книгу эту берут? – не выдержал Сантьяго, вмешиваясь в щебетание сестриц.

– Поучиться хочешь? – сощурив глаза, спросила Мария-Хуана.

– Да просто интересно, – отмахнулся Сантьяго. – Вы столько про это судачите, а откуда чего берется, не имеете никакого понятия.

– Что значит не имеем? – возмутилась Пепита. – И прекрасно даже знаем. Евреи эту книгу хранят и переписывают. У них ее достать можно, заплатишь сполна, они сразу вытащат из потаенного места и вручат.

– Откуда ты это знаешь? – вступил в разговор Педро. – Что-то я не слышал до сих пор, чтобы у евреев Кадиса обнаружили хотя бы одну черную книгу.

– Во-первых, они хорошо их прячут. А во-вторых, святые отцы не рассказывают об этом, – пояснила Мария-Хуана. – Иначе простой люд сразу разорвет всех евреев на куски.

– Получается, святая церковь опекает христопродавцев? – усмехнулся Педро. – Быть такого не может!

– Святые отцы потому и называются святыми, – назидательно произнесла Пепита, – что заботятся обо всех потомках Адама, даже если они и происходят от преступного семени. Раз Всевышний создал евреев, значит, есть в них необходимость.

– Какая может быть необходимость в христопродавцах?

– Хотя бы черную книгу передавать. Какой честный христианин согласится на такое дело, а вот они пожалуйста! Значит – для того и созданы!

– Неужели мир не может обойтись без колдовства?! – воскликнул Сантьяго. – Не было бы тогда ни ведьм, ни колдунов, ни евреев. И всем бы жилось куда проще и спокойнее.

– Нельзя в этом мире без черных сил, – произнесла старшая из сестер, Мария-Хуана. – Дьявол должен искушать праведников и проверять их на стойкость. А колдунов и ведьм подзуживать.

– Да-да! – вскричала Пепита. – Бесы колдунов постоянно щекочут, толкают на порчу и зловредства. Говорят, когда колдун из дому уходит, он высыпает на пол ведро проса, чтобы чертям в его отсутствие было чем заняться.

– А зачем просо? – удивился Педро.

– Они его обратно в ведро укладывают, – сказала Пепита, – и в доме ничего не портят. А если забудет колдун или ведьма оставить им занятие, ножки у стола подгрызть могут, или кастрюлю продырявить, или дымоход закупорить. Они без пакостей жить не могут, черти ведь!

– Слушай, Педро, – спросил приятеля Сантьяго, – а где ты встречал в Кадисе евреев? Мне они ни разу не попадались.

– Разумеется, – склонился в шутливом полупоклоне Педро, – их светлость юный гранд де Мена шествует по улицам нашего города только под охраной благочестивой дуэньи. – Он сделал паузу и, как настоящий актер, бросил вопрошающий взгляд на Пепиту и Марию-Хуану. Те, уловив намек, дружно расхохотались.

– От ваших благочестивых провожатых, уважаемый сеньор гранд, нечисть шарахается, точно черт от распятия. Нам же, простым смертным, – продолжил свою эскападу Педро, – частенько доводится нос к носу сталкиваться с этими порождениями дьявола. Идешь, бывало, по улице, ничего не подозреваешь, солнце светит над Кадисом, птички поют, океан шумит, хорошо так, радостно на сердце, и вдруг из-за угла выскакивает еврей с торчащей из-под плаща мохнатой кисточкой длинного хвоста и черной шапкой, сидящей на голове очень-очень странно.

Он снова сделал паузу, и сестры опять расхохотались.

– И загораживает он путь доброму христианину, и вытаскивает из-за пазухи кривой турецкий нож, и говорит, – тут Педро вытянул перед собой руки и медленно двинулся к сестрам, вещая замогильным голосом: – Кровь для мацы, кровь для мацы!

Сестры с визгом повскакали со своих мест и бросились врассыпную.

– Да брось ты ерунду нести, – оборвал Сантьяго приятеля. – В жизни не поверю, будто по улицам Кадиса расхаживают существа с хвостом и рогами.

– Ладно, ладно, – улыбнулся Педро. – Вот вернется «Санта Катарина», я тебе их покажу. Два или три еврейских купца – постоянные клиенты отца. Они тоже приходят на пристань.

– С хвостом и рогами?

– Да нет, – рассмеялся Педро, – такие же люди, как мы с тобой. Если бы не одежда, никогда бы не догадался. Впрочем, есть одно отличие: они слишком правильно говорят по-испански.

– Про Кабаньюко ты можешь думать как угодно, – перевела разговор на себя Пепита, – а вот Алонзо Самора был самый настоящий ведьмак.

– Откуда ты знаешь? – делано вскинулась Мария-Хуана.

– А вот откуда. Он жил в маленьком домике за городской стеной, там, где начинается дорога на Севилью. Ничем особенным не отличался, отставной вояка, весь израненный, лицо в шрамах, ночью увидишь, перекрестишься с перепугу. Жена померла, дети разъехались, в домике, кроме хозяина и здоровенного черного кота, ни живой души. По ночам у Саморы в окошке свет до самого утра горел. Чисто маяк: хочешь узнать, где городские ворота, держи на огонек.

– Подумаешь, причина, – возразил Педро. – Может, старик бессонницей мучился, оттого и свечу жег. Это вовсе не повод его в колдуны записывать!

– Может быть, может быть, – с загадочным видом продолжила Пепита. – Только когда сеньору Алонзо время помирать настало, пришел к нему падре с последним причастием. Пришел! Соседи привели. Знали, что старик уже не встанет. Так вот, мой дорогой братец, Алонзо Самора ни за что не соглашался на елеопомазание! Только падре елей к его лбу поднес, как он заметался, начал орать: не хочу, не смейте, ни за что! Откуда вдруг силы взялись! И уж падре его упрашивал и объяснял, что нельзя душе христианской из мира уходить без святого елея на лбу и ладонях, а не дался старый черт.

Ладно, силой в рай никого не тащат, падре произнес тайносовершительную молитву и пошел из дому. А за ним все остальные потянулись. Только вышли, только двери за последним человеком закрыли, как крыша обвалилась. Ну, не вся, правый угол. Бросились добрые люди в дом, Алонзо вытаскивать, да тот уже не дышит, душу бесы забрали. И кот его черный исчез, как сквозь землю провалился.

– Да что говоришь! – изумилась Мария-Хуана. – А я про этого Алонзо вот что еще слышала…

Так сестры могли болтать без конца. Их посиделки обычно разгоняла мать семейства, почтенная донья Клара Сидония, плотная дама со смуглым рябоватым лицом, на котором, несмотря на некоторую мрачность, явно проглядывало добродушие.

– Уф, несносные девчонки! Опять пустое болтаете! Ведьмы у вас всегда кто-то другой, а вот тяга к колдовству в вас самих и запрятана. Не приведи Господь, прознает кто о вашей болтовне да по городу разнесет!

– Ну и что будет? – насмешливо вопрошала Пепита. – Неужто на костер угодим?

– На костер глупых балаболок не потащат, святые отцы хорошо понимают, кто на самом деле виноват, а кто язык чешет от безделья, а вот замуж болтушек-хохотушек никто брать не захочет. Кому нужна лентяйка в доме? Ну-ка, бездельницы, показывайте, как сегодня продвинулась работа?

Работой донья Клара именовала вышивание узоров на постельном белье. Чтобы чем-то занять непоседливых дочерей, она придумала разукрасить полотенца, простыни, наволочки и пододеяльники, купленные им в приданое. Благодаря неустанным трудам капитана Сидонии, его семья ни в чем не нуждалась, но девушки в ожидании замужества изнывали от безделья, и, опасаясь, как бы клокочущая в дочерях энергия не подвигла их на какую-нибудь рискованную проделку, мать усадила их за пяльцы.

– Пяльцы на столе – жених на дворе, – не уставала повторять донья Клара, но Пепита и Мария-Хуана, по своему обыкновению, обращали в насмешку даже это, казалось бы, куда как серьезное утверждение и вместо работы попрежнему день-деньской валяли дурака.

– Что тут поделаешь, – сокрушалась донья Клара. – Так происходит, когда дети растут без отца.

Женихи не торопились высватывать сестер Сидония. Мария-Хуана вышла замуж, когда Сантьяго и Педро заканчивали Навигацкое училище, а Пепите пришлось ждать своего суженого еще несколько лет. Позже, вспоминая прошедшие годы, Сантьяго с удивлением осознал, что беседы с сестрами-забавницами были едва ли не самым приятным развлечением его детства. Кроме, пожалуй, встреч «Санта Катарины» в порту Кадиса.

Трехмачтовая красавица каракка с высокими округлыми бортами медленно подтягивалась с рейда к причалу под единственным нижним парусом на бизань-мачте. Внушительные надстройки, напоминавшие крепостные башни, защищали бак и ют, сквозь прямоугольные порты грозно смотрели жерла медных пушек. Позолоченная статуя святой Катарины, украшавшая форштевень, сияла в лучах солнца.

Каракка продвигалась осторожно: Кадисскую гавань переполняли пинасы, паташи, баркасы, лодки всевозможных форм и размеров. Их бесстрашные владельцы стремились поскорее добраться до цели, пускаясь ради этого на самые рискованные маневры. Массивный нос каракки мог разнести в щепы любое из них, но опасность никого не останавливала, и суденышки самоубийственно резали курс, проскакивая под самым бушпритом «Санта Катарины».

Матросы, стоявшие наготове около передней якорной цепи, держали в руках толстые швартовочные канаты с петлями на концах. Когда судно приближалось к причалу на расстояние 200 брасов[3], раздавался свисток боцмана, парус резко падал, и каракка продолжала движение по инерции. Как только причал оказывался на расстоянии броска, канаты, точно змеи, взмывали над бортом, стоявшие на пристани портовые рабочие подхватывали их и ловко оборачивали вокруг медных кнехтов. «Санта Катарина» вздрагивала всем корпусом и резко замедляла ход, со страшным скрипом канаты натягивались, будто струны, казалось, еще мгновение – и они лопнут! Но нет, судно останавливалось, с кормы бросали еще два каната, с десяток человек ухватывались за их концы и подтягивали каракку к пристани.

Выдвигали сходни, и первым на землю ступал сам капитан Сидония. Пройдя два шага, он низко кланялся в сторону видневшейся над крышами домов колокольни Кадисского собора, осенял себя крестным знамением и только после этого подходил к поджидавшим его донье Кларе, Педро и дочерям, застывшим в чинной позе. Следом за капитаном на берег спускалась команда, сразу попадая в яростные объятия жен и детей.

«Санта Катарина» возвращалась в Кадис раз в полгода, а то и реже, и томительные месяцы ожидания, редко-редко прерываемые весточкой, переданной с моряками других судов, подогревали температуру встречи чуть не до кипения. Всякий раз, когда паруса каракки скрывались за горизонтом, морячки отправлялись в собор заказывать молитву о спасении. Так поступали жены всех моряков, уходивших в рейс, ведь опасности, поджидавшие их мужей за черной линией горизонта, были велики и многочисленны, и каждое плаванье могло оказаться последним.

Педро и Сантьяго едва успевали дождаться, пока команда спустится на причал, и вприпрыжку неслись вверх по сходням. О, как упоительно пахла солью и смолой выскобленная до блеска палуба, как таинственно мерцали пушки, какой вкусной казалась стряпня в камбузе, которой неудачник, вытянувший жребий караульного, угощал капитанского сына и его приятеля. Вся каракка была в их полном распоряжении, вся, кроме вант: капитан Сидония категорически запретил мальчикам взбираться на мачты.

Облазив судно от бушприта до капитанской каюты на корме, ребята усаживались верхом на пушки, грызли необыкновенно вкусные галеты и мечтали о том, как, закончив Навигацкое училище, поступят офицерами на один из кораблей военного флота объединенного королевства.

– Ох и задам же я жару морским разбойникам! – восклицал Педро, пытаясь повернуть винт наводки орудия. – Подпущу поближе и дам залп из всех орудий. Отец мне рассказывал, когда он служил во флоте, они часто так поступали. Орудийные порты в надстройках у них прикрывались деревянными заставками, так что издали казалось, будто там сплошной борт. И паруса ставили потрепанные, серые, и флаг вывешивали не военный, а купеческий. Пираты думали, будто перед ними обыкновенный торговец, и бросались на перехват. Ну, команда изображала панику, поднимала белый вымпел, мол, сдаемся на милость. Подпускали пиратскую каравеллу совсем близко, сбрасывали заставки и – огонь! – орал Педро, размахивая кортиком, подхваченным в каюте отца. – Все орудия – огонь! Били картечью по палубе почти в упор. Представляешь, Сантьяго, что там оставалось после залпа?

Сантьяго недоуменно пожимал плечами. Он еще никогда не видел действия орудийного выстрела. Пушки в Кадисе стреляли только во время салюта.

– Мне отец рассказывал, – воодушевленно продолжал Педро. – Канониров военных каракк без конца муштруют на перезарядку орудий. В конце концов они достигают сумасшедшей скорости. Офицер не успевает сосчитать до двухсот, как они откатывают орудие, банят, заряжают его и возвращают на место.

После первого залпа пираты думают, будто у них еще полно времени до следующего, и бросаются на абордаж. И вот, корабли начинают сходиться, флибустьеры голые по пояс висят на вантах с саблями в руках, орут страшными голосами, корабли продолжают сближаться, еще немного, еще чуть-чуть, и… о-о-огонь! Огонь! Огонь!

Педро орал как сумасшедший, от возбуждения запрыгивал на пушку и тут же соскакивал обратно.

– Трах-тарарах, пиратов буквально сметает на палубу, и тут барабанная дробь, на мачту взлетает знамя королевского флота, вдоль планшира выстраиваются солдаты в мундирах и прицельным огнем из мушкетов добивают уцелевших. Кок не успевает поджарить яичницу, а бой уже закончен. Красота!

Прохладный ветерок врывался в амбразуры, каракка слегка покачивалась, лазурная поверхность океана сверкала под лучами полуденного солнца. Крепкий запах водорослей, облепивших камни причала, манил в дорогу. Наверное, именно в такую минуту Сантьяго решил сменить фамильное призвание и вместо кабальеро стать моряком. Разумеется, военным, ни о какой иной карьере юный гранд де Мена не мог и помыслить. Но глотать пыль, поднятую копытами сотен лошадей, носящихся по полю сражения, было менее заманчиво, чем биться с врагами на просмоленной палубе, обвеваемой свежим океанским ветром.

Мысль стать морским офицером так увлекла Сантьяго, что он даже поделился ею с отцом. Однако вместо ожидаемой выволочки за отступление от семейной кавалерийской традиции отец неожиданно отнесся к его словам весьма благосклонно.

– Человек, который видел мир, – сказал он, – не похож на человека, всю жизнь просидевшего в своей усадьбе. Морская служба откроет перед тобой совершенно другие возможности. И кроме того, разве ты не знаешь, что кадисское Навигацкое училище готовит как раз офицеров королевского флота?

А Педро говорил без умолку, размахивая руками, подпрыгивая, прицеливаясь из воображаемой аркебузы, отражая невидимым мечом невидимые удары невидимого противника. Наконец он спохватывался и, ухватывая себя за голову, отчаянно вопил:

– Обед! Пречистая Дева, я совсем забыл про обед. Сантьяго, спасай!

И Сантьяго, чтобы спасти друга от расправы за опоздание, приходилось тащиться на обед к семейству Сидония. При входе в дом хитрый Педро немедленно занимал почтительно-сопровождающую позицию за спиной у гранда, всем своим видом показывая, кто виновник задержки. На сына хозяина капитан Сидония не смел даже неодобрительно взглянуть, поэтому разгневанное лицо немедленно прикрывала маска радостного удивления, сползающая только в уголках сердито поджатых губ. Мальчиков усаживали рядом за стол, за которым, сгорая от нетерпения, уже томились изрядно проголодавшиеся сестры.

Во время следующего прихода «Санта Катарины» Педро сдержал свое обещание и показал Сантьяго еврейских купцов.

– Они такие же, как все, – выказывал тот свое возмущение Пепите и Марии-Хуане. – Как мы одеты, точно такие же плащи боэмио, шапки капирот, подобно нам ходят, так же жестикулируют. Если не знать, на улице пройдешь рядом, ни за что не догадаешься.

– Как, – сделала большие глаза Пепита, – ни кисточки от хвоста, ни рогов под шляпой, ни запаха серы?

– Ни-че-го! – разочарованно подтвердил Сантьяго.

– Да ты, наверное, обманул гранда, – Пепита уставилась на братца с притворной суровостью, – и подсунул ему вместо евреев каких-нибудь андалузцев.

– Клянусь мощами святого Гаудиоса! – вскричал Педро, осеняя себя крестным знамением. – Самые что ни на есть христопродавцы! Отец меня предупреждал держать с ними ухо востро.

– Ну и как ухо? – язвительно спросила Мария-Хуана. – Может, притупилось, может, требует заточки? Пепита, подай нож для разделки мяса!

Сестры одновременно прыснули, потом посмотрели друг на дружку и, словно увидев нечто забавное, хлопнули руками по коленям и расхохотались. Глаза их сияли, щечки разгорелись, смеющиеся вишневые губки обнажили белоснежные зубы и розовую плоть десен.

Особенно хороша была Пепита. В отличие от склонной к язвительности Марии-Хуаны, ее веселье не обижало. Наполненное добродушием, оно щедро изливалось наружу, подобно пенистому молодому вину. Ласковая улыбка не сходила с уст Пепиты, ясное лицо всегда было открыто собеседнику. Не было у нее ни кручины на сердце, ни душевной боли или затаенной муки, и эта открытая ясность подкупала людей, которых одолевала душевная тревога.

В пятнадцать лет Сантьяго понял, что влюблен. Поначалу он не мог взять в толк, отчего ему стало неудобно, как прежде, прямо смотреть на Пепиту. От ее взглядов сердце начинало колотиться, а по спине расползались полчища мурашек. Когда вечером, после молитвы он закрывал глаза, Пепита всплывала перед его мысленным взором, и в груди становилось так жарко, словно он залпом осушил кувшин горячего молока.

Еще кое-что, невообразимо сладкое и мучительное, сопровождаемое образом Пепиты, проистекало во сне. Такого с ним раньше не случалось, и после каждого происшествия Сантьяго долго пребывал в замешательстве. Липкие воспоминания неотступно следовали по пятам, от чего при встрече с девушкой лицо заливала краска стыда. Она не знала, не могла знать, чего он стесняется, но при первом же взгляде на ее лицо ночное томление жарко обнимало плечи и кровь бросалась в голову.

Пепита вскоре обратила внимание на перемены в его поведении. И хоть смеяться над всем и всеми было привычкой сестриц-рукодельниц, к Сантьяго она отнеслась с максимальной деликатностью. С ее стороны ничего не изменилось, Пепита словно не замечала, как он дичится, не отвечала на его пламенные взгляды, ее отношение оставалось дружелюбным и ровным.

По правде говоря, Сантьяго сам не знал, чего хотеть. Никакие истории про отношения между мужчиной и женщиной не проникали в стерильную среду, окружавшую его в особняке гранда де Мена, а пренебрежение одноклассниками сделало невозможным прослушивание скабрезных рассказов, которыми мальчишки иногда делились друг с другом. Пришлось обратиться за разъяснениями к Педро, разумеется, не раскрывая имя властительницы сновидений. Сантьяго очень хотелось знать, что со всем этим делать дальше.

Ответ, полученный от друга, куда более просвещенного, чем он сам, привел его в абсолютное замешательство. Несколько дней он думал только об этом. Ему казалось невозможным, что своему появлению на свет он обязан столь постыдным действиям. Разум отказывался принимать объяснения Педро, но нечто, стоящее вне разума, выше или ниже его – Сантьяго даже не пытался классифицировать, – немедленно затащило новое знание в ночные фантазии. Это нечто сразу сообразило, чем нужно заниматься с Пепитой, и принялось терзать и мучить Сантьяго пуще прежнего.

В один из дней, поначалу ничем не отличавшийся от предыдущих, но запомнившийся Сантьяго навсегда, девушка поманила его пальчиком.

– Мне нужна твоя помощь, дружок, – произнесла она невинным тоном. – Помоги перенести кувшин с цветком, я пыталась, но не могу даже сдвинуть его с места.

Сантьяго сразу сообразил, что цветок не более чем уловка. Пепита, рослая восемнадцатилетняя девушка, была куда крепче Сантьяго, но он был рад обмануться, рад выполнить любое ее желание. Прикажи ему Пепита выпрыгнуть из окна на булыжную мостовую, он не задумываясь выполнил бы это.

Они перешли из гостиной в рабочую комнату, где сестры покрывали узорами полотенца и простыни. Пепита прикрыла дверь, усадила Сантьяго на кушетку, а сама опустилась рядом. Ее колено случайно или не случайно коснулось его ноги, отчего по телу Сантьяго прокатилась волна дрожи. Пепита улыбнулась и отодвинулась.

– Я хочу поговорить с тобой, дружок, – произнесла она участливым тоном. – Вижу, вижу, что с тобой происходит.

– Но где же цветок? – наивно попробовал увильнуть от разговора Сантьяго.

– Ах, оставь его в покое, – махнула рукой Пепита, – какой еще цветок! Послушай меня, послушай внимательно.

Она чуть наклонилась и заглянула в глаза Сантьяго. От смущения тот моментально покраснел и отвернулся.

– Эх ты, торопыжка, – она нежно провела рукой по его макушке и слегка взлохматила волосы. – Ну куда ты спешишь, подрасти еще немного, все девушки твоими будут!

Он резко замотал головой, слова – «не хочу всех, мне нужна только ты!» – чуть не сорвались с его губ, но он не решился их вымолвить.

– Сантик, Сантик, как быстро ты вырос! Но сам посуди, – она откинулась назад и сложила руки на коленях. – Я старше тебя на четыре года, а в нашем ортодоксальном Кадисе это непреодолимое препятствие. Ты же знаешь, как принято: жена должна быть лет на пять-десять младше мужа, но никак не старше. Но это не самое страшное, Сантик. Ты гранд, а я хоть из хорошего рода, но совсем захудалого. И нет силы на свете, которая может преодолеть эту преграду.

Сантьяго тяжело вздохнул и хотел возразить, но Пепита приложила к его губам прохладную ладошку.

– Молчи, не возражай мне, я старше, опытнее и умнее!

Он согласно кивнул, желая только одного: чтобы ладошка оставалась на его губах как можно дольше. Но Пепита быстро убрала руку и продолжила.

– Мы с тобой знакомы много лет, можно сказать, выросли вместе, поэтому я позволю себе быть откровенной. Вы ведь не обидитесь на меня, ваше сиятельство гранд? – Она чуть привстала, словно собираясь склониться в поклоне.

– Нет, что ты! – вскричал Сантьяго. – Какие еще обиды!

– Так вот, дружок, – усаживаясь, произнесла Пепита иным, куда более прохладным тоном. – Пойми, замуж ты меня не возьмешь. А по-другому я… Я… Я ведь добропорядочная девушка, Санти. – Тут она сделала большие глаза, как бы намекая на что-то весьма определенное, и Сантьяго, сообразив, на что она намекает, снова залился пунцовой краской стыда.

– Ну не красней, не красней, ты ведь не хотел ничего плохого, не так ли?

Он только тяжело вздохнул.

– Я к тебе очень хорошо отношусь, Сантик, – снова перешла на теплый тон Пепита. – Но не как к возможному возлюбленному, а как к младшему братику. Ты для меня будто Педро, пойми и не обижайся.

– Я понимаю, – с трудом выдавил Сантьяго. Больше всего ему хотелось закончить этот дурацкий разговор. Дневная Пепита совсем не походила на ночную, из сновидений. Он чувствовал себя ужасающе; если перевести на военный язык его состояние, Сантьяго походил на полководца, потерпевшего сокрушительное поражение. Пепита взяла его врасплох, окружила и полностью уничтожила.

– Санти, – она подсела ближе, и оба ее колена щедро уперлись в его бедро. – Санти, пойми, мы не пара.

Она положила левую руку ему на плечо, а правой подняла вверх подбородок.

– Вот тебе от меня подарок, милый мальчик, – прошептала она и прикоснулась губами к его губам. Запах жасмина, духов Пепиты, наполнил его ноздри, а от влажной упругости губ голова пошла кругом. Поцелуй длился всего несколько мгновений, но они показались Сантьяго счастливой вечностью.

Пепита отняла губы и прошептала:

– Я подарила тебе первый поцелуй в жизни, Сантик. Запомни его, и пусть девушка, которую ты выберешь, когда повзрослеешь, будет относиться к тебе так же, как я.

Она поднялась с кушетки и подошла к большому горшку с цветами, стоявшему на широком подоконнике.

– Не рассчитывай ни на что большее, малыш, – произнесла Пепита обычным, чуть насмешливым тоном. – А еще лучше выбрось эту дурь из головы.

Он встал, сидеть на кушетке в присутствии дамы было верхом неприличия.

– Вот горшок, переставь его на подоконник другого окна, – приказала Пепита.

Он понял, что разговор закончен, битва проиграна, причем проиграна навсегда, и молча повиновался. Те, кто остался в гостиной, должны были увидеть, для чего Пепита повлекла его за собой. Возвращаясь в гостиную, он несколько раз приподнимал верхнюю губу и жадно втягивал жасминный запах. От него кружилась голова и млело сердце.

Быстро облизнув губы, Сантьяго уловил незнакомую до сих пор горчинку, приправленную солоноватой свежестью – вкус Пепиты, – и тут же поклялся в своем сердце быть ее рыцарем и хранить верность до гробовой доски. Разница в возрасте и происхождении, о Пресвятая Дева, какой ерундой казались ему эти условности! Он преодолеет любые препятствия, ведь в его жилах бурлит кровь Альфонсо Великолепного и других бравых вояк, бравших штурмом неприступные укрепления, ходивших в атаку на полчища вражеской конницы. Да, он возьмет штурмом башню предрассудков и получит Пепиту, рано или поздно – а скорее рано! – она станет его.

Юность максималистична и говорит языком клятв. Чувства еще не притупились, эмоции ярки и свежи, жизнь кажется вечной, и эту вечность так радостно и легко бросить к ногам любимой.

Однако то, что произошло с ним в течение следующего месяца, повергло Сантьяго в некоторое замешательство. Поцелуй Пепиты словно раскрыл крепко завязанный бурдюк. Да, припоминая те недели, он не мог найти более точного определения, чем бурдюк с бессильно опущенным книзу горлом, из которого с бульканьем вытекает вода.

Такие носили за спиной пастухи Алонги, их шили мехом внутрь, козья шерсть прекрасно сохраняла воду, но после каждого глотка был шанс обнаружить во рту тонкий волос, обесцвеченный временем и жидкостью. Пастухи с утра выгоняли стада на плоские голубые холмы, вдали за которыми плыли в горячем воздухе исполинские вершины гор. Весной холмы покрывала буйная растительность, но за лето коровы и козы объедали ее до самой почвы, отчего поверхность холмов становилась похожей на серую сморщившуюся кожу. Прежде цветущие, они выглядели мертво и голо. В начале лета, когда стада только приступали к своей разрушительной деятельности, Сантьяго частенько доводилось видеть внезапно вспархивающие стаи куропаток; к середине все живое перебиралось в другие места, лишь в пустом небе на непостижимой разуму высоте медленно парили орлы, напрасно выискивая добычу. Только тени облаков скользили по холмам, создавая непрерывно меняющийся узор.

Любовь к Пепите начала вытекать из него сразу после поцелуя. Вечером того дня, перед сном он еще грезил о ней, укрывшись с головой одеялом и оставив крохотную щелку для носа, а следующим утром поймал себя на том, что забыл запах ее губ. Нет, он помнил, они пахли жасмином, но это было искусственное воспоминание, вызванное к жизни усилием разума. Чувственная память молчала, и сколько он ни пытался восстановить ощущение влажной упругости и сколько ни нюхал свою верхнюю губу, изо всех сил подгибая ее к самому носу, так ничего и не получилось.

Несколько дней ему не удавалось попасть в семейство Сидония, и когда, взлетев на третий этаж, он осторожно позвонил в колокольчик, сердце совсем чуть-чуть ускорило свой бег, то ли из-за ожидаемой встречи с любимой, то ли из-за отчаянного бега по лестнице. Он вошел, поздоровался, Пепиты не было в комнате, Мария-Хуана произнесла несколько обычных колкостей. Педро влетел в гостиную, сразу схватил его за руку, чтобы отвести к себе, и тут вошла Пепита. Он ожидал волны удушливого стыда, от которой запылают щеки и невидимые иголочки тонко вонзятся в корни волос, но… всего лишь слегка покраснел и сумел произнести приветствие почти ровным тоном.

Пепита очень ласково отозвалась, однако это была не ласка возлюбленной, а снисходительное благоволение старшего к младшему, даже не взрослой сестры к проказливому братцу, а скорее бабушки к егозливому внучку.

Через неделю он уже смог заглянуть ей в глаза, спустя две спокойно подал ей руку, когда они все вместе отправились на прогулку, а спустя месяц понял, что свободен. Девятый вал первой любви схлынул, не оставив после себя обломков кораблекрушения.

«А может, – думал Сантьяго, – она из знающих, недаром ведь столько говорит про это, и ведьминским поцелуем вытащила из меня любовь?»

Прошел год, Сантьяго поступил в офицерское училище, и новые заботы напрочь вытеснили из головы Пепиту. Спустя несколько лет он вспоминал ее с двойной благодарностью и за дружбу, украсившую его юность, и за мудрость, с которой она помогла не сбиться с дороги.

Стояла жаркая середина августа, когда отец объявил за обеденным столом:

– Этой осенью Сантьяго вместо школы начнет заниматься в Навигацком училище.

Братья переглянулись. Перед самым обедом они возвратились из длительной верховой прогулки по холмам вокруг Алонги. День выдался ясный и прохладный, высокие облака закрывали солнце, лишь в полдень оно ненадолго показало свой оранжевый лик, но теплее не стало, свежий ветер холодил наездников. На холмах изредка попадались чудом уцелевшие головки диких ирисов, Ферди пускал вскачь лошадь и, резко наклонившись, обухом плетки сшибал цветок. Сантьяго вначале прикрикивал на брата, а потом сам включился в игру, и они долго носились по холмам, стараясь оттеснить соперника и первым расшибить в фиолетовую пыль изрядно высохший цветок.

Годы конных прогулок сделали свое дело: братья держались в седле так уверенно, будто сидели в удобном кресле перед камином. Провести полдня, не слезая с лошади, стало для них не утомительным упражнением, а заурядной поездкой. Когда Сантьяго и Ферди, спешившись, вприпрыжку побежали к колодцу, омыть запыленные лица, гранд подозвал к себе конюха, сопровождавшего сыновей, и задал несколько вопросов. Судя по выражению лица, ответы вполне удовлетворили гранда.

– Сантьяго, ты недоволен, – поднял бровь отец, когда тот весьма прохладно выслушал его сообщение. – Мне казалось, ты спишь и видишь себя офицером.

– А как же Педро? – спросил Сантьяго, стараясь держать спину прямо и разговаривать ровным, уверенным тоном, как и подобает наследнику титула.

– При чем тут Педро? – чуть делано удивился гранд де Мена. – Его судьбу решает капитан Сидония.

– Я бы хотел попросить, – произнес Сантьяго, – ходатайствовать перед падре Бартоломео за моего друга, дабы мы смогли вместе продолжить учебу.

– Зачем? Новое место, новые привычки, новые друзья. Я уверен, что в училище ты встретишь немало достойных юношей.

– Мигель, – мягко вступила в разговор мать, – почему нужно разлучать мальчиков? Они выросли вместе, пусть вместе станут офицерами. Я думаю, присутствие друга поможет Сантьяго лучше пройти курс обучения.

Гранд де Мена отпил из серебряного кубка, промокнул губы салфеткой и спросил:

– Сантьяго, а ты уверен, что Педро хочет стать моряком?

– Да он только и говорит о кораблях и о боях с турками, – вмешался в разговор Фердинанд. – Вообще, если бы не он…

Отец осуждающе взглянул на младшего сына, и тот осекся на полуслове.

– До боев с турками еще далеко, – произнес отец, берясь за ложку. – А над твоим предложением, Сантьяго, я поразмыслю.

Гранд де Мена никогда не отвечал сразу – любое решение требовало отстранения и усиленной работы мысли. Этому правилу он безуспешно пытался обучить своих детей.

– Отец, – возражал Сантьяго, – так хорошо вести торговые дела, но если в бою я начну размышлять и оценивать, то ничем хорошим этот бой для меня не закончится.

– Мы говорим о разных вещах, – не соглашался отец. – Размышлять и оценивать необходимо в любом случае. Просто в одном положении для этого есть часы или даже дни, а в другом – мгновения. Бой выигрывает не сильный, а умный. Поэтому, если ты хочешь выйти победителем из схватки, приучи себя думать быстрее. То есть быстрее оценивать положение и решать, как необходимо поступить.

После еды отец всегда произносил краткую молитву, благодаря Всевышнего за то, что Он посылает пищу всему миру и в том числе семье гранда де Мена. Всем присутствующим полагалось сложить руки лодочкой и, опустив голову, смиренно внимать словам отца. Перед тем как опустить голову, Сантьяго посмотрел на мать и, поймав ее ободряющий взгляд, понял, что его просьба будет выполнена.

Навигацкое училище занимало здание бывшего монастыря Живого Аббата, расположенного недалеко от ворот Кадиса. Одна из четырех стен примыкала к внутренней части гавани, три другие отгораживали монастырь от городских улиц. Поросшие мхом высокие толстые стены более приличествовали цитадели, чем прибежищу духовных наставников. Возможно, во времена мавров тут действительно располагался береговой форт, но с момента завоевания города доблестным королем Кастилии Альфонсо Десятым прошло больше двухсот лет, и уже никто не помнил историю этого сооружения.

Падре Бартоломео, ссылаясь на Estoria de Espana, утверждал, будто бенедиктинцы поселились тут сразу после освобождения Кадиса и ушли, когда пятьдесят лет назад им подарили целый остров недалеко от Малаги. Впрочем, кроме самого проповедника, история мало кого интересовала, за исключением одного момента, о котором падре с завидным постоянством рассказывал на торжественной проповеди в начале каждого учебного года. История о живом аббате поражала воображение новеньких, а старшие ученики выслушивали ее в очередной раз с застывшей гримасой почтения.

– Это случилось вскоре после того, как славное кастильское воинство очистило город от мавров, – проникновенным голосом начинал свой рассказ падре Бартоломео. – К тому времени горстка отцов-подвижников, возглавляемых аббатом, уже создала монастырь и начала тяжелую работу по очищению духовного климата Кадиса.

Да, миазмы нечестивых мусульман, сотни лет поганивших полуостров лжеверой, черной тучей висели в воздухе. Разумеется, видеть ее могли только подлинные подвижники, чей взгляд проникал сквозь завесу материальности. Ведь только воистину святой человек, – тут падре Бартоломео тяжко вздыхал, давая слушателям почувствовать, что речь – упаси Боже! – идет не о нем, а о подлинных святых, которых сегодня ох как не просто отыскать, – так вот, только воистину возвышенный человек, преодолевший оковы плоти, способен увидеть больше, чем зрит телесное око!

Вонь ислама так шибала в нос, что аббат настоятель и его община тут же принялись за работу. Не успели доблестные кастильцы зарезать последнего мавра, как работа в монастыре закипела. Богослужение следовало за богослужением, одна молитва сменяла другую, круглосуточно горели свечи, непрерывно и неустанно курился фимиам благочестивых бесед и возвышенных проповедей.

Аббат не жалел себя, бывало, он бодрствовал сутками, всю ночь проводя на коленях. Пола плаща прикрывала его лицо, позволяя видеть только непрерывно шевелящиеся губы, а пальцы без устали перебирали четки, отсчитывая молитвы. В какие высоты поднималась его душа, никто знает, но от непрерывного радения глаза аббата сияли неземным светом.

Прошло полгода, и в городе стало возможно без опасения вздохнуть полной грудью. Конечно, простые католики ничего не заметили, но на высших весах духовный подвиг бенедиктинцев весил не меньше, чем освобождение Кадиса от присутствия неверных.

И как обычно бывает в этом мире лжи и несправедливости, – тут падре Бартоломео поднимал кверху указующий перст и надолго замолкал, призывая воспитанников вдуматься в смысл этих слов. – Да, как обычно бывает во вместилище скверны и пагубы, пробуждение святости немедленно вызвало ответ противоположной стороны. Сотни чертей принялись щекотать мавров, подбивая их на безумный шаг. Безумный – с точки зрения здравого ума, но в голову, распаленную бесовскими улещениями, могут пробраться самые невероятные мысли.

Однажды ночью три лодки, переполненные вооруженными до зубов маврами, бесшумно подплыли к стене монастыря. Стояла ветреная погода, низко ползущие тучи закрыли луну и караульные ничего не заметили. Нечестивцы открыли своим ключом дверь, через которую на пристань выносили весла и паруса, и проникли в подсобное помещение, где хранились лодочные снасти. Туда бенедиктинцы даже не заглядывали: полностью поглощенные духовной работой, они попросту не успели навести порядок во всех закоулках.

Из подсобки мавры попали во двор монастыря, а оттуда пробрались в часовню посреди полуночной молитвы. Ординарий уже закончился, и святые братья настолько погрузились в мир проприя, что попросту ничего вокруг себя не замечали. Да, именно здесь, в том самом зале, где мы сейчас стоим, мои почтительные воспитанники, на этих самых плитах стояли, сливаясь душой с Создателем, святые монахи бенедиктинцы. Они ничего не замечали вокруг себя, и этим воспользовались подлые убийцы!

Бесшумно скользя между молящимися, они с нечеловеческой жестокостью рубили им головы. Аббат внутренне готовился приступить к гимну Оффертория, как ощутил сильный удар сзади в шею. Невольно протянув вперед руки, он поймал свою голову, слетевшую с плеч от удара меча.

Да, возлюбленные мои воспитанники, – голос падре Бартоломео дрожал и рвался, – да, на этом завершилось земное существование святого аббата. Но он не умер, нет, он не умер, подобно другим смертным, – голос падре набирал силу и гремел, точно колокол. – Держа в руках собственную голову, твердой поступью направился аббат к выходу из зала. Вот туда, – падре устремлял указующий перст в сторону входных врат, и кадеты, точно завороженные, поворачивали вослед головы.

– Да, решительным шагом проследовал аббат мимо окаменевших от удивления мавров, покинул зал, спустился в подземелья, отыскал потаенный подвал и через лишь ему ведомый подземный ход перешел прямо в рай. Изумленные нечестивцы в страхе бросились к лодкам и убрались восвояси.

О происшедшем поведал на следующий день один из братьев бенедиктинцев. В ту ночь он дежурил на кухне. Выполнив свои обязанности, брат поспешил в часовню, чтобы послушать, как аббат произносит Офферторий. Подойдя к приоткрытой двери часовни, он увидел происходящее в ней и замер в смертном оцепенении. Когда аббат, сжимая в вытянутых руках истекающую кровью голову, прошел мимо, монах очнулся и двинулся вслед за святым.

«Отец, отец, услышь меня!» – взывал он, но тщетно. Следуя по пятам за аббатом, бенедиктинец спустился в подвалы и увидел, как распахнулись врата рая. Монах бросился что есть сил за наставником, но со всего размаха ударился лбом о стену, упал и потерял сознание.

Его рассказу никто не поверил.

«От страха бедолага повредился рассудком», – говорили одни.

«Увидев такое, немудрено сойти с ума!» – соглашались вторые.

«Та часть рассказа, где речь идет о маврах, вполне правдоподобна, – занимали взвешенную позицию третьи, – но история про аббата – явная выдумка, бред испуга».

Всех смущал тот простой факт, что среди трупов не смогли обнаружить тело аббата. Настоятель монастыря не мог оставить своих братьев и подопечных в столь тяжелую минуту. Значит… значит, мавры захватили его в плен.

Вывод напрашивался сам собой, и ничего сверхъестественного в таком умозаключении не наблюдалось.

«Скоро они запросят за аббата выкуп, и тогда мы узнаем все подробности», – решили власть предержащие.

Монахов с почестями похоронили и стали ждать развития событий. Но ничего не происходило.

Разумеется, мавры, вернувшись в свои владения, немедленно принялись рассказывать об увиденном ими чуде. И сколько ни заклинали их муллы держать язык за зубами, ведь эта история не оставляла сомнений в святости аббата, а значит – в превосходстве истинной веры над заблуждением, – но правду, как оливковое масло, в мешок не упрячешь.

Да, не упрячешь, не задушишь и не исказишь, правда всегда пробивается наружу, мои юные воспитанники, пробивается сквозь самые плотные препоны лжи. Эта история быстро прокатилась по всему мусульманскому миру и вернулась в христианский Кадис. Теперь скептикам было некуда деваться, осмеянного монаха, влачившего жалкое существование в одной из обителей города, пригласили к губернатору, щедро наградили и предложили собрать в пустующем здании истинных служителей веры. Так возник монастырь Живого Аббата, ведь святой настоятель не умер, а живым, своими ногами перешел в лучший мир.

Помните, юные мои друзья, сила офицеров морского флота объединенных королевств кроется не только в мече, который мы сжимаем правой рукой, но и в кресте, который возносим в левой. Могучие корабли – это хорошо, и точные пушки – тоже хорошо, но если Всевышний, – тут падре Бартоломео вздымал указующий перст к небу, – если Всевышний не благословит святое воинство – победы не будет!

Положите мои слова на сердца ваши, повторяйте их, ложась и вставая, зарубите себе на носу: все от Бога, властителя неба и земли. Ни один воспитанник, – тут в голосе падре начинали явственно звучать угрожающие нотки, – не получит офицерского патента, если мы, ваши духовные пастыри, не убедимся в его полной преданности католической вере!

Кадеты недоуменно переглядывались. Воспитанные в ревностных католических семьях, они и представить себе не могли, как можно жить по-другому. В стены монастыря не мог попасть ни мусульманин, ни иудей, выходцам из простых семей путь сюда также был заказан. Но, видимо, падре Бартоломео прозревал духовным оком нечто такое, что было сокрыто от приземленных взоров кадетов, и, полностью доверяя наставнику, они, повинуясь его знаку, смиренно опускались на колени.

– Пусть же Живой аббат, чей святой дух витает над крышей этого училища, поможет вам преодолеть все препятствия, как физические, так и духовные. А сейчас вознесем хвалу Создателю!

После такого впечатляющего приветствия немудрено, что первые месяцы пребывания в стенах училища новенькие кадеты без устали разыскивали проход в рай. Иронические взгляды старшекурсников никого не останавливали, каждый верил в собственную исключительность и надеялся на помощь свыше. У мраморного кенотафа, установленного на том самом месте, где слетела с плеч голова Живого аббата, теплились десятки свечей. После утренней и вечерней молитв к обелиску нельзя было подступиться, новички стояли плотными рядами, вознося к Небесам просьбы о помощи.

Все просили одного и того же – обнаружить тот самый заветный камень, нажатие на который открывало сокровенную дверь. До глубокой ночи в обширных подземельях монастыря мерцали огоньки. Неугомонные искатели простукивали стены, бормотали молитвы и заклинания, что-то вымеряли и вычерчивали, рассчитывая на чудо. Ибо ничем иным назвать ожидаемое было невозможно.

Но Небеса молчали, и постепенно нагрузка учебы, придавливая плечи новичков, не оставляла для поисков ни времени, ни сил. К середине года подземелья пустели, и летучие мыши снова беспрепятственно носились по залам, рассекая перепончатыми крыльями фиолетовую темноту.

Муштра в Навигацком училище была невыносимой. Его величество король Фердинанд лично составил список, чем должны владеть его офицеры. День кадетов оказался расписанным с раннего утра до позднего вечера. Уроки верховой езды, фехтования, наука ориентирования по звездам, астролябия, морские карты, управление ботиком, парусное дело, турецкий язык. А уроки плавания! Поначалу разрешалось заходить в воду в нижнем белье, но после первых десяти уроков кадетов заставляли плавать полностью одетыми.

– Во время боя вы можете оказаться за бортом, – терпеливо объяснял немолодой брыластый капитан с синими пороховыми отметинами на лбу. – Разумеется, в полной офицерской форме и даже с кирасой. Страдайте, страдайте, мальчики, сегодняшние муки помогут вам завтра спасти жизнь.

Особенно свирепствовал преподаватель парусной науки. О, как он изводил кадетов! Требовалось знать назубок все реи, паруса, шкоты.

– Ни один! Из вас! Не закончит! Училище! – гаркал он, расхаживая по классу, посередине которого возвышался огромный макет каракки в полном парусном вооружении. – Пока даже во сне! Не будет! Отвечать! На мои вопросы!

Затем, остановившись перед кадетами и переваливаясь с носка на пятку своих сияющих, точно лужа в весенний день, сапог, он снисходил до объяснения:

– Нет большего позора для лейтенанта, чем перепутать марсель с брамселем, а стаксель с бизанью. Одна такая ошибка – и вас засмеют не только гардемарины, но и матросы. И я не допущу, чтобы над выпускниками Навигацкой школы Кадиса насмехалась простая матросня!

Своего он добился: название самой малой веревочки парусного вооружения каракки ребята знали не хуже, чем «Отче наш». Впрочем, куда лучше зазубривания помогали закрепить выученное практические занятия. Группами раз в три-четыре месяца ходили кадеты на несколько дней в плавание на военных кораблях. Вместе с матросами карабкались на ванты, ставили паруса, рискуя, сорвавшись вниз, расшибить головы о палубу. Но как это было здорово – забраться на верхушку грот-мачты и раскачиваться вместе с ней, озирая серебристую гладь моря.

И в училище и на каракке Сантьяго не расставался с Педро. В тесной монастырской келье их кровати стояли рядом, а койки в кубрике для гардемаринов они всегда выбирали друг возле друга. Больше прочих наук Педро любил стрельбу из аркебуз и пистолетов. И все у него получалось: по общему мнению, он был лучшим стрелком училища.

Но вот с фехтованием дело обстояло хуже. Каждый день кадеты проводили не менее часа в учебных боях.

– Ваш меч, – твердил однорукий учитель фехтования, – это продолжение ваших пальцев, вашей ладони, вашего сердца. Убивает не железо, а желание победить. Вялый и апатичный противник, пусть даже значительно превосходящий в умении держать меч, легко падет к вашим ногам, не выдержав натиска и азарта. Помните: как правило, побеждает тот, кто атакует первым и атакует внезапно. А сейчас мечи к бою, разбиться по парам и… начинаем.

Мечи были деревянные, но оставляли весьма ощутимые ссадины и синяки на коже будущих офицеров морского флота великой Испании. Учитель фехтования потерял руку во время штурма одной из крепостей мавров, и перенесенные страдания наложили угрюмый отпечаток на его характер. К нему быстро прилепилась кличка Огрызок, и это касалось не только физического увечья. Огрызок постоянно пребывал в раздраженном состоянии духа, и поэтому его стиль фехтования отличался крайней агрессивностью. Ее же он требовал от своих учеников, обучая атакующей манере боя. Фехтовальщик он был изумительный, и его уроки впоследствии сослужили добрую службу всем кадетам.

Самым ловким и безжалостным бойцом в училище слыл Иносенсио, семнадцатилетний отпрыск уважаемой кастильской фамилии. Нет, родовитостью он не мог сравниться с грандами де Мена, но если и отставал от них, то самую малость. Иносенсио с одинаковой ловкостью владел и правой и левой руками, и его коронным, неотразимым номером была переброска меча из одной руки в другую с последующей серией молниеносных ударов. Даже его бывалые противники, ежедневно сходившиеся с ним в схватке во дворе училища, не всегда успевали перегруппироваться и пропускали выпад.

Атаковал Иносенсио без всякой жалости, стараясь угодить острием меча в лицо противнику. Когда он выбил два зуба одному из кадетов, падре Бартоломео пригласил его к себе и долго увещевал.

– Мой дорогой мальчик, я понимаю, ты стараешься освоить фехтование самым лучшим образом, и это похвально и достойно всяческого одобрения. Это пригодится тебе в будущих сражениях и послужит славе Испании. Но сейчас, пойми, мой дорогой Иносенсио, сейчас это всего только учебный бой и перед тобой не враги объединенного королевства, а твои друзья, праведные католические юноши, подобно тебе готовящиеся к службе их величествам. Остуди свой пыл, мой мальчик, умерь прыть и будь немного осторожнее во время фехтования.

Но увещевания падре не оказали на Иносенсио должного воздействия.

– Я дерусь с маврами, – объяснил он падре. – Где бы я ни взял в руки меч, против кого бы он ни был направлен, я всегда вижу перед собой поганую черную рожу в тюрбане. Кровь моего отца взывает ко мщению, и я не успокоюсь, пока не убью по одному неверному за каждую каплю его святой крови!

Отец Иносенсио был зверски зарублен маврами. Голову, руки, ноги и туловище укладывали в гроб по отдельности. Семье сообщили, что кабальеро де Рей погиб во время атаки на левый фланг неверных в сражении при Эстремадуре, на самом же деле кабальеро так увлекся грабежом обоза, что не заметил вылетевший из-за лесочка кавалерийский отряд противника.

– Я понимаю и разделяю твою святую ненависть, – тяжело вздохнул падре. – Но помни, что у многих кадетов Навигацкого училища отцы и братья также сложили головы в борьбе за правое дело. Поэтому очень тебя прошу, Иносенсио, будь милосерднее.

Иносенсио пообещал, но, разумеется, продолжил вести себя по-прежнему. Высокий, с длинными руками, позволявшими удерживать противников на безопасном отдалении, он перед боем в знак презрения к опасности раздевался до пояса, обнажая прекрасно развитый торс с рельефно выделяющимися мышцами.

Больше всех доставалось от него Пепе Асеро. Внешне он походил на девушку – круглый, точно булочка, с пухлыми розовыми щеками и наивным взглядом угольно-черных глаз, осененных длинными ресницами. Пепе постоянно пропускал болезненные удары Иносенсио, неизменно сопровождаемые презрительными замечаниями.

– Это тебе не коз пасти, пухляшка! Оставался бы у себя на выгоне, поближе к вымени!

Пепе пропускал еще удар, и Иносенсио разражался новыми колкостями.

– Бросай учебу, флотская служба не для неженок. Такому смазливому личику больше подойдет чепчик или капор, чем кираса. Попроси своих сестричек, пусть они научат тебя вышивать, на пяльцах ты больше преуспеешь.

Пепе – сын бедного тордесильясского дворянина, был принят в училище бесплатно, из христианской милости. У идальго Асеро не было денег оплачивать учебу сына в столь серьезном и почетном заведении. Каменистая земля его имения плохо поддавалась обработке, и ее использовали как пастбище. Росли на ней колючки да репьи, поэтому выгоняли туда только коз. В закопченном и продуваемом холодными ветрами Старой Кастилии родовом поместье Асеро все разговоры крутились вокруг денег. Их всегда не хватало.

Пепе был младшим сыном и вырос в окружении сестер, костлявых и плоских старых дев. По капризу судьбы женские округлости достались ему, а не им. В своем затянувшемся одиночестве сестры винили отца, не обеспечившего их достойным приданым. Разумеется, богатую наследницу разглядывают не столь пристрастно, как дурнушку-бесприданницу. Но что можно было поделать, в ответ на упреки дочерей идальго Асеро лишь поднимал глаза к небу. Ведь именно по Его воле семья идальго влачила полунищенское существование.

Воспитанные благочестивым, но малодеятельным отцом, сестры отдали религии неиспользованный жар души и в таком же духе пытались растить младшего брата, рассчитывая, что со временем он станет священнослужителем. Но природная смешливость Пепе превозмогла их мрачное рвение.

Старший сын идальго Асеро погиб, сражаясь в рядах королевской пехоты, и поэтому второго сына приняли на королевское обеспечение в Навигацкое училище. В сторону этого обеспечения записные шутники училища выпустили немало ядовитых стрел, словно соревнуясь друг с другом в меткости стрельбы. Как-то так получалось, что для состязания они выбирали ту самую минуту, когда Пепе оказывался рядом с ними.

Не меньше насмешек вызывала его одежда. Все кадеты обязаны были носить длинное коричневое сюрко без рукавов, черные штаны до колен, заправленные в сапоги, и белые сорочки. В холодные дни поверх сюрко надевался черный хубон[4], предохранявший от холода и дождя. Фасон был одинаковым, но кадетам из богатых семей одежду шили у хороших портных, и она облегала юношеские плечи и торсы как влитая. Ремесленник, стачавший сюрко для Пепе, был казенным, и поэтому оно жало в подмышках, а на животе вздувалось пузырем, хубон же болтался, точно мешок на пугале.

Экипаж парусного ботика, в котором отрабатывались морские навыки, состоял из трех кадетов и учителя. Возле причала училищной пристани покачивались на синей океанской воде четыре таких ботика, и кадеты каждый день в любую погоду выходили во внутреннюю гавань Кадиса. Гаванью называлась бухта шириной примерно в 800 брасов, отгороженная от океана мысом, на западной оконечности которого располагался город. Волны, катящиеся из бескрайней океанской глубины, с грохотом расшибались о мыс, и в бухте всегда царило относительное спокойствие. После первого года учебы ботики начинали выбираться из-под защиты мыса и лавировкой против ветра уходили далеко от берега. Бейдевинд переменными галсами требовал слаженной работы всего экипажа, поэтому команда на ботике была постоянной.

Поначалу Сантьяго и Педро злились на неумелого Пепе, назначенного третьим в их экипаж, но потихоньку привыкли и перестали сердиться. Да и Пепе сильно изменился, муштра и суровая атмосфера Навигацкого училища быстро меняли его характер. К середине второго года юноши научились понимать друг друга с полувзгляда, и хождение на ботике из неприятного испытания стало превращаться в большое удовольствие.

Ах, как это было здорово – поймать попутный ветер и нестись полным фордевиндом, подскакивая на пенных гребешках волн! Солнечные лучи пробивали верхний, прозрачный слой воды и скрывались в темной глубине. Сантьяго с мистическим ужасом и одновременно с восторгом зачарованно наблюдал за черной бездной, куда преломляясь уходили желтые полосы лучей.

Длинные линии белых барашков расчерчивали океан на полосы, кричали чайки, чистый ветер свистел в вантах, огромное безоблачное небо покачивалось над головой, Кадис желтым пятном горбился у линии горизонта. Дышалось легко и радостно, жизнь казалась прекрасной, а будущее – безоблачным.

Омрачал настроение лишь Пепе. С какого-то момента ему стало невмоготу сносить насмешки Иносенсио. Больше всего Пепе возмущала несправедливость упреков:

– Почему он продолжает дразнить меня пухляшкой? – возмущался он, то и дело прикасаясь к своим давно уже впалым щекам. – Верно, из родительского дома я приехал немного полным, да сколько воды с тех пор утекло! И фехтовать я умею не хуже него, только рук таких длинных у меня нет.

Насчет своих способностей фехтовальщика Пепе явно ошибался, но ведь ни один человек не видит себя в истинном свете. Впрочем, к концу второго года учебы он орудовал мечом достаточно уверенно и агрессивно, однако до пронизывающих достоинств Иносенсио ему было далеко.

– Если бы я мог брать частные уроки! – сокрушенно бормотал Пепе.

– Ну и когда бы ты на них ходил? – иронически вопрошал Педро, натягивая шкот. – Зачем грустить о невозможном? Иносенсио сильнее тебя и куда ловчее. Про руки я уже не говорю, в честном бою тебе против него не устоять.

Обычно Пепе пропускал эти намеки мимо ушей, но однажды не выдержал.

– На что ты, собственно, намекаешь? – вспыхнул он. – Спрятать в голенище нож и по-мужицки воткнуть его в спину Иносенсио?

– Я?! – лицо Педро исказилось от притворного возмущения, и Сантьяго с трудом подавил улыбку, предчувствуя забаву. Погода стояла тихая, ботик спокойно держал курс, слегка покачиваясь на волне. Можно было расслабиться.

– Я имел в виду вмешательство куда более высоких и святых сил, – молитвенно сложив ладони, Педро устремил взгляд горе.

– Уж не колдовство ли ты подразумеваешь? – презрительно фыркнул несостоявшийся священник.

– Упаси Боже, – смиренным тоном произнес Педро, осеняя себя крестным знамением. – Я говорил о святой молитве, о просьбе о помощи.

– Ты думаешь, я не просил? – буркнул Пепе. – Еще как и еще сколько, да толку, как ты видишь, мало.

– Может, ты не тех просил? – вкрадчиво произнес Педро.

– Пресвятая Богородица, по-твоему, не подходит?

– Богородица далеко, и подопечных у нее много. А к Живому аббату обращался?

– К Живому аббату? – озадаченно перепросил Пепе. – Ой, про него-то я совсем забыл!

– Вот и обратись, обратись, – наставительно произнес Педро, складывая руки для благословения, совсем как падре Бартоломео. – Спустись в подвал, зажги свечку, попроси хорошенько. Все-таки ближе, чем к небесам.

– Подвал, свечку, – забормотал Пепе, и его глаза заблестели. – Хорошая мысль, благодарю, Педро.

– Чего уж там! У меня таких мыслей много, обращайся в любое время, – со смехом ответил Педро. Если бы он знал, во что выльется подсказанное им предприятие, он бы удержался от смеха и вообще замолк бы на полуслове.

Несколько дней прошли без всяких изменений. Пепе словно забыл о подброшенной идее, а Сантьяго и Педро и вовсе упустили ее из виду. Жизнь в училище напоминала непрерывный бег с препятствиями, и последние ночи пришлись на астролябию. Впрочем, ее изучением занимались буквально с первых дней пребывания под крышей монастыря Живого аббата.

Навигацию вел падре Игнасио, военный капеллан, иссушенный зноем и ветром старик, проведший большую часть жизни в открытом океане и поэтому расхаживающий по мраморным плитам училища вперевалку, словно до сих пор находясь на палубе каракки. Он принес на первый же урок астролябию из красного дерева, инкрустированную золотом и слоновой костью. Разумеется, все сгрудились вокруг падре, едва не наступая на полы его длинной сутаны.

– Смотрите, мальчики, – чуть покашливая, произнес святой отец, – без этого инструмента моряк в океане заблудится, точно слепой в лесу. Придумали его мудрые греки, а неверные мавры усовершенствовали и разукрасили. Офицер королевского флота должен знать небесные тропинки так же хорошо, как знает дорожки в саду своей усадьбы. И я постараюсь вложить в ваши головы эту премудрость.

Несмотря на боевое прошлое, падре Игнасио оказался самым терпеливым и самым мудрым из всех учителей. Сердечностью его превосходил только падре Бартоломео, который всегда носил в карманах пастилу и раздавал ученикам. Падре Игнасио ничего не раздавал, он был далек от самого понятия еды. Его никогда не видели склонившимся над тарелкой или с куском хлеба в руках. Лишь отдельным везунчикам посчастливилось увидеть падре, сосредоточенно пьющего из глиняной кружки. Тот смаковал каждый глоток с таким видом, словно в кружке плескалась не обыкновенная колодезная вода, а дорогое вино.

Самым неприятным временем после пробуждения была утренняя молитва. Сквозь распахнутые настежь двери и окна в часовню беспрепятственно проникал сырой воздух, и кадеты, только что покинувшие теплые постели, буквально дрожали от холода. Падре Бартоломео не позволял закрыть окна, чтобы хоть как-то защититься от порывов студеного ветерка.

– Вы должны привыкать, на кораблях нет печек, – неизменно отвечал он.

В те дни, когда молитву вел падре Игнасио, окна всегда оказывались закрытыми. Падре приходил в часовню раньше всех и, жалея кадетов, своими руками прикрывал створки.

На уроках он не укорял, не требовал и не угрожал, а взывал, причем не к чувству долга, а к разуму.

– Почему наше училище называется навигацким? – любил повторять падре Игнасио. – Не фехтовальным, не корабельным, а навигацким. Что толку от ловкого фехтовальщика, умело управляющегося с парусами, если он не сумеет вернуться в порт, откуда вышло его судно?

Он похлопывал по толстому трактату, который всегда приносил с собой на уроки.

– Это сочинение Никифора Григоры, мудрого византийца. Он свел воедино и подытожил правила работы с астролябией. И сделал это языком простым и доступным, так что любой из вас сумеет понять, как обращаться с инструментом. И вы, мальчики, к последнему году в училище будет знать его наизусть.

Один раз в неделю падре выводил кадетов на пристань и почти до рассвета мучил запоминанием звезд. Распознав звезду, требовалось определить ее высоту, для чего было необходимо повернуть паук астролябии так, чтобы изображение звезды попало на изображение альмукантарата, соответствующего этой высоте, и тогда определить азимут. Упражнялись при свете фонаря, падре Игнасио придирчиво следил за расчетами и поправлял ошибки.

После такой ночи весь день слипались глаза, но спуску никому не давали, и учеба шла по полной программе. Урок фехтования в то утро был четвертым по счету, солнце поднялось высоко над стенами, и во дворе не осталось даже полоски тени. Невыспавшиеся и помятые юноши разобрали деревянные мечи и нехотя стали разбиваться по парам. Сантьяго, естественно, оказался вместе с Педро, а к Пепе резво подбежал голый до пояса Иносенсио. Этой ночью он стоял на часах у ворот училища и поэтому хорошо выспался. Ворота прочно запирались на огромный засов, а ключ от калитки, обитой полосами меди, позеленевшей от влажного океанского воздуха, хранился у дежурного преподавателя, спавшего в караульном помещении.

Самой лучшей вахтой считалась ночная: часовой устраивался поудобнее в будке возле ворот и спокойно дремал до утра. Его единственная обязанность состояла в том, чтобы разбудить преподавателя, если, паче чаяния, в училище посреди ночи прибудет гонец со срочной вестью и примется барабанить в ворота. Однако такого практически никогда не случалось, а ночным гулякам и в голову не могло прийти ломиться в мрачные ворота монастыря. Иносенсио славно отдохнул и жаждал позабавиться.

– Сразимся, пухлячок, – предложил он, хлопая мечом по предплечью Пепе. Он с возмущением отбил в сторону меч, но тот, описав дугу, уперся ему в живот.

– Сейчас я насажу тебя как поросенка на вертел и потащу в кухню, – захохотал Иносенсио. – И будет у нас на обед славное кастильское жаркое!

Молниеносным движением он переместил меч вверх и упер его в горло Пепе.

– Но сначала кабанчика нужно зарезать и напиться горячей крови. Это очень полезно для таких заморышей, как я!

Со слезами на глазах Пепе отпрыгнул в сторону, схватил меч и бросился на обидчика. Атаковал он отчаянно и безрассудно, в точности в стиле однорукого Огрызка, но Иносенсио усвоил те же уроки и был куда крепче и ловчее. Бой закончился полным разгромом Пепе; если бы в руках у его соперника было настоящее оружие, то на следующий день повозка повлекла бы гроб с телом молодого идальго Асеро в замок Старой Кастилии.

– Мозгляк! – Иносенсио завершил побоище обидным жестом. – Кто тебя принял в офицерское училище? Не иначе, папочка заложил последнюю ропилью, дабы подмазать, где плохо катилось!

Он победно огляделся по сторонам, рассчитывая на одобрительную реакцию зрителей, но, к вящему удивлению, обнаружил, что вокруг никого нет. Увлеченный избиением, Иносенсио предполагал, будто находится в центре всеобщего внимания, но выяснилось, что до его поединка с Пепе никому нет дела. Разбившись на пары, юноши довольно вяло обменивались ударами, каждый думал лишь о себе.

Пепе, изрядно побитый и уязвленный до глубины души, облизнул разбитые в кровь губы и пригрозил:

– Все, подонок. Больше я не буду с тобой церемониться.

– Ха-ха-ха, – презрительно рассмеялся Иносенсио, отбрасывая в сторону меч. – Я весь дрожу от страха. А может, ты хочешь сойтись со мной в рукопашном бою? Давай, вытаскивай мужицкий нож, который ты трусливо прячешь в голенище!

Пепе сжал зубы, повернулся и пошел к фонтану – умыть окровавленное лицо.

Когда на перерыве он вплотную приблизился к Педро и негромко задал вопрос, тот поначалу не сообразил, чего от него хотят.

– Ты же местный, кадисский, – едва шевеля губами, произнес Пепе. – Подскажи, где в городе можно купить черную свечу?

– Черную свечу? Зачем тебе черная свеча?

Пепе огляделся по сторонам и понизил голос почти до шепота:

– Ну, ты же сам мне предложил задействовать другие силы. Значит, нужно провести черную мессу.

– Фы-ы-ы, – Педро оттопырил губы и с шумом выдохнул воздух, не зная, что ответить. От своих болтушек сестричек он слыхивал про такую мессу, но служили ее колдуны или оборотни. Вообще Педро относился к рассказам сестриц с большой долей скепсиса, а уж болтовню про черную мессу вообще в грош не ставил, подозревая, что Пепита и Мария-Хуана попросту чешут языки от безделья.

– А откуда тебе известно, как ее правят? – спросил он. – Ты не очень похож на ведьмака-чернокнижника.

– Ну, – смутился Пепе, – слышал от служанок у нас в замке. Вместо креста берут черную репу, вместо святой воды – мочу. Зажигают черные свечи и просят, – тут он закашлялся, не решаясь выговорить, – просят этого, с рогами.

Педро обвел взглядом смущенного приятеля, и ему стало смешно. Тот явно ничего не понимал ни в черной мессе, ни в колдовстве, в нем билась и кричала только обида.

– Так ты готов обратиться за помощью даже к нему, сын мой? – назидательным тоном падре Бартоломео произнес Педро.

– Готов! – с неожиданным жаром воскликнул Пепе и тут же испуганно прикрыл рот ладонью. – Нет моих сил терпеть, – прошептал он, чуть отведя руку от губ. – На все готов, лишь бы отомстить обидчику!

– Это он тебя отделал? – спросил Педро, указывая на красную припухлость под правым глазом и кровоточащие губы.

– Он, подлюга! Но знаешь, Педро, его слова жгут больнее ударов!

– Да, наш друг Иносенсио в последнее время закусил удила. Видимо, уверился в собственном превосходстве надо всеми. Необходимо его проучить, тут ты прав.

– Так свечи, где их купить?

– У евреев, разумеется, где же еще?! Зайди в их лавки возле Пуэрто де Тьерра, Земляных ворот. Там, небось, навалом и свечей, и книг, и прочей дребедени.

– Спасибо, Педро. Только поклянись – никому ни слова! Мало ли, дойдет до святых отцов, потом не отбелишься.

– Обещаю! – воскликнул Педро. Приученный сестрами не относиться серьезно к разговорам о колдовстве и колдунах, он был уверен, что дальше угроз дело не двинется. Разумеется, он обо всем рассказал Сантьяго еще до конца перерыва.

Спустя два дня Пепе отвел Педро в сторону и, боязливо оглянувшись, придвинул губы почти к самому уху товарища. Тот сразу понял – разговор пойдет о мести.

– У евреев ничего нет, – сообщил Пепе ломающимся от волнения голосом. – Меня чуть к альгвазилу не потащили, решили, будто настоящий колдун. Насилу отбился! Не возьми я собой меч, ув-ва, что бы случилось!

– Поранил кого? – спросил Педро.

– Двух или трех, неглубоко. Как они верещали! Но сами виноваты. Я же Святой Девой заклинал отпустить мой рукав!

– Не захотели, значит, продать, – констатировал Педро, пребывая в полнейшем замешательстве. Он не думал, что Пепе решится на прогулку в еврейские лавки, да и про них он болтанул наобум, из общих соображений. А ведь опасность оказалась более чем реальной: если бы евреям удалось передать Пепе в руки блюстителей закона и сообщить, с какой просьбой к ним обратился юный идальго, тому могло бы не поздоровиться.

– Просто, как фордевинд, – сделав глубокомысленное лицо, объяснил он развесившему уши Пепе. – Евреи приняли тебя за агента инквизиции, который пришел их проверять.

– Тогда почему они хотели сдать меня альгвазилу? – не понял тот.

– В этом-то и состояла проверка. Продают ли они католикам колдовские предметы или стоят на страже порядка и законности. Будь ты не столь праведным, может, они бы и извлекли из потайного сундука парочку черных…

– Тсс, – Пепе предостерегающе поднес палец к губам.

– Ну, в общем, сделка бы состоялась, – завершил Педро.

– Разве я похож на агента святых отцов?

– Ого, еще как! – рассмеялся Педро. – Помнишь, что говорит падре Бартоломео – «прежде всего вы католики». Наверное, ты слишком близко к сердцу воспринял его слова, вот у тебя на лице и прорезалось благочестие.

– Да ну тебя! – в сердцах воскликнул Пепе. – Все превращаешь в насмешку. К черту этих сатанинских выродков, если у них нет чер… э-э-э… того, что я ищу! Но где, где же его взять?!

– Где? – переспросил Педро. – А если самому сделать? Вылепи формочку из глины, высуши на солнце, свей фитилек, набери в подвале огарков, ими там весь пол усеян, растопи воск, добавь сажи со стен – вот тебе и свеча.

– Святая Мария! – вскричал Пепе. – Как мне это самому в голову не пришло!

– Только постарайся, чтобы тебя никто не заметил. Разговоры это одно, а вот дело – совсем иное. Сам понимаешь, чем может закончиться донесение о черной мессе в стенах Навигацкого училища!

– Тише, тише! – Пепе скорчил ужасающую рожу. – Не называй по имени, говори просто – это. Мы же знаем, о чем идет речь, к чему всякий раз повторять?

– Ладно, уговорил, – внезапно нахмурился Педро. Он вдруг осознал, куда вляпался. История с черной мессой из забавной шутки начала превращаться в серьезное событие. Если дурачка Пепе возьмут в оборот отцы-инквизиторы, он признается во всем и выдаст сообщника. На костер его, разумеется, не потащат, какой из Пепе колдун, но плетей могут всыпать, чтоб неповадно было, а из училища выгнать. И сообщника вместе с ним.

– Вообще лучше тебе выкинуть из головы эту глупость, – твердым тоном произнес Педро. – Иносенсио в честном бою не победить ни мне, ни тебе, ни Сантьяго – он действительно лучший боец училища. А обращаться за помощью к другой стороне недостойно католика и, скорее всего, бессмысленно. Ты же толком не знаешь, как это нужно делать. Слышал разговоры глупых деревенских служанок, а у них язык что помойное помело, болтают невесть что, непонятно о чем. И самое главное, вдруг кто прознает про это? Случайно, не случайно, мало ли как бывает… Прознает, проболтается, и слух дойдет до святых отцов. Скажи, ты готов угодить на костер ради того, чтобы отомстить Иносенсио?

– Хорошо, – с неожиданной легкостью согласился Пепе. – Оставим эту затею. Только молчок, никому и никогда, договорились?

– Конечно! – воскликнул Педро, донельзя обрадованный тем, что неприятная история так легко и быстро подошла к концу.

– Соскочил наш дружок, – сообщил он Сантьяго во время обеда. – Начисто и бесповоротно.

– Ой ли, – недоверчиво покачал головой Сантьяго. – Плохо ты знаешь этих тихонь. У них под хубоном всегда кираса запрятана.

Прошла неделя. Ясным солнечным утром, когда океан лежал плоско и недвижимо, словно притомившееся животное, ботики вышли из гавани. Отрабатывали бейдевинды, повороты, переброску паруса – приевшиеся, привычные упражнения. Члены экипажей понимали друг друга с полуслова, и учителю оставалось лишь молча наблюдать за слаженной работой.

Ветер дул с берега, и ботики потихоньку забирались все дальше и дальше в океан. Длинная желтая полоса Кадисского мыса с чистым песком и тихим мелодичным плеском прибоя отодвинулась почти к горизонту. Воздух, наполненный запахами йода и солнца, дурманил головы, поверхность океана блестела и переливалась, только иногда ее вспарывали серповидные спинные плавники проносящихся мимо голубых большеглазых тунцов.

Порыв ветра налетел внезапно. На трех ботиках успели заметить быстро приближающуюся полосу ряби и поставили суденышки носом к приближающемуся шквалу. Экипаж, в котором ходил Иносенсио, замешкался и не перекинул парус. Ботик резко накренился, парус ударил по голове Иносенсио и выкинул его за борт.

– Есть! – вскрикнул Пепе, потрясая руками над головой. – Работает! Есть!

На его слова никто не обратил внимания: все были поглощены тем, что происходило с утопающим. Ботики находились на расстоянии нескольких десятков брасов друг от друга, лицо океана снова разгладилось, и все было видно как на ладони.

От удара, но больше от неожиданности, Иносенсио потерял сознание и начал погружаться. Один из ребят бросился в воду, нырнул, схватил утопающего за волосы и вытащил на поверхность. На ботиках немедленно спустили весла и налегли на них что было сил, но третий парень с помощью учителя ловко извлек Иносенсио из воды.

Он быстро пришел в себя, долго рвал, перегнувшись через борт, издавая звуки, походившие на мычание недоеной коровы. Солнце уже перевалило через зенит, ветер переменился, и ботики пошли быстрым ходом в сторону Кадиса.

– Чему ты радовался? – спросил Педро, усевшись возле Пепе таким образом, что учитель оказался с наветренной стороны и не мог слышать их разговора.

– Это работает, – негромко ответил Пепе. – Очень надеюсь на продолжение.

– Значит, ты все-таки…

– Да, как умел, так и провел. И видишь – результаты налицо.

– Ну, парень отделался легким испугом.

– Я очень рассчитываю на продолжение, но смерти его не желаю. Спесь сбить – и хватит.

За обедом Иносенсио ничего не ел. Мутило и пошатывало, но он все-таки сел вместе со всеми за стол, произнес молитву и принялся вяло помешивать кашу.

Первым занятием после обеда было фехтование. Иносенсио взял меч, однако пару искать не стал, а отошел в тень и прислонился к стене. Больше всего ему хотелось, чтобы день поскорее закончился. Он опустил веки и с испугом вспомнил видение, представшее перед его глазами, когда он ушел с головой под воду.

Странное дело, от удара по голове он полностью потерял возможность управлять своим телом, но сознание осталось ясным. Иносенсио чувствовал, как в раскрывшийся рот затекает вода, понимал, что тонет, пытался сжать губы и мощным гребком вырваться обратно на поверхность, но ни один из до сих пор полностью послушных органов уже не повиновался.

Тело повернулось лицом вниз и начало опускаться в голубую бездну. Иносенсио со страхом понял, что это конец, но ничего не мог поделать. Ему никогда в жизни не было так страшно, но этот страх показался ничем, песчинкой, ничтожной ресничкой по сравнению с леденящим душу ужасом, охватившим его в следующее мгновение, когда он различил то, что поднималось навстречу из бездны.

Он не мог его описать, в человеческом языке не существовало таких слов. Иносенсио понял, что через секунду его сердце разорвется на клочки, но тут чьи-то пальцы вцепились ему в волосы и потащили обратно в жизнь.

– Сразимся, утопленник? – бодрый голос Пепе вывел его из полузабытья.

– Отвали, – вяло пробормотал Иносенсио, однако пухлячок, уверовавший в удачу, вел себя с обескураживающей наглостью. Приставив острие деревянного меча к торсу противника, он потребовал:

– Поднимай меч, тухлая наживка для тунцов.

Иносенсио поднял меч, но рука плохо слушалась, паралич, овладевший им после удара по голове, еще не полностью его покинул. Наглость пухлячка бесила, поэтому Иносенсио оторвался от стенки и занял боевую позицию. В то же мгновение он почувствовал, как меч Пепе шлепнул его по щеке, сначала по одной, затем по другой. Он повел руку и отбил меч противника в сторону и тут же ощутил весьма увесистый удар плашмя по ребрам.

Замечательно обученное тело Иносенсио, которое прежде само отбивало такие удары, словно заснуло. Он стоял перед Пепе, нелепо помахивая мечом, безуспешно пытаясь защищаться, а тот, почуяв беззащитность врага, принялся за методичное избиение. Он колотил Иносенсио по голеням и ляжкам, разбил в кровь губы и нос, несколько раз ткнул что было сил в живот, от чего у того перехватило дыхание. Без малейшей жалости Пепе осыпал ударами бока, предплечья, шею и голову.

– Хватит, хватит! – Сантьяго вырвал меч из рук Пепе и оттолкнул его в сторону. – Разве ты не видишь, что он не в себе? Завтра Иносенсио очнется и сведет с тобой счеты.

– Плевать! – с разъедающей голос злостью заорал Пепе. – Верни меч, гад! Где ты был, когда он меня избивал?

Подскочивший сзади Педро обхватил Пепе и крепко прижал к себе.

– Молчи, дурак, – жарко зашептал он ему в самое ухо. – Иносенсио победил тебя в честном бою, а ты продал душу черту. Немедленно прекрати, иначе святые отцы начнут выяснять, что за ерунда тут происходит, и дознаются про черную мессу!

Последние два слова он намеренно произнес чуть громче обычного, Пепе сразу обмяк и перестал вырываться.

Несколько дней в училище только и говорили что про эту схватку. Никому даже в голову не пришло, что Иносенсио был в дурмане, ведь внешне он выглядел как обычно, а случай на океане никто всерьез не воспринимал, ведь такое происходило довольно часто. Тем же вечером Иносенсио попросил отпуск и уехал в имение своего отца, приходить в себя после произошедшего. Когда он вернулся спустя неделю, Пепе уже выбыл из училища.

Целых два дня после отъезда Иносенсио Пепе наслаждался лаврами победителя. К нему стали обращаться уважительным тоном, а презрительные ухмылки с лиц как ветром океанским сдуло. Так уделать лучшего фехтовальщика училища было совсем не просто, поэтому теперь в пару к Пепе на уроках фехтования никто не хотел становиться, и Педро пришлось взять на себя эту роль. Он подыгрывал противнику, пропуская удары, и весьма натурально орал от боли, перемежая крики громогласными проклятиями.

На третий день училище вышло в каботажный рейд на каравелле береговой охраны «Беррио». Это было сравнительно небольшое судно, десяти брасов в длину, но очень хорошо вооруженное. Помимо двух казеннозаряжаемых бомбард, на ее планшире располагались десять вертлюжных пушек, установленных в поворотных шарнирных креплениях. «Беррио» охотилась за контрабандистами и мелкими пиратскими суденышками, для которых огонь ее вертких орудий был смертельным. Однако при виде большого турецкого судна обе мачты каравеллы опушивались полным парусным вооружением, и «Беррио» пускалась наутек под защиту орудий Кадисской крепости.

Это было очень изящное судно, с легким ходом, плавными обводами и высоко поднятой кормовой надстройкой. Cara bella, моя красотка, любовно именовал ее поитальянски падре Игнасио, всегда сопровождавший юношей. Главной целью поездки было умение обращаться с парусами, и кадеты лазили по вантам вместе с матросами. Капитан каравеллы постоянно менял курс, поэтому шкоты скрипели почти без остановки.

В часы так называемого отдыха падре Игнасио мучил юношей астролябией. Свое обещание он сдержал: к середине последнего года обучения кадеты уверенно обращались с инструментом и неплохо ориентировались по звездам в открытом море.

Плавание началось привычно; каравелла отдала швартовы и медленно, на малом парусе потянулась из гавани. Обогнув мыс, капитан велел ставить косой латинский парус на главной мачте. Матросы взялись за шкоты, но парус не шел – одна из веревок застряла в блоке. Пепе ловко вскарабкался по стеньге, перебрался на рею и освободил блок. Парус стремительно взмыл вверх, наполнился ветром, и «Беррио», накренившись, рванулась вперед.

Почему Пепе не удержался на рее, никто не сумел понять. Он был достаточно опытным матросом, не раз и не два ходившим на этой каравелле, и весьма уверенно карабкался по рангоуту. Его никто не просил освобождать блок, он вызвался сам, полностью уверенный в своей безопасности и убежденный в том, что сумеет выполнить эту работу наилучшим образом.

Поперечная рея главной мачты «Беррио» располагалась на высоте пяти брасов и если бы удар пришелся на голову, то Пепе, несомненно, погиб бы на месте. Но он сумел как-то собраться во время падения и упал на бок.

Боль была нестерпимой. Когда падре Игнасио разрезал одежду и стал перевязывать беднягу, он обнаружил, что обломок кости прорвал кожу и торчит из бедра наружу.

– Сломана тазобедренная кость! – горестно вскричал отец Игнасио. – Бедный, бедный Пепе, ему уже не быть офицером.

Пепе напоили ромом до бесчувствия, капитан повернул каравеллу и вернулся в Кадис. Раненого переправили в военный госпиталь, и прерванная поездка возобновилась.

– Рогатый забрал долг, – негромко подвел итог Сантьяго. – Ничем другим падение Пепе невозможно объяснить.

– Угу, – кивнул Педро. – Падре Бартоломео прав: прежде всего нужно стать хорошим католиком. А мои сестрички – просто взбалмошные дурочки, не понимающие, о чем болтают.

Пепе выжил и, несмотря на воспаление раны и тяжелую лихорадку, через полгода уже ковылял по улицам Кадиса. Хромая и подволакивая ногу, но без костыля и без палочки. Разумеется, карьера офицера закрылась для него навсегда, однако если одни дороги закрываются перед человеком, это значит, что открываются другие.

Комендант Кадисского порта, прослышав о курсанте Навигацкого училища, сорвавшемся с реи на последнем году обучения, пригласил его себе в помощники. Комендант искал умного и, главное, энергичного молодого человека, который избавил бы его от многотрудных и прозаических обязанностей, связанных с таможней, фрахтом, отчетностью и прочими денежными расчетами. Коменданта интересовала только одна сумма – та, которую помощник в конце каждого месяца должен приносить ему в кабинет. Ему лично, для его личных нужд. А еще его интересовало, чтобы помощник умел держать язык за зубами.

Пепе пришелся коменданту ко двору. Нищий сын захудалых идальго Старой Кастилии быстро расцвел на жирной почве Кадисского порта. Уже на третьем году службы он прикупил плодородных земель для имения родителей и вывел их из беспросветной бедности. Затем, посчитав свой сыновний долг исполненным, молодой Асеро сосредоточился на своем личном благополучии.

За последующие десять лет службы Пепе изрядно разжирел и расширился, купил дом, завел слуг, пошил роскошный гардероб и приобрел вид важного вельможи. Сумма в конце месяца, которую он с поклоном вручал коменданту, регулярно увеличивалась. Истовое выполнение этого главного условия службы позволяло ему уверенно смотреть в будущее.

Характер Пепе изменился до неузнаваемости. Семена безжалостного тирана, сластолюбца и алчного стяжателя, скрывавшиеся под тонким слоем юношеской нерешительности и застенчивого обаяния неопытности, бурно проросли, орошаемые золотым дождем. В порту его за глаза называли «наше дерьмо», но Пепе было глубоко наплевать на все мнения, кроме мнения коменданта.

К тридцати годам он женился, взяв некрасивую, но весьма состоятельную невесту. Внешность невесты его не волновала; перепробовав почти всех портовых проституток, отдававшихся ему бесплатно, в страхе и трепете, Пепе намеревался и дальше подобным образом избавляться от тяжестей страсти. Жена была необходима только для дальнейшего продвижения по служебной лестнице.

По лестнице можно было перемещаться медленно, зарабатывая подъем годами нудной службы, а можно было перескакивать через две ступеньки, как это делали отпрыски аристократических родов. Поскольку идальго Асеро к знати не относился, оставался лишь один верный способ – деньги. И деньги он получил, женившись на незнатной дурнушке.

Вскоре порт посетила ревизия из Мадрида. Инспекторы наезжали в Кадис почти каждый год, и комендант порта хорошо знал, как с ними управляться. Знание заключалось в правильном понимании суммы, которую надлежало заранее вручить каждому проверяющему.

Но в этот раз вышло иначе. Прикормленные и покладистые ревизоры вдруг отказались от подношения и устроили самую придирчивую инспекцию. По ее завершении комендант был закован в кандалы и заключен в темницу, а вскоре решением суда разжалован с полной конфискацией имущества. Его место, по специальному приказу губернатора Кадиса, занял Пепе, более чем щедро заплативший сначала ревизорам, а потом помощнику губернатора.

Дом, в котором поселилась молодая пара, скорее напоминал дворец, чем жилище чиновника, но Пепе не стеснялся, толсто намекая на приданое жены. Жизнь, подняв все паруса, точно каравелла при попутном ветре, устремилась к берегу подлинного богатства и счастливого процветания. Но…

Спустя полгода после назначения новый комендант порта слег, вскоре заболела и его жена, а через год их похоронили рядом на материковом кладбище Кадиса. Дом и все нажитое имущество достались старым девам Асеро, и те пожертвовали его разным монастырям, дабы отмолить душу брата. Ведь Пепе, как ни крути, умер от дурной болезни, подхваченной от портовой проститутки. И жену свою, честнейшую набожную даму, ни разу не поднявшую глаз на другого мужчину, точно последнюю подзаборную девку, заразил сифилисом, сведшим ее в могилу.

К выпускным экзаменам в Навигацком училище готовились почти год. Проходили заново основы всех изучаемых предметов: картографию, астролябию, навигацию, Закон Божий. Без устали палили из мушкетов, фехтовали деревянными мечами, ходили на ботиках. Верховую езду отставили в самый дальний угол расписания – главным было море и связанные с ним дисциплины.

Сами экзамены показались кадетам обыкновенным упражнением. Они столько раз проделывали их за последние месяцы, что вопросы по определению азимута или названию парусов каракки могли вызвать у затравленных учебой юношей только усталую улыбку.

В последний день их торжественно построили шеренгой во дворе и под звон колоколов вручили каждому пергамент, украшенный красной восковой печатью, – удостоверение об окончании Навигацкого училища Кадиса. Это был не офицерский патент, его предстояло купить отдельно, но удостоверение вместе с патентом открывало вход на сияющую лестницу славы, по ступенькам которой кадеты стремились вскарабкаться как можно выше.

Пирушка после церемонии вышла довольно скучной. Накануне Иносенсио предлагал плюнуть на традицию и после вручения отправиться всей компанией в хорошую таверну. Он даже произнес несколько названий, с видом знатока поясняя, где лучше готовят, где подают самое крепкое вино и где наиболее покладистые служанки.

– Клянусь, – громогласно восклицал он, – «Белым львом» все останутся довольны! Если вы хотите сидеть за столом, не липким от пролитого вина и разлитого соуса, – отправляйтесь прямиком туда.

Но его, увы, не послушали.

– По традиции училища, – возразил Педро, – награждение завершается торжественным обедом в большой зале. Наставники, падре Бартоломео, речи, пожелания. И ты хочешь оставить их всех у пустого стола, а самому отправиться отмечать выпуск вместе с портовыми девками?

– Лучше скажи прямо, – возразил вновь приобретший утраченную спесь Иносенсио, – что мамочка не отсчитала достаточно карманных денег и тебе нечем расплатиться за пирушку в таверне.

– Денег в кармане, – спокойно возразил Педро, – у меня больше, чем мозгов в твоей башке. А тебя никто не держит, иди в любой притон и пей что хочешь и с кем хочешь. Я же останусь с учителями.

– Неужели тебе не опостылели эти зануды? – ответил Иносенсио, резко меняя тон. – Сколько лет они нас мурыжили беспощадной зубрежкой, хватит уже!

Затевать драку перед выпуском ему не хотелось, да и Педро вовсе не был легкой добычей вроде Пепе. Мыслями Иносенсио был уже в порту Барселоны, где родители купили ему чин старшего лейтенанта на военной каракке. Вообще-то юношам после училища было принято присваивать только первый офицерский чин, но деньги в сочетании со связями легко переворачивают любую традицию. Стычка с Педро могла иметь далеко идущие последствия. Ведь его друг, высокомерный гранд де Мена, явно вступился бы за товарища, и тогда бы началась изрядная потасовка.

Драки Иносенсио не боялся, скорее наоборот, он любил горячий ток крови, гонимой участившим свой бег сердцем, звон опасности, белые от злости глаза противника. По свой натуре отпрыск семейства де Рей был прирожденным бойцом, его влекли драки, сражения – свист пуль и пушечная канонада были для него самой приятной музыкой. Но через две недели его военная каракка «Сан-Луис» выходила на патрулирование Средиземного моря, и травма, полученная в случайной драке, могла ненужно и бессмысленно задержать Иносенсио.

Обежав глазами лица кадетов и прочитав на большинстве из них явную поддержку предложения Педро, он с легкостью сдал позиции.

– Ну, я ведь всего лишь предложил. Хотел как веселее. Желаете слушать проповеди падре Бартоломео – будем слушать.

Иносенсио оказался прав – завершающая церемонию трапеза оказалась напыщенной и скучной. Про еду и говорить не приходится, ели почти то же, что каждый день – обрыдшие, опостылевшие блюда. Кашеварил в училище бывший кок, стряпня которого соответствовала простецким нравам матросского кубрика, но не нравилась юношам из дворянских семей, привыкшим к куда более изысканному столу.

Разумеется, руководству училища кулинарные способности бывшего кока были прекрасно известны, однако качество еды также входило в курс подготовки будущих морских офицеров. Им следовало научиться довольствоваться малым и быть готовыми к худшему.

Своей цели в Навигацком училище достигли вполне: выпускники привыкли месяцами питаться сухарями с солониной, считая это частью морской службы. К великой радости и удивлению, им еще предстояло выяснить, что на кораблях испанского флота офицеров кормят куда лучше, чем в Кадисском училище.

Перед тем как приступить к торжественной трапезе, падре Бартоломео намеревался прочитать короткую застольную молитву. Но его понесло: слова – долг, служение, святая вера, верность престолу – сыпались из него, точно овес из дырявого мешка. Проголодавшиеся выпускники, послушно склонив головы, дружно молились о том, чтобы поток красноречия уважаемого падре наконец-то иссяк.

Но чуда не произошло, падре говорил долго и страстно, и с не меньшей страстностью молодые организмы выделяли голодную слюну, от которой беспощадно подводило желудок и сосало под ложечкой.

После обеда разошлись по комнатам собирать вещи и готовиться к отъезду. Кадетам казалось, будто их отношения останутся прежними – они так привыкли друг к другу за годы совместной муштры, что сама мысль о расставании навсегда казалась невозможной. Им представлялось, будто ход жизни, размеренный расписанием занятий, степенно преодолевающий день за днем, продолжится с той же скоростью и в той же обстановке. Они еще не понимали, что невкусный обед и нудная церемония точно ногтем по пергаменту отчеркнули их детство и юность, и теперь, выходя из ворот училища, они предстают перед миром в новом, еще не обжитом ими качестве молодых офицеров.

Иносенсио опять попытался собрать компанию для похода в «Белый лев», но угрозы и увещевания падре Бартоломео не проскользнули незамеченными мимо ушей и сердец кадетов. Пройдет совсем немного времени, и, оказавшись во флоте, они полностью позабудут наставления святого отца и сольются с существующими там порядками. Пирушка в портовой таверне станет казаться им обыденным делом, ласки продажных девок – заурядной составляющей образа жизни, а проповеди корабельного падре – скучной церемонией, во время которой нужно заботиться лишь о том, чтобы вовремя прикрывать рот ладонью.

Кто-то уезжал завтра, кто-то через два дня, Сантьяго и Педро взвалили сундучки на плечи и пешком отправились по домам. Уже стемнело, но полная луна освещала город, словно гигантская лампа. Булыжник мостовых холодно блестел в лунном свете, окна домов светились розовым и желтым, сонно перебрехивались собаки. Свежий ночной ветер наполнял улицы Кадиса глубоким дыханием океана, жизнь представлялась ясной и правильной, наполненной добрыми предзнаменованиями.

На следующее утро Педро прибежал в особняк грандов де Мена переполненный радостным возбуждением.

– Санти, – он с силой сжал руку товарища, – отец вчера подарил мне патент лейтенанта. Через три дня военная каракка «Хирона» приходит в Кадис и я сразу приступаю к службе. Представляешь!

Он обхватил друга вокруг пояса, приподнял и закружил по комнате.

– Прямо от тебя иду к портному шить мундир! В доме переполох, моя сестрица Пепита уже плачет навзрыд, мать тоже украдкой слезы отирает, только отец доволен.

– А ты? – не удержался от вопроса Сантьяго.

– Я, – широко улыбнулся Педро, – я счастлив. И хоть «Хирона», прямо скажем, не «Сан-Луис», а дряхлая посудина, которая всего лишь сопровождает торговые суда из Венеции в Кадис и Барселону, но все равно это настоящая военная каракка и настоящая служба. Начну с малого, а там, глядишь, удастся перевестись на патрульное судно.

– Да, патент на «Сан-Луисе» – недешевое удовольствие, – согласился Сантьяго. – Патрульная служба – весьма прибыльное дело. Помнишь, как Иносенсио хвастал, будто за год вернет родителям стоимость патента?

– Охота тебе слушать этого хвастуна! – воскликнул Педро. – Иносенсио специально травил баланду, чтобы показать, какие премии отхватывают за трофеи на патрульных кораблях. Деньги за патент интересуют его родителей, как прошлогодние медузы. Они могут своему сыночку каждый месяц покупать по два таких патента. Вот мои старики с трудом наскребли нужную сумму: свадьба и приданое Марии-Хуаны съели все их сбережения.

– Ну, на твой патент все-таки осталось, – хлопнул друга по плечу Сантьяго. – Как ни крути, теперь ты офицер на военной каракке!

– Есть! – Педро подпрыгнул и вскричал грозным голосом: – Орудия правого борта к бою!

– Есть к бою, – отозвался Сантьяго.

– Пли!

Сантьяго схватил медный таз для умывания и бросил его на пол. Раздался оглушительный звон – друзья расхохотались.

– Послушай, гранд, – успокоившись, спросил Педро, – а на какой военной каракке будешь ходить ты? Небось на «Леванте», если не на самой «Кастилии»?

– Ты не поверишь, но мне отец еще ничего не сказал. Я-то думал, будто увидев диплом об окончании училища, он тут же вытащит из стола лейтенантский патент, но получилось вовсе не так.

– А как?

– И не спрашивай, – тяжело вздохнул Сантьяго. – Поздравил и отвернулся. Будто я принес расписку от арендатора об уплате долга.

– И что ты собираешься делать?

– Подожду денек-другой, поговорю с матерью, а потом пойду в лобовую атаку.

– С сеньорой Терезой лучше не обсуждать этот вопрос, – посоветовал Педро. – Я по своей матери сужу: начнется слезами, а закончится рыданиями. Моей дражайшей матушке блазнится, будто меня ранят в первом же бою. Я ей сто раз повторял, что на «Хироне» можно до старости не увидеть турецкие паруса и что служить на королевской военной каракке куда безопаснее, чем ходить ночью по улицам ее обожаемого Кадиса, но разве она меня слушает?

И еще совет, не жди штиля, поднимай все паруса и дуй полный фордевинд! У тебя есть на это все права и все основания!

– Ладно, – согласился Сантьяго. – После обеда, когда отец в хорошем настроении вернется из голубятни, попробую завести разговор о патенте.

Голуби были слабостью гранда де Мена. После долгих часов непрерывного сидения в душном кабинете он поднимался на плоскую крышу правого флигеля, где по его распоряжению была сооружена голубятня, и долго возился со своими любимцами. По крыше гулял свежий океанский ветер, лазоревая бухта Кадисской гавани лежала на расстоянии вытянутой руки. Казалось, стоит перегнуться через парапет ограждения, опоясывающего крышу, и можно пощупать пальцами рангоут кораблей, важно качающихся на рейде.

Гранд никому не позволял ухаживать за голубями: чистку, засыпку корма и добавление воды он выполнял собственными руками.

– Так я отдыхаю от сидения над бумагами, – как-то объяснил он Сантьяго.

– Пристало ли гранду мараться птичьим пометом? – удивился тот.

– Рубить человеческие головы и вспарывать животы, по-твоему, более чистое занятие? – вместо ответа спросил отец. – Травить собаками оленей или протыкать копьем вепря считается благородным развлечением, но сколько при этом проливается крови и сколько страданий доставляется ни в чем не повинным животным, ты не задумывался? Моя возня с голубями – совершенно невинное занятие, а если при этом приходится немного испачкать руки – достаточно кувшина с водой и чистого полотенца. Кровь не смывается так легко, сын мой, а терзания невинных продолжают взывать к Богу и после их мученической смерти.

– Оленей и кабанов ты называешь мучениками? – удивился Сантьяго. – Это же бездушные твари, уготовленные нам в пищу.

– Ты видел когда-нибудь, как олениха защищает своего детеныша от собак? А в глаза к ней заглядывал, когда псы рвут ее живой на куски? Эти благородные забавы пробуждают в охотниках звериную жестокость, а возня с голубями приносит в мое сердце только покой и удовлетворение.

После разговора с Педро Сантьяго решил действовать и подкараулил отца у входа в комнату последнего этажа, откуда вела лестница на крышу. Пока тот запирал висячий замок, Сантьяго быстро спросил:

– Отец, все мои товарищи разъезжаются по военным караккам. Педро через два дня уходит на «Хироне», а я еще не знаю, что со мной?

– А что с тобой, сынок? – ласково спросил гранд де Мена, поворачиваясь к сыну. – Неужели тебе хочется оставить нас с мамой дома и общаться с матросней? Обедать солониной с сухарями, не спать в ночную вахту, страдать зимой от холода, летом от жары и рисковать жизнью в боях с турками?

– Но отец, – воскликнул ничего не понимающий Сантьяго, – ради чего я заканчивал Навигацкое училище?!

– Ты усвоил полезные знания, – рассудительным тоном продолжил отец, пряча ключ во внутренний карман, – приобрел бесценный опыт и теперь можешь стать моим помощником. Почему бы тебе не разделить бремя забот, лежащее на плечах твоего отца?

– Но я не хочу корпеть над пергаментами! – голосом, полным отчаяния, вскричал Сантьяго.

– Жаль, жаль. А мне казалось, будто три года казармы повернули что-то в твоей голове, Санти.

– Отец! Если вы вздумали шутить надо мной, я не понимаю этих шуток. Если же вы говорите серьезно, я…

– Прежде всего, успокойся, – жестко перебил сына гранд де Мена. – Ты уже не в училище и разговариваешь не с однокашником. Если тебе так хочется скитаться по волнам на борту вонючей посудины, я могу устроить тебе опытное плавание.

Через несколько дней из Кадиса уходит в Геную каравелла «Гвипуско». Комендант нашего порта посадил на все торговые суда, приписанные к Кадису, команду солдат для охраны. Командир охраны «Гвипуско» заболел и списан по болезни на берег. Если хочешь занять, временно, разумеется, его место, я возражать не стану.

– Отец, но ведь у меня нет офицерского патента!

– Не будь формалистом, Санти. Этот кусочек пергамента – последнее, о чем тебе следует беспокоиться. Капитан каравеллы будет счастлив, если выпускник Навигацкого училища согласится ходить на его корабле.

– Но я думал… я рассчитывал попасть на военную каракку. Как все мои товарищи, мои друзья!

– Во-первых, Сантьяго, ты не такой, как все. Нечего равнять себя с мелкопородистой швалью, которая окружала тебя три года. У гранда де Мена свой путь и свое предназначение. Я все еще не теряю надежду, что ты образумишься и оставишь мысль о военной карьере. Учти, получив патент лейтенанта и поступив на каракку, ты надолго закроешь себе дорогу назад.

– Но я не собираюсь возвращаться, отец! Я еще даже не вышел на дорогу!

– Поплавай с годик на «Гвипуско». Если не передумаешь, куплю тебе патент старшего лейтенанта.

– На «Кастилии»!

– Ишь, чего захотел, – крутанул головой гранд де Мена. – Старший лейтенант флагманского корабля испанского флота должен уметь и знать куда больше, чем ты сейчас умеешь и знаешь. Купить можно что угодно, но справишься ли ты с младшими офицерами и матросами на таком представительном корабле? Как бы позору не набраться!

– За год на «Гвипуско» научусь! – воскликнул Сантьяго, уже смирившийся со своей участью.

– Ладно, если ты так хочешь, пусть будет на «Кастилии».

– Спасибо! – просиявший Сантьяго наклонился и с благодарностью поцеловал руку отца. Стоит покорпеть год на «Гвипуско» за возможность стать старшим лейтенантом «Кастилии». Вот где служба, так служба!

«Гвипуско» оказалась средних размеров каравеллой, чуть больше «Беррио», на которой Сантьяго провел немало часов во время учебы в Навигацком училище. Только парусное вооружение у нее было прямое, более современное, чем у «Беррио», и всего четыре двадцатифунтовых пушки, стрелявшие каменными ядрами. Две располагались на высокой кормовой надстройке и две в носовой части. Пушки позеленели от сырости и в деле, судя по внешнему виду, были очень давно.

– Вот вы и приведете их в порядок, – благодушно заметил капитан, толстячок лет пятидесяти, с лицом в красных прожилках, свидетельствующих о пристрастии к рому. – Ваш предшественник предпочитал мушкеты и замучил всю команду постоянными стрельбами.

– А разве матросы тоже обучены обращению с оружием? – удивился Сантьяго.

– Разумеется! Неужели вы полагаете, будто два десятка солдат, пусть даже храбрых и ловких, достаточны для безопасного плавания? У меня на борту каждый матрос дерется как лев!

– И часто приходится вступать в бой? – спросил Сантьяго.

– Слава Пречистой Деве, нечасто. Мы ведь каботажники, никогда не отдаляемся от берега. И если заметим подозрительные паруса, сразу пускаемся наутек к ближайшему форту. «Гвипуско» – резвая лошадка, догнать нас непросто. Да и кто осмелится напасть на судно, идущее под флагом объединенной Испании?!

– Глядя на пушки, можно предположить, что стреляли из них несколько лет назад.

– Вы правы, гранд. До сих пор нас атаковали только одномачтовые арабские лодки дхоу. Береговые разбойники подкрадывались в темноте, в надежде захватить врасплох. Обычно на стоянке половина команды напивается допьяна, но у меня на корабле дисциплина почти как на военной каракке, поэтому мы всегда наготове и встречаем негодяев дружным мушкетным залпом. Пойдемте, я покажу вам судно.

«Гвипуско» принимала на борт свежую воду и провиант, матросы таскали по трапу мешки и бочки. Капитан Луис и Сантьяго, в новом камзоле, очень напоминающем военный мундир, не спеша прогуливались по палубе.

– Длина каравеллы около двенадцати брасов, ширина два с половиной, – рассказывал капитан. – Экипаж тридцать матросов и двадцать солдат. Перевозим любые грузы, какой заказ попадется хозяину, тот и принимаем. Бывает зерно, бывают ткани, утварь всяческая, иногда скот. Скот перевозить я не люблю, после него корабль месяц воняет, точно хлев, да что делать! – Капитан горестно воздел руки к вершине грот-мачты. – Заботы о пропитании, никуда не денешься.

Второй этаж кормовой надстройки занимает моя каюта, милости прошу вечером на огонек. Ваша на первом, рядом с каютой моего помощника. Прежний начальник охраны занимал угол в форкастеле – носовой надстройке – вместе с солдатами, но для гранда де Мена мы сделали исключение.

– А кто раньше проживал в этой каюте? – спросил Сантьяго.

– Штурман, – коротко ответил капитан. – Но я попросил его обменяться с вами местом.

– Боюсь, ему это не понравилось.

– Не бойтесь, не понравилось, и еще как. Но я не могу поселить гранда вместе с солдатами, это нарушит субординацию и в конечном итоге подорвет дисциплину. Потом, при удобном случае, сыграйте с Алонзо в кости, он заядлый игрок и обязательно вам предложит. Спустите ему пару золотых, и все будет в порядке.

– Непременно воспользуюсь вашей рекомендацией, – слегка поклонился Сантьяго.

Выполнить совет капитана казалось проще простого – Сантьяго ни разу не держал в руках игральный стаканчик и был уверен в проигрыше. Но вышло наоборот: когда спустя неделю плавания он все-таки уселся с Алонзо метнуть кости, штурману в конце концов пришлось раскошелиться и доставать из пояса глубоко упрятанные монеты. Новичку везло, и хоть Сантьяго не хотел брать деньги, Алонзо настоял.

– Проигрыш заплатить – святое дело, – объяснил он. Скорее всего, штурман рассчитывал по-крупному отыграться, а для этого следовало обучить новичка главному правилу – проигрыш нужно всегда отдавать. Однако облапошить юного богача у Алонзо так и не получилось.

Через два дня после того, как Сантьяго представился капитану и начал потихоньку входить в курс дел, каравелла, загрузив трюм бочками с вином и кругами сухого овечьего сыра, взяла курс на Геную. Сантьяго вместе с капитаном, помощником и штурманом стоял на крыше кормовой надстройки, наблюдая за выходом «Гвипуско» из порта. Величественное, оживляющее душу зрелище! Особенно на глазах всей семьи, пришедшей проводить наследника титула в первое плаванье.

Когда столь представительная делегация, важно шествуя по причалу, приблизилась к борту каравеллы, капитан Луис сбежал по сходням и лично заверил гранда де Мена в своем совершеннейшем почтении, пообещав опекать Сантьяго, точно собственного сына.

– Не стоит расстраиваться, уважаемая сеньора, – попытался утешить капитан заплаканную госпожу Терезу. – Море нынче спокойно, а наши доблестные военные каракки отгоняют турецкие корабли далеко от берега. Плаванье совершенно безопасно, через месяц вы снова обнимите сына – даю слово капитана.

Он ошибался, добряк Луис. Сердце матери чувствительнее компаса, сеньора чуяла беду и оказалась права.

«Гвипуско», подняв малый парус на бизани, осторожно выбралась из гавани, отошла примерно на тысячу брасов в открытый океан и двинулась галсами вдоль берега. Команда действовала лениво, но слаженно, и плаванье больше напоминало морскую прогулку. На «Беррио» у Сантьяго не было ни одной свободной минуты. Сейчас же он стоял, опершись о перила, наблюдая за медленно проплывавшим берегом родной Испании. Он и не подозревал, насколько красива его родина, когда смотришь на нее со стороны моря.

«Пришло время познакомиться с солдатами», – решил Сантьяго. Он пытался сделать это в первый свой день на борту каравеллы, но большинство его подчиненных разбрелись по тавернам и портовым притонам, считая законным и правильным использовать короткое время стоянки для так называемого отдыха. Сегодня команда была в сборе, и капрал, по приказу Сантьяго, выстроил всех на палубе возле грот-мачты.

Вид у его солдат был неважный. Помятые, с заплывшими от пьянства лицами, небрежно одетые и плохо вооруженные, они больше походили на шайку разбойников, чем на солдат королевской Испании. На их фоне Сантьяго выглядел франтом, праздным зазнайкой, волею денег и происхождения ставшим начальником.

Солдаты нехотя выполнили приказ капрала и со скучающим видом принялись ожидать развития событий. Сантьяго начал с главного – проверки состояния мушкетов – и пришел в ужас. Если про пушки он получил хоть какое-то объяснение, то понять, почему главное оружие находится в таком состоянии, не мог.

– Принести масло и ветошь и начать чистку! – приказал он капралу.

– Эй, командир, – обратился к нему здоровенный детина с багрово заплывшим левым глазом. – Ты еще наши мечи не проверял. Может, глянешь?

– Извлечь мечи! – крикнул Сантьяго, и солдаты разом обнажили проржавевшие клинки.

– О Пресвятая Дева! – вскричал Сантьяго, хватаясь за голову. – Как вы сумели довести их до такого состояния?

– А ты не смотри на ржавчину, командир, – фыркнул детина. – Это кровь засохшая. В бою она мигом отлетит. Тебе доводилось бывать в бою, командир?

– Только в учебном, – честно признался Сантьяго. – Но отличить ржавчину от крови я умею.

– А ты хоть пользоваться этой штукой умеешь? – осклабился детина, указывая на меч, висящий у пояса Сантьяго. – Сперва помаши им в бою, покажи, чего стоишь, а потом командуй.

Солдаты расхохотались. Вызов был брошен, и Сантьяго понял: если он не поставит зарвавшегося нахала на место, служба на «Гвипуско» у него не заладится.

– Могу тебя поучить фехтованию, – резко ответил он.

– Меня? – еще больше осклабился детина. – Яйца курицу не учат, командир.

– Ну что ж, – стараясь говорить спокойным тоном, произнес Сантьяго. – Давай пофехтуем. И кто проиграет поединок, начистит оба клинка и мушкеты до зеркального блеска.

Он выхватил сияющий клинок из ножен и призывно помахал перед носом у детины.

– Кирасы не жалко? – спросил тот, поднимая свой меч, покрытый бурыми полосами ржавчины. – Новая, вся сияет, а вдруг поцарапаю, мама ругать будет.

– Попробуй поцарапай, – бросил Сантьяго и сделал выпад. Детина тяжело отпрыгнул в сторону, но все-таки сумел увернуться от меча. Подняв клинок на уровень груди, он бросился в атаку. На его тупой физиономии застыла гримаса презрения и гнева.

Капитан и помощник внимательно наблюдали за поединком из раскрытого окна каюты.

– Посмотрим, как справится юный гранд с корабельной вольницей, – пробурчал помощник.

– Или справится, – хладнокровно ответил капитан, – или по возвращении в Кадис я сдам его родителям. Но судя по тому, что я слышал о выпускниках Навигацкого училища, нашей вольнице придется туго.

– Посмотрим, посмотрим, – недоверчиво хмыкнул помощник.

Сантьяго не входил в пятерку лучших фехтовальщиков училища. Его оценивали как умелого, но заурядного фехтовальщика, Педро рубился куда ловчее, не говоря уже об Иносенсио. В первый раз оказавшись с настоящим мечом против противника, Сантьяго попросту воспроизвел то, чему его так долго и упорно учили. К его величайшему удивлению, сразу выяснилось, что детина не имеет понятия о фехтовании и представляет бой не как умелое выполнение заученных приемов, а как обыкновенную драку, в которой крик и выкаченные глаза должны запугать противника, а резкие выпады и беспорядочное, но частое размахивание мечом заменяют подлинное умение.

Справиться с ним оказалось совсем простым делом, Сантьяго провел простейший прием и легко выбил меч из рук нахала. Тот недоуменно посмотрел на обезоружившего его мальчишку, со звериным рычанием подхватил с палубы меч и снова бросился в драку.

Тело Сантьяго, больно битое деревянными мечами, надежно и ловко делало свою работу. Прошло всего несколько мгновений, и меч снова оказался на палубе.

Солдаты одобрительно зашумели:

– Вот это боец, это командир! Кончай базар, Мигель, бери ветошь и принимайся за работу.

Мигель поднял меч, недобро глянул на противника, но все-таки протянул руку.

– Давай оружие, командир, уговор есть уговор.

– Спасибо, Мигель, я чистил его сегодня утром. Займись своим мушкетом и клинком.

– Он мне нравится, – одобрительно произнес капитан, закрывая окно каюты. – Сразу виден потомственный гранд: решителен, тверд, ловок в бою, снисходителен к побежденному. Что бы там ни говорили – кровь не водица!

– На его месте так бы себя повел любой выпускник Навигацкого училища, – возразил помощник. – За три года муштры из кого угодно сделают офицера.

– Вы забываете, мой дорогой, что в Навигацкое принимают только отпрысков благородных фамилий. Окажись там простолюдин, никакая муштра не изменила бы его рабскую сущность. Повелевать умеет лишь тот, кто рожден повелевать, кому Богом предназначено отдавать приказы и вести за собой людей.

– Я желаю молодому гранду всяческих успехов на борту нашего корабля, – отозвался помощник, сам того не замечая, назвав гранда не юным, а молодым, что означало в его глазах подъем на более высокую ступень уважения. – Однако боюсь, что его противостояние с Мигелем далеко не завершено.

– Разумеется, – согласился капитан. – Оно никогда не завершится. Но наша вольная братия, именуемая охранной командой, признала его командиром, поэтому Мигелю остается лишь ворчать и подстраивать гранду мелкие пакости. Но не более того.

Солдаты занимались чисткой до самого вечера, и когда багровый шар усталого солнца приблизился к зеленой глади океана, Сантьяго устроил проверку. Разумеется, отдраить разом запущенное до ржавчины оружие было немыслимым делом, но состояние мечей уже можно было назвать сносным, а мушкетов – удовлетворительным.

– Завтра устроим стрельбы, – пообещал Сантьяго, – а потом я покажу вам пару основных фехтовальных приемов.

– А может, не стоит, командир? – раздраженно, однако без злобы спросил Мигель. – Твой предшественник заездил нас этими стрельбами. Не волнуйся, мушкеты держать в руках мы умеем.

– Вот завтра мы это и проверим, – отозвался Сантьяго.

– А ты стреляешь так же хорошо, как дерешься на мечах? – спросил один из солдат.

– Стреляю лучше, чем фехтую, – с гордостью ответил Сантьяго. – Правда, из пристрелянного мушкета. А в каком состоянии ваши?

– Вот завтра ты это и проверишь, – ответил Мигель.

– А что будет послезавтра, командир? – спросил Хуан, высокий жилистый солдат, уже успевший сообщить Сантьяго, что он происходит из рыбацкой деревушки и пошел в корабельные солдаты из-за крайней нужды.

– Послезавтра, – твердо ответил Сантьяго, – мы займемся пушками.

Каравелла осторожно приблизилась к белой полоске пены, выделяющей прибрежные рифы, и отдала якоря. Высокий глинистый берег уже накрыла ночная тень, солнце скрылось за горизонтом, и только красно-розовые облака, низко висящие над поверхностью океана, напоминали, что еще совсем недавно был день. Из камбуза доносились запахи вечерней еды, вся команда собралась на палубе, держа в руках котелки.

Капитан пригласил нового командира охраны отужинать вместе с ним. Стол, накрытый в капитанской каюте, поражал изобилием. Несколько сортов холодного мяса, паштеты, свежеподжаренная рыба, маринованный лук, теплый хлеб, батарея бутылок с вином. Увидев широко раскрывшиеся от изумления глаза Сантьяго, капитан усмехнулся.

– Вас в училище готовили к суровому быту на кораблях, не так ли?

– Так, – кивнул Сантьяго.

– Видите ли, дорогой друг, – произнес капитан, заправляя салфетку за воротник. – Большая часть моей жизни проходит в море, вот в этой самой каюте. У меня нет ни приятного общества, ни разумных развлечений. Жену я вижу три-четыре раза в году, если не реже. Еда – это единственное доступное удовольствие, хоть немного скрашивающее суровость существования на волнах.

За хорошим поваром капитаны судов гоняются, точно повеса за красивой девушкой. Мне повезло – на моего кока зарятся все офицеры Кадисской флотилии. Так что не удивляйтесь ни разнообразию, ни изысканности блюд, а берите ложку и – с Богом!

– А молитва? – спросил Сантьяго. – Когда на корабле вечерняя молитва?

– Вечерняя молитва, – расхохотался капитан. – О чем вы, мой юный друг? Вы находитесь на борту каботажного судна, а не в стенах благочестивого училища!

– Нам объяснили, – не отступал Сантьяго, – что прежде всего нужно быть хорошим католиком, а уже во вторую очередь дворянином и офицером.

– Конечно, конечно, – спохватился капитан. От слов гранда повеяло зловещим холодком святой инквизиции. Кто знает, как может повести себя этот свежий выпускник католического училища? Святые отцы знают свое дело и, вполне вероятно, воспитали фанатика и доносчика. На подлеца молодой де Мена не похож, но все-таки стоит поостеречься.

– Разумеется, вся команда «Гвипуско» истовые католики, преданные душой и телом святой церкви и королевской чете. Общего молебна у нас, увы, нет: океан, служба, штормы – короче говоря, плохие условия для совместной молитвы, поэтому каждый обращается к Создателю сам, по мере своей истовости и разумения.

– Тогда, если вы не возражаете, – попросил Сантьяго, – перед ужином я прочту вечернюю молитву.

– Разумеется! – вскричал капитан. – И меня, старого грешника, не забудьте помянуть!

Сантьяго вышел из-за стола, опустился на колени в углу каюты и жарко зашептал:

– Господи, вот уже заканчивается этот день, и перед ночным покоем я хочу душой вознестись к Тебе…

В училище Сантьяго не отличался богобоязненностью и религиозным рвением. Но тут, на «Гвипуско», в окружении простых и грубых людей, ему вдруг показалось важным держаться обеими руками за веру, возводившую невидимый, но хорошо ощущаемый препон между ним, грандом де Мена, и просторечивым хамством солдат и матросов.

– Аминь, аминь! – громогласно провозгласил капитан, когда Сантьяго, поднявшись с колен, вернулся за стол. – Приятно наблюдать столь трепетное отношение к нашей святой вере. Мы тут на кораблях закоснели в заботах о пропитании, погрязли в мелочах и частенько забываем о главном. Вот вы, мой дорогой друг, и будете напоминать нам о цели каждого христианина. А теперь позвольте угостить вас.

Обильный ужин завершила бутылка хорошо выдержанной мальвазии.

– Завтра предстоит трудный день, – произнес капитан, сделав маленький глоток и причмокнув от удовольствия. – Наверное, за столом вашего отца, уважаемого гранда де Мена, вы привыкли к таким винам, но мы, простые моряки, нечасто позволяем себе любоваться янтарным цветом сухой мадеры. Это настоящая мальвазия, видите плотный осадок в виде корки на стенках бутылки?

Капитан сделал еще глоток и опять причмокнул. Сантьяго пробовал мальвазию первый раз в жизни, в доме его отца на стол подавали кислое вино, пригодное лишь для утоления жажды в жаркий день. Гранд де Мена пил холодную воду из колодца и детей своих приучил любить этот простой и полезный напиток. Однако, боясь потерять лицо в глазах капитана, Сантьяго снова отхлебнул из бокала и чуть причмокнул в знак одобрения.

– Завтра мы пересечем Гибралтарский пролив и пойдем вдоль берега Гранадского эмирата. И хоть у объединенного королевства заключено с неверными долгосрочное перемирие и эмир даже платит дань в королевскую казну, но все нападения на каботажные суда происходят именно там.

Капитан Луис сделал еще один глоток и зажмурился от удовольствия, точно большой кот, которого чешут за ушком.

– Вы чувствуете аромат каленого ореха и тонкое послевкусие карамели, мой дорогой друг? Они присущи только настоящей мальвазии. Первый вкус еще как-то удается подделать, но аромат и послевкусие дает только виноград Серсиаль, выросший на благословенной земле острова Мадейра.

– Значит, завтра мы не будем останавливаться у берега на ночевку? – спросил Сантьяго, не разделявший восторгов капитана Луиса. Вино показалось ему приторно сладким, в этом оглушающем нёбо и язык липком потоке он не сумел обнаружить ни аромата каленого ореха, ни привкуса карамели.

– Ни на мгновение, – подтвердил капитан. – Не остановимся, пока не минуем берегов эмирата. Вся команда будет нести вахту с оружием в руках. Когда снова окажемся у христианской земли – устроим дневную стоянку и передохнем.

Закончив ужин, Сантьяго спустился на палубу, разбить охрану на три ночных стражи и выставить посты. Он действовал не задумываясь, в соответствии с тем, чему его обучили в Навигацком. Правила караульной службы были усвоены им на собственной шкуре – в училище стражу несли каждую ночь, дозорные из кадетов выставлялись у ворот и на стенах, а дежурный офицер неустанно обходил дозоры, проверяя, не задремал ли кто.

В первую смену – до полуночи – Сантьяго определил троих солдат: одного на корму, второго на нос и третьего в смотровую корзину на грот-мачте. Полная луна заливала океан мертвенно-белым светом, высокое небо, усеянное мириадами звезд, не застили облака, поверхность воды сияла и переливалась, поэтому пинас или дхоу, попытавшуюся подобраться к «Гвипуско», можно было заметить издалека.

Свежий ветерок омывал судно божественной прохладой, матросы и солдаты вытащили свои постели из кубрика и устроились ночевать на палубе. Сантьяго облокотился о борт и дышал полной грудью, наслаждаясь свежим воздухом. До его ушей донесся тихий разговор, приковавший внимание гранда.

– Говорят, сам Барбаросса пожаловал в наши края, – произнес незнакомый голос. – Грабит все испанские суда, которые попадаются ему в океане или Средиземном море, экипажи безжалостно топит, а корабли уводит в Малагу под защиту пушек эмирата.

– Да, я тоже слышал, – ответил ему Лурд, кок «Гвипуско». Он слегка шепелявил, и поэтому Сантьяго сразу его узнал. – Как бы нам с Барбароссой разминуться. Хочется еще пожить на свете, жену потоптать, рому попить, жареного мяса отведать.

– Да, уж ты наел брюхо, – произнес незнакомец, – славный из тебя корм рыбам получится. Но не бойся, наш гранд пушки наладит, шуганем Барбароссу, только пыль полетит в разные стороны!

– Пыль полетит, – хмыкнул Лурд. – Ты сначала попробуй попади в его корабль. Он же заколдованный, ни одно ядро до него не долетает.

– Ну уж, заколдованный, – в свою очередь хмыкнул незнакомец. – Очередная побасенка, а ты, Лурд, уши развесил.

– Турки и мавры известные колдуны, – ответил Лурд. – Я своими ушами слышал от матроса с «Андалузии», как Барбаросса задурил большую военную каракку. Они наткнулись на его корабль во время патрулирования. Барбаросса не дурак, в бой с караккой не ввязался, поднял все паруса и кинулся наутек. Ну, на «Андалузии» засвистели боцманские дудки, команда взлетела на ванты, и полным ходом вдогонку.

«Андалузия» ходкая посудина, да и парусов у нее побольше, чем у Барбароссы, – стали нагонять. Канониры носовых орудий уже фитили раздули, как вдруг расстояние начало увеличиваться. Что за чертовщина – полная парусность, ветер попутный, вода под форштевнем чуть не кипит, а каракка стоит на месте. Пока не догадались из кают-компании икону принести и произнести молебен – ничего не помогало. Как закончили «Богородица Дева, радуйся» – каракка точно птица полетела. Да поздно, от Барбароссы только мачты у горизонта остались, не догонишь.

– Это точно, – раздался третий голос, и Сантьяго сразу узнал Хуана.

– Турки – известные колдуны. Но мавры еще хуже будут. К нам в деревушку иногда их галеры заходят, воды питьевой набрать. Торговать с ними никто не хочет, все боятся, только воду продают, от воды не убудет. Так те, кто с маврами дела ведет, под одежду куски старой сети надевают, а руки, которыми деньги у них берут, мажут пеплом от сожженного куска сети.

– А сети-то чем помогают? – удивился незнакомый голос.

– Примета такая, – ответил Хуан. – Старики объясняют, что каждая ячейка в сети – это несколько крестов, из бечевы сплетенных. А крест – известное дело – от колдовства защита. Посчитай, сколько крестов на одном кусочке сети? Нигде столько не отыщешь.

– Ну а пепел при чем? – нетерпеливо выкрикнул Лурд. – Сеть, много крестов, понять можно. Но пепел-то, пепел как объяснить?

– Не знаю, – отозвался Хуан. – Старики так делают, а мы повторяем. Есть, конечно же, смысл и в пепле, только мне про него не рассказали.

– А я вот сам видел, – начал Лурд, – своими собственными глазами, ворожбу мавров. Мой брат держит мясную лавку в порту Эскомбрераса. Однажды в гавань вошло судно из эмирата, большая трехмачтовая каракка. Что им понадобилось в Эскомбрерасе – понятия не имею. Команда сразу шасть на берег, а страшные, а черные, в тюрбанах, с кривыми мечами, зубы только блестят, как мелом намазанные.

Мой брат как раз в окне лавки копченый окорок вывесил.

«Не хочу, – говорит мне, – чтобы колдуны-нехристи к окороку прикасались».

Взял и воткнул иголку над дверью и «Отче наш» произнес.

– Что-то у тебя не сходится, – перебил его Хуан. – Мавры не едят свинину. И на иголки им наплевать.

– Это был говяжий окорок, – сердито отозвался Лурд. – А вот наплевать им было или нет – сейчас услышишь.

Явились трое мавров под лавку, лопочут на своем языке быстро-быстро, будто причитают. Встали перед окошком, попялились на окорок и давай внутрь толкаться. Дверь открыли, а дальше порога ни-ни, иголка не пускает. И так пробовали, и этак, не могут перешагнуть. Плюнули в сердцах да и убрались восвояси.

– Да, – подтвердил незнакомый голос, – дело известное, колдуну под иголкой заговоренной вовек не пройти.

– А окорок все равно выкинуть пришлось, – закончил свой рассказ Лурд. – Брат глянул, а у того аж края позеленели. Отрезал кусок, бросил бродячей собаке. Та сожрала и на месте сдохла. Брат утащил окорок на свалку и тем самым избавил Эскомбрерас от свор бродячих псов – все передохли. С полсотни трупов на свалке обнаружили, кто этот окорок попробовал – смерть свою нашел.

– У нас говорят, – вмешался Хуан, – чтобы колдуна отвадить, надо напоить его нечистым. Мочи в кувшин плеснуть – три капли, вкус не изменится, и он поначалу не почувствует. А уж потом вода действовать начнет, наизнанку колдуна вывернет, и станет ему не до приключений.

– Держи карман шире, – возразил Лурд. – Колдуны народ опытный и берегущийся. Я видел, как мавры у нас воду пили – через палец. Кружку ко рту подносят, а большой палец перед губой держат вдоль края, чтоб вода не сразу в рот попадала.

– И что это дает? – спросил Хуан.

– Наговор хиреет. Вода заколдованная должна сразу внутрь попасть. Она и через кожу действует, но куда слабее. Большой палец – самый грубый из всех, поэтому наговор на нем выдыхается, и в рот вода попадает уже безвредной.

– Зачем же вредят они нам, колдуны проклятые?! – в сердцах воскликнул незнакомый Сантьяго голос. – Для чего ворожат, что мы им дурного сделали?

– Все от зависти, – ответил Лурд. – Зависть порождает злобу, злоба толкает на преступления. Колдуны люди завистливые, глаз свой на все кладут, и сколько у них ни есть, а мало. Несчастные, в сущности, создания – всегда им плохо. В золоте купаются, но другим завидуют. И вредят от злобы.

– Да чему маврам у нас завидовать? – удивился Хуан. – Живут они богаче, их матросы одеваются точно гранды. Корабли как кукольные, чистотой сверкают, не сравнить с нашими вонючими корытами.

У нас в деревушке одного рыбака штормом угнало к берегу эмирата. Взяли его в рабство, заковали в цепи, поставили работать. Работал он хорошо, вел себя смирно, тогда цепи сняли, определили на более легкую работу и разрешили передать весточку домой. За выкуп пообещали отпустить.

Жена рыбака продала все на свете, одолжила, у кого могла, и собрала деньги. Вернулся рыбак через три года, жену обнял и детей, жители деревушки сложились, помогли с лодкой и снастями рыболовными. Он умелый и ловкий, быстро поднялся, купил дом, и все пошло как прежде.

Казалось бы, живи да радуйся, а нет, тошнехонько ему стало. Ходил по деревушке чернее ночи, пить стал, злиться. Отцу моему по секрету рассказал – они с детства дружили, – что жалеет о возвращении. В рабстве у мавров ему сытнее, чище и спокойнее жилось. Так что завидовать им нечему и злиться не на кого, а уж ворожить из-за нашей тощей да опасной жизни только дурной будет.

– Глупый ты, глупый, – Лурд усмехнулся. – Все мошной меряешь. Не богатству они завидуют, а вере нашей. Правильной, истинной вере католической. Душа их, хоть и басурманская, но правду чует, потому и бесится.

– Если бы по-твоему было, – возразил Хуан, – так все мавры давно бы в христианство перешли. А они чего-то не спешат, чем ты это объяснишь?

– Страхом объясню. Муллы вместе с эмиром мусульман за горло держат. Шаг в сторону – секир-башка! Запугали людей! И звездочеты мусульманские, чернокнижники проклятые, морок напускают. Есть у них всякие тайные книги, в которых разные зловредства описаны, как завоевывать сильных людей и оказывать влияние на слабых.

– Ну, знаешь, – вмешался незнакомый голос, – у нас святая инквизиция тоже не подарок ко дню рождения. Черных книг они не держат, но дыба, испанский сапог и костер одинаково подчиняют и сильных, и слабых.

– Тихо вы, – испуганно перебил его Лурд. – Раскудахтались что квочки. Спать давайте, завтра гранд поднимет ни свет ни заря, стрельбы устраивать!

Ночью Сантьяго встал проверить посты. Караульные не спали, видимо, опасность нападения была вполне реальной и явственной. Особенно для тех, кто не один раз ее пережил. Сантьяго поднялся на кормовую пристройку и долго разглядывал темное серебро спящего океана. Из головы не шел подслушанный диалог.

«Мне казалось, – думал Сантьяго, – будто разговоры про волшебство – это удел восторженных девиц вроде Пепиты и Марии-Хуаны. Но вот взрослые, тертые люди с таким же запалом рассуждают о колдунах и забавляются историями, подобными тем, над которыми мы с Педро столько потешались.

Что общего между Лурдом, Хуаном и сестрами Сидония? Ничего, кроме рассказов про колдунов! Наверное, в тени этих историй кроется пока еще непонятная мне сторона жизни».

Он перевел взгляд на белую полоску прибоя, окаймлявшую черный берег. Где-то там, за четким силуэтом обрыва, освещенного лунным светом, прятались деревушки его родины. Угли в очагах еще тлели, разметавшись или свернувшись клубочком, спали разные люди, с разными мыслями, разными мечтами, разной судьбой.

«Однако вера у моих солдат далека от совершенства, – подумал Сантьяго. – Прежде всего мы католики, об этом не следует забывать ни при каких обстоятельствах! Когда пройдем эмират, надо будет устроить общий молебен, а перед ним произнести проповедь. Одну из тех, что говорил падре Бартоломео. Он так часто возвращался к корневым вопросам веры, что я могу легко повторить их. Настоящий командир, повторял падре, обязан заботиться не только о телах своих солдат, но в первую очередь об их душах.

Мои солдаты! Святое крещение, у меня уже есть мои солдаты!»

Сантьяго сменил позу, и перед его глазами снова заблистала лунная дорожка, рассекающая поверхность ночного океана.

– Наверное, я счастлив, – прошептал он, позволив ветерку сорвать слова с его губ и унести к берегу. – А буду еще счастливее. Жизнь только начинается!

Он вернулся в каюту, лег, не раздеваясь, и уснул, как засыпают здоровые юноши, едва прикоснувшись щекой к подушке.

Утро выдалось ветреное. Каравелла снялась с якоря и, переваливаясь на волнах, пошла мористее, огибая мыс, загораживающий вход в пролив. Ветер усиливался, зловеще свистел в вантах, становясь плотнее и порывистее. Но Сантьяго решил не отменять стрельбу, ведь бой на море может произойти в любую погоду.

В начале форкастеля, перед самым бушпритом, водрузили мишень, сооруженную из щита, на котором Сантьяго собственноручно вывел белой краской небольшой круг. Первым стрелял он сам и, несмотря на качку, засадил пулю в самую середину круга.

– Ого, – одобрительно зашумели солдаты. – Хороший выстрел! Молодец командир!

– Пистолет легче наводить, – объяснил свою удачу Сантьяго. – Он у меня по руке пристрелян, сам в цель ложится. Из мушкета будет куда сложнее. Давайте, начинаем по одному.

Только выпущенная Хуаном пуля угодила в край белого круга. Большинство с треском пробили щит, что для стрельбы в качку было совсем неплохим результатом, а две или три прошли мимо.

– Отлично, – подвел итоги Сантьяго. – Вы действительно умеете держать мушкеты в руках. Надеюсь, скоро распогодится, мы продолжим стрельбы, и я увижу, на что вы действительно способны.

Шли Гибралтарским проливом, начинающий штормить океан слал в спину «Гвипуско» длинные волны. На парусах взяли рифы, но каравелла все равно неслась стрелой. Волны швыряли ее из стороны в сторону, сбивая с курса. На палубу летели брызги и пена, ветер ревел все сильнее и сильнее. Сантьяго, хватаясь за поручни, отправился к капитану. Тот с невозмутимым видом стоял на полуюте с рупором в руках.

– Что, первый раз в шторме? – крикнул он, когда Сантьяго приблизился. Тот кивнул.

– Это волнение – игрушка для «Гвипуско»! – продолжал кричать капитан. – Зато с его помощью мы пулей промчимся мимо эмирата. Наберитесь терпения, до вечера море не стихнет. Идите к себе в каюту, там безопасней всего, не дай Бог волной смоет, что я потом скажу вашему отцу?!

Луис улыбнулся и подмигнул Сантьяго, и от его улыбки у юноши потеплело на сердце. Честно говоря, он боялся, и боялся сильно. Ему еще не доводилось оказываться на корабле такую погоду. Ветер уже не выл, а ревел, словно раненый зверь, каравелла шла бакштагом, то и дело уваливаясь под ветер в фордевинд и до самого бушприта уходя носом в зеленую мутную воду.

Сантьяго забился в свою каюту, сел возле круглого окна, выходящего на корму и закрытого толстым стеклом. Зрелище было ужасное, корму безостановочно мотало, задирая вверх, и тогда в окне возникали рваные тучи, или бросая вниз, к бешено пенящейся воде. Крепко держась за прикрепленный к полу стол, Сантьяго повторял проповеди падре Бартоломео и молил доброго Бога о спасении «Гвипуско».

Картины одна мрачнее другой сами собой возникали в его воображении. Ему представлялось, как от ударов волн каравелла разваливается на части, он, Сантьяго, выскакивает из каюты и видит прямо перед собой бушующую пучину. Нет ни палубы, ни мачт, ни бортов – обломок кормы стоит торчком и быстро погружается в море. Быстрее, вон там из волны показался обломок мачты, Сантьяго бросается в волны, плывет к мачте, цепляется за свисающий канат и крепко обхватывает руками дерево.

Верхняя одежда мешает плыть, надо заранее от нее избавиться. Сантьяго сбросил на пол собреропу, но, повинуясь привитой в училище привычке содержать свою комнату в идеальном порядке, тут же поднялся на ноги и повесил плащ на крючок.

Перемещаться по каюте можно было с большим трудом, качало немилосердно, и пока Сантьяго снова оказался на пришпиленной к полу скамье возле окна, его успело два раза крепко приложить о стол. Потирая ушибленные места, он истово шептал молитвы – в таком положении оставалось надеяться только на Бога. Он, милосердный, послал на «Гвипуско» эту бурю, и в Его же власти оставить корабль целым или развалить на части.

Образ Святой Девы висел над столом, рядом с металлическим зеркалом, в которое подобает глядеться только во время бритья. Негоже офицеру крутиться перед зеркалом, подобно легкомысленной вертихвостке. И пусть пока он еще не офицер королевского флота, но в его подчинении уже находится двадцать солдат, и все, чему его так беспощадно учили в Навигацком, должно быть выполнено самым лучшим образом!

Сантьяго привстал, чтобы приложиться к образу, но, наткнувшись на свой собственный взгляд в зеркале, от неожиданности плюхнулся обратно. Он уже видел такой взгляд и даже точно помнил, где и когда. Шторм и каюта чуть отодвинулись, и перед его мысленным взором встала картина недавнего прошлого.

В тот злополучный день он вместе с десятком кадетов и дежурным офицером совершал кавалерийскую прогулку. Ничего особенного, рядовые упражнения. Офицеру королевских войск подобало сидеть в седле, точно в мягком кресле, поэтому два раза в неделю кадеты полдня гарцевали вдоль берега, пересекая бесконечные пустые поля. Офицер то пускался в галоп, то переводил своего коня на быструю рысь. Иногда на полном скаку перепрыгивали через низкие каменные изгороди, огораживающие делянки, а то, не останавливая лошадь, нагибались почти до земли, подхватывая оброненный офицером плащ или флягу.

Дорогу кавалькаде пересек заяц. Чудом вывернувшись из-под копыт первой лошади, он понесся прочь, смешно подрагивая длинными ушами. Один из курсантов, внезапно одержимый непонятно откуда взявшимся ухарством, погнался за грызуном. Урожай был снят, и на поле, покрытом желтой, выгоревшей на солнце стерней, серый зверек выделялся отчетливо. Шансов на спасение у него не было никаких, курсант уже вытянул руку с плетью, чтобы прибить ею зайца, как вдруг передние ноги лошади провалились в нору, вырытую сусликом или хомяком, и через мгновение она вместе со всадником очутилась на земле.

Курсант быстро пришел в себя, стараясь не кривиться, поднялся на ноги и наткнулся взглядом на огромные, переполненные слезами глаза лошади. Обе ее передние ноги были сломаны, белые кости торчали наружу, особенно белые на фоне красной лужи, медленно расползавшейся по стерне.

«Я все делала для вас, – казалось, кричали эти глаза. – А теперь мне нужна ваша помощь, сильные, умные мои хозяева, которым я всю жизнь верно служила, сделайте что-нибудь, спасите меня от этой непосильной боли!»

Офицер спешился, быстро осмотрел лошадь, перекрестился, вытащил пистолет, вставил его поглубже в шелковое, коричневое ухо и нажал курок.

«Мои глаза похожи на глаза той лошади, – подумал Сантьяго. – Неужели я нахожусь в таком же безысходном положении, как она? Но ведь капитан Луис сказал, что такое волнение – игрушка для „Гвипуско“?! Может, он просто хотел меня успокоить? А может, так оно и есть, а я просто боюсь до смерти первого в жизни шторма? В любом случае делать мне нечего, остается только ждать и смотреть».

Он приник к окну. Над морем уже разливалось серое марево, предвестник приближающейся ночи. Вглядываясь изо всех сил, Сантьяго пришел к выводу, что его опасения напрасны, а капитан прав. Каравелла, словно резвая лошадка, перескакивала с одного вала на другой, легко взмывая на самый гребень и плавно скатываясь со склона. Валы не накрывали ее, а подбрасывали, поэтому ударов, могущих разломить судно на части, не было слышно. Это походило на раскачивание огромных качелей, вверх, до замирания сердца, два быстрых удара и вниз, опять до замирания.

Содержимое желудка рвалось наружу, и в конце концов Сантьяго, хватаясь за стены, добрался до двери, открыл ее и, упав на четвереньки, под завывания ветра вывернул содержимое желудка прямо на порог каюты. Его рвало еще несколько раз за эту ночь, длинную, нескончаемую, самую страшную и тяжелую ночь в его жизни.

К утру ветер перестал жутко завывать, волнение слегка уменьшилось, и Сантьяго решился выйти на палубу. Осторожно приоткрыв дверь, он посмотрел на порог, боясь ступить в собственную блевотину, но порог и ступенька лестницы перед ним были идеально чисты – шторм выдраил каравеллу до блеска.

Сантьяго осторожно обвел глазами судно, ища следы разрушений. К его величайшему удивлению, весь такелаж оказался на месте, а на вантах он заметил фигурки матросов, ставящих паруса.

– Гранд де Мена, – послышался сверху бодрый голос капитана Луиса. – Как вы провели ночь? Поднимайтесь ко мне, расскажите.

Сантьяго вскарабкался на полуют, где как ни в чем не бывало стоял, добродушно улыбаясь, капитан.

– Э, можете ничего не рассказывать, – произнес он, окинув взглядом позеленевшее лицо Сантьяго. – Первый шторм – это как первый бой. Главное, что он уже позади. К вечеру море окончательно уймется и, глядя на эту ласковую кошечку, вы даже не поверите, что совсем недавно оно устроило нам такую свистопляску.

Сантьяго перевел взгляд на море. Назвать происходящее на нем концом шторма мог или слепой, или самый безудержный оптимист. С подветренного борта стихия бушевала по-прежнему, крутые волны яростно кидались на каравеллу, обрушивая на палубу белые гребни. Правда, с наветренной стороны дело обстояло несколько лучше: волны плавно перекатывались, ныряя под киль.

– Удалось вздремнуть? – спросил Луис.

Сантьяго вместо ответа лишь махнул рукой.

– Отправляйтесь в каюту и поспите до вечера, – приказал капитан. – Вот вам мой совет, чтобы уснуть, нужно дышать в такт качке. И выпейте полстакана неразбавленного рому. Залпом, как лекарство.

Сантьяго последовал совету капитана, и хоть сама мысль о роме вызывала в нем дрожь отвращения, он, зажмурившись, влил в широко распахнутый рот половину стакана. Дыхание перехватило, а из глаз сами собой покатились слезы, ему показалось, будто вместо рома он проглотил жидкий огонь.

Отдышавшись, Сантьяго улегся на койку, пристегнул ремень, предназначенный удерживать его тело во сне, и со смехом заметил, что волнение на море значительно усилилось. Теперь каравеллу не только качало, словно на огромных качелях, но к тому же и поворачивало вокруг своей оси, так что потолок каюты медленно вращался перед глазами. Почему-то это кружение показалось Сантьяго страшно забавным, и он, разглядывая уплывающие доски потолка, долго хохотал, представляя растерянную физиономию Луиса, стоящего на полуюте.

Затем он припомнил совет капитана дышать в такт качке и постарался вдыхать, когда «Гвипуско» ложилась на левый бок, и выдыхать, когда заваливалась на правый. Он успел сделать пятнадцать-двадцать вдохов, но тут свет перед глазами померк, скрип корабельной обшивки отдалился, и сладкие грезы понесли его душу в чарующий мир сновидений.

Сантьяго проснулся, когда лучи заходящего солнца, проникнув через толстое стекло иллюминатора, осветили его лицо. Он встал, отряхнулся, жадно выпил теплой воды из фляги, набросил собреропу и вышел на палубу. Ветер сразу бросил ему в лицо тучу брызг, чистых, как слезы ребенка. Море было гладким и спокойным, пышные розовые облака висели у горизонта, и в них медленно, словно на параде, опускалось солнце.

Каравелла шла в полветра, переваливаясь с волны на волну, струи прозрачной зеленой воды шипели вдоль бортов, матросы, уставшие от шторма, в вольготных позах расположились на палубе.

– Вы еще не забыли, как пользоваться астролябией? – вместо приветствия спросил капитан Луис. – Как только выглянут звезды, надо будет определиться, далеко ли нас утащил шторм. Судя по компасу, мы все время двигались в глубь Средиземного моря, держа к югу на полрумба. Следовательно, «Гвипуско» сейчас идет недалеко от берега Африки, в пределах досягаемости турецкого флота. Очень важно точно установить наше местонахождение, а я, увы, уже с трудом различаю деления, не говоря о звездах. Поможете мне, Сантьяго?

– С радостью, капитан! – воскликнул юноша. – По навигации я был одним из лучших в училище.

– Вот и славно, – обрадовался Луис. – А сейчас отправляйтесь на камбуз, у вас вид сильно проголодавшегося человека.

«Неужели он не умеет работать с астролябией? – подумал Сантьяго. – Иначе откуда эта радость?»

Кусок поджаренной на оливковом масле солонины, крепкая луковица, стакан красного сухого вина и добрый ломоть хлеба подняли настроение Сантьяго чуть не до клотика. Попросив у капитана астролябию, он отнес ее к себе в каюту и принялся с жадностью рассматривать. Разумеется, это был куда менее роскошный прибор, чем в училище. Навигацкая астролябия была сделана из красного дерева, а вся разметка представляла собой инкрустацию слоновой кости, белые риски которой четко выделялись на темном дереве.

«Гвипуско» обладала примитивным прибором из потемневшей от морской соли бронзы. Риски, выгравированные на тимпане, когда-то покрывала черная краска, но со временем она стерлась, и в темноте правильно отметить риски было непростой задачей даже для человека с хорошим зрением. Поэтому радость Луиса стала вполне понятной, и Сантьяго с облегчением перевел дух.

Судно, управляемое несведущим капитаном, по мнению свежего выпускника Навигацкого училища, плыло прямо в ад, ведь в отместку за грех неграмотности демоны-губители должны были разверзнуть хляби небесные и стремнины морские и увлечь в пучину незадачливую каравеллу.

То, что «Гвипуско» уже который год благополучно бороздила моря под командованием капитана Луиса, Сантьяго как-то выпустил из виду. Грозные предупреждения учителей об ужасной каре, ожидающей невежественного офицера, нерадивого ученика Навигацкого училища, темным облаком окутывали его сознание, не позволяя здраво оценить реальность.

Сама астролябия была проще, чем та, по которой муштровали Сантьяго, и предназначалась только для определения высоты небесных тел, а по ней – географической широты судна. Сантьяго принес из камбуза угольков, тщательно натер ими тимпан, а потом снял остатки сажи чистой тряпочкой. Хоть ненадолго, но риски снова отчетливо проявились на зеленовато-золотистой бронзе. Можно было приниматься за работу.

Ровно в полночь Сантьяго и капитан Луис определились по белой точке Полярной звезды и принялись за расчеты. Закончив, капитан сверился с картой, отер обильно проступивший пот и снова взялся за расчеты. Проверка закончилась тем же результатом – «Гвипуско» шла полным ходом прямо к африканскому берегу.

– Поднимай солдат, гранд, – приказал капитан. – И будьте начеку – турки или пираты могут появиться в любое мгновение.

Команду «свистать всех наверх» на этот раз выполнили без дудок – боцман лично тормошил каждого матроса. В полной тишине, освещаемая светом ущербной луны, каравелла пошла галсами против ветра, удаляясь от опасной близости владений турецкого султана.

До самого утра Сантьяго вместе с Хуаном и пятью добровольцами приводил в порядок пушки. Когда огненно-желтый диск поднялся над горизонтом, все четыре орудия были в полной боевой готовности выкачены на огневую позицию и грозно смотрели из прорезей фортов.

Горизонт очистился, ветер переменил направление, и «Гвипуско», поймав крутой бакштаг, значительно прибавила в скорости. Капитан приказал раздать команде по кружке рому, но настроение, несмотря на отсутствие видимых причин, у всех было подавленное. Незримое, но явственно ощущаемое несчастье лежало на палубе, зубастое, словно акула.

Сантьяго собрал солдат и решил было устроить тренировочные стрельбы, как из корзины на верхушке грот-мачты раздался крик наблюдателя: «Парус на горизонте!» Капитан Луис, приставив ладонь козырьком, долго рассматривал белое облачко, а затем велел поднять все паруса.

– Готовьтесь к бою, – мрачно приказал он помощнику и Сантьяго. – Видимо, нас догоняет турецкий военный корабль. Выхода у нас два: или стать рабами у султана, или сражаться до конца. Я предпочитаю сражаться.

– Я тоже! – вскричал Сантьяго. Помощник капитана промолчал и перекрестился. На его подергивающемся от волнения лице багровой печатью проступило отчаяние.

После полудня преследующий «Гвипуско» корабль приблизился настолько, что его можно было хорошо рассмотреть. Большое желтое судно, по размерам и внешнему виду напоминающее военную каракку испанского флота, наклонив вперед громаду белоснежных парусов, неслось вдогонку, точно волк, преследующий зайца. Сравнение было более чем верным: каравелла с ее жалким вооружением смотрелась против военной каракки как жалкий зайчишка против матерой волчицы.

На бизань-мачте преследователя развевался длинный красный вымпел Османской империи. Золоченые края орудийных портов в высоких бортах корабля ярко сверкали, освещенные полуденным солнцем. Когда судно приблизилось почти на расстояние пушечного выстрела, на грот-мачте заполоскался еще один флаг – черно-рыжий.

– Святая Дева, – охнул капитан, – это Барбаросса! Мы пропали!

– Раздуть фитили! – крикнул Сантьяго. – Покажем этим разбойникам, как сражаются испанские моряки!

Канониры спешно выполнили приказ и застыли у пушек в ожидании команды. Моряки, бегая по вантам, точно обезьяны, спешно убрали паруса и растянули над палубой прочную сеть – защиту от обломков рангоута. А обломков, судя по грозному виду пиратского судна, ожидалось немало. Сантьяго уже мог различить голых по пояс разбойников, столпившихся на баке.

– Огонь! – крикнул он, вспомнив Педро и его детские крики на борту «Санта Катарины». – Все орудия – огонь!

Раздался грохот, пушки плюнули огнем и дымом, и перед бушпритом турецкого судна вздыбился большой всплеск. Такой же поднялся с левого борта. Два других ядра, выпущенные орудиями кормовой надстройки, угодили прямо в высокие борта каракки, и в них зазияли две основательные пробоины.

– Попали! – заорал вне себя от радости Сантьяго. – Перезарядить орудия! Целиться ниже ватерлинии!

Увы, канониры «Гвипуско» не успели приобрести необходимую сноровку, и, пока они возились в орудиями, пиратская каракка нагнала каравеллу и пошла параллельным курсом.

– Ложись! – закричал капитан, и вся команда бросилась ничком на палубу.

В этот самый момент каракка будто взорвалась, окутавшись клубами белого дыма: десять пушек левого борта дали залп прямой наводкой по несчастной каравелле.

«Гвипуско» содрогнулась от носа до кормы. Одно из ядер пролетело сквозь ванты и врезалось в середину грот-мачты, второе угодило в бушприт, превратив его в обломки, а восемь тридцатифунтовых ядер попали в правый борт. Ветер моментально отнес на «Гвипуско» облако едкого порохового дыма, от которого матросы и солдаты, вооруженные для ближнего боя, зашлись в яростном кашле.

Переваливаясь на зыби, каравелла медленно двигалась вперед, но ее часы были сочтены: правый борт, испещренный огромными дырами, напоминал решето, грот-мачта, срезанная больше чем на половину, указывала на небо расщепленным огрызком, натянутая над палубой сеть была загромождена обломками рей. Капитан Луис так и не поднялся на ноги, помощник, перевернув его на спину, осторожно похлопывал по щекам, но судя по бездвижности тела, капитан погиб на боевом посту от разрыва сердца или апоплексического удара.

В это время сквозь рассеивающееся облако порохового дыма, в опасной близости от каравеллы, проявились очертания каракки. Пиратское судно стремительно приближалось, и, прежде чем кто-нибудь успел сообразить, что происходит, «Гвипуско» снова вздрогнула от мощного удара.

Каракка ударила ее носом в бок, и тут же в воздух взвились десятки абордажных крючьев, железными когтями впившись в фальшборт каравеллы. Пираты споро подтянули корабли друг к другу и с бешеными воплями ринулись на палубу «Гвипуско».

Завязался безжалостный бой. Никто не молил о пощаде, немногих, бросивших оружие в знак сдачи, зарубили на месте. Не выдержав натиска пиратов, испанцы отступили с палубы на надстройки, возвышавшиеся на носу и корме каравеллы.

Бой был недолгим. Испанские моряки не могли противостоять пиратам в рукопашной схватке. Палуба покрылась телами убитых матросов и солдат, немногих уцелевших разоружили и, подогнав к планширу, заставили опуститься на колени.

Продолжал сражаться только Сантьяго. Пираты оттеснили его на палубу и, окружив кольцом, с большим интересом наблюдали за схваткой испанского офицера с двумя сотоварищами. Кираса на Сантьяго была погнута в нескольких местах рубящими ударами мечей, шлем расколот, левый рукав намок от крови, но он держался уверенно и решительно, все еще не понимая, что дерется, возможно, последний раз в своей жизни. Ему почему-то стало весело, годы учебных боев сжались в тугую пружину, и эта пружина заполнила все его тело, позволяя легко и быстро подпрыгивать, уклоняясь от вражеских ударов, резко приседать, пропуская над головой свистящий клинок, и самому молниеносным выпадом поражать противника.

Странно, во время учебных боев он никогда не мог ударить до крови. В Навигацком их воспитывали, что поединок должен закончиться ею – из разбитого носа или губы. Красный цвет обозначал победу, так приучали будущих офицеров не терять голову при виде крови, своей или чужой. Сантьяго били без малейших скидок, и ему был хорошо знаком солоноватый вкус, наполняющий рот. Но сделать такое товарищу, даже легонько, символически – он не мог. Поэтому над ним смеялись, обзывая чистоплюем и паинькой, особенно когда Сантьяго выигрывал бой, но не ставил завершающую красную точку.

Теперь же, в настоящей схватке, нерешительность и сострадание даже не коснулись его краем крыла. Сантьяго действовал беспощадно, каждым ударом стараясь убить или ранить противника. Вот уже четверо пиратов откатились в сторону, зажимая раны, но их место сразу занимали новые любители подраться. Положение Сантьяго было безвыходным. Он уже чувствовал приближение усталости и понимал, что один из новых противников со свежими силами достанет его своим мечом.

– Оставьте его в живых, – прогремел грубый голос.

Пираты расступились, и в круг вошел здоровенный пират в роскошной, но потрепанной одежде. Ярко-рыжую шевелюру не прикрывали ни шлем, ни шляпа, в густой, до середины груди бороде уже блестели серебряные нити, не совпадавшие с веселым блеском голубых глаз. На боку у верзилы висел длинный меч, а за пояс был воткнут огромный «скорпион», но не с тремя подвесками, а с большим шаром, утыканным шипами. Судя по тому, с каким уважением смотрели на детину пираты, это и был их главарь, легендарный Барбаросса.

– Покажите мне петушка, – добродушно произнес Барбаросса, вытаскивая меч из ножен. И повадками, и длиной клинка он напоминал Иносенсио, только двигался более мягко и гибко, точно огромный зверь, вставший на задние лапы.

Говорил он по-турецки с мягким, незнакомым Сантьяго акцентом. За годы муштры в училище он неплохо выучил этот язык и мог безошибочно различить, кто говорит – турок или испанец. Однако Барбаросса больше не произнес ни слова, а, подняв меч на уровень лица противника, внезапно сделал резкий выпад.

Сантьяго не стал отражать удар, а просто ускользнул в сторону, в душе благословляя Иносенсио, приучившего его к такого рода приемам. Барбаросса хмыкнул и, удерживая клинок на том же уровне, махнул им поперек, стараясь угодить в незащищенную кирасой шею противника. Сантьяго мгновенно присел, пропустив клинок над головой, а затем, быстро выпрямившись, ткнул своим мечом в правый бок пирата. Удар был смертельным и неотразимым, ведь клинок противника находился в это время с другой стороны, однако, к изумлению Сантьяго, меч поразил пустоту. Барбаросса каким-то удивительным образом сумел отпрыгнуть и оказался вне пределов досягаемости.

Увидев его недоумевающую физиономию, пираты расхохотались.

– А ты умелый, – довольным тоном произнес Барбаросса. – Давно таких не встречал. Где тебя научили драться?

– В Навигацком училище Кадиса, – ответил Сантьяго, держа меч перед собой и зорко следя за каждым движением Барбароссы. Он был уверен, что тот затевает разговор с одной-единственной целью – усыпить его внимание и одним неожиданным ударом завершить бой.

– Значит, ты испанский офицер. Молодец король Фердинанд, заботится о том, чтобы нам не было скучно!

Пираты снова расхохотались. Стоящие за спиной Сантьяго могли беспрепятственно вонзить ему в спину свои мечи, но он был уверен, что ни один из них не осмелится помешать забаве предводителя.

– Ну и как же зовут тебя, офицер?

«Старый прием, – подумал Сантьяго. – О нем учитель фехтования, однорукий Огрызок рассказывал. Главное для человека – звуки его имени. Когда он их слышит или произносит, его внимание рассеивается. Хочешь сбить с толку противника – окликни его по имени. Этот разбойник неплохо обучен».

– Я Сантьяго де Мена, – ответил Сантьяго, не спуская глаз с Барбароссы.

– Де Мена, говоришь? – слегка удивленно переспросил тот.

– Де Мена!

– Сантьяго, значит? – словно не расслышав, произнес главарь пиратов.

– Да, Сантьяго.

В это мгновение Барбаросса поднял меч и сделал молниеносный выпад, но молодой гранд, готовый к такому повороту дела, легко отразил его.

Барбаросса поднял меч вверх, словно салютуя.

– Мое почтение Навигацкому училищу Кадиса!

Сантьяго замер, ожидая дальнейшего. В том, что пират не оставит его в покое, он не сомневался. Но дальше схватки его мысль не шла, словно застопорившись на «здесь и сейчас». Он даже не хотел думать, что будет потом, в его нынешней вселенной будущего попросту не существовало.

Барбаросса вернул клинок в ножны, со щелчком ударив гарду о металлическое устье, и вытащил из-за пояса «скорпион». Сантьяго доводилось встречать такое оружие, его использовала конница Астурии, и Огрызок однажды показывал кадетам, как им работают, ловко вращая две подвески одной рукой. Единственное, что запомнилось от того урока: от «скорпиона» нужно уклоняться и, пока противник, увлеченный ударом, поднимает руку для нового замаха, атаковать самому.

Но Барбаросса словно читал его мысли, он не стал наносить удары «скорпионом», а принялся вращать его перед собой с такой скоростью, что увесистый шар, висевший на цепи, почти скрылся из виду. Не прерывая вращения, главарь пиратов стал медленно надвигаться на Сантьяго.

Недолго думая, тот сорвал левой рукой шлем с головы и бросил в лицо Барбароссе. Сверкающий круг пресекся, шлем со звоном отлетел в сторону, а Сантьяго, прыгнув вперед, вонзил меч в пространство, где только что находился пират. В следующее мгновение «скорпион» обвился вокруг меча и выдернул его из руки Сантьяго.

– Вот и все, – усмехнулся Барбаросса, – забава кончилась. Ты хороший солдат. И храбрый. Твое войско сражалось слабовато, в основном разбежалось и попряталось. Только ты бился честно. А честность заслуживает награды. Поэтому, – издевательски ощерился Барбаросса, – убивать тебя мы не станем. И в рабство не продадим. Просто бросим за борт, и плыви, дорогуша, куда пожелаешь. Хочешь в Африку или к родной Испании – выбор за тобой. До Испании, правда, несколько дальше. Ты плавать-то умеешь?

– Умею, – мрачно ответил Сантьяго.

– Ну вот, – осклабился Барбаросса, – твоя жизнь в твоих руках. Дуй к берегу.

Он запрокинул голову и засмеялся, показывая белые крепкие зубы. Вместе с главарем зареготали все пираты.

– К берегу? Вы смеетесь! До него же…

– А это, дружок, не моя забота, – прервал его Барбаросса. – За борт его, ребята!

Сантьяго крепко схватили сзади за плечи и потащили к планширу. Стоявшие на коленях уцелевшие моряки «Гвипуско» с немым отчаянием наблюдали за расправой. В тяжелой кирасе и в сковывающей движения одежде Сантьяго должен был камнем пойти на дно.

Его подтащили к планширу, безжалостные руки подняли в воздух, еще мгновение и…

– Стоп! – прогремел голос Барбароссы. – Сантьяго, говоришь, де Мена из Кадиса? – то ли переспросил, то ли повторил главарь пиратов. – А отца твоего как звать?

– Гранд Мигель Игнасио Идальго Мондарте Кристобаль де Мена, – твердо произнес Сантьяго.

Словно тучка наплыла на лицо Барбароссы, но он моментально взял себя в руки и оскалил в усмешке крепкие зубы.

– Ладно, сделаем еще одно послабление для честного бойца. Бросьте испанца в шлюпку!

За бортом «Гвипуско» была крепко принайтовлена шлюпка, родная сестра тех, на которых Сантьяго ходил в Навигацком училище. Пираты перерубили концы, скрепляющие ее с каравеллой, бесцеремонно швырнули внутрь испанца и спустили шлюпку на воду.

– Держи, – Барбаросса кинул ему мешок. – Тут хлеб, а в шлюпке должен быть бочонок с водой. Коли его нет – можешь пенять только на своего капитана. Удачи, гранд де Мена!

Как только шлюпка закачалась на волнах, Сантьяго споро взялся за дело. Ему тут все было знакомо: вытащив из-под передней банки парус, он поднял его, закрепил шкоты и сел к рулю. Ровный ветер, дувший от берега Африки, понес шлюпку в глубину моря, но Сантьяго было все равно, куда плыть, лишь бы поскорее скрылся из виду пиратский корабль. Барбаросса может в любое мгновение переменить свое решение, и тогда…

Впрочем, зачем беспокоиться о будущих бедах, пока парус туго прогнулся под ветром, шлюпка несется по морю, а расстояние от пиратской каракки с каждым мгновением растет. Сантьяго все еще не верил своей удаче: мало того что он спасся от неминуемой гибели или позорного рабства, но перед выходом из Кадиса помощник капитана при нем укладывал в шлюпку запас провианта на десятерых человек. Сантьяго собственными глазами видел, как под задней банкой крепили бочонок со свежей водой, а это означало, что он спокойно выдержит путешествие через море, до самых берегов Испании. Только бы не налетел шторм, все остальное – в его руках. Даст Бог, море останется спокойным, что в это время года вполне вероятно, а с управлением шлюпкой он справится самым лучшим образом.

Тем временем пираты бросились очищать «Гвипуско» от товаров. Выстроившись живой цепью, они перетащили ценную часть груза к себе на корабль, сняли пушки, запасы пороха и пуль, собрали оружие и съестные припасы и пустили полуразрушенное судно кочевать по воле волн. К тому времени крохотное пятнышко паруса на шлюпке Сантьяго уже затерялось в сиянии морской глади.

Часть III. Русский варвар

Вернувшись на каракку, Барбаросса отдал несколько распоряжений, прошел в свою каюту и, удобно развалившись на мягкой кушетке, глубоко задумался. Ветер свистел в снастях, корабль хорошо держал курс, и он позволил себе расслабиться.

Капитанская каюта являла собой сборище неуместной на море роскоши. Барбаросса унаследовал ее от прежнего капитана, смещенного командой за неточный, а следовательно несправедливый дележ добычи. Ошибался капитан, разумеется, в свою пользу, что и послужило непосредственной причиной его преждевременной мучительной смерти. За два года своего капитанства он успел натащить в каюту множество дорогих вещей с разграбленных каракк и каравелл.

Не обращавший внимания на удобства Барбаросса поначалу оставил все как есть, а затем привык и стал с удовольствием ступать по дорогому восточному ковру, пользоваться золотой и серебряной утварью из украшенного затейливой резьбой буфета, снятого с военной испанской каракки, читать при свете массивной люстры чеканного серебра. Мягкая кушетка, на которой он развалился, была обита тисненой сарагосской кожей, а широкое окно из прозрачнейшего толстого стекла прикрывали занавеси игриво-красного цвета. За почившим капитаном вилась слава сластолюбца, и про оргии, устраиваемые в его каюте, скучавшие во время штиля пираты до сих рассказывали со вздохами сожаления.

От мысли, пришедшей внезапно в голову, Барбаросса подскочил с кушетки. Сняв с груди веревочку с ключиком, он отпер выдвижной ящик в буфете и достал из него шкатулку. В шкатулке хранились аккуратно сложенные клочки бумаги – донесения, полученные с голубиной почтой. Капитан пиратского корабля вытащил последнее, прилетевшее две недели тому назад, развернул его и, прочитав, от досады изо всех сил хлопнул себя по ляжке. Три тысячи чертей! Как же он такое позабыл?! Но разве мог он предположить, что «Гвипуско» унесет так далеко от испанского берега! Хорошо еще, что непоправимое не случилось! Но с остальным безобразием что теперь делать?! Удастся ли выкрутиться из положения, в которое он сам себя загнал по непростительной забывчивости и недостатку внимания? Три тысячи чертей!!!

В приоткрытое окно задувал свежий ветерок, гнавший каракку к берегам Испании. От планов на ближайшее будущее мысли Барбароссы незаметно уплыли в прошлое, сначала недавнее, а затем, словно ком со снежной горы, покатились все дальше и дальше.

Оказавшись в новгородском порту, Афанасий побрел вдоль причалов, разглядывая пришвартованные корабли. Среди шитиков, шнек, беспалубных ладей и разной величины шлюпок выделялось крупное двухмачтовое судно под флагом с изображением черного двуглавого орла, хищно растопырившего когти. Над кормой возвышалась платформа с зубчатым ограждением, такая же, но поменьше, была приделана и на носу.

«Ладно устроено, – подумал Афанасий, – с таких платформ противника бить самое милое дело».

Он подошел ближе, но из-за высоких бортов судна ничего не удавалось разглядеть. Под палубной надстройкой в бортах были прорезаны окна, закрытые толстым стеклом. Стекло Афанасий видел только в Спасо-Каменной обители, стоило оно немало, даже у бояр и воевод окна в горницах были по старинке затянуты бычьим пузырем.

Судя по суете матросов, судно готовилось к отплытию. Афанасий постоял немного, с завистью разглядывая чистые, словно только что вымытые борта, отдраенные сходни светлого дерева с любовно заглаженными краями, вдохнул запах открытой воды и свежей рыбы, вздохнул, припомнив детство на Кубенском озере, и двинулся было дальше. Но тут до его слуха донесся разговор, начавшийся сразу на высоких тонах и быстро сорвавшийся на крик.

– Где Эрик? – требовательно прорычал низкий бас. – Пора сниматься, больше нельзя его ждать!

– Герр капитан, – заискивающе отозвался писклявый голосок, – боюсь, Эрик не вернется.

– Что значит не вернется?! – загремел капитан.

– Сегодня утром мы зашли в корчму промочить горло перед плаванием, – пустился в объяснения писклявый голос. – Вы ведь не разрешаете на корабле даже губы смочить, поэтому мы и решили перед отплытием взять свое.

Разговор шел на ливонском или, как поправлял Афанасия преподобный Ефросин, на языке Неметчины, немецком.

Основам этого языка обучил василисков Онисифор, ведь в землю ливонскую они хаживали чаще всего. А преподобный, развлечения ради, частенько во время беседы переходил то на фряжский, то на гишпанский, то на ливонский.

Афанасий про себя злился, не понимая, какая может быть забава, если тебя на сотни верст вокруг никто не понимает! Но толку от его злости не было никакого, Ефросин хоть и замечал гримасу недовольства на лице бывшего василиска, но не успокаивался, то ли подтрунивая над безропотным учеником, то ли превращая забаву в учебу.

И вот пришло время пожинать плоды давних трудов. Чужеземный говор, невнятный уху новгородца, был вполне понятен Афанасию. Не до последнего слова и не сразу, но разобрать, о чем шел разговор, вполне получалось.

– Взять свое! – презрительно захохотал бас. – То есть напиться до поросячьего визга и завалиться спать под лавку?

– Вовсе нет, герр капитан! Залить меду, добрать браги и на борт. Мы так и собирались, но тут принесла нелегкая какую-то стерву портовую, начала она Эрика улещать, болтать что-то на своем языке да титьками призывно трясти. Ну, Эрик распалился, посадил ее на колени, стал уже прилаживать, а тут явился хахаль этой стервы и полез в драку.

– В драку с Эриком? – удивился капитан. – Смелые, однако, люди в новгородских корчмах!

– Да хахаль пьяный был, на ногах еле держался. Вроде не видел, кого задирает. Эрик его просто отпихнул, тот улетел в угол, голову разбил. Стерва в крик, людишки лихие набежали, давай шум поднимать, деньги требовать. Мы поняли, что все подстроено, стали к выходу пробиваться, тут Эрику кто-то нож в спину и засадил.

– Ув-ва! – вскричал капитан. – Где же он?

– Ну, мы немножко разнервничались, – продолжил писклявый, – порушили скамейки в кабаке, столы разбили.

– А мебель-то при чем?

– Так мы ее о хари эти паскудные разбили да о хребты позорные. Выгнали вон лихоимцев, взялись за Эрика, а тот уже не дышит. Пришлось одежду его разделить, а тело в корчме оставить, пусть корчмарь разбирается, если не умеет поддерживать порядок в своем заведении. В общем, не ждите Эрика, он не вернется!

– Хорошенькую новость ты принес, Питер, перед самым выходом в море! – пробасил капитан. – Где мне теперь искать командира охраны?

– Мало у нас хороших бойцов?

– Бойцы бойцами, да тут голова нужна. И меч, кстати, тоже. Обратно через Ладогу идти, по Неве подниматься! Каждый клинок на счету!

Афанасий отодвинул в сторону матроса, загораживающего сходни, и решительно двинулся на корабль.

– Кудой? – на ломаном русском заорал матрос. – Низзя!

– Поговорить с герром капитаном, – по-ливонски ответил Афанасий застывшему от изумления матросу.

На палубе царили чистота и порядок, словно команда только что завершила уборку. Капитан, высокий, дородный мужчина с обветренным лицом, одетый в коричневый камзол, разукрашенный золотыми позументами, уставился на незнакомца. Взгляд его маленьких блестящих глаз, расположенных близко к массивному носу, выражал недоверие и недоброжелательство.

– Ти кто? – спросил он по-русски.

– Я слышал, – медленно выговаривая слова, ответил на ливонском Афанасий, – вы ищете бойца. Возьмите меня.

– Тебя? – удивленно произнес капитан, подходя ближе и словно ощупывая незнакомца внимательным взглядом. – А что ты умеешь?

Следом за ним подошел высокий юноша с испитым лицом и мешками под глазами, видимо обладатель писклявого голоса. Кадык на длинной красной шее дергался, словно его обладатель непрестанно сглатывал слюну. Руку юноша держал на рукояти меча, а узкие бесцветные губы кривились в презрительной усмешке.

– Умею убивать, – твердо произнес Афанасий. – Это ведь как раз то, что вам нужно.

– А язык наш откуда знаешь?

– Отец научил. Он нанимался охранником на ганзейские суда, – ответил Афанасий.

– Были такие, помню, – согласился капитан. – Ну-ка, проверь его, Питер, – приказал он юноше.

Тот мгновенно выхватил меч и ткнул Афанасия в грудь. Меч не сумел даже прикоснуться к кольчуге, Афанасий отскочил, вырвал свой меч из ножен и резким ударом выбил оружие из руки не ожидавшего нападения Питера.

– Ого, – подивился капитан. – Вижу, что умеешь. Судя по всему, ты парень не промах, я тебя беру на корабль за стол и койку.

– А за службу сколько положите? – спросил Афанасий.

– Я уже сказал, – прогудел капитан, – стол и койку. И скажи спасибо, мил человек, что на борт пускаю, тебя ведь уже с собаками по всему Новгороду ищут. Иди в трюм, Питер тебе покажет, где укрыться за бочками, – он кивнул на юношу, – там и просидишь, пока не отойдем от Новгорода.

– Что ты такое несешь?! – возмутился Афанасий, пораженный догадливостью ганзейца. – Какие собаки, кто меня ищет?

– Сейчас я тебе объясню, – усмехнулся капитан. – Вояка ты ловкий, только попал в переплет. Одежда на тебе с чужого плеча и свежей кровью перепачкана, – он ткнул пальцем на низ рубахи, выглядывавшей из-под кольчуги. Афанасий опустил глаза и заметил пятна крови, видимо, брызнувшей из спины брата Федула, разрубленного чуть не пополам мечом стражника.

– Рукава коротки, – продолжил капитан, – и показывают то, что тебе лучше скрывать. Взгляни-ка, дружок, на свои запястья.

Афанасий поднес руки к лицу. Да, запястья были стерты наручниками, розовые полосы и царапины опоясывали их, точно браслеты.

– А кольчугу такую носят только дружинники, – усмехнулся ганзеец, – да и меч у тебя хорошей работы, что означает одно. – Он остро глянул прямо в глаза Афанасия и завершил: – Уж не знаю, за какие провинности, но посадили тебя, друг мой, на цепь, а ты, тоже не знаю как, оковы разбил, охранника зарезал и в его одежде ищешь корабль, чтобы сбежать подальше. Ладно, ладно, можешь не отвечать, это я так, только предполагаю. Иди сначала на камбуз, поешь до отвала и вались спать. Завтра мы будем уже на Ладоге.

Ганзейский когг по Волхову-реке шел сторожко, опасаясь мелей, а выйдя на простор Ладожского озера, поднял паруса и понесся, полетел, с шумом рассекая воду. Афанасий, никогда не ходивший на таком большом судне, полдня точно зачарованный простоял на носу, наблюдая за белыми бурунами под форштевнем, не в силах оторвать взгляд от озерного покоя. После черной могилы темницы безграничная водная ширь казалась раем, глаз, уставший постоянно упираться в преграду, отдыхал. Подошел капитан, постоял рядом, поняв его состояние, похлопал по плечу и отправился восвояси, не сказав ни слова.

По Ладоге шли неделю, шли спокойно, видимо, опасность не предвиделась. Охрана, пятнадцать оболтусов, похожих на разбойников, спала с утра до вечера. Их безделье, похоже, раздражало капитана. На стоянках, когда с когга сгружали товары, взятые в Новгороде на небольшие расстояния, он ставил охранников в одну живую цепь вместе с матросами. Кули, рогожи, бочки степенно перекочевывали из корабельных трюмов на пристань. Алчный ганзеец не упустил ни одной возможности заработать по дороге, хотя главный груз – тюки мехов – занимал большую часть когга.

Охранники вяло ругались, но шли на разгрузку.

– Нечего залеживаться, – наставительно рычал капитан. – Когда до дела дойдет, меч в руке не удержите от безделья. Давай, давай, пошевеливайся.

– Капитан, он же хозяин когга, – пояснил Афанасию Питер. – Все мы в его руке. Жалованье у нас небольшое, главный кусок перепадает по прибытии в Любек, когда товар на склады уходит. Там хозяин каждому добавляет по своему разумению. Разница по сравнению с жалованием может быть в два-три раза. Все это знают, потому и стараются.

Питер, по указанию капитана, свел Афанасия на нижнюю палубу под кормовой надстройкой, открыл кладовую, набитую всяким оружием, и велел:

– Выбери, что по руке. Скоро в Неву войдем, там весело будет.

Афанасий подобрал себе большой лук, наладил, прикинул по руке кистень, сменил меч на более длинный. Узкую и короткую кольчугу он оставил в кладовой, а вместо нее взял нагрудник из толстой кожи и такие же нарукавники. Теперь оставалось лишь встретить противника, и тот не заставил себя ждать.

После безграничной озерной глади Нева показалась Афанасию сумрачной и скучной. Пологие топкие берега, покрытые низким кустарником, тянулись и тянулись, не давая взгляду возможности зацепиться. К вечеру река начала заметно сужаться, капитан, не раз и не два проходивший через эти места, велел охране приготовиться и ждать нападения. Сумерки уже собрались упасть на серую поверхность Невы, когда из-за мыса выскочила большая ладья, набитая вооруженными людьми, и помчалась наперерез коггу.

– Навести пушку, – хладнокровно приказал капитан.

– Погодите-ка, – попросил Афанасий, доставая лук. – С этими я сам управлюсь.

– Попробуй, – согласился ганзеец.

Матросы быстро разобрали оружие и спрятались за высокими бортами. Охранники, стараясь держаться незаметно, заняли места на платформах на носу и корме судна. Афанасий подошел к краю носовой платформы и принялся рассматривать быстро приближающуюся ладью.

На веслах сидели человек двадцать, еще примерно столько же стояли вдоль бортов и громко орали, желая запугать команду «купца», а себя взбодрить.

«Подлые людишки, – подумал Афанасий. – Сброд человеческий. Главное, чтобы стрел хватило».

Он вытащил первую, приладил к тетиве и почти не целясь пустил в рулевого. Тот вскрикнул, нелепо взмахнул руками, упал в воду и камнем пошел ко дну. Ладью потянуло вправо, и спустя несколько мгновений она стала боком к носу когга. С высокой платформы Афанасий видел нападающих словно на ладони.

Пока лихоимцы успели сообразить, что происходит, у троих из груди уже торчало оперение стрелы. Один из разбойников выкрикнул команду, остальные схватили щиты, сваленные на дне ладьи, и, подняв вверх, попытались прикрыть гребцов. Убитого рулевого сменил другой разбойник, ладья выровняла курс, рванулась вперед, расстояние между ней и коггом стало стремительно сокращаться. Разбойники, почувствовав себя в относительной безопасности, снова заорали.

Афанасий усмехнулся и принялся класть стрелы в зазоры между щитами. Крики боли тотчас перекрыли ор, Афанасий стрелял без остановки, не думая, глаза самостоятельно выбирали цель, а руки, словно продолжение глаз, безошибочно соединяли с ней стрелу. Сноровка, привитая Онисифором, годы упражнений, добывание белок, битвы с волками, ежедневная охота в течение десяти лет на лесного зверя для пропитания чернецов Трехсвятительского монастыря – все это словно отодвинуло в сторону разум Афанасия и принялось действовать самостоятельно: ловко, споро, умело.

Он стрелял без остановки, а когда стрелы в колчане закончились, Питер подал ему новый. Вскоре весла бессильно опустились на воду, крики стихли, и медленно вращающуюся вокруг своей оси ладью пронесло вдоль правого борта когга. Утыканные стрелами бездыханные тела, стоны раненых, потоки крови.

– А ты, однако, зверь, – уважительно произнес капитан, когда Афанасий спустился на палубу, и в его устах это прозвучало как наивысшая похвала.

На следующей стоянке капитан не позвал Афанасия на разгрузку, что было немедленно замечено всей охраной.

Второе нападение оказалось куда более серьезным. В узком месте между отмелями, когда когг не мог, подняв паруса, оторваться от преследователей, с левого и правого берега кинулись две большие лодки, на высоких носах которых красовались резные головы медведя.

«Ушкуйники», – сообразил Афанасий. Отец рассказывал про вольных новгородцев, сбивавшихся в ватаги для походов на шведов и ливонцев, а затем частенько превращавшихся в обыкновенных разбойников. От обычных лихоимцев их отличало умение драться и хорошее вооружение. Капитан озабоченно приказал свистеть в свисток, но охрана уже сама проснулась и выскочила на палубу, срочно натягивая доспехи.

Разбойники действовали умело: когда ушкуи уткнулись в когг, на борт полетели крючья с привязанными веревками. Крючья мертво впились в планшир, ушкуйники тут же приладили веревочные лестницы и полезли наверх, зажав в зубах мечи. Лучники, стоявшие на носу и корме ушкуев, прикрывали карабкавшихся. Прошло совсем немного времени после начала нападения, как палуба мирного купеческого судна превратилась в поле битвы.

Рубились беспощадно: матросы и охранники понимали, что в живых никого не оставят, ушкуйникам недосуг возиться с живым товаром. Их куда больше заботило не оставить свидетелей нападения. Ушел когг из Новгорода и пропал, затерялся на просторах Ладоги и Невы. А может, вернулся домой в Любек, Ревель или Данциг – кто знает? Да и кого это интересует, кроме семей пропавших моряков? Но родные далеко, за тридевять земель. А жирная добыча рядом, рукой подать, прямо за высокими бортами ганзейского когга.

Словно волки, почуявшие кровь, ушкуйники были готовы разорвать сопротивлявшихся на куски. Но охранники, шведы и финны – потомственные воины, – бились отчаянно, и в общем силы оказались равны. Если бы не Афанасий, чаша могла склониться в ту или иную сторону.

В начале боя он метнулся под навес, образованный кормовой платформой, и внимательно оглядел место сражения. Так учил василисков Онисифор – думать не мечом и не ногами, а головой.

Расклад получился простым – высадившиеся слева и справа ушкуйники рассыпались по коггу, и бой происходил в двух местах. Матросы, забравшись на носовую платформу, довольно успешно отбивались от разбойников, не пуская их дальше лестницы. Их положение было вполне устойчивым, а вот охранники, сгрудившиеся вокруг мачты, еле отбивались от превосходивших их числом ушкуйников.

Особенно отличался здоровенный детина в кольчуге, но без шлема, он пер напролом, точно таран. Если его свалить, решил Афанасий, это может переломить ход схватки.

Выскользнув из-под навеса, он оказался за спинами атакующих. Окажись на его месте швед или финн, на него тут же обратили бы внимание, однако лицо и одежда Афанасия мало отличались от ушкуйников и в пылу схватки его приняли за своего.

Тремя ударами меча он пробился за спину детины в кольчуге, обхватил его вокруг пояса и, точно бревно, бросил на ушкуйников. Затем, не давая врагам опомниться, перебросил меч в левую руку, правой крепко ухватил кистень и принялся крушить.

Первый раз со времен ливонских походов с Онисифором Афанасий оказался в такой переделке. Но тогда рядом были другие василиски и действовали они слаженно, снося все на своем пути. Здесь он действовал в одиночку и, кроша противников, точно молотилка, быстро оказался в самой гуще ушкуйников. Еще немного, и, оправившись от изумления, они бросились бы на него со всех сторон, но первыми опомнились охранники. Выставив перед собой мечи, они устремились на разбойников.

Бой быстро закончился. Живых, мертвых и раненых без разбора побросали за борт, палубу отмыли от крови, и вскоре о битве напоминали только зазубрины на планшире, оставленные крюками. Но их на следующий день зашкурили и заполировали.

Погибли два охранника и один матрос, около десятка получили ранения, кто тяжелее, кто легче. Потери большие, однако самая опасная часть пути была уже позади, через два дня плавания начинался Финский залив, а за ним Балтика.

Когда когг, подняв паруса, заскользил по свинцовой глади Финского залива, капитан распорядился выдать охранникам бочонок купленного в Новгороде крепкого меду. В разгар веселья он пригласил к себе в каюту Афанасия.

– Выпей глюхенда, – предложил он, протягивая Афанасию толстую глиняную кружку, над которой поднимался ароматный дымок. – Сам варил, достойное питье, куда лучше, чем та дрянь, которую сейчас хлебают твои товарищи.

Капитан презрительно сморщил нос. Афанасий отхлебнул, непроизвольно передернул плечами, но сразу вежливо улыбнулся. Глюхенд – горячее варево из некрепкого вина с пахучими травками – ему не понравился.

– Что, не по вкусу пришлось? – хмыкнул капитан, от внимательного взгляда которого не ускользнула реакция Афанасия. – Надеюсь, мое предложение понравится тебе куда больше.

Афанасий вспомнил, как в таких ситуациях вел себя преподобный Ефросин, и воспользовался его способом. Спокойно, не опуская глаз, он продолжал смотреть прямо в лицо капитану, не выражая ни удивления, ни ожидания, ни разочарования – ничего. Ганзеец подождал еще немного, рассчитывая на хоть какую-нибудь реакцию со стороны собеседника, но так и не дождавшись, продолжил с того места, где остановился.

– Я за тобой внимательно присматривал, дорогой беглец. Дело наше опасное, сам видел, в какие переплеты попадаем. Чужой человек на судне может до беды довести. Но ты все мои скрытые проверки прошел с честью, а открытые – с доблестью и отвагой. Поэтому скажу прямо, ты мне понравился.

Афанасий пожал плечами. По правде говоря, он не заметил никаких проверок. Наверное, ему подставляли ножку там, где он и не думал спотыкаться.

– Не знаю и не хочу знать, что ты натворил в Новгороде. Твое прошлое меня не интересует, в отличие от будущего. А вот оно мне представляется куда более радужным.

Капитан сделал многозначительную паузу, но Афанасий продолжал смотреть прямо на него с бесстрастным лицом и ровной улыбкой.

– Кто научил тебя так держаться? – удивился капитан. – Простые бойцы ведут себя совсем по-другому.

– У меня были хорошие учителя, – улыбнулся Афанасий.

– Это видно. Они хорошо учили и явно готовили ученика для какой-то большой задачи, – промолвил в ответ капитан. – Ну, я не стану расспрашивать, давай перейдем к делу.

Афанасий кивнул и снова поощрительно улыбнулся. Так всегда поступал преподобный, когда разговор подступал к решающей стадии.

– В Любеке мы перегрузим основной товар на большое судно, куда больше этого, и пойдем далеко за моря, в Стамбул. Ты бы хотел увидеть заморские страны и Стамбул?

– А это далеко от страны Офир? – спросил Афанасий.

– Никогда не слышал такого названия, – отрицательно покачал головой капитан. – Но мореплаватели со всего света собираются в Стамбуле, и если ты хочешь узнать о какой-то из стран мира, самое верное дело оказаться в гавани Золотого Рога.

– А ты не боишься плыть к османам? – спросил Афанасий. – Отберут твое судно вместе с грузом, а команду во главе с тобой отправят на галеры.

– Не-е-ет, – усмехнулся капитан. – Султан мудрый и просвещенный правитель. Он понимает, что от купцов ему больше прибыли, чем от самой успешной войны. Да и перемирие сейчас, и пока его никто нарушать не собирается. Так что наши меха хорошо пойдут на стамбульском рынке и принесут нам – мне, разумеется, а тебе через меня – гору золотых монет. Турки слово держат, если сказали, что не трогают купцов – значит, не трогают.

– Так что же ты предлагаешь? – прямо спросил Афанасий.

– Мне нужен начальник охраны. До самого Стамбула и обратно. Ты подходишь. Жалованье положу – не пожалеешь, вернешься к себе в Новгород богачом. А не пожелаешь возвращаться, можешь и дальше со мной по морям ходить, а потом осесть в Данциге или Любеке, купить дом, найти справную женщину и зажить, как все люди.

– Я не могу как все, – сказал Афанасий. – У меня своя задача. До Стамбула пойду вместе с тобой, а дальше видно будет. Какова плата?

– Если только до Стамбула – пятьдесят золотых, – сказал капитан. – Большие деньги, охранник пятнадцать получает. А если вернешься со мной в Любек, получишь двести. Подумай, оно того стоит. Разбогатеешь, а потом отправишься в Стамбул с карманами, набитыми золотом.

– Пока только до Стамбула, – ответил Афанасий. – А там видно будет.

– Ну и хорошо, – с неожиданной легкостью согласился капитан.

Афанасий не подозревал, что до Стамбула почти полгода пути со многими остановками. За долгие годы, проведенные в море, капитан понял, что расстояние и время меняют состояние души человеческой. Самые страстные конфликты, разрывающие людей на части в начале похода, спустя три месяца плаванья забываются, словно их никогда не было. Враги в Гамбурге становятся приятелями в Средиземном море, а в Данциг возвращаются друзьями.

Капитан доверял времени больше, чем расстоянию, и куда больше, чем самым убедительным уговорам. За долгие месяцы плавания этот странный русский должен привыкнуть, смягчиться и обмякнуть. Убеждать его сейчас бессмысленно, нужно просто ждать и дать времени сделать свое дело.

– Значит, договорились, – он поднял вверх кружку с глюхендом.

– Договорились, – ответил Афанасий и отхлебнул из своей кружки. Теперь варево показалось ему вполне сносным.

Назначение новичка начальником охранники восприняли как должное. Ему повиновались без пререканий, и Афанасий не докучал командами и муштрой.

Когда прошли Финский залив, на Балтике наступило затишье. Стояли те редкие недели ранней осени, когда ветры отдыхают. Когг медленно перемещался по застывшей водной глади, охранники проводили время в негромких беседах и до одурения сражались в кости. По вечерам и до самого восхода солнца на море опускался туман, и стоявшие на вахте моряки напоминали мокрых, печальных котов с обвисшими усами.

Капитан коротал время в беседах с Афанасием. Ему полюбился этот русский варвар с необычным складом ума и неординарным запасом знаний. Капитану нравилось рассказывать Афанасию о большом мире, он много лет провел в море и многое, очень многое успел повидать.

– Русь, кажущаяся тебе огромной державой, – витийствовал капитан, – на самом деле забытый Богом край света. Мир велик и красочен, в нем есть прекрасные города, дивные пейзажи, красивые люди. Твой Новгород сумеречный, дикий край, царство серого цвета и холодных, неласковых женщин.

С обидой и возмущением слушал Афанасий эти речи. Что может быть красивее Кубенского озера, когда гуляет по нему свежий ветер, гонит крупную рябь, гнет верхушки деревьев?! Сколько света и цвета, какой простор; чистый воздух переполняет грудь, еще немного, и, кажется, взлетишь вместе с чайками и поплывешь над красной звонницей монастыря под медленный гул колоколов.

А буйный Новгород, переполненный разными людьми и диковинными товарами? Как можно назвать его серым, а разбитных новгородок – холодными?! Им только попадись на язык, так обожгут – щеки огнем запылают.

Нет, неправ капитан, судит как иноземец, как чужак. Но что толку с ним спорить, ему ведь не докажешь, насколько прекрасна и величава земля русская.

Да, отчизна – это еще не весь мир. Она и не может быть всем миром, потому что родной дом – часть души, – а дом всегда невелик. Самое сокровенное и теплое обитает в этом доме, где человеку знакомы наиболее укромные закутки. Пусть даже и не заглядывал он туда ни разу, но знает их особым сверхчувством, вошедшим в сердце с молоком матери и мелодией родного языка.

Нет, он не в силах переубедить капитана, есть знание, которое выше слов, и перенести его в чужую душу не по силам ни звукам, ни буквам. Оно наполняет сердце медленно, по капле, потихоньку заполняя его целиком.

Да и зачем его переубеждать? Сейчас путь Афанасия совпал с путем этого человека. Ненадолго идут они вместе по дороге, и лучше пройти совместную часть пути в добрых отношениях, чем спорить из-за отвлеченных истин. Кто может оценить красоту, каким мерилом определяется ласковость женщин? Пусть себе говорит капитан, пусть тешится…

Афанасий молча пил глюхенд и не возражал капитану. Тот понимал, что молчание собеседника вовсе не признак согласия, но продолжал приглашать его на беседы. После многих дней одиночества у капитана появился наконец слушатель, перед которым было не стыдно выговориться. А что молчит, пусть молчит, лишь бы слушал. Слова, они точно семя, потом прорастут, а когда и как – поживем, увидим.

Афанасий часто забирался на нос когга и подолгу сидел, прислонившись к бушприту. Вода в открытом море была темно-синей. Нос тяжело груженого судна степенно резал волны, разбивая их в белую пену. Она плоско растекалась по поверхности, из-за чего море под пеной становилось светло-зеленым. Афанасий безотрывно смотрел на воду. Та струилась неумолчно, без устали, и подобно ей в голове Афанасия протекала вся его незамысловатая жизнь, день за днем, месяц за месяцем.

Вот мать ловко достает из печи посаженный в нее горшок с кашей, смеющийся отец привозит из дальней поездки заморскую игрушку. Ее потом отымут мальчишки на улице, но отец не пойдет выручать сына… Каждый должен справляться сам… Онисифор отбивает деревянный меч Афанасия… Хрипит пригвожденный рогатиной к стене боярин… Преподобный Ефросин, лукаво улыбаясь, заговаривает по-гишпански, по-ливонски, по-фряжски… Сквозь снежный густой бор едва просвечивает колокольня Трехсвятительской обители, монахи ждут дичины, и снег так приятно скрипит под ногами… Тускло звякают кандалы, брат Федул спрашивает: «Афанасий, ты слышишь пение?»

И совсем недавнее, почему-то больше всего бередящее душу – кресты, блестевшие на шеях ушкуйников. Как же так? Вера должна делать человека лучше, чище, правильнее, как же посмели разбойники напасть на отца Алексия, а ушкуйники наброситься на мирный когг?! Куда смотрит Бог Вседержитель, почему допускает такое, почему не наказывает виновных? Ах, что там говорить про виновных, почему закатовали до смерти безгрешного, точно агнец, брата Федула, всю жизнь проведшего над книгами и в молитвах?! За что такая страшная смерть, се вера и се воздаяние?

Кат Галицкий! Вот кого Афанасий вспоминал помногу раз в день. Катом его прозвали в народе за страшные злодейства. Дружинник Данила, доверенный великого князя Василия Темного, получил после победы над Шемякой солидный надел неподалеку от Галича. Потомственные земли побежденного противника великий князь нарезал своим подручным. За какие заслуги дружиннику достался столь щедрый кус, никто не знает, но зажил он на полученной землице своевольным владыкой, никого и ничего не опасаясь. Делал что хотел, брал кого заблагорассудится и отчет никому не отдавал. Впрочем, все так поступали, любой боярин или воевода гнул до земли своих крестьян да служивых.

Славился Кат Галицкий особой набожностью: золотой крест на груди таскал размером с митрополитский, особняк его обилием икон на церковь походил, а велеречивостью Данила напоминал попа. Любил рассуждать о вере, истинном служении и христианском милосердии.

– Душу живую, – повторял Кат, – никому не позволено жизни решать. Бог ее даровал, только Он и забрать имеет право.

Если в соседних имениях за недоимки и прочие злостные провинности крепостного могли запороть до смерти, то Кат рассчитывался с должниками иным образом. В стенах огромного подвала его особняка были устроены узкие ящики, человека в них запихивали силой, иначе не помещался. Присесть в ящике было невозможно, дверь, которую прижимали двое холопов, так стискивала грудь несчастного, что дышать удавалось с большим трудом через узкую щель прямо напротив лица. Холопы расталкивали провинившихся по каменным шкафам и уходили из подвала, плотно захлопнув двери, чтобы наружу не доносились ни мольбы, ни просьбы, ни клятвы, ни обещания.

В подвал возвращались через неделю, вытаскивали из шкафов трупы и волокли их в общую яму. Муки несчастных не поддаются описаниям: непреходящая боль застывших от бездвижности органов и медленная гибель от голода, жажды и отчаяния были лютее самой страшной казни. Наверное, они молили о смерти, ждали ее как избавительницы, мечтали о скорейшем наступлении конца. Впрочем, никто так и не узнал, о чем плакали жертвы, ведь Данила ни разу не отменил казнь, не помиловал ни одну душу православную. Все, за кем захлопнулась дверь в подвал, нашли свой конец в его темноте.

– Завтра пойдем на Ката, – коротко предупредил Онисифор Афанасия. Василиск молча кивнул – Кат во всей округе был только один.

Когда-то поджарый и мускулистый, Данила изрядно отъелся за годы барства. Когда он, кряхтя, потянулся за мечом у изголовья, Онисифор коротким ударом в лоб опрокинул тушу обратно в кровать. Кат сразу догадался, что пришли за его жизнью, и запричитал неожиданно тонким голосом:

– Пожалейте, православные, не берите грех на душу. Жизни не лишайте, сколько скажете, столько заплачу. Клянусь, никто не узнает! И мстить не буду, клянусь.

Он поднес к губам огромный золотой крест и в знак подтверждения своих слов взасос поцеловал.

Онисифор молча вытащил нож и шагнул к кровати.

– Нет-нет-нет! – заверещал Кат и, суча ногами, отодвинулся на дальний край.

– Возьми, – приказал Онисифор василиску, тот вскочил на кровать, перепрыгнул через Ката, одним рывком перевернул его, уткнув лицом в подушку. Тот от ужаса замычал и громко пустил злого духа.

– Жил псом, а помираешь как баба, – бросил Онисифор, заворачивая Кату руку. Тот забился, задергался всем телом, пряча горло.

– Легкой смерти ищешь, – сквозь зубы бросил Онисифор. – Ты о ней молить будешь, как твои жертвы. Ну-ка, дружок, – обратился он к Афанасию, – спляши у него на спине.

Василиск вскочил на хребет Данилы и несколько раз подпрыгнул.

Тот выпучил глаза, замычав от боли, а Онисифор, воспользовавшись замешательством Ката, в считаные мгновения перерезал ему сухожилия на руках и ногах. Мычание сменилось истошным воем, алые ручейки потекли на кровать.

– О жизни просил, – бросил Онисифор, вытирая нож о рубашку Данилы. – Что ж, ты будешь жить. Жить и вспоминать тех, кто смерть мучительскую принял в твоем застенке. Желаю тебе страдать подольше и казниться каждое мгновение.

Кат умер спустя неделю от горячки, ему наследовал сын, вернувшийся к обычаям дедов и прадедов. Он приказал заколотить страшный подвал, а недоимки взимать привычным способом – с помощью кнута. Прежде чем запереть навсегда двери в подземелье, сын привел туда попа и тот отслужил молебен за упокой душ погибших и прощение раба Божьего Даниила.

Молебен за прощение – вот что не давало покоя Афанасию. Он представлял себе религию как орудие непрерывного улучшения человека. Ведь издревле именно благодаря служителям веры не погасло среди жестоких людей стремление к добросердечию и человечности. Что, как не вера и духовники, подвигало запутавшихся мирян на поиск прекрасного в себе и в других?

Так учили святые отцы в монастыре, так Афанасий привык думать. Но, вспоминая то, что открылось ему за время жизни вне монастырских стен, он приходил в ужас и отчаяние. Веру покупали и продавали, точно воск или щетину. Иконы в доме у Ката, крест на пузе и набожность не сделали его лучше, а злоба и жестокость игумена Геннадия более подобали ушкуйнику, чем святому отцу.

Живи Афанасий в миру, он давно бы столкнулся с этими противоречиями и нашел свое отношение к ним, но жизнь в обители словно заморозила его детское почтение к вере и священнослужителям, и поэтому кризис, охвативший зрелого мужчину, нельзя было определить иначе, как запоздалое взросление.

Все безысходно! Мир – западня, из которой не вырваться! Бог так устроил жизнь, что любой шаг и каждое слово превращаются либо в злодеяние, либо в униженную молитву. За злодеяние посылается кара, а мольбу просто не замечают. Со всех сторон осыпают человека ударами, и он, ничтожный и надломленный, пробивается сквозь дождь несчастий, укрывая лицо от обжигающего ветра горести. Беспощадный Бог помнит все, любая мысль, слово и поступок необратимы и потому фатальны.

Кто может снести пытку длиной в жизнь? Почему Бог после нее еще гневается на человека? Он сам создал огромный и запутанный мир, бросил в него миллионы душ, и теперь все так переплелось, что не только пылинке человеческой, Ему самому не разобраться! За что же Он карает нас, ведь все Его наказания одна несправедливость за другой?! Люди злы, а Бог безразличен. Да и есть ли Он вообще, коль позволяет злу царствовать?

Мысли не заканчивались, не принося ответов на вопросы, а спросить было не у кого. Не к капитану же, в самом деле, обращаться! Дни тянулись раздражающе и вяло, пока – наконец! – не поднялся большой ветер, подхватил когг и понес к берегам Дании.

Сумрачные города Европы, в портах которых останавливался корабль, произвели на Афанасия тягостное впечатление. Ему все было не по вкусу: люди, обычаи, еда, одежда и даже служба в храмах. Подобно капитану, он ругал чужие земли и тосковал по оставшейся далеко за кормой родине.

«Дело в инакости, – убеждал себя Афанасий. – На родине все «мое», все кажется привычным и красивым. Изначально важное, главное слово – «мое». Где вырос человек, где впустил в себя мир, слился с ним, то ему и любо. И каждая частица этого мира, запечатленная в нашей памяти, – главное богатство души человеческой – сияющие жемчужины, которые мы перебираем в часы размышления.

Есть разные виды жемчуга, и каждый красив по-своему. Любить свое не значит презирать чужое. Нужно отыскать что-то приятное и в самодовольных немцах, важно восседающих в пивных Любека, в пренебрежительно вежливых датчанах и голландцах, в петушащихся французах. И в улицах их городов, узких и вонючих, и в их субтильных, жеманных женщинах. Если капитану это кажется цветным и прекрасным, то и я должен постараться увидеть. Не для него, для себя. Чтобы научиться понимать иное и иных».

Увы, мысли не влияли на чувства. Европа откровенно не нравилась Афанасию, и никакие самые правильные размышления не могли заставить его полюбить чужую, недобрую землю. Дабы отвлечься, он с каким-то угрюмым упорством помогал капитану, влезая в дела, не имеющие никакого отношения к должности начальника охраны. А дел хватало.

Когг, на который перегрузили товары, был в два раза больше прежнего и скорее напоминал военный корабль, чем мирное купеческое судно. Вместо одной мачты на нем красовались две, передняя и задняя надстройки были уставлены пушками, а количество охранников выросло до пятидесяти. Помимо основного груза – новгородских мехов, – в трюмы загрузили ткани, украшения, закатили бочки с вином, уложили тюки с сушеной рыбой. А порох, припасы для команды, свежая вода!

Вдоль берегов Европы шли медленно, что-то сгружая в каждом порту, а что-то поднимая на борт. Чем больше Афанасий наваливал на себя дел, тем меньше сосало под ложечкой и тем в более дальний угол сознания уходили мрачные мысли. Но тоска, неизбывная щемь одинокого человека среди чужих людей, держала крепко.

Лишь спустя пять месяцев, когда, войдя в Бискайский залив, когг двинулся вдоль берега Гишпании, тоска чуть отпустила сердце.

Берег возвышался над шумливым, утомленным беспрестанным волнением морем, то вытянувшись на удивление ровной дугой, то вдруг взметаясь вверх неожиданными, как ночной крик, зубцами. По темным, искрошенным ветрами и солью скалам причудливым узором были разбросаны купы карликовых, изогнутых ветром деревьев, вдоль склонов чуть не до самой воды спускались полосы плюща. Чуть поодаль виднелись голубовато-зеленые рощи.

Вдруг возвышенность сменялась плоским берегом, золотистая полоска песка вплотную подступала к буйным зарослям кустарника, зелень всех оттенков, от блеклых до пугающе ярких, простиралась насколько хватало взгляда. Это было так не похоже на то, что Афанасию доводилось видеть до сих пор! Он подолгу простаивал у борта, опершись на планшир, рассматривая проплывающий мимо берег. Чужая, незнакомая местность не настораживала, а расслабляла, инакость не давала о себе знать, и тяжелые мысли о «моем» и чужеземном стали казаться надуманными и глупыми.

Недремлющее серебристое море, удивительно голубое небо и эта зелень, ах, эта зелень, что-то повернули в сердце Афанасия.

Внезапно у него нашлось еще одно занятие. Как-то вечером, попивая глюхенд, который нравился ему все больше и больше, он вдруг услышал от капитана:

– Ты ведь к языкам способный, не так ли?

– Я? – удивился Афанасий.

– Конечно, – подтвердил капитан. – Когда в Новгороде ты поднялся на борт моего когга, я понимал тебя с изрядным затруднением. Теперь же мы беседуем совершенно на равных, иногда я даже забываю, что передо мной иностранец. Сколько всего языков ты знаешь?

– Ни одного, – признался Афанасий. – Вот мой учитель, преподобный отец Ефро… – он осекся, сообразив, что капитану вовсе незачем слышать это имя. – Да, так мой учитель свободно изъяснялся на пяти или шести языках, я же с трудом усвоил пару десятков слов.

– Ну, не скромничай, – не поверил капитан, изрядно отхлебнув из кружки. – По-немецки ты говоришь весьма бегло и по-французски изъясняешься, на испанском и греческом я слышал от тебя несколько вполне внятных фраз. Для дружинника ты слишком хорошо обучен и воспитан, друг мой.

Афанасий наклонил голову. Он не собирался ничего рассказывать капитану о своей прошлой жизни, а догадаться самостоятельно, даже при всей своей проницательности, тот не смог. И все же Афанасий старался не упоминать имена наставников и названия монастырей. Кто знает, как могут обернуться обстоятельства.

– Ладно, ладно, не бычься, – снова улыбнулся ганзеец. – Я не притязаю быть посвященным в твою тайну, даже если ты сбежавший сын великого князя Московского. Мои цели куда скромнее. Ты очень хорошо помогаешь мне с товарами, поэтому я заплачу тебе в Стамбуле не пятьдесят, а семьдесят золотых. И буду весьма благодарен, если ты окажешь мне такую же помощь в Турции.

– Почему нет, – ответил Афанасий. – Только обратно в Любек я не поплыву.

– Да-да, страна Офир, – уже не улыбнулся, а откровенно усмехнулся капитан. – Дивный сон, райские угодья. Что ж, поищи, может, кто и слышал про такое место. А если ничего не узнаешь – место на когге никто у тебя не отбирает. Значит, договорились?

– О чем? – уточнил Афанасий.

– Ты поможешь мне распродать товар и подготовить когг к обратной дороге. А я за это увеличу твое жалование еще на пятнадцать золотых. Итого – восемьдесят пять, целое состояние даже для Данцига. А в Новгороде ты будешь просто богачом!

– Договорились, – ответил Афанасий.

– Ну что ж, я рад. Однако для выполнения своих обязанностей тебе понадобится знание турецкого языка, – капитан подмигнул. – Иначе как ты будешь расспрашивать чужестранцев про страну Офир?

Афанасий пожал плечами.

– С завтрашнего утра, – подытожил капитан, – начнем учить турецкий. Уверен, ты его быстро освоишь. К приходу в Стамбул ты обязан изъясняться на этом языке.

– Так ты и турецкий знаешь? – удивился Афанасий.

Капитан бегло говорил на языках всех стран, где останавливался его корабль. Возможно, именно благодаря этому ему удалось сколотить состояние и успешно торговать столько лет.

– Долго живу, много плаваю, – хмыкнул капитан. – Ты еще тюрю у мамки хлебал, когда я ходил из Любека в Геную и обратно.

Учителем капитан оказался суровым, даже беспощадным, куда там преподобному Ефросину. Времени на обучение у него было меньше, но, с другой стороны, Афанасий не отлынивал, учеба напоминала ему теперь уже казавшиеся безгранично счастливыми дни, проведенные в Трехсвятительском.

Капитан оказался прав – турецкий давался бывшему василиску легко. Когда когг остановился в гавани Кадиса, Афанасий уже знал три сотни слов, а в порту Венеции рискнул обратиться к турку, презрительно озиравшему с борта триремы толпу, снующую по причалу.

Турок посмотрел на Афанасия с некоторым удивлением, но ответил. Разговор длился недолго, однако Афанасий успел убедиться, что капитан правильно произносит турецкие слова и то, чему он успел его обучить, позволяет поддерживать простую беседу.

Плавание проходило относительно спокойно, в Средиземном море царило перемирие. Большие суда, представляющие опасность для когга, мирно проходили в отдалении, а три попытки береговых разбойников атаковать судно на лодках были без труда отбиты. До Стамбула оставалось несколько дней пути, когда капитан неожиданно разоткровенничался.

Они стояли на носовой платформе, дул прохладный ветер, когг резво мчался по неспокойному морю. Солнце, окутанное фиолетовой вечерней дымкой, уже приближалось к поверхности воды. Над горизонтом поднялись горы, освещенные розовым угасающим светом. Капитан вдруг обнял Афанасия за плечи и с возбуждением воскликнул:

– Мы входим в Ионическое море! Завтра ты увидишь Стамбул!

Не понимая волнения собеседника, Афанасий заглянул ему в глаза.

– Это одно из самых красивых мест на свете! – продолжил капитан таким же взволнованным тоном. – Стамбул ни с чем нельзя сравнить, он по-особому прекрасен. Поверь старому морскому волку, уж чего только я ни повидал за свою жизнь, но каждый раз, когда мы подходим к бухте Золотого Рога, мою душу переполняет сладкое очарование, похожее на трепет первой любви.

Афанасий с изумлением посмотрел на капитана. Меньше всего он ожидал услышать подобное признание из уст усталого, потрепанного жизнью человека.

– Если ветер не изменится, мы окажемся возле Золотого Рога завтра на рассвете, – продолжил капитан. – Ты и представить себе не можешь, какое зрелище откроется перед нашими глазами.

Ночь выдалась хоть и ветреная, но теплая. Афанасий, растормошенный необычным поведением капитана, никак не мог заснуть. В свете луны поднятые паруса когга блестели, точно серебряные, волны глухо ударяли в борта, черные линии такелажа, четко вырисовывающиеся на фоне звездного неба, казались загадочным переплетением.

– Царьград, – повторял про себя Афанасий. – Завтра я увижу Царьград.

Древнее русское именование казалось ему и ближе, и правильнее. Он ходил по палубе от одного борта к другому, изо всех сил всматриваясь в смутные очертания берегов. Вдруг помощник капитана, несший в эту ночь вахту, громко окликнул его.

– Афанасий! Мы в Мраморном море! Скоро Стамбул!

От этих слов непонятная дрожь охватила его с головы до пят. Еще совсем немного, и перед ним откроется путь в страну Офир, несбывшуюся мечту брата Федула, а теперь и его мечту. Теплый край с ласковым морем, шелковым песком и добрым, справедливым народом. Только там он найдет успокоение, лишь туда стремится его душа, изъязвленная несправедливостью и обманом.

Афанасий поднес к лицу руки – они дрожали. Недовольно хмыкнув, он полез в темноте на мачту, и физическое напряжение вкупе с риском уняли дрожь. Забравшись в бочку смотрового, Афанасий просидел в ней до первых тусклых проблесков нового дня.

С рассветом подул свежий бриз. Афанасий спустился на носовую платформу и вместе с проснувшимся капитаном наблюдал, как белесый туман, прикрывающий берега, медленно оседает под напором ясных лучей солнца.

Когда когг обогнул мыс, скрывавший бухту Золотого Рога, Стамбул открылся сразу и полностью, словно кто-то отдернул занавесь, и Афанасий не смог сдержать крик восхищения.

Город отделяла от моря старая крепостная стена, местами серая, местами черная от сырости и времени. Стену укрепляли мощные зубчатые башни, расположенные на одинаковом расстоянии друг от друга. Сапфирная, переливающаяся вода лизала береговые укрепления, окаймляя их белой полосой пены. За стеной высился частокол высоких желтых минаретов, ярко освещенных лучами молодого солнца.

На вершине холма парило, словно готовое подняться и улететь, огромное здание, построенное с невероятным изяществом. Серебряные вершины четырех высоченных минаретов, окружавших величественный купол, уходили в самые облака.

– Ая-Софья, – произнес капитан, – в прошлом византийская «Святая София». Когда-то самая большая христианская церковь в мире, а сегодня крупнейшая в мире мечеть.

Афанасий невольно перекрестился. Он вспомнил рассказы монахов про опороченную басурманами святыню Царьграда. Зимними воскресными вечерами, когда ветер с Кубенского озера свистел в застрехах и выл, точно дикий зверь, проносясь через звонницу, монахи рассказывали истории о христианских диковинах. Одним из часто упоминаемых чудес света был патриарший собор Святой Софии в Царьграде.

Афанасий слушал вполуха, истории представлялись ему сказочной выдумкой, а собор чем-то вроде церкви Спасо-Каменного, только куда больших размеров. Мог ли подумать скромный воспитанник затерянного в глуши монастыря, что когда-нибудь ему доведется собственными глазами лицезреть эту святыню?!

За Софией, на достаточном удалении, дабы не застить ее красоту, громоздились другие купола и минареты. Покрытые цветными изразцами, золотом и серебром, они нестерпимо сияли, словно соревнуясь между собой в блеске. Утренний город, наподобие спящей женщины, бесстыдно раскинулся перед Афанасием.

Желтые, белые, красные стены, зеленые, коричневые, черные крыши, изломанные очертания бесчисленных улиц, громоздящихся одна на другую, разноцветные дома, глядящиеся в чистую воду Мраморного моря, будто красотка в зеркало.

– Дворец султана, – объявил капитан, тыча рукой в холм на оконечности мыса. Из густой зелени крон платанов, пихт, сосен и кипарисов выглядывали грациозные купола, чешуйчатые крыши, павильоны странных форм, прихотливые галереи. Стены зданий покрывал богатый орнамент, переплетение легкомысленности и строгости составляло причудливый лабиринт дворцовых построек.

– Корни этих деревьев пропитаны кровью и ядом, – медленно произнес капитан. – А сколько там прячется золота, тайн, наслаждений – и не сосчитать.

Когг продолжал медленно продвигаться по бухте, углубляясь внутрь Золотого Рога. После деревянного Новгорода и тусклой бревенчатой Москвы Стамбул поразил Афанасия. Он вспомнил слова капитана о сумеречном, диком крае, царстве серого цвета и холодных, неласковых женщин, и теперь понял, что тот имел в виду, говоря о прекрасных городах, дивных пейзажах, великом и красочном мире.

А Стамбул все тянулся и тянулся, золотой город под золотыми лучами солнца, вольно раскинувшийся по склонам холмов, занавешенный полупрозрачной кисеей утренней дымки, открывшийся глазу, словно волшебное видение.

Бесчисленные минареты напоминали колонны из слоновой кости, шеренги кораблей, стоящих у причалов, приветственно кивали мачтами, чуть покачиваясь на мелкой зыби, неописуемой красоты особняки и дворцы словно вырастали из лазурной поверхности воды. Ослепительно горели на солнце белые дома дальних кварталов, обрамленные роскошной зеленью садов. А если оборотиться и взглянуть на азиатский берег, то сердце замирало от восхитительной панорамы удаленного скалистого хребта, увенчанного снежными шапками гор, загораживающего горизонт, точно занавеска.

Великолепие, очарование, грация, соединенная с величием, потрясли Афанасия. Капитан, наслаждаясь изумленным видом начальника охраны, только добродушно посмеивался.

– Надеюсь, – сказал он, когда когг стал приближаться к свободному причалу, – ты больше не сердишься на меня.

– Я?! На тебя?! – с удивлением воскликнул Афанасий. – Да за что же мне сердиться?

– За то, – лукаво промолвил капитан, – что я замордовал тебя турецким языком.

Наконец когг приблизился к пристани, сложенной из ровно обтесанных ноздреватых камней. Отдали швартовы, спустили сходни, и капитан, по-медвежьи переваливаясь, первым сошел на берег. Его тут же окружила группа пестро одетых маклеров. Они хлопали капитана по плечу, обнимали и ласково заговаривали, точно старые близкие друзья. Судя по их виду, когг в Стамбуле ждали. Но каким образом и когда ухитрился капитан перекинуть весточку – Афанасий не мог даже предположить. Впрочем, сообразил он, скорее всего, портовые дельцы без всякого оповещения день-деньской толкутся на причале, поджидая прибывающие корабли.

Разноцветные чалмы, войлочные шапки, плотно повязанные косынки, халаты разной длины и формы, всевозможные кушаки, малиновые, фиолетовые, лимонно-желтые плащи – маклеры плотной толпой обступили капитана, и каждый что-то настойчиво ему втолковывал, отчаянно жестикулируя. Капитан оставался невозмутимым, едва заметно кривя губы, и эта улыбка превосходства в сочетании с невозмутимостью придавала ему весьма уверенный вид.

Видя, что клиент не реагирует на предложения, перекупщики слегка угомонились, ожидая ответа. И тут капитан быстро и четко выбрал троих и повел за собой на корабль. Чем он руководствовался, делая выбор, Афанасий тоже не мог предположить. Судя по спокойствию, не напускному, а совершенно естественному, капитан был в Стамбуле частым гостем.

Охрана в полном составе и вооруженная, словно для боя, расположилась вдоль бортов. Каждый, кто захотел бы приблизиться к коггу, немедленно оказался бы на глазах. Афанасий занял место у сходен и внимательно наблюдал за пристанью. Если капитан велел глядеть в оба, значит, лихие людишки Стамбула могут попытаться получить товар не расплачиваясь.

Но все было спокойно. Маклеры, почуяв, что добыча упущена, перешли в другое место, когг покачивался на легкой зыби, язвительно кричали крупные чайки с глазами цвета перламутра, скрипели швартовые канаты – обычная мирная картина, как в любом порту от Данцига до Венеции. Спустя два дня товар был выгружен, деньги сполна получены и капитан взялся за поиски выгодного груза в Европу. Враждебный басурманский Стамбул, о котором рассказывали столько ужасных историй, на поверку казался спокойным и достаточно безопасным городом.

Афанасий эти два дня не расставался с мечом, но вытащить его из ножен так и не понадобилось. Капитан опасался зря, или, возможно, его обширный опыт свидетельствовал о лживости внешнего благополучия и тишины Золотого Рога.

Зато языком пришлось поработать на славу. Порт был переполнен чужеземцами, между собой все изъяснялись на плохом и очень плохом турецком. Бессовестно перевирали слова, говорили с ужасным акцентом, путали начало и конец фразы, и Афанасий со своим свежевыученным языком почувствовал себя довольно уверенно. Каждого торговца или моряка он расспрашивал о стране Офир, но никто даже не слышал такого названия. Нужно было оставлять когг и пускаться на поиски иудеев, но что-то сдерживало, не пускало.

Словно след от когтистой лапы на мокром песке, лежало на сердце прошлое, любовь к далекой родине, теплые воспоминания детства. Ему вдруг подумалось, что, отправляясь на поиски страны Офир, он предает наставников, возвращает зло на полученное добро. Но за лицами Онисифора и Ефросина сразу наплывало то перекошенное ненавистью лицо игумена Геннадия, то ленивая морда писца в новгородском застенке, то жирная харя Ката Галицкого.

«Бог, покрывающий злодеев, не мой Бог, – думал Афанасий. – Я с братом Федулом, с отцом Алексием. Надо исполнить их наказ и поговорить со служителями веры иудейской. Наверное, у них правда. Но где они, как их отыскать?»

День проходил за днем, когг постепенно наполнялся товарами, а Афанасий все никак не мог решиться. И только случайно уловив торжествующий взгляд капитана, он понял – время пришло.

Утром, когда Золотой Рог, покрытый белыми парусами лодок, мерцал и переливался всеми оттенками голубого и зеленого цветов, Афанасий ленивой походкой сошел на пристань и медленно, словно раздумывая, чем бы заняться, двинулся прочь от когга. Панцирь он прикрыл плащом, меч, чтобы не выступал из-под плаща, повесил вдоль левой ноги. Восемьдесят пять золотых, полученные накануне, оттягивали пояс. Куда он идет, Афанасий еще не знал, но надеялся – дорога сама все расставит по местам.

Сапфирная гладь бухты, размеченная малиновыми бакенами, отражала мачты, паруса и флаги. Оторваться от этого волшебного зрелища стоило Афанасию немало усилий, но страна Офир звала, и решительно отвернувшись от бухты, он вышел за пределы порта.

С уровня улицы город выглядел совсем по-другому, чем с борта когга. Выяснилось, что Стамбул лежит на обширных холмах, вершину каждого из которых занимает огромная мечеть, увенчанная золотой пикой. На фоне ясного опалового неба их силуэты выделялись с какой-то пронзительной четкостью. В карнизах серо-свинцовых куполов гнездились бесчисленные стаи голубей, громко и бесцеремонно переговаривающихся между собой.

Город построили весьма странным образом. После совершенно ровного участка длиною в добрую сотню саженей, улица вдруг начинала опускаться или подниматься под таким невероятным углом, что хоть на четвереньки становись! То расширяясь до размеров площадей, то превращаясь в переулки, улицы огибали ущелья, вились по террасам, ныряли под акведуки, сбегали по ступеням. Ровные стены домов внезапно обрывались, уступая место кустарникам, нагромождению живописных руин, обломкам зеленовато-серых скал или привольно раскинувшимся прямо посреди города песчаным дюнам, подобным глубокому вздоху передышки, после которых вновь тянулись унылые грязные стены.

Мечети, греческие, католические и армянские церкви торчали из невысоких построек, подобно стволам гигантских кипарисов. Впрочем, в Стамбуле хватало и настоящих деревьев: трепещущая тень от крон пиний и платанов кое-где полностью перекрывала улицы.

Афанасий то и дело останавливался, покупая в лавочках шербет, лепешку с кислым козьим сыром, тягучие медовые пастилки и между прочим перекидываясь несколькими фразами с продавцами. Наверное, можно было бы сразу все выяснить в одном месте, но приученный жить осторожно и никому не доверять, бывший василиск предпочитал действовать украдкой. Слово за словом, он выяснил, где расположен еврейский квартал и как к нему пройти.

Путь оказался неблизким. По дороге он с любопытством рассматривал стамбульский люд, разномастную, шумную толпу. Люди не таились, жили открыто, без новгородской сторожкости или ливонской осмотрительности. На одной из улиц его внимание привлек совершенно голый турок уже довольно пожилого возраста. Он шел вприпрыжку по мостовой, издавая вопли и хохоча, желтоватая кожа висела на нем складками, но он, ни капли не стесняясь, чувствовал себя совершенно свободно.

«Бедолага, – подумал Афанасий, – несчастный умалишенный старик».

Женщины постарше прикрывали лицо краями платков и отворачивались, помоложе подняли возмущенный визг, но турок, словно в ответ на женские вопли, остановился, выпятил живот и закрутил бедрами, изображая танец живота. Его внушительных размеров детородный орган болтался из стороны в сторону, разбрызгивая капельки мочи.

Следовавшие по пятам мальчишки от восторга загорланили что есть сил, мужчины повыскакивали из лавочек, дабы не упустить зрелище, из окон вторых этажей высунулись головы любопытных. Шум и ор наполнили улицу, торговля замерла, прохожие остановились, дожидаясь конца сцены. К удивлению Афанасия, никто не вмешался, дабы пресечь паскудство, и старик, покрутив морщинистой задницей, безнаказанно продолжил свой путь.

– Почему власти его не останавливают? – спросил Афанасий у хозяина ближайшей лавочки, степенно возвращавшегося за прилавок. Тот недоуменно пожал плечами, словно не понимая вопроса. Тогда Афанасий купил горсть фисташек, и это моментально развязало язык.

– Старик никому не мешает, – ответил хозяин лавочки. – Он так с начала весны бегает, и, как видишь, все еще на свободе. Кто его в тюрьму посадит, кормить бесплатно? А так сам веселится и народ веселит.

«В Новгороде или Москве, – подумал Афанасий, – сумасшедшего сразу избили бы до полусмерти, а то и до смерти. И не дружинники, а проходящий народ. Мягок турок, хотя бы к своим, но мягок. А мы к своим – злее волка».

Когда до еврейского квартала оставалось совсем немного, улица вывела его на площадь, заполненную людьми. Посредине площади возвышался помост, отгороженный двумя рядами аскеров, солдат султана. Они же сохраняли свободным узкий коридор, ведущий от большого здания к помосту.

– Что это будет? – спросил Афанасий в ближайшую спину.

– Казнь, – не оборачиваясь, ответила спина. – Казнокраду голову отрубят.

Шум постепенно нарастал, тревожный говор вился над толпой. Но вот загрохотали тулумбасы – турецкие барабаны, надрывно засвиристела зурна. Мрачные аскеры вытянулись, и шум разом сник. Отрывисто прозвучала команда, которую Афанасий, разумеется, не понял, а переспрашивать у спины не решился.

В проходе появились два аскера, волочащих под микитки человека с испуганным лицом. От страха он не мог пошевелиться, и аскеры тащили его волоком. За осужденным со ступеней большого дома медленно спустился великан в красной одежде и черном, закрывающем лицо колпаке. Сквозь прорези колпака остро поблескивали глаза. На плече палач нес тяжелый топор с широким лезвием.

Улица, куда должен был попасть Афанасий, находилась в противоположном конце площади. Он поискал глазами проход и понял, что придется ждать конца казни.

Все произошло быстро. Высокий срывающийся голос прокричал что-то, напоминающее смертный приговор. Оглашавший выкрикивал его через одно из окон второго этажа большого дома, откуда вышел палач. Лишь только голос смолк, аскеры тут же пригнули осужденного к плахе, палач занес топор, и Афанасий опустил голову. Меньше всего ему хотелось наблюдать за происходящим на помосте.

Раздался глухой удар, толпа ахнула и тут же начала расходиться.

«Вот и все, – подумал Афанасий, – а у нас бы из этого устроили целое представление».

Пробираясь через толпу, он с удивлением отметил, что в Стамбуле ему нравится больше, чем в родном Новгороде. Тут было не в пример красивее, дышалось легче, и главное, люди на улицах не испускали злобу и неприязнь. Никому не было дела до Афанасия, и он без опаски прокладывал путь через людское скопище.

Еврейский квартал оказался шумным и многолюдным. Афанасий сразу почувствовал разницу между его обитателями и другими горожанами. Дело было даже не в одежде, хотя и она существенно отличалась, и не в типе лиц, а в самом воздухе, окружавшем фигуры, словно он тут был иным, непохожим и отдельным. Улицы кишели детьми, с довольно чумазыми, но веселыми физиономиями, на крыльцах домов восседали морщинистые старухи в живописных лохмотьях, важно перебирая какое-то тряпье.

Мужчины в длинных одеждах и потрепанных косынках, намотанных на головы, степенно вышагивали по мостовой, женщины жались к стенам. В промежутках между домами были натянуты веревки, на которых сушились изрядно поношенное белье и одежда. Жили тут бедно, но опрятно.

«И как люди не боятся оставлять без присмотра свои вещи? – с удивлением подумал Афанасий. – У нас бы их сразу унесли вместе с веревкой».

Улица, по которой он шел, была довольно широкой и вскоре привела его на треугольную площадь. Один из домов был выше других и выкрашен ярко-желтой краской. Над входной дверью красовалась шестиугольная звезда, и Афанасий понял, что перед ним иудейская церковь. Оставалось разыскать местного попа; войдя вовнутрь, он обратился к сторожу, дремавшему на скамейке у входа.

– Какого главного ты ищешь? – спросил сторож. Он говорил медленно и сонно, взвешивая каждое слово, с таким видом, будто делает собеседнику величайшее одолжение. – У нас их двое. Есть глава общины, и есть раввин.

– Мне нужен мулла, батюшка.

– Это не у нас. За муллой иди в мечеть, а к батюшке в церковь.

Сторож смотрел на собеседника широко раскрытыми, словно не понимающими глазами, но Афанасий видел, что он валяет дурака, желая избавиться от непрошеного посетителя.

– А раввин – это кто? – спросил он сторожа.

– Раввин – лицо духовное, – ответил тот. – Знаток учения и закона.

– Вот он-то мне и нужен.

– А его как раз и нет. Ушел по делам.

– И когда вернется?

– Понятия не имею. Завтра или послезавтра.

«О Господи! – чуть не закричал Афанасий. – Ну как же я до сих пор не догадался!»

Засунув руку в пояс, он вытащил серебряную монету и уронил ее на пол. Монета, зазвенев, покатилась по каменным плитам. Афанасий остановил ее носком сапога, поднял и спросил сторожа:

– Это у тебя деньги упали?

– Какие деньги? – уточнил тот.

– Да вот, – показал Афанасий на белый кружок.

– У меня, – подтвердил сторож, протягивая руку. – Справедливый Бог велит возвращать утерянное владельцу.

– Пожалуйста. – Монета перекочевала в протянутую ладонь, и сторож, словно проснувшись, тут же поднялся с лавки.

– А может, – нимало не смущаясь, произнес он, – я что-то напутал. Пойду гляну, на месте ли раввин.

Сторож пересек прихожую, чуть подшаркивая на стыках плит, повернул в коридор направо и скрылся за углом. Афанасий принялся рассматривать помещение. В отличие от церкви, стены были девственно чисты. Ни икон, ни росписи, гладко и пусто. Он не успел толком оглядеться, как донеслось шарканье и из-за угла вынырнул сторож.

– Я ошибся, раввин еще не ушел и может тебя принять. Пойдем провожу.

Афанасий ожидал увидеть убеленного сединами старца, с мудрым, осунувшимся лицом, как у игумена Александра или отца Варфоломея, но, к своему удивлению, обнаружил за столом молодого человека с курчавой коричневой бородой и в тюрбане, похожем на мусульманскую чалму. Раввин, низко склонившись над столом, что-то писал, со скрипом водя пером по пергаменту.

– Погодите чуть-чуть, – произнес он, не поднимая головы, – я только закончу мысль.

Чуть-чуть продлилось довольно долго, и Афанасий успел внимательно оглядеть комнату. В ней царили свитки и книги, высокие шкафы у стен были наполнены ими, они лежали на столе, громоздились на кресле, даже узкая лежанка была покрыта книгами.

«Вот бы преподобный Ефросин обрадовался, – подумал Афанасий. – В его сундуке не помещалась даже десятая часть этого богатства. Если раввин успел все прочитать, то, несмотря на молодость, он очень умный человек».

Наконец перо перестало скрипеть, раввин поднял глаза и посмотрел на Афанасия. Тот ожидал увидеть какой-то особенный взгляд, проницательный, глубокий и цепкий, но раввин смотрел на него совсем просто, как глядел бы разносчик на рынке или охранник с когга.

– Я вижу, ты чужеземец, – приветливо сказал раввин. – Что привело тебя ко мне?

– Да, я приехал из Великого Новгорода, – ответил Афанасий, хорошо усвоивший правило, преподанное отцом Ефросином, всегда отвечать по порядку, сначала на первый вопрос, а лишь потом на второй. – И хотел бы узнать про вашу веру.

Он ожидал удивления или отталкивания, но раввин смотрел по-прежнему просто и без напряжения.

– Думаю, – дружеским тоном произнес он, – сначала тебе стоит рассказать о себе. Тогда мне будет легче понять, чего ты ищешь.

Афанасий начал говорить, сначала с трудом подбирая слова, а затем все легче и легче. Он впервые рассказывал кому-то несложную историю своей жизни и вдруг понял, что в первую очередь внимательно слушает ее сам.

Раввин тоже оказался внимательным слушателем. Его лицо живо реагировало на все перипетии повествования, он то широко раскрывал глаза, то едва слышно причмокивал, то хмурил брови или улыбался самыми кончиками губ. Когда Афанасий закончил, он еще долго молчал, словно прислушиваясь к чему-то.

– Возможно, ты удивишься, – медленно заговорил он, когда Афанасий начал терять терпение, – но здесь, в Стамбуле, неплохо осведомлены о порядках в вашей стране. И это не праздное любопытство: знать, что творится у могущественного соседа, дело государственной важности. Великий визирь иногда приглашает меня для совета, и поэтому я немного знаю о Московии.

«Неужели у визиря не хватает опытных советчиков? – удивился про себя Афанасий. – Наверное, в этом молодом человеке скрывается недоступная простому глазу мудрость».

– Ты приехал к нам из Московии, где правят жестокие князья и грубые душой беспощадные попы. Иноверцев у вас преследуют, а инакомыслие беспощадно карают. Здесь, в Стамбуле, под властью мудрого и терпеливого султана, расцветают все религии. Зачем тебе присоединяться к вере маленького гонимого народа?

Афанасий возмущенно поднял руку. Он не говорил ничего похожего, он всего лишь рассказал о своей жизни, как могло раввину такое прийти в голову? Он возмущенно посмотрел прямо ему в глаза и осекся. А собственно, ради чего он сюда пришел? Что двигало им, если не желание прикоснуться к первоисточнику веры? А как по-другому прикоснуться, если не участвовать?

– Я, собственно, – забормотал он, – хотел только расспросить, приглядеться. Узнать, как это у вас, сравнить с нашим.

– Ты абсолютно прав, – мягко ответил раввин. – Твои учителя знали о нас понаслышке. Им казалось, будто вся правда скрыта в нашем учении. Это не так, в мире существуют и другие достойные верования. Например – ислам. Попробуй стать мусульманином, поживи спокойно в просвещенном государстве, насладись покоем и свободой. Думаю, после того, что ты перенес в своей стране, тебе их особенно не достает. А если не хочешь менять веру – оставайся православным. Здесь за это не наказывают и не преследуют. Жить, правда, будет не так удобно.

– Но вы же не меняете свою веру ради удобства?

– Мы другое дело. Ислам и христианство прорастают из нашего дерева, а корни не завидуют веткам. В Стамбуле есть замечательные медресе, попробуй поступи в одну из них, поучи несколько месяцев Коран, а там уже решишь, как быть дальше.

Афанасий задумался. Ему нравился Стамбул, нравилось, как ведут себя мусульмане. Наверное, так влияет на них ислам. Если евреи не хотят его подпускать к себе, возможно, стоит…

– Скажите, – вдруг вспомнил он, – вы слышали про Офир?

– Слышал, – нимало не удивившись, ответил раввин. – Это далекая страна, откуда корабли царя Соломона привозили золото.

– А где она находится?

– Где-то за большим морем. Но где и за каким, – раввин развел руками, – увы, не знаю. Устная традиция до меня не дошла, а письменная…

– Что письменная? – с надеждой спросил Афанасий.

– В одной из этих книг, – раввин обвел рукам стены, – написано, как добраться до страны Офир. Но за многие годы учения мне не попадалось на глаза ничего похожего.

– А вы не могли бы специально поискать?

– Жизни не хватит, – улыбнулся раввин. – В моей комнате я храню только самые важные книги, самые нужные. Если ты пройдешь в соседний зал, то увидишь еще три раза по столько. Искать в них наугад все равно что ловить руками солнечный зайчик.

– Научите меня вашему языку, – попросил Афанасий. – Я способный, я быстро освою. А потом сам возьмусь за поиски.

– Нет, – покачал головой раввин. – Иноверцам мы не показываем наши книги. В них скрыты тайны, способные вскружить голову. Ты ведь совсем недавно прибыл в Стамбул?

Афанасий кивнул.

– Поживи, осмотрись, подыши здешним воздухом. Ты еще совсем молод, а жизнь – она длинная.

Раввин высказался ясно и однозначно, и Афанасий понял, что ближе его не подпустят. Секрет страны Офир для него закрыт.

– А мусульманам известно, где находится эта страна? – спросил он раввина. Тот задумался на мгновение, а затем подтверждающе кивнул.

– Да. Не всем, конечно, но перед мудрецами медресе раскрылись многие тайны.

Выйдя на улицу, Афанасий долго стоял на пороге еврейской церкви, не зная, куда направить свои шаги. Этот молодой человек с ласковыми глазами точно одурил его. Казавшееся ясным расплылось, а туманное прояснилось. В любом случае было понятно, что он остается в Стамбуле надолго. Восемьдесят пять золотых, весьма изрядная сумма, обеспечат ему безбедное существование. Значит, надо искать кров, удобное и безопасное пристанище.

Афанасию было все равно, куда идти. Город, пока немой и неизвестный, точно неисследованная пустыня, безлико простирался во всех направлениях. Его предстояло исследовать и приручить, сделав послушным слугой. Афанасий повернул направо и решительно двинулся по улице.

Мощенная булыжником мостовая закончилась довольно быстро, а с ней точно сгинули еврейские лица в окнах домов. Косынки на головах мужчин сменили тюрбаны, все чаще стали появляться женщины, кутавшиеся в чадру. Улица то круто шла под уклон, то взлетала вверх, посреди мостовой вырастали огромные лужи зловонной воды, окруженные иссиня-черной грязью. Полосы развешанных лохмотьев чередовались с зарослями кустов, между которыми вдруг распахивался вид на Босфор, азиатский берег и беспредельно голубое небо. После свежего воздуха, омывавшего пригорки, Афанасий спускался в пропахшие ослиной мочой сумрачные переулки, беспорядочно усыпанные камнями, как дно пересохшей речки, а оттуда снова на яркий свет открытых возвышений, в душную пыль под изнуряющее солнце.

Вдруг улица закончилась, и он оказался перед рощицей кипарисов, прикрывавших изящную мечеть. Три голубых купола окружали стройный минарет, двор, образованный колоннадой, был замощен белыми плитами, а само здание мечети, построенное из желтого камня, казалось таким воздушным и невесомым, что хотелось взять его на ладонь и поднести к глазам, чтобы лучше рассмотреть затейливую каменную вязь, покрывающую карнизы.

Афанасий зашел во двор. Его наполняла тишина, глубокая, как вода в колодце, нарушаемая лишь жужжанием пчел, вившихся над небольшой клумбой, усаженной розмарином. Разогретые на солнце кустики издавали такой крепкий аромат, что казалось, благоухают даже каменные плиты пола.

Затем откуда-то сверху раздался шаркающий звук шагов. Афанасий поднял глаза и на площадке минарета различил фигурку муэдзина. Он поднял лицо к ослепительно синему небу и запел высоким вибрирующим голосом.

– Аллах велик! Нет другого Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его! Идите на молитву! Идите и будете спасены! Аллах велик! Только единому Аллаху я буду молиться!

Муэдзин перешел на противоположную сторону минарета и пропел те же слова в другом направлении. Афанасий и раньше слышал это пение, по несколько раз в день заунывные завывания долетали до когга из мечетей, расположенных неподалеку от порта, но никогда еще оно не оказывало на него подобного воздействия. Что-то шевельнулось в его душе, призыв молиться единому и единственному Богу вовсе не отрицал ни Спасо-Каменный монастырь, ни Трехсвятительскую обитель. И там обращались к единому Богу, и там взывали о спасении.

Муэдзин четыре раза пропел свою песню и начал спускаться. В тишине, снова опустившейся на дворик, каждый его шаг был хорошо слышен. Афанасия накрыла смутная грусть, словно его прошлое отказывалось от него.

Звуки человеческого голоса проникли в душу бывшего василиска, несостоявшегося послушника и беглого отступника куда глубже, чем металлический гул колокола, прикоснувшись к чему-то бередящему, от чего на глазах выступили слезы. Очень медленно и торжественно он четыре раза повторил священные слова муэдзина, чувствуя, как от звуков его собственной речи сердце раскрывается, впуская внутрь тишину, заполнившую дворик, и синеву неба, и свежий бриз, подувший с Босфора, наполненный ароматами десяти тысяч садов.

– Приветствую тебя, брат! – раздался позади негромкий голос. Афанасий обернулся и увидел перед собой рослого дервиша, плечистого, но узкого в поясе и бедрах. Высокий каук, войлочная шапка, почти полностью скрывал волосы, сильно поношенная пастушеская накидка джеббе касалась земли, открывая лишь стоптанные чарухи телячьей кожи.

Лицо цвета пшеницы обрамляла коротенькая рыжая борода. Несколько непокорных крутых завитков выбивались из-под каука.

– Брат? – удивленно поднял брови Афанасий.

– Конечно, брат. Все мусульмане – братья. Тем более суфии.

– Ты ошибаешься. Я не суфий и даже не мусульманин.

– Пока ты не суфий, это верно. Ты чужеземец, об этом свидетельствуют внешность и одежда. Но догмат веры, произнесенный с такой искренностью, сделал тебя мусульманином.

– Догмат веры? – снова удивился Афанасий.

– Да, ты повторил его за муэдзином. Повторил по собственному желанию и от всего сердца. А это и есть принятие ислама.

– Так просто?

– О, совсем не просто! Ты уже внутри веры, поэтому для тебя эта процедура кажется незамысловатой. Однако почему мы стоим, пойдем в медресе, я представлю тебя Учителю.

«Почему нет? – подумал Афанасий. – Раввин как в воду глядел, не зря его к визирю приглашают. Все само собой складывается. Пусть и дальше так идет, а встать и уйти я всегда успею».

– Тебе кто-нибудь рассказывал про пира Юсуф-деде? – спросил дервиш по дороге к мечети.

– Нет, – ответил Афанасий. – Впервые слышу это имя и даже не знаю, кого называют пиром.

– Значит, сердце привело тебя к нам, – уверенно произнес дервиш. – Ты настоящий суфий, хоть сам того не подозреваешь. А пир – это святой. Учитель и чудотворец. Сейчас ты его увидишь. Пока же полюбуйся нашей мечетью. Она построена на средства, добытые священной войной, и поэтому в ней царит возвышенный дух. В ней молятся мужи озарения. Весьма возможно, что ты один из них.

– Я? – воскликнул изумленный Афанасий. – Ты спутал меня с кем-то другим, почтенный дервиш.

– Ты сам себя спутал, – ответил тот, поднимаясь по ступенькам, ведущим в мечеть. – Главная загадка для каждого из живущих – его собственная душа. Чтобы познать ее, милостивый Аллах и окунул нас в юдоль страданий. А ты, брат, почти наверняка ясновидец, иначе бы не оказался здесь и сейчас. Ну да ладно, хватит говорить, слова только мешают. Заходим, снимай сапоги.

Пол мечети покрывал полированный мрамор, приятно холодивший босые ступни. Внутри на двадцати высоких дубовых столбах лежала потолочная балка, а над ней располагался простой деревянный потолок старой постройки. Справа от входа находилось возвышение, покрытое потертым ковром. По ковру в живописном беспорядке были разбросаны разноцветные подушки. Над возвышением свисали прикрепленные к потолку затейливые серебряные подсвечники и подвески. Луч солнца из окна под потолком падал прямо на украшения, и они сияли, чуть покачиваясь на ветерке.

– Здесь уже тридцать пять лет живет ясновидец Юсуфдеде, – благоговейным шепотом произнес дервиш. – Он никогда не выходит из мечети, отказавшись от благ мира, и его святые молитвы всегда принимаются. Благодарение Аллаху, я удостоился общения с ним, при мне он произнес не одну речь о сокровенных тайнах мироздания. Да возвысит его Аллах еще более, аминь.

– Аминь, – эхом отозвался Афанасий.

– Подойди поближе, поклонись. Юсуф-деде знает, чужого я не приведу.

– Да где же он? – недоуменно произнес Афанасий. Мечеть была совершенно пуста, солнечные зайчики от серебряных подвесок скакали по черно-белым мраморным плитам пола и чисто выбеленным стенам.

– Вот, прямо перед тобой, – дервиш указал на возвышение. Афанасий присмотрелся и с удивлением понял, что большая, согнутая углом подушка – на самом деле лежащий на боку человек. Его опущенную голову прикрывала шапка одного цвета с халатом, поэтому Афанасий и принял его за подушку.

Он успел сделать два шага по направлению к пиру, как тот сел, поднял голову и посмотрел на гостя. О, Афанасий хорошо знал такой взгляд, именно так пронизывал его преподобный отец Ефросин.

Лицо у Юсуф-деде было темным, изборожденным морщинами, но по-стариковски красивым. Длинная серебряная борода ниспадала на грудь, а черные, чуть потускневшие глаза остро смотрели из-под кустистых бровей. Одежда на пире была чистой и опрятной, а халат стянут широким голубым поясом. За святым явно присматривали чьи-то заботливые руки.

– Тебе нравится наш город, чужеземец? – низким приятным голосом спросил он, когда Афанасий вплотную приблизился к возвышению и отвесил низкий поклон.

– Очень.

– Стамбул располагается под созвездием Тельца во владении Венеры, в стихии земли. Поэтому населяющие его благодаря Венере радостны и милы. А так как Венера соединена со стихией земли, то люди здесь по нраву подобны непаханой целине – кроткие и здоровые. Благодаря влиянию созвездия Тельца все быки в Стамбуле жирные и крупные, и множество терпеливых и плодовитых коров.

– Простите, э-э-э, – Афанасий замялся, не зная, как обратиться к Юсуф-деде, и дервиш тихонько подсказал из-за спины:

– Учитель.

– Да, простите, Учитель, но я не заметил на улицах ни одной коровы.

Пир улыбнулся, обнажив целые, точно у юноши, зубы.

– Не принимай мои слова буквально, приучайся к тому, что суфии говорят иносказаниями. Под быками подразумеваются мужчины нашего города, а под коровами – женщины. Мне нравится твоя открытость и наивность. Бери подушки, садись.

Афанасий уселся, дервиш устроился рядом, но Юсуфдеде молчал, словно прислушиваясь.

– Ты рыжий, как и Хайдар, – наконец указал он на дервиша, и тот немедленно склонил голову в безмолвном поклоне. – А у рыжих общие спесь и кураж. Но вы не такие. Не зря именно он тебя привел.

Старик пожевал губами и снова замолк, правда, на сей раз ненадолго.

– Достолепия в вас нет, что в Хайдаре, что у тебя.

– Чего нет? – переспросил Афанасий.

– Ложного самоуважения, – пояснил Юсуф-деде. – Расскажи о себе, пришелец. Не стесняйся и не умалчивай, пусть речь твоя льется, как вода в ручье. Чем шире ты распахнешь врата искренности, тем легче мне будет понять твой путь. Начинай же.

И Афанасий во второй раз за день пустился в повествование. Но теперь, после того как он совсем недавно вспоминал прошлое у раввина, ему было куда проще. Раввин словно подготовил его к этому разговору.

– Откровенность за откровенность, – произнес Юсуфдеде после того, как Афанасий устало откинулся на подушку. Он не привык долго говорить и слова утомляли его сильнее, чем преследование зверя или рубка дров.

– Ты был открыт и прям, – продолжил святой, – поэтому, в свою очередь, я расскажу тебе немного о себе.

Тридцать пять лет мое тело не покидает эту мечеть. Но душа, – а душу ведь ничто не может остановить, правда, Афанасий? – душа путешествует. Я начал свой суфийский путь меддахом, сказителем, но за долгие годы странствий многому научился, в том числе и искусству врачевать души. Я понял, что люди нуждаются не в поучениях, а в словах утешения и сочувствия. Мне пришлось научиться заговаривать кровь души или, наоборот, выпускать испорченную.

Странствующие по дорогам духа дервиши-мудрецы делились со мной тайнами, знахари и знатные лекари раскрывали секреты. Я познал потаенные травы, научился отыскивать корни событий, врачевать болезни, вправлять вывихи разума или правильно соединять поломанные кости обстоятельств. И вот сейчас с холма – не вершины, но все-таки некоторой возвышенности над обычным течением жизни – я говорю тебе, Барбаросса, барбар россо, русский варвар, останься с нами.

Так впервые прозвучало имя, ставшее впоследствии широко известным во всех странах, примыкающих к Средиземному морю.

– Учитель сменил тебе судьбу, – уважительно сказал Хайдар, когда они вышли из мечети. – Новое имя – это новый путь под небом. Надеюсь, ты услышал его слова и останешься с нами, в суфийском тарикате.

– Что такое тарикат? – спросил Афанасий.

– Суфийская община, по-христиански – монастырь.

– Конечно, брат, – ответил Барбаросса. – От святых не уходят.

В дальнем углу двора между колоннами находился проход во внутренний дворик, скрытый от посторонних взглядов зданием мечети. Там, вокруг поросшей густой травой площадки, располагались живописные домики с крышами, крытыми старой дранкой, торчащей, как иглы ежа.

– Тут живут братья, – пояснил Хайдар. – Тут и ты поселишься после обряда уединения. Чтобы быть принятым в братство, надо пройти такой обряд.

– А кто будет меня принимать? – спросил Барбаросса.

– Ты сам. Мы тебя уже приняли. А вот ты… в общем, поживешь неделю в палатке. Никто тебе мешать не будет – полное одиночество. Еду я буду приносить ночью, когда ты спишь. Подумаешь о себе и о жизни. Если через неделю вознамеришься уйти – мешать не станем. Решишь остаться – будем рады новому брату.

«Ну что ж, – подумал Барбаросса, – одиночество мне привычно. Разве годы, проведенные на охоте, когда вокруг на версты и версты не было ни живой души, не прошли в таком же уединении? Да и в Трехсвятительском случались дни, когда не удавалось словом перекинуться, монахи, погруженные в служение, попросту никого не замечали».

Пол в белой палатке, куда проводил его Хайдар, оказался устлан потертыми, но довольно мягкими коврами. Барбаросса разделся до пояса, лег и сразу заснул.

Проснулся он глубокой ночью. Оглушительно звенели цикады, где-то поблизости, наверное, в кипарисовой роще, завелись на тысячу ладов горластые лягушки. Их надрывное неумолчное кваканье, точно шум прибоя, заполняло пространство, эхом отражаясь от стен мечети.

Всю неделю, начиная с той ночи, Барбаросса вспоминал свою жизнь. Тогда-то и зародилась в нем привычка, ставшая частью его «я», без конца возвращаться мыслями к прошедшим событиям, заново пересматривая каждую мелочь.

А тогда, в палатке… он не ожидал, что воспоминания могут оказаться столь мучительными. Во время охоты было совсем по-другому: оказывается, деревья, птицы, звери и небо вели с ним нескончаемый разговор. Теперь впервые в жизни он остался наедине с самим собой, только с собой и больше ни с кем, и диалог с единственным возможным собеседником получился весьма непростым. Даже в узилище было проще – там были враги и друзья: один стон брата Федула заменял множество слов, а проклятия стражника жгли до следующего скрипа входной двери.

Потянулись страшные для Барбароссы ночи и дни. Он оброс, точно дервиш, тело чесалось, бока болели от бесконечного лежания. Утром он обнаруживал тарелку с сотами и кувшин чистой воды. Хайдар терпеливо дожидался редких минут сна и подсовывал еду.

Барбаросса ни разу не пытался притвориться спящим, чтобы подсмотреть за дервишем. Он играл в игру честно и до конца, каким бы тяжелым ни казалось это добровольное заточение, как бы томительно долго ни тянулись нескончаемые дни.

Мед был удивительно вкусным, белый сотовый мед с чудесным ароматом мускуса и амбры. Нескольких ломтиков хватало Барбароссе, чтобы утолить голод на целые сутки, а из кувшина он пил и умывался, выливая воду в углу, отогнув край ковра.

Но хуже всего приходилось ночами. Спать он уже почти не мог – отоспался – и, лежа в скудно освещенной лунным светом палатке, прислушивался к происходящему за полотняными стенками, подрагивающими от порывов ветра.

Воображение услужливо рисовало картины опасности, во мраке крались невидимые и оттого по-особенному страшные враги. Барбаросса отгонял от себя глупые страхи, обращаясь памятью в прошлое, и палатка заполнялась людьми: через нее проходили все те, на кого он наводил мысленный взор.

Легкой походкой вбегали василиски, юные, веселые, беззаботные мальчики той поры, пока Онисифор еще не водил их с собой по ночам карать отступников Бежецкого Верха.

Приходили голодные монахи Спасо-Каменного и Трехсвятительского, укоризненно грозил отец Алексий, как бы повторяя – я объяснял-объяснял, а ты так и не понял, – скорбно звенел цепями брат Федул, являлись и жертвы Онисифора с суровыми, искаженными предсмертной мукой лицами, в запятнанных кровью холщовых рубахах. И почти каждую ночь возникал преподобный Ефросин – он не входил, он просто всегда был тут, кутаясь в притаившуюся по углам темноту.

Какими словами описать те ночи, чем отметить дни, минувшие без всяких событий, но наполненные переживаниями до самого мельчайшего мгновения? Возможно ли очертить всех дьяволов, набросившихся на Барбароссу, рвущих в куски его сердце, толкая на бессмысленные и глупые поступки?

Ночные тени делали образы почти осязаемыми. Игумен Геннадий, главный бес и мучитель, указывал на Барбароссу перстом и упрекал в измене. Но кому он изменил и чему?

Когда в Новгороде били, жгли, истязали поборников чистой веры, разве их мучители не изменяли Богу и милосердию? Почему он должен хранить верность палачам и катам? Теперь он понимал отца Ефросина – и отвешивал поклон проявлявшемуся из темноты угла образу преподобного. Как был прав преподобный, не пожелав добавлять новую кровь к уже пролитой! Разорвал порочный круг властолюбия и подлости и удалился в ясный мир книг.

Но так, как он живет, не могут жить все! Простому человеку нужна вера. Что-то или кто-то должен делать нас тоньше и чище. А куда завело Русь христианство?! Наши деды, поклонявшиеся Перуну, были проще и добрее. Но как изменить сложившееся столетиями, и есть ли выход? Поборники чистой веры искали его, а обрели только муки и унижения.

От мыслей трещали виски и ломило переносицу. Задача, которую он пытался поднять, была не по его плечам.

«Кто я такой, чтобы заботиться обо всем народе? – решил в последний день уединения Барбаросса. – Есть духовные пастыри – игумены и митрополит, есть царь и бояре. Пусть они и вершат судьбу Руси, пекутся о всеобщем благе, рядят о правде и кривде. А я с трудом могу думать только о себе. И если Всевышний привел меня в эту страну и в этот город, если познакомил с исламом, нет никакой причины хранить верность тому, во что ни я, ни мои наставники не верят. К монастырской жизни я привык, вернее – никакой другой не знаю. И если суфийское братство не что иное, как мусульманский монастырь, то мое место именно здесь. Решено, остаюсь в тарикате!»

Жизнь в медресе оказалась совершенно не похожей на уклад в Спасо-Каменной и Трехсвятительской обителях. В тарикате было человек двадцать, с самого утра до глубокой ночи разбиравших написанное в святых книгах. Барбаросса не раз и не два вспоминал преподобного Ефросина и его преклонение перед словом – ох, как бы он тут наслаждался! Выученного наспех разговорного турецкого не хватало для освоения суфийской мудрости, поэтому Юсуфдеде приставил к Барбароссе Хайдара.

Остальные суфии – юные, еще безбородые юноши – напоминали василисков, только учили их не убивать, а служить Аллаху. Иногда в медресе захаживал странствующий дервиш, меддах, он задерживался на день-другой, восхищая тарикат своими рассказами, а затем продолжал свой путь.

День начинался поздно, солнце уже стояло высоко, когда ученики по одному выходили из своих комнат и неспешно собирались в медресе. Обычно они уже заставали там Юсуф-деде бодрым и погруженным в утреннее созерцание. Сон у святого, как тот выражался, был скорым; пир спал всего два или три часа, а оставшееся время предавался чтению или размышлению о прочитанном.

После бессонной ночи, заполненной молитвами и сосредоточенным самосозерцанием, суфии чувствовали себя разбитыми: медленно передвигая руки и ноги, с трудом поднимая тяжелые головы, они рассаживались вокруг возвышения, на котором замер в молитвенной позе ясновидец. А дальше происходило удивительное: поднимался свежий ветер и выдувал тяжесть из голов, а из тела усталость. Поначалу Барбаросса недоумевал, почему от ветра не колышутся блестящие украшения, висящие над головой Юсуф-деде, но вскоре понял, что никакого ветра на самом деле нет. Это Учитель омывал учеников божественной энергией веры.

После утренней молитвы и скромного завтрака читали вслух суфийские трактаты. Ах, какие в медресе были чтецы! Они превращали звуки в нечто настолько осязаемое, что казалось, слова можно потрогать руками. Деяния и мысли мухаддисов были радостной пищей души, непересыхающим источником мудрости, недосягаемым образцом изящества.

Юсуф-деде любил эти чтения особой любовью, наслаждаясь ими, как пьяница наслаждается вином.

– Молитва чересчур поверхностна, – говорил он, – она волнует душу, минуя разум, а изречения мудрецов попадают и в мозг, и в сердце.

Барбаросса заметил: когда чтец читал, Юсуф-деде внимал не его голосу, но словам.

– Нет ничего более возвышенного, более осязаемого и вместе с тем более неуловимого, чем слово, – повторял пир. – Слова Корана – наши любовь, боль и награда. Для человека они дальше самого далекого и вместе с тем ближе самого близкого.

Изумительное зрелище представлял собой этот ясновидец, изящный даже в старости, подвижник на ниве слова, пылающий огнем искренней веры. Барбаросса невольно любовался им, ему казалось, будто с его помощью удастся ухватить слабую нить понимания.

Суфии жили с ежедневным сознанием того, что через них, с помощью ночных бдений, долгих молитв и постоянного изучения трактатов, в мир вливается чистая истина и открытое добро. Все лежало на их плечах: успех новой войны, которую затеет султан, здоровье самого султана и плодовитость его жен, урожай, штормы, дождь и засуха. Каждой молитвой они добивались совершенства мира, их не удовлетворяло решение, следствием которого могли быть ложь, насилие или позор, – они стремились примирить суровость шариата с бурным течением жизни и добиться победы для всех мусульман.

«Я нашел свое место, – думал Барбаросса. – Мне нравятся эти люди, их образ жизни и мыслей. Пожалуй, стоит стать одним из них».

Реальность куда более многолика, насыщена случайностями и зиждется на противоречиях, чем отвлеченная идея. И вскоре жизнь в медресе, уже казавшейся Барбароссе домом, изменила свое направление.

Капитан пиратской каракки поднялся с кушетки, отодвинул прикрывавшую окно шелковую занавеску винного цвета и вдохнул свежий морской воздух. Корабль шел в полосе легкого тумана, Барбаросса молча стоял у окна, наблюдая за волнами. Вскоре полоса закончилась, и на юго-востоке показался африканский берег, напоминающий едва заметную гряду облаков, лежащих у самой линии горизонта. Голубовато-сиреневые, они словно висели в прозрачном воздухе. Каракка бодро шла бейдевиндом при западном ветре, беспокоиться было не о чем. Барбаросса вернулся на кушетку, и воспоминания снова накрыли его с головой, как волна накрывает прибрежную скалу.

Однажды утром он обнаружил вокруг своей постели тонкую полоску пепла. Кто пробрался к нему в домик и как он не услышал незваного гостя? Недопустимая оплошность! Видимо, жизнь в медресе показалась ему мирной и безопасной, и вот – вторая ласточка. Первая была в Новгороде.

О цене, которой пришлось рассчитываться за беспечность, Барбаросса подумал со злостью и раздражением. Злостью на себя и раздражением за то, что ничему не научился из преподанного урока. С той ночи Барбаросса вернулся к прежнему состоянию постоянной настороженности и вскоре поймал гостя.

Когда луна скрылась за тучами и лягушки, наверное, испугавшись темноты, разорались особенно громко, дверь в домик неслышно приотворилась. Барбаросса открыл глаза и положил ладонь на рукоять кинжала. Темная фигура приблизилась к постели и подняла руку с зажатым в ней предметом. Барбаросса прыгнул с места, как кошка, и резким ударом опрокинул гостя на землю. Тот не сопротивлялся, а только застонал от боли нежным, почти девичьим голосом.

Барбаросса зажег светильник и поднес его к лицу посетителя. Им оказался брат Рума, один из лучших чтецов медресе, юноша с абрикосовыми щеками и застенчивым взглядом.

– Что это значит, Рума? – спросил Барбаросса. – Зачем ты уже второй раз приходишь ко мне ночью и для чего этот пепел?

Рума молчал, его тело сотрясала мелкая дрожь, он упорно смотрел в пол, не решаясь поднять глаза. Барбаросса связал гостя и разбудил Хайдара, жившего в соседнем домике. Тот оглядел Руму, взглянул на пол, выслушал рассказ Барбароссы и попросил:

– Отпусти его, пожалуйста.

Барбаросса развязал халат, которым стянул руки юноши, и рывком поставил его на ноги.

– Иди к себе, Рума, – тихо произнес Хайдар.

– Ты можешь объяснить, что все это значит? – спросил Барбаросса, когда за непрошеным гостем затворилась дверь.

– Да. Думаю, этот разговор не будет приятен, но другого выхода нет.

Барбаросса уселся на кровать и вопрошающе уставился на стоявшего у стены Хайдара.

– Братья тебе не доверяют. Им кажется, что с твоим появлением духовная атмосфера в тарикате ухудшилась. Стало труднее молиться, да и ворота понимания священных трактатов сузились.

– Но при чем тут я, Хайдар?

– Тебя подозревают в колдовстве. Не в намеренном, а в невольном. Поэтому Рума и окружал твою постель пеплом сожженной рыболовной сети. Это лишает колдунов черной силы.

– Но я не колдун, Хайдар! – воскликнул Барбаросса. – Я вырос в монастыре, среди просвещенных монахов, а не в лесу рядом с ведуньями и лешаками.

– Как раз в этом-то и проблема, – грустно улыбнулся Хайдар. – Отчего мы называем христиан неверными? Оттого, что они поклоняются идолу, истукану, а значит, в капищах своих служат темным силам, то есть бесам. Ты сам рассказывал Юсуф-деде, что вырос, а потом жил в таком капище, значит, волей или неволей соприкасался с другой стороной. Вот сейчас она и пытается через тебя запустить свои щупальца в наше святое братство.

Барбаросса словно онемел. Обвинение было невыразимо чудовищным, настолько далеким от правды, что защищаться не имело смысла. Но все-таки он попробовал.

– Это полная чушь! Мы служим единому Богу, а не дьяволу.

– Вот видишь, – снова грустно улыбнулся Хайдар. – Ты говоришь – мы, значит, все еще с ними, а не с нами.

Барбаросса развел руками.

– Хайдар, мне трудно переубеждать убежденных, но я говорю чистую правду и могу поклясться самым дорогим на свете, что вы ошибаетесь.

– Пир на твоей стороне, Барбаросса. Поэтому ты все еще здесь. Я тоже не верю обвинению и, кроме того, не почувствовал никакого ухудшения атмосферы. Мы с тобой изучаем сложные трактаты, и я не заметил, будто ворота понимания сузились. В общем, вчера у Юсуф-деде состоялся суд, и он вынес решение в твою пользу.

– Суд? – поразился Барбаросса.

– Духовный суд. Тебя не позвали, поскольку ты еще ученик и ничего бы не понял. Я представлял твои интересы и выиграл.

– Тогда почему Рума все-таки пришел этой ночью?

– Почему-почему? – Хайдар тяжело вздохнул. – О Аллах! Ты вложил в душу человеческую честолюбие и гордость, ответственность за других и безответственность по отношению к самому себе, смешал решимость и беспомощность. Ты столько всего нагромоздил в человеке, что он получился самым противоречивым и самым одиноким существом на свете…

– Ты хочешь сказать, что Рума действовал по собственной воле?

– Да, именно это я хотел сказать. А сейчас отправляйся спать, до рассвета осталось совсем немного. Завтра, когда ты придешь в медресе, сделай вид, будто ничего не произошло. А Рума за свой поступок даст ответ пиру.

На следующий день, под вечер, братья после целого дня учения собрались во внутреннем дворе. Отблески факелов играли на поверхности глазурованных широкогорлых кувшинов, заполненных до самых краев холодной ключевой водой. Над двором повис пряный аромат мускуса и лаванды, ветер стих, и казалось, даже стены домов источают благовония.

Суфии возлежали на подушках и звериных шкурах, слушая Руму. На сей раз он не читал, а пел суфийские притчи, аккомпанируя себе на сазе. Волшебное сочетание музыки и смысла действовало куда сильнее обыкновенного чтения.

Барбаросса сидел на траве возле Хайдара и видел, как слово властно подчиняет его своей воле. Сначала остановились и замерли глаза, затем побелела кожа, словно становясь тоньше, дабы легче пропускать слова внутрь тела. Барбароссе казалось, будто он видит, как притчи стекают вниз под гладкой белизной шеи и разливаются по всему существу Хайдара.

Рума закончил петь и замолк. Суфии молчали, погруженные в созерцание. Хайдар наклонился к Барбароссе и едва слышно прошептал ему в самое ухо:

– Ты говоришь, чистая правда… Я тебе верю. Мне всегда казалось, будто обвинение христиан в службе темной стороне облыжно. Мы, мусульмане, просто боимся иной веры и прячем свой страх под презрением и ненавистью.

Он выпрямился и некоторое время молчал, словно прислушиваясь к лишь ему слышному голосу.

– Как всякий правоверный, – продолжил Хайдар, снова склонившись к Барбароссе, – а тем более лицо духовное, я всегда презирал христианство. Смеялся над его сторонниками и ощущал великое превосходство над его жалкими попами. Прошло немало лет, прежде чем я постиг свою ошибку. И знаешь, кто открыл мне глаза?

– Кто? – прошептал Барбаросса.

– Наш пир, Юсуф-деде.

– Почему же он сразу…

– Потому, – перебил его Хайдар, – что истину невозможно получить в подарок. Ее можно только открыть самому.

Теперь я считаю, что нам есть чему поучиться у христиан. В них заложено большее чувство справедливости, они не считают силу единственным судьей на земле. В нашем Коране на каждой странице написано – убей, убей, убей. Всех, кто отличается от тебя, кто поступает по-иному – всех убей. Разве смертью можно что-то изменить или решить? Смерть – это всего лишь конец. Конец добру или злу, но не окончательный приговор, не выход… А у христиан по-другому, и этому не худо поучиться.

– Ты ошибаешься, Хайдар, – ответил Барбаросса. – Ты приписываешь христианам не присущие им качества. Наверное, ты хочешь увидеть их хоть в ком-нибудь, вот и переносишь желаемое на того, с кем плохо знаком.

– Может быть, ты прав, – согласился Хайдар. – Но прошу тебя, замолчи, не отнимай у меня надежду, Барбаросса!

– Ладно. Но все-таки знай, что я не случайно остался в медресе. Я не хочу возвращаться ни на христианскую землю, ни к христианству. Я больше не верую в их кровавого бога!

– Боюсь, что и в нашем Аллахе ты скоро разочаруешься, – прошептал Хайдар, отворачиваясь.

Прошло лето. Наступила осень с порывистыми северными ветрами и надоедливой изморосью. Босфор стал мрачным и неприветливым, лазурную голубизну воды сменила свинцовая непроницаемость. Пенистые буруны, точно вольные черти, гуляли по Золотому Рогу.

Мокрые кипарисы, клонившиеся под напором ветра, навевали глухую тоску. Двор постоянно заносило опавшими листьями, братья каждый вечер собирали их в большие кучи за колоннадой и жгли, но за ночь плиты снова оказывались заваленными. Мечеть, медресе и комнаты в домиках пропахли дымом.

С помощью Хайдара Барбаросса прочитал Коран от начала до конца. Противоречие между образом жизни суфиев, с утра до вечера предававшихся размышлениям о возвышенном, и предписываемым Кораном образом мысли бросалось в глаза.

«Да, я легко убиваю, – думал Барбаросса, – и этому меня учили. Но мне хочется, чтобы вера говорила о другом. Если она полна крови и жестокости, в чем тогда заключается милосердие Аллаха? Почему он велит выкалывать глаза и жечь пятки железом? Это люди умеют и без него.

Есть ли разница между пиром Юсуф-деде и игуменом Геннадием? Правда, от ясновидца я видел только хорошее, но игумен тоже, поди, добр к своим ученикам, а вот как поведет себя пир с отступником, не стоит проверять. Если он станет следовать букве закона, я снова окажусь в застенке.

Вера новая – мысли старые. Но что делать, куда податься? Нет, я больше не стану испытывать судьбу».

В один из дней Хайдар предложил Барбароссе провести ночь над сокровенным суфийским трактатом.

– Когда люди ложатся спать, – пояснил он, – духовная атмосфера в городе очищается. Погружаются в сон страх, ненависть, алчность, злоба, похоть и зависть. Днем порожденные ими ангелы, словно тучи серных мух, висят над головой, мешая проникнуть в суть божественных откровений мухаддисов.

Ночь выдалась теплая, безветренная, они отыскали укромное местечко в медресе, закрытое от посторонних взглядов, взяли с собой светильник и погрузились в чтение. Хайдар медленно, тщательно выговаривая каждую букву, читал строку за строкой, останавливаясь после каждого хадиса и трактуя прочитанное. Барбаросса слушал, то и дело задавая вопросы. Ему многое было непонятно, но он успел смириться с тем, что никогда не сумеет разобраться во всех хитросплетениях и таинственных поворотах мысли мудрецов ислама. Его интересовал прямой, простой смысл изречения, а витиеватые надстройки он пропускал, вполуха выслушивая пояснения Хайдара.

А тот возбуждался все больше и больше. От чтения его щеки порозовели, глаза засверкали. Барбаросса вспомнил, как описывается в одном из трактатов лицо вдохновенного суфия, и невольно улыбнулся: «утренняя заря плещется в быстротекущих водах».

В тусклом свете лампы Хайдар, с его шелковистыми волосами, четкими очертаниями высокого лба, с тонким изгибом бровей, был особенно красив. Он, видимо, почувствовал на себе изучающий взгляд Барбароссы, ласково улыбнулся, отложил трактат и, словно прочитав мысли товарища, заговорил совсем о другом.

– В мирских стихах и песнях воспевается женская прелесть! Какая грубость духа и какое несовершенство! Можно подумать, будто вся краса мира воплощена в женщине! Это неверно, так могут считать лишь слепцы, ничего не замечающие вокруг себя. Нельзя мерить красоту только телесными мерками. Мужчина – существо более духовное, чем женщина, и потому гораздо прекраснее!

Он замолчал, ожидая от Барбароссы подтверждения своих слов, и тот кивнул, не зная, как по-другому ответить на странный поворот разговора.

– Но если говорить о телесном, что может более радовать взор, чем молодой мужчина, – продолжил Хайдар, красноречиво поглядывая на Барбароссу. – Еще не огрубелый, гибкий, тугой, как натянутая тетива! Земля упруго прогибается под стройными ногами, каждый шаг – радость, наблюдать за его движениями – наслаждение!

Он остановился на мгновение, словно собираясь с духом, а затем придвинулся вплотную к собеседнику и продолжил:

– Ты прекрасен, друг мой Барбаросса. И я люблю тебя!

– Я тоже тебя люблю, – ответил Барбаросса, еще не понимая, к чему ведет дело Хайдар.

– О, как приятно слышать это признание из твоих милых уст! – вскричал Хайдар, нежно сжимая ладонь Барбароссы между своими ладонями. – Знай же, что я полюбил тебя с первого взгляда, с того мгновения, когда увидел незнакомца перед нашей мечетью. Возблагодарим же Аллаха, осветившего наши души столь высоким и сладостным чувством. А сейчас, любимый, я хочу поцеловать уста, вымолвившие слова, столь сладостные для моего слуха!

Он закрыл глаза и приблизил свое лицо к лицу Барбароссы, ища губами его губы.

«Содомит! – наконец сообразил тот. – Господи милосердный, как же я сразу не догадался!»

Он рывком встал и с такой силой вырвал свою руку из страстно сжимавших ее ладоней, что Хайдар упал лицом вниз. Подняв голову, он бросил на Барбароссу взгляд, полный недоумения и обиды.

– Извини, – сказал тот, – такие забавы не по мне. Спокойной ночи.

Барбаросса стремительно покинул медресе. Ночь, огромная, точно несчастье, приняла его в свои объятия.

Утром он как ни в чем не бывало поздоровался с Хайдаром, тот ответил ему обычным голосом, и день привычно заскользил по накатанной колее. Внешне все оставалось по-прежнему, они по-прежнему занимались вместе, и Барбаросса быстро продвигался в понимании арабского языка, на котором были написаны главные суфийские трактаты. Но внутри у него что-то сломалось, он оставался в медресе только потому, что пока не решил, куда идти. Ясновидящий почувствовал перемену, случившуюся с учеником, несколько раз приглашал его на беседу, долго расспрашивал, предлагал помощь.

– Путь суфия состоит не только из подъемов. Бывают и спады, их не нужно бояться и падать духом, а наоборот, утраивать усилия, – учил пир. Однако Барбаросса ему не верил, а рассказывать о ночном происшествии не хотел.

Все чаще он стал после полудня уходить из медресе и без всякой определенной цели бродить по улицам. Ему попрежнему нравился Стамбул, даже зимний, промозглый и сумрачный.

Темнело рано. Барбаросса заходил в таверну, заказывал какую-нибудь еду и долго сидел, рассматривая посетителей. Он понимал, что каждая его отлучка из медресе не проходит незамеченной и приближает день, когда ему придется уйти.

«Уйти так уйти, – думал Барбаросса. – В тарикат меня приняли только на словах, на самом же деле я как был, так и остался чужаком. Уверен, они до сих пор подозревают меня в колдовстве. Если бы не святой… и если бы они не понимали, что я в одиночку могу справиться со всей оравой… Да ладно, леший с ними… То есть шайтан…»

Стамбульские таверны походили одна на другую. Грубо оштукатуренный зал с деревянной облицовкой стен на высоту человеческого роста освещался в основном через дверь. Два или три подслеповатых окна летом, наверное, пропускали какую-то толику солнечных лучей, но на зиму их плотно затворяли деревянными щитками. Когда совсем темнело, хозяин, как бы нехотя, запаливал несусветно чадящие факелы. Света они давали мало, зато безжалостно трещали, распространяя вонь паленых волос и кожи.

Справа от двери располагалась большая печь, возле которой орудовал свирепого вида повар в испещренной пятнами одежде. Он поджаривал рыбу, вращал вертел с насаженной на него овечьей тушкой и смешивал соусы с таким видом, будто выполнял самую главную в мире работу, от которой непосредственно зависела судьба человечества.

В противоположном конце зала находилась большая стойка, за которой разбойного вида молодец разливал по кувшинам красное и белое вино. Шариат не приветствовал употребление спиртного, но на этот запрет все смотрели сквозь пальцы.

Зал был уставлен низкими, грубо сколоченными столами и крохотными лавками без спинок, напоминающими табуретку сапожника. Сидеть приходилось опираясь локтями о плохо оструганную поверхность. Еду у повара заказывали сами, приносить ее к столу тоже приходилось самостоятельно вместе с вином довольно скверного качества.

Таверны были заполнены по-разному. В некоторых посетители сидели, тесно прижавшись друг к другу. Тут подавали дешевую пищу, и люд сюда набивался бедный, поэтому пахло в таких тавернах не только жареным мясом, но и грязной одеждой и потом.

Барбаросса предпочитал другие, побогаче и просторнее, куда ходили греки и армяне. Там было чище, еду готовили не на прогорклом масле, и в каждом глотке доброго вина скрывался аромат Малой Азии.

Вполголоса переговариваясь, посетители небольшими группками сидели за столами, не обращая на соседей ни малейшего внимания. Барбаросса пробирался в угол и проводил вечер над кувшином красного вина и миской черных маслин, обильно политых маслом. Ему полюбился их пряный вкус и нежная, упругая плоть. Словно зверь перед прыжком, он собирал силы, пока еще не зная, в какую сторону прыгнет.

«Почему мне нет покоя? – в который раз спрашивал себя Барбаросса. – Как хороша простая вера рыбаков Кубенского озера или крестьян Бежецкого Верха. Я же во всем ищу червоточинку, с радостью нахожу камень преткновения и с удовольствием спотыкаюсь. Ах, преподобный Ефросин, зачем ты обучил меня языкам и поселил в сердце бесконечные сомнения?! Насколько счастливее меня игумен Геннадий со своей безумной убежденностью или Хайдар, почитающий сладкозвучное чтение трактатов главным делом на земле. Вот и суфии всецело полагаются на Аллаха, не задумываясь и не колеблясь выполняют его предписания. Почему же только я не могу найти себе веру и жить с ней просто и ясно, без терзаний и поисков, как мои деды с Перуном?»

Он отхлебывал вина из кружки и грустно улыбался.

«И где посещают меня эти мысли? В Царьграде, святом Константинополе, откуда пришло к нам православие. От него я отрекся, а к Аллаху не пристал. И не в суфиях дело, не в облыжных и глупых обвинениях в колдовстве. Не лежит мое сердце к исламу, хоть умом я понимаю всю красоту и правильность Корана, но для того, чтобы стать верой моей души, в нем замешано слишком много крови.

Что же делать, как быть, куда податься? Неужели и отца Алексия так же мучили сомнения? Эх, мне бы хоть капельку его убежденности, его понимания. Но к нему уже не вернуться, значит, надо выплывать самому. Вот если бы еще знать, как и куда? Пусть Бог сам подаст мне знак, и я пойду вслед за ним».

В один из дней, по своему обыкновению, он пробирался в самый темный угол зала, чтобы, укрывшись от любопытных глаз, еще раз покрутить в голове свои мысли. Подойдя совсем близко, он с удивлением заметил, что облюбованный столик уже занят. Странно, ведь таверна была почти пуста, основная масса посетителей являлась ближе к вечеру.

За столом сидели трое. Ближний, в чалме и халате, походил на турка, а его собеседники, почти скрытые полутьмой, напоминали богатых армянских купцов.

Когда Барбаросса приблизился, троица резко оборвала разговор. Он уселся через столик, накрытый темнотой, точно черной скатертью, и демонстративно повернулся с ним спиной. Вино приятно освежило рот, а соленые маслины вновь пробудили жажду. Только Барбаросса приготовился погрузиться в круг своих мыслей, как до его цепкого слуха охотника донесся шепот. Как армяне ни пытались говорить тихо, он все равно различал каждое слово.

– Мы уже заплатили, двое ваших людей привезли товар в условленное место и получили всю сумму сполна.

– Наши люди, – холодно ответил турок, – утверждают, что вы попросили отсрочки платежа. Они не имели права соглашаться, но вы клялись и настаивали и в залог дали вот этот перстень. Взгляните, он вам знаком?

Послышался легкий стук, словно на стол опустили металлический предмет.

– Клянусь Богом, – взволнованно произнес один из купцов, – я впервые вижу эту вещь.

– И я, – поддержал его второй. – Боюсь, вы стали жертвой обмана. Те двое, кто привез товар, думаю, стоит их покрепче расспросить. Уверен, что…

– Довольно, – оборвал его турок. – Я полностью доверяю своим людям. И ровно в такой же степени не верю ни одному вашему слову. Товар остался неоплаченным. Когда вы намереваетесь рассчитаться?

– Но мы говорим правду! – визгливым голосом вскричал один из купцов. – Сведите меня с этими разбойниками. Дайте взглянуть им в глаза!

– Тише, – осадил его турок. – Я не намерен обсуждать дела со всей таверной. Капитан велел передать – срок уплаты завтра до полудня. Где его отыскать, вы знаете. И не пытайтесь торговаться – сумма может только вырасти.

– Но это грабеж! Вы хотите сорвать двойную цену!

– Нет, это вы хотите получить товар даром.

– Для чего мы тратим время на разговоры с этим пуштаком? – первый купец вдруг сменил тон, и в его голосе явственно зазвучали угрожающие нотки. – Его жизнь не стоит стертого динара. Впрочем, так же, как и жизнь его капитана.

– Если я не вернусь с этой встречи, – произнес турок, стараясь сохранять спокойствие, – вам не поздоровится, господа мои.

– Если кому не поздоровится, – грубо оборвал его второй купец, – то лишь тебе одному. Оглянись, нахал, – и он щелкнул пальцами. В тишине, наполнявшей таверну, щелчок прозвучал отчетливо громко, Барбаросса увидел, как из-за ближайших столов поднялись трое молодцов и решительно двинулись в угол.

– Ты просто не вернешься на галеру, – со смешком произнес первый купец. – Бесследно исчезнешь, как съеденный кебаб, а вскоре и твоему капитану станет некуда возвращаться.

Барбаросса понял, что турок прав, а купцы бессовестно врут и ради наживы готовы на убийство, которое, судя по развитию событий, должно было сейчас произойти.

Трое обступили столик, загородив его от зала. По пути один из молодцов споткнулся о ногу Барбароссы и пинком отбросил ее в сторону. Турок попытался вскочить с места, но его левая рука была тут же пригвождена ножом к столешнице. Он коротко взвыл, один из молодцов набросил ему на голову мешок и стал закручивать вокруг горла.

Барбаросса действовал не задумываясь. Потом, вспоминая случившееся, он не мог понять, почему так решительно и без оглядки бросился защищать незнакомца. То ли боль в ноге от удара разозлила его, то ли презрительное пренебрежение, с которым молодец отшвырнул его, точно вредное насекомое, то ли вопиющая несправедливость, вершившаяся на его глазах. Да, прямо при нем, без малейшей жалости и без явного повода убивали человека, и он не мог оставаться безучастным свидетелем.

Ярость ударила в голову и рванулась в кулаки. Вскочив на ноги, Барбаросса ударом в висок свалил на пол державшего мешок молодца, а ударом локтя разбил лицо второму. Третий действовал быстро: выхватив из-за пояса кинжал, он пырнул нападавшего в живот. Лезвие пронзило воздух, Барбаросса отскочил в сторону, схватил молодца за шиворот и, воспользовавшись инерцией его тела, со всего маху приложил лицом об угол стола.

Купцы наблюдали за побоищем, раскрыв от изумления рты. Тем временем опомнившийся турок правой рукой стащил с головы мешок, вырвал нож, пригвоздивший левую ладонь к столешнице, и тут же засадил его по рукоять в грудь одного из купцов. Второй, хрюкнув от ужаса, сполз под стол.

– Бежим, – бросил турок и кинулся к выходу, на ходу опрокидывая попадавшиеся под ноги лавочки. Барбаросса поспешил за ним, но сразу за дверью из таверны путь им преградили двое молодцов, одетых точно так же, как те, что остались лежать возле своих хозяев. В руках у молодцов сверкали обнаженные мечи – намерения у них, судя по зверскому выражению физиономий, были самые серьезные.

Барбаросса сорвал с головы шапку и залепил ее прямо в середину одной из физиономий, а турок бросился в ноги другому молодцу и повалил его на землю. Того мгновения, когда нападавший отмахивался от шапки, Барбароссе было достаточно: он подскочил и так врезал ему под дых, что молодец немедленно согнулся пополам. Вырвав меч из ослабевших пальцев, Барбаросса обернулся ко второму противнику. Тот уже оседлал турка и собирался нанести смертельный удар. Бедолага даже не понял, что с ним произошло – Барбаросса взмахнул мечом, и отрубленная голова запрыгала по земле.

Турок вывернулся из-под валящегося обезглавленного тела и с восхищением посмотрел на Барбароссу.

– Откуда ты взялся, ангел смерти?! Дерешься, словно демон, так в Стамбуле никто не умет. Почему я о тебе не слышал?

Барбаросса пожал плечами.

– Ладно, после поговорим. Давай уносить ноги, пока тут не собралась толпа любопытных. Айда к нам на галеру, там тебя никто не достанет.

Барбаросса кивнул. Если судьбе угодно, пусть будет так.

Утром следующего дня от причала стамбульского порта незаметно отошла быстроходная галера «Приключение». Барабан глухо отстукивал ритм, и в такт его ударам равномерно поднимались и опускались длинные весла. Судно мягко неслось по воде, падавшие с весел капли искрились в лучах восходящего солнца мириадами серебристых брызг.

Барбаросса стоял на борту, вглядываясь в тянущиеся мимо берега. Что принесет ему новый день и новый поворот в жизни, он даже не мог предположить. Холодный ветер швырял в лицо колючую изморось и соленую морскую пену. Вместо летнего благоухания садов над Золотым Рогом плыли тяжелые запахи огромного города.

Вчера все складывалось легко и просто. Пробравшись к порту через кривые переулки и заболоченные корявые улицы, Барбаросса со спутником поднялись на галеру, тихонько покачивавшуюся возле одного из дальних причалов.

Узнав, что новичок ученик ясновидца из суфийского медресе, капитан галеры больше не стал ни о чем расспрашивать.

– Якуб рассказал мне, как ты дерешься. Нам нужны такие бойцы. – Он налил гостю вина из стоявшего перед ним кувшина. – Сколько времени ты прожил у святого?

– Примерно полгода, – ответил Барбаросса.

– Большой срок, – уважительно произнес капитан. – Я бы и одного дня не выдержал. Не стану выяснять, откуда ты и где научился так орудовать кулаками. Если пир взял тебя в ученики, значит, ты благочестивый мусульманин и преданный слуга Аллаха. Хочешь пойти с нами?

– А кто вы? – спросил Барбаросса. – Я про вас ничего не знаю.

– Нас называют пиратами, – усмехнулся капитан. – Но на самом деле мы воины султана.

– Как такое может быть?

– Видишь ли, наш благочестивый повелитель, да продлятся его годы, заключил перемирие с неверными и, в отличие от них, слово свое держит. А вот наемники рыцарей-иоаннитов с Родоса без конца грабят турецких купцов и даже осаждают наши крепости. Доказать вину рыцарей трудно, все делается чужими руками. Испанские военные каракки продолжают захватывать турецкие корабли, но чтобы избежать огласки и не оставлять свидетелей, команду безжалостно топят. Звери в образе человечьем!

Однако наш мудрый султан, да продлятся его годы, отыскал достойное противоядие. Для всего мира мы – пираты, вольный сброд морей. А на деле – воины Аллаха, выполняющие приказы повелителя. Наше жалованье – имущество, захваченное в бою. Поверь мне – хорошее жалованье.

Подгоняемая попутным восточным ветром галера резво неслась мимо крутых берегов Босфора, все дальше и дальше на запад, к простору Средиземного моря. Мускулистые руки десятков невольников, сидевших под палубой, толкали ее вперед и вперед. Скрипели уключины, бряцали ржавые цепи на руках и ногах рабов, то и дело раздавался пронзительный свист арапника, сопровождаемый сочными проклятиями надсмотрщика, и вслед за этим кто-то громко вскрикивал от боли. Надсмотрщик не знал жалости, сам из невольников, он провел за веслом на этой галере не один год. Возвеличенный милостью судьбы и страшась потерять сытное и спокойное место, он не давал спуску бывшим товарищам по несчастью.

К своему удивлению, Барбаросса вошел в жизнь пиратов так легко и плавно, как остро наточенный нож входит в свежий козий сыр. На галере «Приключение» текла некая отторгнутая от времени жизнь, подчиненная своим собственным законам, закрытое сообщество мужчин, очень напоминающее то, с которым он сталкивался в монастырях и медресе.

Среди пиратов Барбаросса считался почти святым, еще бы – ученик суфиев; после первого боя его авторитет стал непререкаемым, а после взятия крепости иоаннитов на одном из островков неподалеку от Родоса – взлетел до небес.

Крепость считалась неприступной и основательно досаждала воинам Аллаха. В ней после набегов укрывались мелкие отряды разбойников, грабящие купцов и нападающие на поселения правоверных. В плане она была пятиугольной, окруженной двухслойными стенами из тесаного камня, высотой двадцать три аршина. Стены укрепляли двадцать высоких квадратных башен, крытых рубиново-красной черепицей, видных с расстояния пяти переходов.

Со стороны трех стен крепость окружали утесы и пропасти, такие, что упаси Аллах посмотреть вниз – желчный пузырь смельчака мог не выдержать напряжения и разорваться. С четвертой стороны к морю спускались на триста аршинов голые скалы, в бухте под их прикрытием бросали якорь небольшие суда разбойников. Ужасные голубые скалы, из твердого камня, за которые не зацепится и коготь птицы; о том, чтобы взобраться по ним, не стоило даже помышлять.

Перед пятой стеной пролегал широкий вырубленный в земле ров, соединенный с морем и заполненный водой. Железная цепь перегораживала ров, останавливая лодки и плоты. Подъемный мост вел к мощным дубовым воротам, обитым сияющими на солнце бронзовыми листами. С двух сторон от ворот в направлении рва смотрели отличные медные пушки.

Галера несколько дней ходила вдоль берега, на обрывистом краю которого возвышалась крепость. Лазутчики обошли ее со всех сторон и, вернувшись, лишь горестно разводили руками.

– Гарнизон в крепости невелик, все уверены в ее неприступности. Охраняется только стена с воротами, на других вместо часовых стоят чучела, набитые соломой.

– Есть шансы пробраться по обрыву? – спросил капитан.

– Ни малейших.

– Значит, нужно опустить мост и взорвать ворота. Поднятый мост держится на канатах, если их перерубить, он упадет сам собой. Потом из пушки расстрелять ворота и ворваться внутрь.

– Но как это сделать, капитан? Часовые стоят вдоль стены через каждые сто аршинов. Ночью по другую сторону рва зажигают смоляные бочки – подобраться незамеченным невозможно.

– У кого-нибудь есть соображения? Приказы великого визиря не обсуждают, а выполняют.

Команда молчала. Решение атаковать крепость казалось безумной затеей.

– Всем думать, – распорядился капитан. – Соображать изо всех сил.

Прошло трое суток. Капитан целыми днями сидел на палубе, всматриваясь в туманную дымку, словно рассчитывая, что в ней само собой прорисуется решение. К вечеру третьего дня к нему приблизился Барбаросса.

– Я вспомнил способ, как подобраться к воротам, – начал он. – Мой наставник Онисифор когда-то о нем упоминал. Но очень много неясностей.

– Садись рядом, – предложил капитан. – Будем думать вместе.

Узкий и длинный каик, спущенный с «Приключения», бесшумно скользил по поверхности моря. Гребцы осторожно окунали весла в воду и налегали что было силы, сгибаясь до пояса. На каждом гребке каик проходил расстояние, равное собственной длине. Барбаросса и Якуб молча сидели рядом на скамье. Луна скрылась за облаками, и силуэт высокого берега еле виднелся в темноте. Когда каик приблизился к крутому изгибу мыса, за которым начинался ров, ведущий к стене крепости, каикчи, сидящий на носу, поднял руку и подал знак рулевому приставать.

– Дальше нельзя – часовые заметят.

Каик с легким шумом врезался в прибрежные камыши и остановился. Барбаросса и Якуб выбрались на берег и осторожно подобрались к самому краю мыса. Вышедшая из-за туч луна, как по заказу, ярко осветила крепость: черные высокие стены, флаги с крестами ордена на башнях, блестящие шлемы часовых.

– Видишь, – прошептал Барбаросса, – сразу за мысом направо, примерно через сто шагов – вход в ров. Потом по рву шагов триста – мост. Запомнил?

– Что тут помнить, сто и триста. Главное, вход отыскать.

– Отыщем, Всевышний поможет. Пошли.

Они вернулись к каику и подтянули за веревку небольшую лодку-долбленку, привязанную к его корме. Гребцы спрыгнули в воду и помогли им перевернуть ее вверх днищем, а затем осторожно опустить так, чтобы из-под бортов не вышел воздух. Барбаросса призывно взмахнул рукой, из каика, стараясь не шуметь, передали связанные попарно четыре грузных мешка, набитых камнями. Стоя по разные стороны долбленки, Якуб и Барбаросса приладили мешки, перекинув веревки через мокрое днище, и лодка ушла под воду. Затем они скинули с себя всю одежду, оставив только перевязи, на которых висели мечи в ножнах. Барбаросса передал одежду на каик, получил вместо нее увесистую торбу и повесил ее на шею.

– Готово, пошли, – прошептал он Якубу.

Держа притопленную долбленку за борта, они повели ее к оконечности мыса, оттуда открывался вид на вход в ров, перегороженный зеленой от налипших водорослей цепью.

– Считай шаги, Якуб, – прошептал Барбаросса. – На девяностом толкни меня в спину. И не говори ни слова, береги воздух. Давай, не будем терять время!

Пираты поднырнули под лодку. Там царила кромешная тьма, остро пахло рыбой и сырым деревом. Барбаросса стал первым, Якуб отодвинулся к корме. Они уперлись руками в стенки и двинулись вперед. Дно было ровным, поэтому идти оказалось нетяжело. Барбаросса тоже отсчитывал шаги, Якуб толкнул его в спину на восемьдесят девятом. Вдохнув поглубже, он поднырнул под борт долбленки и через мгновение оказался на поверхности. Высунув глаза и нос, Барбаросса быстро огляделся. Они были чуть дальше, чем он рассчитывал, до начала рва оставалось еще шагов тридцать, видимо, под водой шаги получались короче. Вернувшись под долбленку, он ободряюще похлопал Якуба – хотел по плечу, а получилось по голове, – но тот понял и коротко хмыкнул.

Через сорок шагов Барбаросса остановился и начал поворачивать направо. Вскоре что-то заскрежетало по дну лодки – цепь! Значит, ров совсем мелкий, как бы днище не показалось наружу. Барбаросса стал принимать правее, пока борт лодки не уткнулся в преграду. Если двигаться у самой стенки рва, стража не заметит. Якуб одобрительно промычал, значит, понял, что происходит.

Дно рва покрывал толстый слой жидкой грязи, идти стало куда труднее. Каждый шаг требовал значительных усилий, и, чтобы не сбиться, Якуб отсчитывал шаги шепотом. Долбленка постепенно продвигалась вперед, но дышать становилось все тяжелее. Пираты сопели и жадно глотали воздух широко раскрытыми ртами.

– Триста десять, – громче обычного произнес Якуб и добавил: – давай выбираться, сил больше нет.

– Еще двадцать шагов, потерпи немного.

На двадцатом шаге Барбаросса почувствовал, что в ушах начинает звенеть, а перед глазами, несмотря на кромешную темноту, плывут черные круги.

– Пошли, – сказал он, и Якуб тут же нырнул под борт.

Луна ярко освещала ров, оставляя в тени только узкую полосу с той его стороны, на которой высилась стена крепости. Пираты стояли по горло в воде, опираясь ногами о днище лодки, прижавшись спинами к гладко обтесанным каменным плитам, которыми был облицован край рва. Кое-где из облицовки торчали огромные ядра, вмурованные в нее то ли для красоты, то ли для устрашения нападающих. Опоры моста были прямо перед глазами, лодка не добралась до них буквально с десяток аршин.

– Скоро наши начнут? – прошептал Якуб.

– Скоро. Как услышишь выстрелы, сразу толкаем лодку к мосту.

Вода во рве зацвела, стоять в ней, вдыхая густую вонь, было невыносимо. Когда на другом конце рва, выходившем к морю, грохнул пушечный выстрел, а затем раздались крики и грохот тулумбасов, Барбаросса вздохнул с облегчением. Началось!

Сверху на стене раздались крики и топот ног, забряцали доспехи бегущих стражников. Пираты соскользнули с днища лодки и, отталкиваясь от стенки рва, стали продвигать ее вперед, стараясь оставаться в чернильной полосе тени. Вскоре они оказались прямо под опорами моста. Барбаросса вытащил из висящей на шее торбы небольшой молоток и, упираясь ногами в днище, вбил в стену первый крюк. С каждым ударом лодка притапливалась так, что вода доходила почти до рта, и, чтобы нанести следующий удар, приходилось дожидаться, пока она всплывет.

Грохот тулумбасов и пушечные выстрелы полностью заглушали стуки молотка. Барбаросса вбил второй крюк на расстоянии локтя от первого, ухватился за них обеими руками и, упираясь ногами в неровности стены, попытался взобраться на крюки. Плиты каменной облицовки рва покрывал слой тины, пальцы ног, которыми Барбаросса пытался опереться, соскальзывали. Суча ногами, он провисел некоторое время на крюках и с плеском рухнул в воду.

– Не могу зацепиться! – со злостью прошептал Барбаросса. – Помогай, Якуб.

Тот придвинулся ближе, и когда Барбаросса снова подтянулся на крюках, резко переместился прямо под него. Поймав ладонями ступни товарища, Якуб с такой силой толкнул их вверх, что сам с головой ушел под воду. Барбаросса прыгнул, точно большая кошка, поймал пальцами выступы сухой части стены, ухватился и, нащупав ступнями крюки, перенес на них вес тела.

Шум ложного штурма не прекращался, Барбаросса, пользуясь тем, что его никто не слышит, взбирался все выше и выше, вбивая крюк за крюком. Наконец он добрался до опоры, размотал веревку, обвязанную вокруг пояса, прикрепил ее к балке моста и сбросил. Вскоре снизу послышалось сопение, и Якуб присоединился к товарищу.

– Оставайся здесь, – негромко произнес Барбаросса, – а я переберусь на другую сторону.

Перерубить и перепилить мечами толстенные канаты, удерживающие мост в вертикальном положении, оказалось далеко не простым делом. Якуб справился первым и, устроившись на каменном выступе, поджидал товарища. Но вот наконец последние волокна разлетелись под ударом меча, Барбаросса затаил дыхание, мгновение, другое, третье… однако мост и не думал падать.

Тогда он полез по нему, цепляясь за торцы досок настила. Оказавшись на самом верху, Барбаросса уперся спиной в мост, ногами и руками в кладку башни и толкнул изо всех сил. Луна, отражавшаяся в воде, заполняющей ров, показалась ему огромным глазом, внимательно рассматривающим происходящее.

«Аллах все видит, – подумал Барбаросса. – Видит и не вмешивается».

Мост заскрипел, закачался, Барбаросса приналег еще и еще, и когда мост решительно пошел вниз, оттолкнулся от него и полетел в ров. Вслед за ним прыгнул Якуб.

С башни раздались крики, замелькали огни факелов, но прежде чем стражники успели сообразить, что произошло, на мост вкатилась толпа пиратов. Они скрывались по другую сторону рва, за границей света от пылающих смоляных бочек и терпеливо дожидались этого момента. Пираты тащили на себе пушку. Поставив ее прямо перед воротами, они выстрелили. Ядро вынесло напрочь обе створки, и пираты, огибая уже ненужную пушку, ворвались в крепость.

Пленных не брали, к рассвету от гарнизона в живых остался только комендант, которого было решено отправить в Стамбул вместе с известием о победе. Быстрокрылая фелука помчала донесение визирю, а пираты приступили к дележу добычи.

Пиршество и грабежи продолжались два дня. Внешне в крепости все оставалось по-прежнему: флаги с крестами развевались над красными крышами башен, стража в блестящих рыцарских доспехах расхаживала по стенам. Пока не подойдет подмога, на Родосе, в цитадели ордена госпитальеров-иоаннитов, не должны были ни о чем знать. Для того чтобы прикрыть вышибленные пушечным выстрелом ворота, мост постоянно держали поднятым, и перед глазами моряков на проплывающих мимо судах представала привычная картина.

Поначалу Барбаросса радовался вместе со всеми. Еще бы, такое военное действо! Впервые в жизни он принял участие во взятии крепости, да еще какой крепости! Пираты единодушно считали его героем штурма и всячески восхваляли при любой возможности. Это было приятно и льстило его неизбалованному самолюбию.

На одной из пирушек он вспомнил луну, точно громадный глаз глядящую из черной ямы рва, и свою мысль о равнодушном Боге.

«Я назвал его Аллахом, – сообразил Барбаросса. – В минуту опасности я обратился к Богу и не думая, не сознавая, назвал его не Иисусом, а Аллахом. Значит, ислам укоренился в моей душе настолько, что я действительно стал мусульманином».

Радость, заполнявшая его сердце, увяла, точно молодая трава под жаркими лучами солнца. Отступившие было сомнения вновь навалились жаркой грудью. Укоряющие лица игумена Александра и отца Варфоломея всплыли перед мысленным взором.

– Разве этому мы тебя учили? – казалось, говорили они. – Ради басурманщины воспитывали? Предатель, Иуда, выродок!

«Бога я не предаю. Бог один, имена разные. Отрекаюсь от палачей и убийц в коронах и рясах».

Барбаросса отложил чашу, встал из-за стола и покинул пирушку. Его пытались удержать, но тщетно. Быстрым шагом он взобрался на стену и прошел на часть, обращенную к обрыву. Там было пусто и тихо, только ветер слегка посвистывал в бойницах. Вид был мрачным, нигде ни души. Но это и нравилось Барбароссе, он хотел остаться наедине со своими мыслями.

Стена стояла на самом краю обрыва; сразу за дикими скалами, поросшими кое-где кустами кизила и дрока, распахивалась бесконечная синева пустого пространства.

На горизонте вздымалась высокая гряда гор, дрожавшая в голубоватой дымке, а перед ними тянулась пустыня, сухая и безлюдная.

– Я ведь уже думал об этом, – шептал Барбаросса, – и уже решал, как поступить. Почему же возвращаются ко мне те же самые мысли, почему тревожат и не дают покоя?! Что за нескончаемая мука, неужели я никогда не найду успокоения?

Он вдруг вспомнил любимое присловье ясновидца:

«Люди напрасно опасаются ранней смерти – мы гораздо полнее умерщвляем себя тем, что продолжаем жить».

В медресе ему эта фраза казалась напыщенной, ведь жить всегда лучше, чем умереть. И вот тогда, стоя на крепостной стене, он впервые понял, как жизнь может обратиться в ад и что имел в виду Юсуф-деде.

Из далеких гор ветер пригнал черные, с багряно-бурым отсветом тучи. Собиралась гроза, душный воздух потяжелел и навис над крепостью. Над морем загромыхало, из туч стали остро проскакивать ослепительно белые молнии.

Через три дня из Стамбула подошли пять больших военных судов. Новый гарнизон занял крепость, другие флаги затрепетали над ее башнями. Вновь назначенный комендант поблагодарил капитана за ратный подвиг, пожелал дальнейших успехов и счастливого плавания. Намек был понятен, наградой за взятие крепости был многодневный беспрепятственный грабеж, а теперь от пиратской вольницы требовали не подрывать дисциплину аскеров и уваливать подальше.

До весны галера курсировала между бесчисленными островами греческого архипелага, наводя ужас на рыцарей-иоаннитов. Все попытки загнать ее в ловушку или неожиданно подстеречь заканчивались ничем. Капитан и Якуб, ставший его первым помощником, ловко выворачивались из всех сетей.

Во время взятия крепости погиб прежний помощник капитана, и тот предложил Барбароссе занять это место. Барбаросса решительно отказался, ему было хорошо и просто на галере, роль командира совсем его не прельщала. Этого блюда он уже досыта отведал на когге. Тогда-то первым помощником и стал Якуб. Однако он недолго оставался на этой должности: в первый месяц лета произошло событие, круто изменившее жизнь всей пиратской команды.

– Корабль на горизонте! – выкрикнул впередсмотрящий, сидевший в бочке, привязанной к верхушке мачты. При попутном ветре на ней поднимали косой парус, дающий гребцам-невольникам возможность передохнуть.

Якуб сощурился от солнца и приложил правую ладонь козырьком ко лбу.

– Что-то я не вижу, – крикнул он впередсмотрящему. – Тебе, часом, не снится?

– Аллахом клянусь! Левее смотри, да не туда, еще левее. Неужели не видишь?!

– Теперь вижу, – отозвался Якуб. – Дежурный – бей в тулумбас, все наверх!

– Судя по парусам, это испанская каракка, – определил капитан, которого тулумбас пробудил от послеобеденного сна. – Идет за свежей водой. Вот повеселимся!

Берега острова были изрезаны глубокими бухтами, словно бок каравая, забытого на столе до утра, мышиными зубами. В одну из них впадала шумливая речка, текущая с гор. Галера укрылась в соседней бухте, дозорный, спрятавшийся между двумя зазубренными, щербатыми скалами, такими же красными, как побережье острова, внимательно наблюдал за морем.

Вскоре корабль приблизился настолько, что его можно было хорошо рассмотреть. Большое желтое судно, типичная военная каракка испанского флота, распустив громаду белоснежных парусов, на полном ходу приближалась к берегу. Подойдя к острову на расстояние пушечного выстрела, каракка бросила якорь. Некоторое время ничего не происходило, видимо, команда осматривала берег, оценивая опасность высадки, а затем на воду спустили три шлюпки. Одну заполняли бочки, две другие – вооруженные матросы.

Шлюпки двинулись к берегу. На носу передней во весь рост стоял офицер и пристально всматривался в очертания бухты. За бортом плескалась теплая прибрежная вода, пахнущая водорослями, растущими на скалах. Тихо опускались и поднимались стройные ряды длинных весел.

Шлюпки скрылись в бухте, и вскоре оттуда донеслись ликующие крики. Судя по всему, каракка давно не подходила к берегу, и уставшие от вонючей воды моряки кинулись точно безумные к речке, плескались и радостно хохотали.

– Птичка увязла! – выкрикнул капитан, подавая знак начальнику гребцов. – Не будем мешкать!

Весла дружно ударили о воду, загрохотал тулумбас, задавая все убыстряющийся ритм. Галера вынырнула из бухты и по спокойной вечерней воде помчалась навстречу каракке.

– Во имя Аллаха, ребята! – прогремел голос Якуба. – На приступ! Готовьте крюки! На приступ!

На каракке заметили галеру, по палубе забегали солдаты, вскоре над кормой поднялось облако белого дыма, и раздался грохот пушечного выстрела. Ядро пролетело высоко над головами пиратов и упало в море. Прогремел еще выстрел, затем еще один – кормовая батарея открыла огонь. Но галера слишком быстро шла на сближение, и канониры не успевали корректировать прицел.

– Убирай весла! – крикнул Якуб. – Всем в укрытие! Сейчас жахнут!

И точно, как только галера приблизилась на расстояние полета стрелы, ахнули залпом корабельные кулеврины. Пираты, спрятавшиеся за планширом, почти не пострадали, но кое-кого все-таки задело рикошетом, и крики боли повисли над палубой.

Галера со всего маху ударила носом в высокий борт каракки, а затем привалилась к ней боком.

– Кидай крюки! – заорал капитан. – Живо, крюки!

Вверх полетели тяжелые железные крючья с острыми лапами, а на них повисли крепкие веревочные лестницы. Над бортом засверкали в лучах заходящего солнца мечи. Солдаты успели перерубить одну лестницу, но лучники на галере дали залп, и несколько испанцев с криками полетели через борт в море.

– Пошли все наверх! – заорал капитан.

Барбаросса ухватился за лестницу и резко дернул – крепко ли засел крюк в деревянной обшивке борта? Мертво! Сжав меч зубами и ухватив кистень левой рукой, он птицей взлетел вверх. Не успела его голова показаться над краем борта, как сверкнул меч испанского моряка. Барбаросса присел, и меч просвистел сверху. Одним прыжком перескочив через планшир, он кистенем нашел блестящий шлем испанца. Тот безмолвно рухнул навзничь, Барбаросса перепрыгнул через тело, мечом отбив выпад другого солдата с выпученными глазами и кровавой царапиной через щеку.

Пираты лезли по веревочной лестнице, точно муравьи, Барбаросса отбивался от пяти атаковавших его испанцев, давая возможность товарищам забраться на борт. Вскоре завязался жестокий бой, рубились безжалостно, раненых добивали на месте.

– Круши неверных, ребята! – гремел Якуб, перекрывая своим голосом шум и крики боя. – Не щадите проклятых гяуров!

Меч Барбароссы не знал усталости. Он дрался молча, зато Якуб, бившийся рядом, не умолкал ни на мгновение.

– Идол терпел и тебе велел! – приговаривал он, опуская на голову испанца длинный меч. – Крест в пузо! – орал Якуб на всю палубу, вонзая лезвие под кирасу противника.

Вскоре пираты оттеснили испанцев на корму и стали выбрасывать за борт. Тяжелые кирасы сковывали движения, и солдаты камнем шли на дно. Вскоре все, казалось, было закончено, повсюду на каракке валялись тела убитых, пираты, вытирая вспотевшие лбы, добивали уцелевших.

Внезапно из-за борта раздались крики и лязг клинков. Барбаросса подбежал к планширу, перегнулся, но, к величайшему сожалению, застал лишь окончание схватки. Две лодки с испанскими солдатами, уплывшие за водой, подкрались к галере, на которой остался капитан с дюжиной пиратов, и перебили всех до одного.

Якуб, оказавшийся у борта почти одновременно с Барбароссой, заорал как оглашенный:

– Зарядить кулеврины!

Испанцы тем временем рубили канаты, связывающие галеру с караккой. Видимо, они собирались дать деру, пока пираты будут разбираться с парусным устройством корабля. Но кулеврины заговорили быстрее, и вскоре покрытая трупами и лужами крови палуба галеры стала напоминать палубу каракки.

Бой кончился. Предвечерний сизый туман стлался над водой. Слышались радостные выкрики пиратов, грабящих каюты офицеров. Густой запах пороха смешивался с ароматом луговых трав, принесенным ветерком из глубины острова.

Новым капитаном каракки был единогласно избран Якуб, а его первым помощником Барбаросса. Он пытался воспрепятствовать, но пираты даже не стали его слушать. Большая часть команды перебралась на каракку, и оба судна направились в Стамбул.

Никто не знал, как поступит визирь с захваченным кораблем: передаст его в состав регулярного флота или оставит пиратам в качестве трофея. Соблазн адмирала заполучить великолепное, хорошо вооруженное судно был велик, однако визирь устоял. Появление захваченной испанской каракки в составе султанской флотилии явилось бы слишком очевидной уликой ведения военных действий во время перемирия.

Так Якуб стал капитаном парусника, на галеру набрали новую команду, и вскоре она вернулась к охоте вокруг Ионических островов. Каракку, переименованную в «Славу Аллаха», отправили патрулировать берега Туниса. Спустя два года, уличив Якуба в несправедливом дележе добычи, команда вздернула его на рее, а капитаном выбрала Барбароссу.

Бои и походы прискучили капитану. Разве для того, чтобы сражаться на стороне турок против испанцев и госпитальеров, он забрался так далеко от родной земли? Страна Офир скрылась в тумане, скорее всего она была сказкой, красивой мечтой о прекрасной земле и добром народе.

От своей веры он отрекся, а уложения новой выполнял через пень-колоду. Пиратское судно не самое лучшее место для соблюдения религиозных предписаний. Душа Барбароссы была не на месте, он скучал по дому. Яркая красота заморских берегов уже не радовала глаз. В штиль, когда море замирало, становясь похожим на туго натянутое фиолетовое покрывало, он подолгу сидел у роскошного окна своей каюты, представляя, будто перед ним расстилается предвечерняя гладь Белого озера.

После двух-трех месяцев патрулирования «Слава Аллаха» возвращалась в Стамбул на мелкий ремонт, отдых команды и пополнение припасов. В один из таких заходов Барбаросса отправился к раввину. Уже в чалме и халате, мусульманин мусульманином. Сторож не признал его и опять завел разговор о том, что раввина сейчас нет и неизвестно, когда будет. Барбаросса одной рукой отодвинул его в сторону и пошел по коридору к знакомой двери.

– Туда нельзя! – взволнованно забормотал сторож, следуя по пятам за пиратом. – Чужим нельзя, чужим запрещается!

– Еще одно слово, – угрожающе произнес Барбаросса, не замедляя шага, – язык отрежу.

В знак подтверждения угрозы он выдвинул меч из ножен и со стуком вернул его на место. Сторож замолк, поперхнувшись на полуслове. Барбаросса осторожно приоткрыл дверь и заглянул вовнутрь. Раввин сидел на том же месте, что и три года назад, только на столе перед ним вместо книги или свитка стояла кружка с дымящимся варевом.

– Заходи, – радушно приветствовал он гостя. – Вижу, ты последовал моему совету. Молодец!

Пират уселся на стул напротив раввина и тяжело вздохнул.

– А я для тебя кое-что разузнал, – продолжил раввин таким тоном, будто расстался с Барбароссой вчера или позавчера. – Существует копия древней карты, поясняющей, как плыть через море в страну Офир. Последний раз ее видели двадцать лет назад в Лиссабоне, а потом, во время погрома, еврей, ее владелец, был убит, и карта пропала. Недавно я получил известие, что ее вновь видели в Кадисе, у одного португальца.

– В Кадисе? – привстал со своего места Барбаросса. – Но как я попаду в Кадис и у кого буду спрашивать эту карту?

Он бессильно опустился обратно на стул.

– Нет, пустое. Погоня за ветром, за миражом. Я к вам не за этим пришел.

– Знаю, зачем ты пришел, – улыбаясь, произнес раввин и отхлебнул из чашки. И хоть говорил он мягко и доброжелательно, Барбароссе показалось, будто его взяли за руку и повели, не спрашивая, зачем и куда.

– Твое место не за книгой и не в доме учения. Ты рожден воином и должен сражаться. Оставайся мусульманином, так меньше подозрений. Но роль твоя в этом мире – защищать угнетаемый народ Бога. Помогай сынам завета в Испании, там сейчас особенно плохо. Это единственный возможный путь заполучить карту.

– Но как я окажусь в Испании? Как отыщу сынов завета? Кто мне поверит?

– Я назову тебе имя одного важного человека, – сказал раввин. – Свяжись с ним и в качестве знака доверия передай от меня вот это, – он вытащил из ящика стола скрученный свиток пергамента размером с указательный палец.

– Это камея, амулет. Подделать ее невозможно, слишком сложны правила и слишком много мелких подробностей, по которым легко распознать неопытную руку. Тот, кому ты ее передашь, знает, как я составляю амулеты, и поймет, что ты мой посланник. Он наверняка поможет отыскать карту. Но обещай: кроме тебя, никто не узнает его имя, ты не назовешь его даже под пыткой.

Барбаросса кивнул.

– Возьми, – раввин протянул ему камею. – Спрячь подальше и береги как зеницу ока, это твоя путеводная звезда.

Он поднялся со своего места, подошел к шкафу у стены, достал чернильницу, гусиное перо, полоску чистого пергамента, положил на стол и быстро вывел несколько букв.

– Посмотри, но не произноси вслух.

Барбаросса внимательно прочитал написанное и от удивления слегка встряхнул головой.

– Запомнил? – спросил раввин, не обратив на жест Барбароссы ни малейшего внимания.

– Запомнил.

Раввин отнес пергамент к миске с водой, стоящей на широком подоконнике, и тщательно смыл чернила.

– Я желаю тебе удачи. Если ты будешь с Богом, Он будет с тобой.

Несколько дней после встречи Барбаросса пребывал в недоумении. Защищать сынов завета? Но как? И почему он? И при чем тут он? Еще и еще раз пересматривая свою жизнь, он пытался понять, откуда потянулась ниточка, как он, потомственный дружинник, верный слуга русских князей, превратился в мусульманина, ходящего за советом к раввину? Где пролегала граница, переступив которую он начал неудержимо отдаляться от родного края и веры предков?

Граница не находилась, и в этой неопределенности скрывалось что-то каверзное. На какой бы части своей недолгой жизни он ни сосредотачивал внимание, все представлялось ровным и естественным. Не было пропасти, в которую он упал, или горы, через которую перебрался. В конце концов Барбаросса пришел к выводу: мир устроен так, что роковые рубежи в нем коварно неразличимы. До какого-то мгновения человек находится по одну сторону и вдруг, уже в следующее мгновение, оказывается на другой. Граница осталась за плечами, невыразимое свершилось, а человек даже не заметил.

«Слава Аллаха» безмятежно покачивалась у причала Стамбульского порта. Стояла тёплая безоблачная осень, бирюзовая вода Босфора с нежным шёпотом ласкала борта судна. Ясное, высокое небо светилось золотистыми лучами, с окрестных холмов доносился горьковатый дымок – на огородах и в садах жгли листья.

Через два дня посыльный сообщил, что визирю было бы приятно услышать о том, как слава Аллаха покрывает собой все Средиземное море, вплоть до самой Испании.

– Восточные уловки, – усмехнулся Барбаросса. – Слова в простоте не скажут! Слава Аллаха покрывает собой… Нет чтоб прямо объявить – начинай грабить испанские суда возле их берегов.

Сказал и тут же задумался. Приказ визиря означал, что перемирию приходит конец. В общем-то его и так соблюдали достаточно формально, но, видимо, султан искал повод для развязывания войны, и пираты своими действиями должны были ее спровоцировать.

Когда «Слава Аллаха» вышла из Босфора и двинулась к Средиземному морю, Барбароссе пришла в голову мысль – уж не явилась ли его недавняя беседа в синагоге причиной столь неожиданного назначения? Покрутив ее так и этак, он пришел к однозначному выводу: за приказом визиря скрывалась воля стамбульского раввина.

Н-да, было над чем задуматься. Разглядывая проплывающие мимо берега, сторожевые башни, загородные дворцы знати, казармы аскеров великой армии султана, Барбаросса дивился – откуда у этого человека такое влияние на визиря? Кто или что дало ему силу диктовать решение власть предержащим? Раввин не обладал ни богатством, достаточным для подкупа столь влиятельной особы, ни армией, ни поддержкой в народе. Значит… да, ничего другого не оставалось… значит, он задействовал потусторонние силы. Черная книга или что другое, но без колдовства тут не обошлось!

А может, он зря уподобляется суеверным суфиям? Возможно, дело обстоит гораздо проще. Юсуф-деде как-то мимоходом бросил, а Барбаросса поймал и запомнил эту фразу: «Отношения меж султанами и визирями не сложнее расчетов между владельцами соседних лавчонок на стамбульском базаре».

Но как узнать правду? И существует ли она в нашем мире? Все так зыбко и расплывчато, что однозначно полагаться можно только на холодную сталь клинка. Меч – единственный, кто не подведет. Не зря он, Афанасий-Барбаросса, не сумел принять ни далекую от мира ученость отца Ефросина, ни витиеватую мудрость суфийских трактатов. Жить нужно просто и ясно, так, как он живет на палубе пиратского корабля.

Барбаросса с наслаждением вдохнул соленый морской воздух и поглядел по сторонам. Слева, на азиатском берегу, виднелись в лиловой дымке заснеженные горы, справа, едва различимый вдалеке, медленно проплывал изрезанный берег Мраморного моря. Острова, покрытые купами желто-багряных деревьев, пузатые купеческие корабли, рыбачьи лодки, мокрые сети – мирная счастливая жизнь. Неужели ей приходит конец? И все потому, что он должен защищать сынов завета в Испании? Опять дурные мысли?! Нет им конца! Вон их из головы, вон!

Барбаросса ошибся в своих предположениях, война не началась ни в том году, ни в следующем. «Слава Аллаха» грабила испанские и венецианские корабли, изредка нападая на деревушки европейского побережья, обращая их в прах и пепел. Особенно доставалось окрестностям Кадиса, Барбаросса искал связь с тамошними евреями, но не находил.

В Кадисской бухте квартировали десятки судов военного флота Испании. Каждый раз после дерзкого налета они выходили в море на поиски пирата, и каждый раз возвращались ни с чем. «Слава Аллаха», словно предупрежденная, успевала вовремя улизнуть. Секрет этой неуловимости был известен только двоим: самому Барбароссе и его первому помощнику.

Некий доброжелатель с помощью голубиной почты регулярно доносил пиратам о передвижениях боевых каракк испанцев. Имени смельчака, рисковавшего не только собственной жизнью, но и жизнями всей своей семьи, никто не знал. Барбаросса предполагал, будто речь идет о томящемся мщением мусульманине.

Клетку с голубями доставил на «Славу Аллаха» рыба-караб. Когда он рассказывал обступившим его пиратам о бесчинствах католических священников и разнузданности простого люда, по его лицу катились слезы.

– Это звери, а не люди, – повторял рыбак. – Безжалостные, дикие звери. Убивайте их, как только увидите! Не жалейте никого, режьте, топите, вешайте – пусть они хоть немного расплатятся за измывательства над беззащитными мусульманами.

– Кто поручил тебе привезти нам голубей? – спросил Барбаросса, отведя рыбака в свою каюту. – И что этот человек хочет от нас?

– Капудан-паша, – ответил рыбак, – клянусь здоровьем своих детей, я не знаю. Корзинку мне принес лавочник из нашей деревни, но он тоже не знает, от кого голуби. Ночью к нему пришли двое в масках и велели передать мне.

– А он не побоялся, что это шпионы инквизиции или переодетые альгвазилы?

– Они говорили по-арабски очень чисто, никакой гяур не в состоянии так выучить язык. Ну и кроме того… – он смущенно замолк.

– Кроме того, – подхватил Барбаросса, – они хорошо заплатили?

– Очень хорошо. Лавочник закопал деньги в надежном месте и прождал три недели. Если бы тут был подвох и за ним бы пришли, он бы сразу от всего отказался.

– Отказался, как же, – скривил губы Барбаросса. – Собственными руками выкопал бы и принес… Инквизиция умеет развязывать языки. У святых отцов дети отправляют родителей на костер, а матери утверждают, будто чада на их глазах продавали душу дьяволу.

– Ох, ох, – понурился рыбак. – Это верно. Но в конце концов за лавочником никто не пришел, и тогда он неделю назад передал голубей мне.

– Ты хочешь сказать, что прошел уже месяц?

– Да. Я тоже боялся. Да и ваш корабль не подходил близко к берегу.

Загорелое лицо рыбака заблестело от пота, разговор с грозным капудан-пашой давался ему нелегко.

Барбаросса отпустил рыбака восвояси, а ночью, когда бодрствовали только дневальные, привязал к ноге голубя записку с двумя словами – «Привет, Барбаросса» – и выпустил его из окна своей каюты. Написать записку помог первый помощник, ради этого пришлось посвятить его в суть дела.

Голубь вернулся на следующий день. В привязанной к ноге записке было указано, какие военные корабли готовятся к выходу из гавани.

– Ого, – удивился помощник. – Сразу четыре каракки! Не иначе, как за нами.

– Похоже на то, – согласился Барбаросса. – Пора пускаться в бега.

К Кадисскому побережью «Слава Аллаха» вернулась через две недели. Барбаросса велел поднять на мачте черно-рыжий вымпел, пожалованный ему визирем за успешные операции. Черная половина напоминала о священном камне Кааба, а рыжая – о цвете капитанской бороды.

Посланный в Кадис голубь вернулся с донесением: корабли стоят на якоре и производят мелкий ремонт, матросы гуляют по городу.

Тем же вечером запылал прибрежный городок Чипиона. Солдат и офицеров перебили в бою, пленных не брали. Алькальда, альгвазилов, падре и других священнослужителей повесили на площади. Об участи девушек и женщин Барбаросса предпочитал не думать. Сам он продолжал вести себя по-монашески и не собирался что-либо менять.

Изнасилования были составной частью пиратской жизни. О них мечтали во время долгих переходов, они были главной темой ежедневных разговоров, ими без конца хвастались, смаковали подробности. Портовые проститутки, отдаваясь клиентам с безразличной привычностью, не доставляли столь острого наслаждения, нарочитые выражения страсти никого не обманывали. Вопли и слезы насилуемой, ее живое сопротивление изрядно украшали процесс. Поэтому, ворвавшись в деревушку или городок, пираты первым делом истребляли мужчин, а затем сразу же принимались за женщин. Грабеж начинался после того, как удовлетворенная похоть опускала голову.

К тому времени Барбаросса уже успел понять, как устроены семейные отношения мусульман. В Османской империи женщина была неодушевленным предметом, который мужчина приобретал весьма несложным образом. Если уцелевший на полях сражений аскер или пират, которому опостылела бродячая жизнь на корабле, решали, что пришло время остепениться и завести семью, они попросту покупали себе жену. Покупали за глаза, по описанию свата. Видеть женщину до свадьбы считалось недостойным и всячески порицалось.

Иногда паре везло, и брак получался более или менее терпимым. Однако в большинстве случаев совместная жизнь быстро превращалась в ад. С точки зрения Барбароссы, что в первом, что во втором случае мусульманские семьи заслуживали глубокого сострадания. Женщине приходилось обслуживать и ублажать чужого, нелюбимого мужчину, а ему, в свою очередь, сосуществовать под одной крышей с навязанной обстоятельствами нежеланной вещью.

С одной стороны, эта вещь производила на свет детей, что хоть как-то оправдывало потраченные на нее средства, придавая смысл ночам, проведенным в общей холодной постели. С другой – она постоянно молчала, что делало отчужденность невыносимой.

Турецкие женщины были отталкивающе податливы, всегда и во всем соглашаясь с мужчиной, но предпочитали молчать, справедливо полагая, что слова увеличивают отчуждение. Неграмотные, необразованные, примитивные игрушки! Доступность и покорность не приближали, а отталкивали от них мужей, вызывая скуку и отвращение. И даже если волею случая внешность жены нравилась мужу, отчужденность, полная неприязни и обиды, всегда оставалась, придавая горький привкус любому кушанью.

Большинство мужчин мирились с этим. Турция была страною воителей, а для воина не существует такого понятия, как домашний очаг. Он не привык делиться мыслями и чувствами, да у него и не водится таковых. О воинских победах или неудачах проще разговаривать с соседом по шатру, с ним же приятнее поднимать заздравную чашу или хлебать скудное варево во время походов. Сражения, бешеные скачки, охота не вызывают душевных порывов. Те, кто хотел жизни духа, уходили в медресе, где женщину именовали сосудом, полным нечистот.

Во время коротких роздыхов между сражениями аскеры насиловали женщин или покупали услуги презренных проституток, а семью устраивали, когда султан распускал войско.

Сразу после того, как затихли стоны добиваемых испанцев, Чипиона наполнилась истошными воплями женщин. Не щадили никого, жертвой насилия пало все немужское население городка, от десятилетних девочек до беззубых старух. Вволю натешившись, пираты принялись очищать город. Брали только золото и серебро – монеты, украшения, посуду – то, что можно было легко сбыть в лавках Танжера, Туниса или Стамбула.

Грабеж длился до полуночи, а к утру «Слава Аллаха» уже была далеко в океане. Проведя месяц в Танжере и спустив до нитки всю добычу, пираты вернулись к берегам Испании. На сей раз, спустя почти месяц патрулирования, их жертвой стала купеческая каравелла, неспешно идущая вдоль берега. Судно везло груз в Геную и сдалось после первого залпа «Славы Аллаха». Моряков безжалостно побросали в шлюпку и пустили до верной смерти носиться по морю без воды и паруса, часть пиратской команды перешла на захваченную каравеллу, и оба корабля отправились в Малагу, под защиту пушек Гранадского эмирата.

Так прошло полтора года. Как-то раз, выйдя из Тетуана, «Слава Аллаха» заметила в море каравеллу под испанским флагом. Ночной шторм унес ее далеко от родных берегов, и каравелла, подняв все паруса, улепетывала домой. Но куда ей было тягаться с быстроходной караккой!

– Добыча сама идет в руки, – недовольно хмыкнул Барбаросса. Его команда еще не успела отойти от недельной стоянки в Тетуане, а захват купца означал возвращение в порт и снова несколько ночей беспросветной гульбы. После каждого такого отдыха проходил не один день, пока пираты возвращались в боевое состояние. Но делать было нечего, отказаться от преследования капитан не мог.

Солнце едва успело перевалить через зенит, как испанская каравелла оказалась на расстоянии пушечного выстрела. Обычно купцы сдавались без боя, а тут, к вящему удивлению Барбароссы, каравелла принялась обстреливать «Славу Аллаха». Раскаты ее орудий пробудили еще не успевших протрезветь пиратов. Первые два ядра пролетели мимо, а вот от следующего залпа каракка содрогнулась – ядра угодили прямо в ее высокий борт, проделав в нем две основательные пробоины.

Барбаросса рассвирепел, теперь стоянка в Тетуане из возможной стала необходимой.

– Орудия левого борта к бою! – заорал он громовым голосом. «Слава Аллаха» нагнала каравеллу и пошла параллельным курсом.

– Огонь! – крикнул Барбаросса, и каракка будто взорвалась: десять пушек левого борта дали залп прямой наводкой по нахальному испанцу. За мгновение до того, как клубы белого дыма скрыли каравеллу из виду, Барбаросса успел прочитать ее название – «Гвипуско», тот самый корабль, который записка, доставленная две недели назад голубиной почтой, просила беспрепятственно пропустить, о чем он успел забыть начисто и вспомнит только спустя полдня, удобно устроившись в своей каюте на кушетке, обитой тисненой сарагосской кожей.

Часть IV. На море и на суше

Спрыгнув в шлюпку и оттолкнувшись веслом от борта каракки, Сантьяго вдруг оказался отделенным от людей необычностью своего положения, и эта преграда показалась ему непреодолимее каменной стены. Пираты что-то кричали вслед, некоторые делали неприличные жесты, а один, особенно яростный, взобрался на планшир, обнажил волосатую задницу и демонстративно испражнялся в знак презрения к испанскому гранду, выскользнувшему из их рук по непонятной прихоти Барбароссы.

Странное чувство охватило Сантьяго с непреложной ясностью внезапного откровения: он остался один на один со стихией и полностью отделен от всего человечества! Отношения с морем и его обитателями стали куда реальнее, гораздо ощутимее и несравненно важнее отношений с двуногими существами, хоть они и находились еще совсем неподалеку от него. Ему так хотелось громко выкрикнуть – проваливайте ко всем чертям! – но, бросив взгляд на искаженные злостью рожи пиратов, он не осмелился произнести эти слова даже шепотом.

Повернувшись спиной к кораблю, Сантьяго решительно взялся за дело. На точно такой же шлюпке он провел не один день во время учебы в Навигацком. Руки сами знали, как поступать: вытащив из-под передней банки парус, Сантьяго поднял его, закрепил шкоты и сел к рулю. Ровный ветер, дувший от берега Африки, понес шлюпку в глубину моря.

Расстояние, отделявшее его от берегов Испании, равнялось примерно шестидесяти лигам. Он видел это на карте капитана Луиса, когда они ночью определяли местоположение «Гвипуско». При попутном ветре шлюпка идет пятнадцать-двадцать лиг в сутки, то есть Средиземное море в этом месте можно пересечь за три-четыре дня. Воды в бочонке хватит на неделю, хлеба в мешке – тоже. А ведь еще остается запас на десять человек, который перед выходом из Кадиса помощник капитана собственноручно укладывал в шлюпку. В нем галеты, сушеное мясо, вяленая рыба и прочий провиант, о-го-го, беспокоиться не о чем, лишь бы не попасть в шторм!

Пиратская каракка постепенно удалялась, становясь все меньше и меньше, и вскоре он остался совершенно один. Только белый парус на горизонте свидетельствовал о том, что в мире есть еще кто-нибудь кроме Сантьяго. Когда тот окончательно скрылся из виду, он вдруг почувствовал приближение страха. Ужас внезапно обрушился на него, словно исчезновение паруса за линией горизонта проторило ему дорогу.

Один посреди моря! Закричишь – никто не услышит, будешь умирать – никто не протянет руку помощи. Муравей, цепляющийся за щепку, увлекаемую бурным потоком, – вот кто он на самом деле! Холодный пот выступил на лбу, а горячие капли покатились вдоль позвоночника. Сантьяго был уже близок к подлинному отчаянию, когда вспомнил слова падре Игнасио, преподававшего в училище навигацию. Иссушенный зноем и ветром старик, проведший большую часть жизни в открытом океане, вперевалку расхаживал по мраморным плитам училища, словно все еще находясь на палубе каракки.

– Запомните, мальчики, – повторял он, – жертв кораблекрушения убивает не море, не голод и не жажда. Раскачиваясь на волнах в своих шлюпках или на плотах, собранных из корабельных обломков, они умирают от ужаса.

Веселые юноши Навигацкого не принимали его слова всерьез, они казались им надуманными и преувеличенными.

– Падре натерпелся страху на военных кораблях, – комментировали записные зубоскалы, – и теперь пытается переложить его на наши головы, чтобы спокойно спать по ночам.

– Отчаяние убивает быстрее физических страданий, – возвращался к излюбленной теме падре Игнасио. – Самый крепкий мужчина, закаленный в боях воин, бесстрашный задира и умелый дуэлянт, услышав жалобные крики чаек, теряет голову. Окутанный ночной тьмой, несущийся по морю по воле течений и ветра, страшащийся разверзнутой под ним бездны, робеющий перед шумом и дрожащий от тишины, он за два-три дня превращается в мертвеца.

Как же бороться с отчаянием, которое убивает вернее любых физических лишений? – в тысячу сто пятьдесят восьмой раз спрашивал падре, устремляя на учеников пристальный взгляд. Те хихикали и в тысячу сто пятьдесят восьмой раз отвечали на вопрос. Хихикал и Сантьяго, еще не понимая, что вызубренный намертво урок спасет ему жизнь.

– Прежде всего, найдите себе занятие, – громко, словно стоя перед падре Игнасио, произнес он. – Не предавайтесь мрачным прогнозам и не поддавайтесь дурному настроению – делайте что-нибудь. Неважно что, но делайте!

Звук собственного голоса успокоил Сантьяго. Он осмотрел шлюпку, соображая, чем бы таким заняться, и вдруг заметил, что все еще облачен в кирасу. Чуть поразмыслив, он решил снять с себя всю одежду, кроме белья и пояса с прикрепленным к нему кинжалом в ножнах. Затем он решительно скинул сапоги. Погода стояла теплая, и верхнее платье только мешало, а босиком перемещаться по шлюпке было куда удобнее – подошвы сапог скользили по влажному дереву.

Закрепив руль, Сантьяго разделся, аккуратно сложил одежду и засунул ее в ящик под сиденьем на корме. Чтобы освободить место, он вытащил оттуда кожаное ведро для вычерпывания воды и проверил, на месте ли запас провианта. Все было там, куда его заботливо уложили. Рассматривая туго набитые мешочки с галетами и прислушиваясь к бульканью пресной воды в бочонке, он окончательно успокоился.

Под полным парусом, с туго натянутым шкотом шлюпка гордо бороздила море, оставляя за кормой мощный след. Если идти таким же ходом, до испанского берега он доберется за двое суток. Главное, не высадиться по ошибке в Гранадском эмирате.

Резкие порывы ветра усиливались, белые полосы пены появились на верхушках волн. Позади шлюпки разбегались крутые буруны, но Сантьяго не боялся, мореходные свойства суденышка были ему хорошо известны. Тем не менее, достав из-под банки запасной парус, он прикрыл им носовую часть шлюпки до самой мачты, привязав его так, чтобы пена и брызги не захлестывали вовнутрь. Затем вычерпал успевшую набраться воду и сел к рулю передохнуть.

Направление он держал по солнцу, рассчитывая более точно определиться с выходом звезд. Он надеялся, что ветер не усилится и не придется зарифить, а то и вообще убрать парус и дрейфовать, выкинув плавучий якорь. Якорь удержит шлюпку носом к волне, и если не начнется настоящий шторм, его положение вполне устойчиво.

Надежды оправдались, ветер оставался довольно свежим, но ровным. Вечер угасал в многоцветном великолепии. С наступлением темноты вокруг шлюпки поднялась невероятная суета. Сантьяго показалось, будто обитатели пучины специально приплыли к нему познакомиться. Полная луна хорошо освещала поверхность моря, она блестела и искрилась. Фыркали дельфины, большие рыбы то и дело выпрыгивали из воды и тут же падали обратно с оглушительным в ночной тишине всплеском. Вначале эти прыжки пугали Сантьяго, заставляя каждый раз вздрагивать, но вскоре он привык и перестал обращать на них внимание. Бормотание волн слилось в ровный гул, из которого порой выделялся особо сильный всплеск.

Сантьяго уселся на дно шлюпки, опер голову на банку и принялся внимательно рассматривать звездное небо. Оно было неправдоподобно красивым, здесь, у африканского берега, звезды казались куда крупнее, чем возле Кадиса. Картина была знакома до слез, он молитвенно сложил руки и зашептал:

– О Господи, благодарю Тебя за то, что Ты познакомил меня с падре Игнасио, и за то, что он не давал нам спать по ночам, заставляя запоминать созвездия. Если я вернусь домой, Господи, я поставлю Тебе самую большую свечу в Кадисском соборе, а потом пойду в училище, упаду на колени перед падре Игнасио и поцелую край его рясы.

Он читал карту неба, как книгу написанную крупными буквами. Шлюпка шла в правильном направлении, значит, завтра он будет ориентироваться по солнцу точно так же, как сегодня. Все было просто и понятно, и Сантьяго прекрасно осознавал, кому он обязан этим пониманием.

Он решил не спать и, пользуясь попутным ветром, пройти как можно большее расстояние. Однако под утро стал клевать носом и то и дело отключаться. Опасаясь внезапного шквала, способного опрокинуть шлюпку, идущую под полным парусом, Сантьяго зарифил его до половины, закрепил руль и отдался сну. Это оказалось совсем не простым делом, он никак не мог отыскать удобную позу. Одно дело – задремывать на несколько минут, и совсем другое – устроиться на два-три часа.

Он вытащил одежду из ящика, связал ее в плотный узел и положил под спину. Вытянутые ноги касались края средней банки, правую руку он опер о рукоять руля и облокотился на нее, левую бессильно свесил вдоль тела и закрыл глаза. Однако сон не шел, а в голову начали лезть тревожные мысли. Промаявшись какое-то время, Сантьяго пересел так, чтобы руль оказался слева, и навалился на рукоятку левой половиной туловища.

Увы, прикрыв глаза, он не ощутил ни малейшего желания спать. Сон куда-то улетучился, оставив тяжелую голову и легкое жжение век.

– Святая Богородица! – вскричал Сантьяго, поднимаясь на ноги. Один из вызубренных наизусть советов для потерпевшего кораблекрушение гласил: если ты остался один, не молчи. Безмолвие убивает не хуже ножа, звук человеческого голоса, даже твоего собственного, придает силы и уверенность.

– Сколько ночей без сна мы провели в Навигацком вместе с падре Игнасио? – во весь голос произнес Сантьяго. – А потом целый день сидели на занятиях! Неужели у меня не хватит сил дождаться утра? Сейчас я умоюсь, отгоню подальше сон, а днем, если погода будет хороша, уберу парус и лягу отдохнуть.

Так он и поступил, и это решение спасло ему жизнь. Утро выдалось хмурым; когда окончательно развиднелось, Сантьяго увидел, что горизонт на северо-западе обложен тучами. Сомнений быть не могло – надвигалась гроза. Он быстро убрал парус и выкинул в море плавучий якорь. Шлюпка сразу повернулась носом к ветру и принялась легко перепрыгивать через волны. Проверив, хорошо ли прилегает к бортам натянутый вчера над носовой частью запасной парус, Сантьяго решил прикрыть основным парусом кормовую часть шлюпки.

Ветер свистел все сильнее и сильнее. Черные тучи приближались с ужасающей быстротой. Уже нешуточные волны вздымали гребни, увенчанные белой пеной. Море, сверкая зубами, хохотало, как жестокий пират при виде добычи.

Сантьяго привязал и закрепил парус от мачты до кормы, положив его внахлест на запасной, прикрывавший шлюпку от носа до мачты. Щелей почти не осталось, только вокруг мачты он не сумел обвязать его плотно, для этого пришлось бы резать ткань, а на это уже не хватало времени. Свободный конец паруса перевесился через корму и ушел в воду. Сантьяго достал тяжелый якорь, прикрепил его к этому концу, затем подлез под парус и выбросил якорь в море. Под его весом парусина туго натянулась, и он оказался в небольшом домике с крышей из ткани. Все внутри было залито желтым светом, проникавшим сквозь парус. Сантьяго уселся поудобнее и стал ожидать шквала.

– Если волна перевернет шлюпку, – сказал он сам себе, – парус не даст мне выплыть наружу, и я захлебнусь тут, точно слепой котенок в ведре.

Сантьяго прикоснулся к рукоятке кинжала, висевшего на поясе, и немного перевел дух.

– Под лодкой останется воздух, я успею разрезать ткань и выбраться наружу. Но, с другой стороны, – добавил он, – для чего выбираться? Что я буду делать без шлюпки в бушующем море? Стоит ли продлевать мучения, бороться с волнами, глотать соленую воду и в конце концов все равно пойти ко дну? Не лучше ли вонзить себе в сердце кинжал и сразу покончить со всем этим? Да, пожалуй, это самое правильное решение. – Мужское решение, и он так и поступит. Но Всемилостивый Господь не допустит такого, и его шлюпка успешно выдержит шторм. А если нет, то…

Он снова прикоснулся к рукоятке и успокоился еще больше.

Шквал налетел, беспощадный, точно демон-губитель. Волны с шумом разбивались о нос шлюпки и, перекатываясь через парусину, соскальзывали обратно в море. С каждой из них сквозь щели просачивалось немного воды, и скоро на дне шлюпки заплескалась лужица. Выплеснуть ее за борт не представлялось возможным, и Сантьяго пришлось сесть на корточки, чтобы насквозь не промокнуть.

Ему причудилось, что он, как в детстве, снова оказался на качелях. Шлюпка, словно толкаемая рукой великана, продольно раскачивалась. Сначала взмывал вверх нос, взбираясь на волну, затем суденышко ухало вниз, до самого дна ямы между валами, и сразу же начинало снова карабкаться вверх. Плавучий якорь надежно удерживал ее носом к волнам, и вскоре, привыкнув к постоянному раскачиванию, Сантьяго настолько успокоился, что даже почувствовал некий уют.

Он находился один посреди бушующего моря, снаружи свистел ветер, неслись ошметки пены, громоздились гигантские валы, но тут, внутри, он чувствовал себя в безопасности. Сантьяго казалось, будто ничто на свете не в состоянии поколебать великолепную устойчивость шлюпки. Внутри все оставалось на своих местах, надежно привязанное им самим перед бурей, и если бы не хлюпающая при каждом качке вода, положение было бы просто прекрасным!

А снаружи волны бесновались все больше. Сантьяго оставалось только выжидать и строить различные предположения. Буря могла отнести его куда угодно, единственным утешением было то, что от ближайшего берега суденышко отделяли десятки лиг, и поэтому рифы и скалы, на которых оно может разбиться за несколько мгновений, ему не страшны.

Он положился на Всевышнего и принялся шептать те молитвы, которые помнил наизусть. Но воображение мешало ему сосредоточиться. Что происходит там, наверху? Чем кончится эта бешеная борьба неба и моря, когда он снова превратится в человека из беспомощной куклы, которую воля стихии бросает от борта к борту?

От куклы его мысль соскользнула к Пепите, обычно забавлявшейся с куклой, и он с острым сожалением подумал, что может умереть, так и не познав таинства любви. Падре Бартоломео в своих проповедях не раз и не два призывал кадетов сохранить девственность для будущей супруги, связь с которой освятит церковь и потому не будет греховной. Однако с таким же успехом он мог призывать умирающего от жажды отказаться от кружки холодной воды. Большинство курсантов Навигацкого знали дорогу к портовым проституткам не хуже созвездий на небе.

Большинство, но не все. Пять или шесть парней восприняли всерьез призывы падре и отказались расстаться с чистотой в объятиях шлюхи. Одним из них был Сантьяго, и теперь, раскачиваясь на корточках в шлюпке, дрейфующей посреди бурного моря, он горько сожалел о своем целибате.

Ноги от долгой неподвижности начали болеть и покалывать, и ему пришлось, разразившись длинным ругательством, плюхнуться в лужу на полу. Вода, к его удивлению, оказалась не столь холодной, как он предполагал, а сидеть, вытянув ноги, было куда удобнее, чем на корточках. Спустя какое-то время ему показалось, будто волнение пошло на убыль. Показалось или он просто привык к нему настолько, что перестал обращать внимание. Так или иначе, но скоро он заснул, да, заснул, сидя в луже с идиотской улыбкой на губах, и спал до самого вечера.

Проснулся Сантьяго от тишины. Ни свиста ветра, ни рева волн, ничего. Лодка будто застыла в неподвижности. Перебравшись ползком в заднюю часть, он с трудом встал, сбрасывая воду, под тяжестью которой парус изрядно провис. Вокруг висел туман, настолько густой, что его, казалось, можно было резать ножом. Стоя на корме, Сантьяго не мог различить даже противоположного конца шлюпки.

Он достал бочонок с водой, утолил жажду, затем с аппетитом закусил подмокшим соленым хлебом и стал размышлять, чем заняться дальше. А делать было нечего, море словно отдыхало после бурных суток. Лодка стояла как влитая, вокруг царила абсолютная тишина штиля. Ни крика чаек, ни плеска волн, лишь невидимое из-за тумана солнце нещадно жарило. Пришлось снова забраться под тент, уже в носовой части, предварительно отвязав кожаное ведро и тщательно вычерпав воду.

Ничто не шевелилось, тишина угнетала, и Сантьяго приходилось делать над собою усилие, чтобы как-то прервать молчание. Для начала он опять громко произнес все молитвы, которые помнил наизусть, затем запел. Голосом он не владел, но фальшь улавливал достаточно тонко. От жалких попыток воспроизвести мелодию ему стало еще тоскливее. Надо было что-то придумать, и тут ему в голову пришли страшилки. Да, те самые якобы страшные истории, которые травили по вечерам в спальнях Навигацкого. Особенно увлекался ими Педро, постоянно донимая Сантьяго, который относился к этим сказочкам для детей с нескрываемым презрением.

– Это у тебя фамильное, – подтрунивал он над товарищем.

– Фамильное, – соглашался тот, заводя новую историю.

И вот надо же, именно эти дурацкие забавки накрепко засели в его памяти и первыми попросились на язык!

– Что ж, – громко произнес Сантьяго, – страшилки так страшилки. Какую из них ты помнишь лучше всего? Ну конечно, про отца с того света!

Он уперся спиной в борт и начал рассказывать, представляя, будто сидит на своей койке в Навигацком, а на соседней развалился Педро и внимательно слушает.

– Алонсо проснулся от собственного крика. Накануне он похоронил отца, и вот тот сразу пришел к нему во сне. Отец был одет во все черное, кожа потемнела, как у мавра, и даже зубы перестали блестеть. Он протянул к сыну черные пальцы черных рук и, шевеля черным языком, приказал: «Немедленно отыщи муллу и перейди в ислам!»

Алонсо испугался даже во сне. Как может его отец, благочестивый католик, за всю свою жизнь не пропустивший ни одной воскресной мессы, требовать такое от сына?!

Проснувшись, Алонсо решил, что сон – не более чем случайность. Мало ли что с горя может пригрезиться? Он очень любил отца, тот был для него образцом в работе и в ревностном служении Господу. Перед смертью отец завещал именно ему, среднему сыну, свою плотницкую мастерскую. Алонсо пошел в мастерскую, взял доску и стал строгать ее без всякой цели. Просто так, чтобы успокоиться.

На вторую ночь отец грозил ему черным кулаком и требовал немедленно отправиться в ближайшую мечеть. Алонсо не на шутку встревожился. Весь день он ходил сам не свой, а вечером выпил целую бутылку мадеры, закусил горбушкой черного хлеба и только после этого отправился спать.

На сей раз во сне отец схватил Алонсо за горло, а затем повалил его на кровать и попытался нацепить на шею цепочку с полумесяцем. Алонсо отпихивал черные ледяные руки, однако отец не уступал, прижимая сына к постели с нечеловеческой силой. Его черные губы и торчащий черный язык были все ближе и ближе, ближе и ближе. Когда пальцы покойника сошлись на горле и кадык, хрустнув, стал проваливаться внутрь, Алонсо закричал… и проснулся.

Уф! Он вышел на крыльцо, долго пил холодную воду из колодца и слушал, как стучит колотушка ночного сторожа.

Сразу после восхода солнца Алонсо отправился в центральный собор Кадиса к падре Кабальюко. А с кем еще посоветоваться, не к мулле же отправляться, в самом-то деле?!

Сантьяго прервал рассказ и улыбнулся, вспоминая, как Пепита и Мария-Хуана потешались над проповедником.

– Разрой могилу, – посоветовал падре, выслушав рассказ Алонсо. – Видимо, кто-то положил на гроб твоего отца мусульманский символ, полумесяц.

– Пресвятая Дева! – замахал руками Алонсо. – Какой еще полумесяц, падре, о чем вы говорите? Откуда там взяться полумесяцу?! Отца хоронили по христианскому обряду, кроме семьи и ближайших родственников, никого на кладбище не было.

– Разрой могилу, – повторил падре Кабальюко.

Нечего делать, пришлось Алонсо топать на кладбище и приниматься за работу. Когда лопата застучала о крышку гроба, он вдруг уловил металлический блеск среди черноты развороченной земли. Отбросив лопату, Алонсо пустил в ход пальцы и вскоре держал на ладони медную монетку Гранадского эмирата. Она, видимо, выпала из кармана одного из родственников, моряка, ходившего в дальние рейсы. А у моряков, как известно, карманы набиты всякой всячиной. Вот оттуда монетка со звездой и полумесяцем и попала в изголовье могилы.

Больше отец не тревожил Алонсо, а слава о падре Кабаньюко, видящем на два метра под землей, быстро облетела весь Кадис…

– Кабаньюко, – со вкусом повторил Сантьяго кличку, данную падре сестрами-насмешницами, и рассмеялся. Жара спала, он вылез из-под тента и осмотрелся. Туман рассеялся, вокруг шлюпки, насколько хватало глаз, простиралось неподвижное вечернее море. Страшилка, вернее, звуки голоса успокоили Сантьяго, словно он поговорил с другим человеком.

Он поужинал, пока окончательно не стемнело, и стал готовиться ко сну. Плавучий якорь по-прежнему висел за кормой, и если поднимется ветер, удержит шлюпку носом к волнам. Он успеет проснуться, задраить пространство от мачты до кормы, и тогда опять ничего не страшно. Уверенность Сантьяго в своей шлюпке стала неколебимой. Но вряд ли непогода вернется так быстро, штормы не идут один за другим, скорее всего впереди несколько дней хорошей погоды.

Вышли звезды. Огромные, яркие, точно фонарики. Натянув до самого подбородка парус вместо одеяла и выставив лицо наружу, Сантьяго долго рассматривал небо. К сожалению, определить без астролябии, куда его унес шторм, было невозможно. Звезды могли только подсказать направление, которого следовало держаться, чтобы приплыть в Испанию, а не в Танжер.

Им снова овладели воспоминания. Он думал об оставшихся на суше родителях и брате, о друзьях по училищу, подобно ему где-то дрейфующих на кораблях посреди моря. Образы друзей и близких наполнили его сердце, и он опять с горечью пожалел, что никогда не был близок с женщиной, приберегая это сладкое таинство на потом, прекрасное, лучезарное потом, которое могло никогда не наступить.

Вдруг в ночной тишине послышался шум. Сантьяго рывком сел и увидел, как неглубоко под водой вдоль борта медленно проплывают два зеленых огня, похожие на глаза гигантской кошки. Шлюпку качнуло, неизвестное морское чудовище кружило, то ли изготавливаясь к нападению, то ли разглядывая незнакомца, оказавшегося в его владениях.

Сантьяго сложил руки на груди и вознес жаркую молитву Творцу, умоляя спасти его от пасти левиафана. Чудовище сделало еще два круга и пропало.

Он вдруг почувствовал, что замерз. После дневной жары это казалось странным, но, потрогав одежду, Сантьяго сразу все понял. Одежда была сырой, за время шторма морская вода пропитала абсолютно все. Днем рубашка и панталоны высохли под солнцем, и на них остался тонкий соляной налет, а ночью эта соль начала вновь поглощать влагу. Сантьяго достал из ящика верхнее платье, однако и оно было влажным. Чертыхаясь, он натянул его на себя.

Ту ночь он провел в особенной тревоге, возможно из-за холода. Весь промокший, просоленный, укутанный во влажный парус, он до утра не мог унять дрожи. Никогда еще Сантьяго так не жаждал солнца! Он молил его скорее проделать свой путь по небесной сфере и подняться над линией горизонта. Ему казалось, нет, он верил от всей души, будто солнце его спасет. Увы, он знал его слишком плохо, забыл, что нет ничего страшнее друга-предателя. В этом ему пришлось убедиться уже в первые часы после рассвета.

Он снова оказался в тумане, на сей раз не столь плотном, позволяющем видеть вокруг на два-три десятка брасов. Солнце, радостный розовый шар, сначала согрело его, затем раскалило, а потом принялось безжалостно поджаривать. Он прибегнул к уже испытанному способу спасения, забравшись под тент, но вскоре и там стало нестерпимо жарко.

Сантьяго снял с себя всю одежду, разложил ее для просушки, а сам снова запрятался в тень. Кроме жары его терзала одна и та же мысль: как бы устроиться поудобнее? Скрюченное положение, после проведенной в нем ночи, было мучительным. Одежда моментально высохла, он натянул нижнее белье и сел на банку спиной к солнцу, еле различимому сквозь туман.

Вскоре Сантьяго обнаружил, что ноги в такой позе быстро затекают и начинают вспухать у лодыжек. Тогда он уселся на дно и поднял их вверх, положив на край борта. Вначале он испытал острое облегчение, но прошло совсем немного, и боль в чрезмерно поднятых ногах заставила его опять изменить положение. Он улегся на дно шлюпки и почти сразу понял, что и тут не отыскать успокоения: его бока, изрядно намятые за прошедшие два дня, каждым ребром чувствовали деревянный настил.

Отчаявшись, он встал и, держась за мачту, стоял до тех пор, пока не заныли ступни, а голова, открытая солнечному жару, раскалилась почти докрасна. Опустившись на колени, Сантьяго перевесился за борт и, черпая рукой холодную воду, обильно намочил волосы. Если бы этой ночью ему кто-нибудь посмел сказать, будто очень скоро он станет искать прохлады и радоваться свежести – он бы поднял наглеца на смех. Но вот, невозможное случилось!

В этот миг он вдруг понял, что отыскал удобную позу. Подогнув ноги в коленях, Сантьяго навалился грудью на борт и так полулежал, не видя перед собой ничего, кроме сверкающей воды. Под грудь он подложил свернутую одежду и пребывал в таком положении до тех пор, пока не заныли колени.

Сразу за поверхностью моря кипела жизнь. Крупные рыбы, как и Сантьяго, страдали от жары и прятались от солнца в тени шлюпки. Едва шевеля плавниками, они неподвижно стояли совсем рядом – на расстоянии протянутой руки. Сантьяго не удержался и, погрузив пальцы в воду, попытался прикоснуться к большой синеватой рыбине, но не успела его рука пересечь блестящее лицо моря, как рыбы, точно вспугнутые кошкой голуби, метнулись с места и скрылись под дном шлюпки. Прошло довольно много времени, пока они отважились вернуться.

Раздуваясь и сокращаясь, важно проплывали медузы с красным крестом посередине фиолетового купола, зыбкой стеной ходила мелкая блестящая рыбешка, в глубине то и дело мелькали длинные черные тени.

Во второй половине дня Сантьяго пришла в голову спасительная мысль. Ветер по-прежнему не появился, на море стоял полный штиль. От поднятого и натянутого паруса не было ни малейшего толку, шлюпка продолжала оставаться в полной неподвижности. Но! Парус отбрасывал густую тень, и под ее прикрытием жизнь оказалась куда прохладнее.

Сантьяго сделал несколько глотков из бочонка, еще сохранявшего ночную прохладу. Воду теперь он старался экономить, никто не знает, сколько продержится штиль. Усевшись на среднюю банку, он некоторое время рассматривал полосу тумана, скрывавшую горизонт, а затем вспомнил, что давно не слышал человеческого голоса.

– Что ж, – хрипло произнес он. – Самое время поговорить.

Сантьяго прокашлялся и стал перебирать в памяти страшилки. Они сидели у самого края сознания, он выбрал первую пришедшую на ум и принялся за рассказ.

– Святой Гилльермо скончался воскресным вечером в Пенакораде, и той же ночью брат Урхель, монах Сатапунского монастыря в Леоне, проснулся от стука.

– Вставай, – раздался голос за окном, – иди провожать святого Гилльермо к месту погребения.

«Что за ерунда, – подумал брат Урхель. – Святой Гилльермо живет в Андалузии, почти в ста лигах отсюда и, слава Иисусу, чувствует себя вполне прилично. Так, по крайней мере, сообщалось в последнем письме».

Он сел на кровати и ощутил голыми ступнями прохладную поверхность каменных плит пола.

«Приснилось, – подумал брат Урхель, – конечно, приснилось».

– Вставай, – снова загудело за окном, – и возьми ключ от ворот кладбища.

– Ах, вот оно в чем дело, – пробормотал брат Урхель, поднимаясь с кровати. – Кому-то взбрело в голову устраивать похороны ночью, им нужен ключ, вот и придумывают невесть что.

Он быстро оделся, пытаясь сообразить, кому могла прийти в голову столь кощунственная идея про святого Гилльермо, снял ключ с гвоздика и шагнул за порог.

От ужаса закружилась голова, перед глазами поплыли черные полосы, сердце бешено заколотилось. Монастырский двор заполняла траурная процессия, скорбная вереница мертвых, провожающих мертвого. Черный гроб покоился на плечах четырех черных ангелов.

– Поспеши, – снова раздался голос, – отопри ворота кладбища.

Ни жив ни мертв брат Урхель бросился исполнить приказание. Черные ангелы уложили черный гроб в черную яму и засыпали черной землей. Покойники обступили могилу и горестно заголосили. Брат Урхель почувствовал, что еще минута – и его рассудок не выдержит. Отвернувшись, он опрометью бросился с кладбища.

Утром, после бессонной ночи, он выглядел не самым лучшим образом. В трапезной никто из братьев не поверил его рассказу.

– Наверное, тебе снились кошмары, – предположил один из монахов. – Ты и в самом деле очень плохо выглядишь.

– Стоит показаться лекарю, – посоветовал другой. – Возможно, у тебя случился приступ малярии с галлюцинациями.

– Нет, – решительно возразил брат Урхель. – Я все помню абсолютно четко. Святой Гилльермо умер, и его тело погребено у нас на кладбище.

– Знаешь что, – вмешался третий брат. – Если ты так уверен в своей правоте, давай проверим, появилась ли на кладбище новая могила. Ты ведь ведешь учет захоронений и точно знаешь, где было последнее.

– Конечно, знаю, – ответил брат Урхель. – Без моего разрешения за ограду не войдет ни одна похоронная процессия. Поэтому ко мне и обратились.

Братья ничего не ответили, но обменялись сочувствующими взглядами. Слух о происшедшем моментально облетел монастырь, и на кладбище пришла добрая половина монахов. Створки тяжелых железных ворот оказались незапертыми.

– Вот видите, – вскричал брат Урхель, – я в страхе убежал и оставил ворота открытыми!

– Весьма вероятно, – возразили ему, – что ты действительно побывал тут ночью. Только во сне, как лунатик. Такое иногда случается.

Последнее захоронение находилось в западном конце кладбища. Рядом с ним возвышался холм свежевырытой земли.

– Вот, – сказал брат Урхель, отирая со лба холодный пот. – Тут покоится святой Гилльермо.

А спустя месяц в Сатапунский монастырь пришло письмо из Пенакорады. В нем сообщалось, что святой Гилльермо умер воскресным вечером, но тело его той же ночью бесследно исчезло прямо из собора, и никто не знает, где он погребен…

Наступил еще один безветренный вечер. Истомленный жарой Сантьяго с нетерпением ждал ночи, обещающей прохладу. О сырости и холоде он старался не думать – аккуратно сложенный парус, прожаренный за день до хрусткой сухости, дожидался своей очереди.

Вдруг совершенно неожиданно им овладело ощущение приближающейся опасности. В тишине послышался звук рожка, затем кто-то забил в барабан. Раздались веселые голоса, смех. Совсем близко, за самой кромкой тумана, шел корабль. Сантьяго казалось, что он почти узнает слова. О Боже, чье это судно? Неужели опять турецкое? Он напряг слух и совершенно четко различил фразу:

– Пресвятая Дева, как меня пучит от этой козлятины!

Говорили по-испански, но с грубым астурийским акцентом. Один кадет в Навигацком был родом из Хихона и страшно гордился тем, что его родиной никогда не владели мавры. Его заносчивость и акцент служили поводом для бесконечных насмешек, поэтому ошибиться Сантьяго не мог.

– Я сейчас просто лопну, – продолжил голос из тумана, – разорвусь на части, как петарда, и прощай родина.

Раздался громкий звук беззастенчиво выпускаемых газов, а затем дружный смех.

«Спасен, – подумал Сантьяго, – это испанский корабль!»

Он схватил весло и яростно замолотил им по средней банке.

– На помощь! – заорал он, рискуя сорвать голос. – На помощь!

Голоса стихли, или он заглушил их поднятым шумом. Не услышать его было невозможно, в тишине, стоявшей вокруг, стук и крики разносились на много брасов. Отчаяние удесятерило его силы, он бил и орал как сумасшедший.

Все кончилось так же внезапно, как началось. Сантьяго решил сделать передышку и остановился. Тут же воцарилась гробовая тишина. Ни голосов, ни звуков рожка, ни ударов барабана… Он замер в недоумении, и тогда, словно по волшебству, порыв ветра разорвал пелену тумана. Вокруг шлюпки простиралось совершенно пустынное море, чистое до самого горизонта. Ничего на десять лиг вокруг!

Сантьяго остолбенел. Он мог бы поклясться на Евангелии, что случившееся не было обманом чувств. Он четко и однозначно слышал голоса и мог бы в точности воспроизвести акцент, с которым изъяснялся невидимый астуриец. Не было и не могло быть никакого разумного объяснения этому происшествию.

– Если так будет продолжаться, – громко произнес Сантьяго, – я просто сойду с ума. Не от голода и не от страха, а от скуки и одиночества! Падре Игнасио предупреждал – потерпевшие кораблекрушение попадают под власть таинственных чар моря. Тогда мы не понимали, о чем он говорит, а вот сейчас я познаю это на собственной шкуре.

«Говорите! – еще раз припомнил он совет падре. – Говорите, и как можно больше! Все равно о чем, потерпевшему кораблекрушение важно слушать человеческий голос, иначе пустоту заполняет черт знает что».

– Теперь я знаю, как выглядит это черт знает что, – прошептал Сантьяго. – Не иначе, сами черти меня навещали. Да, конечно, черти – кто другой станет так забавляться?! Сейчас я расскажу им историю про них самих, про чертей. Пусть послушают!

Сантьяго пересел на заднюю скамью и устроился поудобнее. Он подумал, что всего за два дня море стало для него привычной средой, столь же обыкновенной, как улица в Кадисе или аллея деревьев.

Вечерело, длинный жаркий день подходил к концу, и при последних вспышках догорающего солнца Сантьяго почувствовал прикосновение долгожданного ветерка. Обрадованный, он воспрянул духом и начал, обращаясь к невидимым, но, несомненно, слышащим его чертям, рассказывать самую длинную страшилку.

Жил в каталонской глуши деревенский падре, богобоязненный и уважаемый крестьянами человек. Ничем особенным он не отличался, в том числе и умом. Каталонцы все немного ударенные пыльным мешком, ну и падре у них такие же… Раз в месяц-другой он отправлялся к настоятелю бенедиктинского монастыря в Монсеррате, что в десяти лигах от Барселоны, и советовался с ним по всем вопросам. Тот был лет на двадцать моложе, и это обстоятельство изрядно нервировало падре. Во время одного из таких посещений настоятель предостерег:

– Падре Бенито, очень вас прошу, берегитесь чертей.

Если бы вместо этих слов настоятель закатил ему звонкую оплеуху, падре удивился бы куда меньше.

– Чертей? – выкатил он глаза. – Помилуйте, святой отец, да я в жизни своей не сталкивался с нечистой силой!

– Поэтому и предупреждаю, – сказал настоятель. – Черти гонятся за вами. Они уже близко. Будьте осторожны!

Падре согласно покивал и отправился в свою деревню, переполненный недоумением. Какие еще черти, к черту тоже! Настоятель, конечно, человек знающий, но сейчас он, как бы это помягче выразиться, дал маху. Да-да, именно так, ошибся уважаемый настоятель! Молодость, горячая кровь, бурное воображение. Нужны годы и годы, чтобы внутри у священнослужителя все выровнялось, отстоялось до кристальной ясности.

Неспешно трясясь на ослике во время длинной дороги домой, падре Бенито ощущал себя мудрым и старым, и чем дальше он отъезжал от монастыря бенедиктинцев, тем меньше значило в его глазах предупреждение настоятеля.

На следующий день его пригласили провести крещение младенца, родившегося в совсем глухом углу, маленькой деревушке на вершине горы. Обычно падре требовал, чтобы новорожденного для проведения таинства приносили в храм, но тут он согласился, уж больно далеко пришлось бы родителям тащить хрупкое дитя.

Тем более что те расстарались и прислали за падре пароконную подводу. По-праздничному одетый возница в черной касаке с длинными откидными рукавами и с белым платком, торжественно завязанным вокруг левой руки, щелкнул кнутом, взвизгнул, и лошади рванули постромки. В их гривы и челки были вплетены цветные ленты, стлавшиеся по ветру, гремели колокольчики на сбруе, стучали копыта по кочковатой дороге.

Лошади несли подводу все быстрее и быстрее, вот промелькнула окраина деревушки, стремительно надвинулась опушка леса, замелькали деревья, и… вдруг смолк стук копыт, перестала раскачиваться и вздрагивать на ухабах подвода. Только ветер свистел в ушах, только гикал и щелкал кнутом возница, и лошади, свернув с дороги, мчались через гущу деревьев, каким-то чудом огибая стволы.

Побледневший падре Бенито вцепился обеими руками в борт, перегнулся, посмотрел вниз и… потерял дыхание от ужаса. Колеса не вращались, от быстро несущейся земли их отделяло несколько брасов. Подвода мчалась по воздуху, пролетая над речками, огибая холмы, минуя пустоши. Возница знай себе гикал по-разбойничьи, полоскались ленты над взмыленными, мокрыми спинами лошадей, и падре Бенито с беспощадной ясностью понял, что попался. Не зря, ох не зря предупреждал его святой отец!

«Надо слушать духовных наставников, – подумал он. – Слушать и соображать, а иначе – вот результат: не думал, не гадал, а угодил чертям в лапы. И что теперь делать? Из запоздалого раскаяния собреропу не сошьешь! Нужно как-то выпутываться».

– Куда мы едем? – крикнул он в спину вознице.

Тот обернулся, ощерил в веселой усмешке желтые зубы и ответил на удивление дружелюбным тоном:

– Не волнуйся, скоро будем на месте.

И действительно: спустя несколько минут подвода снова загромыхала по ухабам горной дороги.

– Спустились, – с облегчением вздохнул падре. Вскоре кручи образовали проход, и лошади выбежали на большую поляну, с четырех сторон окруженную сплошной стеной векового леса.

Посреди поляны стоял большой дом, похожий на те, в которых живут богатые идальго. Телега остановилась перед высоким крыльцом с резными перилами. Из дома вышел сутуловатый мужчина средних лет, с выдающейся нижней челюстью и круглым животом, одетый во все черное. Шляпа капирот на нем была черная, и боэмио, плащ с серебряной пряжкой на плече, черным, черные панталоны были аккуратно заправлены в голенища черных сапог.

– Падре, – то ли спросил, то ли отметил он, глядя на гостя.

– Да, падре, – ответил тот.

– Заходи в дом.

В горнице на разобранной кровати сидела молодая женщина с младенцем на руках.

– Осмотри моего сына, – приказал мужчина. – Выясни, можно ли провести с ним таинство крещения.

Потом бросил острый взгляд на женщину и усмехнулся.

– Поговорите, поговорите, а я пойду делами займусь.

Он вышел, женщина передала падре ребенка и тут же залилась горькими слезами.

– Почему ты плачешь, дочь моя? – спросил падре Бенито. – Радоваться нужно, а не плакать!

Женщина при ближайшем рассмотрении оказалась совсем молоденькой, лет семнадцати-восемнадцати.

– Как же не плакать, – запричитала она. – Два года назад меня похитили черти, притащили на эту гору, заставили готовить, стирать, убирать. Сколько раз я пыталась сбежать, да ничего не получается! Лишь до леса доберусь, голова начинает кружиться, а сердце колотится так, точно еще миг – и вырвется из груди. Возвращаюсь после каждой попытки еле живая, а они только посмеиваются.

Потом приглянулась я главному черту, Билару, и он стал жить со мной как муж с женой. Бесенка вот прижила от него, – роженица посмотрела на младенца с плохо скрытым раздражением.

– Уж как он обрадовался, а я, чтоб досадить ему, потребовала крещение сделать. Думала, Билар ругаться станет, взбесится, а он взял и вас сюда притащил. Еще один грех на мою душу!

– Почему ты называешь это грехом, дочка? – удивился падре Бенито.

– Да потому, что не выбраться вам отсюда. Навсегда тут застрянете, как я.

– Тебе это не снится, дочка? Билар твой совсем на черта не похож!

– Да не мой он! – вскричала женщина, отирая слезы. – Пусть черти его заберут, если он мой.

«Ты, наверное, частенько такое повторяла, – подумал падре. – А слова человеческие не пустой звук. Вот и накликала на свою голову нечистую силу».

– Одно вас спасти может, – продолжала роженица. – Если ни к какой еде тут не прикоснетесь. Не ешьте, не пейте, даже губы не смачивайте! Тогда заклятие бесовское внутрь не проникнет, и вы сумеете уйти.

– Спасибо тебе, дочка!

Падре Бенито развернул малыша и внимательно осмотрел.

– Не знаю, чертенок ты ли нет, – пробормотал он себе под нос, – но внешне у тебя все устроено точно так же, как у нормальных детей.

Он аккуратно запеленал младенца и передал матери.

– Когда крещение, дочка?

– Завтра.

– Что же, подождем до завтра. У меня с собой книжечка Псалмов. Хочешь почитать?

– Нет-нет, – женщина вздрогнула всем телом.

Падре Бенито достал Псалмы и принялся за чтение. Он произносил святые слова шепотом, но они произвели на женщину устрашающее воздействие – подхватив ребенка, она стремглав выбежала из комнаты.

Всю ночь падре не сомкнул глаз. На поляне перед домом полыхали четыре огромных костра, и было светло, словно днем. Беспрестанно и неумолчно раздавался скрип колес. Подводы подъезжали одна за другой, сотни людей, прибывших на завтрашнее празднество, обнимали хозяина, целовались с ним и заходили в дом.

– Как может такое относительно небольшое здание вместить столько народу? – поначалу недоумевал падре, наблюдавший за приемом гостей через окно горницы. А потом сообразил – это ведь не люди, а черти, и место они занимают совсем по-другому. Сообразил и испугался. Он и представить себе не мог, что в святой Каталонии водится такое количество чертей!

А гости все прибывали и прибывали. К рассвету их собралось несколько тысяч. С первыми лучами солнца черти высыпали на поляну и принялись готовить на кострах завтрак. Жарили мясо, картошку, яичницу, на огромных сковородах скворчали гусиные ножки с луком, вино разогревали ведрами и тут же выпивали, жадно глотая дымящуюся ароматную жидкость.

Дверь распахнулась, и на пороге возник хозяин. В одной руке он держал тарелку с аппетитной горкой свежеподжаренного мяса, пересыпанного белыми кусочками лука, а в другой – большую кружку с вином.

– Проснулись, досточтимый падре Бенито? – вежливо осведомился бес. – Я понимаю, что в таком шуме и гаме вам вряд ли удалось выспаться, но Дева Мария воздаст вам за труды.

– Почему вы так считаете? – не веря своим ушам, спросил падре. Такие речи из уст предводителя чертей звучали более чем странно.

– Вы ведь приехали с благой целью, – пояснил Билар, опуская на стол тарелку и кружку. – Можете думать обо мне что заблагорассудится, но мой сын, рожденный от благочестивой католички, самый настоящий католик. А сие означает, что его нужно ввести в лоно церкви, это и есть благая, освященная Богом цель. Вот, подкрепитесь, дабы рука, не дай Бог, не дрогнула, и начнем, благословясь!

«Вот же черт, – подумал падре Бенито, – как складно болтает. Ученый и опытный. Поди, не одну душу человеческую так улестил. Ладно, нечистый, можешь лопотать сколько угодно, только я крошки из твоего угощения в рот не возьму!»

– Спасибо, уважаемый Билар, – сказал падре, – но у меня обычай поститься в день крещения, поэтому – увы – я не смогу воспользоваться вашим радушным гостеприимством.

– Жаль, – искренне огорчился черт, – мясо сегодня особенно удалось. Ну, неволить не стану, не хотите – как хотите.

– Вам, надеюсь, известно, – вежливо осведомился падре Бенито, – что во время таинства родители и все присутствующие обещают верить в Бога, служить ему как царю и торжественно отрекаются от сатаны. Как же ваши гости, – тут падре закашлялся от смущения, – да, впрочем, и вы сами, уважаемый Билар, предводитель всей этой компании, сможете провозгласить такие обещания?

– Давайте не устраивать богословский диспут, – холодно отрезал Билар. – Скажу лишь, что я не вхожу ни в малейшее противоречие ни с первым, ни со вторым уложением. Всевышний поставил нас служить ему таким способом. Если бы ваша паства почитала Его с десятой долей нашего рвения… – он махнул рукой. – И хватит об этом.

– Вы хотите сказать, – начал было изумленный падре, но Билар уже повернулся и пошел к двери. На полпути он замер, словно вспомнив о чем-то важном, повернул голову и так зыркнул прямо в глаза падре, что тот обмер от страха.

– Имя мое тебе служанка разболтала, – ледяным тоном произнес черт, и падре Бенито понял, что вся предыдущая любезность не более чем маска. – Не вздумай больше его произносить. Еще раз услышу – онемеешь до конца дней. Понял?

– Понял, – еле выговорил падре.

Черт вышел из горницы. Падре Бенито посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали. В таком состоянии нельзя окунать младенца, необходимо успокоиться.

Он взял книгу Псалмов и принялся читать. Не успел падре произнести несколько фраз, как бесовской шум на поляне затих. Выглянув в окно, падре Бенито увидел, как черти с нескрываемым отвращением и страхом смотрят в его сторону.

«Работает!» – обрадовался он и принялся читать с удвоенным воодушевлением. Вскоре входная дверь распахнулась, и в горницу ввалился хозяин.

– Все уже собрались, – произнес он елейным тоном. – Можно начинать. Вы готовы?

– Еще нет, – ответил падре Бенито. – Но если вы спешите…

– Книжечку, книжечку вашу закройте, – то ли попросил, то ли приказал черт.

А дальше все произошло как обычно. Сколько таких таинств провел падре Бенито за свою долгую жизнь – и не сосчитать. Сотни мальчиков и девочек очистил от первородного греха и ввел в лоно святой матери церкви, а теперь присоединил к ней и юного чертенка. Впрочем, он совсем не походил на бесовское отродье, младенец как младенец.

После завершения обряда черти вытащили откуда-то столы и уставили ими всю поляну. На столах в мгновение ока оказалась роскошная еда. Таких яств падре Бенито не только не пробовал и не видел, но даже не представлял, что подобное существует на белом свете.

– Ешьте, падре Бенито, ешьте, – уговаривали черти, поднося к его пустой тарелке все новые и новые лакомства.

– Это ведь не просто обед, – настаивали бесы, – это святая трапеза, и вы просто обязаны вкусить от нее, падре Бенито.

– Выпейте за здоровье новорожденного, – придвигали стаканы с вином, кружки с пивом, чарки с ромом и еще черт знает с чем.

Но падре Бенито не сдавался. Он хорошо понимал, в чем главная задача бесов. Стоит им уговорить его попробовать хоть что-нибудь – и пропал навеки.

Трапеза подошла к концу. Черти изрядно перепились. Кто-то спал, свалившись на вытоптанную траву прямо возле стола, кто-то нашел силы добраться до тени деревьев и залечь в холодке. Те, что потрезвее, запрягали подводы, собираясь в обратный путь. Падре Бенито отыскал в толпе хозяина, любезно прощавшегося с отбывающими гостями.

– Простите, уважаемый… э-э-э, – тот ожег его взглядом, точно выстрелил, – отец ребенка, я хотел бы вас кое о чем спросить.

Билар вопросительно поднял брови.

– Нельзя ли отправить меня поскорее домой? Я у вас уже довольно долго и забросил свои дела. Сами понимаете, паства ожидает.

– Да-да, – с неожиданной легкостью согласился черт. – Паства, разумеется, паства… Сейчас доставим.

Прошло десять минут, и падре Бенито снова оказался в той же подводе. Возница гикал по-разбойничьи, полоскались ленты над взмыленными спинами лошадей, ветер свистел в ушах, и мчались, мчались лошадки прямо через гущу деревьев, каким-то чудом огибая стволы.

Возница высадил падре перед его домом, вежливо распрощался и не спеша покатил в сторону рынка.

«А ведь хозяин мне не заплатил, – подумал падре Бенито. – И даже не заговорил про оплату. Думал, будто я у них навсегда застряну. Ну и ладно, черт с ними с деньгами, спасибо, что ноги унес».

Тщательно вымывшись горячей водой, словно желая смыть со своего тела липкую грязь от общения с нечистыми, падре Бенито взнуздал осла и поспешил в Монсеррат. О, ему было что порассказать настоятелю бенедиктинского монастыря. Но к величайшему удивлению падре, его не пустили даже на порог.

– Святой отец велел передать, – объяснил служка, – убирайся, нечистый!

– Но я только что мылся! – вскричал падре Бенито.

– Передано тебе на чистом каталонском языке – пошел вон. Неужели непонятно?!

Понурившись, отправился падре домой и обо всем рассказал верной служанке.

– Что делать, Перфекта? Как попасть к святому отцу? Ведь без его помощи я теперь не рискну выходить из дома. Каждый возница может оказаться чертом, за любым углом скрывается бес.

– Успокойтесь, падре, – ответила служанка. – Иисус не без милости, каталонец не без доли. Отец настоятель не хочет вас видеть, не беда. А скажите-ка, приора, первого помощника святого отца, не Ликурго кличут?

– В миру Ликурго, а святое имя его Бонифаций.

– Уф, Бонифаций, – фыркнула Перфекта. – Он из соседней деревни, я с его сестрой вместе к причастию хожу. И вообще – мы подруги. Сегодня вечером я ее увижу и замолвлю за вас словечко. Вот увидите, недели не пройдет, как вас пригласят в Монсеррат.

Так и получилось.

– Я ведь тебя предупреждал, – произнес отец настоятель, выслушав сбивчивый рассказ падре. – А ты отнесся к моему предупреждению пренебрежительно.

Падре Бенито опустил голову.

– Ту ночь, когда ты подсчитывал чертей на поляне, я провел в молитве, пытаясь тебя спасти. Поверь, мне стоило немалых сил выпросить снисхождение. Но не думай, будто все кончилось. Ты пришелся чертям по душе, и они хотят заполучить тебя навсегда. Если попадешь к ним снова – вряд ли сумеешь вырваться.

– Что же делать, святой отец? – вскричал падре. – Как уцелеть?

– Слушай внимательно и выполняй все в точности. Шанс у тебя есть, пусть небольшой, но верный. Если снова придут за тобой – не отказывайся: спрятаться или отвертеться от чертей не в силах человеческих. Когда войдешь в дом, подступи прямиком к Билару, – когда настоятель произнес это имя, падре Бенито невольно вздрогнул, – подойди к нему и скажи прямо в лицо: «Ты ничто, пустота, дым, морок. Для меня ты не существуешь, ни ты, ни твои слуги и друзья».

Начнут они тебя испытывать, пугать по-всякому. А ты не бойся! Укрепи дух, положись на меня и стой твердо. Черти подобны дурному глазу: кто в них верит, на того они влияют. Ты же верь полной верой, что нет на свете никаких чертей. И если устоишь в испытаниях и сумеешь показать нечистой силе, что она для тебя пыль, – избавишься от них навсегда.

– Святой отец, – грустно произнес падре, – а нельзя ли обойтись без испытания? Может, вы сумеете как-нибудь их отогнать? Видел я и этого черта, и всю его братию – живые и настоящие, не хуже нас с вами! Как же я смогу утверждать, будто они не существуют?

– Это твой единственный шанс, падре Бенито. Не устоишь – быть тебе до конца дней слугой у бесов.

И отправился падре восвояси, и по дороге многие часы размышлял о величии Всевышнего, наполняющего миры своим светом, и о том, что с Его точки зрения все сущее как бы не существует. И если так взглянуть на реальность, в ней невозможно обнаружить не только чертей, но и всю огромную Испанию, и Барселону, и деревушку, в которой живет падре Бенито, и улицу, на которой стоит его дом, и этот дом, и самого падре Бенито.

Вернувшись домой, он поужинал без всякого аппетита, передал Перфекте подробности разговора с настоятелем и стал готовиться ко сну. В дверь постучали. Падре Бенито переглянулся с Перфектой. Они поняли друг друга без слов.

На пороге появился давешний возница.

– Падре Бенито! – показывая в улыбке щербатые зубы, произнес он. – Мы же забыли рассчитаться! Будьте любезны, подскочите со мной к отцу новорожденного, там вас ждет щедрая плата и роскошное угощение.

– Да куда же ехать на ночь глядя? – вяло возразил падре.

– Одна нога здесь, другая там! У нас это быстро, вы ведь уже катались со мной, знаете, как оно идет.

Падре Бенито безропотно положил в торбу каравай хлеба, флягу с водой, книжечку Псалмов, чистое белье. Кто знает, на сколько он покидает родные стены. Может быть – навсегда.

Подвода стояла прямо перед домом, возница щелкнул кнутом, и понеслись, помчались лошадки. Луна спряталась за тучи, и когда въехали в лес, стало темно, точно в погребе. Но подвода неслась так же скоро, непонятным образом скользя между смутными силуэтами деревьев.

Падре Бенито подумал о настоятеле. Вспомнил его юное лицо и мягкую улыбку, вспомнил его слова – «положись на меня» – и вдруг разозлился.

«Какого черта они тащат меня в свое имение! Кто им дал право измываться над служителем церкви? Святой отец ясно сказал – они не существуют. Да, не существуют, а то, что со мной происходит – морок и наваждение. Не может подвода летать по воздуху, не могут кони в полной темноте не натыкаться на деревья. Все это творится только в моей голове, в моем воображении!»

Но вот деревья расступились, луна вышла из-за туч и возница, гикнув, остановил лошадей перед хорошо знакомым падре домом. Окна в нем были ярко освещены. Из трубы валил дым, запах жареного мяса щекотал ноздри.

– Ужин в вашу честь закатили будь здоров, – сказал возница. – И сегодня у вас нет никакого повода отказываться от угощения. А то люди могут подумать, будто вы ими брезгуете.

– Люди? – раздраженно буркнул падре. – Какие еще люди?

На крыльцо вышел хозяин и, раскрыв объятия, двинулся навстречу гостю.

– Мой дорогой падре Бенито, – его голос звучал тепло и радостно. – Как хорошо, как славно, что вы согласились принять участие в нашем маленьком празднике. Позвольте заключить вас в объятия.

Он шел к гостю, широко раздвинув руки, словно опасаясь, что тот попробует броситься в сторону. В холодном свете луны мерцала его влажная от пота лысина, лишь по бокам оголенного шишкастого черепа кустились черные как смоль волосы.

Падре Бенито поднял руку, словно защищаясь, и выкрикнул:

– Билар, ты ничто! Пустой звук, туман, бессмыслица.

Бес опешил и от удивления опустил руки.

– Что с вами, любезнейший? Да как вам такое в голову пришло? Не иначе как черт попутал!

– Не черт, а святой отец настоятель бенедиктинского монастыря в Монсеррате, – твердо ответил падре. – И не попутал, а научил. И я верю полной верой, что тебя, бесовское создание, не существует.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся тот. – И с кем же тогда ты разговариваешь?

– Сам с собой, со своим воображением.

– Хорошая шутка. Потешил ты меня, молодец. А сейчас пошли в дом, там вся наша честная компания собралась. Сделай милость, падре Бенито, развесели их, как меня.

Гостиная была переполнена чертями. Они сидели на лавках, плотно прижавшись друг к другу, точно птицы на ветке, и хватая руками куски жареного мяса из глиняных чанов, рвали его острыми зубами. В кружках пенилась добрая мадера, жена хозяина то и дело меняла мгновенно пустеющие кувшины.

– Ну-ка, ребята! – крикнул Билар, и в комнате сразу наступила тишина. – Послушайте, что вам расскажет наш дорогой гость.

– Вы ничто! – бросил падре прямо в лоснящиеся рожи. – Пустое место, морок, наваждение!

– Га-га-га, о-хо-хо, ну-ну-ну, – зареготали черти.

– Я вас отменяю! – выкрикнул падре Бенито. Он выхватил из торбы книжечку Псалмов и раскрыл ее, собираясь читать вслух, но стоявший рядом бес ловким движением вырвал ее из рук.

– А ну-ка, молодцы, – крикнул он чертям, – покажем дурачку, какие мы никто.

Он свистнул заливисто и протяжно, и как только свист оборвался на самой высшей точке, черти, сидевшие за столом, как один выпустили изо ртов языки пламени. От жара задымились волосы на голове падре, раздался треск, запахло паленым, словно опаливали на огне гуся. Не раздумывая схватил он кувшин с вином и вылил его содержимое на голову.

– Ха-ха-ха, – засмеялся Билар. – Ну как, по-твоему, существуем мы или нет?

– Нет! – закричал падре Бенито, отряхивая вино с сутаны. – Ни ты, ни слуги твои, ни весь этот дом! Дурное наваждение, фата-моргана!

– Давай, дружок, – мигнул хозяин ближайшему черту, – яви нашему гостю, что такое дурное наваждение.

Черт проворно выскочил из-за стола, встал подбоченясь перед падре, а потом хлопнул в ладоши, рухнул на пол и превратился в огромного паука. Его фиолетовое тело было размером с винный бочонок, серые суставчатые лапы, толщиной в ногу человеческую, покрывали отвратительного вида колючки, холодные зеленые глаза медленно вращались, оглядывая комнату, пока не уткнулись в падре Бенито. Паук хищно приоткрыл пасть, сверкнули острые, точно ножи, зубы.

Выбросив лапу, он ухватил падре за грудки и потянул к себе. Сказать, что падре Бенито испугался, значит не сказать ничего. Под коленями вдруг образовалась пустота, голова мелко затряслась, а горло сдавило, точно паук схватил его еще одной лапой. Двумя руками уцепился падре Бенито за край стола, а ногами уперся в пол, чем вызвал у чертей взрыв веселья.

– Гады! – захрипел падре. – Нету вас, никого нету. И тебя, паучина поганая, тоже нет.

Пытаясь спастись, он стал читать бенедикцию экзорцизма, изгнания злого духа.

Смех смолк, точно отрезанный, а паук растворился. На его месте возник смущенный черт.

– Ты это, – укоризненно произнес он, – полегче со святыми именами. Забыл заповедь евангельскую: не произносить имени Божьего попусту?

– Не тебе меня заповедям учить, бесовское создание! – закричал падре Бенито, потирая рукой грудь. Он уже понял, как бороться с чертями, и решил не давать им спуску. – Тоже мне, святой отец нашелся! Ты Псалмы у меня забрал, да только я их наизусть помню. Будешь мне голову морочить, сразу читать начну.

– А ты нас не пужай, мы пуганые! – заорал здоровенный рыжий бес, стоявший возле предводителя. Он сильно напоминал мельника Хулио, только Хулио орал еще громче и чуть что начинал топать ногами и браниться, как пьяный кастильский кабальеро.

Бес топнул ногой, крутнулся волчком и… не может быть… на его месте возникла не кто иная, как собственной персоной служанка Перфекта с половником в руках. Он понимал, что и это наваждение, но морок выглядел так правдиво и явственно, что падре не удержался и спросил:

– Перфекта, как ты здесь оказалась?

– Он еще спрашивает?! – зашлась от негодования служанка. – Сам шатается черт знает где, якшается бес знает с кем, а мне вопросы задает! У, глаза твои наглые, рожа паскудная, морда грязная! Наделил же меня леший священнослужителем!

Она размахнулась половником и так врезала падре по лбу, что у бедняги искры из глаз посыпались. От удара он тут же пришел в себя: так ругаться мог только черт, ведь за пятнадцать лет верной службы падре Бенито ни разу не слышал от Перфекты ничего похожего. Не медля ни секунды, он привел в исполнение свою угрозу.

– Счастлив человек, – четко выговаривая каждое слово, начал падре Бенито первый псалом Давида, – который по путям злодеев не ходил, и в совете нечестивых не сидел, и…

– Замолчи немедленно! – заорал рыжий бес. – Уши вянут от таких слов.

Падре Бенито потер рукой ушибленный лоб и закричал:

– Ты ничто, и все вы ничто, пустое место, туман над водой! Знайте же, что я стою перед вами не благодаря собственным силам, а с помощью святого отца настоятеля бенедиктинского монастыря в Монсеррате. Он отменил ваше бесовское собрание, и я не успокоюсь, пока сам не увижу, как вы испаритесь и исчезнете, пропадете и сгинете…

– Успокойтесь, падре Бенито, – перебил его хозяин. – Ладно, будет, все мы немножко погорячились, давайте обсудим дела наши важные как взрослые, солидные люди. Не подобает столь уважаемому человеку, как вы, орать, точно черт знает кто. Вот как мы поступим. – Бес говорил спокойно и рассудительно, и падре решил послушать, к чему тот клонит.

– Есть у меня книга заветная, – продолжил главный черт, – и в ней записаны имена всех праведных отцов настоятелей.

При слове «праведных» Билар скабрезно усмехнулся.

– А вместе с именами их проповеди, поучения, наставления, – тут черт многозначительно поднял вверх большой палец правой руки, – а также всякие глупости, которые они успели наговорить и наделать за свою жизнь. Человек – существо по сути своей греховное, иной святой отец в соборе молится, будто самый большой праведник, но, оставшись наедине со своими ручками шаловливыми в темной келье, такое может себе позволить, ой-ой-ой! Он думает, будто его никто не видит и не слышит, да не тут-то было, в книжечке моей все про всех взвешено, отмерено и записано! Работа наша такая, призвание, предназначение свыше!

Черт дружески подмигнул падре, будто давая понять, что он находится вместе с ним по одну сторону мира, а неправедные святые отцы – по другую.

– В общем, если имя настоятеля бенедиктинского монастыря в Монсеррате значится в моем списке – ничто вам не поможет, падре Бенито. Придется остаться с нами до конца дней. Вы ведь священнослужитель, вот и будете править мессу, только по нашим законам. Пить наше вино и петь наши песни. Но! – Тут Билар снова поднял указательный палец: – Ежели в книжке моей заветной настоятель бенедиктинского монастыря в Монсеррате не упомянут, значит, он настоящий праведник и нет у нас над ним власти. Ни над ним, ни над его посланником. Тогда я и мои товарищи принесем вам чистосердечные извинения и немедленно отправим домой. Ну как, согласны на проверку?

– Можно подумать, будто у меня есть выбор! – воскликнул падре Бенито.

– Сразу видно умного каталонца, – осклабился черт. – Нет у вас никакого выбора, дорогой падре Бенито, и выхода тоже никакого нет. Хоть вы и называете нас фатаморганой, но сами попали в полную зависимость от этой несуществующей фата-морганы. Ну-ка, ты, – он ткнул пальцем в рыжего беса, – беги в мою комнату, открой секретер, в третьем слева ящике отыщи папку в красном сафьяновом переплете. Это и есть заветная книга. Тащи ее сюда, одна нога здесь, другая там. И не вздумай читать по дороге, узнаю – башку сверну.

Бес бросился сломя голову и вскоре вернулся, сжимая в руках красную папку.

– Посмотрим, посмотрим, – промурлыкал черт, уселся за стол и резким взмахом руки смел на пол мешавшую посуду. Открыв папку, он вытащил кипу пергаментов, стал просматривать, придирчиво изучая каждую. Дойдя до конца, он огорченно причмокнул и начал снова пересматривать, теперь уже с конца. Опять вернувшись к началу, он сунул пергаменты внутрь, аккуратно завязал тесемки на папке, встал и торжественно произнес:

– Уважаемый падре Бенито! От имени моих друзей и от себя лично я приношу вам искренние извинения. Настоятель бенедиктинского монастыря в Монсеррате настоящий праведник, учение его – свет, а посланники – неприкосновенны. Вас немедленно доставят домой и больше никогда не потревожат.

Так и вышло. И с той поры падре Бенито ступил на путь истинного раскаяния, питался лишь сухим хлебом, никогда не пил вина, носил только черное, и не было у настоятеля более преданного последователя, чем он…

Ветер усиливался. Сантьяго с нетерпением ожидал восхода луны. Море, отдохнувшее за два дня абсолютной недвижимости, начало подавать признаки жизни. Оно казалось Сантьяго одушевленным существом, странным чудовищем исполинских размеров. Ему представлялось, будто вокруг него, прямо за бортами шлюпки, простирается иной, совершенно непохожий на сухопутный, мир, движущийся, живой и поистине непостижимый.

То там, то тут в глубине начали вспыхивать огоньки. Под водой разворачивалась невидимая борьба, о сути которой можно было только догадываться. Словно в грозовых тучах, проскальзывали длинные молнии, и тотчас из воды, спасаясь от неведомой Сантьяго опасности, выпрыгивали рыбы – немые участники таинственной погони. Он мог лишь догадываться, кто тут жертва, а кто преследователь, ведь все перипетии скрывались под тончайшей пленкой поверхности, отделяющей его от чуждой, совершенно непонятной жизни.

Взошла луна, полная, как базарная торговка, и яркая, точно три тысячи свечей. Ветер достиг силы, позволяющей идти под парусом. Увы, его направление оказалось весьма неблагоприятным: определившись по звездам, Сантьяго понял, что ветер дует под довольно острым углом к носу шлюпки, то есть придется идти крутым бейдевиндом, все время перекидывая парус во время лавировки.

Они с Педро в Навигацком неоднократно отрабатывали такой курс и достигли немалой сноровки, заставляя шлюпку идти против ветра. Но при этом один человек сидел на руле, а другой возился с парусом. В одиночку заниматься одновременно и тем и другим было практически невозможно. Повздыхав и поохав, Сантьяго выбросил плавучий якорь, закрепил руль, затянул парусом заднюю часть шлюпки и отправился почивать.

Спал он спокойно, после пережитого шторма его уверенность в мореходных достоинствах шлюпки стала несокрушимой. Проснувшись рано утром, Сантьяго с радостью обнаружил, что за ночь ветер сменил направление и теперь дует почти полным бакштагом по направлению к нужному курсу. Немедленно подняв парус, он сел к рулю и до самого вечера наслаждался быстрым ходом своего суденышка. Шла низкая волна, ветер дул ровно, без порывов, море словно рассчитывалось с ним за дни вынужденного безделья, и шлюпка уверенно держала максимально возможную скорость.

Хороший ветер не затих и ночью. Сантьяго, отоспавшийся за время штиля, не отходил от руля. Он пел, кричал, рассказывал сам себе все оставшиеся страшилки и все молитвы, а потом, вернувшись к истории про отца с того света, опять прошелся по всем страшилкам и снова завершил их молитвами.

Всю ночь его знобило, сырость, казалось, проникла в сердцевину костей. Он ждал восхода солнца, но оно не принесло ему облегчения – его продолжало знобить.

– Я заболел, – громко произнес Сантьяго, сообразив наконец, почему его бросает из жара в холод. – Да, заболел, а пожаловаться некому. И положиться не на кого. Кто посреди моря согреет для тебя вино и укроет теплым одеялом? Никто! Так что держись, дружок, сожми зубы и держись.

Сказать было просто, выполнить куда тяжелее. Его мучила жажда, в бочонке оставалось меньше половины, но он много пил, не думая о завтрашнем дне. При таком ходе берег мог показаться уже до захода солнца. Ему очень не хотелось провести в море еще одну ночь, при одном воспоминании о сырости и холоде тело сотрясала крупная дрожь.

Силы исчезали с пугающей быстротой. Он уже с трудом поднимался, чтобы передвинуть парус, и ходил пошатываясь. Для верности Сантьяго привязал к своему поясу веревку, прикрепленную другим концом к основанию мачты. Конечно, шлюпка была очень устойчива, но болезнь кружила голову, достаточно было встать на ноги, как все начинало колебаться и чтобы сохранить равновесие, ему приходилось хвататься за что попало.

На Сантьяго вдруг навалился жуткий страх.

– Одна большая волна, – шептал он, – и все кончено.

Кто-то внутри пытался сопротивляться и отвечал вторым голосом – твоя шлюпка выдержала шторм, а сейчас, при обыкновенной ветреной погоде, ей ничего не угрожает.

Но страх глушил разум, отодвигая его доводы в сторону, непрестанно твердя одно и то же:

– Если вал, всего лишь один не самый большой вал, рухнет на шлюпку, это будет конец твоей жизни.

Рядом ныряли в волнах дельфины и великолепная белая чайка.

– Чайка, – прошептал Сантьяго. – Значит, берег уже близко. Слава Создателю!

Он вглядывался изо всех сил в горизонт, но ничего не мог рассмотреть из-за блеска полуденного солнца. Небо было чистым, волны низкими, без гребней, ветер средний, хорошего направления. Шлюпка продолжала идти полным ходом. О, если бы так продолжалось как можно дольше!

Наверное, Сантьяго забылся, во сне продолжая сжимать рукой руль. Когда он открыл глаза, прямо перед ним, на расстоянии не более чем одной лиги, возвышались обрывистые утесы. Но чьи, испанские или эмирата?

Шлюпка скользила по медленно катившимся волнам, с каждым мгновением приближаясь к берегу.

– Вот и все, – произнес Сантьяго. – Если бы кто мне сказал, что придется столько дней провести одному в море, никогда бы не поверил.

Качурка-буревестник уселся на верхушку мачты, оглядел Сантьяго и протяжно закричал. Небольшая, величиной с обыкновенного жаворонка черная птичка с белыми пятнами на хвосте, непонятно, как она могла кричать так громко.

Навстречу шлюпке вытянулся мыс, словно приветственно протянутый указательный палец. Отирая пот со лба, Сантьяго переложил парус и направил шлюпку в бухту. Краем глаза он увидел отряд всадников, несущихся во весь опор по краю обрыва. Они тоже направлялись к бухте и, вне всякого сомнения, намеревались встретиться с ним. Кто они, свои или мавры? Не успело сердце екнуть от страха, как Сантьяго узнал кирасы испанской кавалерии и трепещущий на пике первого всадника бело-красный флажок объединенного королевства Кастилии и Леона.

Закрепив руль, он вытащил из ящика одежду, морщась, натянул влажное платье, приладил кирасу. Когда нос шлюпки с шипением врезался в песок, он был готов к встрече. И она не замедлила последовать – выставив вперед копья, к шлюпке подскакал отряд береговой охраны.

– Вот ведь молодцы, – прошептал Сантьяго, уже привыкший за время вынужденного одиночества проговаривать вслух свои мысли, – даже шлюпку не пропустили. Хорошо стерегут!

Он вдруг представил себе черепа покойников, захороненных в земле Испании. Сотни тысяч, нет, миллионы испанцев населяли эту землю за прошедшие столетия, и все они теперь лежат в ней, под истлевшими крышками деревянных гробов: белые кости, белые черепа с черными глазницами. Лошадиные морды плыли и двоились; с трудом удерживая равновесие, Сантьяго выбрался на берег и отсалютовал капитану. Тот, завидя человека в испанской военной форме, спешился и без опаски подошел ближе.

– Кто вы? – спросил он, подхватывая шатающегося незнакомца.

– Гранд Сантьяго де Мена, выпускник Навигацкого училища, начальник охраны каравеллы «Гвипуско» из Кадиса, – доложил он заплетающимся языком.

– Откуда прибыли?

– Шторм отнес каравеллу к берегам Африки, там нас атаковал Барбаросса. Судно погибло, удалось спастись мне одному.

– Вы хотите сказать, – удивленно поднял брови капитан, – что на этой посудине в одиночку пересекли Средиземное море?

– Да.

– И три дня назад, во время шторма, вы тоже были на этой шлюпке?

– Да.

Капитан отступил на шаг, вытянулся перед Сантьяго и воскликнул:

– В таком случае да здравствует Навигацкое училище Кадиса!

Из носа у него торчали огромные пучки седых волос, напоминающие гриву старого мерина. Сантьяго не без раздражения подумал, что не пристало капитану береговой охраны расхаживать в столь непотребном виде.

Дальнейшее он помнил смутно, капитан, шевеля усами, в которые превратились пучки волос, поплыл куда-то в сторону, затем перед глазами оказался желтый песок, а под ним, смыкаясь в единый белый ковер, двигались черепа.

– Он весь горит, – послышался чей-то голос, – иди знай, какую заразу притащил?!

– К Росенде его, – приказал начальственный голос. – Если она гранда выходит – то выходит, а не выходит так не выходит.

Из моря вдруг поднялся огромный вал, тот самый, которого так опасался Сантьяго.

– Ну и что, – прошептал он, – я уже на берегу. Мне не страшно.

Темная вода оказалась теплой, точно кровь, она накрыла его с головой, сладко потащила, перевернула, в носу стало щекотно, а в глазах темно.

Он проснулся от голоса. Невидимая женщина медленно, растягивая звуки, что-то рассказывала. Ее низкий грудной голос выговаривал каждое слово, но Сантьяго не мог различить ни одного из них. Он с трудом разлепил веки и увидел прямо над собой низкий потолок, покрытый черными трещинками.

– Очнулся? – Женщина склонилась над ним и провела рукой по лбу. От руки исходили прохлада и едва уловимый запах мяты.

– Ну, теперь ты сам можешь пить. Садись, – приказала женщина.

Сантьяго сел, оперся на руки и осмотрелся. Он сидел на узкой лежанке в углу небольшой комнаты, размерами напоминающей чулан в доме гранда де Мена. Угол комнаты занимала большая, обмазанная глиной печь, с которой свешивались, как видно для просушки, разноцветные гирлянды трав. Одно подслеповатое окошко, щелястая дверь, кривоватый стол и грубая скамейка. Вот и все убранство.

– Пей же. – Женщина стояла сбоку, Сантьяго повернул голову и увидел, что у комнатки есть еще один угол, где располагался еще один стол, покрытый деревянной и глиняной посудой.

Женщина протягивала ему кружку, он взял ее и с жадностью осушил до дна. Напиток был теплым и отдавал мятой.

– Отпустило, – удовлетворенно заметила женщина. – Теперь и мне через тебя послабление выйдет.

Сантьяго повернул голову и посмотрел на нее. Видимо, болезнь еще не полностью отступила, мир плыл и колебался, и, чтобы разобрать детали, он был вынужден сосредотачиваться на том или ином предмете.

Судя по голосу, женщина была уже хорошо в возрасте, однако когда Сантьяго, передавая пустую кружку, все же удалось вычленить ее лицо и фигуру из плавающих перед глазами цветных пятен, его рот невольно приоткрылся от изумления.

Перед ним стояла молодая красивая женщина, темноволосая, с непокрытой головой. Распущенные волосы падали на точеную шею. На женщине была длинная коричневая юбка, испещренная светлыми пятнами и покрытая темными пятнами, застиранная до серости короткая кофточка, оставляющая обнаженными ослепительно белые плечи и руки. Изящные ступни с аккуратными пальчиками выглядывали из-под края юбки.

Неопытному юноше женщина показалась ядреной, гладкой и ужасно соблазнительной. Большая высокая грудь рельефно проступала через ткань облегающей кофточки. На полных розовых губах играла плутовская улыбка, глаза, словно омытые спокойствием, смотрели невозмутимо и чуть насмешливо.

– Чему дивишься, гранд? – спросила женщина. – Ты угодил в логово ведьмы, разве тебя не предупредил об этом досточтимый префект?

– Я был болен и ничего не помню, – ответил Сантьяго. Руки, на которые он опирался, от предпринятого усилия предательски заныли, а перед глазами снова завертелись цветные круги.

– Ты и сейчас болен, – заботливо произнесла женщина, и плутовская улыбка пропала, точно смытая волной. – Я приготовлю тебе еще питье. А ты ляг покамест, хватит меня рассматривать.

Сантьяго опустил голову на подушку и сложил руки на груди. Сразу полегчало.

– Не надо так, – женщина подошла и разняла его руки, опустив их вдоль туловища. – Так покойникам складывают, а ты еще поживешь, поплаваешь.

Сантьяго промычал в знак согласия.

– Ты никогда не видел живую ведьму? – спросила женщина, возясь у печи.

– Нет, – улыбнулся Сантьяго.

– Ну вот, наблюдай.

– Очень. – Он хотел сказать мол, очень симпатичная ведьма, но решился выговорить только первое слово. – Очень… тут симпатично в домике. Уютно. А как тебя зовут?

– Росенда. Мне очень нужно, чтобы ты поправился. По воскресеньям я хожу к мессе, но служка не пускает меня дальше прихожей. Если ты выздоровеешь, префект обещал добиться для меня места на скамейке в заднем ряду. Так что давай выздоравливай поскорее.

– Ты не похожа на ведьму, – возразил Сантьяго. – Это какая-то ошибка.

– Вовсе нет, – Росенда подошла к его постели. – Все правильно, я самая настоящая ведьма. Так считают все жители Санта де ла Пенья. Вот, попей еще, заснешь – и сразу полегчает.

– Жители чего? – спросил Сантьяго, приподнимаясь на локте левой руки, а правой принимая кружку.

– Нашего городка, Санта де ла Пенья. Возле которого ты пристал к берегу. Осторожно, отвар горячий, не обожги язык.

Маленькими глотками он осушил кружку, чувствуя, как от варева его прошибает пот. Допив, Сантьяго опустил голову на подушку, успел вспомнить бедную служанку из Алонги, которую сожгли на костре по ложному обвинению в колдовстве, улыбнулся, подумав о том, что Бог услышал его детскую молитву и воскресил Росенду, и тут же заснул.

Спал он без снов, словно провалившись в глубокую яму, а проснувшись, услышал голос Росенды. Она то ли причитала, то ли рассказывала кому-то историю, и Сантьяго, желая дослушать ее до конца, сделал вид, будто все еще спит.

– Ну зачем, зачем понесло меня в эту проклятую Андалузию? Лучше нашей Мурсии нет ничего на свете! Жила бы себе, дуреха, в де ла Пенья, горя бы не знала. Вышла бы замуж, родила ребеночка, или двух, или трех. Была бы счастлива, как все. Зачем Иисус уготовил мне такие испытания? Наверное, чтобы проверить преданность мою. И я не изменила тебе, Господи, я осталась верной! И чем же ты наградил меня за преданность? Одиноким, пустым домом и дурной славой?! Это и есть твоя благодарность, Господи?

Сантьяго сел. Ему нужно было срочно выйти во двор: отвары Росенды благополучно прошли через его желудок и теперь стояли внизу, стремясь поскорее оказаться на свободе.

– Проснулся? – Росенда поднялась с лавки возле стола и пошла к его постели. Она была безумно хороша, как может быть хороша молодая женщина в глазах неопытного юноши. – Тебе во двор сейчас нужно выйти. Не отвечай, я знаю. Давай помогу подняться.

– Ни за что на свете! – Сантьяго дернул головой. Спустив ноги с лежанки, он резким движением встал. До болезни это было совсем обычное, заурядное движение, но сейчас он почувствовал, что мир пустился в пляс вокруг его головы. Росенда, увидев, как побледнел и зашатался ее гость, обхватила его рукой за плечо и прижала к себе, не давая упасть. Ее грудь щедро вдавилась в бок Сантьяго, но он даже не заметил первого в жизни прикосновения женского тела. Его мысли были заняты только нестерпимым давлением рвущейся наружу жидкости. Потом, ночью, глядя в потолок широко раскрытыми глазами и прислушиваясь к тихому дыханию Росенды, спящей на полу возле печки, он сотню раз возвращался мыслью к этому сладостному моменту. Искал в своем теле следы прикосновения и ничего не мог найти. Тело молчало, оно не было наделено той памятью, какой обладало его воображение.

– Идем, я проведу тебя, – предложила Росенда, обвивая юношу за талию. – Не стесняйся, ты ведь больной. А я, я ведьма…

– Нет! – Он представил, как – наконец-то! – добирается до стены и начинает бурно изливаться, а Росенда видит и слышит… нет!

Он постоял немного, затем решительно высвободился из объятий женщины и осторожными шажками двинулся к двери. Вначале идти было тяжело, тело словно онемело, мир вокруг грозил снова закружиться в неистовом танце.

Добравшись до стола, он оперся об него кулаками и остановился передохнуть, а затем уже легко дошел до двери, распахнул ее ударом ноги и оказался в маленьком дворике, окруженном каменной оградой, покрытой ярко-зеленым мхом…

Когда Сантьяго вернулся в домик, Росенда пригласила его к столу. Простая деревенская пища: черный хлеб, козий сыр, лук, кувшин с вином.

– Ты уже здоров, – сказала она, наливая ему полную кружку, – только обессилен. Тебе нужно есть и спать. И через два дня забудешь о болезни.

– А что это было? – спросил Сантьяго, щедро посыпая хлеб солью.

– Выглядит как нервная лихорадка. Ты, наверное, очень боялся там, в море…

– Нет, совсем не боялся. – Сантьяго откусил хлеб и надломил сыр. – То есть боялся немного, но, в общем…

– Ладно, ладно, герой, – улыбнулась Росенда. – Ешь и спи.

– А с кем ты разговаривала, когда я спал?

– Ни с кем, ко мне никто не ходит. Боятся ведьмы. Лишь когда заболеют, бегут за травами.

– Я слышал, как ты жаловалась на Андалузию.

– А, вот ты о чем. Я иногда разговариваю сама с собой. Бывает, неделю голоса человеческого не слышу, впору рехнуться. Ну а так вроде и поговорила…

– Это правда. В море я тоже сам с собой разговаривал.

– Будь осторожнее. Не повторяй это на берегу. Кто-нибудь услышит, разнесет между добрыми людьми, и запишут тебя в ведьмаки.

– Чем тебе не понравилась Андалузия, Росенда? Я вырос там, очень люблю свой край.

– Край, может, и хорош, только колдунов в нем больше, чем нужно. У меня родственница жила недалеко от Севильи, старая уже была, без детей. Кто в детстве умер, кто на войне с маврами полег, а кто в море ушел и не вернулся. Передала она мне весточку: приезжай ко мне жить, оставлю тебе дом и земли немного. Хотела стареть рядом с родным человеком. Я и перебралась, в час недобрый. Тетушка вскоре померла и оставила меня одну среди чужих. И кто же мог знать, что большая часть жителей той деревни с нечистой силой водилась?! Вот они меня и потоптали. Потом уже я услышала от знающих людей, что все андалузцы немного колдуны.

– Глупости какие! – рассмеялся Сантьяго. – Получается, и твоя тетушка с чертями якшалась?

– Может, и якшалась. Кто теперь узнает? Я ее ни в чем заподозрить не могу. Чего не видела, того не видела. А проживи она подольше…

– Ладно, тогда на меня посмотри, – не мог успокоиться Сантьяго, которому речи Росенды напоминали разговоры Пепиты и Марии-Хуаны. – Урожденный андалузец, вырос в Кадисе, разве похож я на колдуна?

– Ты гранд, а гранды не колдуют. Зачем им колдовать, у них и так все есть, жизнь спокойная, сытая. А когда спать голодным идешь, детей одеть не во что, поневоле к нечистой силе обратишься. Хоть и не пристало католику так себя вести, да нужда заставляет.

– И помогает эта самая сила?

– Кому как. Есть такие, которым очень даже.

– Расскажи мне про ту деревню, – попросил Сантьяго. – Нашу служанку в летнем имении сожгли по ложному обвинению в колдовстве. Ее тоже звали Росендой.

– Да, в Андалузии народ бешеный. Безжалостный, злобный, беспощадный народ. Не то что у нас в Мурсии. Меня бы в твоем любимом краю давно на костер потащили.

– Так расскажешь?

– Делать мне больше нечего, – махнула рукой Росенда. – Иди спать, гранд. Выпей еще кружку вина и ложись. А завтра, если лучше себя почувствуешь, может, и расщедрюсь.

Сантьяго молча подчинился. Встав из-за стола, он снова зашатался то ли от усталости, то ли от вина. Знахарка довела его до лежанки, он благодарно провел рукой по ее волосам, свалился на постель и заснул непроницаемым сном выздоравливающего.

На следующий день ему ощутимо полегчало, день выдался погожим, Росенда вытащила скамейку во двор, и они уселись, опершись спинами о нагретую солнцем деревянную стену дома.

Стояло теплое летнее утро, начинался один из тех редких прозрачнейших дней, когда небо спозаранку становится волшебно-лучезарным и остается таким до самого вечера. Воздух, настоянный на густых запахах бурьяна и прибрежных водорослей, был тих и недвижим. Сизый дымок столбиком поднимался над трубой неказистого домика колдуньи. Легкий утренний туман висел над забором, точно кружевная занавеска.

– Ты обещала, если мне станет лучше… – начал было Сантьяго, но Росенда быстро приложила палец к губам.

– Лучше молчи, не то черти услышат и вмешаются.

– Какие еще черти?

Она не ответила, лишь укоризненно покачала головой.

– Ладно, черти так черти, не будем их дразнить. Но я услышу твой рассказ про андалузскую деревню?

И Росенда честно исполнила свое обещание.

– Несколько лет назад в эту деревню перебралась мосарабка из Кордовы. В Андалузии мосарабов[5] найдешь в любом углу, они-то и тащат эту заразу.

– Какую заразу? – уточнил Сантьяго.

– Колдовство. Настоящему католику откуда про него знать? В молитвеннике про него ничего не сказано, и в Библии тоже. От мавров все это просачивается, через мосарабов. А в Андалузии их видимо-невидимо.

Я эту подлюку один раз видела. Иду с выгона, а она у забора своего стоит, что-то в руке держит и мне показывает. А улыбается сладко-сладко, хоть к ране прикладывай. Я еще подумала, чем я у нее такую ласку заслужила? Ну и я ей в ответ улыбаюсь, дура набитая. Ближе подхожу – Пресвятая Дева! – она гадюку держит. Настоящую рогатую гадюку, одной рукой за хвост, а второй по головке поглаживает, точно кошку. У меня аж волосы от ужаса поднялись, полетела домой без оглядки. Она потом меня долго еще мучила!

– Мучила? – вопросительно поднял брови Сантьяго.

– Еще как! Покоя от нее никакого не было. Она и лягушкой делалась, и мышом, и крысой, и кошкой. Приходила к моему дому и мяукала под окнами. Заядлая, приставучая, сколько слез я из-за нее пролила!

Сантьяго оторопело посмотрел на Росенду.

– Ты не путаешь? Как человек может в мышь превращаться?

– Человек не может, а колдун – запросто. И не только в животных, в насекомых тоже. Я к падре за советом пошла, был в деревне храм небольшой, и падре немолодой уже, но очень бодрый, резвенький такой падре, шустрый… В общем, положил он мне молитвы разные читать в строгом порядке. Уверил – как рукой снимет. Ну, что падре велел, я то и делала. Только без толку.

И вот ведь напасть какая началась: лишь я за молитвы, как они мне мешать принимаются – и пчелы летят, и мухи черные какие-то, и птицы в окно стучать начинают. Стоит мне четки взять – они тут как тут! Ведьма эта проклятая насекомых и птиц на меня напускала.

– Росенда, да почему ты думаешь, будто ведьма их посылала? Может, у тебя в доме мед где пролился или что другое?

Если бы не рассказы Пепиты и Марии-Хуаны, он бы решил, что Росенда сумасшедшая. Но сестры Сидония все его детство без конца рассказывали похожие истории, и Сантьяго привык к ним. Разница заключалась лишь в том, что у сестер речь всегда шла про незнакомого человека, Росенда же рассказывала про себя, и вот это было удивительным.

«Кроме того, – думал Сантьяго, разглядывая миленькое личико ведьмы, – если падре Бартоломео свято верил, будто человек с отрубленной головой в состоянии пройти своими собственными ногами из часовни в подвал, а потом бесследно исчезнуть, живым войдя во врата рая, почему деревенская колдунья не может наслать за свою противницу мух или пчел?»

– Да что же я, не знала, что она колдунья?! – вскричала Росенда. – Всякое до того происходило, я и думать не думала, не предполагала, а сердце уже знало.

– Ну, так ты точно ведьма, – усмехнулся Сантьяго.

– Кто же отрицает? – подхватила Росенда. – Знаю, место мое на костре, раньше или позже там окажусь. Вот если тебя сейчас вылечу, пламя хоть ненадолго, да отведу.

Они снова улыбнулись друг другу, и была в этой одновременной улыбке доселе не испытанная Сантьяго близость. Особая, долгожданная, трепетная близость с женщиной, от которой захолонуло сердце и горячий комок подкатил к горлу.

Сантьяго пожал плечами.

– Не знаю, что тебе сказать, Росенда. Может, просто случайно совпало.

– Случайно! – фыркнула она. – Вечерами, бывало, пройдет такая колдуняка мимо моего дома, а у меня сразу в ушах шум, будто утка ухает – у-у-у! А Долорес так та просто перед моим крыльцом в лягушку обращалась, прямо на глазах моих, запугать, видно, решила. Когда я садилась вечером у окна отдохнуть, она сразу и заявлялась. Вот представь, я одна, в доме пусто, день на исходе, перебираю четки, о святом думаю или просто о прошедшем, чего успела, чего не успела. И тут колдуняка эта, зыркнет, убедится, что вижу, а потом на меня точно затмение какое находит, все меркнет, и шум в ушах, будто кто молотом по наковальне поддает – бум-бум-бум. А как отпустит – Царица Небесная, – вместо колдуняки лягушка зеленая сидит перед крыльцом и глаза свои бесстыжие на меня пялит.

– Ты засыпала, наверное, Росенда, во сне и виделось всякое.

– Да уж, во сне! Я такого страху в той деревне натерпелась, до конца дней не забуду. Падре из другой деревни пригласила, дом освятить, чтобы отвадить от себя эту нечисть. Нашему, после того как он руки распустил, уже не верила.

Пришел он, кресты на стенах нарисовал, попел молитвы, свечи зажег. И легче на какое-то время стало.

– Не сдавайся ни за что, – падре наказал, – не иди к ним, за это душе вечно в огне адском гореть.

Требовал имена назвать, кто приглашал, да я не раскрыла, не хотела, чтоб из-за меня человека на костер потащили.

И предупредил он:

– Два дня ни у кого ничего не бери и сама никому не давай.

А я до той поры жила открыто, к соседкам без стеснения забегала, если что в доме кончилось, и они ко мне хаживали. Долорес особенно частым гостем была, то у нее соль вышла, то хлеб подсох, то нож поломался – в день сто причин. Я все давала, никому не отказывала, а уж ей-то тем более. Если добрая католичка просит, как не дать? Вот же дура наивная!

Росенда с раздражением хлопнула себя по щеке, и та немедленно раскраснелась. Сантьяго нежно провел по ней указательным пальцем. Кожа была упругой и гладкой, женщина не отпрянула, а лишь ласково улыбнулась и, накрыв своей ладонью пальцы Сантьяго, чуть сжала в знак благодарности. От этого знака внимания сердце Сантьяго неистово заколотилось.

– Не успел падре порог переступить, – продолжила Росенда, – как эта тут как тут и голоском таким елейным через дверь говорит:

– Открой, соседушка, это я, Долорес. Принесла свежие фланы, полакомься печеньем.

Я дверь не отпираю, говорю ей:

– Спасибо, дорогая, у меня изжога, сладкого в рот не беру.

Ушла змеюка, но что ты думаешь, Сантьяго, не успела я воду вскипятить, снова стук в дверь.

– Это я – Долорес. Вот свежий козий сыр, только что пастух принес. Покушай, Росендушка, от изжоги помогает!

Вот тогда я сообразила, кого падре имел в виду. Ей во что бы то ни стало требовалось ко мне в дом колдовство внести, чтобы освящение отменить. И тут у меня в голове точно фонарик зажегся, вспомнила я всю историю наших с ней отношений и поняла, кто на меня порчу насылал.

Росенда заглянула Сантьяго в глаза, и он увидел то, в чем невозможно ошибиться. Ноги его внезапно ослабели: если бы он стоял, то, скорее всего, свалился бы на землю. Росенда, хорошо понимая, что творится в душе юноши, с трудом сдержала лукавую улыбку и продолжила рассказ.

– Нет, – через дверь ей отвечаю, – сегодня я пощусь. Ничего не нужно.

– Так завтра отведаешь, – продолжает она тем же елейным голоском. Благостная, точно святая на исповеди. Дрянь, колдуняка, ведьма!

Я от двери отошла, внимания не обращаю, а она знай себе стучит, не унимается. Утомилась наконец, ушла, только после полудня слышу, снова в дверь наподдают. Кто же это, думаю, может быть, дело какое у людей, не все ведь колдуняке тут шастать? Ладно, к двери подошла, не отперла, только спросила, кто там.

– Росендушка, – говорит она благочестивым тоном, словно к падре пришла на причастие, – у меня для тебя подарок – новая Библия. Пусти Иисуса в свой дом.

Ах ты, думаю, тварь, ничего святого за душой не осталось! Да и откуда душе у нее взяться, давно черту продана! Ох не зря святые отцы инквизиторы вас на кострах жгут. Ох не зря!

Рассердилась я сильно и отвечаю ей уже без вежливости, со всей прямотой:

– Иисус пусть заходит, а ты убирайся, колдуняка чертова.

Ее как ветром с крыльца моего сдуло, вижу через окошко: к дому своему поспешает, поняла, гадина, что раскусили ее.

Недели две спокойно прошли, перестали они меня мучить, а однажды иду вечером, уж не помню, откуда домой возвращаюсь, вижу – ко мне через бурьян ползет. И не скажешь кто, вроде руки человеческой, по локоть обрубленной, черная вся, пальцы растопырила, а сама змеей извивается и ко мне, ко мне. О Боже, как я кинулась домой, засовы задвинула, на двери крест мелом нарисовала и к окошку, стою, молитвы читаю, тря-я-ясусь!

Вижу, собака по улице бежит. Незнакомая, не было такой в деревне. Грудь белая, зад черный, большая собака, зубы скалит, хвостом машет. Подбежала к дому моему, хотела на крыльцо взойти, а я ее крестным знамением осенила и прошептала молитву: спасай, Дева Святая, не дай погибнуть!

Собака о землю два раза ударилась и в кошку оборотилась! Мяукнула и побежала по ступенькам. Через мгновение слышу – в дверь скребется. Я к двери, ее крещу раз, крещу два – не помогает, все равно скребется. А у меня эти ее когти словно по живому мясу скрежещут – больно! – вдоль по телу проходят. Смелости набралась и говорю грозно так: «Ты куда, змея, лезешь, тут у меня вода святая, сейчас как брызну, будешь знать!»

Кошка еще раз мявкнула, и все стихло. Перестала царапаться. Я к окошку, да только хвост ее за колодцем заметить успела.

Наутро встречаю Долорес на улице, она улыбается и говорит:

– Ну, ты смела, ну ты и смела!

А я ей прямо отвечаю:

– Ах ты, змея колдовская, пожалела я тебя, не выдала падре. А в следующий раз станут спрашивать – не смолчу. Гореть тебе на костре!

А та лишь губы в ухмылке искривила и говорит:

– Падре с нами, а не с тобой, дурочка мурсийская.

Это она своего падре имела в виду, из нашей деревни, а я про другого говорила, того, который дом мне освящал. С той встречи и пошла особая травля, день и ночь, день и ночь. Ох, невозможно было спать. Мух насылали, оводов, тараканов. Мне напротивела эта травля, продала по дешевке дом и землю и сбежала в де ла Пенья.

А они падре подговорили, и тот на меня донос сюда прислал, мол, я ведьма, якшаюсь с нечистой силой и удрала от обвинения. Думали, поди, сожгут меня без суда и следствия, только у нас нравы не такие, мягкие нравы. Видишь – живу до сих пор. Вот такая вот она, Сантьяго, твоя любимая Андалузия.

Она замолчала, и хоть рассказ был об одном, но ее глаза, губы и большое, стремящееся к нему навстречу тело говорили совсем об ином. Он стал осью земли, и она, вращаясь вокруг, стремилась оказаться в центре. Или наоборот, она превратилась в центр мироздания, и бешено мчащаяся колесница судьбы неумолимо несла Сантьяго в раскрытые объятия Росенды. Да, здесь проходила ось Вселенной, женская податливость переплеталась с мужской настойчивостью, разобщенность сменялась близостью, и вечный огонь, неугасаемый движитель жизни, диктовал свою волю вчера еще чужим людям.

Сантьяго вспомнил рассказы своих многоопытных товарищей по Навигацкому и сделал то, что показалось бы им правильным: левую руку просунул между стеной и шеей Росенды и обнял женщину за плечи, а правую положил на грудь. Ее глаза, смотревшие прямо в его, слегка расширились.

– Ты что это, гранд? – спросила она шепотом, точно не понимая происходящего. – Что ты такое придумал?

Он не знал, как вести себя дальше. Наверное, надо было поцеловать Росенду, но он не смел приблизить к ней свое лицо под взглядом чуть расширившихся от волнения глаз. И тут на помощь пришел инстинкт, правая ладонь, вместившая в себя выпуклую и твердеющую прямо под пальцами вершину груди, сама собой чуть сжалась, и от этого движения Росенда прогнула спину и будто кошка потерлась ухом об его щеку.

– Какой еще мальчик, – прошептала она, беря дело в свои руки. – Такой большой и такой мальчик!

Она прикоснулась своими губами к его губам и подарила ему то, на что он никогда бы не отважился самостоятельно. Через мгновение Сантьяго понял, что поцелуй Пепиты, казавшийся ему столько лет верхом раскованной близости, был целомудренным прикосновением невинной девочки. Несколькими движениями губ и языка Росенда по мановению ока превратила юношу в мужчину.

Все дальнейшее было не более чем приятным, нет, чертовски приятным, но всего лишь продолжением первого поцелуя. Черту, отделяющую юношу от мужчины, Сантьяго перешагнул именно тогда, за несколько первых мгновений, а не в жарком, длившемся до полудня, сражении на лежанке.

Он уснул и очнулся только в сумерках. Росенда возилась у печи и, увидев, что юноша открыл глаза, подошла к постели.

– Теперь я могу умереть, – неожиданно произнес Сантьяго.

– Умереть? – удивилась женщина. – Ты только начинаешь жить и уже думаешь о смерти?

– В море, во время шторма, я больше всего сожалел о том, что не испытал вот этого, – Сантьяго протянул руку и погладил выступающее через ткань колено Росенды. – Теперь я не боюсь. Самое главное в жизни я уже видел.

– Вот глупыш! – Женщина наклонилась и ласково взъерошила ему волосы. – Ты лишь начал присматриваться и еще ничего толком не успел разглядеть.

– Я дрался с Барбароссой, – ответил Сантьяго, – переплыл в одиночку море, любил самую прекрасную на свете женщину.

– Первая женщина всегда самая прекрасная, Сантик. Но как быстро ты научился врать, противный лгунишка!

Усмехнувшись, Росенда хотела вернуться к своему занятию, но Сантьяго схватил ее за руку и повалил на постель. Она не стала сопротивляться, он был молодым и красивым, знатным грандом, о котором она могла только мечтать в такие вот лиловые сумерки. Сейчас он принадлежал ей и только ей, и, сжимая в объятии его смуглое тело, она обнимала далекий и чужой мир родовитого богатства, мир знатных дам в платьях с высокими воротниками из фламандских кружев, мир мужественных кабальеро в одеждах, осыпанных драгоценностями, непостижимый и недоступный мир светлейших монархов Кастилии и Леона. Да, покусывая в порыве страсти губы Сантьяго, Росенда кусала и самого короля Фердинанда! В тот миг она была королевой, владычицей не только Испании, но и всего мира, холодного, враждебного одинокой женщине мира, которого ей было совсем не жаль, а жаль было лишь того, что упоительное чувство власти над ним и наслаждение его ритмичной повторяемостью слишком быстро подходили к концу.

Сантьяго проснулся от звука голосов. Сквозь притворенные ставни пробивался желтый свет дня, судя по яркости лучей, было уже около полудня.

– Как гранд? – спросил грубый мужской голос. – Пришел в себя или…

– Никаких или, – отозвалась Росенда. – Пришел и скоро будет вполне здоров.

– Хорошая новость. Когда можно будет доставить его к префекту?

– Приезжай завтра, он сильно ослаб, должен набраться сил.

– Выходила, значит?!

– Выходила.

– Даже не верится! Я его от шлюпки наверх к дороге тащил. Он совсем никакой был, даже голову не мог держать. Префект распорядился могилу для него приготовить. Могила готова. А он выздоровел! Ты точно ведьма, Росенда! Доберутся до тебя святые отцы, не сдобруешь!

– Почему ты об этом не подумал, когда больного ко мне вез?

– Чего ты глазами-то засверкала? – испуганно произнес голос. – Я тебе плохого не желаю, ты на меня так не смотри! Разве я приказал гранда к тебе доставить? Я всегда к тебе хорошо относился, Росенда, вспомни!

– Помню, помню, – ответила женщина. – Завтра приезжай. И не с самого утра. Гранды знаешь когда встают?

– Знаю, – с нескрываемой завистью произнес голос. – В такое же время завтра и прибуду.

Раздался стук копыт, дверь заскрипела, и Росенда вошла в дом.

– Кто это был? – спросил Сантьяго, садясь на кровати.

– Альгвазил. Тупой примитивный мужлан. Я его жену спасла, когда та рыбу чистила и палец порезала. Руку раздуло, она сразу ко мне. Пришлось повозиться! Бог помог, а то бы ходить альгвазилу вдовцом с пятью детьми.

– Ты ему помогла, а он тебя ведьмой считает! Ты же травами лечишь, а не заклинаниями чернокнижными.

– Да, Сантик, – тяжело вздохнула Росенда. – Вот таков наш народ. Добра не помнит, зло не забывает. Будешь завтракать?

– Буду! – воскликнул Сантьяго, чувствуя, как вместе с аппетитом к нему возвращаются прежние силы.

Он ел жадно, напористо, а она смотрела на его улыбающееся лицо и тоже улыбалась спокойно и радостно, хотя внутри все продолжало ныть от страха. Росенде не понравилось, что альгвазил с такой легкостью назвал ее ведьмой. Это значило, что так считают в окружении префекта и что все ее попытки умаслить власть привели лишь к тому, что дурная слава укрепилась еще больше. И с грандом будет то же самое. Вернее, уже произошло, его выздоровление сослужит ей плохую службу, не зря альгвазил так испугался ее гнева. Если бы Сантьяго умер, префект бы, конечно, рассердился, но эта смерть нанесла бы серьезный урон ее репутации ведьмы.

«В нашем мире нельзя быть добрым», – думала Росенда, любуясь завтракающим юношей. Ее пугали собственные доброта и самоотверженность, по опыту жизни она знала, что доброта всегда заканчивается поражением, а самоотверженность хороша только в бою с маврами, да и то лишь в том случае, когда за тобой наблюдает высокое начальство.

«Что же делать? Спасти его и подставить себя? Еще не поздно, два отвара – и он просто не проснется утром, сладко заснет и навсегда останется в мире снов. Разве это не счастливый конец? Разве было бы лучше, чтобы этот мальчик повис на мече Барбароссы или достался акулам?»

Она встала, подошла к печке и принялась перебирать травы.

Как все просто. А он даже не подозревает, что сейчас решается его будущее. Да, скакать ли гранду де Мена на боевом коне, стоять ли под венцом с молодой красавицей, крестить ли детей, наслаждаться ли богатством и покоем. Все сейчас зависит от нее, простой крестьянки, все лежит в ее дрожащих пальцах. Она подобна Богу и подобно ему должна вынести приговор.

Росенда вернулась к столу и подлила Сантьяго вина.

«Нет, я не трону этого мальчика. Если сам Бог спас его во время шторма и уберег от лап пиратов, как же я посмею оборвать его жизнь? Иисус, сын Божий, принял муки за других людей! Вот пример, который должен меня вдохновлять!»

– Спасибо, Росенда, – Сантьяго отодвинул тарелку. – Я чувствую себя совершенно здоровым. Правда, вчерашний день немного подорвал мои силы.

Он улыбнулся Росенде, и она улыбнулась в ответ. Тайна близости лежала между ними, загадочная, словно ночь, и общая, словно супружеская простыня.

– Росенда, а почему ты не сказала альгвазилу, что я уже выздоровел?

Сантьяго поднялся из-за стола и, сделав несколько энергичных шагов по комнате, остановился возле лежанки.

– Ты не догадываешься? – лукаво спросила Росенда.

– Нет, – искренне удивился Сантьяго.

– Ладно, я скажу тебе, но только на ухо.

Она приблизилась, положила обе руки ему на грудь и потянулась губами к уху. Сантьяго склонил голову, чтобы Росенде было удобнее, но она вдруг изо всех сил толкнула его. Не ожидавший толчка Сантьяго повалился на лежанку, а Росенда упала сверху и тут же нашла губами его губы.

Вечером она нагрела воды и подавала ему полные ковшики, пока он мылся. Следующим утром, после завтрака, они сидели на лавочке у стены дома, дожидаясь альгвазила, и слушали тишину летнего утра. Море безмолвно спало, окутанное голубой дымкой, его спокойная, гладкая, влажная лазурь была совершенно бездвижной.

– Послушай, Сантик, – сказала Росенда, проводя указательным пальцем по тыльной стороне ладони юноши. – Ты образованный гранд, а я женщина простая, невоспитанная баба, воспринимающая мир причинным местом. Но все же я хочу дать тебе совет. Не верь попам, Сантик.

Он удивленно посмотрел на нее.

– Да, да, я всегда почитала их, как сейчас почитаешь ты. Когда на меня впервые напали колдуны, я сразу к падре побежала, спасаться. Куда же еще идти верующей католичке? У всяких я побывала, от простых сельских священников до настоятеля монастыря. И не было ни одного, кто не полез бы ко мне под юбку.

– Падре… под юбку? – от изумления Сантьяго приложил руки к груди. – Тебе не приснилось, Росенда?

– Если бы! – горько усмехнулась она. – Самые святые праведники, когда оставались со мной один на один и думали, будто никто их не видит… Эх, да что там! Богу я верю, а его служителям нет. И тебе советую, не полагайся на длинные сутаны и седые бороды. Если они со мной так себя ведут, то с тобой, юнцом желторотым, совсем стесняться не станут. И говорю я это лишь потому, что полюбился ты мне за эти несколько дней. Чистотой своей полюбился, наивностью, добрым сердцем. Таких жизнь круто ломает и больно бьет. А я не хочу, чтобы тебе было больно, понимаешь, Сантик?

– Кому же верить, Росенда?

– Верь своему мечу.

– Ты рассуждаешь, точно мужчина. А как же причинное место?

– Оно-то мне и подсказывает. Все врут, все ищут денег и наслаждений. Никому нельзя доверять, Сантик, никому…

Дневной жар еще не накрыл побережье липким покровом, и с моря веяло влажной прохладой. Дышалось легко и радостно, жизнь представлялась длинной, полной надежд и радостных событий. Издалека донесся стук конских копыт. Сантьяго нежно провел пальцем по шее Росенды и спросил:

– Чем я смогу тебя отблагодарить?

– За что? – удивленно подняла брови Росенда.

– За спасение и… вообще…

– Вообще… – она улыбнулась. – Когда меня поведут на костер, не плюй на ведьму.

– Ты не ведьма!

– Ох… Вспоминай меня иногда, гранд.

– Я тебя никогда не забуду! – с жаром вскричал Сантьяго.

– Да-да, конечно, – она насмешливо надула губки. – И я тебя тоже. – В ее улыбке сквозила ирония, которую Сантьяго принял за вызов. Теперь он был уже не мальчиком, но мужчиной, и поэтому, приподняв подбородок женщины, впился в ее губы.

– Поздно.

– Росенда решительно отстранилась и вскочила на ноги. – Кончилось наше время, гранд. Иди к воротам, альгвазил уже близко.

Префект, немолодой баск с кустистыми бровями, ровной щеточкой седых усиков и ухоженной эспаньолкой, принял Сантьяго более чем любезно.

– Да, мы уже знаем о пропаже «Гвипуско», – сообщил он после обмена приветствиями. – Похоже, вы единственный, кто сумел добраться до берега.

Он пожевал губами, отчего усики задергались, точно иголки у сворачивающегося клубком ежика.

– Прошу вас, гранд, помочь мне в одном деликатном деле.

Он снова пожевал губами, разговор явно давался ему с трудом.

– Мы тщательно обыскали шлюпку и не нашли, кхе-кхе, никаких документов, подтверждающих вашу личность. Надеюсь, у вас есть с собой что-либо?

Префект сдвинул брови и поглядел на Сантьяго. Его выцветшие голубые глаза были холодны и бесстрастны, и юноша понял, что смущение напускное. Если что-нибудь окажется не так, он, не поведя бровью, бросит его в темницу, как турецкого шпиона.

– Увы, – Сантьяго развел руками. – Барбаросса высадил меня с каравеллы в шлюпку сразу после боя. Документы и вещи остались в моей каюте.

– Понятно. Значит, вас зовут гранд Сантьяго де Мена? – то ли спросил, то ли уточнил префект.

– Сантьяго Мондарте Кристобаль де Мена.

– Понятно. Будем проверять.

Сантьяго едва заметно улыбнулся, улыбка не ускользнула от глаз префекта, и он осклабился в ответ.

– Думаете, что этот баск из провинции может проверить в своем захолустье? Пока напишет в Кадис, пока получит ответ… А вот и ошибаетесь, любезнейший. Многое, очень многое может. Вы ведь изволили заявить по прибытии, что имели честь закончить королевское Навигацкое училище?

– Так точно, – по-военному отрапортовал Сантьяго. С солдафоном надо разговаривать на понятном ему языке.

– Так мы сейчас вам очную ставочку устроим, – префект довольно потер руки, словно человек, сорвавший куш в кости. – Есть тут у нас один «береговик», то есть офицер береговой службы, недавний выпускник Навигацкого училища. Вот и посмотрим, что он нам скажет. Ленсио, – префект повысил голос до крика, – заходи, Ленсио!

Дверь отворилась, и в комнату вошел молодой человек, одетый скромно, но с достоинством. Его смуглые, гладко выбритые щеки уже утратили юношескую припухлость, а пышные усы до половины прикрывали верхнюю губу жадно-розового рта. Сантьяго сразу узнал Ленсио – юношу из захудалого кастильского рода, окончившего училище двумя годами раньше. Практически нищий, он уехал куда-то в глухую провинцию, где выпускников Навигацкого отхватывали с руками и ногами, без дорогостоящего офицерского патента.

«Разумеется, он устроился в береговую службу, куда же еще!» – подумал Сантьяго. Помимо охраны берегов объединенного королевства, в обязанности службы входили таможенный досмотр и пресечение контрабанды. На этом плодородном поле разумный и сговорчивый человек мог за пару лет не только выбиться из нищеты, но и заложить основу будущего благосостояния. Поэтому в «береговики» поступали практически все малоимущие кадеты, чьи родители не могли приобрести им достойную должность.

За все годы совместного пребывания в Навигацком Сантьяго с трудом перекинулся с Ленсио двумя словами, но тут, в Санта де ла Пенья, «береговик» бросился к однокашнику с раскрытыми объятиями.

– Сантьяго! Ты ли это? – вскричал он, крепко обнимая гранда. – Совсем недавно тебя вспоминал.

– Здравствуй, Ленсио! – он искренне обрадовался однокашнику, тем более в такой ситуации.

– Помнишь Иносенсио, ну того, который дрался с вашим другом Пепе Асеро? Я встретил его неделю назад.

– Серьезно?! И что с ним?!

– Кхе-кхе-кхе, – трубно раскашлялся префект. – Позвольте временно прервать вашу дружескую беседу. Досточтимый гранд де Мена, я и моя жена будем рады пригласить вас в ближайшее воскресенье на обед в нашем доме. Вот тут, – префект вытащил и положил на стол солидных размеров кошелек, – ваши деньги, которые мы обнаружили при обыске шлюпки. А сейчас я не смею вас больше задерживать и прошу разрешения удалиться. Служба, – он тяжело вздохнул и поднял глаза к потолку, – служба, ничего не поделаешь.

Когда за префектом закрылась дверь, Сантьяго сердечно пожал руку Ленсио.

– Здорово ты меня выручил! Сам Господь тебя послал!

– Да, старый лис уже сделал стойку. И знаешь из-за чего?

– Понятно, приплывает на шлюпке из глубины моря подозрительная личность, возможно турецкий шпион. Как тут не…

Ленсио зычно расхохотался.

– Сантьяго, ты остался наивным кадетом! Ну, понятно, первый рейс после окончания училища… Все куда проще! Заметил, когда он тебе кошелек вернул? Вот тут собака и зарыта.

«Кошелек, да, кошелек, – подумал Сантьяго. – Откуда он взялся на шлюпке? Не иначе, прощальный подарок Барбароссы».

Он взял кошелек, развязал горлышко и выкатил на ладонь несколько золотых монет.

«Однако тут весьма немалая сумма. С чего это пират так расщедрился?»

– Проверяешь, все ли на месте? – хмыкнул Ленсио. – Можешь быть уверен, пары-тройки монет не хватает. Солдат, который обнаружил кошелек, почти наверняка запустил в него лапу. Да и его командир тоже. Но воздай должное благородству префекта, судя по размерам кошелька, туда умещается его полугодовое жалованье. Ради этой суммы можно было запросто сделать из тебя шпиона. Впрочем, он наверняка так бы и поступил, окажись на твоем месте захудалый нижний чин. Счастье, что ты успел назвать имя, прежде чем потерял сознание.

– Неужели префект мог послать на виселицу невинного человека?

Ленсио снова расхохотался.

– Где ты поселишься? – спросил он, закончив смеяться и обтерев усы. – Предлагаю дом напротив моего, прилично и чисто. Не волнуйся, с хозяевами я сам договорюсь. Прямо сейчас и пойдем, начнешь устраиваться.

– Благодарю тебя, Ленсио, – замялся Сантьяго, – но я, собственно, хотел немедленно отправиться в Кадис. Родители, наверное, с ума сошли, считая меня погибшим.

– Ты просто не знаешь каталонских дорог, – безапелляционно заявил «береговик». – Будешь пробираться по ним вокруг Гранадского эмирата больше месяца. Да и путешествие такое небезопасно, одинокому всаднику далеко не уехать, охрану потребуется нанимать, крепкую охрану. Из де ла Пенья в Андалузию плывут морем. Раз в две-три недели в наш порт заходит какое-нибудь судно из Генуи или Венеции. Как правило, отсюда они идут в Кадис. Самым разумным для тебя будет дождаться такого корабля и спокойно вернуться на нем прямо домой.

Рассуждал Ленсио вполне здраво, и Сантьяго принял его предложение. Дом, куда он его привел, оказался уютным и чистым. Цену он не стал спрашивать, положил два золотых на стол перед хозяином, пузатым краснорожим каталонцем, похожим на оживший пивной бочонок, и прошел в свои комнаты.

– Ну, ты отдыхай, приходи в себя после болезни, – начал прощаться Ленсио. – В Санта де ла Пенья не жизнь, а смертная тоска. Тут ничего не происходит. Главные новости – какая погода на море. Вечером, если захочешь, можешь составить мне компанию, я приглашен на ужин к дону Алэрико, местному богачу. Единственный приличный дом в де ла Пенья, там можно сесть за стол, не опасаясь подхватить заразу.

– Заразу? – с удивлением переспросил Сантьяго.

– Да, заразу. Признаюсь тебе как старому другу, от каталонской кухни меня непотребно слабит. Когда я приехал и начал мучиться, то поначалу решил, что виновата вода, но постепенно понял, что дело в приправах. Эти чертовы каталонцы все блюда заправляют местными травами, которые мой желудок не переносит. Дон Алэрико родом из Леона, поэтому никакая каталонская травка не может проникнуть к нему в дом даже под вооруженной охраной.

– Хорошо, – согласился Сантьяго, припомнив отвары из трав, которыми его несколько дней потчевала Росенда, – составлю тебе компанию.

– Совсем забыл тебе сказать. – Ленсио, не сняв шляпы, вернулся от двери и интимно понизил голос: – У Алэрико две дочки на выданье. Старшая – писаная красавица, младшая тоже хороша. Я волочусь за старшей, а ты, – он подмигнул Сантьяго, – можешь пока приударить за младшей. Девушки они строгие, воспитанные в пансионе при монастыре в Монсеррате. В общем, никаких вольностей, но провести с ними время вполне можно. Вечерами в де ла Пенья все равно делать нечего.

– Я, честно говоря, несколько отвык от дамского общества, – извиняющимся тоном произнес Сантьяго, – но надеюсь, в присутствии прекрасного пола вспомню правила этикета.

Ленсио рассмеялся, дружески хлопнул Сантьяго по плечу и ушел. Тот подошел к окну и задумался.

Росенда что-то изменила в нем. Близость с ней оказалась больше радости физического узнавания. Чуть расплывчатые черты мира стали резче, в Сантьяго поселилась решительность, уверенность в собственной правоте. До сих пор каждый поступок он совершал с некоторой оглядкой на мнение отца и учителей, собственные мысли не всегда казались ему правильными. Он думал, говорил и действовал, всегда готовясь отступить, поступиться своим мнением. После встречи с Росендой он знал, нет, он ощущал кожей, что знает, как нужно себя вести, и это чувство наполнило его до горла, будто старое густое вино, наполняющее кувшин.

Тем же вечером, сопровождаемый благоухавшим духами Ленсио, Сантьяго оказался в гостиной дона Алэрико. Обширная комната была обита когда-то роскошной, но уже слегка выцветшей от времени тканью, впрочем, еще сохранившей первоначальный узор. В каждом уголке царили порядок и уют, чему немало способствовала массивная мебель темного дерева, напомнившая Сантьяго столовую в доме его отца. На стенах, вместо портретов предков, висели картины, воспроизводящие подвиги покорителей Кордовы и Севильи.

Сантьяго вдруг почувствовал, насколько он соскучился по людскому обществу за дни полного одиночества в море и относительного у Росенды. Не по общению с грубыми матросами и недалекими флотскими командирами, а по приятным разговорам с нормальными людьми, которых он привык видеть в доме родителей и у капитана Сидония. Когда Ленсио привел его в уютную гостиную дона Алэрико, Сантьяго с интересом и удвоенным вниманием принялся знакомиться с хозяевами и гостями, не подозревая, что его ожидает немалое разочарование.

Сам дон Алэрико был весьма любезным господином средних лет, высоким и худым, изможденным тяжкими трудами в купеческом деле. Говорил он правильным, немного манерным языком, любезно заглядывая в глаза собеседнику. Впрочем, стоило тому отвернуться, как любезность пропадала, сменяясь выражением холодной учтивости. Однако не успевал гость вновь поворотиться к дону Алэрико, как на его устах с быстротой молнии расцветала доброжелательнейшая улыбка.

Красивое лицо доньи Марии, почтеннейшей хозяйки дома, портила излишняя желтизна кожи, свидетельствующая о язвительности характера. С большими черными глазами, аккуратным носиком и изящным, открытым лбом, оно могло бы представлять собой образец женской красоты, если бы не явный отпечаток высокомерия, производивший отталкивающее впечатление. Впрочем, донье Марии было мало дела до мнения окружающих, она точно знала, что является самой богатой, а следовательно, первой дамой Санта де ла Пенья, и вела себя соответственно своему высокому положению и достоинству.

Их дочери, старшая, краснолицая, словно зрелая слива, Ольгонза и худосочная, статью походившая на отца Тониа, представляли собой законченный продукт воспитания католических школ. Глаза девушек были всегда скромно опущены, дабы не смотреть в лицо собеседнику из боязни показаться нескромными, говорили они тихо, что должно было свидетельствовать о богобоязненности, а одевались в платья серых и черных тонов, скрывающие фигуру.

Сантьяго не усмотрел в них ни малейших женских достоинств; если их мать была желчна, однако красива, девушек не красило даже очарование молодости. Их трудно было записать в дурнушки, но по сравнению с яркой женственностью Росенды они выглядели бесформенными деревяшками. Да, Сантьяго теперь знал, что могут скрывать покровы из ткани, и его глаз сам собой пытался определить линии тела под складками одежды.

Сантьяго представили почтенному дядюшке Кристобалю, отставному вояке, потерявшему три пальца левой руки в битвах с маврами. На его блестящем черепе осталось совсем немного жестких седых волос, зато над глазами нависали густые, в палец толщиной брови. Он прихрамывал на разрубленную ногу и часто вытирал платком лысину, сморщенную, точно осенний лист на дереве.

– Гранд де Мена, – повторил он после того, как Ленсио представил ему нового гостя. – Да, да, гранд де Мена… – дядюшка словно пытался что-то припомнить, но, потерпев неудачу, как видно, одну из многих, смиренно извлек из кармана большой платок и в очередной раз провел им по совершенно сухой лысине.

Помимо юношей, на ужин были приглашены уважаемые в городе персоны: алькальд, жена префекта, сам он не сумел почтить своим присутствием досточтимого дона Алэрико из-за бесчисленных служебных забот, и падре, настоятель главного собора Санта де ла Пенья. Почтенные особы здоровались с новым гостем весьма церемонно, но на их лицах читалось нетерпение поскорее перейти к более близкому знакомству. Еще бы, сонную тишину Санта де ла Пенья нечасто нарушали настоящие гранды, к тому же пережившие столь необычные приключения.

Алькальд, мужчина средних лет, однако сохранивший юношескую порывистость, принадлежал к числу людей, стремящихся во что бы то ни стало занять самую лучшую должность. Его самомнение не знало границ, и всякий раз, когда речь заходила о делах, связанных с капитанским мундиром, который он носил будто император корону, алькальд всем своим видом выражал недовольство тем, что до сих пор не назначен по меньшей мере командующим армией объединенных королевств Кастилии и Леона. Напустив на себя вид мудреца, он безапелляционно изрекал откровенные глупости, то и дело выражая желание быть переведенным в Вальядолид, где в ставке командующего мог бы оказать своими советами бесценные услуги армии.

Ни разу не побывав при дворе, алькальд пыжился выглядеть настоящим придворным, что, по его мнению, должно было выражаться в изысканности речи. Однако, не получив ни должного воспитания, ни соответствующего образования, он изъяснялся грубыми казарменными оборотами, манерно изломанными и покореженными. Кроме прочих недостатков алькальд обладал дурной привычкой поминутно поглаживать золотые пуговицы мундира.

«Неужели, – подумал Сантьяго, – этому пустому хвастуну, смешному самовлюбленному человеку, король и королева доверили защищать и хранить целый город?!»

Жена префекта, женщина миловидная, добродушно укладывающая три своих подбородка на высокий воротник, больше всего на свете любила поговорить о своих связях в столице. Поскольку ее саму эта тема занимала полностью и бесповоротно, она искренне верила, будто и окружающие мечтают посудачить о Вальядолиде.

Встав между Сантьяго и столом, жена префекта не переставая расспрашивала гостя о фасонах платьев, принятых в этом году при дворе королевы Изабеллы. При этом с улыбкой причастности и понимания она сыпала именами портних, у которых во время последнего визита заказывала себе мантилью или юбку со множеством оборок; фамильярно упоминала имена баронесс и графинь, давая понять, что состоит с ними на короткой ноге. Робкие попытки Сантьяго объяснить словоохотливой даме, что он никогда не бывал в столице и ничего не понимает в фасонах женских платьев, ни к чему не привели. Жена префекта продолжала стрекотать без умолку, правда, не без остроумия, по ходу рассказа давая смешные характеристики портнихам и придворным дамам.

Спас Сантьяго сеньор настоятель – толстый полнокровный человек, далеко не почтенного возраста, но уже с багровым лицом, испещренным синими прожилками. Ленсио подвел его к гостю, и жене префекта волей-неволей пришлось умолкнуть. Гораздо позже, когда юноши возвращались домой после ужина, Ленсио объяснил Сантьяго, что жена префекта была в столице всего один раз перед замужеством, поэтому новости о фасонах несколько залежалые, а близкие знакомства со светскими львицами относятся к разряду провинциальных россказней. За каждым представителем высшего круга Санта де ла Пенья числились те или иные странности, снисходительно ему прощаемые обществом.

– Какое впечатление произвел на уважаемого гранда де Мена наш городок? – спросил падре, прищуривая левый глаз, словно прицеливаясь в гостя из аркебузы.

– Я еще не успел составить своего мнения, – учтиво произнес Сантьяго, – но после безмолвных морских просторов Санта де ла Пенья кажется мне прекрасным.

– Да-да, – важно проговорил падре. – Красив наш городок. И не только красив, но и богат! Знаете ли вы, что самый лучший лук в объединенных королевствах выращивается в окрестностях Санта де ла Пенья? Поэтому у нас проживает пара десятков богатых семей, щедро жертвующих на храм.

– О-о! – в тон ему подхватил Ленсио. – Когда через ворота Вальядолида проходит обоз, везущий лук из Санта де ла Пенья, на рынках столицы начинается паника! Торговцы не понимают, откуда это на них свалилось, мечутся как угорелые, цены стремительно катятся вниз, в общем – паника.

– Да-да, – солидно произнес не уловивший издевки падре. – Правда, за последние годы наш край изрядно пострадал от засухи, но дайте срок… всего один урожайный сезон и о луке из Санта де ла Пенья снова заговорят по всей Испании!

От волнения его лицо раскраснелось еще больше, казалось, еще чуть-чуть, и падре выскочит из собственной шкуры. Покончив с луком, он перешел на религиозные темы и говорил бы до самой ночи, если б не раздался мелодичный звон колокольчика, означающий начало ужина.

Гости перешли в гостиную и расселись за длинным столом, уставленным разнообразной снедью. Дон Алэрико попросил наполнить бокалы и произнес длинную здравицу выпускникам Навигацкого училища. Сантьяго слушал высокопарные обороты хозяина с немалой долей смущения, зато Ленсио горделиво улыбался и левой рукой подкручивал усы. После того как все принялись за еду, дядюшка Кристобаль, хранивший до сих пор молчание, вдруг подал голос.

– Вспомнил, гранд! Вспомнил! Я служил с твоим отцом!

Он бросил в тарелку недоеденную куриную ножку, вытащил платок и тщательно обтер лысину. Взоры всех присутствующих устремились на него, и за столом воцарилась тишина.

– Да, лихой был рубака, – продолжил дядюшка Кристобаль, явно наслаждаясь вниманием общества. – И большой любитель выпить. Бывало, мы так набирались в таверне, что Мигель шагу не мог ступить! Приходилось просить какую-нибудь покладистую служанку приютить его до утра в своей каморке. Хе-хе-хе!

– Что вы такое говорите?! – багровея, вскричал падре. – Увольте нас от пикантных подробностей армейской жизни, почтенный дон Кристобаль. Вспомните – за столом присутствуют невинные девушки!

– Вы путаете, – решительно воспротивился Сантьяго. – Мой отец вообще не пьет и терпеть не может фехтование.

– Я путаю?! Ха-ха! Да знаешь ли ты, сколько бочонков вина я осушил вместе с твоим отцом? Когда мы брали Картамо…

– Вы ошибаетесь, мой отец никогда не принимал участия в штурме Картамо!

– Еще как принимал! Он-то первым и полез на крепостную стену, за что ему всадили меч под правое ребро! Нас было четверо друзей, Родриго Понсе Леон, маркиз Вильена, дон Алонсо Агиляр, твой отец и я, дон Кристобаль Кабра. Алонсо приставил лестницу, маркиз уже положил руку на перекладину, но тут Мигель отодвинул его плечом и птицей взлетел до самого верха! А потом…

– Уважаемый дон Кристобаль, – Сантьяго пытался говорить спокойно, но его голос все-таки немного дрожал от волнения. – Мой отец никогда, вы слышите, никогда не принимал участия в военных действиях, и на его теле нет ни одного шрама, тем более от столь серьезной раны, о которой вы изволили нам поведать. Я уверен, вы ошибаетесь!

– Ошибаюсь, перепутал… – обескураженно пробормотал дядюшка Кристобаль, извлекая только что упрятанный платок. – Ну, может, есть еще один гранд де Мена. Кто разберет эту знать, женятся на близких родственниках, чтоб земли не делить, носят одинаковые имена, – огорченно бормотал он, потирая платком лысину. Ему явно хотелось порассказать о былых днях, о боях и пожарищах, но резкая отповедь гранда изрядно его обескуражила.

– С тех пор как Иисус почтил меня должностью духовного наставника Санта де ла Пенья, – вступил в разговор падре, успевший расправиться с двумя кусками курицы и теперь жаждавший поспособствовать пищеварению с помощью разговора, – немало знатных особ посетило наш городок. К сожалению, должен отметить, что большинство заражены одной и той же болезнью нашего века – прискорбным вольнодумством. Где уважение к сединам, где почтение перед старшими?! Как может юноша ваших лет, тем более гранд, представитель благородной семьи, так разговаривать с пожилым человеком?!

Сантьяго хотел было ответить, но сидевший рядом Ленсио сжал его локоть и прошептал на ухо:

– Не обращай внимания! Падре оседлал любимого конька. Он кормит жвачкой своих нравоучений любого, кого сумеет зацепить.

Страсть к обличительным речам была одной из тех маленьких слабостей, которую представители высшего общества Санта де ла Пенья прощали своему падре. За воскресную проповедь он не выговаривался, увы, прихожане не могли столь долго сидеть в храме, сколько ему бы хотелось, поэтому жар обличения клокотал в нем, точно магма в огнедышащем вулкане. Горячая кровь ударяла в голову склонного к апоплексии священнослужителя, и он искал способ избавиться от снедающего его разум жара.

Дон Алэрико снова попросил наполнить бокалы и провозгласил тост за здоровье августейших особ, короля Фердинанда и королевы Изабеллы. Все выпили, и в образовавшуюся паузу немедленно вклинилась жена префекта.

К концу ужина Сантьяго с огорчением понял, что вряд ли сможет приспособиться к этому обществу. Он не умел подлаживаться, произнося любезные фразы, когда не был согласен с собеседником, не мог лукавить, не хотел и не любил притворяться. За столом он терпеливо сносил потоки красноречия жены префекта, а после ужина, когда гости переместились в гостиную и Ленсио хотел было поближе познакомить Сантьяго с сестрами, к нему словно пиявка присосался сеньор исповедник и завел разговор о необходимости более серьезного отношения к религиозным обязанностям католика. Ему понравилось, что во время ужина Сантьяго молча снес поучающую филиппику, и падре возомнил, будто отыскал новые уши, куда сможет влить немалую долю переполнявших его обличительных речений.

– Только вера, – настаивал падре, багровея лицом, – только чистая и беспримесная католическая вера способна спасти подрастающее поколение от вольнодумства и греховной распущенности!

Он явно хотел посудачить с грандом о нравах современной молодежи и намекнул, что в качестве исповедника мог бы помочь ему облегчить душу и совесть. Увлекая Сантьяго подальше от столика, уставленного бутылками вина, он с таинственным видом предлагал явиться завтра же к нему в храм и поведать о грехах юности.

– Повинись, шалунишка, – призывал он, крепко дергая Сантьяго за рукав, – и с моей помощью Иисус простит тебя…

Когда Сантьяго удалось вырваться из объятий любопытного падре, гости уже стали собираться по домам. Вечер кончился. Вспоминая на следующий день это бесконечное занудство, Сантьяго отметил про себя, что единственным светлым пятном на фоне мрачного действа была смущенная улыбка Тониа. Прощаясь, она тихонько сказала, приседая перед Сантьяго, словно перед важной особой:

– Пожалуйста, не сердитесь на моего дядюшку. Он вечно все путает! Я прошу у вас за него прощения.

– Ну что вы, – отозвался Сантьяго. – Я вовсе не рассердился. Как можно!

Она подняла на него глаза, робко улыбнулась, и в этот момент Сантьяго увидел, что улыбка необыкновенно ее красит и, улыбаясь, Тониа становится даже не миловидной, а хорошенькой.

Ночь выдалась теплая, лунная. Высокие спокойные горы, с трех сторон окружавшие Санта де ла Пенья, дремали, залитые серебряным светом. Дома, застывшие на границе между черной пучиной неба и бездонной пропастью моря, казались единственной реальностью в призрачном мире иллюзии. На улицах царила тишина, из-за отсутствия вечерних развлечений в городке ложились спать рано.

Юноши медленно шли по булыжной мостовой, вдыхая свежий воздух, принесенный ночным ветерком. Изредка невнятные выкрики пьяницы или неумелая серенада влюбленного нарушали покой городка. Моросил дождь, тихий, насыщенный грустью дождь, какие бывают в середине лета, но Сантьяго не спешил добраться до укрытия, наслаждаясь тишиной и покоем. Он шел, блаженно улыбаясь миру и себе в этом мире, еще не осознавая, что подлинной причиной удовольствия был не свежий запах моря, и не лунный свет, и не дождь, не тишина и не покой, а молодость.

– Ну, как тебе сестры? – негромко спросил Ленсио, словно боясь потревожить сонный покой городка.

– Не очень, – честно признался Сантьяго. – Старшая со своей пунцовой физиономией пробуждает воспоминания о пожаре, а костлявость младшей вызывает жалость.

– Неужели портовые шлюхи Кадиса тебе нравились больше?! – неожиданно вскипел Ленсио.

– Что с тобой, друг? – удивился Сантьяго. – Похоже, ты не просто волочишься за Ольгонзой, а влюбился в нее не на шутку!

– Ерунда, – хлопнул его по плечу взявший себя в руки Ленсио. – Вырвалось, забудь. Да ты ведь, насколько я помню, совсем не уделял внимания ночным розам Кадиса, а вместе с Пепе искал в подземелье дверь Живого аббата?

Ленсио явно пытался перейти на другую тему, и Сантьяго поддался, поплыл по руслу разговора. Если бы он обратил должное внимание на якобы случайно вырвавшуюся фразу и запомнил, что вызвало искреннее возмущение Ленсио, трагедии, случившейся в городке несколькими неделями позже, могло бы не произойти.

Они немного повспоминали Навигацкое, зубрежку, учителей, пирушки и незаметно оказались у дверей дома Сантьяго.

– Ты не боишься ночной сырости? – запоздало спросил Ленсио, заметив, что его попутчик не спешит укрыться под навесом крыльца.

– Я чувствую себя совершенно здоровым!

– Хорошо ведьма тебя попользовала, – усмехнулся Ленсио. – Вот бы и мне полечиться пару деньков в ее постели. Как она вообще, поделись?

Его многозначительная улыбка говорила сама за себя, но Сантьяго пропустил вопрос мимо ушей, сделав вид, будто не понимает, о чем речь.

– Поила меня отварами, почти все эти дни я проспал.

– Дни ладно, а ночи? – усмехнулся Ленсио. – Неужели у тебя не хватило смелости полезть к ней за пазуху?

Сантьяго не ответил, а смотрел на Ленсио, словно ожидая продолжения монолога. И тот сдался.

– Так ты все еще хранишь целибат? Ну, Сантьяго, это попросту глупо! Жизнь моряка не похожа на жизнь курсанта или монаха. Сегодня ты цел и здоров, а завтра какой-нибудь Барбаросса отрубит тебе руку или ногу или вообще лишит возможности познать женщину. Слушай, Санти, – он доверительно понизил голос до шепота, хотя ночная улица была совершенно пуста. – Тут, в де ла Пенья, есть парочка смазливых бабенок, весьма охочих до денег. Только скажи, и мы отправимся к ним прямо сейчас!

– Я лучше пойду спать, – отказался Сантьяго.

– Как знаешь, тогда я навещу их самостоятельно. Спокойной ночи, благородный гранд, желаю тебе увидеть во сне будущую избранницу сердца.

– Постой, – окликнул Сантьяго собиравшегося уходить приятеля. – А как же твои чувства к Ольгонзе?

– При чем тут это? – искренне удивился Ленсио. – Ты, как всякий девственник, путаешь святой трепет, который следует испытывать по отношению к благородной девушке, с нормальной потребностью мужчины. Не путай любовь и постель! Я хожу к шлюхам как ходят в туалет, дабы освободиться от давления плоти. Тут нет ничего дурного или зазорного, больше скажу, это позволяет испытывать к достойной даме самые чистые, высокие чувства, не замутненные низменным вожделением!

– Ого, да ты целую теорию построил вокруг посещения распутниц, – усмехнулся Сантьяго.

– Положим, не большую, чем ты вокруг своего девства, – парировал выпад Ленсио.

– Какая еще теория, я ведь тебе ничего не рассказывал?!

– И не надо! Падре Бартоломео все уши прожужжал разговорами о целибате.

Ленсио сложил руки на груди, изображая священника, и начал умильным голосом:

– Ибо юноша, сохранивший себя для невинной невесты, воистину обретет рай уже при жизни. Знайте же, дети мои, что в освященном церковью союзе нет греха и чистый, соединяясь с чистой, попадает к чистым. А кто есть чистые, как не праведники и святые, как сказано: в чистоте обретешь ты долю свою. И что есть доля, как не удел небесный?!

Это было так похоже на падре Бартоломео, что Сантьяго не выдержал и прыснул от смеха, а Ленсио ответил ему раскатистым хохотом.

– Тише ты, – шикнул Сантьяго, – всю улицу перебудишь.

– Как же, достучишься до них, – хмыкнул Ленсио. – Из пушек палить придется, пока лежебоки оторвут заспанные рожи от подушек. Вообще, разговор о целибате и чистоте мне по нутру. Давай отложим эту приятную тему и посвятим ей завтрашний день. Пообедаем в таверне и там, за чашей доброй мальвазии, подробно обсудим сей животрепещущий вопрос.

На следующий день Ленсио повел приятеля на осмотр достопримечательностей. Честно говоря, осматривать было нечего. Два десятка мощенных булыжником улиц де ла Пенья огибали небольшую гавань, которая была сердцем и смыслом городка. Если бы не она, Санта де ла Пенья мог бы претендовать лишь на звание деревни, но четыре причала и удобная для стоянки бухта придавали ему важность, соответствующую званию города.

Главным местом встреч была небольшая треугольная площадь перед собором, образованная пересечением трех улиц. На площади, словно античные статуи, маячили молодые люди, изящно закутавшиеся в плащи. Чтобы скоротать время, они целыми днями рассматривали прохожих, отпуская на их счет многозначительные замечания.

– Вот уж кто настоящие бездельники, – вполголоса сообщил Ленсио, при этом весьма любезно улыбаясь тем, в чью сторону выпускал ядовитые стрелы. – Отпрыски богатых семей города, которые вчера упоминал падре, – пояснил он.

– Щедро поддерживающие храм, – вспомнил Сантьяго.

– Они, они, – пробормотал Ленсио, учтиво приподнимая шляпу в ответ на приветствие очередной живой статуи. – Искать службу при их богатстве зазорно, делами заниматься муторно, в общем, целыми днями маются от безделья.

В его голосе звучала плохо скрытая зависть.

– Уж не хочешь ли ты сказать, – удивился Сантьяго, – что они торчат на этой площади с утра до самого вечера?

– Упаси Боже, в хорошую погоду бедолаги отправляются на бульвар Голодных капуцинов. Это местный сад, два ряда вялых вязов и десятка полтора чахлых кустиков пыльного дрока. Там они подстерегают дочерей дона Алэрико или дона Умберто или других уважаемых донов, которые от нечего делать тоже приходят на бульвар поразвлечься. Двухчасовая прогулка туда-сюда, глупые шутки, бессмысленные разговоры – и день прошел неплохо. А вечером эта блестящая публика заваливается в таверну и сидит в ней до глубокой ночи.

– А там они что делают?

– О, там средоточие их жизни. Те, кто попроще, играют в кости, более возвышенные умы обсуждают политические новости или местные сплетни. Вино льется как вода, и к концу вечера публика приходит к единодушному заключению, что Санта де ла Пенья выше не только других городов Испании, но и всей Европы.

– Ну что ж, пойдем познакомимся поближе с золотой молодежью! – воскликнул Сантьяго.

Однако знакомства не получилось. Быстро выяснилось, что посетители таверны презирают чужеземцев. Если какой-нибудь знатный гость появлялся в августейшей зале, им казалось, будто он явился сюда с одной-единственной целью – подвергнуть сомнению превосходство родины лучшего лука на Пиренейском полуострове!

С Ленсио, нищим представителем захудалого рода, еле сводящим концы с концами на скудное жалованье офицера береговой службы, они еще готовы были мириться. Однако каждое слово настоящего гранда, обладателя крупного состояния – слух о размере обнаруженного в шлюпке кошелька моментально облетел городок, – несомненно, стремилось преуменьшить неопровержимые достоинства, которыми природа наделила Санта де ла Пенья.

После того как Ленсио представил своего друга, один из представителей сливок прославленного города немедленно обратился к нему с вопросом:

– Вы ведь из Кадиса, не так ли?

Сантьяго учтиво склонил голову в знак согласия.

– Признайтесь, разве Кадисская гавань идет в хоть какое-нибудь сравнение с нашей великолепной бухтой?

– А вы бывали в Кадисе? – опрометчиво спросил Сантьяго, тем самым подписывая себе приговор.

– В Кадисе? – презрительно пожал плечами молодой человек. – Да что я забыл в этой провинциальной дыре? От добра добра не ищут, многоуважаемый гранд! Я, как и многие мои друзья, – он обвел широким жестом зал, как бы показывая, что все присутствующие кабальеро разделяют его мнение, – стараюсь не покидать пределов родного города. Здесь, в Санта де ла Пенья, мы наслаждаемся самым чистым воздухом в Испании, любуемся самыми прекрасными видами моря и гор и ведем изысканнейшие беседы, ибо общество у нас самое утонченное и высокое, в которое не так легко попасть даже высокородному гранду.

Слово «гранд» он произносил так, словно ему в рот попал таракан, от которого необходимо немедленно избавиться.

После этих слов Сантьяго вместо ответа повернулся спиной к насмешнику и залу, спокойно доел баранину, уже поданную расторопным слугой, допил вино и вышел из таверны с твердым намерением никогда больше в нее не возвращаться.

– Я думал, дело закончится поединком, – сказал Ленсио, когда они шли через площадь. – Будь я на твоем месте, этот негодяй получил бы для начала увесистую затрещину.

– Я так и намеревался поступить, – отозвался Сантьяго. – Но был уверен, что он продолжит свои наскоки, и приберегал пощечину для завершения нашей приятной беседы. Но дурачок почему-то угомонился.

– Думаю, префект разболтал о твоем поединке с Барбароссой, и юнец не решился заходить так далеко. Он ведь меч толком в руках держать не умеет. Кто его учил? Самое большее – взял пару уроков у какого-нибудь отставного вояки вроде дядюшки Кристобаля. Куда ему драться с выпускником Навигацкого!

– А ведь я бы мог убить его или нанести увечье, – очень серьезно произнес Сантьяго. – Бог спас меня от неугодного дела, Ленсио! Без всякой нужды, из-за пустых слов калечить католика? Нет, лучше смолчать и отвернуться!

– Подвижник! – вскричал Ленсио. – Святая душа! Падре Бартоломео должен сейчас улыбаться от счастья. Ладно, давай вернемся к разговору о целибате!

Вечер они скоротали в занимательной беседе в доме Сантьяго: вспоминали Навигацкое, смешные истории, преподавателей, соучеников, Кадис. Бутылка вина потихоньку пустела, и у Сантьяго, не привыкшего пить, тяжелели ноги и в той же степени легчала голова. Будущее представлялось многообещающим, настоящее – интересным, а прошлое – радостным и прекрасным.

Следующим утром, не зная, чем себя занять, он отправился в собор, отыскал там падре, терпеливо снес длиннющую нотацию и настойчивые предложения немедленно покаяться во всех мыслимых и немыслимых прегрешениях и вернулся домой, сжимая в руках толстенный том «Жития святых». Он давно намеревался почитать эту книгу; самые интересные истории, которыми отец Бартоломео украшал свои проповеди, были почерпнуты именно оттуда. Но в Навигацком день от подъема до отхода ко сну уходил на зубрежку, а дома не хватало решимости отложить в сторону привычные развлечения и сесть за книгу. Сейчас, окруженный скукой провинциального городка, ожидая неизвестно когда прибывающий корабль, он мог спокойно отдаться чтению.

Усевшись в покойное кресло напротив окна, Сантьяго раскрыл том и с удовольствием принялся перелистывать страницу за страницей. За этим занятием и застал его Ленсио.

– Где досточтимый гранд намерен сегодня обедать? – спросил он, кланяясь так низко, что шляпа почти коснулась пола.

– Дома, – ответил Сантьяго, поднимаясь навстречу гостю.

Этот и все последующие вечера они провели за столом в гостиной. Еду заказывали из той же таверны, а вино Ленсио каждый раз выбирал и приносил сам. Пообедав, они коротали время в неспешной беседе. По сравнению с пузырящимся, кипящим характером друга Сантьяго выглядел в своих глазах тяжеловесным тугодумом. Ленсио от любой интересной мысли вспыхивал, точно солома, начинал строить планы и предположения, но быстро прогорал, никогда не доводя разговор до дела. Сантьяго же любил все основательно, без спешки продумать, а решив – немедленно перейти к действию, и это несходство характеров делало их интересными друг для друга.

В один из вечеров, недели через три после встречи у префекта, Ленсио все-таки удалось снова затащить Сантьяго на ужин к дону Алэрико. На сей раз трапеза проходила в узком домашнем кругу, приглашены были только два друга. Ленсио сразу принялся любезничать с Ольгонзой, а Сантьяго, желая избежать разговора с Тониа, задал дону Алэрико какой-то неважный вопрос и крепко попался.

Ответив кое-как на заданный вопрос, дон немедленно пустился в пространные рассуждения о величии Санта де ла Пенья. По его словам выходило, будто этот неприметный городок на самом деле колыбель славного испанского гения. Уже один благородный дух его обитателей неопровержимо свидетельствовал о славном происхождении.

– Немного отыщется мест в объединенных королевствах, – утверждал дон Алэрико, – где бы так ярко расцвела добродетель, где сорная трава пороков почти исчезла из виду, где царят мир, взаимное уважение и подлинное католическое смирение! А манеры! Разве вы найдете в Кастилии или Леоне крестьян, изысканных точно гранды, и рыбаков, утонченных словно кабальеро?

Сантьяго лишь согласно кивал, в сердце поражаясь утверждениям досточтимого дона. Он уже успел немного познакомиться с жителями де ла Пенья и не мог припомнить ни одного живого подтверждения. Кроме, пожалуй, Росенды.

А дон Алэрико продолжал превозносить достоинства Санта де ла Пенья, пьянея от собственных слов и постепенно утрачивая всякую меру здравого отношения к действительности.

– Милосердие в нашем городе подобно тому, какое царило в евангельские времена, его жители лишены зависти, свободны от преступных страстей и порочных наклонностей. Если вам кто-то расскажет о воре или убийце, можете быть уверены, что речь идет не об уроженце Санта де ла Пенья, а о пришлом негодяе.

Беспристрастный и объективный наблюдатель может обнаружить у нас национальный каталонский характер во всей его первозданной, незамутненной целостности: открытый, рыцарственный, неподкупный, невинный, гостеприимный, благородный. Именно поэтому мы не любим покидать пределы нашего городка, а если и отлучаемся по не терпящим отлагательства делам, то совсем ненадолго, страдая каждую минуту от разлуки. Здесь, в мирном уединении, вдалеке от суеты больших городов, где ценится ложь, празднует разврат и торжествует порок, счастливо коротают свои дни, точно в античной Аркадии, великодушные, целомудренные обитатели.

Дон Алэрико сделал остановку, дабы отереть пот, пробивший его от столь необузданного красноречия, а Сантьяго, воспользовавшись паузой, извинился и сбежал к Ольгонзе. Дон, как бы ни было ему жаль прекращать блистательное упражнение в риторике, не стал удерживать гостя, памятуя об эфемерных замках, которые с утра до вечера возводила его жена.

Строительство началось с того самого вечера, когда гранд впервые появился в их доме. В планах доньи Марии одна из ее замечательных дочерей приобретала сиятельный титул, становясь женой юного вельможи, навсегда закрепляя за своей матерью звание первой дамы Санта де ла Пенья не только в силу богатства, но и в заслугу знатности. Да, именно знатности, пусть не природной, но хотя бы благоприобретенной, жаждала душа доньи Марии, и ее муж мог только склониться перед этой всепоглощающей страстью.

Ленсио в это время был занят выбором вина, тщательно исследуя батарею расставленных на буфете бутылок. Опрометчиво оторвавшись от Ольгонзы, он ненадолго предоставил девушку самой себе. О, если бы Ленсио знал, к сколь роковым последствиям приведет его любовь к хорошему вину, он бы никогда больше не прикоснулся к этой дьявольской жидкости даже взглядом.

Сантьяго затеял с Ольгонзой ни к чему не обязывающую легкую беседу, состоящую из шуток, добрых пожеланий, намеков ни на что и обещаний ни о чем. Девушка отвечала весьма любезно, казалось, эта пустая болтовня доставляла ей немалое удовольствие. Краем глаза Сантьяго заметил слегка перекосившуюся физиономию приятеля, однако не обратил на сей тревожный знак ни малейшего внимания.

Державшая ухо востро донья Мария, приглашая присутствующих к ужину, слегка изменила порядок за столом, и возле Ольгонзы оказался юный гранд. Это еще больше разозлило Ленсио, до сих пор всегда занимавшего место рядом с девушкой. Лицо раскрасневшейся от волнения Ольгонзы напоминало пламя костра, и Сантьяго наконец сообразил, что ее реакция выходит за пределы простого радушия.

Ужин длился дольше обычного, донья Мария подавала все новые и новые угощения, стараясь как можно дольше удержать гранда возле дочери. Ей казалось, будто на ее глазах эфемерный замок начинает обрастать камнями и балками, и под предлогом проверки очередного блюда она удалилась из столовой, но вместо кухни ринулась в домашнюю часовню, упала на колени перед образом Святой Девы и вознесла горячую благодарственную молитву, обильно сдобренную счастливыми слезами.

Оказавшись на улице, приятели некоторое время шли молча. Сантьяго думал о чем-то своем, а офицер береговой службы медленно закипал, подогреваемый злостью и обидой.

– Я же тебе говорил, что старшая – моя, – нарушил молчание Ленсио, – просил, если хочешь ухаживать, займись Тониа. Ведь сам признавался, что Ольгонза тебе не нравится. Или ты переменил свое мнение?

– Нет, – ровным голосом ответил Сантьяго. – Она и сейчас мне не нравится.

– Поэтому ты проговорил с ней весь вечер! – вскричал Ленсио. – За все время нашего знакомства она ни разу не посмотрела на меня такими глазами.

– Кто может понять, что происходит в сердце девушки? – пожал плечами Сантьяго. – Клянусь, я вовсе не собирался занимать твое место.

– Не собирался, но занял! – с истеричными нотками в голосе продолжил Ленсио. – Если она в тебя влюбилась, я этого не перенесу!

Зная вспыльчивый характер приятеля, Сантьяго попытался его успокоить.

– Это мимолетнее увлечение одного вечера. Завтра все будет по-другому. Уверяю тебя!

Сантьяго был прав, и развивайся события обычным путем, так бы оно и получилось, но тут вмешались сверхъестественные силы в лице доньи Марии, и действие двинулось в направлении, разительно отличающемся от нормального.

Два дня Ленсио не появлялся у Сантьяго. Тот терпеливо ждал, надеясь, что время и заботы службы успокоят его приятеля. На третий день, ближе к вечеру, тот явился, и по сжатым в полоску губам и глазам, белым от ярости, Сантьяго понял – грозу еще не унесло.

– Все вам! – вместо приветствия выкрикнул Ленсио. – Где же Бог, где его справедливость?!

– Что случилось, мой дорогой друг? – самым миролюбивым тоном произнес Сантьяго, понимая, что на смену непогоде пришел тайфун.

– Ее мать объявила, что Ольгонза не хочет меня видеть! Неслыханно, возмутительно! Разве я обидел ее чем-нибудь?! Разве не был любезен и терпелив? И вот награда за терпение!

– Она хоть объяснила причину такого поведения дочери? – участливо спросил Сантьяго.

– Объяснила, – злобно блеснул глазами Ленсио. – Объяснила, да еще как! Знаешь, что она ответила?

– Ну откуда мне знать, Ленсио? Расскажи, только не сверкай так глазами, я ведь тебя ничем не обидел.

– Ее сердце отныне занято другим. Более достойным! Вот что ответила донья Мария. Тогда я спросил, а как же все обещания и клятвы, которыми мы обменялись? Разве можно их отменить?

Можно, возразила донья Мария. «Все уже отменено. И больше к нам не приходите, не мучьте понапрасну себя и Ольгонзу. Моя дочь будет принадлежать более благородному и знатному юноше, чем вы!» Теперь ты понял, кого она имела в виду?!

Сантьяго сокрушенно покачал головой.

– Понял, Ленсио, но я не давал ни донье Марии, ни Ольгонзе ни малейшего повода так себя вести.

– Давал, и еще как давал! Зачем черт принес тебя к нашему берегу? Разве не мог ты утонуть во время шторма?! Почему Барбаросса не насадил тебя на меч, как барана на вертел?

– Ты сердишься, Юпитер, – попытался успокоить товарища Сантьяго, – значит, ты не прав.

– Зато ты всегда прав! Ты и такие, как ты. Все вам: богатство, честь, должности, девушки. Чего я, в конце концов, хотел? Только устроить свою жизнь в этой дыре, забытом Богом городишке! Велика прибыль – эта Ольгонза, напыщенная провинциальная дурочка! А я думал связать с ней свою судьбу, взять приданое, купить дом, родить детей! И все уже складывалось, все получалось, пока чертов ветер не пригнал к нашему берегу твою проклятую шлюпку! Все рухнуло за один вечер, за одну твою беседу с этой подлой тварью! И после этого ты еще говоришь, что не давал повода?

Сантьяго удрученно развел руками.

– Чем я могу помочь тебе, друг мой?

– Только одним – умереть! Или ты, или я. По-другому невозможно. Я вызываю тебя на поединок и буду драться до конца, до самой смерти!

– Ох, Ленсио, Ленсио! – вскричал Сантьяго. – Что такое ты говоришь? Какой еще поединок?

– Вас, милостивый государь, – переходя на официальный тон, отвечал Ленсио, – вскорости посетит мой сослуживец, капитан береговой службы.

Он пытался говорить холодно и презрительно, но истерические нотки прорывались в окончаниях слов.

– Прошу уладить с ним все подробности касательно места и времени поединка. Честь имею!

Ленсио чуть наклонил голову, круто повернулся на каблуках и пошел прочь. У самой двери он не выдержал, остановился, обвиняюще протянул руку в сторону Сантьяго и, наконец, выбросил из себя то, ради чего приходил.

– Я больше не желаю тебя знать, подлый негодяй, под маской товарища растоптавший мою жизнь!

Сантьяго остался стоять посреди комнаты в состоянии полного недоумения. Такого поворота событий он ожидал меньше всего. И еще меньше он хотел драться с Ленсио. Оскорбления отринутого жениха вызвали в нем не ответный гнев, а жалость и сочувствие.

Капитан явился почти сразу после ухода Ленсио. С вытянутым обветренным лицом, лошадиной челюстью, кряжистый и неповоротливый, он походил на крестьянина, нацепившего мундир. Скорее всего, он дожидался Ленсио на улице. Войдя, он картинно щелкнул каблуками плохо вычищенных сапог, но здороваться не стал, а лишь слегка наклонил голову.

Договорились драться на мечах завтра утром, на окраине городка. Бой должен был длиться до смерти одного из противников. Раненого предполагалось добить мечом или кинжалом. Сантьяго попытался заговорить о примирении, но капитан сухо ответил, что уполномочен вести переговоры только про обстоятельства времени и места.

– Хорошо, – тяжело вздохнул Сантьяго. – Видит Бог, я не хотел этого поединка.

– Кто ваш секундант? – спросил капитан.

– В этом городке кроме Ленсио я знаком только с отцом Ольгонзы, падре и префектом. Давайте пригласим сеньора настоятеля. Будет кому прочитать отходную молитву над телом умирающего.

Он пытался шутить, но капитану было не до смеха.

– Не годится, – отмел он предложение. – Если у вас нет секунданта, вам придется положиться на мою честность.

– Всецело полагаюсь! – воскликнул Сантьяго, впрочем, плохо понимавший, о чем идет речь. Ему еще не приходилось принимать участия в дуэлях, хотя разговоры о них блуждали по училищу. Падре Бартоломео в своих проповедях, напоминая о христианской любви и смирении, призывал кадетов отказаться от столь пагубного способа выяснения отношений. Но кто слушал старого падре, вопросы чести в Навигацком котировались куда выше религиозной добродетели!

Сговорились встретиться перед самым рассветом, после пяти ударов колокола на башне собора. Капитан сухо простился и вышел, держась прямо, словно проглотил палку. Сантьяго заказал ужин, без аппетита поковырял принесенную еду и, отодвинув миски в сторону, уселся в кресло, рядом со свечой. Спать не хотелось, думы, одна мрачнее другой, заполонили голову. Он пытался отвлечь себя чтением «Жития святых», но никак не мог проникнуть внутрь рассказов, взгляд скользил по странице, губы произносили вслух слова, но понять, о чем идет речь, никак не получалось.

Ему не удалось заснуть на протяжении всей ночи. Он хотел было написать прощальное письмо родителям на случай, если Ленсио окажется удачливее, но снедавшее его тайное беспокойство не позволило составить ни одной строки. Он то и дело вставал, нервно прохаживался по комнате, снова присаживался к столу, опускал перо в чернила и, не в силах написать первую букву, откладывал его в сторону. Наконец, он все-таки заставил себя погрузиться в книгу и, увлекшись рассказами о чудесах праведников и случившихся с ними удивительных событиях, забылся до самого утра.

Когда прямоугольник окна начал сереть, Сантьяго отложил книгу, прочитал утренние молитвы и умылся до пояса холодной водой. Одевшись, он почувствовал себя бодро и уверенно. Ночные нерешительность и волнение исчезли без следа. Ленсио был неправ, и то, как он стремительно несся по пути неправды, свидетельствовало об ожидающем его наказании.

Сантьяго повторял про себя фразу, которую когда-то отец велел выучить наизусть.

«Когда Бог решает наказать человека, он лишает его разума».

Многие годы Сантьяго бесполезным грузом таскал ее в своей памяти, и вот пришел час понимания. Ленсио вел себя как безумный, следовательно, Бог уготовил ему кару. За что именно, может сообразить только сам виновник, и то если хорошенько постарается. Но для того, чтобы вникнуть и разобраться, у людей, как правило, не хватает ни времени, ни желания. Бог мудр, справедлив и добр, а значит, Ленсио переступил через какие-то абсолютные запреты и с помощью Сантьяго должен понести наказание.

Ощущение избранности родилось само собой, из туманного воздуха раннего утра, когда Сантьяго спешил на окраину городка. Он шел быстрым, уверенным шагом, не сомневаясь в том, что Провидение избрало его орудием возмездия. Капитан береговой охраны поджидал в условленном месте, держа повода двух оседланных лошадей.

– Поедем в горы, – мрачно сообщил он. – Поединок будет там. Необходимо сделать все возможное, чтобы дуэль осталась тайной и чтобы победитель и я, как секундант, не понесли никакой ответственности. Тело убитого сбросим вниз, и я засвидетельствую, что он разбился во время прогулки. Противоположная сторона уже выехала к месту назначения.

Сантьяго молча кивнул. Капитан не спрашивал согласия, а распоряжался так, словно был его командиром. Впрочем, какая разница, в горы так в горы!

Он вскочил на лошадь и последовал за капитаном. Они миновали городские ворота, мигом преодолели небольшой луг, проскакали через рощу и въехали в ущелье, по склону которого вилась каменистая тропинка. Лошади убавили шаг и принялись осторожно подниматься.

Солнце, едва перевалив зеленый край ущелья, высветило голубое и прохладное небо. Влажный туман, единственное напоминание об умершей ночи, сползал ко дну ущелья, освобождая место надвигающейся теплоте дня. Первые солнечные лучи еще только золотили вершины скал, то тут, то там возвышавшиеся над верхушками деревьев, росших на краю ущелья, но радостное воодушевление накрыло Сантьяго с головой. Ему почему-то стало казаться, будто рождающийся день обещает быть легким и добрым. Предстоящее убийство или собственная смерть совершенно не пугали его, а казались чем-то далеким и несбыточным.

С кустов, густой стеной стоящих вдоль тропинки, при малейшем прикосновении сыпался серебряный дождь. Сантьяго с оживленным вниманием вглядывался в каждую расщелину, каждый куст и, протягивая руку, вбирал в ладонь крохотные радуги, скрытые в сияющих росинках.

Тем временем тропинка взбиралась все круче, заросли кустарника понемногу редели, пока не исчезли совсем, им на смену пришли мрачные синие утесы. Подъем закончился расширением перед подошвой скалы. На нем, привязанная к одинокому дереву с искривленным от ветра стволом, стояла лошадь Ленсио, безуспешно пытаясь отыскать хоть какую-то растительность в камнях, сплошным ковром устилающих почву. Сам Ленсио с презрительной улыбкой на губах наблюдал, как Сантьяго спешивается и привязывает поводья своей лошади с другой стороны дерева.

– На вершине скалы есть совсем небольшая площадка, вполне пригодная для поединка, – произнес капитан. – Туда часто поднимаются, чтобы наблюдать восход солнца, поэтому падение не вызовет подозрений. Прошу тебя, Ленсио, поднимайся первым, я пойду следом, а вы, – он перевел взгляд на Сантьяго, – извольте следовать за мной.

– Послушай, Ленсио! – сказал тот, обращаясь к противнику. – Надеюсь, твое раздражение и обиду должно удовлетворить то, что мы оказались здесь, на вершине горы, готовые убить друг друга. Я еще раз заверяю тебя, что не строил никаких планов насчет Ольгонзы и к решению доньи Марии отказать тебе от дома не имею ни малейшего касательства. Вспомни слова падре Бартоломео о дуэлях, и давай покончим с этим недоразумением. Если ты больше не захочешь считаться моим приятелем, я не обижусь, но не стоит из-за недоразумения доводить дело до гибели одного из нас.

– Недоразумения! – фыркнул Ленсио. – Надеюсь, что погибнешь ты!

Он повернулся спиной к Сантьяго и начал карабкаться вверх.

На вершину скалы вела узкая тропинка, шатающиеся обломки скал служили естественными ступенями; цепляясь за них и балансируя на готовых в любое мгновение выскользнуть из-под ног камнях, они стали взбираться.

Вдруг мелкие камни с шумом покатились вниз, валун, на который ступил Ленсио, резко накренился, тот потерял равновесие и растянулся на тропинке лицом вниз.

– Осторожно! – крикнул капитан. – Не спеши, ставь ногу надежнее.

Ленсио, не оборачиваясь, встал, отряхнул пыль с платья и продолжил подъем.

«Он дрожит от волнения, – понял Сантьяго, – поэтому и поскользнулся. Значит, поединок начнется с его бешеной атаки. Что ж, я постараюсь нанести ему легкое ранение, выведу из строя и тем завершу дуэль. Если капитан захочет – пусть добивает его сам».

Вершина скалы представляла собой ровную площадку, покрытую мелкими камнями, напоминающими прибрежную гальку. Вид с нее открывался удивительный: с трех сторон, мерцая в розовой дымке утра, тянулись к берегу покатые спины небольших гор, с четвертой сияло лазурью Средиземное море. На фоне белоснежных перистых облаков темные крыши Санта де ла Пенья казались небрежно разбросанными комками грязи.

Сантьяго приблизился к краю площадки и, наклонившись, заглянул вниз. У него никогда не кружилась голова, даже взобравшись на вершину грот-мачты и раскачиваясь над палубой каракки, он всегда сохранял полное спокойствие. Пропасть, открывшаяся его взору, доходила до дна ущелья. Присмотревшись, он заметил далеко внизу хищно торчащие из склона острые выступы скал. Замысел капитана сбросить вниз побежденного был дьявольски коварным: тело, прокатившееся по этим ожидающим добычи зубьям, будет неузнаваемо изуродовано, и различить раны, нанесенные мечом, от ран, причиненных ударами об расщелины, не сумеет самый опытный лекарь.

– Готовы? – спросил капитан. – Не будем терять времени.

Сантьяго вытащил меч и взглянул на Ленсио. Выражение его лица менялось каждое мгновение.

«Он боится, – подумал Сантьяго. – В училище Ленсио был заурядным учеником, про его фехтовальные успехи мне ничего не известно. Скорее всего, после окончания Навигацкого он почти не брал в руки меч и многое успел позабыть. Надо отбить его первый натиск, а потом…»

Что делать потом, он не успел додумать, Ленсио налетел на него, словно вихрь. Ярость удесятерила его силы, он атаковал отчаянно и безрассудно, при этом ловко отбивая встречные удары. Под беспощадным натиском Сантьяго начал отступать и вскоре оказался прижатым к краю обрыва. На лице Ленсио промелькнуло выражение плохо скрываемого торжества.

В какое-то мгновение казалось, что исход дуэли предрешен, капитан подошел ближе к сражающимся, чтобы не пропустить завершающий удар. Отбив меч Сантьяго, Ленсио с ревом сделал резкий выпад, долженствующий проткнуть противника насквозь. Но его клинок поразил пустоту, не потерявший самообладания Сантьяго отскочил в сторону, и Ленсио, увлекаемый инерцией удара, с криком исчез за краем обрыва.

Капитан перекрестился.

– Упокой Господь его душу, – скорбно произнес он.

Сантьяго повернулся, подошел к краю и, перегнувшись, поискал взглядом тело Ленсио, но ничего не заметил.

– Я думаю, вам необходимо как можно быстрее вернуться, – сказал капитан, – пока никто не успел хватиться. Лошадь привяжите у ворот дома, я распоряжусь, чтобы ее забрали. Разумеется, всю эту ночь и утро вы провели в своей постели.

Сантьяго молча склонил голову в знак согласия.

– Я позабочусь о теле Ленсио и обо всех последующих процедурах, в том числе об объяснении с префектом. Вы можете положиться на мою честность.

На этот раз Сантьяго понял, что имел в виду капитан.

– Думаю, – продолжил тот, – слух о вашей ссоре еще не успел распространиться по городку, поэтому во избежание домыслов и подозрений вам придется присутствовать на похоронах.

– Разумеется, – ответил Сантьяго.

До его слуха донесся отдаленный звук пушечного выстрела. Он и капитан невольно повернулись в сторону моря. Приспустив паруса, в бухту Санта де ла Пенья входило большое судно.

– Это «Сан Мартин», – произнес капитан, сразу опознавший корабль, – торговая каракка из Кадиса. Она обычно заправляется свежей водой и сразу отплывает. Бог посылает вам помощь, воспользуйтесь ею. А сейчас поспешите, у вас не так много времени.

Он по-прежнему говорил так, будто являлся командиром Сантьяго, но теперь его слова уже не вызывали в нем раздражения. Работа, которую предстояло выполнить капитану, была не из простых и не из приятных.

Вниз лошадь шла куда медленнее, чем при подъеме. Примерно на середине пути Сантьяго заметил между острыми выступами скал застывший в нелепой позе окровавленный труп Ленсио и невольно закрыл глаза.

От его приподнятого настроения не осталось и следа. На сердце было тяжело, жар поднявшегося солнца начал придавливать плечи, но Сантьяго трясся, словно в ознобе. Искаженное ужасом лицо Ленсио стояло перед его глазами. Падая в пропасть, он успел обернуться и бросить взгляд на противника.

– Что он думал, пока летел вниз? – спрашивал себя Сантьяго. – Что вспоминал, что кричал? Ведь он мой товарищ, соученик, такой же католик, как и я! О Боже, как теперь с этим жить?!

Санта де ла Пенья уже начал просыпаться, но народу на улицах было еще не много. Над крышами припортовых строений возвышались мачты «Сан Мартина». Подъехав к дому, Сантьяго спешился, привязал лошадь к воротам и направился в порт.

Вблизи каракка напоминала плавающую крепость. Высокая кормовая надстройка была украшена зубцами, наподобие тех, что красуются на башнях цитадели, из портов грозно смотрели жерла пушек, а сходни охраняли три солдата в полном боевом облачении.

«Судя по всему, это судно перевозит ценные грузы, – подумал Сантьяго. – Посмотрим, как удастся взять этот бастион».

Пользуясь проверенной стратегией, он пустил перед собой осла, груженного золотом, и крепость пала без единого выстрела.

Капитан «Сан Мартина» приказал второму помощнику освободить для гранда каюту и переселиться в общий кубрик. Тот возмущенно поджал губы, но приказание выполнил, и вскоре Сантьяго растянулся на койке, застеленной свежим бельем. Кошелек, подаренный Барбароссой, изрядно полегчал, но зато до самого Кадиса он мог наслаждаться одиночеством. Людское общество стало ему тягостным, после случившегося на горе он хотел остаться наедине со своими мыслями.

Лежа на спине, Сантьяго снова и снова возвращался к поединку. Выпученные глаза Ленсио, перекошенный криком рот, изуродованное, окровавленное тело стояли перед мысленным взором.

«Все ли я сделал, чтобы не допустить гибели товарища? – в сотый раз спрашивал себя Сантьяго и в сотый же раз отвечал: – Все. Мне оставалось только погибнуть самому, ничем другим Ленсио не удалось бы остановить. И в конце концов, он погиб не от моего меча, я не успел нанести ему ни малейшей царапины. Виноват он сам, его погубили напористость и неловкость».

На потолке каюты играли блики, солнце, отражаясь в гладкой поверхности моря, словно в зеркале, подмигивало Сантьяго. С палубы доносился шум, команда закатывала по сходням бочки со свежей водой. Сантьяго почудилось, будто разрозненные шумы напоминают чей-то голос, произносящий слова на латыни. Чтобы лучше слышать, он прикрыл глаза, стал прислушиваться и мгновенно заснул.

Разбудил его пушечный выстрел.

– Отплываем! – вскричал он, соскочил с койки и поспешил на палубу. Ему хотелось еще раз взглянуть на городок. Сантьяго был уверен, что больше никогда не окажется в Санта де ла Пенья.

«Сан Мартин», подняв паруса, выходил из бухты. Сантьяго ринулся на корму и бросил прощальный взгляд на берег. Над крышами городка поднимался черный столб дыма. До его слуха донеслись заунывные удары колокола.

– Что там происходит? – спросил он у матроса, сращивающего разорванный шкот.

– Ведьму жгут, – равнодушно ответил тот, затягивая покрепче узел.

Сантьяго оперся на планшир и, держась за него рукой, отошел в сторону. Он не стал узнавать имя ведьмы, надеясь, что в окрестностях Санта де ла Пенья их водится больше, чем одна. Ветер наполнил паруса, каракка чуть накренилась и заскользила по волнам, а Сантьяго продолжал стоять, обернувшись спиной к берегу, не в силах заставить себя еще раз взглянуть на черный столб дыма.

Часть V. Перевернутый Кадис

Море удивительная и непонятная стихия. Несколько дней оно не спеша перекатывало мощные валы, похожие один на другой. Подчиняясь их ритму, «Сан Мартин» однообразно переваливался с носа на корму, день и ночь, ночь и день. Изредка, без всякой видимой причины, валы разбивала беспорядочная жестокая зыбь, и корабль начинал трястись и содрогаться всем корпусом, словно повешенный в те первые мгновения, когда еще не умерло сознание и тело инстинктивно сопротивляется подступающей смерти. Все это было весьма любопытно, но не очень приятно.

Сантьяго не хотел знакомиться ни с попутчиками, ни с экипажем. События последних дней черным облаком висели над его головой. Он должен был их обдумать и переварить. Облюбовав место за бушпритом, он целыми днями сидел, закутавшись в плащ, уставив взор на темно-синюю поверхность воды.

Слишком много смертей. Добряк Луис, капитан «Гвипуско», кок Лурд, строптивый Мигель, услужливый Хуан, да и вся команда злосчастной каравеллы. Все, все на дне морском! Вспыльчивый бедняга Ленсио нашел свой конец, разбившись об острые утесы, красавица Росенда опять сгорела в пламени. Ах, Росенда… Неужели добрый Бог воскресил ее лишь для того, чтобы снова отправить на костер? Добрый? Где же его доброта? Лучшее достается худшим, мир переполнен несправедливостью и кровью невинных жертв!

Кто стоит у власти, кто заправляет делами, кто судит и кто наказывает? Лживый префект Санта де ла Пенья, пустой хвастун алькальд, провинциальный дурак дон Алэрико, чревоугодник и болтун настоятель. Слишком много вранья, напыщенности и фальши!

Яркие краски картины мира, создававшейся мазок за мазком с самого детства, вдруг потускнели и осыпались. Стройная пирамида устройства общества развалилась. Еще совсем недавно Сантьяго представлялось, будто в семье главой и мудрецом был отец, за духовность отвечал благочестивый падре, миром справедливо правила Испания, а ею – доблестные король и королева. Куда же она пропала, счастливая картина доброй реальности? Почему в его сердце остались лишь раздражение и холодная злость?

В один из дней с мачты раздался крик впередсмотрящего:

– Дождь! Дождь!

Сантьяго услышал нарастающий шум, напоминающий потрескивание. Так звучала вода, падающая на воду. С непонятным для себя волнением он следил за темной тучей, стремительно приближающейся к «Сан Мартину». Сам того не сознавая, Сантьяго жаждал очищения, хотел смыть с себя приобретенный опыт и вернуться в прежнюю, не оскорбленную знанием действительность.

Туча надвигалась без заметного усиления ветра, и как только ее вытянутые косматые языки оказались над кораблем, первые капли упали на лицо Сантьяго. Дождь обрушился разом, точно где-то наверху опрокинулась гигантская бочка, чудовищной массой падающей воды расплющив волны. И тут же подул невероятной силы ветер.

Сантьяго не стал уходить с палубы, а моментально промокнув до нитки, наблюдал, как подгоняемое циклоном облако проходит над кораблем. Он успел подумать, что тучу снесло и дождь вот-вот закончится, как хлынул настоящий тропический ливень, рассказы о котором он слышал от падре Игнасио, ходившего на военных каракках вдоль африканского побережья.

Он с трудом различал мачту в десяти шагах от себя, море совершенно успокоилось, и «Сан Мартин» на почти полностью зарифленных парусах летел, рассекая носом белую от дождя воду.

«Может быть, дома все вернется на свои места», – с надеждой подумал Сантьяго, и эта робкая мечта, произнесенная вслух, вдруг превратилась в уверенность. Наверное, дождь придал ей силу, помог укрепиться в сознании Сантьяго.

Теперь он с удвоенным нетерпением ожидал возвращения в Кадис, и, когда над береговой линией появился знакомый шпиль колокольни, его сердце взволнованно заколотилось. Сколько раз он приходил сюда на шлюпке после морских учений в Навигацком, иногда злой, иногда раздраженный, но всегда уставший и вымокший. Если бы он знал тогда, какую добрую службу сослужат ему те уроки!

Город его юности! Улицы, изученные ногами до камня, привычные фасады домов, те же занавески на окнах, примелькавшиеся с детства лица, родные мостовые. Вот она, гавань, где он с Педро встречал «Санта Катарину», запах свежей рыбы, острый аромат изумрудных водорослей, облепивших сваи причалов. Его родина, его гнездо, его теплая обитель. Да, тут все будет по-другому, по-прежнему!

Чуть враскачку, точно старый морской волк, он вышел из порта и оказался на улочке, узкой и темной из-за высоких домов, тесно прижавшихся друг к другу. В одном из них на последнем этаже жил капитан Сидония, Сантьяго с трудом удержался, чтобы не взбежать по лестнице, нет, сначала домой. Он знал наизусть каждый булыжник мостовой по дороге от дома Педро к их особняку и мог бы пройти туда и обратно с завязанными глазами.

Выйдя на площадь, он низко поклонился собору и несколько раз истово перекрестился, ощущая чистую и глубокую благодарность Всевышнему, вернувшему его домой.

С площади он не спеша прошел по Аделантадо, заново восхищаясь красотой этой улицы, задержался у святого угла, обложенного черными мраморными плитами с высеченным на них изображением ангела, и, памятуя наказ падре Бартоломео, произнес Pater noster. Он делал это в течение многих лет, все свое детство, не задумываясь, по привычке, но сегодня каждое слово заново приобрело вкус, смысл и значение.

Воображение и память, соединившись вместе, завладели его умом. Он вспомнил, как в детстве, разглядывая портреты предков в столовой, представлял себя всадником в помятых латах, после выигранной битвы возвращающимся в родительское гнездо. Усталый скакун неспешной трусцой приближается к обрыву, звонко поет труба за крепостной стеной, со скрипом начинают вращаться невидимые барабаны, и цепи, удерживающие мост, стуча, выползают из бойниц. Тяжелые, обитые медью створки раскрываются, и навстречу всаднику выходит сам Альфонсо Великолепный. Они встречаются на середине моста. Сантьяго, кривясь от боли – хоть вражеские мечи не смогли прорубить латы, но их удары оставили под ними весьма ощутимые синяки, – спешивается, припадает на одно колено и приветствует главу рода. Тот, словно пушинку, поднимает его на ноги, заключает в объятия и, прижимая свои помятые латы к его помятым латам, негромко говорит: «Молодец, мой мальчик, я тобой горжусь».

И вот он возвращается из похода, после настоящей битвы, настоящего шторма, настоящей любви. Почему же он не рад, отчего в его сердце нет ликования от хорошо сделанного дела? Все просто, да, увы, все просто: к величайшему огорчению, мир оказался совсем не таким, каким он его себе представлял.

Пальцы привычно обвили кольцо на двери, свисающее из львиной пасти. Сантьяго подмигнул бронзовому льву, как старому доброму знакомому, и громко постучал. Створка медленно отворилась, Хуан-Антонио увидел молодого гранда, внезапно отбросил субординацию и со слезами заключил его в свои объятия.

– Сантьяго, Сантьяго, – зашептал он, гладя его по спине. – Жив, вернулся, Сантьяго!

Сантьяго погладил его в ответ и осторожно высвободился.

– Все в порядке, видишь, я цел и невредим. Но почему ты плачешь, что случилось?

– Патрульное судно обнаружило каравеллу, на которой ты уплыл. Разбитую и разграбленную, без единого человека. Падре Кабальюко уже отслужил мессу за упокой погибших, и за тебя тоже, Сантик.

– Поспешил падре! – воскликнул Сантьяго. – А где донья Тереза?

– В своих покоях, сеньор гранд, – Хуан-Антонио пришел в себя и вернулся к привычному для него тону. – Поспешите, то-то госпожа обрадуется!

Перепрыгивая через ступеньки, Сантьяго взбежал по лестнице на второй этаж и устремился в правое крыло особняка, где располагалась спальня матери. Та уже стояла на пороге, как видно, услышав громыхание бронзового кольца. В доме стояла тишина, и каждый громкий звук доносился до слуха всех его обитателей.

– Сантьяго! – закричала она, падая ему на грудь. – Слава Богу, отец был прав! Ты живой, живой!

В ее просторной спальне царил полумрак. Ставни на окнах были всегда прикрыты, мать не выносила яркого света. Она редко позволяла детям входить в свои покои, разговоры между нею и братьями происходили в столовой, гостиной или в их комнатах.

Сколько Сантьяго себя помнил, в спальне матери ничего не менялось. Строгую мебель из темного дерева ни разу не передвигали, предметы домашнего обихода лежали на серванте, столиках и тумбах в суровом порядке, точно занимая раз и навсегда определенные для них места. На незыблемости размеренного существования матери держался мир Сантьяго, и сейчас, снова прикоснувшись к нему, он вздохнул с облегчением – хоть что-то осталось попрежнему!

– Отец не верил, будто ты погиб! – Он впервые видел ее плачущей. Благородной сеньоре не подобало выказывать свои чувства, поэтому мать всегда говорила ровным тоном, удерживая на лице выражение чуть отстраненной заинтересованности.

– Он повторял, что ты обязательно вернешься, и был прав. А я… – лицо матери сморщилось, и Сантьяго увидел, как возле уголков глаз и над верхней губой прорезались морщинки. – Я не верила ему, прости меня, Сантик, прости.

Она снова уткнулась лицом ему в грудь и забилась в рыданиях.

– Мама, ну что ты, мама, – пытался успокоить ее Сантьяго, – все уже позади, я вернулся, живой и здоровый. Отец, как обычно, прав, успокойся, мама.

Она отодвинулась, вытащила из рукава темно-синего, шитого серебром платья белый платочек, отерла слезы. Однако гримаса горя не исчезла с ее лица. И пока Сантьяго пытался сообразить, почему мать не может успокоиться, та огорошила его неожиданным известием.

– Ферди пропал. Уже два дня. Возвращался из школы вместе с Хуаном, зашел в лавку купить пастилы и пропал.

– А что отец говорит?

– Отец был у префекта, тот разослал альгвазилов, те перевернули весь Кадис. Ничего! Ничего! Ничего! – Её голова затряслась от рыданий.

– Мама, Кадис перевернуть за два дня невозможно. И в усердие альгвазилов я не верю. Тут нужны деньги и настойчивость. Я поговорю с отцом и сам возьмусь за поиски.

– Ты так повзрослел за это плавание, Сантьяго, – донья Тереза нежно провела ладонью по волосам сына. – Мне теперь спокойнее, я верю, я знаю – ты отыщешь Ферди.

– Да, мама, обязательно отыщу!

Сантьяго поцеловал мать и поспешил на первый этаж, в кабинет отца. Тот сидел за огромным столом, на котором ровными стопками были разложены книги и документы, и сосредоточенно изучал какой-то свиток. При виде Сантьяго гранд де Мена приподнял голову, и на его устах появилось подобие улыбки.

– Быстро добрался, молодец. Знаешь наши новости?

Сантьяго не стал выяснять, почему отец почти не обрадовался его появлению. Он вел себя так, будто все уже знает, чего, конечно же, не могло быть, поскольку не в силах человека знать, что происходит за сотни лиг от него, далеко за морем и горами. Сантьяго слегка удивился словам отца, но удивление пока ушло на второй план, оттесненное главным – новостями. Обо всем этом он вспомнит несколькими неделями позже, при необычных обстоятельствах, перевернувших с ног на голову всю его жизнь.

– Я не верю альгвазилам, – сказал он, садясь на стул с высокой резной спинкой.

– И я не верю, – согласился отец. Его выпуклые блестящие глаза внимательно и холодно смотрели на старшего сына, эспаньолка с серебряными нитями седины была, как всегда, аккуратно подстрижена. Отец положил на поднос остро заточенное перо, провел пальцами по высокому морщинистому лбу, словно снимая невидимую паутину. – Нужно искать в портовых притонах, куда альгвазилы боятся заглядывать. Мальчика могут держать в качестве прислуги или прятать, чтобы перепродать на какой-нибудь корабль.

Он тяжело вздохнул, взял со стола высокий серебряный кубок и сделал глоток. В воздухе запахло мальвазией, Сантьяго запомнил ее аромат после угощения капитана Луиса на «Гвипуско». Отец никогда не пил мальвазии, употребляя только простое кислое вино, годящееся для утоления жажды, и Сантьяго понял, что холодный взгляд и ровный голос призваны замаскировать подлинное волнение.

– «Сан Мартин» первое судно, пришедшее в Кадис после пропажи Фердинанда, – продолжил отец, – и у причала, где пришвартована каракка, уже стоят надежные, то есть хорошо оплаченные мною люди. Никто не сумеет подняться на борт без их ведома.

Сегодня я собрался с визитом к помощнику коменданта нашего порта. Ему неплохо известно, что происходит в притонах, но главное – он может вывести на еще более осведомленных людей. Думаю, этот визит лучше нанести тебе.

– Мне? – удивился Сантьяго.

– Да, именно тебе. Потому что его зовут сеньор Хосе Асеро.

– Пепе? – вскричал Сантьяго. – Наш Пепе из Навигацкого!

– Он самый. Только он теперь уже не Пепе, а сеньор первый помощник коменданта. Если у тебя есть силы, перекуси с дороги и отправляйся немедленно.

У входа в длинное желтое здание комендатуры прохаживался стражник в полной военной выкладке. Увидев приближающегося Сантьяго, он остановился, перегородив собою дверь.

– Кто и по какому делу? – спросил стражник простуженным и злым голосом. Солнце уже поднялось высоко над крышами Кадиса, и разгуливать под его палящими лучами в медной кирасе и бронзовом шлеме было жарко.

– Я – Сантьяго де Мена, старший сын гранда Мигеля Игнасио Идальго Мондарте Кристобаля де Мена. Хочу увидеть помощника коменданта порта.

– Сеньор помощник сегодня не принимает, – ответил стражник.

– А когда он принимает?

– Понятия не имею.

Сантьяго понял намек, запустил руку в карман, вытащил эскудильо и протянул его стражнику.

– Я принес сегодня обет Пресвятой Деве подарить золотую монету первому, с кем заговорю. Так получилось, любезнейший, что им оказался ты. Дай же мне возможность не нарушить данное небесам обещание!

Стражник быстрым движением схватил эскудильо, и желтый кружок тут же исчез в складках его одежды.

– Кто хорош с людьми, тому и небеса благоволят, – благочестивым тоном произнес он, отступая в сторону. – Сеньор помощник только что прибыли. Его кабинет направо, третья дверь после лестницы.

– Благодарю тебя, любезнейший, – ответил Сантьяго.

Идя по коридору, он подумал, что ложь совершенно не задела его сердце. Приученный всегда говорить правду, он только что соврал так легко и свободно, словно тренировался с самого детства.

Простую деревянную дверь давно не приводили в порядок. Старая коричневая краска пузырилась на створках, бесстыдно обнажая в разломах светлое дерево. Сантьяго постучал условным стуком кадетов Навигацкого и, решительно отворив дверь, вошел внутрь кабинета.

За большим столом, на котором царил тщательно организованный беспорядок, долженствующий демонстрировать занятость хозяина кабинета, сидел в шитом золотом мундире молодой мужчина, в котором Сантьяго с трудом узнал однокашника. Тот изумленно смотрел на вошедшего, он никак не ожидал услышать то, что только что услышал.

– Пепе! – вскричал Сантьяго, протягивая руку. – Да тебя не узнать!

Вихрь сомнений пронесся через голову первого помощника коменданта. С одной стороны, ему хотелось показать этому самоуверенному гранду, что он уже не бедный кадет, заглядывающий в рот своему знатному приятелю, а человек, облеченный чином и вознесенный им на вершину власти. С другой, за годы ненавидимой им муштры в Навигацком Сантьяго был одним из немногих помогавших ему кадетов, более того, он даже считал его своим другом. Правда, все это было давно, до того, как должность и связанные с нею почет и деньги круто изменили расстановку сил. Пепе не успел решить, как правильно себя повести – привычка приняла решение за него.

– Сантик! – произнесли его губы, а рука сама собой двинулась навстречу протянутой руке приятеля. – Как ты сюда попал?

Потом, когда молодой гранд де Мена покинул его кабинет, Хосе Асеро долго размышлял о случившемся и вырабатывал линию поведения при встречах с однокашниками. Сантьяго застал его врасплох, но больше такого позора с помощником коменданта не должно было произойти. Теперь он был готов, всегда настороже и знал, как себя вести.

– Ты не поверишь, – начал Сантьяго, усаживаясь в кресло, в котором после обеда любил отдыхать Пепе. Кресло не предназначалось для посетителей, им долженствовало стоять перед столом, под испытывающими взорами помощника коменданта, или, самое большее, почтительно сидеть на простой табуретке. Но Сантьяго даже не подумал усаживаться на эту колченогую табуретку, ведь он пришел к старому другу и держался с ним накоротке.

– Так вот, ты не поверишь, Пепе, но я дрался с самим Барбароссой. На мечах, как в Навигацком. Только мечи были не деревянными. Он атаковал в стиле Иносенсио, такими же прямыми выпадами прямо в лицо. Но я уже был готов, благодаря нашему с тобой общему другу, и умел ответить.

– И что? – с оживлением спросил Пепе. – Чем кончился бой? Про «Гвипуско» мы уже знаем, подозревали Барбароссу, его почерк. Но вот про рукопашную с бандюгой я и подумать не мог. Расскажи-ка, расскажи.

Важность вдруг слетела с него, из золоченого мундира выглянул заинтересованный дракой юноша.

– На мечах мы были почти равны и рубились довольно долго, вернее, он забавлялся со мной, как кошка с мышкой. Ни разу не отбил мой меч, а просто отскакивал в сторону. Все мои удары попадали в пустоту. Потом ему надоело, он взялся за «скорпион» и… в общем, выбил у меня оружие. Пираты потащили меня к планширу, хотели выбросить за борт, но Барбаросса в последний миг их остановил. Я глазом моргнуть не успел, как в полном одиночестве оказался в шлюпке посреди моря.

– С чего это он смилостивился? – спросил Пепе. – Барбаросса никого не жалеет.

– Черт его знает, – развел руками Сантьяго. – Сказал, будто ему понравилось, как я дрался. Мои солдаты с «Гвипуско» сражались хуже некуда, – он махнул рукой, и Пепе понимающе кивнул.

– Не радо рассказывать. У меня в подчинении несколько сотен таких болванов. Не дай Бог Барбаросса атакует Кадис, они разбегутся при первом орудийном залпе.

Сантьяго продолжил рассказ. Он вдруг понял, как ему хочется поделиться пережитым с кем-нибудь из близких. Он ждал этого от отца, надеялся на беседу с ним, но тот даже не начал разговора, и вот теперь скрытое волнение вырывалось из Сантьяго, словно вода из переполненного бурдюка.

– Где могут прятать твоего брата? – повторил Пепе, когда Сантьяго закончил говорить. – Мне не докладывают о происшествиях такого рода. Сам понимаешь, не мой уровень. В портовых притонах творится черт знает что, и навести в них порядок практически невозможно. Да я и не пытаюсь расчистить эти авгиевы конюшни.

Пепе умолчал о том, что каждый месяц получает от хозяев этих самых притонов солидную мзду, предназначенную как раз для того, чтобы он не пытался изменить сложившийся порядок вещей.

– Однако есть у меня человечек… – помощник коменданта постучал пальцами по столешнице. – Официально он числится продавцом надгробий, а чем занимается на самом деле, я даже знать не хочу. Потому что такое знание потребует от меня вмешательства. Хе-хе, если говорить вкратце, его деятельность способствует расширению объемов его же торговли. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду?

– Понимаю, – ответил Сантьяго.

– Свою свободу он покупает тем, что регулярно сообщает мне о событиях в ночной жизни припортовой территории.

– Доносчик? – уточнил Сантьяго.

– Я не люблю этого слова, – поморщился Пепе. – Лояльный власти человек!

– Отлично! Называй его как находишь удобным. Давай имя и адрес!

– Зовут его Аделберто, с утра и до ночи он сидит в своей конторе неподалеку от таверны «Белый лев». Спросишь любого прохожего, его все знают. Разумеется, просто так он тебе ничего не скажет.

– Не волнуйся, – Сантьяго вытащил из кармана горсть монет, – за этим дело не станет.

– Денег будет недостаточно, человеку с улицы Аделберто не скажет ни слова. В тех играх, которыми он занят, расплачиваются головами, а не золотом. Если ты будешь сильно настаивать, то за большую сумму он сплавит тебе ничего не значащие сведения. Погоди, я дам тебе кое-что.

Пепе подошел к столу, взял колокольчик и позвонил. Спустя несколько мгновений дверь отворилась и в кабинет с почтительнейшим поклоном вошел слуга.

– Мне нужна зажженная свеча.

Сантьяго поразился, с какой скоростью Пепе сменил тон. Теперь он говорил надменно и требовательно, как и подобает высокородному дворянину, когда тот снисходит до разговора со слугой. Сантьяго прекрасно помнил жалостливые рассказы Пепе о его жизни в родительском доме. Ему приходилось самому чистить свое платье, а иногда даже собственноручно растапливать камин.

Слуга, пятясь, вышел из комнаты и беззвучно прикрыл за собой дверь.

– Кто его так здорово вымуштровал? – удивился Сантьяго.

– Я, – с нескрываемой гордостью произнес Пепе. – Требовательность и настойчивость – вот чем я руководствуюсь в обращении с подчиненными. И уж поверь мне, Санти, – в его голосе зазвучали почти покровительственные нотки, приличествующие умудренному жизнью мужу, – такая линия приносит плоды. Из чего, собственно, состоит подлинное воспитание? Из обучения и приучения! Сначала подчиненному нужно четко объяснить, чего ты от него ожидаешь, а затем ясно и недвусмысленно требовать выполнения поставленных перед ним задач.

Сантьяго с трудом сдерживал улыбку, Пепе был ему нужен, и не просто нужен, а очень нужен, и ради этого он был готов закрыть глаза на его бахвальство и недалекость. Впрочем, он всегда не блистал умом, однако это не мешало Сантьяго три года дружить с ним в Навигацком. А ведь с тех пор почти ничего не изменилось, то есть умнее Пепе явно не стал, разве что бахвальства прибавилось. Но это можно перетерпеть…

Слуга вернулся, держа в руке медный, хорошо вычищенный подсвечник с горящей свечой, поставил его на стол и с поклоном удалился. Пепе точным движением вытащил из, казалось бы, беспорядочного вороха документов клочок чистого пергамента, затем другим точным движением извлек из другого места в завале палочку сургуча, расплавил ее конец в пламени свечи, капнул на пергамент и припечатал большим кольцом, которое носил на безымянном пальце правой руки.

– Покажешь мою печатку Аделберто, – произнес он, протягивая Сантьяго клочок пергамента. – Вот тогда он в лепешку расшибется. Только не отдавай ему пергамент, порви или верни мне. У этой печатки, – важно добавил он, – немалая стоимость в окрестностях Кадисского порта!

Выйдя из комендатуры, Сантьяго направился вдоль причалов в удаленную часть гавани, примыкающую к крепостной стене. На сравнительно небольшом пространстве теснились десятки кривых улочек. В Кадисе это место называли «веселым кварталом». Тут находились дешевые гостиницы, в которых безработные матросы дожидались прихода судна, куда можно будет зафрахтоваться, а также все, что скрашивало это ожидание, иногда затягивающееся на месяцы: бодеги, бордели, таверны, игральные дома и разнообразные притоны. В эту часть города приличные люди стыдились заглядывать, поэтому Сантьяго в ней никогда не бывал. Впрочем, квартировавших тут проституток навещали его товарищи по Навигацкому, и по их щедрым рассказам он немного представлял себе, что его ожидает.

Смеркалось. На каракках и каравеллах, пришвартованных у причалов, зажгли фонари. Их свет мерцал и дробился в гладкой поверхности воды. Вдалеке пылал красный огонь на башне маяка. Низко висевшие над морем облака из розовых стали фиолетовыми, узкий серп серебряной луны висел над ними, словно дорогое украшение. Скользкие каменные плиты под ногами блестели, как атласное платье жены алькальда Санта де ла Пенья. С кораблей доносились голоса матросов, приступивших к ужину. Мирная, добрая картина. Сантьяго припомнил ужин у дона Алэрико. Боже, как давно это было!

Дойдя до первых строений «веселого квартала», выглядевших вполне респектабельно, Сантьяго непроизвольно обернулся, желая проверить, не видит ли кто-нибудь, куда он направляется. Поймав себя на этом, он усмехнулся и решительно двинулся внутрь улицы. Ее образовывали ветхие, грязные дома с то и дело вклинивавшимися между ними широко открытыми дверями в тускло освещенные подвальные помещения. Из подвалов несло прогорклым запахом подгоревшей пищи. В окнах верхних этажей горели лампы, прикрытые красными колпаками.

Из двери дома в пяти-шести брасах перед Сантьяго вышла женщина и семеня пошла по улице. Ее скромная одежда, черная мантилья, прикрывающая голову, и походка, которую отрабатывали в пансионах девиц благородного происхождения, внушали доверие. Сантьяго ускорил шаг, нагнал девушку, кашлянул, чтобы привлечь ее внимание, и произнес:

– Простите, уважаемая сеньорита, вы не подскажете, как мне отыскать таверну «Белый лев»?

Девушка резко обернулась и в упор посмотрела на Сантьяго. Тот невольно вздрогнул… из-под мантильи на него смотрело совсем юное лицо, на котором порок уже успел оставить явственные следы. Осклабившись, девушка произнесла низким хрипловатым голосом:

– Да зачем тебе ходить так далеко, красавчик? За половину эскудо я тебе на месте все сделаю хорошо-хорошо, не пожалеешь!

Она распахнула полы плаща и прижалась к Сантьяго. До пояса девушка была совершенно голой, темно-коричневые соски больших грудей вызывающе уперлись в его бок. На него пахнуло запахом дешевых духов и сладкой вонью давно не мытого тела.

Отскочив в сторону, он быстро пошел дальше по улице.

– Не убегай, красавчик, я уступлю ради почина! – крикнула ему вслед проститутка, но он уже свернул за угол. Как только девушка скрылась из виду, Сантьяго бросился бежать и остановился, когда их разделило приличное расстояние.

– Черт возьми! – прошептал он, поправляя сбившуюся во время бега шляпу. – Никуда не годится! Если я буду бегать от каждой встреченной проститутки, то ничего не сумею разыскать в «веселом квартале». Но до чего же противно, бр-р-р! – И он зябко передернул плечами.

Его взгляд упал на открытую дверь в подвал.

«Хозяин этого заведения наверняка знает, где находится „Белый лев“, – подумал Сантьяго. – Чем рыскать по улицам, проще выяснить все на месте!»

Он спустился по крутым скользким ступенькам и оказался в длинном помещении с низким потолком, уставленном грубо сколоченными столами и деревянными скамьями. На стенах смрадно коптели факелы, их колеблющийся свет тускло и криво отражался в засиженных мухами потускневших бронзовых зеркалах. Потолок над факелами был прикрыт козырьками из гофрированной жести, вокруг которых черными мохнатыми сталактитами свешивалась копоть, грозившая каждое мгновение свалиться на головы посетителей. Пол был усыпан свежими опилками с темными следами обуви и бордовыми пятнами от пролитого вина.

Несколько посетителей, сидевших за столом прямо под факелом, играли в кости, скаля желтые зубы. Их хищные усатые рожи напомнили Сантьяго драчливых уличных котов, наполнявших улицы Кадиса. За столиком напротив, уронив голову прямо в тарелку с какой-то омерзительно выглядевшей снедью, храпел посетитель. У грубо размалеванной стойки два пьяных моряка забавлялись с еще более пьяной проституткой. Они делали вид, будто бросают в нее что-то, а женщина брезгливо сбрасывала это со своего платья.

– Дуре блазнится, будто по ней тараканы ползают, – с хохотом пояснил Сантьяго один из моряков. – Совсем допилась!

Проститутка с ужасом взглянула на юношу, закрыла лицо руками и жалобно запричитала:

– Господин повелитель змей, только не бросайте в меня ужами!

Грязная коричневая занавеска в стене за стойкой отодвинулась, и из-за нее появился приземистый тучный человек в грязном фартуке.

– Желаете выпить, господин? – спросил он, неодобрительно глядя на Сантьяго. Тот молча положил монету на стойку. Хозяин таверны ловко смахнул ее в карман и поставил перед посетителем грубую глиняную кружку.

– Как мне отыскать таверну «Белый лев»? – спросил Сантьяго.

– От добра добра не ищут, – льстивым голосом произнес хозяин, на которого щедрость посетителя оказала примиряющее воздействие. – У нас всего хватает, еды, вина, девочек! Зачем тащиться аж до «Белого льва», здесь вам тоже сделают хорошо-хорошо!

– У меня деловая встреча, – пояснил Сантьяго. – Я тороплюсь, объясни дорогу.

– Чешите прямо по улице, до треугольной площади. Там берите правую руку, и через сто-двести брасов таверна. Над входом каменная голова льва, слепой не ошибется.

– А Аделберто как отыскать?

– Рядом с таверной, через пару домов. Надгробие в окне увидите – это он.

– Спасибо!

Сантьяго взбежал по ступенькам и с облегчением вдохнул свежий воздух. В подвале так воняло чем-то кислым, что у него начали слезиться глаза.

«Превосходная степень в «веселом квартале» определяется как хорошо-хорошо, – подумал он с усмешкой. – Надо запомнить».

Площадь, вернее площадку, образовывали три сходящиеся улицы. Посреди площадки, покачиваясь и бормоча что-то невнятное, стоял матрос и с шумом мочился на мостовую. Сантьяго обошел его, стараясь не приближаться на расстояние полета брызг, и устремился в правую улицу. Звук его шагов гулко отражался от стен, улица была совершенно пуста, а окна прикрыты толстыми ставнями. Фонарей, разумеется, не было и в помине, и если бы не полная луна, заливавшая все вокруг мертвенным белым светом, в узком ущелье между домами царила бы кромешная темнота.

Таверну он узнал издалека. Во-первых, по красноватым отблескам на мостовой от горевших внутри факелов, а во-вторых, по массивной голове льва, выдающейся так далеко вперед над распахнутой дверью, что в первый момент он принял ее за козырек. Проходя мимо, он с опаской постарался задержать дыхание, но, не удержавшись, все-таки вдохнул. К его удивлению, из дверей «Белого льва» аппетитно шибало жареным мясом.

Пройдя таверну, он остановился в недоумении. Спросить, с какой стороны от «Белого льва» находится контора Аделберто, он не догадался, а в прикрытых ставнями окнах разглядеть надгробие не представлялось возможным. Выходов из создавшегося положения было два: либо спуститься в таверну и выяснить у хозяина, либо открывать наугад ставни. Снова пускаться в расспросы Сантьяго не хотелось, поэтому он перешел улицу, решительным движением распахнул ставень и заглянул внутрь.

Вместо надгробия его взгляду открылась тускло освещенная свечой комната, дешевое убранство которой маскировал полумрак. Посреди комнаты стояла совершенно голая Росенда и, улыбаясь, смотрела на него.

Сантьяго отшатнулся.

– Боже мой, что это такое? – вполголоса вскричал он. – Неужели она ожила в третий раз? Да как такое может быть?!

Увидев его замешательство, Росенда протянула к окну руки и зазывающе затрясла грудями. В ту же секунду наваждение рассеялось, стоявшая в комнате проститутка, а никем иным быть эта женщина не могла, действительно походила на Росенду, и в полумраке это сходство сбило его с толку. Однако одного ее движения хватило Сантьяго, чтобы распознать ошибку. У Росенды тело было тугим и крепким, а обвисшие груди проститутки тряслись как сосцы у кормящей суки.

– Иди ко мне, красавчик! – позвала женщина. – С тебя я дорого не возьму.

– И сделаешь хорошо-хорошо? – с усмешкой спросил Сантьяго. Нет, это была не Росенда, желтая пупырчатая кожа на вздувшемся животе напоминала вареные ножки курицы, передних зубов не хватало, а под правым глазом проглядывал сквозь пудру фиолетовый синяк.

«Неужели это жалкое существо может у кого-то вызвать желание?» – подумал Сантьяго.

– За эскудо до утра, – объявила цену проститутка и снова затрясла грудями, думая, что этим распалит колеблющегося клиента. Вдобавок она сделала несколько призывных движений бедрами и повернулась, демонстрируя когда-то пышный, а сейчас уже порядком увядший зад. На ее ягодицах Сантьяго разглядел красные пятна кожного раздражения, и от этого зрелища к горлу подкатил тошнотворный комок.

– Пол-эскудо, если ты покажешь, где живет Аделберто.

– Давай деньги, – проститутка приблизилась к окну и протянула руку. Сантьяго вытащил монетку и положил ее на подоконник. Ему было противно даже прикоснуться к ее ладони.

Проститутка схватила деньги и рассмеялась.

– Обернись, красавчик, контора Аделберто прямо напротив. Но к нему ты еще успеешь. Иди лучше ко мне, я тебя побалую, такому научу, до конца дней не забудешь.

Сантьяго не ответил, повернулся и, перейдя улицу, распахнул ставни. За ними оказалось забранное частой решеткой окно, в глубине которого, на подоконнике, что-то темнело. Как назло, луна освещала противоположную сторону улицы и понять, что это за темная масса, было весьма затруднительно.

– Не сомневайся, – крикнула через дорогу проститутка. – Постучи в дверь, Аделберто дома.

Сантьяго сделал три шага в сторону и несколько раз стукнул кулаком в доски двери.

– Кто там? – спросил рассерженный голос спустя несколько мгновений. Можно было подумать, будто обладатель голоса дожидался незваного гостя.

– Мне нужен Аделберто, – негромко произнес Сантьяго. В окружавшей его тишине каждый звук, казалось, разносился по всей улице, а ему не хотелось, чтобы его услышала проститутка. Никогда не знаешь, до чьих уст могут донести лишние уши неправильно истолкованные слова.

– Приходи завтра, сейчас уже поздно, – донеслось через дверь.

– Я по срочному делу.

– У меня нет срочных дел с незнакомыми клиентами. Спокойной ночи.

– Меня послал заместитель коменданта порта.

Раздался скрип, и посреди темного прямоугольника двери возник желтый квадрат. Аделберто отворил крохотную форточку, и свет от свечи, которую он держал в руках, вырвался наружу.

– Говорите тише, – прошептал он. – Чем докажете, что вас послал тот, кого вы назвали?

Сантьяго достал клочок пергамента и поднес к свету так, чтобы была видна печатка Пепе. Мгновение спустя форточка захлопнулась, послышался скрип, и дверь приотворилась.

– Заходите.

В небольшой прихожей стоял высокий худой мужчина средних лет. На его лице выделялись пышные, соломенного цвета усы, а совершенно лысая голова блестела при свете свечи, которую он держал в руке.

– Я уже собирался укладываться спать, – объявил он, насмешливо улыбаясь. – Мои деловые связи заканчиваются с наступлением темноты. Люди, желающие приобрести надгробные памятники для своих близких, делают покупку при свете дня, а не под покровом ночи.

Аделберто откровенно врал и даже не собирался этого скрывать.

– Я пришел к тебе по другому поводу, – начал Сантьяго, вытаскивая из кармана горсть золотых. – Если ты мне поможешь, награда будет щедрой.

– Это уже разговор, – довольно хмыкнул Аделберто. – Прошу за мной.

Комната, в которую он привел Сантьяго, была наполнена богатой, но уже изрядно потрепанной мебелью. Хозяин любезно усадил гостя в продавленное кресло, а сам занял место за столом, уставленным треснутой фарфоровой посудой.

– С кем я имею честь говорить и чем могу помочь уважаемому сеньору?

Сантьяго представился.

– Исчез мой брат, младший сын гранда де Мена. Пропал бесследно по дороге из школы. Мы хотим его отыскать.

– Сколько лет вашему брату?

– Пятнадцать.

– Увы, – развел руками Аделберто. – Понимаю вашу беду, но мне ничего не известно.

Теперь мужчина говорил нормальным тоном, насмешка исчезла из его голоса и взгляда.

– Да, да, совершенно ничего. Хотя, честно я вам скажу… – Он сделал паузу и многозначительно посмотрел на Сантьяго. – Вы не первый, кто обращается ко мне с подобной просьбой. В последнее время в Кадисе стали пропадать мальчики. Я уже потратил немало сил на поиски. Все безрезультатно. Словно за этим стоит сам дьявол. Или кто-то, обладающий очень большой властью.

– Большой властью? – напрягся Сантьяго. – Кого ты имеешь в виду? Префекта, алькальда или самого губернатора?

– Да нет, это просто мои предположения, – сдал назад Аделберто. – Скорее всего – глупые. Кто из обладающих властью в Кадисе станет воровать мальчиков? У кого хватит смелости на такое? И наглости. Но следов никаких. Все шито-крыто. Не-е-ет, тут, скорее всего, замешан дьявол. А управу на него нужно искать в церкви.

– Так тебе ничего не известно?

– Ни-че-го! – по слогам выговорил Аделберто и снова развел руками.

– Как же ты не знаешь? Помощник коменданта заверил меня, что тебе известно все, что происходит в «веселом квартале».

– Э-э-э, мало ли что про меня говорят. Жизнь многослойна и неоднозначна. Вот вы ученый и сведущий молодой человек, получили прекрасное образование… А известно ли вам, что бедняк выкидывает, а богач хранит?

– Мне сейчас не до загадок, – пожал плечами Сантьяго.

Аделберто достал платок, трубно высморкался и спрятал его в карман.

– Еще не поняли, уважаемый гранд?

Сантьяго снова пожал плечами. У него не было ни малейшего настроения забавляться игрой с хозяином конторы по продаже надгробий.

– И чему вас только так долго учили в Навигацком? Сопли, сеньор, речь идет об обыкновенных соплях. Видите, вы не сумели разгадать самую простую загадку, почему же настолько доверяете словам уважаемого помощника коменданта? Он, кстати, такой же молодой человек, как и вы, и еще ох как многому должен научиться у жизни.

Сантьяго молча положил на стол перед Аделберто несколько золотых монет.

– Надеюсь, это поможет тебе раздобыть нужные сведения. И побыстрее.

Аделберто взял одну монету, задумчиво повертел перед глазами и вернул на место.

– Вот что я вам скажу, дорогой сеньор. Совершенно серьезно, со всем уважением к вам, вашему благородному отцу и досточтимому сеньору помощнику коменданта порта. Дело куда опаснее, чем вы себе представляете. В нашем городе развелось слишком много любителей свежих мальчиков. Поэтому шансы на то, что вам удастся отыскать брата, очень невелики. Я возьму эти деньги, – он указал подбородком на монеты, – и постараюсь сделать, что в моих силах. Еще раз предупреждаю, по этой дорожке я уже ходил и без всякого результата. Однако, если получится что-либо проведать, можете на меня положиться, вы узнаете об этом первым.

– Тебе известно, как меня отыскать? – спросил Сантьяго.

Аделберто усмехнулся.

– И еще одно, – добавил он, пропустив вопрос мимо ушей. – Вы сюда один пришли или вас на улице дожидается слуга?

– Один, – ответил Сантьяго.

– Непростительная оплошность. Люди в такой одежде сами не ходят по улицам «веселого квартала». Они сразу вызывают у наших жителей желание поправить свое благосостояние за их счет. Когда вы пожалуете к нам в следующий раз, оденьтесь более скромно, как простолюдин, или возьмите с собой вооруженного друга. Ребята из Навигацкого приходят сюда целой оравой, и то… – Он многозначительно покачал головой. – В общем, по дороге домой ни с кем не разговаривайте и постарайтесь быстрее уйти.

– Да с кем тут говорить? – удивился Сантьяго. – Улицы пусты, спросить дорогу не у кого!

– Двери домов в этом квартале с легкостью открываются, – пояснил Аделберто, – выпуская наружу ночных охотников, и с не меньшей легкостью закрываются, впуская их обратно.

Сантьяго вышел на улицу. Начался дождь. Невидимое облачко, спрятавшееся в темной пропасти неба, пролилось над Кадисом. Редкие крупные капли, освещенные светом полной луны, походили на серебряные монетки.

Что ж, если Аделберто считает, будто здесь замешана нечистая сила, самое время посетить отца Бартоломео. В Навигацком сейчас служат вечернюю мессу, и падре наверняка в часовне.

На треугольной площадке его окликнули. Грубый голос проревел в спину:

– Эй, господинчик, золотой потеряли.

Припомнив предупреждение Аделберто, Сантьяго не ответил, а ускорил шаг. За спиной послышался топот нескольких ног.

– Эй, богатенький, – проревел тот же голос. – Раз тебе деньги не нужны, так поделись с нами.

Сантьяго выхватил меч и резко обернулся. Нападающих было двое, в их руках холодно посверкивали узкие лезвия кинжалов.

– Брось, брось свою игрушку, мальчишка, – проревел первый, могучего сложения здоровяк. Он был в одной рубашке, а кинжал держал так, как держат нож. – Отдай, что у тебя в карманах, и проваливай.

Сантьяго хладнокровно, словно проводя учебный бой, поднял меч на уровень лица нападавшего и сделал выпад. К его удивлению, здоровяк даже не попробовал увернуться, выпад застал его врасплох, меч вонзился в шею прямо под кадыком и вышел с другой стороны. Сантьяго резким движением выдернул меч и, не обращая внимания на хрипящего здоровяка, бросился ко второму разбойнику. Тот, мгновенно сообразив, в чем дело, пустился наутек. Но Сантьяго бежал быстрее, настигнув удирающего, он с размаху вонзил меч в его спину. Тот сделал по инерции несколько шагов и рухнул лицом на мостовую. Кинжал, со звоном ударяясь о мокрые, блестящие в лунном свете булыжники, отлетел далеко в сторону.

Сантьяго с непонятным для самого себя ожесточением разрубил мечом затылок лежавшего, вытер лезвие об его одежду и пошел обратно.

Здоровяк еще хрипел, захлебываясь в собственной крови, его крупное, совсем недавно такое крепкое и надежное тело дергалось в предсмертных конвульсиях. Проходя мимо, Сантьяго не почувствовал ни жалости, ни отвращения. Он просто уничтожал мрак. Эти двое, выросшие из ночи, были его порождением, и смерть от меча явилась достойным завершением их подлой жизни.

Больше к нему не приставали. Пройдя быстрым шагом «веселый квартал», Сантьяго пересек порт и оказался на чистых, освещенных фонарями улицах Кадиса. Это был его город, правильное, доброе место обитания, а то, откуда он вернулся, больше напоминало крысиную нору, чем человеческое жилье. И жили там крысы, отвратительные двуногие крысы, которых можно и нужно было давить без малейшего сожаления.

По дороге Сантьяго успокоился. Возбуждение, вызванное схваткой, прошло, а после Pater noster, прочитанного у черного угла, в голову полезли совсем иные мысли. Да, он уничтожил частицу мрака, но разве от этого темноты стало меньше? Только что от его руки погибли два человека, два испанца, два католика, но в нем ничего не пошевелилось, будто он действительно задавил двух крыс. А ведь это люди… Пусть плохие, но люди!

«Разве это люди?» – спросил он себя, оказавшись перед воротами Навигацкого. Что бы эти католики сделали с ним, не умей он держать в руках меч? В лучшем, самом добром случае, просто ограбили бы, а в худшем могли искалечить, убить или… украсть, как Фердинанда. И продать в рабство…

Сейчас его мать рыдает в часовне, стоя на коленях перед образами, отец пьет мальвазию, пытаясь заглушить вином душевную боль, а он, Сантьяго, бегает ночью по Кадису в поисках украденного такими же тварями брата. Жалеть? Сострадать? Давить и резать без всякого сожаления! Слава Богу, у него есть для этого силы и умение! Спасибо Навигацкому и отцам-наставникам!

Подойдя к запертым воротам, он постучал в калитку условным стуком. Стоявший с той стороны часовой удивленно отозвался:

– Кто здесь? Все кадеты на мессе.

– Сантьяго де Мена, выпускник.

– Сантьяго! – раздался изумленный возглас. – Так ты же погиб на «Гвипуско»!

– Да не погиб я, не погиб! – вскричал Сантьяго, пораженный тем, как широко успел распространиться слух о его смерти. – Живой и здоровый!

– А мы за тебя поминальную читали! – не успокаивался кадет, и Сантьяго понял, чего тот боится.

– Не бойся, духи мертвых не стучат в двери. Рук у них нет, – и в подтверждение своих слов ожесточенно ударил кулаком по створке.

После долго молчания часовой наконец отозвался:

– Погоди, схожу за дежурным настоятелем.

По правилам караульной службы часовому категорически запрещалось отпирать ворота. Он мог только поставить в известность дежурного настоятеля, который решал, пускать ночного гостя в Навигацкое или нет. Сантьяго это прекрасно знал, поскольку перед каждым заступлением в караул у ворот, а их за три года обучения набралось несколько десятков, его тщательно инструктировали.

Вскоре проскрежетал замок, калитка в воротах отворилась, и оттуда почти выбежал падре Игнасио.

– Санти! – закричал он дребезжащим голосом. – Пресвятая Дева, Санти!

Сантьяго вспомнил про обещание, данное на шлюпке посреди Средиземного моря, приблизился к падре и, упав на колени, поцеловал край его сутаны.

– Что ты, что ты, вставай немедленно. – Падре Игнасио помог ему подняться и заключил в объятия.

– Ваши уроки спасли мне жизнь, – буркнул Сантьяго, удивляясь, откуда в его горле взялся ком, мешающий внятно говорить. – Барбаросса выбросил меня одного в шлюпке посреди моря. И если бы не… в общем, по звездам я понял, куда плыть, и благополучно добрался до нашего берега.

– Прекрасная новость, Сантьяго, – падре разомкнул объятия, справился с волнением, и в его голосе снова зазвучали назидательные нотки. Но Сантьяго уже не обращал на них внимания.

– Я бы хотел срочно поговорить с отцом Бартоломео.

– Нет ничего проще, месса уже закончилась, падре Бартоломео уединился в часовне и молится. Пойдем, я тебя провожу, – и падре с нежностью провел рукой по плечу бывшего воспитанника.

О, с какой неожиданной для себя радостью Сантьяго прошелся по каменным плитам двора. А ведь еще совсем недавно он мечтал о том дне, когда наконец вырвется из стен училища и вдохнет полной грудью воздух свободы. Вот, вырвался, и этот воздух оказался далеко не таким сладким, каким представлялся из дортуаров Навигацкого.

Все перевернулось в глазах Сантьяго, теперь училище, с его неумолимым распорядком, свирепой муштрой и тяжким гнетом повседневных обязанностей, стало казаться утраченным раем. Здесь, под защитой высоких стен, все выглядело простым и ясным, он должен был выполнять возложенные на него обязанности и ни о чем, кроме этого, не думать.

«Готов ли ты вернуться сюда? – спросил он себя, приближаясь к часовне. – Преподавателем, помощником, мало ли кем? Место найдется, падре Бартоломео поможет».

Он сделал несколько шагов, встал на первую ступеньку лестницы, ведущей к входу в часовню, и решительно покачал головой.

«Нет, не готов. Вылупившийся цыпленок не может вернуться в расколотую скорлупу. И нечего сожалеть об утраченном рае, Навигацкое им никогда не было. И не будет. Во всяком случае, для меня».

Падре Бартоломео стоял на коленях в углу плохо освещенной часовни. Запах воска от свечей, горевших во время службы, окружал его, подобно фимиаму. В грубой сутане, подпоясанной веревкой, с простым деревянным крестом на груди, он казался олицетворением праведности и отрешения. Сантьяго с грустью посмотрел на седую бороду святого отца. Он помнил его молодым, а бороду еще черной, из блестящих, тугих завитков. Сейчас волосы распрямились, побелели, а сам падре словно стал ниже ростом.

Стоя на коленях и опустив голову на грудь, он молился или размышлял, а может, соединялся с Высшим откровением и слушал голоса ангелов – никто не знает. Так он поступал после каждой вечерней молитвы, оставаясь в часовне до середины ночи. Его распорядок дня вызывал трепет у новичков и кривую ухмылку снисхождения у третьекурсников. Проводить каждый вечер на коленях казалось им бессмысленным и бесполезным делом. Хотя некоторые уверяли, будто свои занудные проповеди падре сочинял именно в это время, таким образом проводя его с максимальной для себя пользой.

Сантьяго осторожно приблизился, ступая на носки, чтобы шарканьем подошв не нарушить ход мыслей падре, и остановился возле колонны. Ему казалось, будто он проделал это совершенно бесшумно, но не успел он прислониться к колонне, готовясь к долгому ожиданию, как падре Бартоломео обернулся и посмотрел на него.

– Это ты, Сантьяго? – дрожащим голосом спросил он.

– Я, святой отец.

– Подойди ко мне, сын мой.

Сантьяго опустился на колени рядом со священником и с удивлением заметил, что по его лицу катятся слезы.

– Только что произошло чудо, Сантьяго, – сдавленно произнес падре. – Бог ответил мне.

Он замолк, уронив подбородок на грудь, и затрясся от рыданий. Сантьяго в полном недоумении стоял на коленях, молитвенно сложив руки на груди, не зная, что сказать. Падре отер слезы краем сутаны, повернул заплаканное лицо к воспитаннику и заговорил уже нормальным голосом.

– Сегодня, Сантьяго, только что я взмолился Живому аббату, покровителю нашего училища, и попросил его обратиться к всемогущему Богу, владыке неба и земли. Пусть Он совершит чудо – вернет к жизни моего любимого ученика. Я понимал, что такая просьба может показаться несусветной наглостью, за которую высший суд положит мне наказание, но глубокое горе твоих родителей не давало мне покоя. И кроме того, – тут он, подобно отцу Игнасио, нежно провел рукой по плечу Сантьяго, – ты вырос на моих глазах, ко мне приходил на первое причастие, с моей помощью учился читать. Ты мне как сын, Сантьяго, как родной сын, и я просил Бога о невозможном, о чуде, рассекающем время. И оно произошло: не успел я завершить молитву, как дверь в часовню отворилась, и вошел ты, живой и невредимый. Если это не чудо, Сантьяго, то что же это такое?

Сантьяго растерянно молчал. Как повлияла сегодняшняя молитва падре на его спасение из рук Барбароссы, на три дня выживания в море, на излечение у Росенды, на дуэль с Ленсио, на сегодняшний бой с бандитами? Ведь все это уже было, уже произошло до того, как падре обратился с молитвой к Живому аббату.

– Расскажи мне, что с тобой произошло, – попросил падре. – Не рассматривай это как исповедь. Просто расскажи.

И Сантьяго рассказал, умолчав про Росенду. Он был уверен, что его чудесное спасение послужит падре основой не для одной проповеди, и его имя теперь долго будут со смехом упоминать в классах Навигацкого. Но деваться было некуда…

– Да, большое чудо содеял нам Господь, – задумчиво произнес падре. – Однако вернемся к Ферди. Аделберто предполагает, будто дьявол забирает мальчиков. Может быть, может быть… Если это дьявол, у меня нет на него управы. Бог посылает его нам за наши грехи. Однако не думаю, что причина кроется в нем. Уверен, все обстоит куда проще. Этот твой Аделберто плохо осведомлен. Я назову тебе имя человека, который наверняка знает, где отыскать Ферди. Несмотря на свою отталкивающую внешность, он добрый католик, боится Бога и регулярно ходит ко мне на исповедь. Разумеется, о чем он рассказывает, я не могу тебе передать, но этот человек знает очень много. Итак, запомни имя.

– Слушаю вас, святой отец.

– Перейра Гонсалес, владелец лавки в «веселом квартале».

Сантьяго невольно вздрогнул.

– Я понимаю, тебе не хочется туда возвращаться… Однако другого выхода нет. И не ходи один, возьми с собой Педро.

– Педро в Кадисе?! – вскричал Сантьяго.

– Да, «Хирона» вернулась сегодня утром. И будьте осторожны, дети мои.

Сантьяго поклонился падре и встал с колен. Он уже собрался двинуться к выходу, как святой отец остановил его коротким жестом.

– Я вижу, как ты взбудоражен, разгневан и нетерпелив. Запомни, Бог, претерпевший муки за род человеческий, велит с любовью принимать все, что спускается с неба. И страдания тоже. Возможно, в первую очередь страдания. Так он проверяет нашу веру. Легко быть благочестивым католиком, когда у тебя все в порядке. Ты вырос в очень благополучной семье, Сантьяго, в доброжелательном окружении. Пока ты был юн, Господь жалел тебя, сейчас ты созрел и готов к испытаниям, вот они и пришли. Поэтому спрячь гнев и умерь раздражение, пойми – ты на экзамене. Поступай так, как тебя учили. Не отвечай мне. Запомни мои слова и ступай с Богом.

Поклонившись еще раз, Сантьяго двинулся к выходу из часовни. Проходя по двору и слыша, как стучат по каменным плитам медные набойки его сапог, он подумал, что легенда о Живом аббате, которой он сам и все кадеты верили безоговорочно, могла родиться при сходных обстоятельствах, и в первый раз в своей жизни усомнился.

Несмотря на довольно поздний час, дверь в квартиру семейства Сидония распахнулась почти сразу. Раскрасневшийся Педро, благоухавший тушеным мясом и явно выскочивший прямо из-за стола, сходу заключил Сантьяго в объятия.

– Идем, поужинаешь с нами. Новостей целый ворох!

Сам капитан Сидония, как обычно, пребывал в рейсе, на его месте за столом восседала донья Клара, и в мерцающем свете свечей рябинки на ее лице казались еще глубже. Зато Пепита сияла так, словно хотела компенсировать смугловатую мрачность матери.

– Поставь прибор для Сантика, – велела дочери донья Клара, подставляя гостю щеку для поцелуя. – Поужинай с нами, небось целый день голодным бегаешь.

– Я уже был у тебя, – сообщил Педро, щедро наполняя кубок друга вином густого рубинового цвета. – Хуан-Антонио рассказал о твоем чудесном спасении. И доложил, что ты убежал из дома не позавтракав, вот мать и беспокоится. Ладно, ужин ужином, давай выкладывай подробности.

Сантьяго сел на привычное место. Сколько раз он обедал и ужинал за этим столом, и не перечесть. Пепита, ставя перед ним тарелку, словно невзначай провела перед его глазами ладонью правой руки. На среднем пальчике лучился крупный, оправленный в золото аметист.

– Ого, – воскликнул Сантьяго, – откуда у тебя такое кольцо?

– Подарок жениха, – нарочито скромным тоном произнесла Пепита.

– И кто счастливец? – поинтересовался Сантьяго, поднимая кубок. – Кем бы он ни был, за твою удачу, сестричка!

– Дворянин из Наварры, – пояснил Педро. – Ну, не из самых знатных, однако родовой замок неподалеку от Памплоны у них сохранился. Бедняга увидел Пепиту на балу у губернатора и пропал ни за песету. Он просто не понял, что на него надвигается.

– Да как ты можешь такое говорить? – вскричала Пепита. – Амадо по-настоящему меня любит!

– Кто бы сомневался, – смеясь, ответил Педро. – Он же пока не знает, что ты от скуки будешь бросаться камнями в проезжающих мимо замка сеньоров! Впрочем, думаю, мои опасения напрасны. Карабкаться на гору, где предки твоего уважаемого жениха возвели свое орлиное гнездо, деньгами никого не заманишь, так что камни будут угрожать только горным козлам или ослам наподобие твоего Амадо.

Пепита возмущенно замахнулась на Педро, а он в притворном страхе прикрыл лицо руками.

– Как ты смеешь называть благородного наваррского дворянина ослом? – вскипела Пепита.

– Я сужу по его поступку, – невозмутимо произнес Педро.

– Что ты имеешь в виду, маленький негодяй?

– Не смейте столь фамильярно обращаться к морскому офицеру, уважаемая сеньорита!

– Дети, прекратите ссориться, – улыбаясь, приказала донья Клара.

– Когда свадьба? – поинтересовался Сантьяго.

– Через год, – ответил Педро. – Как принято в родовитых наваррских фамилиях…

– Просто издевательство! – возмутилась Пепита. – Почему мы должны так долго страдать?!

– Освященный веками обычай, – хмыкнул Педро. – Но нет худа без добра, наваррские горные козлы могут спокойно пастись еще целых двенадцать месяцев.

– А я вовсе не против поселиться в башне на самой вершине, – мечтательно произнесла Пепита. – Наверное, оттуда безумно красивый вид! И вообще, родовой замок – это так романтично!

Сантьяго припомнил рассказы матери об их фамильном гнезде и в душе пожалел девушку. Она явно не представляла, что ее ожидает.

– Кстати, Санти, – продолжил Педро, – узнав о твоей геройской гибели на «Гвипуско», Пепита дала обет в храме, что держать свечу во время ее венчания будешь только ты и никто иной. Она просто не оставила Всевышнему никакого выхода. Теперь ты понимаешь, кому обязан своим чудесным спасением?!

«Еще одна легенда, – подумал Сантьяго. – Ну и что, эта версия моего спасения ничуть не хуже рассказанной падре Бартоломео».

Ему было так приятно снова оказаться за столом в доме капитана Сидония, слушать веселую перебранку Педро с сестрой, вдыхать воздух уюта и благожелательности, наполняющий эту скромную гостиную.

– Хватит отвлекать Санти, – попросила донья Клара. – Пусть он наконец поведает нам, что же с ним произошло.

И Сантьяго в третий раз за этот день принялся рассказывать историю своих приключений. Слушатели оказались самыми благодарными: донья Клара то и дело охала, Пепита взвизгивала от ужаса и закрывала глаза руками, точно боясь увидеть воочию ужасы битвы с пиратами и картины морского одиночества, а Педро не сводил с него восхищенных глаз.

– Ну, тебе повезло! – воскликнул он, когда Сантьяго завершил повествование. – Первый же рейс и такая удача. Не то что мой позорный рейс на «Хироне»!

– Позорный? – удивился Сантьяго. – Разве можно так называть плавание на королевском военном корабле?

– А по-другому и не определишь, – отозвался Педро. – «Хирона» патрулировала побережье от Гибралтара до Барселоны. Как я понял, главной задачей был перехват мелких пиратских каравелл, ведь настоящего военного флота у эмирата уже не осталось. Ну и следить за морем, вдруг какой-нибудь военный турок вздумает навалиться на испанских купцов.

Скука смертная, три дня полного ходу до Барсы, поворот «все вдруг» на обратный курс и снова три дня до Гибралтара, а на его фарватере, как ты можешь догадаться, опять «все вдруг» и снова на Барселону. Эх… – Педро махнул рукой. – Тоска зеленая! Один раз заметили на горизонте верхушку мачты с парусом чужого кроя. Ну, я разлетелся, думал, наконец-то турок. И не только я так подумал, открыли порты, зарядили пушки и на полной скорости вдогонку.

– Ох, – вздохнула донья Клара.

– Вот именно, ох, я подозреваю, что молитвы моей матушки и сестрицы отгоняли вражеские суда не хуже тайфуна. В общем, настигли мы мирного венецианца, почтительно раскланялись и вернулись на прежний курс.

– А как же ты в Кадисе оказался? – спросил Сантьяго.

– Дурак второй помощник не заметил скалу неподалеку от Малаги. Мы возле берега шли, для устрашения мавров. Полное парусное вооружение, флаги на мачтах, холостые пушечные залпы, красота – знай наших. И вдруг – трах-тарарах, удар в правый борт ниже ватерлинии. Сбросили ход, завели пластырь, остановили забор воды, плотник изнутри залатал пробоину, но сам понимаешь, с дырой в борту не повоюешь. Пришлось возвращаться в Кадис на ремонт. Заодно и килевание решили делать, в общем, стоянка недели на три. Все довольны, один я расстроен, только в море вышел и опять на берег!

– Да, не иначе, донья Клара и Пепита хорошо за тебя молились, – заметил Сантьяго.

– За всех нас есть кому молиться, – парировал Педро. – Твоя мать, наверное, колени перед образами стерла, пока ты вернулся.

– Педро, – вполголоса произнес Сантьяго, – у меня к тебе разговор. Пойдем в твою комнату.

– Это что еще за секреты? – воскликнула Пепита, прекрасно расслышав слова гранда. – А с сестрой поделиться, я же умру от любопытства?!

– Милостивая сеньора, – важно произнес Педро, – надеюсь, у вас хватит такта не вмешиваться в беседу морских офицеров?

– Офицеров, – Пепита положила руку на голову Педро и взъерошила его шевелюру. – Дослужись ты хоть до адмирала, для меня ты навсегда останешься непоседливым младшим братишкой. Понял, лейтенант? – И она легонько дернула его за волосы.

– Понял, досточтимая наваррская дворянка, – произнес Педро и встал из-за стола. – Благодарю за ужин, мама, позволь нам с Санти ненадолго удалиться.

– Послеобеденную молитву не забудь, – напомнила донья Клара.

– Мы еще вернемся за десертом, – заверил ее Педро. – Тогда и прочтем. Пойдем, Санти.

Он взял один из подсвечников и вышел в соседнюю комнату, Сантьяго последовал за ним. Это была та самая комната, в которой несколько лет назад он объяснялся с Пепитой. В комнате ничего не изменилось, в доме капитана Сидония вообще мало что менялось с годами. Даже цветочный горшок стоял на подоконнике в том самом месте, куда он поставил его по указанию Пепиты.

Ох, как давно это было, и сколько он тогда не понимал. Впрочем, разве сейчас он стал понимать многим больше? Его мир расширился, и вместе с ним расширилось и непонимание.

– Плохи дела, Педро, Ферди пропал, – сходу огорошил товарища Сантьяго. Педро не успел поставить подсвечник и, слушая рассказ о событиях сегодняшнего дня, замер, держа его в руках.

– Думаю, я знаю, кто такой Перейра Гонсалес, – сказал он, когда Сантьяго закончил повествование. – Его лавка находится сразу на входе в «веселый квартал», возле порта. Он торгует астролябиями, старыми и новыми картами, книгами и всякой всячиной, связанной с навигацией. Отец регулярно покупает у него карты и пару раз брал меня с собой.

– Отлично, пошли к нему! – воскликнул Сантьяго.

Из открытого окна до их слуха донеслись удары колокола. Звонарь на башне pulchra augustana отмерял полночь.

– Хватит тебе на сегодня, – возразил Педро. – Иди спать, твои домашние без тебя не лягут. Завтра утром, только не ранним, приходи ко мне, и вместе проведаем сеньора Перейру. Не думаю, что он будет рад нашему визиту, насколько я успел его узнать, он неразговорчивый и малосимпатичный малый, но коль падре Бартоломео велел, деваться ему будет некуда.

Булыжники мостовой улицы Аделантадо блестели в свете фонарей. Жители этой части Кадиса уже спали, Сантьяго быстро добрался до дому, не встретив ни одного прохожего. Впервые за много лет он миновал черный угол без Pater noster, просто прикоснувшись пальцами к мраморным плитам.

В ответ на его осторожный стук дверь резко распахнулась. На пороге стоял молодец в кирасе и шлеме, многозначительно положив ладонь на рукоятку длинного меча.

– Зачем ты ломишься посреди ночи в дом благородного гранда? – спросил он весьма недоброжелательным тоном. За его спиной Сантьяго заметил еще двух молодцов в такой же амуниции, поднимавшихся из кресел, поставленных у стены. Он не успел ответить, как из глубины прихожей вывернулся Хуан-Антонио.

– Это молодой господин, пропустите его! – вскричал старик, и молодец, тут же убрав руку с меча, почтительно склонил голову и сделал шаг в сторону, освобождая проход.

– Сеньор гранд распорядился, – пояснил Хуан-Антонио, сопровождая Сантьяго в его комнату. – Всю жизнь прожили без охраны, и вот на тебе. – Он сокрушенно вздохнул.

– Мать уже легла? – спросил Сантьяго, заранее зная ответ.

– Нет, сеньора Тереза дожидается вашего возвращения. Просила сообщить, как только вы вернетесь.

– Передай, что я иду по следу.

Он понимал, что мать ждет большего, но большее ожидало его завтра, и он решил пока ограничиться этим сообщением.

Оказавшись вместе с Педро на территории порта, он невольно замедлил шаги. Под лучами еще не успевшего высоко подняться солнца порт выглядел по-особенному заманчиво. Гладь залива, усмиренная Кадисским мысом, лежала ровно, точно гигантское серебряное зеркало. Со стоявших у причалов каравелл и каракк струились ароматы утренней стряпни, запах только что пойманной рыбы доносился от рыбачьих баркасов, вернувшихся в порт после ночной ловли, остро пахло смолой, которую разогревали в больших черных котлах прямо на пирсах, возле кораблей, нуждавшихся в ремонте. Стучали топоры плотников, кричали разносчики свежих булочек и другой снеди, скрежетали колеса возов, телег и подвод, увозивших выгруженные товары, надрывались ослы, ржали лошади, ревели быки.

Обходя пахучие лепешки и кучки, оставленные животными, друзья пробирались через пеструю, громко орущую толпу. Кадис жил портом, главный источник заработка его обитателей находился здесь, поэтому вся припортовая территория была активно обжита и повсеместно использована.

Первый ряд домов «веселого квартала» имел довольно представительный вид. Грязь, темнота и скученность начинались внутри, стоило немного пройти по одной из улочек. Лавка Перейры Гонсалеса располагалась на первом этаже трехэтажного дома, выкрашенного в желтый. Некоторое подобие роскоши ему придавали деревянные колонны, и хоть краска с них давно облезла, явив миру темно-коричневое дерево, общий вид дома внушал уважение.

На фасаде красовалась вывеска: «Перейра – все для рейса».

– Ишь, какой острослов, – иронически хмыкнул Сантьяго.

– Отец говорит, что Гонсалес остер не только на слово, – ответил Педро. – Мы всегда расплачиваемся с ним, не сходя с места. По слухам, в которых немало достоверного, злостных должников у Гонсалеса не бывает. Если покупатель не рассчитывается вовремя, его находят на улице раздетым и располосованным чем-то куда более острым, чем язык.

– Так он опасный человек! – воскликнул Сантьяго.

– Он очень опасный. Но на всякую птичку есть свой силок.

– А какой силок есть у падре Бартоломео?

– Как, ты не знаешь? – Педро остановился перед входом в лавку.

– Нет.

– Любимый тобою святой отец входит в трибунал святой инквизиции Кадиса. Стоит ему сказать одно слово, и сеньора Гонсалеса поволокут на пытку, где он во всем сознается. И в том, в чем виноват, и в том, о чем понятия не имел.

– Падре Бартоломео инквизитор? – широко раскрыл глаза Сантьяго.

– Ты что, свалился с колокольни собора? Кто в Кадисе об этом не знает?

Сантьяго замер, не в силах двинуться с места. Как его домашний духовник, олицетворение доброты и святости, велит палачу вздергивать людей на дыбу, а потом посылает их на костер? Невозможно, немыслимо!

– Ты что, остолбенел? – дернул его за рукав Педро. – Вспомнил, как признался падре на исповеди в ереси?

– Оставь свои шутки, Педро. Давай займемся сеньором Гонсалесом.

Сантьяго отряхнул рукав самого скромного из всех своих платьев, словно сбрасывая невидимую грязь, и двинулся в лавку. Она занимала весь первый этаж, представляла собой на первый взгляд беспорядочное нагромождение шкафов и подвесных полок, набитых всяческим морским снаряжением. Квадранты, астролябии, песочные и солнечные часы, компасы, буссоли, траверсы, толстые фолианты, свернутые в трубку карты, ящички, шкатулки, мешочки, тщательно схваченные у горла ленточками разных цветов.

Правая часть лавки была пуста, в ней вплотную к большому окну стоял внушительных размеров стол с распяленной на его поверхности недорисованной картой. Баночки с красками и кисти в медном стакане предусмотрительно располагались на другом конце столешницы. Мужчина средних лет, с плотной шевелюрой, крупным, слегка горбатым носом и решительно выдвинутым вперед подбородком, сидел, склонившись перед картой, и осторожно водил по ней тонкой кисточкой. Ни на звяканье колокольчика над дверью, ни на самих вошедших он не обратил ни малейшего внимания.

– Это Гонсалес? – шепотом спросил Сантьяго. – У него вполне благородная внешность.

– Я не знаю, кто этот картограф, но он точно не Перейра, – тихо отозвался Педро.

– Дорогой сеньор Сидония, – раздался скрипучий голос из глубины лавки, и навстречу гостям выполз невзрачного вида человек, напоминавший огромного паука. Нос крючком, узкие, мутновато-зеленые глазки, морщинистое личико с красной прорезью рта, тонкие руки, похожие на паучьи лапы.

«Действительно малосимпатичный молодец», – припомнил Сантьяго вчерашний разговор.

– Что привело вас на порог моего дома, уважаемый сеньор Педро, – между тем продолжал паук, боком приближаясь к посетителям, – и чем я могу вам помочь?

«Однако его трудно назвать неразговорчивым», – подумал Сантьяго.

– Моего друга гранда де Мена направил к вам падре Бартоломео, – ответил Педро, – а я вызвался показать дорогу.

– Разумеется, разумеется, – проскрипел паук, – молодому человеку столь благородного происхождения нечего делать в нашем квартале. Позвольте представиться, меня зовут Перейра Гонсалес, я владелец этой лавки, – он сделал рукой широкий жест, – и все, что благородный гранд видит перед собой, полностью к его услугам.

– Я бы хотел переговорить с вами наедине, – сказал Сантьяго, многозначительно переводя взгляд на картографа.

– О, этот сеньор безобиднейший, надежнейший человек и мой старый друг, – ответил Гонсалес. – Вы можете без всякой опаски положиться на его честность и еще больше на его молчание. А как поживает святой отец Бартоломео?

– Хвала Всевышнему, – сухо ответил Сантьяго. Многословность паука начинала его раздражать, ему показалось, будто он вьет из слов тончайшую паутину, предназначенную для уловления залетевшей в его лапы жертвы.

– Исчез мой младший брат, Фердинанд. Возвращался из школы, зашел в лавку купить сластей и пропал. Падре Бартоломео – духовник нашей семьи, Фердинанд вырос у него на руках, и он весьма обеспокоен его судьбой.

– Разумеется, разумеется, – пробормотал Гонсалес. – А сколько лет мальчику и как он выглядит?

– Ему недавно минуло пятнадцать, среднего роста, темные вьющиеся волосы, коричневые глаза.

– Ну, так выглядит большинство мальчиков Кадиса, – ответил Гонсалес. – Есть какие-нибудь особые приметы? Родинки, шрамы, бородавки…

– Ничего, – Сантьяго отрицательно покачал головой.

– Понятно. А в какой лавке это произошло?

– Недалеко от черного угла, хозяина зовут Гервасио.

– Гервасио! – воскликнул Гонсалес. – Как же, как же, мой старый знакомый. От меня он ничего не утаит, все расскажет подчистую!

– Боюсь, к исчезновению Фердинанда он не имеет никакого отношения.

– Ну, это мы выясним, – хмыкнул Гонсалес. – Просьба святого отца для меня все равно что приказ самого Всевышнего. Я немедленно примусь за розыски. Отправляйтесь домой, уважаемый сеньор гранд, и в течение недели я постараюсь раздобыть интересующие вас сведения…

– В течение недели? – вскричал Сантьяго. – А нельзя ли поскорее?!

– Можно, – проскрипел Гонсалес. – Разумеется, можно, но дополнительные усилия потребуют дополнительных расходов.

Сантьяго вытащил туго набитый кошелек и положил на стол.

– Я надеюсь, этого хватит?

Гонсалес ловко подцепил кошелек, развязал горловину, высыпал на ладонь несколько золотых монет и, близоруко прищурившись, поднес к лицу.

– Да, несомненно хватит. Вы очень щедры, милостивый сеньор гранд, и я постараюсь оправдать ваши ожидания. Ждите моего посланника. А святому отцу Бартоломео передавайте мой нижайший поклон. Пусть его молитвы продолжают защищать нас от бед и напастей.

Гонсалес благочестиво вознес руки к небу, однако на его устах, если так можно было назвать узкую розовую полоску в нижней части лица, играла саркастическая улыбка.

– Вы знаете, как меня отыскать? – Сантьяго задал ему тот же вопрос, который уже задавал Аделберто.

– Кто в Кадисе не знает особняк гранда де Мена? – с деланым удивлением воскликнул Гонсалес. – Поверьте, я приложу все усилия, дабы в течение самого ближайшего времени передать вам добрую весть.

Отойдя от лавки, Сантьяго спросил товарища:

– Как ты мог назвать этого хитрого болтуна неразговорчивым? Слова струятся из него как вода из дырявого бурдюка.

– С моим отцом он ведет себя иным образом, – ответил Педро. – Поверь, сегодня я его просто не узнаю, будто другой человек. Наверное, титул гранда в сочетании с именем падре произвел на него сильное воздействие.

Сантьяго обедал дома. Несмотря на чрезвычайные обстоятельства, в порядке проведения трапезы все осталось по-прежнему, как и в лицах на портретах предков, неизменно взирающих на мир с холодным прищуром надменного великолепия. Высокие окна были прикрыты плотными портьерами из вишневого дамаста, длинный стол драпировала коричневая скатерть, на которой перед каждым сотрапезником, теперь уже всего тремя, красовалась хрустящая белая салфетка.

Отец в одежде темных тонов, соответствующей мрачному настроению, бесшумно отодвинул портьеру и вошел в столовую. Приблизившись к жене, занимавшей место справа от его кресла, он почтительно склонился и негромко произнес:

– Сеньора, я рад видеть, что вы пребываете в добром здравии.

«Хорошее расположение духа он не упомянул, – подумал Сантьяго. – Еще бы, эти слова показались бы матери кощунством».

Осторожно, стараясь не привлекать внимания, он окинул взглядом ее лицо, отметил покрасневшие веки и красные, даже сквозь толстый слой пудры, крылья носа. Видимо, сеньора Тереза плакала не переставая.

Хоть его никто не спросил, но сразу после супа, пока служанка меняла посуду, Сантьяго принялся рассказывать о своих поисках. Мать слушала жадно, впивая каждое слово, отец смотрел в сторону и, словно в задумчивости, поглаживал амулет, висевший на шее. Эпизод с двумя бандитами Сантьяго, разумеется, вынес за рамки повествования, но все остальное передал во всех подробностях, понимая, что родителей интересует каждая мелочь.

– Ты немало успел, сынок, – произнес гранд де Мена, когда Сантьяго, закончив, сделал осторожный глоток из кубка, стоявшего перед ним. Вино было простым и кислым, когда-то он думал, будто все вина имеют такой же вкус, и не понимал, как люди могут стать горькими пьяницами. – Но будь осторожнее, – добавил отец, – «веселый квартал» – небезопасное место.

– Я хожу только вместе с Педро, – сказал Сантьяго, – так что вам не о чем беспокоиться. Кроме того, сегодня и завтра я вообще не намерен выходить из дому, должен прийти ответ от Аделберто или Гонсалеса, и посыльные будут искать меня здесь.

После обеда он ушел к себе в комнату и попытался читать «Жития святых». Мысли то и дело убегали в сторону, он вспоминал Росенду, ее голос, ее губы, ее ласки, горячая волна прокатывалась по спине и застревала в бедрах. Перед глазами сами собой вставали картины двух бессонных ночей, и от смущения он то и дело закрывал книгу, словно святые отцы со страниц могли прочитать его мысли. Устав бороться, он отложил в сторону «Жития святых», уселся в глубокое кресло и прикрыл глаза.

Кто сгорел тем утром на костре в Санта де ла Пенья, Сантьяго не знал, в его памяти Росенда оставалась живой, желанной и доступной, стоило только опустить веки. Вернувшись к самым волнующим мгновениям из дней, проведенных в домике колдуньи, он просидел довольно долго, полностью оторвавшись от реальности. Его погружение в сладостный мир ночных противоборств было столь глубоким, что в какой-то момент он почти вживую ощутил вкус губ Росенды, почувствовал ее запах, волнующее прикосновение ее тяжелой груди и, приподняв голову, увидел, не раскрывая глаз, что держит в своих объятиях Пепиту.

От неожиданности Сантьяго вскочил и принялся нервно расхаживать по комнате. Пепита обрученная невеста, он не имеет права ее желать даже в мыслях. И вообще, как могло забраться в его воображение чудовищное соитие тела Росенды с головой Пепиты? Неужели он настолько испорчен?

Нет, это не его мысли, они пришли ему на ум со стороны, с другой стороны, темной, подлой стороны, которая таким образом пытается его улестить. Не зря падре Бартоломео предупреждал о чистоте, даруемой целибатом. Он не послушал святого отца, пошел вслед за страстью, и вот результат.

Он вдруг замер на месте, пораженный догадкой. Тогда, в море, черти все-таки поймали его! Он смеялся над ними, рассказывал забавные истории, желая скоротать время и успокоиться от звука собственного голоса, а они незаметно подцепили его на крючок. Ведь именно в море он решил нарушить целибат, именно там он остро пожалел о том, что умрет, не познав радостей страсти. Они, только они вложили ему в сердце это сожаление, а сейчас толкают на грех вожделения замужней женщины.

Нужно выкинуть из головы искус, думать о святом, о чистом, о вечном. Сантьяго опустился на колени перед висевшим на стене распятием и принялся повторять Pater noster. Прочитав десять раз и ощутив, что возбужденная плоть возвращается к прежнему состоянию, он тридцать раз произнес «Радуйся, Дева», стараясь выговаривать каждое слово самым тщательным образом.

Мысли успокоились, образ Росенды потускнел и отступил, Сантьяго отер пот со лба, поднялся с колен и, не раздеваясь, рухнул на кровать. В ушах зазвенело от навалившейся усталости, веки сами собой сомкнулись, и вскоре он погрузился в глубокий сон.

Когда он открыл глаза, вечернее солнце уже освещало витые колонки платяного шкафа. Еще в детстве он научился определять время по тому, на какую часть комнаты падают солнечные лучи. В отличие от матери, он не прикрывал ставни, большое окно было всегда широко распахнуто.

Сантьяго вспомнил о Росенде и сморщился, словно от зубной боли. Когда ее вели на костер, духовник инквизиции наверняка читал перед ней Pater noster, заставлял целовать крест, подобный тому, что висит на стене его комнаты и перед которым он совсем недавно стоял на коленях в приступе блаженного благочестия.

Он посмотрел на забытый на подоконнике толстый том в коричневом переплете из тисненой кожи – «Жития святых». В мире, где он сейчас пребывает, нет места наивной вере его детства. Сказки, все сказки, подобные тем, какие рассказывали про колдунов Пепита и Мария-Хуана. Он больше не верит ни людям, ни священникам, ни даже самому Богу. Ведь если Иисус добр и любит своих детей, почему он заставляет их безвинно страдать? А рассказы о нем, чудесные истории, наполнившие его детство, не относятся ли и они к разряду таких же сказок?

Сантьяго невольно приложил руку к губам. Вот он и договорился до настоящей ереси. Не дай Бог такое произнести вслух…

Он прикрыл глаза, и перед его мысленным взором снова предстала Росенда. Крепкая, горячая, с блестящими при свете свечи глазами, веселой улыбкой на алых губах. Она была живой и настоящей, а святые отцы из книг – сухими, придуманными видениями. И ради них, ради сочиненных ими сказок предали огню подлинное чудо, сотворенное Богом.

Он подошел к окну и выглянул наружу. Прозрачные теплые сумерки опускались на Кадис. По фиолетовому небу неспешно плыли белые с розовой оторочкой облака. Мирная картина счастья, сколько раз он любовался ей из этого самого окна. Боже, как тяжело взрослеть!

В дверь осторожно постучали. Сантьяго рывком обернулся, стук прервал его размышления в тот самый миг, когда он начал нащупывать какую-то общую идею, объединяющую события последних недель.

– Хуан-Антонио, это ты? – спросил он.

Вопрос был праздным, никто, кроме старого слуги, не посмел бы стучаться в комнату молодого гранда, но не спросить Сантьяго не мог, это было частью ритуала.

Дверь отворилась, и в комнату с поклоном вошел Хуан-Антонио.

– Пришел какой-то человек, – произнес он, протягивая серебряный поднос со свернутой в несколько раз запиской. – Морда разбойничья, но ведет себя смирно, – добавил слуга, пока Сантьяго лихорадочно разворачивал записку.

«Тот, кого вы ищете, находится в «веселом квартале». Для чего украли, не могу понять. Держат в чистоте и заботе. В доме охранник и двое слуг. Мой посланник укажет, где он находится. Не расспрашивайте его ни о чем, он совершенно не в курсе дела. П. Г.»

– Если мать спросит, – бросил Сантьяго слуге, снимая со стены кирасу, – скажи, что я скоро вернусь. И про кирасу не вздумай проболтаться!

Хуан-Антонио поклонился и со вздохом вышел. Ему явно не нравилась затея молодого гранда.

Сантьяго надел кирасу, накинул сверху широкий плащ боэмио, полностью ее замаскировавший, и помчался к Педро.

– Так-так-так, – произнес тот, выслушав новость. – Значит, придется атаковать дом.

– Ну, с одним охранником и двумя слугами мы справимся без труда, – ответил Сантьяго.

– Лишь после того, как попадем внутрь, – возразил Педро. – А нам, скорее всего, попросту не откроют дверь. И выломать ее мы не сможем: в доме, где кого-то прячут, надежные запоры и толстые филенки.

– Что же делать? – спросил Сантьяго.

– У меня есть идея, надо кое-что приготовить.

Оставив Сантьяго одного, он исчез в глубине квартиры.

«Если сейчас появится Пепита, – подумал юноша, – это будет весьма некстати. У меня совершенно нет настроения зубоскалить. Придется ее переправить к донье Кларе».

– Готово. – Педро принес кожаное ведро, прикрытое крышкой. – Сейчас надену по твоему примеру кирасу и…

– Мальчики, куда вы собрались? – Донья Клара решительно вплыла в комнату, но Сантьяго хорошо знал, что эта твердая оболочка скрывает мягкое, податливое сердце.

– Видишь ли, мама, – пустился в объяснения Педро, – завтра у нас в Навигацком дополнительный экзамен для выпускников по слову Божьему. Вот мы с Санти решили посидеть в храме и основательно подготовиться.

«Да, – подумал Сантьяго, – в этой семье не могут обойтись без шуток».

– Не говори ерунды, – улыбнулась донья Клара. – Не знаю, мальчики, куда вы направляетесь, но без ужина я вас никуда не пущу. Сантьяго, сними верхнюю одежду и садись за стол.

– Мама, нас пригласили друзья по Навигацкому отпраздновать чудесное спасение Сантьяго, – не моргнув глазом соврал Педро. – Ну посуди сама, какой смысл наедаться перед пирушкой?

– Твой отец, – назидательно произнесла донья Клара, – никогда не выходит из дому голодным. Могу себе представить, чем будут кормить в таверне, куда вы спешите. Уж поверьте мне, вы никуда не опоздаете. Сперва поешьте здоровой домашней еды, а потом пируйте на здоровье.

– Мама, мама, – укоризненно произнес Педро, – ты же сама учила, что опаздывать нехорошо. Санти виновник торжества и должен встречать гостей.

– А я уже тарелки расставила, – огорченно произнесла донья Клара.

Посланник Гонсалеса ожидал у входа, опершись спиной о косяк двери. Увидев сбегающих по лестнице юношей, он рывком оторвался от косяка и молча двинулся по улице. Педро и Сантьяго пошли следом.

– Из-за ее мелочной опеки, – рассерженно пробормотал Педро, – я не сумел надеть кирасу. Наверное, ей легче увидеть меня с раной в животе, чем отпустить из дому на пустой желудок.

– Не говори глупостей, – возразил Сантьяго, – донья Клара тебя сразу отпустила и даже не особенно сопротивлялась.

– Санти, – сверкнул глазами Педро, – мать прекрасно понимает, что ей нечем меня остановить. Все ее упреки и причитания просто дань прошлому. Но из-за этой дани, когда дело дойдет до драки, я могу оказаться в неприятном положении.

Пока они добрались до «веселого квартала», над Кадисом уже повис высокий сиреневый вечер.

– Милейший, – обратился Педро к посыльному, протягивая ему монету, – раздобудь-ка нам факел. Я не намерен пачкать ноги в дерьме, которое валяется тут на каждом углу, или шлепать по лужам помоев.

Посыльный кивнул, ловко подхватил монету и скрылся в одной из подворотен.

– Ты не преувеличиваешь? – удивился Сантьяго. – Я вчера тут немало погулял и ни в чем не испачкался. Да и луна, смотри, какая, видно будто днем.

– Тсс, – Педро поднес палец к губам. – Скоро ты все поймешь.

Посыльный появился, держа в руке пылающий факел, и довел друзей почти до самого конца квартала, где улочки упирались в старую крепостную стену, построенную еще маврами. Стена проходила по кромке скалы, отделяя город от океана, и зеленые волны жадно точили ее основание. Когда-то она была единственной защитой от врагов, мавры возвели ее столь основательно, что ремонт практически не требовался.

Захватив Кадис, испанцы сочли стену недостаточно надежным укреплением, и на прибрежных скалах был выстроен могучий форт, ощетинившийся пушками. Стена утратила свое значение, сейчас ее даже не охраняли, часовые, прогуливавшиеся по стенам форта на расстоянии нескольких десятков брасов, лишь изредка озирали ленивым взором покрытые черным мхом камни. Опасность могла прийти только из глубин океана, поэтому все внимание часовых, подкрепленное десятками пушечных жерл, было обращено в противоположную сторону.

Небольшой одноэтажный дом, на который указал посыльный, примыкал к стене, слева находилась помойка, на которой мелькали тени бродячих собак, справа громоздились неосвещенные лачуги. Педро взял факел из рук посыльного, тот отступил назад и мгновенно растворился в темноте.

– Мой план таков, – быстро заговорил Педро. – В ведре политые оливковым маслом старые вещи. Хорошо политые, полыхнут – любо-дорого смотреть. Дверь открывается направо, ты станешь слева, я подожгу тряпье прямо перед ней и начну орать: пожар, горим, спасайтесь! Десять из десяти, – они откроют дверь, взглянуть, что происходит. Тогда уж ты не зевай, ну и я подбавлю. Начали?

– Давай, – кивнул Сантьяго, устремляясь к указанному месту.

Невозмутимая луна наблюдала за очередной потехой на улице «веселого квартала». Она многое повидала за свою долгую жизнь, бесстрастная царица сумерек и равнодушная владычица мрака. Разве мог удивить ее какой-то юноша, почти мальчишка, поджигающий старую одежду в кожаном ведре?

Педро не пожалел масла, пламя столбом устремилось вверх.

– Горим, – заорал он истошным голосом, – спасайтесь!

Сантьяго тоже хотел крикнуть, но не смог. Ему было неудобно орать на всю улицу, это противоречило полученному воспитанию и манерам.

– Гранд никогда не повышает голос, – повторяла мать, – кричат погонщики мулов, водоносы и уличные торговцы. Благородного человека можно распознать по манере говорить. И удача, и неудача не выводят его из ровного расположения духа. Поэтому речь его всегда негромка и уравновешена.

– Пожар! – между тем надрывался Педро. – На помощь, люди добрые!

Однако призыв его остался неуслышанным, ни одна дверь не отворилась, ни один из обитателей «веселого квартала» даже не подумал высунуть нос из дому. Разозленный Педро подхватил мечом одну из пылающих тряпок и бросил ее под дверь. Через щели в пороге дым повалил внутрь дома, спустя несколько мгновений дверь распахнулась, отбросив в сторону пылающую тряпку.

– Это кто здесь дурью мается? – проревел крупный детина, выходя за порог. – Сейчас я этому озорнику яйца за уши засуну.

На его боку покачивался длинный меч в ножнах, судя по всему, это и был охранник. Сантьяго отвел правую руку и что было силы врезал ему по уху. Охранника отбросило на середину мостовой, но он тут же выхватил меч и бросился на обидчика. Ни силы, ни резвости ему было не занимать, однако владел мечом он весьма посредственно. Возможно, для драк в припортовых тавернах этого умения было достаточно, но для схватки с выпускником Навигацкого, потратившим годы на учебные бои, его явно не хватало. Тремя движениями Сантьяго выбил меч из рук охранника и, подняв свой на уровень его глаз, приказал:

– Хочешь уцелеть, веди в дом и показывай, где прячете Фердинанда.

– Фердинанда! – заревел униженный охранник. – Получай Фердинанда! – Он выхватил из-за голенища сапога нож и ловко метнул его в Сантьяго. Нож угодил в левую часть груди, прямо напротив сердца, и если бы не кираса, вошел бы в тело по самую рукоятку. Наткнувшись на металл, нож зазвенел и отскочил в сторону, охранник, взревев от неудачи, потянулся к голенищу второго сапога, но тут подскочивший сзади Педро проткнул его насквозь. Сантьяго видел, как блестящее острие выскочило из живота охранника, и сразу вслед за ним фонтаном брызнула кровь.

Охранник захрипел, оседая на мостовую, Педро резко выдернул меч из его тела и бросился к двери. Там уже стоял Сантьяго.

– Я с факелом иду впереди, – бросил Педро, – ты за мной. Прикроешь меня, если что.

Одного из слуг они обнаружили на кухне, он забился в угол, для защиты выставив перед собой большой медный таз.

– Где Фердинанд? – крикнул Сантьяго.

– У нас нет никакого Фердинанда, – испуганно пролепетал слуга.

Педро схватил со стола большую глиняную кружку и запустил в таз, поблескивающий при неровном огне факела. Кружка разлетелась на кусочки, а слуга втянул голову в плечи и заверещал, точно заяц.

Педро отодвинул таз, взял его за ухо и вытащил из угла на середину кухни.

– Где вы прячете мальчика, показывай!

Слуга осторожно поставил таз на стол и двинулся к выходу из кухни. Сантьяго посторонился, чтобы пропустить его мимо себя, и увидел, что от страха у него мелко трясется нижняя губа.

– Не бойся, – сказал он, – мы не причиним тебе зла. Веди к Фердинанду.

Миновав небольшой коридор, они оказались во внутреннем дворике, о наличии которого невозможно было догадаться, рассматривая дом с улицы. В глубине дворика стояла покосившаяся хибарка, похожая на сараюшку для хранения дров. Слуга отпер большой навесной замок и толкнул дверь.

– Ферди, – позвал Сантьяго, – это я, выходи.

Ему никто не ответил. Педро поднес факел к дверному проему и осветил каморку. На топчане, завернувшись в старое одеяло, сидел мальчик, статью напоминавший Фердинанда. Сердце Сантьяго екнуло, и он шагнул внутрь.

Лицо мальчика было наполовину прикрыто одеялом, оставляя свободными только лоб и расширенные от испуга глаза. Сантьяго протянул руку и осторожно сдвинул одеяло. О Боже, это был не Фердинанд, а похожий на него мальчик, Гонсалес не зря расспрашивал про особые приметы.

– Как тебя зовут? – мягко спросил Сантьяго.

– Гуга, – прошептал мальчик.

– Не бойся, Гуга, мы отведем тебя к родителям. Где ты живешь?

– Мой отец – хозяин таверны «Белый лев».

– Ну, это совсем близко, вставай, скоро ты будешь дома.

Мальчик соскочил с топчана и сбросил одеяло. На нем было только нижнее белье.

– А где твоя одежда? – спросил Сантьяго.

– Забрали. Я так сижу. Днем даже жарко, а ночью в одеяло кутаюсь.

– Ах ты, негодяй! – раздался со двора крик Педро и вслед за ним стон, перешедший в хрип. Сантьяго выхватил меч из ножен и бросился наружу. Слуга, в стремительно расползающейся из-под него черной луже, лежал на боку, мелко суча ногами.

– Хотел мне кинжал в спину всадить, – пояснил Педро. – Зашел сзади, думал, я не вижу.

– А где второй слуга? – озабоченно проговорил Сантьяго. – Как бы он за подмогой не побежал, отыщи его.

– Сейчас. – Педро перехватил у него факел и с мечом наперевес устремился в дом. Мальчик, снова закутанный в одеяло, вышел из хибарки.

– Давно тебя похитили? – спросил Сантьяго.

– Две недели назад.

– Ты знаешь, зачем тебя тут держали?

– Знаю, – Гуга не по-детски тяжело вздохнул. – Почти каждый день слуга, не этот, – он презрительно указал рукой на бездыханное тело в луже крови, – а другой, приводил мальчика и показывал на нем, как я должен буду ублажать важную персону.

– Он называл его имя?

– Нет. Говорил, что это очень, очень важная и влиятельная персона и что мне повезло и я должен радоваться.

– Чему радоваться? – удивился Сантьяго.

– Тем, кто понравится персоне, отваливают большие деньги. Но мне даже смотреть на это было противно, а уж самому делать… – Гуга издал звук рвоты, точно его и в самом деле затошнило.

– Содомиты проклятые! – вскричал Сантьяго. – Вот уж не знал, что в благочестивом Кадисе может такое произойти.

– Благочестивом? – удивился Гуга. – А, вы, наверное, из белого города, в нашем квартале никому даже в голову не придет так говорить.

– Если ты отсюда, – удивился Сантьяго, – как же попался?

– Фью, – присвистнул мальчик, – хотел легко сшибить пару монет, вот и залетел.

– Скажи, тот мальчик, ну, который тебе все показывал, он твоих лет или младше?

– Не знаю, с виду щуплый, наверное, младше меня будет.

– А волосы, волосы какого цвета? – с облегчением спросил Сантьяго.

– Желтые, что твоя солома. Вообще, не приглянулся мне этот мальчонка. Ему явно нравилось то, что с ним делали, а еще больше то, что он сам делал. Тьфу! – Гуга плюнул на труп слуги.

– Иди, иди, – раздался из глубин дома голос Педро, и вскоре он появился во дворе, толкая перед собой мужчину средних лет, с выпирающим брюшком и длинными, блестящими при свете луны волосами. Сантьяго не сдержал гнева и сходу залепил ему звонкую пощечину.

– Проклятый содомит, сейчас я выпущу тебе кишки!

Мужчина задрожал и рухнул на колени.

– Пожалейте, благородный господин! Не верьте россказням этого испорченного мальчишки!

– Немедленно говори, кто эта важная персона, любящая содомские утехи.

Слуга молча расстегнул ворот рубахи и склонил шею.

– Убейте меня, благородный господин. Если я выдам, тоже умру, но более страшной и мучительной смертью. И вся моя семья поплатится. Лучше убейте сразу.

– Какая еще семья у такого подонка, как ты?! – вскричал Сантьяго.

– Жена и две дочери, – смиренным тоном ответил слуга. – Истинные католички, чистые души. Пожалейте, благородный господин! Ради них пожалейте!

– Как же ты живешь с таким грехом, исчадие ада? – спросил Сантьяго, опуская меч.

– Я ведь не сделал никому зла, – ответил слуга. – Никого не взял силой, не принудил, не обманул. Имел дело лишь с тем, кто хотел того же. Даже этого мальчишку не тронул, хотя мог. Спросите у него, пусть подтвердит.

– Хорошо, я сдам тебя альгвазилам, – согласился Сантьяго. – Пусть они разбираются.

– Я могу идти домой? – спросил Гуга. – Не хочу больше видеть эту паскудную харю.

– Эй, а где же Ферди? – вмешался Педро. – Или тут прятали двух мальчиков?

– Ошибка, – мрачно произнес Сантьяго. – Видимо, в нашем прекрасном Кадисе развелось слишком много содомитов. Давай отведем Гугу в «Белый лев», к родителям, а этого сдадим представителям закона. Свяжи ему руки, да покрепче.

– Отведите сначала его, – вдруг произнес Гуга. – Если отец узнает, что этот негодяй меня сторожил, он разорвет его на части.

– Парнишка прав, – подтвердил Педро. – Я знаком с хозяином «Белого льва», свирепого нрава мужчина.

Дежурный альгвазил внимательно выслушал Сантьяго. Он явно намеревался тихо скоротать вечерок, отхлебывая из кувшинчика паго нобле, доброе вино хорошей выдержки, но тут черти принесли этого гранда с его проблемами.

– Досточтимые сеньоры! Конечно же, я верю каждому вашему слову и приму меры для выяснения обстоятельств. Однако не могу не заметить, что состою на службе в Кадисе уже более десяти лет, но о подобном слышу впервые.

– Наверное, ты служишь в каком-то другом Кадисе, – вмешался Педро, – скорее всего, в небесном. Вот тебе мой совет, поскольку дело идет о содомском грехе, то есть о нарушении законов Писания, передай его святым отцам. Они разберутся.

– Я принимаю ваш совет с величайшим почтением, – ответил альгвазил. – Мы разберемся, не волнуйтесь, уважаемый идальго. Сами или с помощью инквизиции, но разберемся.

– А теперь поспешим в «Белый лев», – сказал Педро, потирая руки. – Зная Фелипе, его хозяина, я чувствую, что нас ждет славный ужин. Ты ведь бывал в этой таверне, Сантьяго?

– Ни разу. Я вообще только вчера впервые оказался в «веселом квартале».

– Серьезное упущение с твоей стороны. Ах да, ты же сторонник целомудренности и воздержания. Надеюсь, эта дурь уже вылетела из твоей головы и в Санта де ла Пенья ты вкусил плодов благосклонности прекрасных дам?

– Тсс, – оборвал его Сантьяго. – С нами ребенок.

– Ребенок! – вскричал Педро. – Да ты взгляни на его лукавую физиономию! Клянусь, в горизонтальных делах он куда более осведомлен, чем ты. Ну да ладно, поговорим за ужином.

Хозяин «Белого льва», пузатый, с волевым лицом и руками толщиной с баранью ляжку, при виде сына замер, словно пораженный столбняком, а затем сгреб его в охапку и прижал к груди.

– Не чаял я тебя увидеть, Гуга, – глухо произнес он. – Думал, ты давно уже в Генуе или Венеции.

Две слезы прокатились по его пористым щекам, испещренным точками черных угрей.

– Мать из храма не выходила, – Фелипе выпустил сына и рукавом отер лицо. – Просила чуда, и вот, допросилась. Она только вернулась с вечерней мессы. Беги к ней.

– Это мои спасители, гранд де Мена и…

– Педро я помню, – пробасил Фелипе. – Хорошо помню.

– Если ты о долге, – небрежно произнес Педро, – то я как раз собирался…

– Ни слова больше! – вскричал хозяин «Белого льва». – Это я ваш должник. На веки вечные! В любое время угощение за счет таверны.

– Мы как раз собирались поужинать, – начал было Педро, но Фелипе снова прервал его.

– Садитесь вон за тот стол, в самом углу. Я мигом распоряжусь, вам принесут. Побегу к жене, там, поди, пол уже промок от слез.

Друзья направились к указанному хозяином месту. «Белый лев» выглядел значительно богаче той таверны, в которой день назад Сантьяго узнавал дорогу к Аделберто. На стенах вместо чадящих факелов ярко горели свечи в начищенных бронзовых подсвечниках, стены и потолок были чисто побелены. Деревянный пол также был чист, а столы и лавки если и не были новыми, то по крайней мере казались такими.

Не успели они усесться за стол, как к ним подлетел разбитного вида паренек и аккуратно, без стука поставил на стол кувшин и две кружки.

– Хозяин лично распорядился, настоящее вьехо. Что закажете на ужин?

– Седло барашка, как обычно, – начал распоряжаться Педро. – Только скажи повару не жалеть лука. А пока подай свежий хлеб, маслины и оливковое масло с солью и перцем.

– Не извольте беспокоиться, все сделаем в лучшем виде, повар помнит, как вы любите, дон Педро. А лук у нас превосходный, прямо из Санта де ла Пенья, хозяин позавчера на «Сан Мартине» взял.

– Да ты, я смотрю, тут завсегдатай, – удивился Сантьяго, наливая вино.

– Ну уж, завсегдатай, заходил пару раз. Завсегдатаем был Иносенсио.

– М-м-м, вкусно, – промычал Сантьяго, отхлебнув из кружки. – Что такое настоящее вьехо?

– Трехлетнее вино, выдержанное в дубовых бочках. Его здесь подают только самым дорогим гостям. Наверно, потому, что стоит оно весьма дорого, – Педро расхохотался и осушил свою кружку до дна. – Добрая штука. Ну, Санти, что будем делать? Оборвалась ниточка.

– Понятия не имею. Впору прийти в отчаяние…

– Ну, до отчаяния еще далеко. Одно доброе дело сегодня мы сделали. Иди знай, может, оно повлияет на поиски Ферди?

– Да как оно может повлиять? Ложный след! После ужина пойдем к Гонсалесу. Он, конечно, сработал, но впустую. Пусть ищет дальше. А от него – прямо к Аделберто.

– Выходит, ты знаешь, что нужно делать. Замечательно! А пока давай перекусим, видишь, хлеб нам несут. У Фелипе замечательный повар, такой выпечки ты еще не пробовал.

Педро отрезал ломоть от пышного каравая, принесенного тем же пареньком, понюхал идущий от хлеба пар, нарочито облизнулся, окунул его край в миску с оливковым маслом, дал ему впитаться и быстрым движением, не уронив ни капли, отправил в рот.

– Безумно, – дожевав, произнес он, – давай пробуй.

– Педро, – укоризненно произнес Сантьяго, – неужели ты забыл наставления святых отцов? Так едят простолюдины, неучи, мы же должны…

– Да ничего мы не должны, – отрезал Педро, снова окуная ломоть в масло. – Ну, может, родителям своим, сестрам и братьям. А больше никому.

– Даже королю и королеве? – прищурившись, спросил Сантьяго.

Педро расхохотался.

– Святая Дева, я и не подозревал, что ты столь наивен! – Он повторил процедуру с окунанием, но на сей раз продолжил говорить с набитым ртом: – Король и королева помогают тебе в поисках украденного брата? Они хранили тебя, пока ты болтался в шлюпке посреди моря? Неужели это они уберегли твою грудь от меча скандального болвана Ленсио? Что же ты молчишь, отвечай!

– Хорошо, – кивнул Сантьяго. – А Богу ты тоже ничего не должен?

– Богу? – задумчиво произнес Педро. – Как сказать, и да, и нет.

– Только что ты зарезал двух испанцев, – продолжил Сантьяго. – Двух католиков, двух сынов Божьих, и как ни в чем не бывало сидишь сейчас за столом, ешь хлеб, наслаждаешься вином, начисто позабыв о двух еще не остывших трупах.

– Они уже остыли, успокойся, – ответил Педро, вылавливая из второй миски крупную черную маслину. – Отвечу тебе по порядку, как учил нас падре Игнасио. По моему глубокому убеждению, Бог нуждается в наших молитвах, поэтому и посылает в мир страдание. Когда люди вспоминают о Боге? Только когда им плохо!

– Не все, Педро. Есть такие, кто думает о нем и в часы благополучия.

– Есть, разумеется. Но их очень мало. Большинство нормальных людей бежит в храм, если приходит беда. Я же не хочу, чтобы Иисус напоминал мне о своем существовании таким образом. Поэтому хожу в храм и читаю молитвы каждый день. Если это ты называешь долгом Богу, то я его выполняю. Но как человек разумный, а не как тупой фанатик.

– Кто тебя научил такому подходу? Что-то я не припомню подобных речей на уроках богословия в Навигацком.

– Я сам сообразил, – небрежно ответил Педро и налил в кружки вина. – Давай выпьем за разум. Не зря ведь святые отцы его в нас старательно развивали.

Друзья выпили, и Сантьяго, последовав примеру Педро, окунул хлеб в оливковое масло и отправил в рот.

– Действительно вкусно.

– Кто бы сомневался! Так вот, про убитых католиков. Есть вещи, Санти, на которые нужно смотреть проще. Ты бы предпочел, чтобы один из нас остывал на мостовой «веселого квартала»? Когда тебе в грудь или спину тычут нож, нет разницы, какому Богу молится тот, кто держит этот нож. Моя жизнь – прежде всего и важнее всего. Мертвые не могут вести ученые разговоры о Боге, о вере, о милосердии и справедливости. Все это доступно только живым. Так же как и седло барашка!

Хозяин таверны лично поднес к их столу большое блюдо из обожженной глазурованной глины, на котором дымился внушительный кусок мяса с торчащими в разные стороны костями.

– Приятного аппетита! – Он поставил блюдо перед друзьями и, взяв из рук подавальщика большую миску с луком, обильно посыпал им мясо.

– Лук из Санта де ла Пенья! – торжественно объявил Фелипе. – Слаще меда и сам во рту тает!

Педро первым отрезал изрядный кус и, держа за кость, принялся уписывать. Сантьяго последовал его примеру, на чем и завершилась их богословская беседа.

– В Санта де ла Пенья мне все уши прожужжали россказнями об удивительном луке, – произнес Сантьяго, покончив с первым куском. – Честно признаюсь, мне было смешно и неудобно слушать их бахвальство. Нашли чем гордиться, думал я. Лук и лук, что уж в нем такого может быть?! А сейчас должен признать свою ошибку. Действительно, есть чем!

– Лук из де ла Пенья, – воскликнул Педро, захватывая щепотью несколько крупных кусочков, – нет ничего лучше к мясу! И к рыбе, и просто с хлебом. Давай же выпьем за процветание этого чудесного края, за их лук и за твое удивительное спасение!

– Я больше не стану пить, – отказался Сантьяго. – И тебе не советую, черт его знает, где мы можем оказаться этой ночью.

– Так ты предлагаешь запивать седло барашка водой? – сморщив лоб и скривив губы, спросил Педро.

– Я предлагаю пить поменьше, а есть быстрее, – ответил Сантьяго.

Когда на блюде остались только обглоданные кости, Педро подозвал к столу хозяина таверны.

– А вот расскажи нам, милейший, – спросил он, ковыряясь в зубах ногтем, – почему ты не сумел отыскать своего сына? Ты же в «веселом квартале» каждую собаку знаешь?

Фелипе развел руками. На его грубом лице прорисовалась гримаса обиды и раздражения.

– Все сволочи, – в сердцах произнес он. – Кого только я не расспрашивал, сколько денег заплатил – да без толку. Пожрать на дармовщинку, насыпать полный карман обещаний – тут каждый горазд, особенно в нашем квартале. А помочь – дудки. Лучше вы мне расскажите, кто вас на Гугу вывел?

Педро развел руками:

– Увы, милейший Фелипе, я не могу назвать имя, сам понимаешь почему. Но услуга за услугу, мы спасли твоего сына, а ты, если услышишь что-то про другого украденного мальчика, брата моего друга, дай знать. Зовут его Фердинанд, и он примерно тех же лет, что Гуга.

– Украден сын гранда де Мена? – вытаращил глаза Фелипе. – Что творится в нашем городе?!

Когда друзья вышли из таверны, над Кадисом уже висела ночь. Свора бродячих собак сидела напротив входа, жадно втягивая ноздрями воздух, наполненный ароматом жареного мяса.

– Брысь отсюда, – замахнулся на них Педро, но собаки не тронулись с места, лишь вожак, крупный пес, сидевший перед сворой, приподнял верхнюю губу и, обнажив клыки, угрожающе зарычал.

– Ради достойного завершения вечера ты хочешь ввязаться в драку с шелудивыми псами? – спросил Сантьяго. – Оставь их в покое. Знаешь, а ведь дом Аделберто отсюда в двух шагах. Пошли, наведаемся сначала к нему, а уж потом к Гонсалесу.

– Давай, – согласился Педро. – Он наверняка ночная тварь, как и все в этом квартале, и не должен еще спать.

Однако, несмотря на усердный стук, дверь дома Аделберто так и не отворилась. Зато распахнулось окно напротив, и проститутка, уже знакомая Сантьяго, снова предъявила свои прелести, освещенные мерцающим светом свечи.

– Зря стучитесь, красавчики. Он еще вчера утром уехал. Зачем вам скучный старик, заходите ко мне, весело проведем время.

Не в состоянии вымолвить ни слова, Педро прилип глазами к обнаженным бедрам проститутки, однако Сантьяго вид дряблой плоти только разозлил.

– У нас важные дела, – буркнул он. – Пошли, Педро.

– С двоих меньше возьму! – крикнула женщина, в надежде удержать клиентов, но Сантьяго решительно пошел прочь, и Педро ничего не оставалось, как последовать за ним.

– А ведь хороша, шлендра, – сказал он, нагнав друга. – Чего тебя понесло, не зашли, так хоть бы посмотрели?

– Охота тебе разглядывать припортовых шлюх, – сердито бросил Сантьяго.

– Бог создал женскую красоту, – ответил Педро, – и вложил в мужское сердце желание ею любоваться. Так что мы просто-напросто выполняли бы волю Иисуса.

– Философ доморощенный, – усмехнулся Сантьяго. – Расскажи это духовнику на исповеди, посмотрим, что он тебе ответит.

– Не все, не для всех, не везде и не всегда – вот мой девиз! – нараспев произнес Педро, незаметно для себя самого все-таки употребивший большую часть кувшина. Доброе вино трехлетней выдержки пилось как вода, однако сейчас ноги заметно ослабели, а мысли пришли в несколько смятенное состояние. Этот подвиг не прошел незамеченным мимо Сантьяго, но, попросив товарища поменьше пить, он почти сразу пожалел о сказанном, ведь Педро сегодня убил двух человек.

Окна лавки Гонсалеса были темны, и товарищи отправились по домам. Педро, несмотря на протесты Сантьяго, довел его до порога и успокоился лишь тогда, когда за грандом захлопнулась дверь с бронзовой мордой льва, сжимающей в зубах витое кольцо.

Ночь выдалась жаркой, и родителей Сантьяго обнаружил в патио, возле фонтана. От его ледяных струй по двору растекалась влажная прохлада. Мать сидела на низкой кушетке, обитой тисненой сарагосской кожей, сжимая в руках томик с Псалмами, а отец в мрачном раздумье глубоко погрузился в кресло, сплетенное из виноградной лозы.

– Что нового? – спросил он, увидев сына.

– Пока все по-прежнему, – ответил Сантьяго, – была ниточка, но оказалось ложной.

– Да-да, – словно ожидая такого ответа, пробормотал отец.

– Бог наказывает нас, Мигель, – с мрачной убежденностью произнесла сеньора Тереза. – Наказывает за обман. Это уже второй ребенок…

– Ах, замолчи, прошу тебя! – с внезапным раздражением воскликнул отец. – Сантьяго, – добавил он после небольшой паузы, явно желая сменить тему, – как прошел день?

– Спокойно, – не моргнув глазом соврал Сантьяго. Матери совершенно ни к чему было знать о кровавых стычках в «веселом квартале». Потом он все расскажет отцу, не сейчас.

– Мы с Педро проверили несколько мест. Завтра продолжим. Надеюсь, повезет больше.

– Хорошо. А сейчас иди к себе, – отец устало прикрыл глаза.

Сантьяго пожелал родителям спокойной ночи и удалился.

«О каком обмане говорила мать? – думал он, поднимаясь по лестнице в свою комнату. – Она всегда учила меня и Ферди не врать, быть честными перед людьми и Богом. И верила в то, что говорила. Скорее всего, речь идет о каком-то нарушенном религиозном обете».

Сантьяго заснул, едва успев снять платье, и не просыпался до самого утра. Ему снилась Росенда.

Жаркую ночь сменило еще более жаркое утро. Горячий воздух волнами вплывал в распахнутое окно, солнце слепило с такой силой, что Сантьяго пришлось прикрыть жалюзи.

Он решил не дергать Педро, а сам навестить Гонсалеса. В столь ясный день площадь перед его лавкой будет переполнена народом, поэтому можно без опаски идти одному.

Его предположение оправдалось, и, пробираясь через весело гудящую толпу, он вдруг почувствовал себя на празднике, посреди длинного дня ярмарки, когда в Кадис собиралось почти все население прибрежных городков и деревень. Ему вдруг стало душно, он резко сменил направление и пробился к причалам. Там, у воды, было куда прохладнее, от океана веяло свежестью, которая на площади терялась среди сотен потных тел.

На пирсах, свесив ноги, сидели рыбаки, выставив перед собой длинные удилища. Они напоминали кавалерийских рубак с пиками наперевес, готовых ринуться в лихую атаку. Лазурная вода океана была прозрачна, и Сантьяго без труда различал сотни рыб, тучами круживших перед пирсами.

Мальчишки для развлечения швыряли в воду лепешки, к ним бросалось столько рыб, что их высунутые из воды головы образовывали движущийся островок. Лепешка каталась по нему, подталкиваемая рыбьими носами. Из-за тесного соседства невозможно было раскрыть пасть, чтобы отщипнуть кусочек. Живой островок мотался взад-вперед перед визжащими от восторга зрителями на пирсе, пока из глубины океана не поднималась крупная рыбина, раздвигала мощным телом мелюзгу и одним большим хапом заглатывала хлеб.

Мальчишки бросали еще и еще, возбужденно обсуждая судьбу каждого кусочка, а рыбаки лишь поругивались: из-за этой возни у них почти не клевало. Ругались они беззлобно, зная, что мальчишкам скоро прискучит это занятие и они займутся чем-нибудь другим, а прикормленная рыба кинется на приманки.

Надышавшись свежестью, Сантьяго отправился в лавку Гонсалеса. Хозяин выбрался из глубин своего лабиринта при первом же звяканье дверного колокольчика.

– Нижайший поклон досточтимому гранду де Мена, – произнес он своим скрипучим голосом, вовсе не собираясь склоняться в поклоне. – Имею честь приветствовать вас этим прекрасным солнечным утром. Надеюсь, что полученные сведения принесли вам пользу.

Сантьяго едва заметно поморщился. Витиеватое многословие Гонсалеса раздражало.

– К сожалению, – коротко ответил он, – это оказался не тот мальчик.

– Не тот? – изумленно всплеснул руками Гонсалес. – Да что вы говорите?!

В его голосе явно звучала фальшь, и Сантьяго вдруг показалось, будто Гонсалес специально подсунул ему ложный след. Но для чего, с какой целью? Неужели у него есть какая-то скрытая выгода в его деле? Маловероятно, скорее всего, виновата его дурацкая манера выражаться.

– Мне нужен мой брат, – произнес Сантьяго. – Мой брат Фердинанд, а не сын хозяина таверны из вашего квартала.

– Я искренне сожалею о допущенной ошибке, – проскрипел Гонсалес. – Но поскольку вы не сообщили мне никаких особых примет…

– У Фердинанда нет ничего особого, – оборвал его Сантьяго. – Не стану же я придумывать приметы специально для тебя.

– Ну что вы, что вы, досточтимый гранд, – в притворном испуге поднял брови Гонсалес. – Моя цель помочь вам, а не запутать! Увы, но никаких других сведений об украденных мальчиках ко мне не поступало.

– А ты бы не мог предпринять…

– Поверьте, – решительно перебил его Гонсалес, – я делаю все, что в моих силах. Увы, распущенность царит в нашем городе, содомиты чувствуют себя чересчур привольно. Нужен еще один преподобный отец Гаудиос, чтобы перевернуть Кадис, иначе нам несдобровать. Что же касается ваших денег – они пущены в ход и, я надеюсь, принесут желаемые плоды. А пока, – он картинно развел руками, – пока я ничем не могу быть вам полезен, хотя уверен, что вскорости… – Он замолк, не завершив фразу. Сантьяго кратко поблагодарил его, распрощался и вышел. Делать было нечего, оставалось только ждать.

Он рассеянно прошел через припортовую площадь, миновал Аделантадо и оказался на площади перед собором. Там творилось что-то непонятное. Толпа окружила возвышение, на котором стоял человек, прикованный железными цепями к столбу. Непонятность длилась не больше мгновения, услышав бой барабана, Сантьяго понял, что происходит.

Он стал огибать толпу, стараясь не смотреть на страшное зрелище, но глаза сами возвращались к осужденному. Тот стоял, опустив голову, и что-то бормотал себе под нос. Вдруг перед его лицом взметнулся язык пламени, видимо, палач поднес факел к хворосту, и жуткий вопль заглушил шум толпы. Человек задрал лицо к небу и заорал что-то на незнакомом языке. Он вопил так истошно, словно сила крика могла приглушить величину боли.

– Кого жгут? – спросил Сантьяго в спины зрителей.

– Еврея, – не оборачиваясь, ответили ему. – Притворялся благочестивым католиком, а втайне вершил свои гнусные обряды.

– От святых отцов скрыться невозможно, – добавил кто-то. – Поделом ему, поделом, Бога нельзя обманывать.

– Зачем Испании чужеродцы? – сердито воскликнул кто-то из толпы. – Выгнать их всех, да побыстрее. Мало нам собственных еретиков?

Ветерок принес от костра пылающее дыхание пламени, добавив его к полуденному зною, еретик на костре захлебнулся плачем и стих, вонь паленого мяса наполнила площадь. Сантьяго захотелось укрыться от жары в прохладном полумраке собора, и он направился к его высокому входу.

Ереси не место на святой земле Испании, да, тут он согласен с инквизицией. Его всегда пугала эта мрачная институция церкви, но добрая улыбка отца Бартоломео заставляла верить в лучшее. Верить, что отцы в сутанах с капюшонами, оставляющими в тени лица, действуют во благо родины, народа и веры.

На ступенях, ведущих к собору, сидел кадисский сумасшедший по кличке Амен. Никто не знал, сколько ему лет, годы, проходя мимо, не старили его. Сантьяго помнил нищего, сколько помнил себя самого: с кудлатой седой шевелюрой, полураздетого в любую погоду, с позеленевшим медным крестом на груди и в деревянных башмаках на черных от грязи босых ногах. Кличку свою он получил за постоянное повторение слова «амен». Им он отвечал на любое обращение, на случайно услышанную фразу, на лай собаки, воркование голубя, удары грома, колокольный звон.

– Его душа уже перешла в иной мир, – как-то объяснил Сантьяго падре Бартоломео, – и только бренная оболочка застряла в нашем. Он видит, что все от Господа, любое слово и дело вершатся в соответствии с Его волей, и поэтому на все говорит «амен».

Проходя мимо, Сантьяго бросил в раскрытую ладонь нищего мелкую монетку. Тот сжал ладонь, искоса глянул на Сантьяго, но вместо «амен» отрицательно повел головой.

– Этим не отделаешься, – произнес он дребезжащим голосом. Сантьяго замер. Нищий никогда не заговаривал не только с ним, но и вообще с кем бы то ни было.

– Хорошо, – сказал он, доставая монету покрупнее. – Столько хватит?

– Нет, – ощерил зубы нищий, хватая деньги.

– Чего же хочешь?

– Душу давай!

– Не много ли ты просишь? – улыбнулся Сантьяго. Непомерность требования сумасшедшего рассмешила его.

– Тогда на костер! – жарко прошептал нищий. – На костер, немедленно на костер!

Он встал со своего места и побрел через площадь, направляясь к ближайшей харчевне.

– Бедный дурачок, – прошептал Сантьяго. – Наверное, давно голодным ходит. Ну, на эти деньги его накормят до отвала.

Он переступил порог собора и спустя несколько мгновений погрузился в тишину и прохладу. Сантьяго приходил сюда каждое воскресенье на протяжении многих лет и знал тут каждую плиту, каждую скульптуру и картину, как знают страницы любимой, много раз читанной книги.

За последним рядом пустых скамеек он заметил коленопреклоненную фигуру и сразу узнал падре Бартоломео.

«Он ведь входит в трибунал инквизиции, – подумал Сантьяго. – Видимо, следил за выполнением приговора».

Он подошел к падре и опустился рядом с ним на колени. Тот повернул голову, улыбнулся, и от этой улыбки у Сантьяго стало легко на сердце.

«Все-таки он святой, – решил Сантьяго. – Иначе чем объяснить такое воздействие на меня? Ведь только что было тяжело, плохо и неприятно, но стоило лишь заглянуть в глаза падре, и все перевернулось».

В соборе витал запах горелого мяса. Падре Бартоломео закончил молиться, поднялся на ноги и перекрестил стоящего на коленях Сантьяго.

– Благослови тебя Господь, дитя мое, – мягко произнес он. – Надеюсь, ты принес мне добрые вести. Ферди нашелся?

– Пока еще нет, святой отец. Ваш человек вывел меня на одного мальчика, но это оказался не тот.

– О-хо-хо, грехи человеческие, – тяжело вздохнул падре Бартоломео. – А как ты оказался на площади, Санти?

– Совершенно случайно. Возвращался от Гонсалеса и…

– В нашем мире не бывает случайностей, – строго произнес падре. – Все предусмотрено и учтено Богом. И сюда Он привел тебя с определенной целью.

– С какой же? – полюбопытствовал Сантьяго, поднимаясь с колен. – Честное слово, отец Бартоломео, я ни о чем не думал и не строил планов, просто оказался на площади и…

– Иисус привел тебя ко мне, – оборвал его падре. – Я не хотел рассказывать, мой мальчик, но Бог настаивает.

Он тяжело вздохнул.

– Ты чувствуешь запах гари, Санти?

– Еще бы!

– Я желал, чтобы мир, в котором ты живешь, был добрым и светлым. Но ты вырос, возмужал, – он с гордостью оглядел воспитанника, – и должен знать правду. Горькую, безжалостную правду.

Он снова тяжело вздохнул, словно не решаясь начать.

– Знай же, Сантьяго де Мена, что на еврейскую пасху, по обычаям этого народа, в мацу, ритуальные сухари, которые они едят, должна быть подмешана кровь невинного христианского мальчика. Теперь ты понимаешь, почему пропадают дети определенного возраста.

Сантьяго оцепенело посмотрел на святого отца.

– Но пасха весной, а сейчас только лето!

– Они специально откармливают детей, чтобы сделать их полнокровнее. Как мы откармливаем гусей или баранов. Поят их сладким вином, заставляют побольше спать, а перед пасхой подвешивают за ноги, перерезают горло и выдавливают всю кровь до последней капли.

– О, звери в облике человечьем! – вскричал Сантьяго. – Как же земля выносит такие создания?!

– Не зря благочестивый король Фердинанд и милосердная королева Изабелла недоброжелательно относятся к этому жестокому племени, – рассудительным тоном ответил падре Бартоломео. – Я слышал, наши благословенные монархи подумывают избавиться от него навсегда, сделав объединенное королевство полностью католическим.

– Но почему, почему? – Сантьяго представил себе Ферди, висящего вниз головой над тазом, полным алой крови, и задрожал от злости и боли. – Какой в этом смысл, почему нужно подмешать кровь в тесто?

– Нипочему, – ответил святой отец. – У этого нет никакого разумного объяснения. Просто они такие. Когда волк перекусывает горло ягненку, он не думает ни о добре, ни о зле. Таким он родился, так устроен и не может жить по-другому.

– О нелюди! О звери! Зачем добрый Бог их создал?

– Чтобы испытать нас. Показать, кем может стать человек без Спасителя.

– Отчего же медлит святая инквизиция, отчего не казнит убийц и мучителей?!

– Нет прямых доказательств. Они ловкие и хитрые и весьма умело скрывают улики. Мы, католики, поборники справедливости и правды. Вера запрещает нам наказывать преступника без доказательств, хоть его вина и кажется очевидной. Справедливость – вот что завещал Иисус! – Падре взглянул на противоположную стену собора, где красовалось огромное распятие, и перекрестился. – Даже к врагам, даже к тем, кто Его предал и продал. Поэтому евреям до сих пор удается избежать возмездия. Но близок час, карающий Бог все видит, все слышит и отомстит за кровь невинных!

– Так вы хотите сказать, что Ферди угодил к ним в лапы?!

– Не берусь утверждать, но вполне вероятно.

– Я возьму меч, – страшным голосом вскричал Сантьяго, – пойду к еврейским лавкам у Пуэрто де Тьерра и буду убивать выродков одного за другим, пока они не признаются, куда дели моего брата!

– Санти, сколько раз я тебе повторял: в гневе ничего не предпринимай. Как правило, поступки, совершенные в раздраженном состоянии, только запутывают положение, а не упрощают.

– Злодеи должны понести наказание!

– Ты прав, Санти, – мягко произнес падре Бартоломео, – но для этого нужно доказать, что они злодеи. Справедливость прежде всего!

– А вот этот, которого сегодня сожгли, – настаивал Сантьяго, – ел мацу на пасху?

– Думаю, что да.

– Какие еще доказательства вы ищете, святой отец? Каждого, чьи губы прикоснулись к этой адской стряпне, можно сжигать на костре.

– Молодость, горячее сердце, – вздохнул падре. – Знай же, что под давлением святого креста и, главное, опасаясь возмездия, многие евреи оставили свой мерзкий обычай. И теперь, чтобы сжечь негодяя, мы должны получить неопровержимые доказательства.

– Мы – это кто? – спросил Сантьяго.

– Трибунал святой инквизиции Кадиса. Поверь, Сантьяго, я не меньше тебя хочу разделаться с проклятым семенем Иуды. И у меня, опять же поверь, есть для этого все возможности и средства. Но! – Падре Бартоломео поднял вверх указательный палец, его излюбленный жест, хорошо знакомый Сантьяго по проповедям. – Иисус велел нам сдерживать себя, быть веротерпимыми и справедливыми. Я никогда не думал, что справедливость окажется для меня столь тяжким бременем.

Он ласково провел пальцами по большому кресту на груди и продолжил:

– Давай рассуждать здраво, Сантьяго. Предположим, ты убьешь трех-четырех евреев. Разумеется, никто о них не пожалеет, но цель не будет достигнута. Ведь среди убитых может оказаться именно тот, кто знает про Ферди, тогда ты своими руками обрежешь ниточку. А уцелевшие испугаются и затаятся еще больше. Не давай волю гневу, тут нужно действовать с умом и осмотрительно. Предоставь это мне.

– Но почему же вы раньше не начали поиски, святой отец?

– Почему ты так решил, Сантьяго? Начал, да еще как. К сожалению, не все усилия немедленно венчает успех. За прошедшие два дня ты сам успел в этом убедиться. Когда твое бешенство схлынет, попробуй еще раз взвесить положение, взглянуть на него под разными углами. Может быть, Всевышний пошлет тебе иное понимание. А сейчас давай вместе помолимся за успех поисков. – И падре Бартоломео снова опустился на колени.

Когда Сантьяго – наконец-то! – вышел из собора, он обнаружил пустую площадь. Толпа уже разошлась, у обуглившегося столба свисали на цепях останки казненного, угли под ним еще тлели. Солнце стояло прямо над головой, на всей площади не было ни клочка тени, и бедолага-стражник погибал от жары, точно приговоренный к сожжению на медленном огне.

По дороге домой Сантьяго почувствовал, что его гнев куда-то пропал, и понял, для чего падре Бартоломео затеял столь длинную молитву. Следуя совету святого отца, он принялся вновь обдумывать ситуацию и быстро пришел к неожиданному для себя выводу.

Версия падре Бартоломео совершенно не совпадала с предположениями Аделберто и Гонсалеса. И тот и другой твердили о содомитах, о евреях не было произнесено ни одного слова. Если бы предположение падре Бартоломео было хоть сколь-нибудь реально, оба пройдохи хотя бы упомянули о такой возможности. С другой стороны, падре даже не вспомнил про содомитов. Кому же верить?

Как ни крути, Гугу захватили не евреи, то есть подтверждается первое предположение, а не второе. Сантьяго вдруг вспомнил слова Росенды про кровожадных андалузцев и сник. Как все похоже! Надо поговорить с отцом, может, он объяснит!

Дверь открыл уже знакомый стражник. Узнав Сантьяго, он молча отодвинулся, освобождая проход.

– Хуан-Антонио, – позвал Сантьяго. Послышался звук шаркающих шагов, и в прихожую из коридора медленно вошел старый слуга.

– Где отец?

– На крыше, с голубями.

Перескакивая через ступени, Сантьяго взбежал на третий этаж и по приставной лестнице выбрался на плоскую крышу. На ее краю была выстроена внушительных размеров голубятня. Гранд де Мена в перепачканном халате, который он непременно надевал, поднимаясь на крышу, стоял, задрав голову, и улыбался.

– Гляди, гляди, – крикнул он, заметив сына, – ишь, как кружит!

Он указал пальцем куда-то вверх, и Сантьяго, вслед за ним задрав голову, заметил белую точку в ослепительно голубом небе. Голуби никогда его не интересовали, и сколько отец ни пытался привить ему вкус к этой забаве, он оставался совершенно равнодушным.

Точка начала стремительно падать вниз, прямо на крышу, Сантьяго подумал, что с голубем что-то произошло и он сейчас расшибется в лепешку, но тот внезапно расправил крылья, сделал круг, сбрасывая скорость, и мягко опустился прямо под ноги гранда. Тот вытянул руку, голубь взлетел и уселся на нее возле локтя. Гранд нежно погладил птицу указательным пальцем по головке, и голубь в ответ глухо заворковал.

Сантьяго решил подождать и не портить отцу настроение тяжелым разговором. Заметив на правой лапке голубя серебряное колечко, он спросил:

– А зачем это кольцо?

– О, это старая магия, – усмехнулся гранд де Мена. – Написано в древних книгах, будто серебряное кольцо помогает птице ориентироваться в пространстве и находить дорогу домой.

Он посмотрел на сына, словно ожидая вопроса, но тот молчал. Понимая, что голуби отвлекли отца от мрачного настроения, он был бы рад поддержать этот разговор, но мысли почему-то смешались, и на ум лезли только вопросы о евреях, инквизиции и содомитах.

– Ну, блуждать особо ему негде, – продолжил гранд, не дождавшись вопроса, – поэтому я окольцевал его на всякий случай. Если честно, это просто метка. Видишь, – он взял левой рукой голубя, ловко перевернул лапками кверху и поднес к лицу Сантьяго, – три риски на кольце?

Сантьяго присмотрелся и утвердительно кивнул.

– Вижу.

– Значит – мой.

– Ну да, – сказал Сантьяго, изо всех сил стараясь поддержать разговор. – Голубей легко спутать, все похожи.

Гранд снисходительно усмехнулся.

– Лишь на первый взгляд. Животные как люди, у каждого свое лицо, свой характер, свои повадки – ошибка невозможна.

– Но ты же их метишь, значит, боишься перепутать.

– С кольцом только этот голубь. Он самый сильный, вожак, остальные следуют за ним.

Гранд открыл дверь голубятни, опустил внутрь птицу и закрыл дверь.

– Ты пришел с весьма решительным видом, Сантьяго. Наверное, хочешь поговорить о чем-то важном?

– Да! – воскликнул юноша, обрадованный тем, что отец сам начинает разговор. Он хотел спросить про кровь и евреев, но его язык вдруг обрел самостоятельность и стал произносить нечто иное. Прислушавшись, Сантьяго понял, что язык выбрал главное, отбросив в сторону примеры и ответвления. Ему оставалось только слушать себя самого, удивляясь, насколько точно он выражает главную суть своих сомнений.

– Ты воспитывал меня словно цветок в оранжерее, – запальчиво говорил Сантьяго. – И вот результат – теперь я никому не верю. Ни падре, которые залезают под юбки прихожанкам, ни власти, назначающей правителями тупых самодовольных дураков, ни знати, покупающей себе мальчиков для содомитских забав, ни святым отцам инквизиции, сжигающим на кострах невинных людей.

Ты помнишь Росенду из Алонги? Почему инквизиторы поверили не ей, а подлецу дрововозу? При мне в Санта де ла Пенья сожгли женщину только за то, что она умела лечить травами. Сегодня перед собором тоже казнили человека, и я уже не знаю, справедливо или нет.

Падре Бартоломео рассказал, будто евреи режут детей и сцеживают кровь в мацу, мавров мы считаем колдунами и нечестивцами, каталонцы называют андалузцев кровожадными ведьмаками, все боятся всех, все ненавидят всех – это просто конец света, отец! Где же правда, где истина?!

– Мне нравятся твои вопросы, Сантьяго, – ответил гранд де Мена, развязывая поясок халата. – Пойдем ко мне в кабинет, поговорим.

Они спустились, Хуан-Антонио подал медный кувшин для омовения рук и пахнущее свежестью полотенце. Гранд омыл руки, уселся в глубокое кресло и снова помрачнел.

– Ну что ж, – произнес он, глядя на устроившегося возле стола Сантьяго, – твое первое плавание оказалось весьма плодотворным. На «Гвипуско» ушел в море юноша, почти мальчик, а на «Сан Мартине» вернулся мужчина. Ты хочешь знать правду и получил право обладать ею. Но она проста и незамысловата.

– Незамысловата? – удивился Сантьяго.

– Да, именно так. Мы действительно оберегали тебя от кое-каких сведений, полагая, что они могут слишком увлечь детское воображение и помешать формироваться характеру. Поэтому не рассказывали тебе о том, что ты узнал сам. Сейчас я обучу тебя двум правилам. Постарайся в дальнейшем вспоминать о них, когда понадобится понять сложную ситуацию.

Сантьяго подобрался, точно перед прыжком. Отец заметил его напряжение и едва заметно улыбнулся.

– Правило первое, – ровным голосом произнес он. – Мир не плоский. А это значит, что в нем встречаются отклонения в ту или иную сторону. То есть наряду со святыми отцами, чье благочестие и набожность не подлежат сомнению, можно натолкнуться и на таких, которые интересуются цветом нижнего белья прихожанок. Ты не должен приходить в восторг от святости первых или впадать в отчаяние от проступков вторых.

Поскольку мир не плоский, невозможно требовать от всех людей быть одинаковыми – похожим должно быть большинство, иначе общество не сможет нормально существовать. Отклонения всегда будут, мудрость заключается в понимании того, где главное, а где отклонения. Когда ты это поймешь, половина твоих вопросов отпадет сама собой.

Сантьяго открыл рот, чтобы задать вопрос, но отец перебил его.

– Спрашивать будешь завтра, сначала обдумай то, что сейчас услышал. Проживи с ним день, переспи ночь, а уж потом приходи задавать вопросы. А сейчас правило второе.

Людьми движет не любовь, а ненависть. Ненависть куда более сильное чувство, именно она подвигает на отчаянные и неразумные поступки. Страх – младший брат ненависти. Другой человек, незнакомец, которого я не понимаю, страшен своей непредсказуемостью. Андалузец не знает, как поведет себя каталонец в той или иной ситуации, мавр не понимает испанца, католик – еврея. Не понимаю, страшусь, а потому ненавижу – вот как оно работает. Проповеди о любви и всепрощении хороши только в храме. Миром движет ненависть, а управляет страх.

– Отец, – воскликнул Сантьяго, – твои слова прямо противоположны тому, что мне твердили с самого детства!

– Это правда взрослых, Сантик, – ответил отец. – Ты теперь мужчина и должен ее знать.

Раздался тихий стук, дверь осторожно приотворилась, и в щели возникла голова Хуана-Антонио.

– Досточтимый гранд, к вам посетитель.

– Извини, сын, договорим позже. Главное я тебе сказал. Обдумай хорошенько мои слова.

Сантьяго поднялся и пошел к выходу. Хуан-Антонио широко распахнул дверь. Возле него на дорожке, напротив колонн в мавританском стиле, окружавших патио, почти прижавшись к шершавой стене дома, стоял человек, которого Сантьяго уже встречал.

«Да, конечно, – подумал Сантьяго, – я видел его в лавке Гонсалеса. Картограф, безобиднейший, надежнейший человек, старый друг Перейры. Интересно, что друг этого пройдохи делает в кабинете отца?»

Он окинул внимательным взглядом картографа, и его приятно обрадовало спокойное умное лицо. Почтение без лести, казалось, было написано на этом лице.

«За обедом расспрошу отца», – решил Сантьяго, но почти сразу позабыл о своем решении.

В своей комнате он принялся рассматривать события последнего времени с точки зрения двух правил. Да, многое сходилось, некоторые из мучивших его вопросов действительно отпали сами собой, но жить в таком мире Сантьяго совершенно не хотелось. Он был жесток, холоден и зол, этот мир, его населяли беспощадные, подлые особи. Однако сбегать было некуда, Росенда заперла дверь в добрую сказку детства, а ключик утопила в колодце.

Внезапно ему пришла в голову интересная мысль: «А вдруг обе линии совпадают? Прав и Гонсалес, и падре Бартоломео. Евреи крадут детей для содомитских забав, а потом, натешившись, пускают на сухари. Хоть это и кажется диким, но нельзя сбрасывать со счетов такую возможность. После обеда надо отправиться к альгвазилам и расспросить оставленного у них слугу-содомита».

Он побежал бы прямо сейчас, однако, зная, какое значение придают родители совместной трапезе, начал переодеваться к обеду.

«Ох уж эти традиции старых дворянских родов, – не без малой доли раздражения думал Сантьяго. – Небо упадет на землю, но церемониал не должен быть нарушен. Хотя, с другой стороны, у столь цепкой ортодоксальности есть и положительные стороны – она делает мир устойчивым, а значит – надежным и предсказуемым. Из него уходит та самая неизвестность, которая по второму правилу отца вызывает страх и ненависть».

Теперь ему стало понятно, почему в Навигацком столь неколебимо держались раз и навсегда установленных распорядков. Знали они это правило или так поступали интуитивно, понимая устройство мира, – какая разница. Сантьяго постарался оттолкнуть раздражение, провел ладонями по лбу, словно пытаясь стереть гримасу гнева, и направился в столовую.

Обед прошел в строгом соответствии с распорядком. Те же фразы приветствия, тот же набор блюд, по-прежнему кислое винцо. Только сейчас Сантьяго обратил внимание, что в меню никогда не присутствует ни мясо, ни птица. Сколько он себя помнил, у них всегда подавали рыбу. Самую дорогую, роскошно приготовленную, но рыбу.

– Отец, – нарушил он торжественное молчание. Гранд де Мена удивленно поднял брови. Он не привык разговаривать во время обеда.

В детстве Сантьяго подозревал, что тишину в столовой хранили для того, чтобы лучше слышать, как он и Ферди чавкают, и делать замечания. Но хоть они уже давно научились совершенно бесшумно жевать, молчание не отступило. По сравнению с весельем, царящим за столом в семействе Сидония, атмосфера в их столовой казалась похоронной. Хватит, он уже взрослый и может немного изменить правила.

– Отец, – повторил он, – можно попросить назавтра приготовить седло барашка?

Гранд прожевал, отпил из кубка и невозмутимым тоном произнес:

– Нет. Мы с мамой не любим мясо. А рыба куда полезнее и питательнее. Так считает Авиценна, а Гален вообще называет мясо главным врагом желудка, памяти и долголетия.

Отказ был жестким и однозначным, зная отца, Сантьяго даже не попытался перечить. Да и зачем, в конце концов, он всегда может заказать блюдо по вкусу в одной из бесчисленных таверн Кадиса. Лучше сменить тему. Главное – говорить, нарушить это давящее молчание.

– Можно спросить, зачем приходил картограф?

– Ты с ним знаком? – Лицо гранда выразило глубочайшее удивление. – Откуда, как?

– Я видел его в лавке Перейры Гонсалеса. Тот назвал его своим старым, надежным другом.

– Гонсалес, по своему обыкновению, привирает, – ответил отец. – Этот португалец появился в Кадисе несколько лет назад. Он ищет Индию за океаном. А пока собирает деньги для снаряжения экспедиции.

– Так он приходил просить денег?

– И денег тоже. Он недавно вернулся из Мадрида, ему там кое-что пообещали, но не все. Ну ладно, – свернул разговор гранд де Мена. Промокнув губы белоснежной салфеткой с кружевами, он сложил руки для послеобеденного благословения. Сеньора Тереза и Сантьяго немедленно последовали его примеру.

Альгвазил, сидевший за столом в участке, был тем же самым, которому вчера Сантьяго и Педро сдали содомита.

– Что вам угодно? – отчужденно спросил он, явно делая вид, будто не знаком с Сантьяго. Но того это совершенно не смутило.

– Я хотел бы поговорить с человеком, которого вчера поручил заботам этого учреждения. И не делай вид, любезный, будто меня не узнаешь. Достаточно того, что я тебя хорошо запомнил.

Альгвазил слегка смутился, но по-прежнему сидел с невозмутимым видом.

– Меня послал падре Бартоломео из Навигацкого, – весомо произнес Сантьяго. – Надеюсь, тебе не требуются дальнейшие объяснения.

Он поднес указательный палец к губам, намекая на молчание. Альгвазил переменился в лице.

– Почему же вы вчера не сказали, что в деле замешана святая… то есть падре Бартоломео?

– Не все, не для всех и не всегда, – повторил он слова Педро. – Мог бы и сам догадаться. Ты что, не знаешь, что падре домашний духовник семьи гранда де Мена?

– Ну откуда же мне знать? – смущенно забормотал альгвазил. – Видите ли, благородный сеньор, тут недоразумение произошло, вернее, несчастный случай.

– Ах, несчастный случай! – воскликнул Сантьяго, понимая, что опоздал. – Прямо в участке? Как такое может быть?!

– Да вот, – развел руками альгвазил. – Места у нас мало, камера для заключения всего одна. В ней уже сидел один преступник. Он затеял драку с вашим… э-э-э… подопечным.

– И что? – спросил Сантьяго. – Чем кончилась драка?

– Два трупа, – снова развел руками альгвазил.

«Не верю я ему, – подумал Сантьяго. – Врет, негодяй, явно врет».

– Два трупа, говоришь?

– Два трупа.

– А вот покажи мне их, – потребовал Сантьяго. – Прежде чем сообщить трибуналу святой… э-э-э… падре Бартоломео о происшедшем, я должен во всем убедиться воочию.

– Хорошо, – согласился альгвазил, – только умоляю, пусть, кроме вас и падре, никто об этом не узнает. Вы ничего не видели, а я вам ничего не показывал.

«И этот боится, – понял Сантьяго. – Да еще как боится. Евреи тут ни при чем. Слугу они могли еще как-то взять на крючок, но не альгвазила. Похоже, правы Гонсалес и Аделберто».

Альгвазил встал из-за стола и жестом пригласил Сантьяго следовать за ним. Узкий коридор упирался в ободранную, давно не крашенную дверь с большим навесным замком. Альгвазил отпер замок, толкнул дверь и посторонился, пропуская Сантьяго.

В небольшой комнате, несмотря на открытое зарешеченное окно, стояла удушливая вонь паленого мяса, точно после аутодафе. На полу что-то лежало, прикрытое мешковиной.

– Вот, – указал альгвазил. Сантьяго приподнял край мешковины, лицо содомита было искажено гримасой предсмертной боли, губы до крови искусаны.

– А где второй труп? – спросил Сантьяго.

– Уже увезли, – нагло соврал альгвазил. Сантьяго прислонился спиной к стене и прикрыл глаза.

– Мне плохо, принеси воды.

– Позвольте, я помогу вам выйти, – альгвазил осторожно взял его под локоть.

– Хорошо, но сначала воды.

Слуга закона вышел, Сантьяго наклонился к трупу и поднял мешковину. Вонь усилилась, и он быстро обнаружил ее источник. Пятки несчастного слуги были сожжены до кости.

«Ему не поверили, – понял Сантьяго. – Решили, будто он выдал нам имя влиятельной персоны. Бедный содомит, не помогло ему молчание».

Выйдя из участка, он с удивлением заметил, как вытянулась и погустела тень на противоположной стороне улицы. Подняв голову, Сантьяго увидел холодные звезды на темно-сиреневом небосводе и понял, что наступил вечер. Отойдя на два десятка шагов, он прислонился к стене и принялся размышлять.

«Да, к евреям это дело не имеет никакого отношения. Жечь пятки католику в участке альгвазилов, да еще замучить его до смерти… – Он даже усмехнулся от абсурдности предположения. – Нет, евреи на такое не решатся. Альгвазил точно в курсе, но он боится собственной тени. Еще бы, он наверняка был в здании, когда пытали содомита. Возможно, сам помогал мучителям. Он не скажет ни слова, даже за деньги. И главное, возможно, это совсем другая ниточка. Похожая, но другая. Нет, еврейскую версию надо отбросить и сосредоточиться на содомитах. Следовательно, необходимо снова потолковать с исчезнувшим Аделберто. И куда его черти унесли?! А заодно наведаться в «Белый лев». Может, Фелипе что-то удалось проведать?»

Сантьяго решительно оттолкнулся от стенки и пошел к «веселому кварталу». Синий вечер уже опустился на Кадис, но юный гранд, погруженный в размышления, ничего не замечал. Позабыв об опасностях ночного гулянья, он несся к цели, словно стрела, выпущенная из лука.

В окнах лавки Гонсалеса было темно.

– Кто бы сомневался, – фыркнул Сантьяго, быстрым шагом проносясь по улице, уводящей вглубь «веселого квартала». – Лавку многоуважаемый и глубоко досточтимый господин Болтун Перейра держит исключительно для отвода глаз. Большую часть дня она попросту закрыта, и если кому-нибудь вздумается в ней что-то приобрести…

– Эй, сеньор, – раздался голос позади, – золотой потеряли.

«Вот же напасть на мою голову, – подумал Сантьяго, нащупывая рукоять меча. – Ни дня без драки!»

Еще не успев обернуться, он увидел, как из бесшумно растворившихся дверей в стенах домов впереди него выскочили четыре человека.

– Черт вас подери! – вскричал Сантьяго, вытаскивая меч. Сзади нападающих было только трое, Сантьяго подумал, что одному против семи не выстоять даже со всей тренировкой, полученной в Навигацком, но руки сами начали свое дело, и мгновение спустя он был уже посреди схватки.

Ближайшего бандита Сантьяго просто проткнул мечом, второму отрубил кисть, держащую кинжал, а третий пустился наутек. Сантьяго устремился за ним, но словно налетел грудью на невидимую преграду. Он даже не успел сообразить, что произошло, как горло резко сдавила наброшенная сзади удавка.

Он постарался вывернуться, пытаясь достать мечом нападавшего, но его крепко схватили за руки. Эти четверо действовали ловко и уверенно, видимо, он был не первой жертвой и, скорее всего, не второй, и даже не третьей. Сантьяго дергался изо всех сил, пытаясь освободиться, но безуспешно. К боли от сдавленного горла прибавились муки удушья, но он не думал о приближении смерти, ему казалось, будто спасение близко, он был твердо уверен, что оно вот-вот наступит.

В глазах начало темнеть, и тут Сантьяго по-настоящему испугался, спасение запаздывало, оно могло прийти слишком поздно. В то же мгновение сжимающие его руки разжались, он инстинктивно ухватился за удавку и освободил горло.

Первый вдох с трудом миновал передавленную гортань, второй прошел легче, а после пятого к Сантьяго вернулось понимание происходящего. Двое из четырех бандитов, скорчившись, валялись на мостовой, а оставшиеся, выставив перед собой кинжалы, атаковали рыжеволосого великана. Тот стоял спиной к Сантьяго, поэтому, кроме цвета волос, он не мог ничего разглядеть.

Один из бандитов с хриплым выдохом прыгнул вперед и всадил кинжал прямо в то место, где только что находилась грудь великана. Однако тот за долю секунды успел отпрыгнуть вбок и могучим ударом кулака свалил с ног нападавшего. Второй бандит не стал рисковать; перебросив кинжал в левую руку, он выхватил правой нож из-за пояса и отработанным движением метнул в противника. Великан легко присел, пропустив нож над головой, и затем прямо с корточек прыгнул на бандита, ударив его макушкой в солнечное сплетение.

Такую легкость движений и столь невероятную для обыкновенного человека реакцию Сантьяго видел только один раз в своей жизни, во время поединка с Барбароссой. Но как пират мог оказаться на улицах Кадиса?

Великан обернулся и подошел к Сантьяго. Невероятно, но это действительно был капитан пиратской каракки.

– Что, не узнал? – хмыкнул Барбаросса, развеяв сомнения.

– Узнал, – прохрипел Сантьяго. Передавленное горло плохо повиновалось. – Как не узнать?!

– Ну-ка, оболтусы, – обратился Барбаросса к поверженным бандитам. – Считаю до десяти, если на счет десять тут останется какая-нибудь падаль, я перережу ей поджилки. Начали, ра-а-аз, два-а-а!

Бандиты, стеная от боли, поднялись с мостовой, подхватили тех, кто уже не мог двигаться самостоятельно, и к моменту окончания подсчета оказались за дверями домов.

– Как вы здесь оказались? – спросил Сантьяго.

– Приплыл на шлюпке. Как ты. И больше не спрашивай об этом, договорились?

– Спасибо за хлеб и воду. Они мне очень помогли.

– Я был уверен, что ты выберешься, – сказал Барбаросса.

В начале улицы замерцали багряные сполохи и раздалось громыхание колес. Для поддержания порядка, а больше для очистки совести, губернатор Кадиса приказал страже три раза за ночь обходить «веселый квартал». Наличие стражей порядка должно было остудить правонарушителей и продемонстрировать недреманность державного ока.

Однако, поскольку патруль выходил всегда в одно и то же время, был слышен и виден издалека, его деятельность в основном свелась к собиранию трупов жертв ночных потасовок. Перед патрулем шли два факельщика, за ними десять солдат в полной боевой выкладке, возглавляемые офицером, позади крепкий мул тащил дроги для складировки трупов, а замыкали шествие еще три факельщика. Разумеется, при виде столь торжественной и шумной процессии преступники, подлежащие задержанию, разбегались задолго до ее приближения. Однако губернатор считал свой долг перед обитателями «веселого квартала» выполненным и с важным видом рассказывал при дворе об особых мерах, которые он предпринимает для поддержания порядка и законности на вверенной ему территории.

– Твой шанс, гранд, – ощерился Барбаросса. – Теперь ты можешь сдать меня властям и сорвать солидный куш. За мою голову положили целую гору золота.

Он звучал слишком уверенно и вовсе не походил на человека, попавшего в западню.

– Вы только что спасли мне жизнь, – ответил Сантьяго. – Я не отплачу подлостью за добро.

– Ну-ну, – хмыкнул Барбаросса. – Воистину благородный гранд, ну-ну.

Его голос был переполнен иронией, совсем не подобающей обстоятельствам.

Патруль приблизился, офицер, завидя незнакомцев, выступил вперед и грозно вопросил:

– Кто такие и что делаете здесь ночью?

– Я офицер с «Гвипуско», – немедленно отозвался Сантьяго. – А это мой загулявший слуга.

– Врешь, негодяй, – сердито отозвался командир патруля. – «Гвипуско» вместе с командой давно на морском дне.

– Кроме меня. Я единственный, кто уцелел.

– Ну, это мы легко проверим! – вскричал офицер, подавая рукой знак солдатам. Те обнажили мечи и немедленно взяли в кольцо Сантьяго и Барбароссу.

– Как звали твоего капитана? – спросил офицер.

– Луис, – немедленно ответил Сантьяго.

– Правильно. А кока?

– Лурд.

– Тоже верно, – голос офицера смягчился. – Уж не молодой ли гранд де Мена, спасшийся из лап Барбароссы?

– Да, он самый.

– Тогда позвольте уточнить, как зовут вашего отца, досточтимый гранд?

– Мигель Игнасио Идальго Мондарте Кристобаль де Мена.

Командир патруля козырнул.

– Мое почтение! Единоборство с Барбароссой – лучшее доказательство вашего умения владеть мечом, но все-таки я бы не советовал в одиночестве разгуливать по «веселому кварталу».

– Я не один, – ответил Сантьяго. – Мой слуга загулял в таверне, вот и привожу его в чувство.

В качестве доказательства своих слов он схватил Барбароссу за ухо и дернул как следует. Тот сморщился и опустил голову. Командир патруля засмеялся.

– Проучите, проучите его хорошенько, чтобы неповадно было шастать по притонам. При всей его могучей стати толку от таких молодцов немного. Как только блеснет нож бандита, он задаст стрекача, предоставив вам сражаться в одиночестве. Имею честь кланяться!

Когда замыкающие шествие факельщики скрылись за поворотом, Барбаросса от души расхохотался.

– Простите, – сказал Сантьяго.

– Ты молодец! – ответил Барбаросса, потирая ухо. – Ловко вывернулся. Ну, мне пора. Приятно поболтать со старым знакомым, да дела ждут.

Он тихонько свистнул, тотчас скрипнула калитка, прикрывавшая вход в темную подворотню, и оттуда выступил целый отряд вооруженных людей.

«Пираты в сердце Кадиса! – с беспокойством подумал Сантьяго. – Теперь понятна спокойная уверенность Барбароссы, с патрулем они бы справились за считаные минуты».

Пират заметил озабоченность, промелькнувшую на лице Сантьяго, и поспешил его успокоить:

– Не волнуйся, досточтимый гранд, твой город мы посетили исключительно ради развлечения. Но долг платежом красен, я оценил твое благородство и буду рад рассчитаться. Если понадоблюсь, ищи в лавке Хайме Родригеса, у Пуэрто де Тьерра, Земляных ворот. Скажи, что послал тебя Аврум бен Аврум, иначе он с тобой и разговаривать не станет. Будь здоров, гранд, привет отцу!

Спустя несколько мгновений улица была пуста, пираты словно растворились в ночной темноте. Положив ладонь на рукоять меча, Сантьяго поспешил к дому Аделберто. Горло саднило, удавка содрала кожу под кадыком, да и внутри что-то нарушила. Он решил пускать в ход оружие при малейших признаках опасности, сразу и безо всякой жалости.

Аделберто дома опять не оказалось, окно проститутки осталось закрытым, видимо она уже успела подцепить клиента, и Сантьяго решил смочить ноющее горло в «Белом льве». Его узнали, Фелипе сразу подошел к столу, за который уселся Сантьяго.

– Будете ужинать? – спросил он, протирая чистым полотенцем и без того чистую столешницу.

– Начнем с вина, – попросил Сантьяго. – Что-то в горле першит. Нельзя ли подать то же, что в прошлый раз?

– Понравилось? – расплылся в улыбке Фелипе. – Хорошее винцо, я тоже его люблю.

– И седло барашка, – добавил Сантьяго, вспомнив о рыбе за обедом. – Только давай договоримся, я плачу.

– Нет-нет, – протестующе воздел могучие руки трактирщик. Густо поросшие черными волосами, они больше подобали какому-нибудь диковинному животному, нежели человеку.

– Бесплатная еда не пробуждает во мне аппетита, – пояснил Сантьяго. – Не будем спорить, милейший, тебе еще представится возможность выразить свою благодарность.

Фелипе отправился на кухню и почти моментально вернулся, неся поднос с дымящимся мясом.

– Так быстро? – удивился Сантьяго.

– Это наше коронное блюдо, его постоянно заказывают, – отозвался Фелипе, – поэтому несколько порций всегда наготове. А вот и вино!

Слуга поставил рядом с подносом кувшин с двумя кружками, Фелипе наполнил до краев кружку, пожелал сеньору гранду приятного аппетита, но второй кружкой не воспользовался, а почтительно удалился.

Сантьяго сделал большой глоток, наполнив рот терпкой сладостью винограда. Он припомнил кислую бурду, подаваемую на семейных трапезах грандов де Мена, и еще раз удивился: почему отец никогда не заказывает хорошее вино, а пьет какую-то дрянь, к тому же находя в ней удовольствие.

От мяса, щедро посыпанного луком, поднимался аппетитный дымок, Сантьяго взял нож, отрезал кусок и отправил в рот. М-м-м, нечего сказать, в «Белом льве» умели готовить, не зря Иносенсио так восхищался их кухней!

Он отхлебнул еще глоток, похрустел луком и приготовился основательно приняться за аппетитную кость, когда к столу подошел нищий оборванец в потрепанной шапке с прикрывающим лицо засаленным козырьком.

– Сеньор, угости косточкой, – хриплым голосом попросил оборванец.

Хрипота была нарочитой, да и вообще весь облик нищего не внушал доверия, но Сантьяго молча передал ему лакомый кусочек.

– М-м-м, – простонал оборванец, впиваясь зубами в мясо. Хищно оторвав изрядный шмат, он быстро прожевал, но, не успев проглотить до конца, снова попросил:

– А вина не плеснешь, сеньор?

Сантьяго взял вторую кружку, налил вина и подал оборванцу. Тот отпил, снова замычал от удовольствия и, проглотив наконец-то мясо, воскликнул:

– Щедрый сеньор! Богатенький щедрый сеньор! А не хочешь ли ты поделиться частью богатства с обиженным судьбой нищим?

Сантьяго вспомнил про данное самому себе обещание реагировать моментально на малейшую опасность, сгреб левой рукой лохмотья на груди оборванца, а нож для разрезания мяса, зажатый в правой, приставил к синей жилке, бьющейся на шее.

– Кто ты такой и кто послал тебя ко мне? – угрожающе произнес он, накалывая кожу острием ножа.

– Идиот, – зашипел оборванец очень знакомым голосом. – Убери нож, псих!

Он бросил кость на стол и свободной рукой сорвал с себя шляпу, прикрывавшую лицо.

– Педро! – ахнул Сантьяго. – Что ты тут делаешь?

– Загадка невероятной сложности, – проворчал Педро, потирая уколотое место. – Тебя поджидаю! Ваша светлость гранд не соизволили ко мне зайти, Хуан-Антонио сказал, будто ты отправился в город, и я решил, что в конце концов ты обязательно окажешься здесь. Объясни мне, сумасшедший, какая муха тебя укусила? Сразу пускаешь в ход нож, точно заправский бандит и убийца.

– Убийца, говоришь? – мрачно заметил Сантьяго. В двух словах он описал другу события прошедшего дня, опустив, разумеется, разговор с отцом и встречу с Барбароссой.

– Балда, – Педро фамильярно стукнул Сантьяго по лбу костяшками пальцев. – Тебя же предупреждали не расхаживать по «веселому кварталу» в таком виде. Своим богатым нарядом ты просто приманиваешь разбойников! Погляди, как я вырядился! Кто станет приставать к нищему оборванцу?

– Педро, мне неоткуда взять лохмотья. В нашем доме такого никто не носит.

– Эка забота, – фыркнул Педро. – Попроси друга, меня то есть, и все наладится.

Вдвоем они быстро расправились с седлом барашка и кувшином вина.

– В последнее время смерть ходит за мной по пятам, – мрачно заметил Сантьяго. – С тех пор как я вышел в море на «Гвипуско»…

– Смерть – это часть профессии морского офицера, – перебил его Педро. – Если бы ты выучился на падре, что, разумеется, более соответствовало бы склонностям твоей утонченной души, со смертью встречался бы значительно реже. Ну, разве что на заседаниях трибунала святой инквизиции.

– У меня не идет из головы слуга-содомит, – ответил Сантьяго, пропустив мимо ушей подковырку товарища. – Он никого не выдал, но молчание его не спасло.

– Он умер в тот момент, – ответил Педро, – когда мы ворвались в дом и освободили Гугу. Работодатель не мог оставить в живых столь опасного свидетеля. Окажись на нашем месте парни из «веселого квартала», они бы тут же развели костерок и, раскалив клинки, вытащили из бедолаги все, что он знал и не знал. А мы с тобой, два благородных идиота, сдали его альгвазилам, чему нормальный бандит поверить никак не мог. Нормальный бандит был уверен, что слуга купил себе жизнь ценой подробного рассказа. Вот так-то, дорогой…

– Почему же ты мне сразу этого не рассказал? – вскричал Сантьяго.

– И что бы ты стал делать? – хмыкнул Педро. – Развел бы костерок?

– Нет, я увел бы его в надежное место и…

– Где ты найдешь в Кадисе надежное место, о котором заинтересованные лица не прознают на следующее утро? Оставь, Сантик, мы не станем другими. И не начнем играть по чужим правилам. Давай оставаться такими, какие есть.

К столу подбежал мальчишка лет десяти в живописно ниспадающих лохмотьях.

– Сеньор хочет узнать сокрытое? – спросил он у Сантьяго. Тот с удивлением воззрился на мальчишку. Коварное вьехо что-то сделало с его головой. Он все прекрасно понимал и вовсе не чувствовал себя опьяневшим, вот только время будто замедлилось. Оно липко тянулось, как поднявшееся тесто. А вслед за временем и мысли стали тягучими и медленными.

– Так хочешь или нет? – нетерпеливо повторил свой вопрос мальчишка.

– Хочу, – ответил Сантьяго.

– Дай монетку.

Сантьяго, не глядя, вытащил из кармана монету и бросил мальчишке. Та исчезла еще в воздухе, грязная ручонка положила на стол свернутый клочок бумаги, и ее обладатель опрометью бросился вон из таверны.

– Кто в этом притоне умеет писать? – удивился Педро. – Ну-ка, разверни послание.

– Если хочешь отыскать то, что ищешь, приходи в полночь к воротам мусорщиков, – прочитал Сантьяго. – Ни одной ошибки, каллиграфический почерк.

– Это ловушка, – безапелляционно заявил Педро. – Не вздумай туда идти.

– Похоже на след, – заметил Сантьяго. – Может, стоит попробовать? Наденем кирасы и будем настороже.

– Рискованно, очень рискованно.

– Кое-кто недавно распинался о профессии морского офицера и связанных с ней опасностях. Ты не заметил, Педро, кто это был?

– Ладно, уговорил, – пробурчал пристыженный Педро.

– Не будем терять времени, пошли переодеваться. Я поищу одежду постарее. Где встречаемся?

– Как пробьет одиннадцать, иди к собору. Буду ждать тебя там. К месту встречи придем пораньше, займем позицию, чтобы издалека увидеть того, кто явится. Если что-то не сложится, я приду сразу к Мусорным воротам.

Перерыв весь шкаф, Сантьяго обнаружил старый хубон, который в свежую погоду брал с собой на шлюпку. Он вырос из него, и хубон, не сходясь на животе, позволял видеть полоску кирасы. Чтобы скрыть предательский блеск, пришлось надеть поверх нее еще одну рубашку.

– Куда это вы в таком виде? – удивился Хуан-Антонио, помогавший в поисках одежды. – Не подобает гранду…

– Тсс, – Сантьяго приложил палец к губам. – Благодарю за заботу, но позволь мне самому решать, что и куда надевать. И не вздумай докладывать родителям про мою отлучку.

– Сеньора строго наказала сообщать, когда вы уходите из дому и когда возвращаетесь.

– А ты спал и ничего не слышал. Договорились?

Хуан-Антонио развел руками, и в это время из раскрытого окна донеслись удары колокола, на башне pulchra augustana били одиннадцать.

Перед собором никого не оказалось. Освещенные полной луной дома отбрасывали изрезанные, прерывистые тени. Сантьяго нервно прошелся по площади из конца в конец и, не в силах больше дожидаться, поспешил к дому капитана Сидония. Дверь открыла сама донья Клара.

– Педро знал, что ты придешь. Велел дождаться тебя.

– А что случилось?

– Да ничего особенного. Прислали вестового с его корабля. У них там полный аврал, завтра ожидают губернатора Кадиса. Можешь себе представить, какую капитан затеял уборку!

– Могу, – хмыкнул Сантьяго.

– Отпуска отменены, вся команда без малейшего исключения призвана драить и мыть, – донья Клара презрительно усмехнулась. – Что за безобразие творится на королевском военном судне?! Неужели там царит такая грязь, что нужно убираться целую ночь?

– Боюсь, что ночи не хватит, – ответил Сантьяго. Чистота на известных ему судах оставляла желать лучшего.

– Мой дом не военный корабль, – продолжила донья Клара, – но губернатор может посетить его в любую минуту, а я даже не позабочусь вытереть пыль с подоконников. И знаешь почему, Сантик?

– Потому, что ее там нет.

– Молодец, угадал! Но давай к делу. Педро просил передать, что обязательно улизнет и будет на месте в условленное время. Ну-ка, признавайся, что вы такое затеваете?

– А разве он вам не рассказал, донья Клара?

– Нет, он очень спешил. Да и матрос с фонарем стоял в прихожей, как изваяние. Наверное, Педро не хотел, чтобы тот услышал. Так признавайся же, а то я глаз до утра не сомкну!

– Ну, донья Клара, ничего особенного. Мы решили разыграть часового у ворот Навигацкого и ровно в полночь устроить ложную тревогу.

– И ради подобной глупости Педро собирается покинуть товарищей во время подготовки к визиту самого губернатора! – укоризненно взмахнула руками сеньора Сидония. – Вот уж не ожидала от офицеров королевского флота такого ребячества!

– Спасибо, я пойду. – Сантьяго слегка поклонился и направился к двери.

– Эх, мальчишки, мальчишки, – перекрестила его в спину донья Клара. – Когда вы наконец повзрослеете?

Мусорные ворота Кадиса находились на юго-западной оконечности города и получили свое название благодаря возам мусорщиков, каждую ночь вывозившим через них свой пахучий груз. Когда-то сразу за воротами начиналась песчаная пустошь, тянущаяся до начала мыса, соединявшего остров с материком. Возы проторили дорогу в дюнах, мусор собрался в холмы, полузанесенные песком. В жаркие дни холмы источали удушливое зловоние, и, когда ветер дул с материка, в городе становилось невозможно дышать. Губернатор не раз и не два собирался засыпать старые завалы мусора толстым слоем земли, а новый распорядиться отвозить подальше, к самому началу полуострова, но… Возможно, такой приказ и был отдан, но ленивым мусорщикам не хотелось тащиться черт знает в какую даль, и они попрежнему вываливали свой груз неподалеку от ворот. К счастью, ветер на полуострове, как правило, дул со стороны океана, поэтому зловонные дни терзали обоняние кадисцев довольно редко.

Возы с мусором выезжали из города после полуночи, и стражники уже отворили ворота, увенчанные изящной башенкой в мавританском стиле. По правилам, жителям запрещалось покидать Кадис после конца второй стражи и до наступления утра, но стражник, получив небольшую мзду, демонстративно отвернулся. Миновав ворота, Сантьяго укрылся за пилоном, одним из массивных столбов, обрамлявших проем.

Справа блестел под луной океан, а прямо перед глазами простиралось темное пространство пустоши. Несмотря на ветер в спину, оттуда пованивало. Слева уходила в темноту крепостная стена, широкая полоса перед ней поросла низким колючим кустарником.

«Где же Педро?» – с тревогой подумал Сантьяго. Кираса кирасой, но бродить ночью в одиночестве по пустоши ему совсем не улыбалось. Он еще не успел решить, что будет делать, если Педро так и не появится, как справа из темноты возникла женская фигура. Подойдя ближе, незнакомка откинула капюшон, и длинные волосы засверкали в лунном свете.

– Пойдем, – низкий грудной голос незнакомки напомнил Сантьяго голос Росенды. Однако он не поддался наваждению, а, положив ладонь на рукоять меча, спросил:

– Кто ты?

– Мы откроем тебе тайное. Ты узнаешь, как отыскать того, кого ищешь. Не бойся, тебе не причинят зла.

– Кто это мы?

– Пойдем, ты все увидишь. Не бойся, храбрый офицер, нас всего двое, я и мой старый учитель.

– Куда ты меня ведешь?

– На берег, совсем рядом. Идем!

Незнакомка рассмеялась, и ее смех неожиданно взволновал Сантьяго. Ему казалось, что в такую минуту он сможет думать только о подстерегающих его опасностях, но мужское естество взяло верх.

– Пойдем, – согласился он, обнажая меч. – Показывай дорогу.

– Только не насади меня на свою игрушку, – ответила незнакомка. – Обычно мужчины сражаются со мной другим оружием.

Сантьяго не ответил, но щеки его запылали от волнения. Меч тем не менее он не вложил в ножны и двинулся на некотором отдалении от незнакомки, держа его перед собой.

«Никаких неожиданностей, – думал он. – При малейшей опасности пускаю в ход оружие».

Девушка пошла вдоль стены к берегу океана. Стена тянулась на несколько сотен брасов, затем поворачивала под прямым углом и уходила на север. От нее до воды оставалось не больше пяти десятков брасов покрытого скалами пространства, хорошо простреливаемого лучниками со стен. Брасов через триста возвышалась сторожевая башня, на которой, несомненно, стоял часовой. Днем Сантьяго и незнакомка были бы перед ним как на ладони, однако ночью тот мог различить только шевеление смутных теней. Ровный шум прибоя приглушал звуки – в общем, место для встречи было выбрано прекрасно.

Легко ступая по песку, незнакомка то и дело оборачивалась, призывно помахивая рукой, и вдруг исчезла. Не успел Сантьяго сделать несколько шагов, как увидел отблеск огня и спустя мгновение оказался на краю глубокой вымоины. Скалы закрывали ее со всех сторон, так что теплящийся на дне костерок можно было заметить, только приблизившись вплотную.

У костра сидел старик в белом балахоне и белом капироте, остроконечном колпаке, похожем на те, что надевали осужденным еретикам. Возле него призывно махала рукой незнакомка. Она сбросила плащ и осталась в коротком белом платье. Теперь Сантьяго мог хорошо ее рассмотреть.

Она была куда моложе Росенды, а статью напоминала Пепиту. Грубоватые черты лица выдавали неблагородное происхождение, но топорно скроенное платье сидело на ней довольно ловко, и в целом девушку можно было назвать привлекательной. Хоть опасаться было некого, Сантьяго не вложил меч в ножны и, перепрыгивая с камня на камень, точно горный козел, спустился к огню.

– Мы откроем тебе искомое, – хрипло произнес старик. – Не бойся нас, добрых христиан. Предки из Андалузии передали мне древнее тайное умение.

– Но откуда вам известно, что я кого-то ищу? – воскликнул Сантьяго.

– Древнее тайное умение, – повторил старик. – Оно не ошибается. Поэтому ты и пришел к нам.

Он достал из-за спины маленький барабан и начал негромко отбивать ритм. Девушка подняла вверх руки и принялась танцевать. Она медленно двигалась вокруг костра, вращая бедрами, потряхивая плечами. Ее груди шевелились под платьем, словно самостоятельные живые существа. Проходя мимо Сантьяго, она словно ненароком задела его задом, а оказавшись напротив, через костер, быстро ухватилась за подол, одним движением стянула через голову платье и отбросила его в сторону.

Теперь на ней осталась лишь короткая рубашка. Продолжая танец, девушка снова приблизилась к Сантьяго. Его сердце учащенно заколотилось, и когда упругий зад снова как бы случайно ударил его в бедро, он попробовал обнять незнакомку. Та легко вывернулась и, оказавшись напротив, лукаво посмотрела на Сантьяго, а затем повторила прежнее движение, стащив с себя рубашку.

Пламя костра хорошо освещало ее обнаженное тело, но девушка не испытывала смущения и продолжала танец. Сантьяго не мог оторвать глаз от ее чуть выпуклого смуглого живота с глубоким пупком, от родимого пятна, формой напоминающего перевернутый полумесяц, над самым началом треугольника черных, блестящих при свете костра волос.

Барабан смолк. Старик вытащил из-за спины бутылку и кубок, наполнил его темной, похожей на вино жидкостью и передал девушке. Вновь зазвучал барабан, и девушка пустилась в танец. Кубок, словно согревая, она зажала между грудей. Капли вина скатывались по ним и, попадая на большие коричневые пятна вокруг сосков, исчезали.

Приблизившись к Сантьяго, девушка повернулась спиной к старику, раздвинув груди, вытащила кубок и поднесла его к губам. Рука ее нарочито дрогнула, и часть содержимого выплеснулась на песок. Девушка тут же повернулась боком, так чтобы старик мог видеть Сантьяго, и протянула кубок юноше.

Он был уверен, что незнакомка специально пролила напиток, но не понял, для чего. Наверное, решил Сантьяго, это древний андалузский ритуал, подобно тому как греки отливали из чаши вино в жертву Дионису. Все андалузцы колдуны, вспомнил он слова Росенды.

Он взял кубок и поднес к губам. Пахнуло травяным духом, похожим на запах отвара, которым поила его Росенда.

«Не пей! – закричал разум. – Не пей!»

Сантьяго поднял глаза на обнаженную девушку, стоявшую перед ним на расстоянии вытянутой руки. Та улыбнулась и призывно провела розовым язычком по алым губкам. Провела медленно, но это движение было столь недвусмысленным обещанием, что Сантьяго тут же прильнул к теплому кубку, согретому прекрасным телом девушки, и выпил его содержимое до дна.

Он протянул кубок девушке, и в это мгновение ночь дернулась, закачалась, сдвинулась и поплыла. Тысячи падающих звезд ринулись с неба прямо в его сердце, оно моментально переполнилось светом и взорвалось. Тьма, наполнявшая сердце, вырвалась наружу, поглощая все вокруг.

Сантьяго проснулся от холода. Красное утреннее солнце еще не успело высоко подняться над линией горизонта, и его слабые лучи только-только начинали подсушивать влажный песок, на котором лежал Сантьяго. Он сел и осмотрелся. О Боже праведный! Теперь понятно, почему так зябко: открыватели тайного оставили ему лишь нижнее белье, сняв всю одежду, включая сапоги. И золотой нательный крест, подарок доньи Клары, добрые христиане тоже сняли. Ничего святого! Опоить католика и украсть крест, символ веры, надежду вечного спасения! Во что же они верят, эти жалкие людишки?

Но он, он-то хорош, нечего сказать! И как его угораздило так попасться, ведь даже дураку было понятно, что это ловушка!

В правом виске остро закололо, словно туда вонзили длинную иглу, доходящую до самого мозга. Сантьяго схватился за голову руками и завыл от боли. Прошло немало времени, прежде чем висок отпустило; пошатываясь, он поднялся на ноги и побрел домой. К счастью, улицы Кадиса были почти пусты, и он добрался до двери с львиной мордой, успев собрать лишь пару-тройку осуждающе-недоуменных взглядов.

– Пресвятая Дева! – вскричал Хуан-Антонио, увидев Сантьяго. – Где же вы так напились, милостивый гранд?!

– Меня опоили зельем и раздели во сне, – ответил тот.

– Не рано ли вы начали таскаться по притонам, где так поступают с посетителями? – продолжал выговаривать слуга. – За все годы моего пребывания в этом доме я ни разу не видел вашего батюшку в таком состоянии. Как хотите, но я обязан доложить донье Терезе.

– Не смей ничего рассказывать, – четко выговаривая каждое слово, произнес Сантьяго. – Клянусь Девой, я не пил ни капли вина. Мне обещали показать, где находится Ферди, и я… В общем, сам я виноват, тут ты прав. Но ни вино, ни притоны тут ни при чем.

– Ох, Санти, Санти, – тяжело вздохнул Хуан-Антонио. – Но куда же смотрел Педро?!

– Его срочно вызвали на корабль. Ты прав, не надо было мне ходить одному, но…

– Ладно, пойду нагревать воду, срочно умойся, приведи себя в порядок. У тебя синяки под глазами и щеки опухли.

– Спасибо, Хуан-Антонио.

Слуга нежно погладил своего любимца по плечу и ушел разводить огонь под большим котлом для нагрева воды.

Отмывшись и позавтракав, Сантьяго почувствовал себя гораздо лучше. Боль в виске стихла, голова стала холодной и ясной. Еще бы, ведь он проспал всю ночь мертвым сном и неплохо отдохнул.

«Отдохнул, – фыркнул Сантьяго. – Они ведь могли подсунуть не дурманящее зелье, а настоящий яд, и твое тело сейчас грызли бы собаки со свалки. Пока родители начали бы поиски, от тебя остался бы обглоданный труп, который невозможно опознать. Все, больше ни одна самая красивая женщина не дождется от меня ни малейшего сочувствия!»

Во входную дверь отчаянно задубасили, и вскоре на пороге комнаты Сантьяго возник Педро.

– Куда ты пропал? – вскричал он, бросая шляпу в угол. – Я сам не сумел вырваться, послал матроса, но тебя уже и след простыл.

– Твой матрос, – отозвался Сантьяго, – по дороге зашел пропустить пару стаканчиков вина и выбрался из таверны к середине ночи.

– Откуда ты знаешь? – удивился Педро. – Сам догадался или кто успел рассказать? Нет, – перебил он себя, – рассказать тебе никто не мог, я приказал дать этому негодяю двадцать линьков, и он сейчас отлеживается в трюме. Значит – все-таки сам уразумел! Догадливый ты парень, однако!

– Это так несложно вычислить, – усмехнулся Сантьяго, – что я не могу взять в толк, почему ты сам не сообразил, посылая его ко мне.

– У нас был сумасшедший аврал, – ответил Педро, бесцеремонно усаживаясь на кровать Сантьяго. – И все зря. Каракка сияет чистотой, как невеста перед венчанием, а губернатор отменил свой визит. И никто не знает, он действительно собирался посетить нашу посудину или устроил это представление для поддержания порядка на кораблях вверенного ему флота.

– Ладно, послушай, что со мной произошло, – остановил его Сантьяго.

– Жулики! – вскричал Педро, едва дождавшись завершения рассказа. – Грязные, подлые жулики. И чем они разжились, старой одеждой?

– Если бы только одеждой, Педро! А новая кираса, меч в шитых серебром ножнах, полный кошелек, перстень с алмазом, золотой нательный крест. Пока я отмокал в кадке с горячей водой, Хуан-Антонио прожужжал мне все уши о том, сколько стоит пропавшая кираса и сколько раз он ходил к оружейнику, пока тот не высек на ней герб грандов де Мена, покрыл золотыми украшениями, пришил серебряные пряжки на ремешки, как он ежедневно полировал ее, чтобы она сияла, ну и сам понимаешь…

– Все прекрасно понимаю, мы отыщем этих жуликов и вырвем у них из пасти твою кирасу вместе с зубами. И разрази меня гром на этом самом месте, если я еще раз отпущу тебя одного!

– Да ну ее к черту, эту кирасу, не уподобляйся Хуану-Антонио! Наша цель Ферди!

– Мне почему-то кажется, – задумчиво произнес Педро, – что эти линии пересекаются. Больше того, я начинаю подозревать, будто несостоявшийся визит губернатора, о котором сам губернатор, вполне вероятно, даже не подозревал, был затеян с одной-единственной целью – оставить тебя одного.

– Педро, у тебя помутнение рассудка! – вскричал Сантьяго.

– Не уверен, не уверен, дорогой гранд. В любом случае одевайся, пошли в «Белый лев», расспросим хозяина про мальчишку, а через него выйдем на красотку и старика-андалузца, черт его подери.

Полуденное солнце стояло прямо над головой, и на улицах не было тени, люди жались к еще прохладным после ночи стенам домов, ища спасения от жары. Сантьяго и Педро шли через Кадис, низко надвинув шляпы и рассекая толпу, словно окованный медью нос корабля рассекает волны. Решимость, написанная на лицах молодых людей, прогоняла с дороги прохожих.

Хозяин «Белого льва» запустил пятерню в проем рубахи и с остервенением почесал волосатую грудь.

– Простите, жара! Не припомню я такого мальчишки. Рад бы вам помочь, но… – Он широко развел толстенные ручищи, точно желая показать величину своего огорчения. – У нас тут проходной двор. Бойкое место, – в его голосе зазвучали плохо скрываемые нотки гордости, – десятки людей каждый день. Как я могу упомнить мальчишку? Если бы он купил что-нибудь и я бы с ним разговаривал, мог бы и обратить внимание. Но он мелькнул как тень, наверное, вошел с улицы, бросил вам на стол записку и снова пропал. Нет, дорогие сеньоры, не помню.

Друзья сели за стол, Фелипе живо поставил перед ними две кружки и кувшин с вином, но Сантьяго отрицательно взмахнул рукой.

– Спасибо, не сейчас. Сейчас нам нужно подумать и поговорить.

– А знаешь, все на самом деле очень просто. – Педро налил себе вина и подмигнул хозяину «Белого льва». Тот расплылся в довольной улыбке и поспешил по своим делам, оставив друзей одних.

– Эта девка, что раздевалась перед тобой, – продолжил Педро, сделав первый большой глоток, – может быть только проституткой. Надеюсь, ее ты запомнил?

– Еще как! – воскликнул Сантьяго. – В темноте не ошибусь!

– Вот и замечательно. В «веселом квартале» три больших борделя и несколько десятков независимых шлюх. Большинство независимых – старые лошади, которых по возрасту вытурили из борделей.

– Да, я видел такую напротив конторы Аделберто, – согласился Сантьяго.

– Сколько примерно лет было девке, напоившей тебя зельем?

– Не знаю, но выглядела она очень молодо. Меньше двадцати наверняка.

– Значит, надо искать в борделях. Пошли, они все тут неподалеку, на соседних улицах.

Первый бордель оказался за углом. Вход в него напоминал спуск в обыкновенную таверну, которые встречались в «веселом квартале» через каждые сто-двести брасов. На грубо намалеванной вывеске значилось «Радости земные», слева и справа от надписи покачивались два больших красных фонаря.

– Ну, ты уже вкусил сих радостей? – спросил Сантьяго.

– Не ото всех, не ото всех, – скромно потупился Педро. – Должен тебе доложить, ничего особенного, то же, что и везде.

– Теперь я догадываюсь, куда ты сматывался по вечерам из Навигацкого.

– Запоздалое прозрение! – расхохотался Педро. – Я понимаю, ты был уверен, будто я вместе с падре Бартоломео изучаю жития святых! Пойдем, любитель утех небесных, я покажу тебе лицо жизни.

В большом подвале на диванчиках вдоль стен развалились в вальяжных позах скудно одетые девицы с грубо размалеванными лицами.

– Это второй сорт, лучшие девушки еще отдыхают после ночи, – пояснил Педро. – День тут начинается с заходом солнца, а денежные клиенты, которые их берут, приходят после полуночи, чтобы не столкнуться со знакомыми. Но, возможно, нам повезет. Как выглядела та девка? Надеюсь, ты успел ее рассмотреть. Поделись, будем искать в четыре глаза.

– Ничего особенного, девушка как девушка.

– А много ты их видал? – насмешливо спросил Педро.

– Вот ее и видал.

– Эх ты, сколько раз я предлагал тебе пройти вместе со мной курс практических занятий. Ты так и остался застенчивым мальчиком! Признавайся, небось, глаза боялся поднять, а?

– Ну почему же, посмотрел.

– Понравилось, признавайся? – Педро толкнул его в бок. – Мужчина, который уплывает в море навстречу смерти, должен познать и эту часть жизни. Ну не обидно ли будет умереть девственником?

– Ты уже меня хоронишь, Педро!

Тот обнял Сантьяго.

– Дурачок, ты самый близкий мне человек. Ближе сестер. Я забочусь о тебе.

– Эй, красавчики, – окликнула их крупная брюнетка с огненно-красными губами, – вы сюда пришли друг с дружкой миловаться? Угостите девушек вином!

– Привет, Чита! – отозвался Педро. – Мы пришли покататься, ищем кобылок порезвее.

– А, это ты, проказник, – ответила Чита, вставая с дивана. – А я тебя сразу не признала, возмужал, вырос.

Виляя бедрами, она подошла вплотную и положила руку на плечо Педро. Ее блуза была не зашнурована, и большая грудь с почти черным соском вывалилась из прорези.

– Познакомь меня с твоим другом, – Чита сделала большие глаза, – он мне нравится.

– Меня зовут Сантьяго, – представился гранд.

– А зачем мне твое имя, красавчик? – Чита протянула руку, накрыла ладонью мужское достоинство Сантьяго и принялась бесстыдно сжимать его. – Пойдем покатаемся.

Сантьяго отскочил в сторону. Чита взглянула на его лицо и расхохоталась.

– Ты привел нам девственника, проказник! Как мило!

– Подходите, лошадки! – вскричал Педро. – Мой друг девственник хочет выбрать кобылку по вкусу. Чита, принеси всем вина.

Проститутки зашумели, поднимаясь с диванчиков, и быстро окружили Сантьяго плотным кольцом.

– Какие вы, красавчики, переборчивые, – со смехом выкрикивали они, стараясь оттолкнуть друг дружку.

– Пощупай, какой круп! – кричала одна, прижимаясь к Сантьяго горячим задом. – Меня, меня возьми.

– Оцени зубы лошадки! – скалилась другая. – Ты знаешь, что я умею делать? – И в качестве подтверждения своих слов, точно лягушка, быстро высовывала, а затем заглатывала длинный розовый язык.

– Молочка кобыльего не хочешь? – высокая девка вытащила отвислую грудь и, подняв ее обеими руками, ткнула прямо в лицо Сантьяго. Когда вялый сосок, окруженный светло-коричневым пятном и голубыми прожилками вен, оказался почти под носом, юноша ломанулся через девиц и, перескакивая через ступеньку, выскочил наружу. Педро выбежал вслед за ним.

– Ну что, всех успел рассмотреть? Нет ее здесь?

– Нет. Точно нет.

– Ты уверен? Может, стоит вернуться и получше…

– Не знаю, как тебе это объяснить, Педро, но мне… мне противно. От них дурно пахнет.

– От них? Наоборот, слишком сладко, они выливают на себя флаконы благовоний.

– Дело не в духах. Это запах греха.

– Ну, ты святой! – Педро хлопнул себя руками по ляжкам. – Тебе надо было остаться под крылышком у падре Бартоломео и распевать с ним псалмы с утра до вечера.

– У той тело было тугое и упругое, а кожа гладкая, у этих же груди болтаются, как бурдюк у овцы, щеки висят, морщины, прыщи, бородавки… бр-р!

– О, да ты глазастый, – с уважением произнес Педро. – Так, говоришь, она красивее и моложе этих?

– Во много раз. И сравнивать невозможно.

– Все понятно, – деловито произнес Педро, – значит, искать нужно не здесь. Те, которые еще не проснулись, получше этих кляч, но не намного. Пошли в самый дорогой бордель, видимо, твоя ночная волшебница оттуда.

– Слушай, Педро, – хлопнул себя по лбу Сантьяго, когда они быстрым шагом шли по улице. – У той феи прямо под пупком было родимое пятно в виде перевернутого полумесяца. Я еще подумал про турецкий флаг, пупок вместо звездочки, а пятно под ним, в общем – точь-в-точь как флаг.

– Вот это примета! – вскричал Педро. – Что же ты сразу не сказал, теперь мы ее отыщем без всякого труда. И нет нужды девок пересматривать, о такой примете хозяйка борделя наверняка знает.

– Ты и с ней знаком?

– Немного. Это дорогое заведение, не по карману сыну капитана торговой каракки, поэтому я бывал в нем всего пару раз. Зато наш друг Иносенсио отсюда не вылезал.

– Целая жизнь прошла мимо меня! – с удивлением воскликнул Сантьяго. – Я даже не подозревал, сколь многому ты успел тут научиться.

– Ну уж, научиться, – хмыкнул Педро. – Любая девка тебе преподаст всю горизонтальную науку за одну ночь. Сладость, друг мой, в повторении.

– Да я не об этом. Меня поражает, как легко ты с ними говоришь, откуда берешь слова, тон, как они слушаются тебя. У меня бы язык к гортани прилип, попробуй я заговорить про катание на лошадках.

– Сейчас махнем прямо к матроните, хозяйке заведения, ты с ней и поговоришь, поупражняешься.

– Ни за что! – Сантьяго остановился прямо посреди мостовой. – Говорить будешь ты, только ты. На меня даже не рассчитывай.

– Ладно, святоша, – Педро хлопнул его по плечу. – Слушай, коль скоро мы уже здесь, давай подыщем тебе достойную лоша… прости, кандидатку на роль освободительницы от бремени девственности.

– Хватит об этом, – сердито отрезал Сантьяго. – Позволь мне самому решать, в чьих объятиях искать утешения. И перестань прохаживаться насчет моей девственности.

– Ладно, ладно, не сердись, кто ж тебя неволит. Все подоброму, по согласию. Вот, кстати, мы уже и пришли.

Вход в самый дорогой бордель Кадиса мало чем отличался от входа в дешевый, разве что вывеска была выполнена более живописно. Надпись гласила: «Красная роза», и в подтверждение художник довольно умело изобразил этот самый цветок, с огромным бутоном и острыми, тщательно вырисованными шипами. Наверное, в этом скрывался какой-то порочный намек, но у Сантьяго не возникло желания разбираться и выяснять.

Матронита, благообразная сеньора с желтым, цвета слоновой кости лицом, в черной мантилье и платке, скромно прикрывающем большую часть волос, шутливо погрозила Сантьяго пальцем. Длинный ноготь, покрытый алой краской, напоминал коготь хищника, обагренный кровью жертвы.

– Судя по примете, мальчик ее уже попробовал?

– Да, моему другу она пришлась по вкусу, – ответил Педро. – Он желает повторить.

– А девочка не захотела? Бывает, бывает… Так не беда, в моем заведении молодого и красивого идальго любая обслужит.

– Моему другу не нужна любая, ему нужна именно эта, с полумесяцем под пупком. Поможешь ее найти?

– Ну, как не помочь такому молодому, красивому и богатому сеньору…

Выделив слово «богатому», матронита красноречиво умолкла. Сантьяго положил на стол золотую монету.

– Ах, какой умный и красивый мальчик. Пойдем, я покажу гнездышко твоей птички.

В середине большого зала, обставленного точно такими же диванчиками, как в первом борделе, но пока совершенно пустыми, чернел проем в узкий и темный коридор. Матронита зажгла свечу и пошла первой, Сантьяго и Педро последовали за ней. Из стен слева и справа через равные промежутки выступали косяки дверей.

– Врата в альковы, – шепотом пояснил Педро. – Ночью тут шумно.

Матронита остановилась возле одной из дверей и требовательно постучала. Тишина, из-за двери не доносилось ни единого звука.

– Она поздно легла вчера, – пояснила матронита, – еще спит. Приходите вечером.

– Мы не можем столь долго ждать, – ответил Педро, доставая кинжал.

– Эх, молодость, – вздохнула владелица борделя. – Неужто так припекло, что потерпеть не можешь? – И она с материнской нежностью провела пальцами по рукаву Сантьяго. Тот едва сдержался, чтобы не отдернуть руку.

– Терпеть? – возразил Педро, засовывая кинжал между дверью и косяком. – Офицер королевского морского флота должен дожидаться милостей проститутки и терпеть? Да вы с ума сошли, милая сеньора!

Отодвинув засов, Педро приоткрыл дверь, убедился, что путь свободен, затем любезно взял из рук матрониты свечу.

– Позвольте на этом распрощаться, – произнес он. – Дальше мы сами.

– Как, и ты тоже! Так вас будет двое?

– Мы с моим другом привыкли все делать вместе.

– Ух, проказники, – захихикала матронита. – Эти шалости обойдутся вам недешево.

– Кто думает о деньгах? – с пафосом воскликнул Педро. – Завтра мы уходим в долгое плавание к турецкому берегу, и кто знает, кому суждено вернуться в родной Кадис, а кому лечь на морское дно.

– Умолкаю, умолкаю… Приятного развлечения, мальчики. И девочку мою не обижайте, заплатите, сколько попросит.

Когда матронита вышла в зал, Педро решительно отворил дверь и ворвался в альков. Комнатой это помещение можно было назвать с большой натяжкой. Почти все пространство конуры с низким потолком и без окна занимала широкая кровать, на которой, развалившись, спала девушка в ночной рубашке. Альков наполнял тяжелый дух винного перегара, перемешанный с запахом дешевых духов.

– Она? – Педро поднес свечку к лицу девушки, но та даже не пошевелилась.

– Она! – вскричал Сантьяго. – Точно она!

– Сейчас проверим, подержи-ка.

Передав свечу Сантьяго, Педро резко перекатил тело спящей девушки на спину и бесцеремонно задрал рубашку до грудей. На розовой от сна коже прямо под пупком темнело родимое пятно, форма которого действительно напоминала перевернутый полумесяц.

– Она, – удовлетворенно констатировал Педро. – Ну, сейчас поговорим.

Девушка открыла глаза и приподнялась, опираясь на локти.

– Эй, что вы здесь делаете? – спросила она хрипловатым со сна голосом. – И кто вас сюда впустил?

То, что самая интимная часть ее тела полностью обнажена и доступна взорам незнакомых людей, ее совершенно не смущало.

– Очнись, ночная фея, – угрожающим тоном произнес Педро. Он переместился за спину девушки, обхватил руками ее плечи и приставил кинжал к шее.

– Есть разговор, – продолжил он. – Если не будешь упрямой, получишь как за ночь работы, а станешь упираться, распрощаешься с головой.

Девушка взглянула на освещенное свечой лицо Сантьяго и злобно прохрипела:

– Вот благодарность, а я тебя пожалела, мальчишку!

– Мне нравится твоя покладистость, – сказал Педро, убирая кинжал от горла проститутки. – Давай выкладывай все по порядку.

Девушка потерла шею, потянулась к крохотной тумбочке у изголовья кровати, взяла кружку и отхлебнула.

– Вино с утра, – укоризненно заметил Педро. – Такая привычка до добра не доведет!

– Много ты понимаешь, попрыгунчик, – она сделала еще один большой глоток. – Это вода, вода.

– Ну? – поторопил ее Педро. – Рассказывай!

– Хорхе иногда приглашает меня на такие представления. Заманивать дурачков. Ничего с ними не происходит. Просыпаются утром без одежды, и все. И поделом, нечего обольщаться голыми незнакомками и прельщаться магией. Иисус этого не любит.

– Ого, малышка, да ты, оказывается, не грабишь, а наказываешь за отступления от веры, – усмехнулся Педро. – Может, ты сотрудник святой инквизиции?

– Да, я наказываю отступников, терзаю их зубами, – осклабилась в ответ ночная фея. – Ну, не всех и не все, я ведь слабая женщина. Только определенные части тела.

Она лукаво улыбнулась и провела язычком по розовым губкам.

– Наказать тебя, малыш?

– Так за что я должен быть тебе благодарен? – вмешался Сантьяго. – Раздели до белья, даже крест на груди не оставили.

– Ты не должен был проснуться. Хорхе всегда наливал половину флакона в кубок, а тут вытряс весь до конца. Я тебя пожалела, такого юного неопытного красавчика, и половину выплеснула. Если бы не я, твое тело уже рвали бы на куски бродячие собаки.

– Скажи, где отыскать Хорхе? – спросил Сантьяго.

– И это все, ради чего ты меня искал? – надула губки девушка. – Я подумала, моя красота поразила твое воображение. И ты вернулся, чтобы…

– Не болтай ерунду, – оборвал ее Педро. – Гранд – святой человек, твои прелести его не интересуют. Зато он хочет узнать, где отыскать твоего дружка.

– Дружка! – презрительно фыркнула проститутка. – Сюда каждый день заваливается десяток таких престарелых сластолюбцев. Но я их золото вместе с пожухлыми ножнами обменяю на одного красавчика с упругим мечом. Тем более – на двух!

Она подмигнула сначала Педро, затем Сантьяго, потянулась, снова томно провела розовым язычком по приоткрытым губкам, выгнула спину так, что ночная рубашка соскользнула с плеч, обнажив немалых размеров груди.

– Прикройся, прикройся, красотка, – приказал Педро. – Неужели ты еще не поняла, что мы к тебе не за этим пришли.

– Да зачем вам сдался Хорхе? – обиженно надула губки проститутка, подтягивая ночную рубашку. – Кому нужен этот старый пень?

– Я ищу брата, – пояснил Сантьяго. – Младший брат у меня пропал. Возможно, Хорхе знает, где его найти.

– Да, этот старый сластолюбец интересуется мальчиками.

– Откуда ты знаешь?

– Ха! Женщина моей профессии такие вещи видит сразу.

– Не ври! – воскликнул Педро. – Ты, поди, пыталась заработать на Хорхе, да он отказался.

– Ах, какой опытный и симпатичный молодой офицер. У нас явно есть о чем поговорить. Наедине.

– Нет, красотка. В другой раз, а сейчас объясни, где отыскать Хорхе.

– Ну откуда мне знать? – она снова надула губки.

– Сколько ты берешь за ночь? – вдруг спросил Педро.

– Смотря с кого. С тебя, красавчик, десять песет. С твоего невежливого друга двадцать.

– А какая твоя самая высокая цена?

– Ну, со стариков я беру сорок. Знаешь, сколько приходится повозиться, пока они успокаиваются?

– Вот тебе восемьдесят, – Педро бросил на постель монеты. – Скажи, где отыскать Хорхе?

Проститутка жадно сгребла деньги и спрятала их под подушку.

– Точно не знаю, но он иногда обедает «Белом льве». Мне кажется, ты слишком много мне дал, красавчик. Не хочешь заглянуть вечерком, взять сдачу? – И она красноречивым жестом оттянула ворот рубашки.

– В другой раз, красотка. Будь здорова.

– Стоп, стоп! – вскричал Сантьяго, хватая за руку Педро, уже собравшегося уходить. – Почему Хорхе хотел меня убить?

– Вот у него и спрашивай, а я тебе уже все рассказала. За эти деньги.

– Не скупись, красотка. – Педро протянул руку и бесцеремонно ощупал груди проститутки. – Будешь послушной киской, так и быть, навещу тебя вечерком.

Сантьяго внутренне сжался, он ожидал, что та залепит Педро пощечину или в ответ на грубость так же грубо оттолкнет руку, но вместо этого девушка расплылась в довольной улыбке.

– Наконец я вижу мужчину, – промурлыкала она. – И как тут устоять слабой женщине? Придется раскрыться до конца. – Она многозначительно улыбнулась Педро и выгнулась всем телом, точно настоящая кошка.

– Заказали твоего дружка, красавчик. Слишком много достойных людей «веселого квартала» он поубивал за последние дни. Выглядит как мальчик, что всех обманывает, а дерется точно лев. М-м-м, вечером захвати его с собой, я мечтаю упасть под ударами его меча.

Педро, не отвечая, вышел из комнаты. Сантьяго, загасив свечу, последовал за ним. Матронита ждала их в зале.

– Не обидели девочку?

Педро на ходу вставил монету в ложбинку между ее грудей и ущипнул за морщинистую щеку.

– Все довольны, сеньора!

– Приходите еще, щедрые молодые люди! – крикнула матронита вслед.

Увидев друзей, спускающихся по лестнице в подвал, хозяин «Белого льва» вышел из-за стойки и встретил их с кувшином в руке.

– Холодной водички не желаете? День выдался жарким!

– В самый раз, – ответил Педро, жадно хватая кружку. – Наливай, Фелипе.

Он залпом осушил кружку, и Сантьяго заметил капельки пота, проступившие над его верхней губой.

«Скоро мы перестанем бриться, – подумал он, – отпустим усы, как настоящие морские волки, и эти капельки навсегда уйдут в прошлое».

Выпив вторую кружку, Педро принялся расспрашивать Фелипе. При имени Хорхе улыбка сползла с его лица.

– Вам лучше держаться от него подальше, ребята, – сказал он, нервно вытирая о несвежее полотенце руки, мокрые после возни с запотевшим кувшином. – Это очень опасный человек. Уж поверьте мне, я тут всяких повидал.

– Не волнуйся, мы не боимся такой близости. Расскажи, что это за тип и, главное, где его отыскать, – произнес Сантьяго.

– А также чем он опасен, – добавил Педро.

– Я не знаю, чем он занимается, но самые отпетые головорезы «веселого квартала» ходят перед ним на задних лапках, точно дрессированные собачки. Воры лебезят, наемные убийцы пресмыкаются. Как он ухватил жизнь за мошонку, покрыто тайной, но она до сих пор у него в руке.

– Кто у него в руке? – не понял Сантьяго.

– Мошонка, – пробасил Фелипе. – И он вовсе не собирается разжимать пальцы.

– Так откуда ты знаешь этого великого человека? – поинтересовался Педро.

– Он иногда заходит пообедать, любит нашу стряпню, – горделиво произнес Фелипе. – Я пошлю за вами, когда он появится.

– Мы не можем ждать, отыщи его для нас прямо сейчас.

– Хорхе появляется у нас нечасто, в последний раз я видел его перед тем, как пропал Гуга.

– Вот почему ты не спросил его, где отыскать сына? Столь опасный и влиятельный человек наверняка бы сумел помочь.

– Я спросил, но он не знал, – ответил Фелипе.

– Постой, постой, – вмешался Сантьяго, – что-то тут не складывается. Если ты в последний раз видел Хорхе перед пропажей Гуги, разумеется, что он не знал, где искать твоего сына! Ведь к тому времени его еще не украли.

Фелипе покраснел. Вранье явно давалось ему с трудом.

– Ну, – еле выговорил он, – я послал ему записку.

– Врешь, – холодно отмел его объяснение Педро. – Ты же неграмотный, не умеешь ни написать записку, ни прочитать ответ.

– Откуда вы знаете? – вскричал Фелипе.

– Тебе нужны доказательства? – усмехнулся Педро. – Неси перо и бумагу!

– Меня другое интересует, – остановил его Сантьяго. – Если ты, – он дружески положил руку на плечо Фелипе, – посылал записку Хорхе или сносился с ним каким-то иным образом, следовательно, тебе известно, где можно его отыскать.

– Ох, – тяжело вздохнул Фелипе, – видит Бог, я сделал все, чтобы удержать вас, но коль вы так упорно лезете навстречу опасности, я пошлю за ним.

– Отлично! – хлопнул его по плечу Педро. – А мы пока пообедаем в твоей таверне.

– И не за счет заведения, – добавил Сантьяго.

– Вот что я скажу. – Фелипе запустил пятерню в проем рубахи и с явным наслаждением почесал волосатую грудь. – Во время нашей последней встречи Хорхе расспрашивал меня про одну вещицу. Видите ли, у меня много разного оседает: посетители отдают ценности в залог и не выкупают или расплачиваются не деньгами, а вещами. Я этого не люблю, но иногда приходится, работа такая. В общем, поневоле я нечто среднее между хозяином таверны и старьевщиком. Пойдемте, покажу вам кое-что интересное.

Он зашел за стойку, отодвинул занавеску и, указав на открывшийся проход, сделал приглашающий жест. Друзья не заставили себя ждать и оказались в большой, уставленной шкафами и полками комнате. На полках и в шкафах стояли бутылки разных размеров и цветов, шкатулки, книги, лежали мечи и всякая всячина, которую хозяин таверны взимал вместо платы с незадачливых посетителей.

– Вот поглядите, – Фелипе снял с полки потрепанную книгу в черном, изрядно потертом переплете. – Один кабальеро заложил. Отобрал у какого-то еврея во время погрома в Сарагосе. Утверждал, ха-ха, будто очень ценная, но отдал за кувшин вина, – он зычно расхохотался. – Эти кавалеристы… Язык у них болтается не хуже лошадиных хвостов! Взгляните, ученые сеньоры из Навигацкого, я в этих буковках ничего не понимаю.

Сантьяго взял книгу, пролистал и передал Педро.

– Это точно не арабский. Скорее всего, книга на еврейском.

Педро раскрыл ее посередине и тут же захлопнул.

– Скорее всего. Ну, Фелипе, ради этого ты привел нас в свою сокровищницу?

– Не так все просто, сеньоры хорошие, – с важностью произнес хозяин «Белого льва». – Не так все просто! Хорхе мельком увидел эту книгу и сильно заинтересовался. Попросил продать. Но я, честно признаюсь, побоялся иметь с ним дело. Пусть наши отношения касаются только стряпни: он заказал, я подал. А поэтому соврал, будто владелец книги оставил ее в качестве залога и обещал скоро забрать. Соображаете?

– Пока не очень, – ответил Педро, но Сантьяго согласно кивнул, словно говоря: да, понимаю.

– Да куда проще! – потер ручищи Фелипе. – Один из вас станет владельцем, который заплатил долг и получил книгу обратно. А я сообщил ему, что сам Хорхе ею интересовался. Вот владелец почтительно его навещает. И все!

– Неплохой план, – согласился Педро. – Давай за дело, я владелец книги и прямо сейчас направляюсь к Хорхе. Говори, где его отыскать.

– Не скажу ни слова, пока вы не объясните, зачем он вам сдался.

– Фелипе, неужели ты до сих пор не понял? – удивился Сантьяго. – Мы уверены, что Хорхе выведет нас на след моего похищенного брата.

– Да, это верно, – согласился Фелипе. – Ему многое известно.

– Мы прознали, – Педро понизил голос, – что этот Хорхе – содомит и наверняка в курсе того, куда пропадают смазливые мальчики в нашем славном городе.

– Негодяй! – вскричал Фелипе. – Так он мог сюда приходить из-за Гуги! Негодяй!

– Педро, пойду я, – сказал Сантьяго, забирая книгу из рук товарища. – Пропал мой брат и…

– Ты что, совсем голову потерял? – воскликнул Педро. – Он же видел тебя прошлой ночью! А я мало того, что явлюсь с книгой, еще намекну, будто сам содомит и готов хорошо заплатить за смазливого мальчика. Двойная наживка!

Когда Педро постучал в дверь невзрачного домика на окраине «веселого квартала», улицу уже наполнили синие сумерки. Сантьяго опустился на землю, опершись о стену дома напротив, и принял позу заснувшего пьяницы.

В темно-лиловом небе высоко над Кадисом висело розовое облако, освещенное лучами уже закатившегося солнца. Там, наверху, было так правильно и прекрасно, так отлично от грязи, в которой Сантьяго барахтался последние три дня, что слезы сами собой проступили на его глазах.

В подслеповатом окошке домика Хорхе виднелся свет, кто-то был внутри. Дверь со скрипом отворилась, Сантьяго опустил голову, переведя взгляд с неба на землю, и надвинул шляпу.

За дверью, держа в руках медный подсвечник с двумя горящими свечами, стоял плечистый парень в одной рубашке и коротких штанах до колен. Рубашка плотно облегала его тело, выпукло обрисовывая могучие мышцы. Глаза из-под насупленных бровей смотрели враждебно и настороженно. Во второй руке парень сжимал короткий меч, отражение колеблющегося от сквозняка пламени свечей плясало по отполированной поверхности лезвия.

– Чего стучишь? – грубо спросил парень. – Пошел вон, не то как дам, маму свою забудешь!

Он поднял руку с мечом на уровень глаз Педро.

– Меня послал Фелипе, хозяин «Белого льва», – не обращая никакого внимания на острие, направленное прямо в лицо, спокойным голосом ответил Педро. – Хорхе интересовался одной старой книгой, я ее принес. – И в доказательство своих слов он вытащил из подмышки черную книгу и показал ее парню.

– Хорошо, – согласился тот, – положи книгу на пол и проваливай.

– Ищи дурака, – ответил Педро. – Книгу я покажу лично Хорхе. А тебе, дружок, несдобровать, если он узнает, что я приходил, а ты меня выставил.

– Погоди, спрошу, – буркнул парень и закрыл дверь. Он отворил ее почти моментально и, посторонившись, освободил проход. Педро прошел через прихожую, пол которой был покрыт мраморными плитами черного и белого цветов, составляющими несложный, но четкий узор, и оказался в большой комнате, освещенной десятком свечей, пылавших в начищенных до блеска серебряных канделябрах. Убранство комнаты представляло собой странную смесь роскоши и безвкусицы, предметы из разных гарнитуров, каждый из которых поодиночке был красив, вместе напоминали склад, заставленный мебелью, собранной от разных хозяев.

Хорхе встречал гостя в дорогом деревянном кресле с высокой спинкой, изукрашенной резьбой, и с потрескавшимися кожаными подлокотниками. В таких креслах во время длинной мессы полусидят старики епископы, которые не в силах долго держаться на ногах, и его присутствие в «веселом квартале» вызывало недоумение.

Педро узнал Хорхе сразу, по дороге из «Белого льва» Сантьяго постарался описать старика со всеми запомнившимися ему подробностями. Короткая белая щетина, знак лени – ни борода, ни гладко выбритое лицо, – узкие бескровные губы ниточкой, бугристый нос, гладкий, с коричневыми пятнами череп. Его руки, лежавшие на подлокотниках, привлекли внимание Педро.

Падре Джеронимо, преподававший в Навигацком науку ведения допроса, повторял:

– Прежде всего – смотрите на ногти пленного. Каковы ногти – таков и характер. Если они прямые и грубые, то и человек грубый, недалекий и упрямый. Он молчит под пыткой, но пасует перед разумом. Его нужно запутывать множеством вопросов, сбивать с толку, дурить, и в конце концов он обязательно проговорится.

Если ногти мелкие и неровные, то их обладатель хитрый и умный, но трусливый. Его нужно брать прямыми угрозами, действовать решительно и резко. Но самый лучший товар те, у кого изгрызенные ногти. Они свидетельствуют о слабости характера, о себялюбии, о потворстве своим слабостям. Такие сдаются даже не от пытки, а от угрозы пытки. А звон монет оказывает на них воистину волшебное воздействие. Ищите пленных с изгрызенными ногтями и начинайте допрос с них, а потом, вытащив немало полезных сведений, приступайте к другим.

Ногти на пальцах старика, сжимавших колоду подлокотников, были сгрызены чуть ли не до середины.

«Хороший клиент, – подумал Педро. – С таким я договорюсь».

– Что вам угодно, молодой человек? – сухо спросил Хорхе.

– Фелипе сказал, что вас заинтересовала моя книга. Вот эта, – и он протянул Хорхе книгу. Тот взял ее, повертел перед глазами и довольно хмыкнул:

– Да, был такой разговор. Ну, сколько ты за нее хочешь?

– Это будет зависеть от другой услуги.

– Услуги? – поднял брови, вернее, то, что от них осталось, Хорхе. – Молодой человек, мне глубоко чуждо это определение. Запомните, когда мне хочется, я делаю одолжение симпатичным мне людям, но беру за это весьма недешево.

– За деньгами дело не станет, – произнес Педро и тут же добавил, заметив, как в глазах старика вспыхнул хищный огонек: – В разумных пределах, конечно.

– Судя по вашей одежде, молодой человек, вы или не тот, за кого себя выдаете, или просто дурите мне голову, – бросил Хорхе.

– Вы проницательны! – с деланой искренностью в голосе вскричал Педро. – Одежда действительно чужая. Но что делать, ходить по «веселому кварталу» в моем платье не совсем… прилично.

– Прилично, – улыбнулся Хорхе. – Вы нашли хорошее слово, браво! Итак, о чем вы хотели меня попросить?

– Я морской офицер, служу на королевской каракке. Плаванья у нас длинные, бывает, месяцами не заходим в порт. А мне, как вы точно изволили заметить, молодому человеку, это трудновато выдерживать. Сами понимаете, зов плоти и так далее…

– Ну а чем же я могу вам помочь? – снова приподнял брови Хорхе.

– По штату мне полагается слуга. Я договорился с капитаном, что сам подыщу себе юнгу. Слугу, помощника, ну и заодно… сами понимаете. Некоторые офицеры так поступают, и я подумал…

– И как только вам Бог такое разрешает, – покачал головой Хорхе. – Офицеру католического флота объединенного королевства!

– Бог разрешает то, что черт запретил.

Хорхе в недоумении посмотрел на Педро. Тот сам не понял, что такое брякнул, но слова тут были не важны, важно было то, что стояло за этими словами.

– А разве черт это запретил?

– Кому запретил, а кому разрешил.

– Ничего не понимаю! – развел руками Хорхе. – А больше всего не понимаю, почему вы пришли именно ко мне.

– Добрые люди посоветовали.

– Кто именно? – жестко спросил Хорхе.

– О, мой дорогой друг! – Педро придвинул к себе низкий пуфик, явно украшавший когда-то будуар знатной дамы, и уселся возле старика. – Вы же прекрасно понимаете, что имя этого человека я не выдам даже под пыткой. Да и зачем вам имя, послушайте куда более приятные звуки.

Педро вытащил увесистый кошелек и, вспомнив совет падре Джеронимо, потряс им.

– Слышите звон этих монет? – Он развязал горловину и высыпал на ладонь несколько золотых. – Они будут вашими, только раздобудьте мне приятного во всех отношениях слугу-мальчишку. Говорю с вами прямо, без утайки. Если он придется по вкусу, то… – И Педро снова потряс кошельком. – А пока, в качестве задатка, примите малую толику, – он небрежным жестом высыпал горсть золотых на колени Хорхе. Кошелек Педро получил от Сантьяго, а тот, в свою очередь, от отца, и сумма, скрывающаяся в нем, была более чем солидной.

Глаза Хорхе снова загорелись.

– Что вы имеете в виду под «придется по вкусу»? – спросил он, собирая монеты. – Уж не хотите ли вы сказать, молодой и очень резвый человек, что намереваетесь предварительно попробовать мальчишку?

– Разумеется! – воскликнул Педро. – Кто же расплачивается за товар, не выяснив его достоинств? Может, мальчишка упрямый как осел, или неласковый, или кусачий, а может, у него воняют ноги или дурной запах изо рта. За деньги, которые я вам предлагаю, досточтимый Хорхе, товар обязан быть первоклассным, и, разумеется, я и не заплачу, пока собственными глазами не увижу, хм, назовем это так, мальчишку.

– Ладно, будем считать, что договорились. Только не думайте, будто в Кадисе так легко и просто найти то, что вы заказываете.

– У меня не так много времени, – перебил его Педро, – поторопитесь, уважаемый, моя посудина скоро отправляется в длительный рейс, и я хочу, чтобы он стал для меня более приятным, чем предыдущий.

– Вернемся к тому, с чего мы начали, – в свою очередь оборвал его Хорхе. – Где книга?

– Вот, – Педро протянул ему томик. Хорхе долго листал страницы, скреб ногтем черный кожаный переплет, нюхал разворот, смотрел листы на свету и, наконец, вернул ее Педро.

– Пожалуй, я соглашусь ее приобрести. Не задорого.

– Договорились! Знаете что, – он сделал жест, как бы демонстрирующий широту его души, – если сладится главное дело, книгу вы получите в подарок, без денег.

– Ловлю тебя на слове, дружок! – вскричал Хорхе.

– Поймал, поймал, – добродушно согласился Педро.

– Кстати, как тебя зовут? – спросил Хорхе. – У нас возникают серьезные деловые отношения, а мне про тебя ничего не известно. Ты же знаешь про меня почти все: имя, склонности, где я живу, чем интересуюсь. Так кто же ты, признавайся?

– Педро Сидония.

– Сын капитана Сидония? – с деланым изумлением спросил Хорхе.

– Именно так, уважаемый Хорхе.

– Ай-ай-ай, сын столь почтенного человека и такими вещами занимается, – на узких губах старика расцвела глумливая усмешка.

– Ты лучше скажи, – Педро не отреагировал на усмешку и перевел разговор в другую плоскость, – зачем тебе книга? Как я понял, читать ты не умеешь, а на запах и вкус из нее многого не вытащишь.

– Есть тут людишки, – важно ответил Хорхе, – которые много отдадут за эту вещицу. Но я тебе про них не скажу, а сам ты никогда не догадаешься. Для всех написанное на страницах этой книги просто абракадабра, невнятные каракули. И только я один знаю, для кого она имеет ценность и вес.

– Ладно, – вставая, произнес Педро. – Жду от тебя вестей. В самое ближайшее время. Как что-нибудь выяснишь, дай знать в дом капитана Сидонии. Передай, что Хорхе…

– Нет-нет, – возразил тот. – Нечего трепать мое имя. Тебе сообщат, что покупатель ждет книгу.

– Договорились! И поторопись, поторопись – моя каракка уйдет в океан через два дня.

Когда Педро вышел из дома Хорхе, на Кадис уже улеглась светлая ночь. Ясно светил месяц, ветер сменил направление, теперь он приносил не влажную свежесть океана, а сухую теплынь разогретой за день земли.

– Ну что? – Сантьяго рывком подскочил с мостовой и, разминая затекшие от долгого сидения ноги, сделал несколько резких движений.

– Клюнул старикашка, – негромко ответил Педро. – Пойдем отсюда, расскажу по дороге.

Из открытых дверей в подвалы доносились шум и пьяные голоса, призывно светились красные фонари перед входом в бордели, запах дешевого вина наполнял улицы – «веселый квартал» начал рабочий день.

– Он сластолюбив, вне всяких сомнений, – начал Педро, когда они отошли достаточно далеко от дома Хорхе. – Обещал достать мне мальчика-слугу, готового к содомским утехам. Жаден до денег, ногти изгрызены, в общем, мы на верном пути.

– Пусть этот паршивый содомит хоть завтра провалится в преисподнюю, но чтобы этой же ночью привел к тебе Ферди! – вскричал Сантьяго. – Когда он обещал мальчика?

– Срока не назвал. Я на него давил, мол, послезавтра ухожу в рейс, просил поторопиться. Кинул ему десять золотых, ты бы видел, как глаза у него загорелись. Да, и книгой Хорхе весьма заинтересовался. Но, судя по тому, как он ее рассматривал и обнюхивал, читать старикашка не умеет и вообще ни одной буквы разобрать не может. Интересно, зачем она ему?

– Знаешь, о чем я подумал, пока тебя дожидался? – сказал Сантьяго. – Хорхе, видимо, решил, что это та самая черная книга, которую колдуняки разыскивают. Написана по-еврейски, цвет тот самый. Он, поди, хочет ее сбыть магам и чародеям.

– Точно! – воскликнул Педро. – То-то он бормотал, будто есть люди, готовые за нее многое отдать, только мне самому вовек не догадаться, кто они такие.

– Слушай! – от пришедшей в голову мысли Сантьяго даже остановился. – А ведь все очень просто! Он хочет сбыть ее евреям! Это ведь они хранят и продают колдунам-католикам черную книгу.

– Какая ерунда, Сантик! – ответил Педро. – Ну для чего католику эта книга? Он ведь в ней слова разобрать не сумеет! Хорхе ее и щупал, и на свет смотрел, и нюхал, чуть на зуб не попробовал, а все потому, что больше с ней делать нечего.

– Весьма вероятно, Педро, что при продаже колдун получает объяснения.

– Знаешь что, дорогой гранд, раз уж эта книга попала к нам в руки, давай завтра отправимся прямо к евреям и попробуем с ними потолковать.

– О чем толковать с порождениями сатаны, пьющими кровь невинных детей?

– О, ты уже и в это поверил, – усмехнулся Педро. – Нельзя же так серьезно относиться к болтовне моих сестричек.

– Это мне падре Бартоломео рассказал.

– Ах, сам падре Бартоломео! – всплеснул руками Педро. – Ответь, наивный дуралей, а чего ты ждешь от представителя трибунала инквизиции? Он тебе расскажет то, что должен рассказывать. Знай же, что до сих пор в Кадисе не поймали ни одного еврея, пьющего кровь католиков. Все расследования закончились ничем, пропавшие дети находились. Ну, отправили на костер пару-тройку евреев, но это не служит доказательством их вины. Ты ведь знаешь, как ведут дела в инквизиции, сам рассказывал мне историю про вашу служанку Розиту.

– Росенду, – поправил Сантьяго.

– Какая разница! В общем, выхода у нас нет, поэтому давай подходить к вещам практично. Помнишь Пепе и его черную мессу? А вдруг евреи по своим книгам отыщут того, кто ворует мальчиков, а то и самого Ферди?

– Так они и бросились искать! Помнишь, как тот же Пепе еле от них отбился? Они нас с тобой к альгвазилу потащат!

– Не потащат, мы не пойдем лишь бы к кому! У моего отца есть торговые партнеры среди евреев, и самый близкий из них купец Хайме Родригес. Завтра с самого утра и потопаем к нему в лавку.

– Как-как его зовут? – воскликнул Сантьяго, услышав имя, названное ему Барбароссой.

– Хайме Родригес, его лавка находится возле Пуэрто де Тьерра, там, где все еврейские лавки. Ты что, знаком с ним?

– Нет, никогда не встречался, – честно произнес Сантьяго, – но слышал это имя. Зачем ждать, пошли прямо сейчас!

– Уже ночь, и Родригес, скорее всего, просто не откроет. Кроме того, мне кажется, что дела такого рода лучше обсуждать днем. Темнота придает им слишком много таинственности.

– Договорились, – согласился Сантьяго. – Приходи к нам на завтрак и сразу после него отправимся.

– Завтрак! – фыркнул Педро. – Моя мамочка не выпустит меня из дома голодным, а завтракать дважды не в моих правилах. Ладно, постараюсь быть пораньше, а сейчас давай-ка провожу тебя домой.

Когда сопровождаемый Хуаном-Антонио Сантьяго шел по дорожке мимо колонн в мавританском стиле, окружавших патио, ему навстречу из отцовского кабинета вышел картограф. Увидев приближающегося сына гранда, картограф вежливо поклонился, Сантьяго ответил учтивым, но достаточно прохладным кивком.

– Есть новости? – спросил гранд де Мена, когда Сантьяго уселся напротив него.

– Пока нет, но мы идем по следу.

Выслушав рассказ сына о событиях прошедшего дня, гранд де Мена тяжело вздохнул.

– Разумеется, это лучше, чем ничего. Но все-таки почти ничем от ничего не отличается.

– Может быть, завтра Хайме Родригес…

– Глупости, – отмахнулся рукой гранд. – Когда ты перестанешь верить в эти нелепые побасенки? Хорхе… вот это больше похоже на правду.

Он снова тяжело вздохнул.

– За что Бог посылает на мою голову такое испытание? – горестно воскликнул гранд де Мена. – Чем я прогневал его, что сделал не так?!

В кабинете воцарилось напряженное молчание, и Сантьяго решил сменить тему.

– Отец, я столкнулся в патио с картографом. Почему он к тебе зачастил?

Уловка сработала, гранд провел рукой по лицу, словно снимая невидимую паутину, и ответил другим, уже будничным тоном.

– Да, я люблю настойчивых. У его убежденности есть подкрепления – старинная карта, объясняющая, как попасть в землю за океаном. Португалец убежден, будто Индия находится именно там, на западе. Судя по этой карте, оттуда царь Соломон привозил золото.

– А где он раздобыл карту? – спросил Сантьяго. – Нам в Навигацком не рассказывали ничего похожего.

– Это непроверенные сведения, к тому же неизвестные твоим учителям из Навигацкого. Вполне вероятно, что это подделка. Португалец утверждает, будто раздобыл ее на распродаже имущества еврейского купца в Лиссабоне. Будь на его месте кто-либо иной, я, скорее всего, не поверил бы его рассказу. Но этот… этот производит впечатление благородного человека. Я уверен – он не врет.

– Ты дашь ему денег на экспедицию?

– Пока еще не знаю. Кроме того, он должен предварительно получить высочайшее разрешение.

– Разрешение на что? Кто должен разрешить сумасбродную затею? Разве можно запретить человеку отправиться в океан на свой страх и риск?

– Все не так просто. – Отец явно оживился, и Сантьяго был рад, что ему удалось хоть ненадолго развеять его мрачное настроение. – Португалец не только картограф, он мечтатель, фантазер, уверяет, будто на открытых им землях установит новый порядок, без инквизиции, без преследований, свободное общество для свободных людей.

– Отец, да кто же ему позволит?

– Поэтому первое требование, которое он предъявляет августейшей чете и именно из-за которого экспедиция откладывается, – его назначение. Он требует еще до выхода экспедиции из порта назначить его вице-королем вновь открытых земель, с наследованием титула и прав его детьми.

Гранд де Мена рассмеялся, и Сантьяго улыбнулся вслед за ним.

– Я не знаю, как должны повернуться события, чтобы наши монархи согласились на такое требование, – продолжил гранд де Мена. – С другой стороны, казна пуста, война с Гранадским эмиратом полностью истощила все денежные ресурсы. Насколько мне известно, скоро будет нечем платить жалованье не только простым альгвазилам, но и офицерам действующей армии. А наши доблестные офицеры, – его губы растянулись в презрительной усмешке, – наши офицеры без жалованья много не навоюют. Так что у короля и королевы нет выбора, скорее всего им придется рискнуть. Уж больно заманчивые перспективы рисует этот… как его, а, Кристобаль.

– Кристобаль?

– Да, так его зовут, Кристобаль Колон. Очень упрямый малый, без назначения вице-королем он не соглашается даже взять деньги для начала оснащения экспедиции. А ведь подготовка должна занять не один месяц. В любом случае всей необходимой суммы в казне не отыщется, ему могут предоставить не более трети, остальные деньги Колон должен собрать у частных лиц. Потому он ко мне и зачастил.

– Ты его поддерживаешь?

– Я понимаю, что это утопия, но мне симпатичны люди, убежденные в своей правоте.

Они помолчали, слушая, как трещат свечи в большом серебряном канделябре, стоявшем на столе. С годами гранд стал хуже видеть, поэтому свечей ему требовалось все больше и больше. Отполированное до блеска серебряное зеркало, приделанное к канделябру, отражало свет прямо на книгу, лежащую перед грандом.

– Что ты намереваешься делать дальше, Сантьяго? – нарушил он молчание.

– Завтра пойдем к Земляным воротам, поговорим с Родригесом. Я вполне разделяю твое скептическое отношение к нашей затее, но никаких других следов нет.

– Наведайся еще раз к Аделберто и Гонсалесу. Будь щедрым, – гранд вытащил из ящика стола туго набитый кошелек и передал его сыну. – Фердинанд дороже любых денег, ради его вызволения я готов продать фамильный замок.

– Я не скуплюсь, отец! – ответил Сантьяго. – Уверен – спасение близко!

– Дай-то Бог, – вздохнул гранд де Мена, снова погружаясь в мрачное настроение. – Больше всего я рассчитываю на Хорхе. Дай-то Бог…

Ах, летнее утро в Кадисе! Как славно выйти спозаранку из дома и не спеша прогуляться по мостовым, еще блестящим от обильной ночной росы. Темными пятнами ложится след сапог на побелевшие от влаги камни. Ветерок выдувает из переулков теплую сладость утренних булок, в просвете улиц, ведущих к океану, стеной стоят мачты.

Еще свежо, но от близости надвигающегося пекла томно ведет голову. Со скрипом раскрываются двери лавочек, солнце алеет над крышами домов, грохочут по булыжнику первые телеги, спешащие в порт. Прохожие сбиваются на теневую сторону улицы, залитая горячим желтым светом другая половина пуста и безвидна, словно земля в первые дни творения. Солнце поднимается все выше и выше, и вместе с ним поднимается зной. Роса исчезает буквально на глазах, свежий ветерок, несущий прохладу из глубин океана, стихает, и неподвижный воздух наполняется колючей жарой.

Хайме Родригес оказался мужчиной средних лет, облаченным в одеяния немного странного покроя. Его небольшое лицо было заострено книзу, и на нем выделялись крупные пунцовые губы и миндалевидные, с жидким блеском карие глаза. Прямые жесткие волосы торчали острыми косицами из-под низко надвинутой на лоб черной шапочки.

– Какая честь для меня видеть сына капитана Сидония. – От уважения он вскочил со стула и вышел из-за прилавка навстречу гостям. – И вам, молодой господин, добро пожаловать, – обратился Родригес к Сантьяго и тут же перевел взгляд на Педро: – Чем я могу помочь сыну нашего старого друга?

– Мой товарищ разыскивает пропавшего брата. Он бесследно пропал. Мы обшарили весь Кадис, и никаких результатов.

– Примите мои искренние сожаления, уважаемый сеньор, – с величайшим почтением в голосе произнес Родригес. – Увы, мне совершенно ничего не известно о вашем брате.

– Мы бы хотели попросить тебя помочь нам с помощью этой книги, – Педро вытащил из кармана книгу и протянул Родригесу.

– Помочь в чем? – делано недоумевающим тоном спросил тот, беря книгу в руки.

– Выяснить, кто украл Фердинанда. С помощью этой черной книги, или другой, наподобие этой. – Педро понизил голос: – Ну, Хайме, ты же меня понимаешь… Не бойся, все останется строго между нами.

Родригес равнодушно полистал книгу, затем, обнаружив надпись на внутренней части обложки, внимательно прочитал ее, пожал плечами и вернул Педро.

– Не знаю, откуда ползет суеверие, будто мы, евреи, маги и чернокнижники. Это вовсе не так. Мы верим в единого Бога, создателя неба и земли, и не якшаемся с темными силами. У них ищут поддержки колдуны и ворожеи, которых святая инквизиция обильно сжигает на кострах. Вот к ним и обращайтесь, молодые люди. Я же ничего такого не знаю и не умею, поэтому не могу быть вам полезен. А книга, которую вы принесли, на вашем языке называется Ветхим Заветом. Если вы хотите использовать ее для магических упражнений, падре Кабальюко может ее одолжить. У него есть точно такая же, только в переводе на латынь, которую, я надеюсь, вы понимаете.

– Я вижу, ты нам не доверяешь, уважаемый Хайме, – напористо произнес Педро. – Может быть, имя моего друга рассеет твои подозрения. Его зовут Сантьяго де Мена.

– Так речь идет о младшем сыне гранда де Мена? Я и не знал, что гранда постигло такое несчастье!

– Увы, вот уже полторы недели, как Фердинанд бесследно исчез.

– Ах, как жаль, как жаль! Я бывал партнером уважаемого гранда в нескольких торговых делах. Передайте ему мое искреннее сочувствие.

– Ну, надеюсь, теперь, когда тебе известно, что нас не нужно опасаться, ты более внимательно отнесешься к нашей просьбе. Мой друг гранд готов хорошо заплатить. Очень щедро заплатить, Хайме, очень щедро! Только помоги нам отыскать мальчика.

– Увы… – Родригес развел руками. – Я полностью доверяю столь уважаемым молодым людям и питаю искреннее почтение к гранду де Мена, но от этого мои познания в оккультных науках не прибавляются ни на йоту.

– И это все, что ты можешь нам сказать, Родригес? – грозно спросил Педро.

– Увы, все, – и он снова развел руками.

На улице сиял и грохотал день. Лавки возле Пуэрто де Тьерра торговали вовсю: кричали зазывалы, грохотали по булыжникам телеги, шумела пестрая, разноликая толпа. Тут можно было дешево купить приличные вещи, которые в центре Кадиса стоили куда дороже. Евреи и мосарабы держали всего несколько лавок, подавляющее большинство торговцев составляли испанцы. Покупатели устремлялись в эту часть города не только из самого Кадиса, но и с кораблей, стоявших под загрузкой и выгрузкой, и даже из соседних деревень.

Выйдя на улицу, друзья невольно остановились и прикрыли глаза от нестерпимого солнечного блеска.

– Ты видел, как его физиономия вытянулась еще больше, когда я заговорил про щедрую оплату? – спросил Педро.

– Ну и что? – ответил Сантьяго. – Толку ведь никакого, ушли ни с чем.

– Это верно, но мне кажется, он заглотил наживку. Может, боялся, может, раздумывал. В любом случае теперь он знает, чего мы от него хотим.

– Пойдем навестим Аделберто и Гонсалеса, – предложил Сантьяго. – Давненько мы к ним не заглядывали.

– Пойдем, – согласился Педро.

Друзья двинулись в сторону порта, краем глаза Сантьяго заметил, как из лавки Родригеса выскочил мальчишка и медленно двинулся вслед за ними. Покрой его одежды напоминал одеяния Хайме, а из-под черной шапки торчали острые косички.

«Еврейский мальчишка, – подумал Сантьяго. – Или это случайность, или он послан следить за нами. Надо проверить».

Пройдя несколько шагов, он вдруг завернул в лавку и принялся со всей серьезностью рассматривать разложенные на прилавке образцы тканей.

– Зачем тебе эти ткани? – недоумевающе произнес Педро. – Я думал, мы торопимся.

Сантьяго уже хотел было рассказать ему о еврейском мальчишке, как предчувствие подсказало ему: молчи, Педро ничего не должен знать.

– Глаза слепит, – пояснил он. – После недели в открытом море я стал плохо переносить яркий солнечный свет.

– А-а-а, – уважительно протянул Педро. – Тогда не торопись.

Когда они снова вышли на улицу, Сантьяго чуть обернулся и заметил мальчишку. Тот стоял на противоположной стороне и якобы что-то рассматривал у бродячего разносчика. Дойдя до перекрестка, Сантьяго снова бросил взгляд назад и сразу выделил из толпы мальчишку, идущего за ними на приличном отдалении.

«Значит, это не случайность, – подумал он. – Надо спровадить Педро и разобраться, в чем тут дело».

– Слушай, что-то у меня в горле пересохло от огорчения, – сказал он товарищу. – Давай заглянем в таверну, выпьем по кружке вина.

– О-о-о! – с нескрываемым восхищением вскричал Педро. – Ты уже и этому научился! Вон, через тридцать шагов вход в таверну. Тут все солидно, не как в «веселом квартале», но у Фелипе вкуснее.

– Займи место, и я сейчас. Хочу кое о чем поразмыслить.

– Мыслитель, – усмехнулся Педро. – Сократ Кадиса!

– Ладно, ладно, иди – скоро буду.

Педро ускорил шаги и вскоре исчез за дверью таверны, а Сантьяго резко повернулся и побежал навстречу мальчишке. Тот даже не успел сообразить, что происходит, как Сантьяго схватил его одной рукой за плечо, а второй сграбастал за шею. Горло у мальчишки было тоненьким и горячим, Сантьяго почувствовал, как отчаянно забилась жилка под его пальцами.

– Почему ты следишь за нами?

– Отец просил передать, – запинаясь произнес мальчишка, – чтобы вы пришли сегодня вечером, как стемнеет. Но без сопровождения, один. И книгу не забудьте захватить.

– Хорошо, – Сантьяго разжал пальцы, вытащил из кармана монетку и сунул ее мальчишке. – До вечера!

Это был самый длинный день в жизни Сантьяго. Вино в таверне было кислым и теплым, Аделберто опять не оказалось дома, Гонсалес витиевато разглагольствовал о каких-то важных новостях, которыми он надеется вскорости обрадовать сеньора гранда, Педро был невыносимо болтлив, а день слишком жарким.

Около полудня, сославшись на головную боль, Сантьяго распрощался с приятелем и отправился домой. Предусмотрительный Хуан-Антонио закрыл окна и опустил жалюзи, поэтому в комнате юноши царил полумрак и еще ощущалась ночная свежесть. Сантьяго улегся в постель и проспал до сумерек.

– Откуда у вас эта книга? – спросил Родригес, не успел Сантьяго переступить порог его комнаты.

– От Фелипе, хозяина «Белого льва».

– А у него?

– Какой-то кабальеро оставил в счет долга и не вернул. Он хвастался Фелипе, будто отобрал ее у еврея во время погрома в Сарагосе. А что, это и есть та самая черная книга?

– Нет, – улыбнулся Хайме, – у нее только переплет черный. Это действительно Пятикнижие Моисеево, или Ветхий Завет по-вашему. Но принадлежала эта книга великому каббалисту Йосефу Гикатилло из старой Жероны.

– Каба… что? – не понял Сантьяго.

– Большому мудрецу, – пояснил Хайме, – знатоку тайного учения. Не черной магии, а Божественного знания, переданного Богом Моисею, учителю нашему, на горе Синай. Я действительно хотел бы приобрести у вас эту книгу, но, учитывая, какие могут возникнуть слухи и ненужные толкования, предпочел бы сделать это без свидетелей.

– И только ради этого ты пригласил меня к себе?

– Да, ради этого, – и Родригес, как утром, сожалеюще развел руками.

– Хорошо, – решился применить последнее средство Сантьяго. – Возможно, имя Аврум бен Аврум поможет тебе изменить свое отношение. Это он послал меня.

Услышав имя, Родригес переменился в лице.

– Прошу вас, досточтимый гранд, говорите тише, – вдруг зашептал он. – И больше никогда не произносите это имя. Говорите – тот человек, и я пойму.

– Хорошо, – согласился Сантьяго. – Тот человек сказал, что если мне понадобится его отыскать или вообще будет необходима помощь и поддержка, прийти к вам и назвать его имя.

Сантьяго лукавил, Барбаросса ничего не говорил ни о помощи, ни о поддержке, но ему надоело слушать, как сожалеет Хайме Родригес, и наблюдать, как он картинно разводит руками.

– Как, почтенный гранд состоит в связи с… Впрочем, это не мое дело, – забормотал Родригес. – Но раз так, я могу попробовать помочь вам.

Он поставил на стол перед Сантьяго чернильницу, остро заточенное гусиное перо и листок бумаги.

– Напишите просьбу, сеньор гранд, но только одну, – сказал он. – Не торопитесь, постарайтесь наиболее точно выразить свое желание.

Сантьяго взял в руки перо и не раздумывая написал: «Кто похитил моего брата?»

Родригес не стал читать записку, взяв листок, он несколько раз помахал им, дожидаясь, пока чернила подсохнут, затем, не глядя, приоткрыл черную книгу и наугад засунул его между страницами.

– Таков полученный нами от предков способ гадания, – пояснил Родригес.

«Опять предки, – мелькнуло в голове Сантьяго воспоминание о разговоре с Хорхе у костра. – У кого андалузские, у кого иудейские, но и те и другие постоянно перебегают дорогу. Деться от них некуда, своим умом никто жить не хочет!»

– Для него требуется Пятикнижие, или Ветхий Завет, – между тем продолжал Родригес свои объяснения. – На листке бумаги пишется вопрос и не глядя вкладывается вовнутрь. Обычно ответ содержится на тех страничках, между которыми оказался листок.

– А разве у вас нет такой книги? – спросил Сантьяго. – Для чего вам понадобилась именно эта?

– Конечно же, у меня есть Пятикнижие, и даже не одно. Но эта книга, – он нежно провел пальцами по черному переплету, – принадлежала великому мудрецу, большому знатоку скрытых наук, и, несомненно, хранит на себе отпечаток его личности.

– То есть причастности к тайнам? – уточнил Сантьяго.

– Совершенно верно! – воскликнул Родригес. – Вы на удивление сообразительный молодой человек. Итак, берите книгу и читайте.

Сантьяго раскрыл томик и недоумевающе уставился на страницы.

– Но я не понимаю ни одного слова!

– Ах да, простите, – смутился Родригес. – Я впервые провожу эту работу с иноверцем. Если бы не рекомендация того человека… – он оборвал сам себя на полуслове. – Что ж, придется мне отыскать ответ для вас, сеньор гранд. Но для этого я должен знать вопрос. Вы позволите мне прочитать записку?

– Да, разумеется, – согласился Сантьяго. – Читайте же, читайте скорее!

Родригес поднес книгу близко к лицу и принялся водить глазами по строчкам. Прошло немало времени, пока он воскликнул:

– Думаю, это оно, послушайте! «Почти возлег один из народа…»

– Что это должно обозначать? – недоуменно произнес Сантьяго.

– «Один из народа» – самый-самый, то есть первый из народа. Речь идет о ком-то значительном, важном должностном лице. Что такое «возлег», надеюсь, объяснять не нужно?

– Не нужно, – помотал головой Сантьяго.

– «Почти» означает, что этого еще не произошло. В тексте речь идет о женщине, нашей праматери Ривке, и царе Авимелехе. Но поскольку вы спрашивали о брате, можно предположить, что его похитили для противоестественных связей. Однако эти связи еще не произошли.

– Но кто похитил, кто? Я это спрашивал! – вскричал Сантьяго, в душе дивясь тому, как с помощью книги Хайме Родригес точно и мгновенно отгадал то, на что они с Педро потратили три дня поисков, задействовав все свои связи и щедро посыпая золотом направо и налево.

– Я думаю, речь идет о каком-то высокопоставленном человеке.

– О губернаторе? – воскликнул Сантьяго.

– Я этого не говорил, – в испуге замахал обеими руками Родригес. – Я этого слова вообще не произносил! Вы человек знатный, влиятельный, вот вы и разбирайтесь.

– А более точного ответа ты не можешь там отыскать? – и Сантьяго указал на раскрытую черную книгу.

– Нет, – Хайме отрицательно поводил указательным пальцем. – Это и без того весьма точный ответ, и к тому же очень подробный.

Сантьяго вынул у него из рук книгу и встал.

– Спасибо, сеньор Родригес. Книгу я пока не могу тебе оставить, но как только Фердинанд отыщется, она станет твоей. Причем совершенно бесплатно.

Возвращаясь домой, Сантьяго размышлял о том, что принес ему разговор с евреем. Дальнейшего продвижения не произошло, но немаловажным было то, что черная книга полностью подтвердила слова Хорхе. Отец был прав, его предположение оказалось верным. Значит, нужно искать содомитов, скрытых и явных, искать того, кто может себе позволить купить мальчика для утех.

Он решил ничего не рассказывать Педро о визите к Земляным воротам. В конце концов, они и так идут по верному следу, нужно лишь удвоить усилия.

– Санти! – донья Клара вся расплылась от удовольствия. – А мы как раз сели ужинать. Поставить для тебя прибор?

– Нет, спасибо, донья Клара, мне нужен Педро.

– Знаю, знаю, он тоже извелся, тебя дожидаясь. Пепита ему сто раз повторяла, иди сам в дом гранда, а он боялся, говорил, обязательно разминусь по дороге. Все в окошко выглядывал, точно девушка на выданье.

– Куда ты запропал? – Педро выскочил из столовой в прихожую, услышав голос Сантьяго. – Я уже собирался снова бежать к Мусорным воротам.

– Ты поел? Можешь пойти со мной?

– Нет! – всплеснула руками донья Клара. – Я еще суп не успела по тарелкам разлить. Санти, и слушать ничего не желаю, садись за стол и поешь горячего.

– Да, мама, он уже идет, – Педро подмигнул другу из-за спины разволновавшейся матери. – Но только не мучь юного гранда салатами и десертом. После морских приключений он в рот не берет ни сладкого, ни жирного. Мы поедим суп и пойдем.

– Без курицы я вас никуда не отпущу, – грозно заявила донья Клара. – Она вовсе не жирная, весь жир я срезала собственными руками. По тарелке супа и по куску курицы, а потом можете убираться в свой «Белый лев» и портить вкус домашней еды каким-нибудь вульгарным седлом барашка.

– Жалкий хвастун! – Сантьяго толкнул в бок приятеля, усаживаясь за стол рядом с ним. – Уже успел рассказать про наши пиршества.

– Кто бы говорил, – ответил ему таким же толчком Педро. – Барбаросса, море, пороховой дым, пираты с оскаленными зубами. Тут я вытаскиваю меч, замахиваюсь и одновременно даю ему, Барбароссе то есть, пинка под зад, он кубарем летит вниз со шканцев, а я с мечом наперевес мчусь за ним и…

Пепита прыснула от смеха.

– Да что ты такое говоришь, негодяй? – вскричал Сантьяго. – Когда ты от меня это слышал?!

– Мальчики, не ссорьтесь. – Донья Клара зачерпнула большим половником в супнице и налила каждому полную тарелку ароматного бульона с круглыми пятнышками жира и оранжевыми монетками моркови.

– Ешь, Санти. И вспомни, сколько раз я учила – не разговаривайте во время еды.

– Ладно, дружок, – пробурчал Сантьяго, – я тебе еще припомню шканцы.

Когда они вышли на улицу, ночь, будто грозовая туча, покрыла собой Кадис, редкие фонари не рассеивали темноту.

– Я получил подтверждение словам Хорхе, – произнес Сантьяго. Ребячливое настроение покинуло его сразу за порогом квартиры семейства Сидония, где все еще царило его беззаботное детство.

– Источник надежный? – спросил Педро.

– Надежнее некуда – мой отец.

– Ого! Значит, у него есть свежие сведения?

– Нет, он знает не больше нашего. Главное, что сведения совпадают.

– Ох, с каким удовольствием я взял бы за горло этого старого содомита и вытряс из него все, что он знает.

– Боюсь, больше ему нечего рассказать, иначе бы он давно послал весточку. Гонсалес хоть и пыжится, но толком тоже ничего не знает. Аделберто, вот кто меня заботит! Он исчез сразу после первой встречи и с тех пор не появляется. Прячется от меня, подлец, специально прячется. Поверь, у меня чешутся руки задать ему хорошую взбучку. Давай навестим его прямо сейчас.

– Давай, – немедленно согласился Педро.

– Об одном тебя предупреждаю, напротив живет проститутка, которая постоянно выставляет свои прелести в окно. Я видеть ее уже не могу. Ни ее, ни какую другую, за последние дни перед моими глазами промелькнуло слишком много этого добра. Если она снова ко мне обратится, я не выдержу и наговорю грубостей.

– Судя по раздражению, мальчик ее уже попробовал? – спросил Педро, пытаясь подражать интонациям и голосу матрониты.

– Иди к черту со своими убогими шутками, – огрызнулся Сантьяго.

– И шутки и не шутки – у Бога, – ухмыльнулся Педро, – а вот натужная серьезность, она точно от черта. Ладно, ладно, если она снова попробует тебя улестить, я начну молиться во весь голос и спасу твою душу от грехопадения во гнев.

В окошке проститутки горел свет, но ставни были прикрыты.

– Многие сомнения в сердце человеческом, – не без малой доли ехидства процитировал Педро, – а исполнится желание Божье.

Не ответив, Сантьяго постучал в дверь Аделберто. Тишина. Сантьяго снова постучал. Опять тишина. Потеряв власть над собой, он повернулся к двери спиной и забарабанил изо всех сил каблуком сапога.

– Кто здесь безобразничает? – раздался из-за двери голос Аделберто.

– Сантьяго де Мена, – прорычал взбешенный гранд. – Открывай, наконец, мне надоело тебя разыскивать!

Дверь распахнулась, Аделберто стоял со свечой в одной руке и обнаженным мечом в другой.

– А я уже собрался угостить безобразника парочкой добрых ударов, – проворчал он. – Заходите, гранд. Кто это с вами?

– Мой друг, Педро Сидония.

– Вы благоразумно поступили, послушавшись моего совета, – меняя тон, сказал он. – Я слышал, в прошлый раз у вас были неприятности?

– Неприятности были у того, кто посмел на меня напасть, – ответил Сантьяго, заходя в дом. – Что тебе удалось узнать про Фердинанда?

– К сожалению, ничего, – ответил Аделберто после того, как тщательно запер двери.

– Меня интересуют все известные тебе подробности об исчезновении мальчиков в Кадисе, – продолжил Сантьяго. – Кто может стоять за этим? В прошлый раз ты упоминал губернатора.

– Я упоминал губернатора? – с возмущением вскричал Аделберто. – Да вы с ума сошли! Не говорил я ничего подобного, да и не мог говорить.

Педро как тигр прыгнул на Аделберто, приставил к его груди лезвие меча, а левой рукой сжал горло.

– Послушай, ты, – зарычал он, – торговец надгробиями. Подбирай слова, когда обращаешься к благородным людям.

Он отпустил на мгновение горло Аделберто, отвесил ему звонкую пощечину и тут же снова сжал пальцы вокруг кадыка.

– Сегодняшним вечером жизнь предоставляет тебе две возможности, – продолжил Педро, – или получить за сведения деньги, или остаться с перерезанной глоткой. На благородных сеньоров никто не подумает, у тебя хватает сомнительных клиентов. Ты страшно разозлил меня тем, что прятался от нас, и я с большим удовольствием пущу тебе кровь.

– Горло отпустите, – прохрипел Аделберто.

Педро убрал руку.

– Вы себя ведете не как родовитые идальго, а как разбойники с большой дороги! – потирая горло, вскричал Аделберто.

– Попридержи язык, когда говоришь о благородных людях!

– Но тогда я не смогу произнести ни одного слова! Сведения, которые вы от меня требуете, касаются именно благородных людей.

– Не увиливай, – потребовал Сантьяго. – Рассказывай, что знаешь. Педро, спрячь меч.

– Хорошо, слушайте, – произнес Аделберто, когда Педро спрятал меч в ножны и встал возле Сантьяго. – Прямых улик нет. И фактов нет. Но есть некая совокупность обстоятельств, по которой можно предположить… Да, нити уходят наверх. Кто-то весьма влиятельный задает тон, и за ним выравнивают ряд сошки помельче.

– Так это все-таки губернатор?

– Не могу подтвердить. Но и отрицать не могу. Разбирайтесь сами, уважаемые сеньоры. И на меня не ссылайтесь, если попадете под пытку. Я от всего откажусь.

Они медленно шли через «веселый квартал», а Сантьяго буквально кипел от гнева.

– Черт побери, чем занимается святая инквизиция? Охотится за мифическими колдунами, жжет на кострах невинных людей, а содомиты спокойно вершат свои грязные делишки. Чем содомия лучше колдовства, ведь и тех и других Писание велит убить?! Но колдунов или тех, кого только подозревают в колдовстве, безжалостно преследуют, а содомиты наслаждаются жизнью. Скажи, Педро, разве разврат не есть вероотступничество? Почему святой трибунал Кадиса позволяет существовать «веселому кварталу», почему благочестивые отцы мирятся с этой скверной?

– А ты бы хотел увидеть на кострах всех проституток нашего города? – усмехнулся Педро. – Площадей не хватит, мой дорогой. Будь снисходительнее к человеческим слабостям.

– Я не понимаю ревнителей веры! У них какая-то избирательная ревность!

– Что мы с тобой можем поделать? – пожал плечами Педро. – Так сложилось, так оно идет и, видимо, так будет идти дальше. Пальцем стену не прошибешь…

– Меня бесит несправедливость! Губернатору или другому высокому чиновнику позволяют безнаказанно нарушать законы Бога, а женщину, лечащую больных травами, тащат на костер!

– Ты наивен и простодушен, мой друг Санти, в твоем возрасте нужно уже лучше понимать жизнь.

– Какой-то заколдованный круг, из которого невозможно вырваться! – в отчаянии вскричал Сантьяго. – Точно стена, в которую я бьюсь лбом. Столько надежд, а в итоге – одни разочарования!

– Посидим в «Белом льве»? – предложил Педро. – Ты сегодня особенно раздражен и вспыльчив. Пара кружек вьехо положения не исправят, но заставят тебя взглянуть на мир иным образом.

– Нет! – решительно возразил Сантьяго. – Я предпочитаю вернуться к донье Кларе и доесть бульон.

– Уф! – вскричал Педро. – У тебя от огорчения голова кругом пошла. Хорошо, хочешь бульон – будем есть бульон. Возможно, я растрясу мать на бутылку паго нобле.

Увидев вернувшихся юношей, донья Клара заметно обрадовалась и по просьбе Педро немедленно принесла вино.

– Лучше дома, чем в таверне! Если вы хотите поговорить – садитесь в столовой, никто мешать не будет, мы с Пепитой еще немного поработаем в другой комнате. Захотите поесть чего-нибудь домашнего вкусненького, только позовите, я мигом соображу.

Из открытого окна несло свежестью, ночной бриз дул с суши, но, проносясь над заливом, отделяющим расположенный на мысе Кадис от материка, вбирал в себя прохладу океанской воды. Вместе с холодком ветер приносил ароматы нагретых солнцем лугов, и этим удивительным сочетанием по праву гордились кадисцы. Сантьяго было сегодня не до прохлады, выпив залпом кружку вина, он в ярости расхаживал по комнате.

– Все, с чем бы я ни столкнулся за последнее время, Педро, не совпадает с тем, чему нас учили. Только карта звездного неба и морские науки оказались правильными. Что же касается людей, веры, правды и лжи – эх! – Он в раздражении махнул рукой. – Злодеи торжествуют и гнут к земле честных, добрых людей. Такое ощущение, будто мы живем в аду! Да, обещанный святыми отцами ад для нас уже наступил, и мы отбываем наказание за прошлые дурные проступки.

– Просто истины откровения! – вскричал Педро, наливая себе еще кружку. – Фома Аквинский из Навигацкого училища! Вот что я тебе скажу, дорогой мой идальго: если бы все эти годы ты держал уши открытыми, а глаза не зажмуренными, то смог бы слышать и видеть, что творится вокруг. Их светлость наконец изволили выйти из золоченой клетки особняка потомственных грандов и страшно обижены, что мир оказался не таким лазурным и радостным, каким его преподносил Хуан-Антонио. Сядь, выпей и успокойся. Нужно принимать Кадис таким, каков он есть.

Сантьяго перестал метаться по комнате и, последовав совету Педро, присел к столу. Друг быстро наполнил его кружку, гранд поднес ее ко рту, и тут раздался стук в дверь.

– Кто это? – удивился Педро. – Мы никого не ждем.

Он быстро вышел в прихожую и почти моментально вернулся, держа в руках клочок бумаги.

– Ты не поверишь, – взволнованно произнес он. – Посыльный от Хорхе.

– Открывай скорее! – Сантьяго вскочил на ноги.

Педро подошел ближе к подсвечнику, развернул записку и стал читать вслух:

– Досточтимый Педро! Покупатель ждет книгу.

– Дальше, читай же дальше, – потребовал Сантьяго.

– Это все, – Педро протянул ему записку. – Больше ничего нет.

– Негодяй хочет денег, пойдем, он получит от меня за все!

– Тогда мы ничего не узнаем! Сделаем, как в прошлый раз, я буду разговаривать с Хорхе, а ты обождешь возле дома. Пусть эта свинья подавится еще парой золотых, главное, чтобы рассказал, где искать Ферди.

– Быстро же вы прибежали, хе-хе, – засмеялся Хорхе, когда Педро вошел к нему в дом. – Вытаскивайте свой кошелек.

– Сначала адрес.

– Сойдемся на половине, ни мне, ни вам. Гоните пятнадцать золотых, и я назову вам корабль, где сейчас находится Фердинанд. И не выпучивайте в изумлении глаза, молодой человек. Вы ведь ищете брата вашего друга, который бегает как ошалелый по «веселому кварталу» и убивает налево и направо мирных жителей.

– Откуда тебе это известно? – вскричал Педро, потрясенный проницательностью Хорхе.

– А откуда мне известно, что солнце всходит на востоке, а садится на западе, и что днем бриз дует с океана, а ночью с материка? Есть вещи настолько очевидные, что не требуют объяснения, каждый, у кого есть глаза, в состоянии их заметить. Итак, пятнадцать золотых, – он протянул руку, и Педро вложил в нее кошелек.

– Мальчика, похожего на того, которого вы разыскиваете, купил первый помощник капитана каракки королевского флота. Мальчика-слугу и прочее, как вы мне намекали во время прошлой встречи, хе-хе-хе… – хрипло засмеялся Хорхе. Смех перешел в кашель, старик достал из кармана платок, покрытый коричневыми пятнами, сплюнул в него мокроту и продолжил: – Однако в отличие от вас, молодой сеньор Сидония, первый помощник действительно подразумевал то, чего хотел, а не валял дурака. По моим сведениям, мальчишку доставили к нему вчера или позавчера, а вот успел ли он получить желаемое, выясняйте сами, – и Хорхе с деланым сожалением развел руками.

– Название корабля? – грозно спросил Педро, опасавшийся, что Хорхе водит его за нос.

– «Нуэстра». Но больше за эти деньги вы от меня ничего не узнаете. Ни кто похитил мальчика, ни где его содержали все это время. Имена сообщников и адреса – за дополнительную плату.

– Ты не ошибся с названием каракки? – спросил Педро, приближаясь к креслу, в котором сидел Хорхе.

– Сеньор Сидония меня обижает. Кстати, а что с книгой, когда я ее получу?

– Книгу ты получишь за более серьезные услуги.

– Но сеньор обещал дать мне ее за то, что я отыщу мальчика!

– Но и ты обещал.

– Что я вам обещал?

– Обещал не врать, а соврал! – вскричал Педро, одной рукой хватая Хорхе за ухо, а второй вытаскивая из-за пояса кинжал. – Нет такого корабля в испанском флоте! Или сейчас ты мне все расскажешь, или начну тебя укорачивать. Сперва на одно ухо, потом на второе, затем нос, губы, глаза. Ну?!

– Есть, есть такой корабль. Пресвятой Девой клянусь!

– Кому ты врешь, клятвопреступник? Я выпускник Навигацкого, нас заставляли учить наизусть названия всех кораблей королевского флота. Тогда мы плохо понимали, зачем это нужно, а теперь я вижу мудрость моих учителей. Каракки «Нуэстра» не существует! Говори настоящее название, ну! – Педро прикоснулся узким лезвием к ушной раковине Хорхе и чуть надавил. Тот заверещал от боли, и на его крик в комнату вбежал детина охранник.

– Сделаешь еще один шаг, – спокойно произнес Педро, перебрасывая кинжал к горлу старика, – и я зарежу твоего хозяина как курицу.

– Выйди-выйди, – прохрипел Хорхе.

– И закрой за собой дверь, – добавил Педро. Детина нехотя повиновался, и кинжал молниеносным движением перенесся за ухо Хорхе.

– Итак, название каракки?

– «Санта-Нинья»! – выкрикнул Хорхе. – И забери свой кинжал!

– Черт всех побери! – вскричал Педро. – Неделю бегаем по притонам, а искомое было у нас под носом.

– Молодой сеньор, – произнес Хорхе. – Я уже говорил, что Фердинанд оказался на корабле вчера или позавчера. Так что бегали вы, можно сказать, рядом с целью. У меня есть для вас много интересных сведений, которые могут оказаться полезными, но за них надо заплатить отдельно. Можно книгой.

– Сейчас мы бежим на каракку, – грозно предупредил Педро, – и если ты соврал, я отыщу тебя даже на дне морском.

– Ну, ваша воля. А сведения действительно весьма полезные, – добавил Хорхе, но юноша не стал его слушать и помчался вон из дома.

«Санта-Нинья» – средних размеров, но хорошо вооруженная каракка стояла на причале в военной гавани, неподалеку от входа в «веселый квартал». Друзья проходили мимо нее не раз и не два, и Педро даже отметил, что своими обводами она напоминает ему астурийскую необъезженную кобылку.

– Что астурийского ты отыскал в ее обводах? – вяло поинтересовался уставший за день Сантьяго.

– Лошадка с похожими формами прошлым летом скинула меня через шею. Была она из Астурии и чем-то напоминает эту каракку.

Тогда Сантьяго лишь хмыкнул и не стал ничего отвечать, но сейчас, на бегу, припомнил другу неудачную шутку.

– Как бы эта каракка и в самом деле не оказалась норовистой, – бросил он Педро.

– Может, стоит вернуться домой, надеть офицерский мундир?

– Дорог каждый миг, – отрезал Сантьяго. – Может быть, именно сейчас негодяй первый помощник пытается получить свое.

На пристани у трапа, спущенного с высокого бока каракки, стоял часовой в полном боевом облачении. Возле него, укрепленный в специальной подставке, трещал, разбрасывая алые искры, и капал черным каплями смолы большой факел. Второй часовой, тоже в полном облачении, стоял на борту, у начала трапа.

– Ого, – негромко воскликнул Педро, – у них что, учебная тревога? Двух часовых просто так не выставляют.

– Меня зовут гранд де Мена и мне нужно срочно поговорить с капитаном, – обратился к часовому Сантьяго.

– Ждите до утра.

– Как ты разговариваешь с офицером королевского флота, болван?! – рявкнул Педро. – Кто спрашивает твое мнение? Немедленно доложить вахтенному и вернуться на пост. Пошел!

Педро командовал с такой уверенностью, что она передалась часовому, и тот, взбежав по трапу, принялся докладывать вахтенному.

– Здорово ты научился, – с восхищением прошептал Сантьяго. – Настоящий офицер.

– Послужи с мое, – бросил Педро.

Часовой спустился по трапу и отрапортовал:

– Вахтенный доложит капитану.

– Продолжать нести караульную службу, – скомандовал Педро.

– Есть продолжать, – ответил часовой и занял свое место у трапа.

Ждать пришлось довольно долго, трещал факел, негромко шумели волны, разбиваясь о причал, поскрипывала, мерно покачиваясь, астурийская лошадка «Санта-Нинья». От рыбацких пинасов, вернувшихся после вечернего лова, на весь порт несло свежей рыбой. Но мирная картина доброго вечера и подступающей вслед за ним не менее доброй ночи ускользала от глаз юношей. Они готовились к разговору с капитаном.

– Гранд де Мена, – позвал вахтенный, и Сантьяго легко взбежал по трапу. Педро двинулся вслед, и вскоре, сопровождаемые вахтенным, они оказались перед дверью в первом этаже высокой кормовой надстройки, в которой на всех военных каракках испанского флота размещалась капитанская каюта.

Капитан, высокий и худой человек, с коротко постриженными волосами, с красным, свернутым набок в результате боя с турецким рейдером носом и длиннейшими седыми усами, холодно оглядел юношей.

– Сантьяго де Мена, а это мой друг, лейтенант Сидония, – представился Сантьяго.

– Капитан Каетано, – ответил капитан, ограничившись коротким кивком вместо приветствия. – К какому судну вы приписаны, лейтенант?

– «Хирона», – отрапортовал Педро, с трудом удерживаясь от того, чтобы не вытянуться по стойке смирно. Голос и манера говорить старого служаки действовали на него таким же образом, как его собственный тон подействовал на часового у трапа.

– Ваш корабль стоит на ремонте в Кадисском порту, – сухо и властно произнес капитан. – Почему вы разгуливаете по городу в цивильном платье? И за каким дьяволом врываетесь ночью на вверенное мне судно?

– Капитан, – решительно вмешался Сантьяго, – мой товарищ сопровождает меня, и только.

– Простите, гранд, – не смягчая тона, пояснил капитан, – это разговор между нами, военными людьми. Итак, что вы изволите искать на моей каракке?

– Мне стало известно, что ваш первый помощник купил себе для услужения мальчика. Это мой похищенный брат, Фердинанд, он находится на вашем корабле, и я прошу содействия…

– Ерунда какая-то, – поморщился капитан, не давая Сантьяго закончить фразу. – У нас не турецкая галера, на которую покупают рабов, а военный корабль флота их королевских величеств. Вас ввели в заблуждение, досточтимый гранд.

– Возможно, – согласился Сантьяго, – но маловероятно. Сведения весьма достоверные, поэтому мы решились прийти прямо к вам, сеньор капитан. Я прошу дать мне возможность поговорить с первым помощником и осмотреть его каюту.

– Об этом не может быть и речи, – холодно возразил капитан. – Здесь не владение вашего отца, а военное судно, и я не позволю производить на нем обыски.

– Ваш первый помощник – содомит, – выложил Сантьяго главный довод, – и купил моего брата для удовлетворения своей противоестественной страсти. Я обращаюсь к вам, как к благочестивому католику, и прошу…

– Как вы смеете говорить такое об офицере королевского флота! – Капитан покраснел от гнева, его губы, и без того узкие, превратись в тонкую полоску. – Если бы не титул, я велел бы угостить вас плетьми и выкинуть за борт. Немедленно покиньте вверенное мне судно!

– Но… – попытался возразить Сантьяго.

– Никаких но, – снова перебил его капитан. Он вскочил на ноги и белыми от бешенства глазами смотрел на Сантьяго. – Немедленно – слышите меня? – немедленно покиньте борт корабля. Иначе я не удержусь и велю матросам избить вас до полусмерти за оскорбление чести и достоинства офицера королевского флота.

Сантьяго молча повернулся и вышел вон из каюты. Дальнейший разговор не имел никакого смысла.

– Я хочу потолковать с Хорхе, – сказал он Педро, когда они отдалились на приличное расстояние от «Санта-Нинья». – Возмущение капитана выглядит настоящим. Возможно, этот старый содомит водит нас за нос.

– Очень может быть, – согласился Педро. – Только откровенному разговору охранник помешает.

– Давай поступим так… – И Сантьяго объяснил Педро план дальнейших действий.

Как и в предыдущий раз, дверь в дом Хорхе открыл охранник с мечом в руке. При виде Педро гримаса враждебности сменилась на его лице настороженным выражением.

– Передай это хозяину, – сказал Педро, не переступая порог. Увидев в его руках черную книгу, охранник сунул меч в ножны, вышел из дверей и потянулся за книгой. Стоявший сбоку Сантьяго изо всех сил нанес ему удар кулаком в челюсть. Охранник ойкнул и повалился на мостовую. Педро сразу перевернул его на живот, связал руки за спиной, а Сантьяго в это время заткнул кляпом рот.

– Хороший удар, – деловито произнес Педро, когда они затащили обмякшее тело в прихожую и закрыли входную дверь.

– Ему за всех досталось, – ответил Сантьяго. – За всех негодяев Кадиса.

– Что это там за шум? – послышался из комнаты голос Хорхе.

– Гости пожаловали, – крикнул Педро, – наливай мальвазию!

Войдя в комнату, Сантьяго подошел к старику и сразу залепил ему звонкую пощечину. Голова Хорхе дернулась от удара, а щека вмиг заалела.

– Это древнее тайное умение, полученное мною от предков, – пояснил Сантьяго и дал Хорхе вторую пощечину с другой стороны. – Узнаешь, старый негодяй?

Хорхе молча кивнул.

– Ты ведь хотел меня убить, и только благодаря жалости проститутки я сейчас стою перед тобой, подлая тварь.

За второй пощечиной последовала третья и четвертая, из носа старика полилась кровь.

– Сейчас я зарежу тебя, причем без всякой жалости, – ледяным тоном произнес Сантьяго, доставая меч. – И получу удовольствие, увидев цвет твоих внутренностей.

– Что вы от меня хотите? – спросил Хорхе и выплюнул на пол кровавую слюну. – Говорите цену.

– Отвечай, старый проныра, – вмешался Педро, – ты сказал правду про «Санта-Нинья» или надул меня, как с несуществующей караккой «Нуэстра»?

– Абсолютная правда, – хрипло произнес Хорхе. – Фердинанд вчера продан за двадцать золотых первому помощнику.

– А капитан «Санта-Нинья» утверждает, что это наглая ложь! – воскликнул Сантьяго. – Кому я должен больше верить, благородному сеньору или такому проходимцу, как ты?

– Благородный сеньор, – усмехнулся Хорхе. – Что вы знаете о благородстве капитана «Санта-Нинья»? А вот мне известно многое.

– Говори же, – вскричал Сантьяго, потрясая мечом, – иначе я…

– Даже если вы познакомитесь с цветом моих внутренностей, – перебил его Хорхе, – это не заменит знаний, запрятанных в моей памяти. Хотите, чтобы я говорил, – уберите меч и дайте воды, у меня весь рот наполнен кровью.

Педро подал Хорхе кружку с водой, Сантьяго вернул меч в ножны и вопросительно посмотрел на старика. Тот не спеша прополоскал рот, выплюнул красную воду на пол и с шумом сделал несколько глотков.

– Ты хочешь сказать, – решил ускорить события Сантьяго, – что капитан «Санта-Нинья» тоже содомит?

– Нет, – криво усмехнулся Хорхе. – Ваше испуганное воображение рисует такие картины. Содомит – это особая форма утонченности, доступная немногим. Большинство людей бездумно спариваются с противоположным полом наподобие животных. И лишь человек разумный может нарушить эту предопределенность и сделать собственный выбор. Поэтому его и только его можно назвать понастоящему свободным.

– Ишь, как заговорил! – изумленно воскликнул Педро. – Осторожнее, Сантьяго, сейчас он начнет уговаривать тебя стать разумным человеком!

– Свободные люди! – в гневе вскричал Сантьяго. – Поэтому вы похищаете мальчиков и против их воли учите своему уму-разуму?

– Так что с капитаном? – перебил его Педро. – Говори!

– Этому квадратному служаке до утонченного содомита, как волку до луны, – ответил Хорхе. – Он большой любитель юных девочек. Если с его юнги содрать матросскую форму, то вместо мужской доблести вы отыщете только примитивное женское лоно. Поэтому на его корабле все будет шито-крыто, ведь у капитана рыльце в пуху.

– Боже милосердный, – вскричал Сантьяго, – да что же творится в Кадисе?! Впору снова посылать ангела-губителя переворачивать город!

– Только отца Гаудиоса уже нет с нами, – усмехнулся Педро.

– Отец Гаудиос, – презрительно фыркнул Хорхе, – напыщенный дурак и врун. Вы верите слухам и россказням, а я еще мальчиком был лично знаком с отцом Гаудиосом. Близко знаком, очень близко.

– Что?! – изумленно прошептал Сантьяго. – Ты хочешь сказать, что отец Гаудиос… – он умолк, не в силах говорить дальше.

– Именно это я и хочу сказать, понятливый молодой человек, – усмехнулся Хорхе.

– Санти, не слушай негодяя, он специально врет, чтобы сбить тебя с толку, – возмутился Педро.

– Надеюсь, уважаемые сеньоры, – вмешался Хорхе, – вы узнали все, что хотели, и можете покинуть мой дом.

– Не все, – возразил Сантьяго, – где моя кираса, которую ты подло снял с меня во сне?

– Фитью, – присвистнул Хорхе. – Давно продана.

– Кому? – зарычал Сантьяго. – Кому ты продал кирасу с моим фамильным гербом?

– Какому-то кабальеро, – ответил Хорхе. – Я отдал ее старьевщику, и он сбыл кирасу в тот же день.

– Ты заплатишь мне за это! – вскричал Сантьяго, выхватывая кинжал. – Я отрублю тебе правую кисть, чтобы ты больше никого не мог дурить и морочить.

Он схватил Хорхе за правую руку ниже локтя, выпрямил ее, занес кинжал и уже хотел опустить его, как старик заверещал:

– Она здесь, она в соседней комнате!

– Кираса здесь? – переспросил Сантьяго, не опуская оружия.

– Да-да-да, вон за той дверью!

– Педро, проверь! Если этот подлец снова соврал, я отрублю ему обе кисти.

Педро взял один из подсвечников и скрылся за дверью. Из комнаты раздался грохот падающих предметов, видимо, он сапогами расчищал себе дорогу. Вскоре Педро вернулся, неся отполированную до блеска кирасу. Она отражала свет, точно зеркало.

– Вроде она, – он передал ее Сантьяго, – герб твой.

– Она, – ответил Сантьяго, отпуская руку Хорхе. – Твое счастье, негодяй. Пошли отсюда, Педро.

Проходя через прихожую, Сантьяго наклонился и перерезал веревку на руках лежащего лицом вниз незадачливого охранника.

– Ну ты и зол, – сказал Педро товарищу, когда они шли по улицам «веселого квартала», – звереешь прямо на глазах.

– Не ты ли меня призывал быстрее взрослеть? – отозвался Сантьяго. – Вот я этим и занят. И признаюсь тебе честно, мне очень не по душе Кадис, который я узнаю, и живущие в нем люди.

– Другого Кадиса нет, – пожал плечами Педро. – Придется примириться с этим. Что будем делать дальше, Сантик?

– Если бы у меня был корабль, чтобы атаковать «Санта-Нинья» и освободить брата, я бы сделал это без малейшего сомнения. А пока… пока придется все рассказать отцу, пусть он пустит в ход свое влияние и свои связи.

Выслушав сына, гранд де Мена нервно поднялся из своего кресла и заходил по кабинету.

– Зря ты обратился к капитану. Но что сделано, того не вернешь. Завтра утром я поеду к губернатору и попрошу помощи.

Сантьяго и Педро, также присутствовавший при разговоре, переглянулись. Пересказывая свои приключения, Сантьяго не стал знакомить отца с предположением, будто губернатор и есть главный содомит Кадиса.

После завтрака – а торопиться было некуда, ведь губернатор не принимает с утра даже грандов – отец и сын отправились пешком во дворец правителя Кадиса. Конечно, правильно было бы подъехать к блестящим ступеням мраморной лестницы в карете с фамильным гербом или по крайней мере подскакать на жарком скакуне под алым чепраком, свидетельствующем о знатном происхождении всадника, но… По узким улочкам Кадиса на карете далеко не уедешь, а жарких скакунов гранд де Мена недолюбливал, как и всякую шумную аффектацию, выбирая в любом положении малозаметную позицию.

– Удача любит тишину и скрытность, – повторял он Сантьяго. – Барабанный грохот, шум колес по мостовой, трубы, яркие одежды, конная прислуга порождают зависть толпы. А любые человеческие чувства, особенно сильно выраженные, разрушительный яд, убивающий не только тех, у кого они возникают, но и того, на кого они направлены. Разумный, достойный человек всегда придерживается золотой середины: не слишком радуется, не очень огорчается, никогда не завидует и старается не вызвать у людей зависть. Старайся не привлекать к себе пустого внимания, те, кому ты действительно важен, заметят тебя и без золоченых карет, громогласных фанфар, боя барабанов и развевающихся стягов. Благородство выбирает тень, напыщенная пустота стремится к свету.

Мраморные ступени заканчивались перед высокой дверью, украшенной накладными серебряными крестами. Дверь старинной работы явно осталась от мавров, о чем свидетельствовали затейливая резьба и причудливый растительный орнамент, обрамляющий арку над дверью. Слева и справа от двери стояли грозного вида часовые с мечами наголо. Гранд де Мена прошел мимо них, как мимо каменных столбов, и часовые даже не пошевелились. То ли они знали гранда в лицо, то ли почувствовали истинное благородство и поняли, что перед ними внушающий доверие человек.

Впрочем, скорее всего, дело было в одежде, отец и сын надели лучшие платья, и сияние бриллиантов, блеск золотого шитья и тончайшие кружева однозначно говорили о происхождении их владельцев.

Секретарь губернатора при виде приближающихся особ почтительно поднялся со своего места. Сантьяго окинул его беглым взглядом. Секретарь, явно бывший военный, представлял собой любопытное зрелище. Падре Джеронимо, специалист по допросам пленных, в минуты хорошего расположения духа сообщал кадетам Навигацкого жемчужины из премудрости физиогномики. Сантьяго слушал его вполуха и почти ничего не вынес из этих уроков. Однако некий интерес к рассматриванию людей падре Джеронимо все же сумел ему привить.

Изрядно изношенное лицо секретаря с грубоватыми чертами не свидетельствовало о благородном происхождении, выпуклый крупный нос, какой бывает у людей решительных, своим цветом намекал о страсти его владельца к вину, а круглое брюшко – о склонности к чревоугодию. Пленных с подобной внешностью падре Джеронимо рекомендовал морить пару дней голодом, потом крепко пороть, а потом подвергать интенсивному допросу.

– О, гранд де Мена, да еще с сыном! – воскликнул секретарь, поднимая вверх в качестве приветствия пухлые ручки. – Чем могу быть полезен?

Он говорил мягким голосом и кротко улыбался, но улыбка выглядела фальшивой, а кротость ложной.

– Мне нужно немедленно встретиться с губернатором, – сказал гранд де Мена. – По личному делу, не терпящему даже малейших отлагательств.

– Увы, увы, – голос секретаря задрожал от огорчения, – но губернатор в отъезде. Вызван в Вальядолид. Их королевские величества затевают новый удар по Гранадскому эмирату, надеюсь, что решающий.

– Когда ожидается возвращение его светлости? – нахмурился гранд.

– В начале следующей недели. Я запишу вас, сеньор де Мена, и вы будете первым, кого примет губернатор.

Гранд де Мена поклонился и пошел к выходу. Когда они спускались по мраморной лестнице, Сантьяго спросил:

– Отец, почему ты ему не рассказал, в чем дело, почему не потребовал послать альгвазилов на «Санта-Нинья»?

– Это пустое место, трус и шаркун, он все равно ничего не станет делать. Но слух пустит. Через два дня он дойдет до преступника, и тот постарается замести следы. Ты понимаешь как? Я даже не хочу говорить это вслух.

– Но, отец, капитан уже знает!

– Капитан – другое дело. Он боится скандала и постарается не допустить из ряда вон выходящих случаев на своем корабле, поэтому будет действовать с оглядкой и осторожно.

– Как же быть? Неужели нет никакой управы? Я готов брать штурмом эту проклятую «Санта-Нинья»!

– Прежде всего, успокоиться. Порывистость и гнев – самые дурные советчики. Каракка может простоять в Кадисе еще долго, за это время или вернется губернатор, или выяснится, как вызволить Фердинанда.

– А может, попросить падре Бартоломео, чтобы он поговорил с капитаном, устыдил его?

– Возможно. Надо обдумать, как представить ему дело. Пожалуй, я приглашу падре разделить с нами дневную трапезу и там обо всем потолкую. Вполне вероятно, что у него могут оказаться свои рычаги воздействия. А сейчас давай пройдем мимо «Санта-Нинья», я хочу своими глазами увидеть этот корабль.

Но причал, возле которого еще вчера покачивалась на волнах пришвартованная каракка, был пуст. Только темные пятна на плитах от факела, пылавшего перед трапом, свидетельствовали о том, что вчерашний разговор с капитаном был не сном, а явью.

– Где «Санта-Нинья»? – спросил Сантьяго у рыбака, меланхолично сидевшего на пирсе с удочкой в руках. Рыбьи хвосты беспорядочно торчали из плетеной корзинки, стоявшей возле него на краю пирса. Судя по тому, что рыба уже вываливалась наружу, он сидел тут с самого рассвета.

– «Санта-Нинья», фитью, – присвистнул рыбак. – Во-о-он, видите парус на горизонте? Она еще поутру снялась в патрульное плаванье.

– В патрульное плаванье! – с ужасом вскричал Сантьяго, хорошо понимающий, что это значит.

– В патрульное плаванье? – переспросил гранд де Мена. – Это на сколько?

– Да кто ж может такое знать, – добродушно ответил рыбак. – Может, полгода, может, на восемь месяцев. Если на риф напорется, то через неделю, а если встретит турецкую эскадру – уже никогда.

Они возвращались домой в мрачном молчании.

– Что будем делать? – наконец спросил Сантьяго.

– Больше ни во что не вмешивайся, – ответил гранд. – Предоставь дальнейшее мне.

Почтительно проводив отца до дверей кабинета, Сантьяго забежал к себе в комнату, вытащил из укромного места черную книгу и направился к Пуэрто де Тьерра. Пробираясь через шумную толпу, он не переставая просил Бога сделать так, чтобы Хайме Родригес оказался дома. И Бог услышал его молитву.

– Надеюсь, уважаемый гранд, – вежливо произнес еврей после взаимных приветствий, – вам удалось разыскать брата.

– Пока еще нет, но мы близки, очень близки. Поэтому я хочу еще раз погадать на книге.

– Прошлое предположение оказалось недалеко от истины? – осведомился Хайме, но Сантьяго пропустил его вопрос мимо ушей. Меньше всего на свете ему хотелось расширять круг людей, знающих о том, что Ферди угодил в лапы к содомиту.

Процедура повторилась точно в той же последовательности: Сантьяго написал на клочке бумаги вопрос, наугад засунул его в книгу. Хайме раскрыл ее и принялся изучать.

– Думаю, вам подойдет следующий отрывок, – наконец произнес он. – В конце первой страницы рассказывается о том, как Мирьям положила своего младшего брата Моисея в корзинку, обмазанную глиной, и пустила ее по Нилу. Корзинка застряла в камышах и там ее нашла служанка дочери фараона. Можно предположить, что ваш младший брат сейчас плывет на каком-либо судне, лодке или плоту, и чтобы его отыскать, необходимо обратиться к слуге могущественного владыки.

Сантьяго стоял, не в силах произнести ни слова. Услышанное потрясло его до глубины души. Все было так четко, ясно и понятно, что оставалось лишь немедленно действовать.

– Вот что, Хайме, – сказал он тоном, не допускающим возражений. – Мне нужно срочно повидаться с тем человеком. Ну, вы же понимаете…

– Да-да, – перебил его еврей. – Конечно, понимаю, не нужно повторять. Это не просто, но… Для вас я постараюсь…

– Когда?

– Совершенно случайно я должен с ним встретиться сегодня вечером. Приходите перед закатом и отправимся.

– Хорошо. Буду перед закатом.

– А книгу? – уже в спину спросил его Хайме. – Вы обещали мне книгу!

– Когда Ферди вернется домой, – не оборачиваясь ответил Сантьяго.

Он побродил по улицам Кадиса и вернулся домой. Хуан-Антонио вручил ему любовно начищенную кирасу.

– Вот тут, возле вашего герба, несколько царапин, – с огорчением сообщил он. – Мне так и не удалось заполировать начисто. Но их почти не видно.

«Эти негодяи хотели сбить герб, чтобы уничтожить улику», – подумал Сантьяго, но ничего не сказал старому слуге, взял из его рук кирасу и отправился к себе в комнату.

После семейного обеда он немного поспал, вернее, провалился в жаркое забытье, из которого выкарабкался весь покрытый липким потом, с дрожащими руками и ногами. Затем сел к столу, написал письмо родителям. Он предполагал, что чрезвычайные обстоятельства могут заставить его отлучиться на несколько дней по важным делам, и просил родителей не беспокоиться. Конечно, проще было бы сказать об этом за обедом, но написать оказалось куда проще, чем объяснять устно, ведь в разговоре неминуемо возникли бы вопросы, отвечать на которые он пока не знал как.

Кирасу он надел под одежду, взял с собой изрядное количество золотых монет и перед закатом выскользнул из дому. По лиловому небу плыли неестественно синие облака, такие как на картинах предков в столовой. Он всегда думал, будто художники специально выбирали столь густой цвет, чтобы выделить фамильный замок на вершине горы, обязательный фрагмент любого портрета, а вот теперь точно такие же облака плыли над Кадисом.

Сантьяго медленно брел по улицам, освещенным теплым светом угасающего солнца, озирал редеющую толпу и думал о том, что собирается совершить. Предать… да, изменить всему тому, на чем его воспитывали. На мусульманском корабле враждебной державы атаковать католическое судно под флагом Кастилии и Леона!

Но это внешний, очень поверхностный взгляд. Если заглянуть глубже под палубу этого католического корабля и увидеть там Ферди, представить, что с ним там сейчас делают под скрип снастей и вой ветра…

Сантьяго с ожесточением хлопал изо всех сил руками по бедрам и, не обращая внимания на недоумевающие взгляды прохожих, брел дальше по улице.

Бедный Ферди, сердце разрывается! От отчаяния, от невозможности что-либо сделать прямо сейчас, кровь приливала к голове, отдаваясь в висках глухими ударами. Во рту появлялся ее солоноватый вкус, Сантьяго сплевывал розовую слюну и думал, что зов крови сильнее привитых воспитанием принципов.

Чтобы вызволить брата из беды, он готов переступить через веру, отринуть родину и поступиться преданностью августейшим монархам. Беззаконие и несправедливость царили в Испании, сила и подлость правили бал, отстранив веру, честь и чистоту. Бандитов не разгоняют хлыстиком, их догоняют на линейном корабле и берут на абордаж, а первого помощника «Санта-Нинья» и покрывающего содомита капитана безжалостно топят в океане. Если бы можно было по-другому добиться справедливости, он, вне всякого сомнения, так бы и поступил, но, судя по всему, другого пути у него нет.

– Что это с вами? – удивился Хайме Родригес, увидев изрядно расширившегося Сантьяго. – Для чего вам три пары одежды?

– Кирасу надел. На всякий случай.

– Разумная предусмотрительность, – одобрительно произнес Родригес. – Как только стемнеет, выходим за ворота. Стражники получили свое и нас просто не заметят. Идите за мной на расстоянии десяти шагов, если что, мы не знакомы.

Сантьяго кивнул, и Родригес продолжил:

– За воротами нас ждет повозка и охрана. Ничему не удивляйтесь и ни о чем не спрашивайте. Дорога до встречи с тем человеком длинная, на место мы прибудем к середине ночи. Постарайтесь просто молчать, если что-либо понадобится, я сам к вам обращусь.

Сантьяго снова кивнул, отметив про себя повторение слова «просто». Падре Джеронимо учил выделять повторяющиеся слова, они отражают то, о чем думает человек. Видимо, для еврея эта ночная поездка была привычным, простым делом.

Все произошло именно так, как описал Родригес. При виде его два грозных стражника у запертых на огромный засов Земляных ворот вдруг наклонились и принялись поправлять сапоги, а третий, приоткрыв калитку, полностью скрылся за ней. Не успели Сантьяго и еврей перебраться на другую сторону ворот, как калитка затворилась, проскрипела щеколда, и эта часть Кадиса вновь оказалась под надежной защитой.

Вдоль стены вилась дорога, ведущая к морю. На ней, освещенная луной, стояла крепкая повозка. Кучер, в низко надвинутом клобуке, оставлявшем лицо в тени, с трудом удерживал сытого вороного жеребца, двое молодцов лихой наружности с мечами у поясов охраняли повозку сзади. Родригес быстро взобрался в повозку, остальные последовали его примеру, и застоявшийся жеребец резво взял с места.

Сантьяго посматривал то на проплывающую мимо блестевшую в лунном свете крепостную стену, то на черную тень, которую она отбрасывала в сухой ров, почти примыкавший к дороге, то на мерно перекатывающиеся под искрящейся шкурой мышцы жеребца. Несмотря на весь ужас положения человека, спешащего предавать родину и веру, Сантьяго был заворожен красотой ночного пейзажа. Юноша никогда не бывал в этом месте, а тем более в такое время, копыта жеребца мерно отбивали ритм по дороге, пересвистывались невидимые в темноте птицы, ночной бриз приносил с материка ароматы далеких лугов. Он вдруг окунулся в покой и непонятный уют; далекое стало казаться близким, чужое – понятным, а трудное – доступным и простым.

Наваждение закончилось весьма прозаическим образом: жеребец поднял хвост, громко выпустил газы, ароматные куски повалились под колеса повозки, и облако вони немедленно вернуло Сантьяго к прежнему состоянию напряженного беспокойства.

Сияющая серебром полоса моря приближалась с каждым оборотом колес повозки, и вскоре справа показались Мусорные ворота. Сантьяго успел их хорошо рассмотреть тем утром, когда он в одном нижнем белье стучал в калитку, требуя пустить его в город, а из-за калитки доносились грубые шутки и безжалостные насмешки стражников.

Когда повозка поравнялась с воротами, кучер по знаку Родригеса натянул вожжи, разогревшийся жеребец недовольно зафыркал, но остановился. Из чернильной тени, плотно прилепившейся к стене, вынырнули четыре фигуры и, спотыкаясь, поспешили к повозке. В руках они держали дорожные сумы, сильно затруднявшие передвижения. Родригес спрыгнул на землю, помог незнакомцам забраться на повозку, поднял сумки, забрался сам, кучер отпустил вожжи, и нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу жеребец резво побежал по дороге, ведущей через мусорку.

Новые пассажиры оказались напротив Сантьяго, поднимающаяся луна светила прямо им в лица, и он смог спокойно их рассмотреть. Двое мужчин и две женщины были, судя по покрою одежды, форме носов и разрезу глаз, соплеменниками Хайме Родригеса. Одна пара лет под пятьдесят, вторая немного старше Сантьяго. Они сидели молча, нахохлившись и не глядя на попутчиков, точно люди, пережившие несчастье и опасающиеся расспросов о нем.

Охранники расположились сзади, свесив ноги с бортов повозки, и, казалось, рассматривали пыль, густо вьющуюся из-под колес. Впрочем, Сантьяго быстро сообразил, что они наблюдают, нет ли погони, в то время как Родригес и кучер не сводили глаз с того, что происходило перед повозкой. Эти меры предосторожности не вызывали у Сантьяго ни малейшего удивления. Как еще можно было ехать на встречу с врагом Испании, знаменитым пиратом, безнаказанно разгуливающим по Кадису и окрестностям под носом у тысяч солдат и сотен альгвазилов?

Проехали полуостров, соединяющий Кадис с материком, медленно взобрались на высокий берег и долго двигались вдоль обрыва. Дорога то бежала по самому краю, открывая вид на уходящую насколько хватало взгляда серебрящуюся поверхность океана и глубокие бухты, вторгающиеся в берег, то отступала далеко вглубь полей, пробираясь через рощи. Темнота в этих рощах была подневному душной, жара не желала уступать место ночной свежести, цепляясь за прогретые стволы деревьев.

Вдруг Родригес похлопал возницу по плечу, и повозка остановилась.

– Дальше мы пойдем сами, – объявил еврей охранникам. – Ждите нас здесь.

Родригес и Сантьяго пошли впереди, а новые попутчики, взгромоздив сумы на плечи, двинулись вслед за ними. Судя по всему, Родригес хорошо знал, куда держать путь: когда дорога уходила в сторону от обрыва, он решительно шел напрямую, ломясь через кустарники, чтобы спустя несколько десятков брасов снова оказаться на вернувшейся дороге.

Когда повозка с кучером и охранниками осталась далеко позади, Родригес, в очередной раз ломанувшись через кусты, не стал выбираться на дорогу, а остановился на краю обрыва, поджидая плетущихся соплеменников. Сантьяго глянул вниз и увидел, что про обрыв ему нашептало перепуганное воображение, а на самом деле прямо перед ним начинается довольно пологий спуск в узкую бухту. У берега что-то темнело, присмотревшись, Сантьяго различил крупный пинас. Что ж, все правильно, по-другому пират не сумел бы незамеченным оказаться на испанском побережье, его каракка сразу привлекла бы внимание.

– Мы у цели, – негромко произнес Родригес. – Осторожно спускаемся, и все опасности позади.

Но он ошибся: не успели путники приступить к спуску, как раздался треск и из кустов вывалились трое с топорами в руках.

– А ну, стоять, – приказал средний, поигрывая топором. – Бросить поклажу, вывернуть карманы, стать на колени и молиться. Одно неправильное движение – и головы нет.

Сантьяго выхватил меч, прыгнул к разбойнику и пронзил его насквозь. Юноша едва успел выдернуть меч из оседающего тела, как страшный удар в спину опрокинул его ничком на землю. Он слышал, как заверещал от ужаса Родригес, почувствовал уколы колючек, вонзившихся в его нос и щеки, но боли в спине не было – кираса выдержала удар топора. Стремительно перевернувшись на спину, он увидел прямо над собой освещенное полной луной озадаченное лицо разбойника. Тот, видимо, был уверен, что перерубил своей жертве позвоночник, и никак не ожидал от нее такой прыти. Недолго думая, Сантьяго ткнул его мечом в пах. Разбойник охнул, выронил топор, схватился руками за живот и рухнул на колени.

Третий разбойник, занеся топор над головой, кинулся на Сантьяго, но тот успел вскочить на ноги и отпрыгнуть, пропустив рядом с собой свистнувшее от мощи удара лезвие. Топор со всего размаху вонзился в землю, Сантьяго сделал выпад, но лишь слегка задел мечом предплечье бандита, тот не стал выдергивать глубоко ушедший в землю топор, а стремглав бросился наутек.

Дорога к спуску была свободна, и он, видимо, рассчитывал сбежать вниз, спасаясь от меча, но не рассчитал скорость. Нелепо размахивая руками, разбойник попытался притормозить на кромке, но не удержался, сорвался вниз и с криками покатился по склону. Где-то посередине он налетел на торчащий из земли валун, страшно вскрикнул последний раз в своей жизни и замолк.

Сантьяго обернулся, подскочил к коленопреклоненному бандиту, продолжавшему мычать от боли, взял меч, обеими руками размахнулся и снес ему голову. Родригес охнул от ужаса.

– Кто знает, сколько их еще осталось в кустах, – сказал Сантьяго, стараясь говорить ровным голосом так, словно ничего не произошло. – Поспешим к месту встречи.

– Да-да, – согласился Родригес. – Пошли быстрее.

До берега оказалось весьма далеко, ночью и с вершины расстояние выглядело значительно меньшим, чем на самом деле. Родригес, знавший дорогу, шел первым, за ним следовали евреи, а Сантьяго замыкал шествие. Он был совершенно спокоен, убийство троих человек не оставило никаких следов на поверхности его души. Он вспомнил свои терзания после ночной драки в «веселом квартале» с напавшими на него разбойниками и презрительно усмехнулся.

Тогда он про себя еще называл их людьми, испанцами, католиками… Сегодня все эти определения полностью утратили смысл. Они просто перестали для него существовать, так же как и жалость и милосердие. Подобного рода твари не заслуживали ни первого, ни второго, их нужно просто уничтожать, как крыс, как бешеных собак.

Он поймал себя самого на слове «просто» и подумал, что картина мира для него действительно упростилась. Именно поэтому он и решился на то, на что решился, и сейчас идет на встречу с Барбароссой без сомнений и угрызений совести.

– Кто идет? – окрикнули их с пинаса, когда маленький отряд вышел на прибрежную полосу песка.

– Это я, Хайме, – отозвался Родригес.

Кто-то спрыгнул с борта на песок и направился к ним. По тигриной грациозности движений и какой-то непостижимой упругости Сантьяго опознал Барбароссу.

– Что там был за шум? – спросил пират, приблизившись.

– На нас напали, – ответил Родригес.

– Альгвазилы или солдаты? – уточнил Барбаросса.

– К счастью, обыкновенные разбойники. Но место встречи надо менять.

– А как вы отбились? – продолжал расспрашивать Барбаросса.

– С нами был вот этот сеньор, он и расправился с негодяями.

– Это что-то новое! – воскликнул Барбаросса. – Еврей убивает троих разбойников. Ну-ка, покажите мне его.

– Я не еврей, – сухо произнес Сантьяго, приближаясь к пирату. – Я гранд де Мена.

– И точно, гранд! – с деланым удивлением в голосе вскричал Барбаросса. – Бедные разбойники, не могли себе выбрать жертву попроще?!

Сама встреча с грандом оставила его равнодушным. Отведя Родригеса в сторону, он долго шептался с ним, а затем повернулся к пинасу и подал команду по-турецки. Сантьяго учил этот язык в Навигацком и понял, что она обозначает. Барбаросса приказал сниматься с якоря, не поговорив с ним, даже не спросив, для чего он пришел на встречу.

С пинаса спрыгнули трое матросов, помогли евреям вскарабкаться на борт и вернулись к Родригесу.

– Они тебя проводят до охранников, – сказал Барбаросса. – Почти до охранников. А в следующий раз…

– Я все понял, – перебил его Родригес.

Сантьяго стоял, пораженный мыслью, что Барбаросса догадался о цели его прихода. Но как, откуда? Он ведь не поделился этим ни с одним человеком, неужели пират умеет читать мысли?!

Когда Родригес и матросы исчезли в темноте, Барбаросса подошел к Сантьяго.

– Что ты хотел, гранд? – спросил он вполне дружеским тоном.

– Мой брат Фердинанд… он на «Санта-Нинья»… захвачен содомитом… его надо освободить…

– Как?

– Взять на абордаж. Я заплачу.

– Он заплатит! – усмехнулся Барбаросса. – Ты предлагаешь брать на абордаж боевую каракку испанского флота? Всех твоих денег не хватит заставить моих людей идти на такой риск.

Барбаросса явно отказывался, но в его тоне сквозило нечто внушающее надежду, и Сантьяго сделал еще одну попытку уговорить пирата.

– Обычно патрульные суда развозят жалованье в гарнизоны. В кассе каракки должна находиться весьма приличная сумма. Вместе с тем, что готов заплатить мой отец, это составит немалую добычу.

Сантьяго не знал, сколько может выложить отец, но хорошо помнил слова, что Фердинанд ему дороже любых денег и ради его вызволения он готов продать фамильный замок.

– Но ты даже не знаешь, куда ушла «Санта-Нинья», – ответил Барбаросса, на которого упоминание о жалованье гарнизонам явно произвело сильное впечатление. – Как можно атаковать то, чего нет?

– Обычное патрульное плаванье вдоль побережья, от Кадиса до Барселоны, – пояснил Сантьяго. – Судно вышло из Кадиса вчера утром, в патрульном плавании не спешат, а медленно идут вдоль берега, поэтому…

– Ты будешь учить меня, как ходят суда в патрульном плавании? – перебил его Барбаросса и зычно расхохотался. – Ладно, поднимайся на пинас, отплываем сразу после возвращения матросов.

Сантьяго поднялся на борт в полном недоумении. Барбаросса даже не упомянул о сумме, которую он требует за штурм каракки! Более того, он как будто знал, о чем его попросят, и заранее был готов согласиться. Непостижимо, непонятно, но какая разница, главное, что пинас уже отплыл от берега. Матросы подняли парус, и суденышко бесшумно заскользило по сияющей поверхности океана.

К восходу солнца они были далеко в его глубине. Сантьяго издалека заметил мачту над горизонтом, и вскоре они оказались возле «Славы Аллаха», могучей каракки Барбароссы. На ее бизань-мачте развевался длинный красный вымпел Османской империи, а золоченые края орудийных портов в высоких бортах ярко сверкали, освещенные лучами восходящего солнца.

Взлетев по веревочному трапу, Сантьяго по-турецки приветствовал столпившихся у планшира пиратов. С этими людьми ему предстояло вместе идти в бой, поэтому он почел за необходимое сразу установить добрые отношения. К его удивлению, пираты имели вполне опрятный вид и рожи у них были вовсе не злодейскими.

Однако больше всего Сантьяго поразило то, что его приветствовали не просто радушно, а как старого знакомого. Видимо, удивление столь явно отразилось на его лице, что один из пиратов спросил:

– Ты ведь тот парень, который уцелел в единоборстве с капитаном?

– Да. Так ты меня запомнил?

Пират улыбнулся, хищно обнажив крупные зубы.

– Не только я, все тебя запомнили. Любой, кто решился поднять меч на Барбароссу, давно кормит рыб на дне океана. Ты единственный, кто остался в живых, как тут не запомнить?

Евреев, с трудом взобравшихся на борт, сразу куда-то увели, Барбаросса отправился на кормовую пристройку, а Сантьяго решил осмотреть корабль. Он думал, будто на него никто не обращает внимания, но стоило ему подойти ближе к пушкам, как рядом с ним возник молодой пират в чалме и полосатом халате. Он совсем не походил на разбойника, лицо у него было скорее добрым, а глаза участливыми.

– Я могу осмотреть корабль? – предупредил Сантьяго его вопросы.

– Конечно, – кивнул тот, – ты ведь теперь один из нас. Но капитан попросил меня на первых порах быть рядом с тобой и для начала отвести тебя в каюту. Меня зовут Сеид.

– А меня Сантьяго! Спасибо, действительно, пошли в каюту, но прежде я бы хотел снять кирасу.

На кирасе прямо в районе позвоночника красовалась солидная вмятина.

– Когда это тебя? – уважительно спросил Сеид. – После такого удара сразу не встают.

– Пришлось не только встать, а еще и попрыгать, – ответил Сантьяго. – Когда мы спускались к пинасу, нас атаковали. Из всей компании только я умел обращаться с мечом.

– А сколько их было?

– Трое. Пока я занимался первым, второй сбил меня с ног ударом топора в спину. Если бы не кираса…

– Здорово! – восхищенно протянул Сеид. – И ты с ними справился?

– Да, уложил всех.

– Я сам не видел, как ты дрался с капитаном, но мне про это рассказывали. Держался на удивление!

– Да что тут удивительного?! – воскликнул Сантьяго. – Я в Навигацком училище не был ни первым фехтовальщиком, ни вторым, ни даже третьим.

– Ну, значит, вас здорово учили, у нас против Барбароссы никто устоять не мог. Ни разу. Вторым или третьим ударом любого укладывал. А с тобой, говорят, он за «скорпион» взялся, мечом не смог достать.

– Да, так оно и было, – подтвердил польщенный Сантьяго.

Каюта, в которую привел его Сеид, поражала своей роскошью. Пол был устлан дорогим восточным ковром, за стеклами буфета, украшенного затейливой резьбой, стояла золотая и серебряная посуда, широкое окно прикрывали занавеси игриво-красного цвета, под высоким потолком висела массивная люстра чеканного серебра. Возле окна покачивалась пустая птичья клетка с открытой дверцей, видимо, узник улучил момент и спасся из заточения. Большая кровать под балдахином занимала правый угол, а в левом располагалась мягкая кушетка, обитая тисненой сарагосской кожей, середину занимал большой стол, у которого стояли прикрепленные к полу стулья.

– Это каюта для гостей? – недоуменно спросил Сантьяго.

– Нет, здесь живет капитан.

– Так почему ты привел меня сюда?

– Так велел Барбаросса. Давай свою кирасу, снесу нашему оружейнику, он живо ее выправит.

Сеид удалился, Сантьяго подошел к окну, отодвинул занавеску и посмотрел на океан. Тот был спокоен, «Слава Аллаха» чуть покачивалась на редкой зыби. Увиденное на палубе удивило Сантьяго. Пиратский корабль всегда рисовался ему грязной посудиной, управляемой оборванными вахлаками. «Слава Аллаха» сияла чистотой, и порядок на ней был ничуть не хуже, чем на каракках военного флота Испании. «Гвипуско» не шел ни в какое сравнение с пиратским судном, только теперь он мог оценить, как запустил свой корабль покойный капитан Луис.

Дверь отворилась, и в каюту вошел Барбаросса.

– Садись, гранд, – предложил он, занимая место во главе стола. – Сейчас подадут завтрак. Поешь и ложись отдыхать, ночью, поди, глаз не сомкнул.

Сантьяго благодарно кивнул и уселся за стол. Любезность пирата настораживала. Манерами он напоминал не морского разбойника, а благородного сеньора, подводили лишь интонации и манера выражаться.

Открыв дверь ногой, в каюту вошел пират, державший в руках серебряный поднос, уставленный разнообразной снедью. Начищенный поднос сиял, как посуда в доме гранда де Мена. Сделав Сантьяго приглашающий жест, Барбаросса первым навалился на еду, и тут сходство с благородным сеньором сразу закончилось. Ел капитан пиратов руками, как простолюдин, чавкал и отрыгивал, между кусками успевая ковырнуть ногтем в зубах. Сидеть с ним за столом было не очень приятно, но Сантьяго отодвинул в сторону эмоции, с учтивой улыбкой взял ломоть хлеба, водрузил на него жареную ножку курицы и принялся за еду. Барбаросса сделал знак пирату, принесшему поднос, тот наполнил два кубка вином и удалился. Над столом разлился аромат хорошей мальвазии.

– Когда мы снимемся искать «Санта-Нинья»? – спросил Сантьяго и отхлебнул из кубка.

– Уже скоро, – ответил Барбаросса. – Я жду известий из Кадиса. Мой человек должен разузнать, куда направилась каракка.

«Турецкий шпион, – подумал Сантьяго, – наверняка мосараб. Но откуда ему знать о маршруте военного корабля, таких даже близко не подпускают к комендатуре порта? Скорее всего, продался кто-то из своих, какой-нибудь Пепе, готовый за деньги заложить собственную душу».

Он не стал спрашивать пирата, кто и каким образом должен передать ему известие, понимая неуместность вопроса. От мальвазии по всему телу начало растекаться сонное блаженство, и Сантьяго решил, что Барбаросса, пожалуй, прав, предлагая ему отдохнуть после завтрака. Все равно пока делать нечего, можно спокойно поспать до полудня.

Завершив завтрак, он молитвенно сложил руки и произнес короткое благодарственное благословение, вызвав улыбку Барбароссы. Сантьяго только собрался встать из-за стола, как в открытое окно каюты залетел голубь, сделал круг над головами сидящих и приземлился точно в клетке.

– А вот и весть! – обрадованно воскликнул Барбаросса. Одним прыжком оказавшись возле клетки, он вытащил голубя, отцепил привязанную к лапке записку, вернул птицу обратно и принялся разворачивать послание. Сантьяго заметил серебряное колечко на лапке голубя, и от возникшего подозрения у него замерло сердце. Резко поднявшись, он подошел к клетке и, пока Барбаросса читал записку, просунул внутрь руку, взял голубя и, перевернув, осмотрел колечко. На нем совершенно четко были видны три риски. Сантьяго отпустил голубя и вернулся на свое место. Ему стало плохо.

– Ты знаешь толк в голубях? – не поднимая головы, спросил Барбаросса. Его внимание было поглощено чтением записки, но краем глаза он все-таки следил за гостем и отметил необычность его поведения.

– Немного, – уклончиво ответил Сантьяго. Он никак не мог глубоко вздохнуть, каменная перепонка возникла под ложечкой и мешала набирать полную грудь воздуха.

– Что это ты побледнел? – спросил Барбаросса, закончив чтение и переведя глаза на Сантьяго. – Мальвазия подкосила после бессонной ночи?

– Наверное, – пробормотал Сантьяго. – Я, пожалуй, прилягу.

– Давай, оторвись с завалом, а мы пока поднимем паруса и начнем погоню. Думаю, раньше завтрашнего утра «Санта-Нинья» не покажется на горизонте, так что, гранд, можешь отсыпаться. Окно не закрывай, голубь отдохнет, поест и улетит.

Он хлопнул гостя по плечу и вышел из каюты. Сантьяго упал на кушетку лицом к переборке, закрыл глаза и попытался привести в порядок обуревающие его мысли.

«Отец помогает пиратам, Барбаросса называет его „мой человек“! Как такое могло произойти, уму непостижимо! И главное – зачем? Какая отцу от этого польза или выгода? Как это какая? Все просто, теперь я понимаю, почему ни один корабль с грузами гранда де Мена не подвергся нападению! Педро не раз смеялся, что его отец ходит на заговоренном корабле, и все матросы хотят служить под началом капитана Сидонии.

И понятно, почему он сам возится с голубями, сам убирает помет и задает корм. А я-то, дурак, спрашивал его, пристало ли гранду чистить голубятню? Надо было спросить, пристало ли гранду предавать родину?

Впрочем, а я что сейчас делаю? Разве мое пребывание здесь не такое же предательство? Погоня на пиратском корабле за военной караккой Испании, как по-другому это определить?»

Острая, точно шип кустарника, мысль пронзила мозг Сантьяго, и он что было сил хлопнул рукой по кожаной обивке кушетки.

«Отец уже направил Барбароссу в погоню за похитителями Ферди. Иначе зачем бы он посылал весть, куда ушла „Санта-Нинья“? Поэтому пират так легко согласился на мое предложение и даже не потребовал денег. Разумеется, он же думает, будто я с отцом заодно! И в каюте у себя принимает именно поэтому».

Сантьяго вдруг сел на кушетке. Ему стало жарко.

«На „Гвипуско“ Барбаросса отпустил меня после того, как услышал имя отца. Конечно! Он же мог запросто расправиться со мной своим „скорпионом“ или не остановить пиратов, когда те потащили меня к планширу. Вот почему в шлюпке оказались деньги, вдоволь воды и провианта. Черт подери, теперь все становится на свои места!»

Сантьяго вскочил с кушетки и возбужденно прошелся по каюте.

«Что же сейчас делать?! Давай не будем валить все в одну кучу и разделим проблемы. Почему отец помогает врагам Испании, я выясню до конца, когда вернусь. Да, разговор будет непростым, но без него не обойтись и его не обойти. Сейчас же вышло так, что цели мои и отца совпадают. Прежде всего нужно спасти Ферди, а потом уже разбираться, что, как и почему. Поэтому я буду делать вид, будто прибыл на пиратский корабль по указанию отца, и всеми силами помогать Барбароссе, хотя, скорее всего, он не нуждается в моей помощи. Если представится возможность, буду исподволь расспрашивать его о связях с отцом. Да, именно так! Освободить Ферди, разузнать про отца. А сейчас надо уснуть».

Он налил себе полный кубок мальвазии и залпом осушил. Затем снова наполнил кубок и снова выпил. Почувствовав, как мягко закружилась голова, он лег на кушетку, закрыл глаза и провалился в тяжелое забытье без сновидений.

Вахтенный в бочке на вершине мачты «Санта-Нинья» издалека заметил приближающееся судно и немедленно подал сигнал. Поначалу капитан не выказывал признаков беспокойства – под таким парусным вооружением мог идти самый обыкновенный купец из Кадиса или Лиссабона. Однако по мере приближения сомнения рассеялись, «Санта-Нинья» догонял военный корабль и цели его были далеко не мирными.

Сыграли тревогу, зарядили пушки и мушкеты, команда в полном составе заняла свои места согласно боевому расписанию. Капитан Каетано вел себя хладнокровно. Он скорее был рад предстоящему сражению, чем боялся его. Наступал час, ради которого существовала «Санта-Нинья», ради которого команду подвергали безжалостной и бесконечной муштре, ради которого он, капитан, получал солидное жалованье из королевской казны и рассчитывал в будущем получать не менее солидную пенсию.

Скорость преследователя значительно превосходила скорость «Санта-Нинья», к тому же капитан, не собираясь убегать от боя, приказал зарифить паруса и натянуть над палубой защитную сетку. Когда судно приблизилось на расстояние хорошей видимости, на бизань-мачте стал различим длинный красный вымпел Османской империи.

– Турки, черт их подери! – вскричал Марио, первый помощник капитана. – Откуда они взялись в наших водах?!

– Пушки правого борта к бою, – приказал капитан, и пятнадцать канониров прильнули к пятнадцати стволам, готовые в любое мгновение приложить раздутые фитили.

Однако турок прошел мимо правого борта далеко за пределами пушечного выстрела. Вид огромного желтого корабля с позолоченными краями открытых орудийных портов в высоких бортах произвел на команду «Санта-Нинья» сильнейшее впечатление.

– Откуда у турок такой корабль? – пробормотал капитан Каетано. – Это же типичная каракка нашего флота!

– Разрази меня гром, если это не пропавшая несколько лет назад «Энкорнада»! – вскричал Марио. – Мой товарищ ходил на ней, я пару раз бывал у него в гостях. Точно она!

Когда корма турка оказалась перед глазами моряков «Санта-Нинья», на грот-мачте заполоскался еще один флаг – черно-рыжий.

– Сам Барбаросса удостоил нас возможности надрать ему уши, – произнес капитан. – До сих пор он не отваживался соваться к военным кораблям испанского флота. Надо преподать ему хороший урок.

Турок оторвался далеко вперед, быстро и четко произвел поворот оверштаг и пошел на сближение с «Санта-Нинья», но уже с ее левого борта. Испанские офицеры с недоумением наблюдали за маневрами пиратского судна. Оба корабля были построены на одной и той же верфи и обладали похожими мореходными качествами. Высокобортные каракки, с множеством пушек малой дальнобойности, массивными башнями на носу и корме, они напоминали плавучие крепости, хорошо приспособленные к абордажному бою.

Прямая атака «Санта-Нинья» была чистым безумием, наглец вступал в единоборство с великолепно обученной командой, которая годами отрабатывала поведение в бою. Каждый солдат и офицер точно знал свое место, знал, что и как он должен делать в любом положении, экипаж напоминал отлаженный и хорошо смазанный механизм. Стоя на вершине кормовой надстройки, капитан Каетано с презрительной усмешкой разглядывал приближающийся корабль. Смысл его маневров ускользал от его понимания, но если бы Каетано мог о нем догадаться, усмешка мгновенно сползла бы с его лица, уступив место гримасе величайшей озабоченности.

Испанские каракки этого класса несли по пятнадцать пушек на каждом борту. Еще три составляли батарею кормы, и пять располагались на носовой надстройке. Барбаросса заменил испанские пушки, стреляющие тяжелыми ядрами на близкое расстояние, турецкими, бившими более легкими ядрами на сто брасов дальше. Вместо пятнадцати стволов с каждого борта у «Славы Аллаха» стало только десять, но зато сто брасов давали возможность громить испанские корабли, находясь за пределами досягаемости их орудий. Искусство состояло в том, чтобы правильно сблизиться с противником, ведь сто брасов на море сравнительно небольшое расстояние и точно удержать его совсем не просто.

В первый раз Барбароссе это не удалось, поэтому «Слава Аллаха» пронеслась мимо испанца, развернулась и теперь приближалась к нему, четко выдерживая нужную дистанцию. Каетано приказал командиру батареи левого борта достать нахала, канониры установили максимальный угол, и, когда пиратское судно оказалось прямо напротив «Санта-Нинья», два орудия рявкнули, выбросив клубы дыма. Тяжелые чугунные ядра с мощным всплеском упали в воду, не долетев около пятидесяти брасов до цели. В ответ «Слава Аллаха» словно взорвалась, десять орудий дали залп, и ни одно ядро не пролетело мимо цели.

«Санта-Нинья» содрогнулась всем корпусом. Пираты целились в орудийные порты, стреляли они метко, и половина артиллерии левого борта была уничтожена одним залпом. Пока Каетано принимал доклады о разрушениях и соображал, что делать дальше, турок снова развернулся и нагонял военную каракку с правого борта.

Каетано приказал поднять все паруса. Опытный моряк, он понял тактику Барбароссы и решил прекратить игру в кошки-мышки. «Санта-Нинья» резко взяла вправо и двинулась на сближение с пиратом, стремясь привести его в зону досягаемости своего огня. Но Барбаросса также принял вправо и прошел перед испанцами на расстоянии тех самых ста брасов. В результате этого маневра четыре орудия правого борта «Санта-Нинья» оказались выведенными из строя.

После шестого оверштага «Славы Аллаха» артиллерия военной каракки была уничтожена. Испанские канониры все-таки сумели несколько раз задеть пиратское судно, их тяжелые ядра причинили ему весьма внушительные, но не смертельные разрушения. На всякий случай Барбаросса прошел еще раз мимо молчащего испанца, всадив в него два залпа.

На этом военная каракка испанского флота «Санта-Нинья» завершила свое славное существование. Носовая надстройка была полностью разрушена, корма непоправимо изуродована, в бортах чернели огромные пробоины, в нескольких местах начался пожар. Белый от бессильной ярости, Каетано наблюдал за уничтожением своего судна.

Ни одно турецкое ядро не попало ниже ватерлинии, и это не могло быть случайным. Пираты намеренно оставили «Санта-Нинья» на плаву, что означало только одно – абордаж. И когда турок, прекратив огонь, после очередного оверштага резко пошел на сближение, Каетано приказал свистать всех наверх.

– Это единственная возможность спастись, – объявил он высыпавшим на палубу матросам и солдатам. – Если мы победим в рукопашной, то перейдем на их судно и вернемся в Кадис победителями. Если же нет, то погибнем в бою, как мужчины. Учтите – Барбаросса никого не оставит в живых, он не берет пленных. Все понятно?

Толпа на палубе ответила мрачными возгласами. Пираты славились своим умением рукопашного боя, и шансы победить были весьма невелики. Умирать никому не хотелось, но судьба, похоже, не оставила испанским морякам никакого выбора.

– Мушкетеры, – завершил свою речь капитан «Санта-Нинья», – поднимитесь на кормовую надстройку и поддерживайте нас огнем. Спасибо за службу, и пусть Иисус сжалится над нашими душами!

На «Славе Аллаха» все было готово к абордажу. Сантьяго пристегнул исправленную кирасу и надел бронзовый шлем, принесенный ему Сеидом. Он хотел лично участвовать в атаке и сразу ринуться в каюту первого помощника. На всех каракках королевского флота офицеры занимали одни и те же каюты, и Сантьяго не сомневался, что Ферди держат именно в ней.

Когда корабли сблизились на расстояние выстрела, пятьдесят испанских мушкетеров, стоявших на кормовой надстройке, дали залп. Крики и проклятия раненых пиратов резанули уши, и в то же мгновение ахнули турецкие кулеврины. Облако смертоносной шрапнели пронеслось по палубе разрушенного судна, убивая и калеча тех, кто не нашел укрытия.

Расстояние между кораблями сокращалось на глазах, и вот каракки с резким стуком ударились друг о друга бортами. Пираты взмахнули абордажными крючьями, накрепко пришвартовывая «Славу Аллаха» к «Санта-Нинья».

Спустившись с квартердека на шкафут, Барбаросса выхватил меч и первым прыгнул на палубу испанского корабля. За ним с дикими криками последовали пираты. Испанцы встретили их с отчаянной смелостью людей, которым нечего терять. Многолетняя муштра не пропала даром, солдаты и матросы бились не хуже морских разбойников, и, если бы не численное превосходство турок, чей орудийный огонь вывел из строя около трети команды, неизвестно чем бы мог закончиться бой. За исключением мушкетеров, выщелкивающих противников с надстроек, на борту «Славы Аллаха» не осталось ни одного человека, все пираты, включая кока, бросились на «Санта-Нинья», словно гончие псы на загнанную дичь.

Испанцы упорно сопротивлялись; понимание того, что противник никого не помилует, ожесточало их сердца. Но несмотря на их безумную доблесть, турки постепенно оттеснили их к разрушенной носовой надстройке. Оставшиеся, возглавляемые Каетано и Марио, прижались спиной к стене надстройки и попытались организовать сопротивление. Выставив перед собой мечи, они довольно успешно отражали все попытки пиратов пробиться через строй клинков.

И тут появился разъяренный Сантьяго. Невзирая на смертельную опасность, он пробился к стоящему в центре капитану и страшным ударом проткнул его насквозь. Стоявший рядом Марио обрушил на юношу свой меч, но кираса, зазвенев, уберегла владельца. Вырвав клинок из оседающего тела Каетано, Сантьяго разрубил голень правой ноги первого помощника. Тот взвыл от боли и рухнул на колени, и Сантьяго пронзил мечом его горло. Опешившие испанцы упали духом, и бой превратился в избиение.

Поначалу Сантьяго не принял участия в битве. Оказавшись на залитой кровью палубе испанской каракки, он сразу бросился к кормовой надстройке, на первом этаже которой располагалась каюта помощника капитана. Дверь оказалась запертой, и это страшно возмутило Сантьяго.

«Если корабль загорится или начнет тонуть, человек, запертый в каюте, не сможет выбраться и погибнет ужасной смертью».

Откуда-то к нему пришла абсолютная уверенность, что Ферди внутри. Оглядев палубу, он увидел валяющийся неподалеку обломок перебитой ядром реи, размером с увесистое бревно. С трудом подняв его, он разбежался и, точно тараном, ударил им в дверь. Дверь затрещала, но выдержала. После третьего удара она слетела с петель, Сантьяго отбросил в сторону рею и ворвался внутрь. Каюта была пуста.

– Ферди, это я, Санти! – крикнул он, не в силах поверить собственным глазам. – Где ты, Ферди?

В ответ из-под кровати донеслось какое-то странное мычание.

– Ферди, это ты? – Сантьяго подошел к кровати и на всякий случай выставил перед собой обнаженный меч.

Раздался шорох, опять мычание, из-под кровати показалась нога в хорошо знакомом щегольском сапожке, и через мгновение Ферди с залитым слезами лицом бросился в объятия Сантьяго с такой стремительностью, что тот едва успел отвести в сторону меч.

– Не плачь, все уже в порядке, ты свободен, – юноша попытался успокоить брата, похлопывая его левой рукой по содрогающейся от рыданий спине, но Ферди зарыдал еще сильнее и снова замычал. Сердце Сантьяго сжалось от дурного предчувствия.

– Ты в порядке? – спросил он, отстраняя Фердинанда. Тот отрицательно затряс головой и, широко раскрыв рот, показал кровоточащий обрубок языка.

– Боже мой! – закричал Сантьяго. – Что они с тобой сделали, Боже мой?

Объяснения не требовались: проклятые содомиты заметали следы и делали это самым безжалостным и бесчеловечным образом.

Ярость, охватившая Сантьяго, была столь горяча, что он еле сумел вдохнуть, затем отстранил брата и кинулся, как полоумный, из каюты. Выскочив на палубу, он застал конец сражения, увидел у стены надстройки капитана каракки с остатками команды и, ничего не соображая от бешенства, бросился прямо на них, размахивая мечом.

Разграбив «Санта-Нинья», пираты вернулись на свой корабль, обрубили канаты абордажных крюков и предоставили останкам каракки свободно дрейфовать по воле волн. Грозное предупреждение Каетано оказалось неверным – раненых никто не стал добивать, так же как и уцелевших.

Собравшись на палубе, моряки начали соображать, как выбираться из положения. Спасти горящее во многих местах судно не представлялось возможным, шлюпки были уничтожены ядрами и обломками шпангоута. Надо было срочно убираться подальше от пылающего корабля, который скоро должен был превратиться в сплошной костер.

Испанцы попытались соорудить из подручных средств плот, надежда спастись заставляла их работать быстро и ловко, и дело уже пошло на лад, как раздался ужасающий взрыв – огонь добрался до пороховой камеры.

Услышав грохот взрыва, Сантьяго выскочил из каюты и с радостью наблюдал, как пылающие останки испанской каракки погружаются в морскую пучину. Ему было не жаль погибших моряков, он считал их соучастниками преступления, достойными своей участи.

О том, как жить дальше, было страшно даже думать. В таком состоянии он не мог показать Ферди матери, а жажда мести не удовлетворилась гибелью «Санта-Нинья». Если бы в его силах было уничтожить всех содомитов Испании, всех, кто их покрывал и поддерживал, всех, кто не исполнил своего долга и вовремя не выжег огнем эту скверну, всех, кто…

Список получался слишком длинным, но он без малейших сомнений лично прошелся бы по нему с мечом в руке от начала до конца. Но разве это в силах человеческих, только Бог может справиться с такой задачей. Почему же Он молчит, почему терпит этот Содом на земле якобы святой католической Испании?! И что ему, Сантьяго, делать дальше, как жить с неизбывной болью в душе?

Когда возбуждение боя сошло и «Слава Аллаха» направилась в сторону Кадиса, капитан пиратского корабля затеял с Сантьяго разговор. Измученный Ферди заснул на кушетке, а мужчины сидели за столом, уставленным бутылками ароматной мальвазии. Сантьяго пил ее, точно воду, надеясь погасить пылающее сердце, но вино не помогало, от него слабели ноги и мутилась голова, но обида и боль оставались на прежних местах.

– Ты молодец, – сказал Барбаросса, наливая Сантьяго полный кубок. – Мне нужны такие ребята. Оставайся у меня в команде. Хочешь должность третьего помощника?

– Нет, – резко ответил Сантьяго, которому подобная мысль даже не приходила в голову.

– Как же ты теперь вернешься?

– Да так и вернусь. Никто не знает, что я ходил на твоем судне воевать с испанским кораблем, – свидетели на дне.

– Да я не об этом, – горько усмехнулся Барбаросса. – Душой как вернешься?

– Моя душа умерла, – произнес Сантьяго. – Мир, в котором я жил, перевернулся! Я больше никому не верю. Ни светской власти, ни духовной. Вруны, убийцы, фальсификаторы. Пропади они все пропадом! – Он залпом осушил кубок.

– Быстро ты дошел до понимания жизни, – улыбнулся Барбаросса. – А я прозрел только после тридцати.

– И в чем же состоит твое прозрение?

– Хочу уплыть отсюда за три моря. Не видеть ни турок, ни испанцев, ни русских, ни ливонцев. И те и другие и третьи притеснители, предатели, убийцы. Хочу начать новую жизнь на новом месте, в стране Офир.

– Барбаросса, тебе ли это говорить! – Вино наконец подействовало, и Сантьяго потерял представление о страхе и учтивости. – Ты беспощадный разбойник и жестокий убийца, залитый кровью невинных жертв с головы до пяток. О какой новой жизни ты можешь мечтать?

– Это вовсе не так, – ответил Барбаросса, осушая свой кубок. – Я убиваю только убийц, кого небо уже приговорило к смерти.

– А экипажи кораблей?

– Тех, кто погибает в бою, не называют невинными жертвами. А пленных я не убиваю: продаю в рабство или отпускаю дрейфовать на остатках кораблей куда глаза глядят.

– Но это же почти убийство!

– За почти не судят. Но к делу, Сантьяго, к делу. Я помог тебе спасти брата, а теперь ты помоги мне. Услуга за услугу.

– Говори, чего ты хочешь.

– Мне нужна карта в страну Офир. Она где-то в Кадисе, но я не могу ее заполучить. А ты наверняка сможешь, если постараешься.

– Карта, – прошептал Сантьяго, – мне кажется, я знаю, у кого она.

– И я, кажется, знаю, – ответил Барбаросса.

– Так кто же мешает тебе раздобыть ее?

– Я не могу взять ее силой. Силой не открывают ворота в рай. А я ищу рай на земле. Там, за морем, лежит страна Офир. Оттуда мудрый царь Соломон привозил золото. Сказочная страна, плодовые деревья, реки, полные сладкой воды, вечное лето, голубое море, желтый песок. Свободные, честные люди, двенадцать затерянных колен Израиля, живущие по справедливым законам. Я хочу жить и умереть в этой стране.

– Откуда ты такое взял, Барбаросса? – воскликнул изумленный Сантьяго. – Как это могло прийти в голову турку?

– Я не турок, я славянин из Новгорода по имени Афанасий. Тайну про эту страну мне открыл на смертном одре великий праведник монах Федул. И заклял вернуться к вере первоначальной. Не искаженной, не дописанной.

– Какая разница, турок или славянин, – пожал плечами Сантьяго. – Еще иудеем назовись! Дикие племена, не знающие или не принявшие истинного Бога. А католичество и есть та самая первоначальная вера, которую…

Он осекся, поймал себя на мысли, что не верит собственным словам. Это говорил не он, а его учителя в Навигацком, а сейчас он бездумно повторял их слова. Но Барбаросса, похоже, пропустил их мимо ушей.

– Помоги мне, – повторил он. – Ты уже понимаешь, о чем я толкую. Ты пришел к пониманию куда быстрее меня. Помоги!

– Я? Да чем же я могу тебе помочь, Барбаросса?

– Многим. Твой отец нам помогает, и ты помоги!

– Я уже понял… что отец помогает. Вот об этом хотел бы с тобой подробнее поговорить.

– Откуда ты знаешь?

– По голубю. Голубя с такой меткой на кольце я видел на крыше у отца.

– А ты глазастый. Я заметил, как ты подскочил, но не понял почему. Не до того было. И не только глазастый, но и сообразительный. Да, он помогает нам. И это он попросил меня захватить «Санта-Нинья». Вначале я решил, будто он и тебя послал, а потом понял, что действуешь самостоятельно.

– Кто еще знает про тебя и отца?

– Никто. Его имя мне сообщили в Стамбуле по очень большому секрету. И не военные власти и вообще не власти.

– Кто же?

– Раввин стамбульской общины.

– При чем тут раввин? Какое отношение мой отец имеет к евреям?

– Не знаю, – пожал плечами Барбаросса. – Какое-то имеет. По его наводке я переправляю в Стамбул еврейские семьи. Богатые, разумеется, тех, кто может хорошо заплатить. Моя команда бесплатно не работает. Твой отец, думаю, тоже неплохо зарабатывает на этом.

– Зачем они бегут в Турцию? – удивился Сантьяго.

– Наш великодушный и щедрый султан, – с кривой усмешкой произнес Барбаросса, – пригласил всех евреев Испании стать его подданными, вот они потихоньку и спасаются от прелестей твоей первоначальной веры и святости добродетельной инквизиции. Не забудь, что своей жизнью ты обязан своему отцу.

– Я это хорошо помню, – с такой же кривой усмешкой произнес Сантьяго.

– Да не об этом речь, дурень! Ты спас свою жизнь, когда назвал его имя во время нашего поединка на «Гвипуско». Иначе лежать болтливому петушку на дне моря.

– Ты хочешь сказать, – серьезно произнес Сантьяго, – что мой отец – шпион султана?

– Нет. Он ни разу не передавал мне никаких военных сведений. Его сообщения – где и когда встречать очередных беглецов, и указания, какие торговые корабли не трогать.

– Понятно, – прошептал Сантьяго. – Я подозревал, что его успех в торговых делах связан именно с этим. Что же касается карты, я знаю, у кого то, что ты ищешь. Только этот человек вряд ли ее отдаст. Он сам мечтает о стране Офир, которую называет Индией, и собирает с помощью моего отца деньги на экспедицию.

– Если у меня будет карта, я попробую убедить чиновников султана снарядить экспедицию, – произнес Барбаросса.

– Чтобы они привезли туда ислам, – заметил Сантьяго. – Этот Кристобаль Колон не просто картограф, он мечтатель, фантазер, уверяет, будто на открытых им землях установит новый порядок, без инквизиции, без преследований, свободное общество для свободных людей.

Сам того не замечая, он в точности повторил слова отца.

– Я никогда ничего похожего не слышал, – удивился Барбаросса. – Звучит заманчиво, но разве святые отцы такое позволят?

– Поэтому первое требование, которое Колон предъявляет августейшей чете, – продолжил Сантьяго, – и именно из-за которого экспедиция откладывается, его назначение. Он требует еще до выхода экспедиции из порта назначить его вице-королем вновь открытых земель, с наследованием титула и прав его детьми. То есть вершить суд и закон так, как он того пожелает.

Он говорил, и сердце с каждым произнесенным звуком все больше и больше соединялось с тем, что выговаривал язык.

– Здорово! – восхитился Барбаросса. – Мне нравится этот картограф. Как, ты говоришь, его зовут?

– Кристобаль Колон. Послушай, а зачем тебе самому снаряжать экспедицию? – спросил Сантьяго. – Не проще ли будет присоединиться к Колону? Тебя я представлю как мосараба переводчика, а сам пойду лейтенантом. Отцу Колон не откажет, ха-ха-ха, – шутка показалась ему столь удачной, что юноша громко расхохотался. Но Барбаросса воспринял его слова без тени улыбки.

– Над этим стоит поразмыслить, – произнес он, наполняя кубки ароматной мальвазией.

Разговор с отцом, которого так опасался Сантьяго, действительно оказался непростым. Он произошел лишь на третий день после возвращения в Кадис, когда гнев, боль и ничем не разрешимая тоска родителей чуть сгладились. Призвали лучших врачей, обещали самые высокие гонорары, но положение было безнадежным, Фердинанд де Мена до конца своих дней уже не мог произнести ни одного слова.

Теперь он общался с окружающими только жестами и всегда носил с собой небольшую сумку с чернильницей, плотно заткнутой пробкой, листками бумаги и заточенными перьями, чтобы переговариваться с теми, кто умел читать. Увы, жители Кадиса были почти поголовно неграмотными, потому беседовать он мог в основном с Сантьяго и родителями.

Сантьяго не стал ничего скрывать. Рассказывая о голубе и признании Барбароссы, он в упор смотрел на отца, однако тот оставался невозмутимым.

– Ну что ж, Сантьяго, – произнес он после того, как сын замолк в ожидании ответа. – Честно признаюсь, я думал, что удастся обойтись без этого разговора. Напрасно надеялся, напрасно…

Он сухо пожевал губами и, словно не решаясь, потер рукой эспаньолку.

– Ты уже вырос… возмужал… и должен знать правду.

Каждое слово давалось ему с трудом, и Сантьяго понял, что голуби и Барбаросса, возможно, далеко не самое главное, о чем ему предстоит сейчас узнать.

– Тридцать лет назад, – медленно начал отец, – я купил у разорившегося гранда его титул, имя и поместье. Это было далеко отсюда, в Астурии, на самой границе с Францией. Оформив бумаги, мы сразу уехали как можно дальше, в южную Андалузию. Кадисское общество без разговоров приняло отпрысков старинного астурийского рода. Хватило бумаг, орденов, все остальные вопросы решили деньги. А их я потратил немало. Но зато за прошедшие тридцать лет никто ни разу не усомнился в подлинности нашего происхождения.

– Постой, отец, постой: – Сантьяго била крупная дрожь, ему казалось, будто земля уходит из-под ног, Кадис переворачивается с ног на голову и небо опрокидывается на его пылающий лоб. Основы, казавшиеся ему незыблемыми и главными, были ложью.

– А портреты в гостиной? Они тоже поддельные?

– Это настоящие портреты, – тяжело вздохнув, произнес отец, – только не наших предков. Я снял их со стен усадьбы гранда. Теперь ты понимаешь, почему мы ведем замкнутый образ жизни, стараемся как можно меньше встречаться со знатью и вообще с людьми, чтобы никто даже случайно не догадался о подмене.

Первые, самые тяжелые мгновения прошли, главное было произнесено, и отец вернулся к своему обычному состоянию сухого, чуть надменного превосходства. Слова вновь полились легко, точно речь шла об обыденных, понятных вещах.

– Я думаю, опасность миновала. Те, кто знал гранда в юности, умерли или зрение их ослабело. Во всяком случае, подлинный гранд вполне мог выглядеть так, как я сейчас, поэтому прошлое надежно укрыто. Я хотел вырастить тебя настоящим аристократом и скрыл от тебя истинную историю нашей семьи. Но, видимо, это невозможно.

– Неужели Альфонсо Великолепный…

– Радуйся, что этот бандит и разбойник не имеет к тебе ни малейшего отношения. Ты принадлежишь к куда более древнему и знатному роду мудрецов и книгочеев, видевших Вселенную от края до края.

– Отец! – вскричал Сантьяго, всем сердцем предчувствуя недоброе, страшась его и умоляя, чтобы мелькнувшее подозрение оказалось ошибкой. – Кем же были мои настоящие предки?! Дикими маврами? Некрещеными сарацинами? Готами-идолопоклонниками? Говори же, говори, говори!

– Нет, сын. Твои предки с моей стороны и со стороны матери были евреями. Крестился еще твой дед, мой отец. И тем самым сохранил свое богатство. Но даже сменив веру, он не чувствовал себя уютно среди католиков. Поэтому мне пришлось уйти глубже.

– Но я не хочу быть евреем. Я не еврей!

– Да, ты не еврей. Ты испанский гранд, аристократ. Тебя никто и никогда не упрекнет происхождением. Ради этого мы с матерью обрекли себя на добровольное заключение в этих стенах. Мы хотели, чтобы наш сын вырос свободным, благородным человеком. Но нам и в страшном сне не могло причудиться… – Он как-то по-птичьи жалобно склонил голову набок. – Помнишь, несколько дней назад ты пришел ко мне после аутодафе на площади и стал кричать про евреев?

– Помню, – кивнул Сантьяго. – Я хорошо помню тот разговор.

– В свое время я твердо решил, что ты никогда не узнаешь правды. Так будет проще жить. Но нам с матерью… – Он снова сбился с дыхания и, втянув в себя воздух, с трудом завершил фразу: – Да, нам и в самом страшном сне не могло присниться, что из тебя вырастет ненавистник евреев.

– Отец, честно признаюсь, – неровным голосом начал Сантьяго, – то, что ты мне сейчас рассказал, вызывает лишь досаду и отвращение. Я верю в Спасителя всем сердцем, и никакие предки не заставят меня думать по-другому.

Он замолчал, переводя дух. Ему казалось, что отец рассердится, накричит на него, выгонит из кабинета. Но тот продолжал с невозмутимым видом рассматривать Сантьяго, поглаживая аккуратно подстриженную бородку.

– Зачем ты помогаешь турецким пиратам? – продолжил Сантьяго. Он решил высказать все до самого конца, и пусть отец выгонит его, но это будет один раз, он не хочет повторения этого разговора. – Хорошо, ты не настоящий гранд и не испытываешь к Испании никаких чувств. Но для чего оказывать поддержку ее врагам? Неужели тобой движет корысть? Барбаросса объяснил, что пираты никогда не нападают на корабли с твоими товарами. Мне стыдно даже предполагать, будто деньги всему причина!

– Деньги? – усмехнулся отец. – Ты не привык думать о них, мой мальчик. Знай же – только они помогают спасать униженных и угнетенных. Святые отцы очень любят деньги. Не все, есть сумасшедшие фанатики, но таких немного, большинство ревнителей веры чутко прислушиваются к языку монет. С помощью денег мне удалось спасти от костра не один десяток невинных жертв. И благодаря Барбароссе переправить их в Турцию.

– Так эти евреи убегали от инквизиции? Он мне об этом не рассказывал!

– Он о многом тебе не рассказал. Барбаросса умеет держать язык за зубами. Твоя жизнь, Санти, ни в чем не переменится после нашего разговора. Это знание должно быть погребено в глубинах твоей памяти. Ты гранд Сантьяго де Мена и таким останешься навсегда. Гонения, костры и муки в нашем роду больше не повторятся.

– Но как же жить с ложью, отец?

– Так же, как и с правдой. Все эти высокие слова не более чем туман. Ветер реальности уносит их без следа. За сердцем иди. Честным будь перед Господом. Темноты вокруг много, а люди злы и безрассудны.

– Перед каким Господом, отец? Твоим или моим? Как я понимаю, у нас с тобой разные Господа.

– Я же тебе сказал – за сердцем иди, Санти. Ты уже взрослый, успел руки свои крепко кровью окрасить, убиваешь людей, как цыплят. Чему я могу тебя научить? Решай сам.

Разговор был закончен. Сантьяго поднялся, поклонился по привычке отцу и вышел в патио. В нем стояла тишина, густая, как варенье из роз. Он медленно приблизился к фонтану, тонкая струйка прозрачной воды неутомимо бежала в чашу из пожелтевшего от времени мрамора. Сантьяго опустил ладони на холодный камень и прислушался к едва слышному шепоту воды. Тут все оставалось попрежнему; он и Ферди играли в прятки вокруг чаши, госпожа Тереза де Мена сидела в кресле с книгой в руках, кухарка, изнемогая от жары, распахнула настежь окна кухни и перенесла готовку на широкий подоконник, Хуан-Антонио с важным видом прохаживался по дорожке вокруг дворика, словно охраняя его обитателей.

Тереза де Мена! Де Мена! Де Мена! Повторяя титул как заклинание, Сантьяго поднялся в столовую и приник к картинам. Замок на вершине горы по-прежнему выглядел весьма живописно: крепкие стены, высокие башни с реющими стягами, полуспущенный в ожидании приближающихся гостей подъемный мост, вьющаяся по склону дорога.

Мужчины с выпуклыми ясными глазами в сияющих доспехах смотрели все так же строго и внимательно, а нежные дамы с тонким румянцем и с собачками на коленях, в платьях с высокими воротниками, продолжали ласково улыбаться своему наследнику.

Наследнику! Стало трудно дышать, он распустил шнуровку на груди и глубоко вдохнул несколько раз. Идти за сердцем, велел отец, и сердце сейчас ясно и требовательно велит бежать ото лжи. Как можно дальше, на самый край света. Он уже никогда не сможет спокойно обедать в этой столовой, беспечно расхаживать по перевернутому родному городу, перебрасываться шуточками с Педро и Пепитой. Словно черное облако опустилось ему на плечи, окутало голову, перекрыло глаза. И шутка, высказанная в разговоре с Барбароссой, уже показалась ему несмешной и вовсе не шуткой. Это был план действий, точный и ясный план, который оставалось немедленно воплотить в жизнь.

Эпилог

Земля показалась 12 октября. Вахтенный, сидевший в бочке на вершине мачты каравеллы «Пинта», заорал так истошно, что его услышали даже на флагманской каракке «Санта-Мария», идущей мористее на несколько сот брасов. Командор велел бить в барабан, и команды всех трех кораблей экспедиции высыпали на палубы. Месячное плавание в открытом океане подорвало надежду у самых стойких, никто уже не верил, что когда-нибудь увидит сушу. И вот полоска земли совершенно отчетливо проявилась у горизонта.

Командирам не пришлось подгонять матросов, они взлетели на ванты, точно куропатки, спасающиеся от лисы, и вскоре, развернув паруса, корабли понеслись к берегу. Поначалу две легкие каравеллы «Нинья» и «Пинта» вырвались вперед, массивная «Санта-Мария» медленно набирала ход. Но вскоре, распушив грозное парусное вооружение, она быстро обошла каравеллы и понеслась так, что высокий нос стал зарываться под волну.

Близко подходить не рискнули – кто знает, какие рифы и мели скрываются под обманчиво лазурной поверхностью гладкой воды – легли в дрейф на приличном удалении от возможных опасностей. Жадно рассматривали берег: стену деревьев, усыпанных какими-то странными плодами, устье полноводной реки, голубое море, желтый песок. Командор велел спустить шлюпку.

– Только без насилия, – он перекрестил старшего лейтенанта де Мена. – Возможно, вас встретят потомки двенадцати затерянных колен Израилевых, народ воинственный и ловкий. Мы пришли сюда с миром, постарайся любой ценой передать им это сообщение.

Старший лейтенант сел у руля, место на носу занял толмач-мосараб, которому предстояло первым ступить на землю Индии. Его массивная фигура мешала Сантьяго наблюдать за берегом, и он сделал ему знак сесть пониже, но тот, словно не заметив жеста командира, сорвал с головы шапку, подставив ветру отросшие за время путешествия волосы. Толмач смотрел на райскую картинку и как-то странно морщил нос, ветер резал глаза, на них сами собой появились слезы, а губы шептали: «Федул, Федул, Федул…»

– Эй, командир! – крикнул лейтенант, управлявший второй шлюпкой, спущенной с «Пинты». – Мои ребята мечтают поскорее упасть на теплый песок!

– Лейтенант Сидония! – грозно выкрикнул Сантьяго. – Первым на землю сойдет толмач, а вас я прошу занять место в кильватере.

– Слушаюсь, – по-военному ответил Педро и негромко приказал матросам: – Навались, ребята.

Весла дружно ударили о воду, и шлюпка, набирая ход, двинулась к берегу.

– Вот хват! – хлопнул себя по коленям Сантьяго. – Хочет присвоить себе открытие Индии. Весла на воду, полный вперед!

И шлюпки, под веселые крики матросов, наперегонки понеслись к Новому Свету.

По летоисчислению, принятому на Руси, Страшный суд над миром должен был начаться через семь тысяч лет после Сотворения. Эта дата выпадала в полночь с пятницы 31 августа на субботу 1 сентября 1492 года. Разумеется, второго пришествия Христа ждали на следующий день, в воскресенье, 2 сентября. Об этом объявили с амвонов церквей по всей Руси Великой. Духовенство настолько верило в конец света, что даже пасхалия – распорядок праздников, постов и говений – на будущую загробную жизнь не была составлена.

Вечером в пятницу жизнь остановилась. Народ от мала до велика собрался в храмах, воздух наполнился причитаниями, люди каялись, просили друг у друга прощения. Уверенность, что с двенадцатым ударом колокола наступит конец света, была крепка, точно камень.

К полуночи все стояли на коленях, мужчины в чистых белых рубашках с иконами в руках, женщины в лучших платьях, в обнимку с детьми. Колокола начали звонить, и песнопения заглушили истошные вопли ужаса. Вот-вот должна была разверзнуться бездна ада, белые всадники на белых конях спуститься с неба и начать суд над грешниками. Однако колокола надрывно пробили в двенадцатый раз, а ось земная даже не шелохнулась. Конец света не состоялся.

Не состоялся? А возможно, его просто не заметили. Через месяц, 12 октября 1492 года корабли Колумба подошли к Антильским островам, и на этом Старый Свет действительно кончился.

Примечания

1

Ямь рыжеволосая – древнерусское название Финляндии. – Здесь и далее примечания автора.

2

Зеленый остров – Исландия.

3

Брас – испанская мера длины, примерно 1,57 метра.

4

Сюрко – сшитый в боках плащ-нарамик до середины икр, с ложными рукавами либо проймами. Хубон – вид куртки.

5

Мосарабы – дословно – «превратившиеся в арабов» – собирательное название для христиан, проживавших на территориях Пиренейского полуострова, находящихся под властью мусульман. Многие из них, несмотря на приверженность христианству, переняли восточную атрибутику и жизненный колорит мавров.

Content

Яков Шехтер
Хождение в Кадис

Об авторе

Часть I. Ересиархи новгородские

Часть II. Юность гранда де Мена

Часть III. Русский варвар

Часть IV. На море и на суше

Часть V. Перевернутый Кадис

Эпилог

Примечания