Борис Рунин. Записки случайно уцелевшего

Об авторе

Борис Михайлович Рунин (Рубинштейн) родился 2 сентября 1912 года в селе Горожанка Орловской области в семье управляющего винокуренными заводами помещика Черносвитова. Детство провел в маленьких городках Винёве, Ефремове, Ельце. Он часто говорил молодым друзьям и родственникам: «Я еще помню городового». В Москве окончил школу, а затем Литературный институт. Жил на Маросейке в доме тринадцать, где висит теперь известная многим мемориальная доска, установленная жильцами: «Всем, кто жил в этом доме, ушел и не вернулся. 1937–1953,1941-1945». Одной из тех, кто не вернулся в этот дом, была его родная сестра Генриетта. Жена Сергея Седова, сына Льва Троцкого, она прошла семнадцать лет лагерей, оставив годовалую дочь на попечение пожилых родителей и брата. Вся жизнь Бориса Рунина прошла под дамокловым мечом этого родства.

После института Рунин писал критические статьи для «Нового мира» и «Литературной газеты», когда же началась война — ушел в ополчение вместе со многими московскими литераторами. Об этом — его повесть «Писательская рота», опубликованная в «Новом мире» к сорокалетию Победы. Чудом уцелев в 1941-м, Борис Рунин вырвался из окружения и прошел всю войну корреспондентом газеты Северо-Западного фронта. Вместе с ним в «писательском поезде» была его жена Анна Дмитриева. Именно она впоследствии познакомила русского читателя с Чингизом Айтматовым: «выудила» из «самотека» «Нового мира» подстрочник повести «Джамиля» и стала на долгие годы его переводчиком, редактором и советчиком.

Одной из самых известных послевоенных публикаций Рунина была статья «Молодые голоса» о «лейтенантской» поэзии Бориса Слуцкого, Давида Самойлова, Александра Межирова. Он много занимался психологией творчества, написав на эту тему ряд работ и книгу «Вечный поиск». Судьба свела его с прибалтийской прозой и поэзией, которым он посвятил много лет творческой жизни. Последние десятилетия он с головой окунулся в проблемы советского кинематографа, сотрудничая с журналом «Искусство кино». В самом конце жизни он закончил книгу «Мое окружение», которая вышла в издательстве «Возвращение» вскоре после его смерти. Близкими друзьями Бориса Михайловича были писатели, публицисты, критики Д. Данин, В. Кардин, А. Мацкин, Е. Старикова, блистательные переводчики С. Апт, Р. Облонская, В. Рубер, кинокритики Е. Стишова и И. Халтурин, «писательские» врачи Б.М. Горелик, А.И. Бурштейн. Это была его среда — та «музыка во льду», как сказал когда-то о своей среде его самый любимый поэт Борис Пастернак.

«В России нужно жить долго». Борис Рунин умер уже в новой России, 9 июня 1994 года, не дожив года до 50-летия Победы.

В его доме всегда отмечались два праздника: 9 мая и 5 марта — день смерти тирана.

Память о Борисе Михайловиче — боевые награды, архив, библиотека — хранится в семье его сестры и племянника.

Вера Ефимовна Рубинштейн

Мое окружение

…Партии Ленина — Сталина предан.

Настроений не было… Непременная концовка каждой положительной служебной характеристики, по едва ли не обязательной форме, принятой Политуправлением Волховского фронта (при награждении офицера или присвоении ему очередного звания).

1

Я пишу эти воспоминания на восемьдесят первом году своей жизни. Только теперь я стал мысленно оглядываться на прожитое и пережитое, уже не столько удивляясь тому, что уцелел, сколько стараясь зафиксировать те «нештатные» обстоятельства моего существования, которые как раз моему существованию решительно противостояли. Конечно, удивляюсь я и теперь — по всему раскладу фактов и событий, сопутствовавших моему прежнему бытию, мне, несомненно, полагался совсем иной «биографический сюжет», во всяком случае, менее протяженный во времени.

Однако почему-то вышло так, что вопреки множеству гибельных предпосылок я не пропал без вести на войне и не исчез бесследно в сталинском застенке, как мне полагалось по всем канонам тогдашней советской доли, а вот дожил до решающих перемен. И даже пытаюсь восстановить — в назидание потомкам, что ли? — хитросплетение обстоятельств, составивших в итоге мою участь. Что и говорить — на редкость благополучную, поразительно радужную участь. Ведь почти все мои товарищи по «писательской роте» — была такая в Краснопресненской дивизии народного ополчения — за исключением сразу отозванных в военные газеты, где также многих подстерегала гибель, — полегли в октябрьских боях сорок первого года между Вязьмой и Ельней. (Подумать только — полвека назад!) А сколько моих друзей и знакомых, особенно среди литераторов, побывали или закончили свои дни в тюрьмах и лагерях!..

Я же, если и лежал однажды в полевом госпитале, то всего лишь по поводу малярии (осколочная царапина на ноге и легкая контузия — не в счет), а тюремным воздухом не дышал ни дня. Что же касается окружения, в которое я угодил в результате Вяземской катастрофы наших войск под Ельней и которое стало навсегда самым памятным фактом моей биографии, то мне все же посчастливилось через месяц из вражеского кольца вырваться. А кроме того, разве не в окружении провел я большую часть своей остальной жизни, и до и после войны, тоже постоянно подвергаясь опасности, подстерегавшей меня на каждом шагу.

Не стану скрывать, в прежние годы я порой готов был отнести свою «живучесть», особенно в мирное время, за счет собственной предусмотрительности. Сначала (по молодости лет?) я объяснял благополучное разрешение некоторых грозивших мне арестом ситуаций тем, что в надлежащий момент принял нужные меры. Мне даже иной раз казалось, что я настолько проникся абсурдной логикой нашей действительности, что в критические минуты интуитивно предпринимал единственно нужные шаги.

Разумеется, это было всего лишь самообольщением «баловня судьбы». Просто даже когда у меня были настроения, я никогда и ни с кем ими не делился, мне почему-то сопутствовала удача, и теперь я все больше и больше убеждаюсь, что Его Величество Случай покровительствовал мне, особенно на фронте, а тем более — в окружении, где формула «неизвестно, где найдешь, а где потеряешь» легко могла стать выражением высшей житейской мудрости. Только не подумайте, что, рассуждая так, я придаю своей особе, своей личности, своему случаю жизни некий провиденциальный смысл. Нет, от подобного самомнения я далек, хотя, должен признаться, некоторая доля фатализма моему миропониманию действительно присуща. Больше того, работа над этими записками заставила меня еще тверже уверовать в некую мистическую предопределенность человеческих судеб.

Если я узнал, как свистят пули, еще в раннем детстве играя во дворе и став безмятежным свидетелем внезапно разыгравшегося боя красных с белыми на харьковской улице, если в роковой российской круговерти первой половины XX века мне, еврею, да еще литератору, да еще «критику-космополиту», да еще участнику двух войн, и притом человеку, пусть чисто номинально, но по советским меркам — непосредственно причастному к самой страшной политической дьяволиаде сталинской эпохи, — если при всех подобных данностях мне все же посчастливилось уцелеть, то как тут не стать фаталистом?

Угроза небытия множество раз вплотную подступала к моей судьбе, но каждый раз как-то так получалось, что в последний момент случайность брала верх над неизбежностью. Конечно, что-то зависело и от меня, а не только от непостижимого хода вещей. Какой-то опыт, способствующий выживанию даже такого очевидного аутсайдера, каким всегда был я, какие-то навыки, помогающие человеку сохранить себя даже вопреки давлению тоталитарного режима, наверное, исподволь накапливались во мне всю жизнь. Однако был ли этот опыт, были ли эти навыки достаточно парадоксальны, чтобы оказаться действенными и теперь, применительно к нынешним условиям, к существованию в дни Великой Смуты?

Собственно, для того я, наверно, и восстанавливаю здесь былое, чтобы хоть как-то ответить на этот вопрос. Причем — не беру в расчет первые пять лет, прожитые мною до советской власти. Бездумные младенческие годы — сначала на тургеневской Красивой Мече в селе Горожанка, а затем в старинном русском городе Ельце, на реке Сосне — если они как-то и отложились в моем сознании, то скорее общим ощущением атмосферы тогдашней жизни, нежели памятными событиями. И хотя те годы далекого раннего детства дают мне право в разговоре с нынешними молодыми людьми для вящего эффекта невзначай заметить: «Да, я помню городового…», но в моем миропонимании первые пять лет мало что определили, и о них здесь речи не будет.

Кстати сказать, я отнюдь не собираюсь соблюдать в этих записках хронологический принцип повествования. Я писал их под знаком приближавшегося пятидесятилетия начала войны с германским фашизмом. Это во-первых. А во-вторых, мне кажется, что причудам моей судьбы должны соответствовать и ничем не стесненные прихоти моей памяти, обычно далекой от регулярной последовательности восстанавливаемых фактов. Да и не только моей. Наверно, бессистемная ассоциативность наших воспоминаний вообще в чем-то сродни разнообразию и непредсказуемости житейских коллизий, которые так щедро предлагает нам великий беспорядок Истории.

Поздняя осень 1942 года. У нас, в газете Волховского фронта, штатное прибавление: отныне нам положен свой уполномоченный СМЕРШа. Таковым оказался внезапно появившийся в расположении редакции капитан с чемоданом и вещевым мешком в руках. Приплюснутая, словно перебитая сильным боксерским ударом переносица придавала его и без того угрюмому выражению лица демонстративно зловещий характер. Самого беглого взгляда на прибывшего достаточно, чтобы сразу проникнуться по отношению к нему чувством живейшей антипатии. Судя по всему, он не только это за собой знает, но и каждый раз с удовлетворением отмечает произведенное на собеседника угнетающее впечатление. Он явно убежден в том, что именно эта особенность его облика как раз и является решающим достоинством подлинного особиста.

«Лицо, не оставляющее надежды» — так определил я для себя капитана при знакомстве.

Наш поэт Паша Шубин с ходу прилепил к новоявленному смершевцу кличку «Ломонос». И получилось так, что это не слишком оригинальное прозвище было мгновенно подхвачено всем, как тогда говорили, личным составом, начиная от приданных редакции «Фронтовой правды» рядовых бойцов, не скрывавших своего иронического отношения к «сыщику», то и дело вызывавшему их на секретный разговор, и кончая редактором, который, по-видимому, смершевца побаивался. Не знаю, какие уж там былые грехи тревожили подполковника, но только он беспрекословно выполнил пожелание капитана, когда тот, осмотревшись, твердо заявил, что по роду своей работы нуждается в отдельном купе мягкого вагона.

В нашем редакционном поезде мягкий вагон был один, и по сложившейся еще в начале сорок второго года (когда газета была сформирована) традиции в нем обитала исключительно пишущая братия. Офицеры всех прочих специальностей жили либо в обычном жестком вагоне, либо по должностной принадлежности — кто в вагоне, специально оборудованном под наборный цех, кто в вагоне-ротации, кто в вагоне-электростанции и т. п. А некоторые предпочитали жилую солдатскую теплушку, где всегда, даже летом, топилась спасавшая от болотной сырости «буржуйка» и не умолкали рассказываемые на нарах самые невероятные фронтовые байки. Были также в нашем составе вагон-столовая, вагон-кладовая, вагон-гараж, склад бумаги, склад горючего и пр.

А центром всего этого хозяйства были два вагона. Во-первых, легкомысленно приветливый, обшитый снаружи светлым деревом миниатюрный вагончик с зеркально бликующими на солнце оконными стеклами, бог весть какими судьбами сменивший свою довоенную принадлежность к таллиннскому пригородному движению на резиденцию нашего нынешнего редактора и его жены. И во-вторых, примыкающий к эстонскому — уже упомянутый, набитый до отказа людьми старый, мрачный мягкий вагон, не раз побывавший под бомбежками и однажды даже горевший, словом, нещадно расшатанный, скрипучий и холодный, ибо сквозь кое-как зашитые фанерой осколочные пробоины его продувало всеми ветрами.

Помню, как я впервые поднялся по ступенькам этого вагона-ветерана весной сорок второго года, конечно же, не подозревая, что отныне с ним будет связана моя фронтовая жизнь на протяжении почти четырех лет и что он будет моим пристанищем и летом, и зимой. Что я буду считать его родным домом, независимо от перемещений нашей газеты по железным дорогам вдоль Волхова, а затем, после ликвидации блокады Ленинграда — вдоль огромного по протяженности Карельского фронта. Что в этом прокуренном, прохваченном вековой стужей старом вагоне вместе с товарищами по редакции я в сорок пятом году, сразу после победы, пересеку всю страну — от Мурманска до Владивостока. И что расстанусь с ним окончательно где-то на запасных путях Уссурийска лишь после упразднения первого Дальневосточного фронта.

Но весной сорок второго года я так далеко не заглядывал. Даже мой скромный военный опыт успел научить меня жить сегодняшним днем и не строить планы на будущее. За спиной у меня были три месяца на Западном фронте в Краснопресненской дивизии народного ополчения, сутки боевых действий под Ельней, месяц в окружении да полгода лечения и службы в редакции иллюстрированных изданий Политуправления Красной армии, после чего я и был откомандирован, согласно поданному мной рапорту, на Волховский фронт.

В Малой Вишере, куда я добрался с трудом из Бологого, попав там под бомбежку, на каком-то маневровом паровозе, военный комендант толково мне объяснил, как найти редакцию.

— Вернитесь на станцию, — сказал он, — и идите вдоль путей в сторону Москвы. На третьем километре увидите с левой стороны ветку, сворачивающую в лес. Вот по ней и топайте, пока не упретесь в поезд «Фронтовой правды».

Малая Вишера была тогда конечным пунктом Октябрьской железной дороги. Дальше пути не было. Дальше, километрах в десяти, были немцы. Станционное здание представляло собой груду развалин, из которых одиноко торчала уцелевшая стена с сохранившейся словно в насмешку надписью: «До Ленинграда 142 км» Как показал дальнейший ход событий, до Ленинграда было тогда еще два года войны.

Я одиноко шагал вдоль пустынных железнодорожных путей, не без тоски поглядывая на тянущиеся по обе стороны насыпи поросшие смешанным лесом болота. Это было мое первое знакомство со знаменитыми волховскими топями, в которых через три-четыре месяца суждено было трагически увязнуть — в прямом и переносном смысле — могущественной, щедро оснащенной военной техникой Второй ударной армии генерала Власова, безуспешно наступавшей на Любань.

Вот и ветка, сворачивающая налево, в густую чащу леса, сквозь которую, видно, совсем недавно саперы прорубили эту узкую просеку, расчетливо выбирая сухие места, пригодные для прокладки рельсов.

Шагая по свеженарубленным шпалам в полной тишине, если не считать резвой птичьей разноголосицы и тяжелых вздохов далекой артиллерии, я едва не налетел на внезапно вышедшего из-за дерева часового. За ним невдалеке одиноко маячили два товарных вагона, не сразу мною замеченные, так как они в целях маскировки были тщательно обложены со всех сторон и сверху молодыми деревцами с еще не пожухшей весенней листвой.

— В середине состава — мягкий вагон, — указал часовой, выяснив, кто я такой. — Верно, вам туда…

И я двинулся дальше, понимая, что нахожусь у цели. Однако состава я впереди не обнаружил. Рельсы уводили меня все глубже в лесную чащу, но поезда как такового там не оказалось. Только потом я понял, что на случай бомбежки состав был разъят на звенья, каждое из двух-трех разнокалиберных вагонов, с интервалами между такими автономными связками в десять-пятнадцать метров.

К вечеру я уже чувствовал себя полноправным обитателем верхней полки мягкого вагона во втором от входа купе, которое отличалось от остальных тем, что по ночам дверь в нем до конца не задвигалась, ибо оттуда торчали ноги моего соседа снизу — ленинградского писателя Павла Долецкого, чья долговязость никак не вписывалась в вагонные габариты. Другим моим соседом по купе оказался немолодой майор, осуществлявший в газете цензуру, а верхняя полка над ним была гостевая. Ее обычно занимал кто-нибудь из заезжих ленинградских литераторов, то ли временно прикомандированный к нам из резерва, то ли присланный по обмену из газеты «На страже родины» взаимодействующего с нами Ленинградского фронта. Помню спящими на этой полке поэтов Всеволода Рождественского и Александра Гитовича, критиков Сократа Кара и Бориса Бурсова.

В соседнем купе помещалась редакционная радиорубка. Там жили и работали наши машинистки, чье профессиональное мастерство с полным правом можно было назвать виртуозным. Одна из них, москвичка Лина В., славилась тем, что успевала записывать на машинке сообщения «От Советского информбюро» прямо с голоса Левитана, читавшего их по радио в свойственной ему торжественной манере. Благодаря Лине мы сдавали в набор подобные «официальные» тексты намного раньше, чем их занудливо размеренно, внятно выговаривая каждую букву, диктовал диктор в специальном радиосеансе для газет. Другая машинистка, ленинградка, прозванная за свою напоминавшую придворный парик седую прическу Маркизой, поражала умением печатать диктуемый материал не только со стенографической скоростью, но и в любом заданном ритме.

В следующем купе обитали московские литераторы — все трое мои добрые знакомые. Первых двух — Александра Чаковского и Михаила Эделя — я знал по Литературному институту, который они окончили на год раньше меня, а поэта Павла Шубина, незадолго до войны переехавшего в столицу из Ленинграда, — по нескончаемым спорам о современной поэзии. Все трое были аборигенами «Фронтовой правды» и отнеслись ко мне покровительственно. По их словам выходило, что жить в мягком вагоне, конечно, трудно из-за тесноты и изматывающего нервы соседства с радиорубкой, но зато интересно и по-своему почетно. Народ тут собрался бывалый и остроумный, живут люди дружно, ведут себя по-товарищески, независимо от чинов и званий, так что стоит потерпеть. Писать же, пока тепло, можно и в лесу, на пенечке.

Впрочем, мы тогда не говорили «писать». В ходу было другое, чисто журналистское выражение — «отписываться». Почти все обитатели мягкого вагона более или менее регулярно выезжали на передовую за материалом. Случалось, вернется человек из части и едва успеет обработать свои заметки в блокноте — отписаться, как его уже отправляют на новое задание. А потому наша литературная братия бывала в сборе крайне редко. Но уж когда выдавались такие денечки, то в купе собирались человек десять, да в дверном проеме столько же, и удивительным историям, спорам, воспоминаниям не было конца. Тем более что редко кто возвращался из части без полной фляги водки и лишней порции доппайка.

Разумеется, далеко не все отношения между обитателями мягкого вагона строились на началах благородства и чести. Как и в каждом большом коллективе, не обходилось и здесь без проявлений подхалимства и карьеризма, лицемерия и зависти. И все же запомнилось главное: в нашей среде преобладал дух простой человеческой порядочности, чуждой всякой лозунговой казенщины. Все мы высоко ценили в людях такие качества, как общительность, чувство юмора, товарищеская надежность, неназойливая эрудиция, жизненный опыт, наконец, профессиональное мастерство. Кстати сказать, газету мы делали действительно хорошую.

К зиме я уже настолько проникся этим духом доверительного дружелюбия, настолько высоко оценил ощущение солидарности наших общих усилий, что, несмотря даже на не сложившиеся отношения с редактором, не мыслил себя в ином окружении.

И вот представьте себе, что в эту атмосферу естественной отзывчивости и товарищеской приветливости вторгается нечто такое, что основано на мрачной подозрительности, заведомом недоверии, а главное — на всеобщем перекрестном доносительстве.

Когда у нас появился Ломонос, мы стояли уже на линии Хвойная-Кириши, неподалеку от станции Неболчи, через которую после прорыва блокады Ленинграда в осажденный город проходили поезда. Как и летом, редакция наша была упрятана в густом лесу, на специально проложенной саперами ветке, и все мы были здесь друг у друга на виду. Даже еще в большей степени — по заснеженному лесу далеко от поезда не отойдешь, да и холода стояли сильные. Наверно, по-этому-то с Ломоносом и произошло то, что запомнилось нам всем.

Вторжение Ломоноса в мягкий вагон с самого начала не снискало ему симпатий в наших глазах. Во-первых, он заставил нас сильно потесниться — шутка сказать, в его купе до того жили три человека, а теперь он завладел им единолично. А во-вторых, слишком уж беззастенчиво сразу повел он свои дознавательные дела. Бывало, вызовет через дневального к себе в купе кого-нибудь из солдат или офицеров, запрется с ним и держит беднягу у себя, сколько захочет. О чем они там говорят, никому не ведомо, но, так или иначе, уже через пять минут весь поезд в курсе дела:

— Вербует!..

И когда приглашенный наконец покидает злосчастное смершевское купе, его выражение лица, его поведение неизменно становятся предметом самых оживленных толков. Если человек выходит от Ломоноса в коридор и осторожно задвигает за собой дверь, после чего, пряча глаза, устремляется в тамбур, — один сюжет. Красноречивый, можно сказать, впечатляющий, но не прибавляющий даже сторонним наблюдателям гордости за принадлежность к человеческому роду. Если же, выйдя от Ломоноса, человек решительно припечатывает дверь и, подмигнув стоящим в коридоре, громко просит закурить, не торопясь уйти прочь, — сам собой складывается совсем другой сюжет. Обнадеживающий.

Молчаливого, нелюдимого смершевца подобные, пусть даже при нем высказываемые догадки абсолютно не волновали. Держался он особняком, неизменно был сух и сдержан, ко всем обращался на «вы». В общих разговорах участия не принимал, даже в столовой. Но других слушал охотно.

— Сегодня я его разговорю! — шепнул мне однажды Паша Шубин, тряхнув у меня над ухом выразительно булькнувшей флягой. Сам не дурак выпить, он, раздобыв где-то в кризисный для подобной затеи момент чистой водки, был убежден, что перед таким соблазном смершевец не устоит.

Но возлияние с особистом не состоялось. Тот просто отказался.

— Спасибо, я не пью, — скромно сказал он.

— Как не пьешь? — не понял Паша. — Вообще не пьешь? Никогда?

— Никогда, — подтвердил Ломонос.

— ?!?

По вечерам он чаще всего запирался у себя. Чем он занимался в эти часы, один Бог ведает. Впрочем, соседи его утверждали, что по вечерам смершевец время от времени пытается спеть «По долинам и по взгорьям…». Такое поведение придавало его личности какую-то не столько интригующую, сколько вульгарную таинственность, которая однажды вдруг рассеялась совершенно неожиданным образом.

Случилось это в новогоднюю ночь. Накануне ради праздника наш начальник издательства нажал на АХЧ и под видом технического спирта для очередной промывки ротации привез солидную порцию спирта-ректификата. Естественно, что после сдачи материала в набор во всех жилых вагонах и на прилегающей к ним территории царило необычное оживление. Я, к сожалению, был в ту ночь дежурным по номеру и почти не отлучался из наборного цеха. Только в двенадцатом часу мне все-таки удалось улучить подходящий момент, чтобы выйти наружу и подышать свежим воздухом. Весь народ к тому времени уже разошелся по вагонам, и лишь фигура Чаковского одиноко маячила в стороне на фоне заснеженных кустов.

Не сговариваясь, мы с ним принялись бродить среди сугробов. Ночь была тихая, безветренная, и даже артиллерия, обычно бодрствующая под праздники, не подавала голоса. Безмолвие нарушал лишь мерный шум нашей электростанции, да время от времени из жесткого вагона доносились приступы нестройного пения. После надоедливого звяканья линотипов и запаха разогретого свинца мне хотелось помолчать, послушать тишину, подумать, но Чаковский, как и положено человеку в новогоднюю ночь, был настроен философически и все время что-то говорил.

— …И как обидно, — вдруг заставил он меня прислушаться к своим словам, — что после нашей победы немцы будут жить лучше нас…

После войны я не раз вспоминал эти его вещие слова.

В ту ночь наш часовой, стоявший у крайнего вагона, подвергся неожиданной проверке на бдительность. Да, да, именно так. Не кто иной, как Ломонос, пытался, пользуясь темнотой, незаметно подобраться к стоящему на посту бойцу и… Каковы были дальнейшие намерения его, не совсем понятно, но факт тот, что вовремя обнаруженный часовым смершевец не реагировал на предупреждающий окрик и даже стал по-дурацки задираться, норовя схватить часового за руку. Однако тот, сразу ощутив исходящий от смершевца сильный запах винного перегара, не будь дурак, выстрелил в воздух.

В тот хотя и поздний уже час никто еще не ложился, и на выстрел сбежался чуть ли не весь поезд. То, что Ломонос мертвецки пьян и потому наскакивает на часового, ни у кого не вызвало ни малейшего сомнения. Это сразу стало ясно каждому даже в темноте. Неясно осталось другое: кто ударил Ломоноса первым. Но били его шумно, дружно и жестоко, били долго, пока он не вырвался из кольца обступивших его людей и не побежал прочь, по-заячьи петляя среди сугробов, провожаемый громким улюлюканьем.

Утром Ломонос исчез. Весь наш вагон был уверен, что он подал рапорт о переводе в другое хозяйство и после испытанного позора больше у нас не появится. Но не тут-то было. Через несколько дней он объявился и, как ни в чем не бывало, стал опять приглашать «личный состав» в свое купе на таинственные собеседования. И опять по вечерам он запирался в одиночестве, чтобы через какое-то время запеть нетвердым голосом «По долинам и по взгорьям…».

Да, теперь было ясно: он пил, пил регулярно, пил, как говорится, по-черному, причем обязательно взаперти, обязательно в одиночку. Чтобы, не дай Бог, не проболтаться о чем-нибудь, не разгласить «в состоянии алкогольного опьянения» секреты, которые доверила ему Родина.

При всей моей ненависти к Ломоносу я с нетерпением ждал вызова к нему. В том, что смершевец будет и меня вербовать в осведомители, сомневаться не приходилось. В сущности, кроме редактора и парочки его наушников, да еще, конечно, самого Ломоноса, я совершенно искренне приятельствовал в газете со всеми. А именно такие осведомители предпочтительны для органов. Ну, а раз так, то мне хотелось, чтобы Ломонос вызвал меня раньше, а не позже.

Таким образом я надеялся узнать, что СМЕРШу известно обо мне. Каким «компроматом» на меня, как сказали бы теперь, они там у себя располагают. Знают ли они обо мне самое главное, то, о чем, несомненно, знают, но пока почему-то не вспоминают на Лубянке и о чем я уже года четыре никогда и ни с кем не говорил. О чем не писал ни в каких анкетах. О чем не поставил в известность ректора, учась в Литературном институте. О чем умолчал, печатаясь в центральном органе партии — «Правде». На что не указал, заполняя листок по учету кадров в издательстве «Известия», когда заведовал библиографией в «Новом мире». О чем никогда не делился даже с самыми близкими друзьями в ополчении. О чем не сообщил, будучи направлен в редакцию иллюстрированных изданий Политуправления Красной армии. О чем умолчал в автобиографии, вступая в Союз советских писателей. На что не указал при присвоении мне воинского звания техника-интенданта.

Судя по всему, здесь, во «Фронтовой правде», моя уже столько лет гнетущая мне душу тайна, по счастью, никому не известна. Даже со стороны московских литераторов Эделя и Чаковского, до которых еще в мирное время случайно, от общих знакомых, могла дойти молва обо мне, я ни разу не почувствовал посвященности в мой секрет. Другое дело СМЕРШ, который вполне мог запросить исчерпывающую информацию обо мне непосредственно с Лубянки. И если так, то уж, конечно, Ломонос вопьется в меня мертвой хваткой.

И вот наконец я вызван к Ломоносу и сижу у него в купе. Честно говоря, волнуюсь, хотя и безмерно презираю его, особенно после той, новогодней ночи. И он это явно понимает, что не сулит мне ничего доброго. «С другой стороны, о каком добре в подобной ситуации вообще может идти речь? — злюсь я на самого себя. — Ты сейчас целиком в его власти, и если ему все известно, тебе несдобровать. Вот к чему будь готов…»

— Следовательно, вы были на оккупированной территории, — вперив в меня прищуренный взгляд — так его, наверно, учили вести допрос, — неторопливо начинает он, достав из папки листок, в котором я не сразу узнаю свою автобиографию.

— Да, в бою под Ельней четвертого октября сорок первого года мы попали в окружение, — уточняю я.

— Сколько времени вы лично пробыли на оккупированной территории? — не принимает он моей фразеологии.

— Я и еще два бойца той же роты перешли фронт под Алексином возле Тулы четвертого ноября того же года, то есть ровно через месяц.

— Что же вы целый месяц делали на оккупированной территории? — гнет свое Ломонос.

— Мы догоняли фронт, который тогда, в октябре, сразу откатился далеко на восток, и тщетно пытались просочиться в расположение наших войск сквозь немецкие боевые порядки…

Я намеренно отвечаю строгим языком воинского донесения, чтобы не угодить в какую-нибудь заранее приготовленную им ловушку.

— В плен попадали? — внимательно рассматривая меня, интересуется Ломонос.

— При моей еврейской внешности?.. Вы же понимаете, что я бы не сидел тут перед вами!.. — начинаю я злиться.

— Почему же? — возражает он. — На определенных условиях, не мне вам объяснять, гитлеровцы евреев-то как раз охотно перебрасывали через фронт. Нам такие случаи известны… Неужели вы за целый месяц ни разу не попались немцам на глаза? Как-то не верится, что они не обращали внимания на людей в чужой форме…

— Я же пишу в автобиографии, — киваю я на листок, который он продолжает держать перед глазами, — что в прифронтовой полосе плотная насыщенность немецкими войсками заставила нас переодеться в деревенскую рванину… Другого выхода не было…

Словно соглашаясь со мной, Ломонос кладет мою автобиографию обратно в папку. И вдруг я перестаю нервничать. Чем настойчивее смершевец расспрашивает меня об окружении, тем очевиднее становится тот факт, что никаким другим материалом против меня он не располагает. Нет, о «том самом» ему явно ничего не ведомо, иначе он бы уже перестал пугать меня по мелочам и предъявил мне главный криминал, тот, что уже столько лет грозит мне в случае разоблачения неисчислимыми бедами. И я уже слушаю его вполуха, пока он продолжает нудно обсасывать тему несмываемой вины, которая лежит на мне, поскольку я целый месяц неизвестно чем занимался на оккупированной территории…

— А где сейчас Сафарбекян и Фурманов? — пытается Ломонос ошеломить меня своей осведомленность.

— Вы, очевидно, имеете в виду Сафразбекяна и Фурманского, моих товарищей по ополченческой роте, с которыми я вышел из окружения, — поправляю я его, слегка опешив от внезапности вопроса. Откуда, черт возьми, приплыли к нему обе фамилии?.. Ах, да! Ведь в автобиографии я их обоих помянул. Ну что ж, тем справедливее мой вывод: все, что Ломонос знает обо мне, он знает от меня самого и ниоткуда больше. И я с готовностью сообщаю: — Джавад Сафразбекян, по специальности физик-оптик, в настоящее время занят исследовательской работой по совершенствованию пушечных прицелов в Артиллерийском управлении Красной армии. А драматург и сценарист, член Союза советских писателей Павел Фурманский продолжает службу в писательской группе при Политуправлении Северного флота.

Но Ломонос пропускает мое сообщение мимо ушей. Запас сведений, с помощью которых он намеревался меня шантажировать, явно исчерпан, а потому он переходит «к делу».

— Значит, так, — внезапно меняет он уличающую интонацию на вполне дружелюбную. — Будете сами, без вызова, ну, там раз в неделю, заходить сюда ко мне и рассказывать, что происходит…

— Где происходит? — не очень умело недоумеваю я.

— Зачем же вы делаете вид, что не понимаете? — с наглым прищуром снова впивается он в меня глазами. — Вы же человек образованный, имеете отношение к литературе…

— Вот именно — имею отношение к литературе, и меня эта профессия вполне устраивает, а ваша мне ни к чему… — Я стараюсь держаться спокойно, но чувствую, что вот-вот сорвусь и наговорю дерзостей, чего делать не следует. — Кроме всего прочего, — выдвигаю я заранее приготовленный довод, — всякие секретные делишки — это не по мне. Я обязательно проболтаюсь…

— Ничего, как-нибудь удержитесь! — уверенно возражает он. — Кстати, распишитесь пока вот тут, — протягивает от мне чистый лист бумаги и диктует текст, из которого следует, что я обязуюсь не разглашать содержание нашего нынешнего разговора. И когда я охотно выполняю эту его просьбу, понимая, что на сегодня она последняя, он отпускает меня, не без угрозы в голосе напутствуя: — А теперь идите и хорошенько подумайте над моим предложением. И смотрите, не просчитайтесь… Помните, что я вас жду…

2

Мы уходили на войну душной ночью начала июля сорок первого года в составе одного из полков Краснопресненской дивизии народного ополчения города Москвы. Уходили — в прямом значении этого слова: в пешем строю, по Волоколамскому шоссе, на запад.

Каждый раз, вспоминая ту ночь, я думаю о том, что за всю историю войн ни в одной армии мира, наверно, не отмечено другого такого случая, чтобы целое подразделение состояло из профессиональных литераторов. Нас было примерно девяносто человек — прозаиков, поэтов, драматургов, критиков, вступивших в ополчение через оборонную комиссию Союза писателей. В одном строю шагали и уже маститые, такие, как Юрий Либединский, Степан Злобин, Бела Иллеш, Рувим Фраерман, Павел Бляхин, и мало еще кому известные в ту пору писатели, как Александр Бек или Эммануил Казакевич.

Я упоминаю только тех, кому суждено было дожить до Победы и кого лишь потом, после войны, не пощадило неумолимое время. А скольких мы недосчитались уже очень скоро — в октябре того же сорок первого года после разгрома под Ельней и окружения. Павел Яльцев и Александр Роскин, Константин Кунин и Шалва Сослани, Ефим Зозуля и Василий Бобрышев, Марк Тригер и Василий Кудашев, Вячеслав Аверьянов и Андрей Наврозов, Александр Миних и Александр Чачиков, Константин Клягин и Вадим Стрельченко, Виталий Квасницкий и Василий Дубровин, Николай Афрамеев и Арон Гурштейн… Все они и многие другие мои товарищи по «писательской роте» сложили тогда головы на многострадальной смоленской земле.

И хотя после ельнинско-вяземского окружения судьба бросала меня на самые разные участки фронта — и под Ленинград, и в Карелию, и в Заполярье, и в Корею, — первые дни войны остались для меня самыми памятными. Никогда раньше не бывало у меня так много верных друзей и никогда потом не доводилось мне испытывать горечь стольких одновременных утрат… Все они умерли не в своей постели, а были убиты. Их могилы в большинстве своем неизвестны… Их имена высечены на мраморе в вестибюле Центрального Дома литераторов в Москве строго по алфавиту, независимо от их литературной или воинской славы.

Прозаики, поэты, драматурги и критики.

Там они все равны.

Уже полвека.

Как ни странно, допрос у смершевца не на шутку растревожил мою память. С другой стороны — ничего странного. Весь этот мучительный месяц во вражеском окружении, все это блуждание вслепую по смоленской, потом по калужской, затем по тульской земле, сначала — вдогонку за фронтом, а в конце — в поисках лазейки сквозь немецкие боевые порядки, было ни на минуту не прекращающейся борьбой между нашей элегической безнадежностью и нашим мрачным упорством. К счастью, упорство победило.

Сейчас мне даже не верится, что мы проявили тогда такую настойчивость, такую выносливость, такую волю к жизни. Тридцать раз солнце для нас всходило и садилось в том краю, где опасность подстерегала нас за каждым кустом. Тридцать дней глухой затерянности, полной безвестности, запаха прелой листвы и чувства звериной тоски. Тридцать дней голода и холода, физических лишений и тяжких неотступных дум. О судьбе родины, о судьбе дорогих тебе людей, о трагичности собственной судьбы.

Не то больше всего угнетало в окружении, что я мог каждую минуту расстаться с жизнью, а то, что никто и никогда не узнает, где и при каких обстоятельствах это произошло. Вот уж не предполагал, что человека может так ужасать перспектива бесследного исчезновения. Умереть — что ж, на то и война… Но сгинуть, начисто выпасть из бытия, бесшумно раствориться в его неведомом водовороте — не дай Бог! Ведь это вроде аннигиляции, превращения в ничто…

Четыре года спустя эта тема вернулась в круг моих размышлений самым неожиданным образом. Но теперь я был по отношению к ней как бы сторонним наблюдателем. Вместе с передовыми частями наших войск я продвигался в глубь Маньчжурии и не раз был свидетелем автономных действий японских смертников, настойчиво искавших гибели в одиночку. Они были абсолютно лишены того психологического комплекса, который очень точно выражен в русской поговорке: «На миру и смерть красна». Ведь им был заведомо гарантирован рай. И должен сказать, эта потребность в гибели без свидетелей твоего героизма ужасала не меньше, но уже своей противоестественностью.

Ах, как необходимо было мне тогда, в окружении, оставить какое-либо свидетельство о себе, пусть даже пустячное напоминание, как-то сообщить людям, небезразличным к моей судьбе, самую малость: мол, такого-то числа был еще жив и шел на восток. Чтобы они обо мне знали хоть какую-то конкретность. Чтобы моя гибель не превратилась для близких в абстракцию, в отвлеченное понятие, в голую идею гибели. Ах, как это, оказывается, бывает важно и нужно каждому из нас!.. Остаться в чьей-то памяти не просто именем, а поступком, действием, обстоятельствами…

Только те, кому довелось в сорок первом выходить из окружения в отрыве не только от своей части, но даже от своего подразделения, только такие бедолаги знают, что собой представляла эта ни с чем не сравнимая тоска абсолютной личной автономности. Только они знают, что делает с человеком эта случайно доставшаяся ему и потому постылая свобода, свобода как осознанная необходимость распоряжаться собой на войне по своему усмотрению. Что творится у человека на душе, когда он полностью предоставлен сам себе и должен действовать в условиях такого же полного отсутствия информации.

Еще вчера ты, солдат, мог ни о чем не думать — над тобой располагалась мощная иерархия командиров, наставников, начальников, которые за тебя думали, решали, приказывали. Сегодня твоя жизнь и твоя смерть зависят только от тебя и ни от кого больше. Никогда, ни раньше, ни потом, не испытывал я этого щемящего чувства своей роковой отчужденности, своей физической отдельности, да еще перед лицом отовсюду грозящей гибели.

Такова была эмоциональная доминанта тех тридцати дней. Как потом я понял, четко обозначившая собой переход моего сознания из стадии юности в стадию человеческой, да и гражданской зрелости. Устойчивое и однородное душевное состояние на протяжении всех тридцати дней. Приключения же, выпавшие на нашу долю, напротив, были самые разные, самые пестрые. И о некоторых из них, запомнившихся мне и интересных не по принципу лихости пресловутых «боевых эпизодов», а по психологической содержательности и драматической напряженности, я попробую рассказать.

Вот одна из первых ночей в окружении. Мы трое продираемся в темноте сквозь густые лесные заросли и неожиданно оказываемся на опушке. Впереди — залитое лунным светом убранное поле, которое нам предстоит пересечь — туда, на восток, указывает стрелка моего компаса. Но как раз в той стороне глаз досадливо улавливает силуэт немецкого танка, который держит под обстрелом все это открытое пространство. Мы шепотом совещаемся. На протяжении последнего часа немцы нас уже дважды засекли, так что убраться из этих мест необходимо. Но миновать танковый патруль, не обнаружив себя, явно не удастся. Как быть?..

— Кто такие? — внезапно долетает до нас из затененных кустов чей-то приглушенный голос.

К нам подходит какой-то человек в поблескивающем при лунном свете расстегнутом кожаном реглане, в сапогах, но без фуражки. Присмотревшись, я различаю в той стороне еще пять или шесть человеческих фигур. Судя по винтовкам — бойцы, судя по обмоткам на ногах — ополченцы. Как-то нерешительно они тоже подтягиваются к нам. После короткого разговора выясняется, что эти люди — из дивизии Фрунзенского района. Человек в кожаном реглане — политрук роты. Он пытается вынести знамя своего полка, которым себя обмотал. Видимо, где-то читал, что именно так поступают в подобных случаях настоящие воины.

Изысканно вежливая речь, с какой этот новоявленный политрук к нам обратился, и решение, которое он принял, свидетельствуют о том, что армии он никогда раньше не нюхал и о военном деле не имеет никакого понятия. Но храбрости ему не занимать.

— Мы, — показал он на своих бойцов, — сейчас пытаемся подкрасться к немцам и забросить в их танк гранату. — Он так и сказал — «Забросить в их танк гранату» — и для убедительности показал зажатую в ладони «лимонку». — А к вам у меня такая просьба. Вы побудьте немного здесь, а когда услышите, что мы действуем, откройте отвлекающий огонь. Интенсивный, пожалуйста. Чтобы немцы подумали, что вас тут не три человека, а минимум тридцать три.

— Но это безумие, товарищ политрук!.. — вырвалось у меня.

— Почему же безумие? — спокойно возразил он. — Тут оставаться все равно нельзя. Тут они нас завтра всех перестреляют. А так, может быть, получится, как в поговорке, только — наоборот, поле перейти — жизнь пробить… Значит, договорились?..

Не дожидаясь ответа, он пригнулся и, волоча полы своего реглана по стерне, побежал в сторону немецкого танка. Его бойцы безмолвной цепочкой последовали за ним, обреченно (или мне так показалось?) повторяя движения своего политрука.

Какое-то время мы следили за их перебежками, но они быстро пропали из виду. Ошарашенные внезапно явленным нам примером такой безрассудной, более того — такой нелепой отваги, мы еще долго таращили глаза им вслед и очнулись, лишь когда с той стороны донеслась резкая автоматная очередь, словно вспоровшая ночную тишину. Случилось то, что не могло не случиться. Немцы их обнаружили раньше, чем они успели что-либо сделать. Мгновенно вся округа озарилась вспышками осветительных ракет, ощетинилась беспорядочной автоматной и пулеметной пальбой, в которой наши одиночные «отвлекающие» выстрелы растворились бесследно. Минут через пять пальба в той стороне стала понемногу стихать, но вскоре возобновилась с новой силой, уже не оставляя никакой надежды на спасение группы политрука.

Мы немного еще постояли на опушке, а потом, не сговариваясь, молча побрели обратно в лес.

Сколько раз лес служил нам в те дни надежным укрытием, вырабатывая постепенно в нашей психике «комплекс окруженца». Я и сейчас — а ведь прошло почти пятьдесят лет — неизменно испытываю безотчетное беспокойство и неблагополучие, находясь на открытой местности, и сразу обретаю душевный комфорт под сенью деревьев. В тот раз мы опять долго продирались в темноте сквозь густые заросли и остановились, только забравшись в самую глухую чащу. Так, по крайней мере, нам тогда показалось.

Но когда рассвело и мир вокруг нас стал просыпаться, выяснилось, что мы у деревни, где, по нашим вчерашним наблюдениям, находился сильный немецкий гарнизон, — даже сюда время от времени доносились отголоски иноязычных команд, тарахтенье мотоциклов и какие-то неясные шумы.

Мы лежали на влажной земле возле поваленного дерева и, ежась от утренней стужи, по очереди дремали, стараясь не думать о голоде и о том, что немцы скорее всего посчитают нужным прочесать наш лесок. В предвидении этой неприятности я, пока Павел и Джавад похрапывали, сделал то, о чем никогда никому потом не рассказывал и что теперь, за давностью лет, наверно, уже не может быть воспринято даже придирчивым читателем как эффектная выдумка, рассчитанная на дешевую авторскую самогероизацию. А сделал я вот что. Я достал из кармана заранее припасенный для этой цели обрывок шпагата и привязал один его конец к спусковому крючку своей винтовки. Теперь, если угроза плена станет неотвратимой, я могу напоследок схватить свободный конец шпагата, сунуть дуло винтовки в рот и нажать на веревку ногой, чтобы спусковой крючок сработал. Другого способа застрелиться из винтовки, по-видимому, нет. А позаимствовал я его из какого-то романа, посвященного Гражданской войне.

Внезапно наш лес подвергается минометному обстрелу. Огонь ведется методично, по квадратам. Значит, немцы действительно засекли нас вчера вечером и теперь хотят выкурить. Значит, сейчас минометы замолчат и начнется прочесывание.

Так и есть — мины больше не рвутся, но слышно, как с запада к нам по широкому фронту приближается цепь вражеских автоматчиков. С небольшими интервалами, подчиняясь громкой команде, они ведут плотный огонь. В воздухе стоит сплошной треск, пули свистят у нас над головой и мягко шмякаются в древесину. Кажется, еще немного — и мы увидим наступающих немцев в просветах среди деревьев. Что ж, если так, по нескольку выстрелов мы все-таки тоже успеем сделать…

Но что это?.. Впереди словно из-под земли возникают какие-то фигуры. Похоже, что в наших пилотках. Стоя спиной к нам, эти люди с поднятыми руками что-то кричат немцам. Автоматные очереди затихают, и до нас отчетливо доносится:

— Не стреляйте, мы сдаемся!.. Не стреляйте!.. — И потом кто-то там пытается крикнуть то же самое по-немецки: — Нихт шиссен! Нихт шиссен!..

Не опуская рук, люди в пилотках — их пятеро — нерешительно двигаются навстречу все еще не видимым нам немцам и вскоре скрываются за деревьями. Если не считать птичьего щебета, в лесу воцаряется полная тишина.

Мы лежим за своим бревном не шелохнувшись, потрясенные разыгравшейся у нас на глазах драмой, и не сразу замечаем подползшего к нам сзади бойца без шинели. Судя по обмундированию, петлицам и фуражке, это не ополченец, а кадровый сержант. Он дружелюбно кивает нам, уверенно располагается рядом с Джавадом и, показывая в сторону сдавшихся, сокрушенно мотает головой. Его добродушную восточную физиономию освещает, казалось бы, неуместная сейчас улыбка.

— Наш плен на себя взяли… — говорит он.

Выясняется, что сержант, его зовут Мурат, лежал невдалеке от нас и тоже все видел.

Мурат — узбек, шофер автобата. Его машину немцы подожгли на дороге зажигательными пулями. В этом лесу он томится со вчерашнего дня и успел все здесь обследовать. Одну подходящую лазейку Мурат, по его словам, разведал, но до темноты туда лучше не соваться. Во фляжке у Мурата еще оставалась вода, и мы сделали по нескольку глотков, наполнивших рот привкусом болотной гнили и еще больше обостривших чувство голода. А ведь нам предстоит провести тут весь день, до темноты. И не дай Бог, ночь опять будет лунной…

— Пойдешь с нами? — спрашивает у Мурата Фурманский.

— Нет, один легко проскочить, — решительно отказывается Мурат. — И еще я плохо ходить пешки…

Он охотно посвящает нас в свои намерения: подстеречь на дороге одиночную немецкую машину, заколоть водителя — для убедительности Мурат расстегивает ватник и достает из-за пазухи кинжальный штык от самозарядной винтовки — и газануть в сторону фронта.

— Теперь наши далеко, ногами нельзя догонять, — весело заключает он.

Сколько мы ему ни втолковывали, что даже в случае удачи с захватом машины немцы схватят его на первом же КПП, Мурат стоял на своем.

Как и политрук в кожаном реглане, Мурат тоже романтик. Только политрук к тому же кабинетный интеллигент с гипертрофированным чувством долга. Благодаря этому он свято убежден в своем праве вести людей за собой даже на верную, а в сущности, бессмысленную гибель. А сержант — сама импульсивность, сама непосредственность и само легкомыслие. Его решимость основана не на газетных примерах, а на каком-то первозданном, не знающем сомнений оптимизме. И хотя он тоже не нуждается ни в совете, ни в одобрении со стороны, но и роль начальника ему претит. Мне чудилось что-то наивное, даже детское в его рассуждениях о том месте, какое он определил для себя на войне. Он тоже готов на подвиг, но только, в одиночку. Его кредо — оставайся один в любых обстоятельствах, чтобы ни за кого не отвечать, но и никого не слушаться.

Когда стемнело и Мурат вывел нас в безопасное место, мы с ним расстались. Его влекла к себе проходящая где-то севернее дорога с мчащимися по ней вожделенными немецкими машинами. Мы же взяли курс на восток, причем твердо решили ориентироваться на лесистые места, на заброшенные проселки и глухие тропы.

Я шел и думал о том, с какой быстротой и рельефностью раскрываются характеры в специфических условиях окружения именно в силу того, что здесь человек любого ранга чаще всего сам должен и сам волен принимать далеко ведущие решения. И еще я думал о том, как причудливо смещается в этих условиях категория храбрости. Какой самонадеянной, эгоистичной и беспечной она становится в сочетании с военным дилетантизмом. И какой опасной.

Мысли были, прямо сказать, невеселые. За ними угадывалось обобщение более высокого порядка — дефицит командных кадров.

И в самом деле, в сорок первом году на фронте я не встретил ни одного офицера, в котором чувствовался бы настоящий профессионал, овладевший современной культурой военного дела, а главное — твердо знающий, как вести себя в ситуации окружения. Ведь то, как распорядился собой политрук в кожаном пальто, следует расценивать не столько как подвиг, сколько как самоубийство. Очевидно, подвигу на войне тоже надо заранее учить. Не в том дело, чтобы в трудный момент быть готовым принести себя в жертву, а в том, чтобы эта жертва не была бесполезна для дела победы. Даже если это самоубийство…

3

До войны в Доме Герцена на Тверском бульваре помещались кроме Литературного института также редакции журналов «Знамя», «Литературный критик» и «Литературное обозрение». И мы, студенты, пользовались любым предлогом, чтобы заглянуть в одну из трех редакций, обменяться новостями с ответственным секретарем «Знамени» Толей Тарасенковым, рассказать о какой-нибудь достойной рецензирования новой книге редактору «Литобоза» Федору Левину или просто посмотреть на Андрея Платонова, который часто печатался тогда в критических журналах под псевдонимом Человеков и всегда был там желанным гостем. Да и нас, молодых критиков, там тоже привечали.

Благодаря такому соседству у меня к 1939 году, когда я был на третьем курсе, насчитывалось уже десятка два критических публикаций, в том числе только что напечатанная довольно злая статья о творчестве Семена Кирсанова, имевшая в литературных кругах некоторый резонанс. Именно ей я, видимо, был обязан тем, что, не будучи членом Союза советских писателей, совершенно неожиданно получил приглашение на общемосковское собрание критиков.

— Будь готов к тому, что ради такого торжественного случая Семен постарается сделать из тебя котлету, тем более что он это умеет, — охладил мой пыл Тарасенков, когда я зашел на большой перемене в редакцию «Знамени» поделиться распиравшей меня новостью. — Но ты не робей, — добавил он, видимо, поняв по моему виду, что такой оборот дела никак не входит в мои честолюбивые планы. — Там, конечно, будет старуха Усиевич, и уж она такого случая не упустит — вцепится в Кирсанова будь здоров! И Федор Левин тебя в обиду не даст.

В те времена, пятьдесят лет назад, у Союза не было большого зала. Правда, и Союз был тогда малочисленным. Во всяком случае, общемосковское собрание критиков вполне поместилось в небольшом зале, который находился в правом крыле «дома Ростовых» и непосредственно примыкал к вестибюлю на второчи этаже. Сейчас там спуск в подземный переход, ведущий в ЦДЛ, а дальше, в глубине коридора, находится множество кабинетов административного назначения. Тогда же вся эта площадь представляла собой зал собраний. Иначе говоря, поднявшись по лестнице и сразу взяв направо, вы попадали в просторный тамбур с двумя дверьми. Левая, служебном дверка позволяла проникнуть прямо на эстраду, а широкая правая была для публики: вы попадали в зал по проходу между наружной стеной и боковой стенкой эстрады.

Все, что я тут рассказываю, важно, чтобы представить себе мизансцену, которая имела место в этом зале и которая запомнилась мне на всю жизнь. Ибо я стал тогда свидетелем геройского поступка, можно сказать, подвига, совершенного на глазах у множества людей и потому вселившего в них тоже частицу мужества.

С другой стороны, допустимо ли называть подвигом то, что по сути дела являлось публичным самоубийством, так сказать, актом намеренного прилюдного самосожжения? Что касается меня, то я и тогда и теперь видел и вижу в этом поступке акт величайшего общественного благородства.

Но давайте по порядку. Собрание, насколько я теперь понимаю, было достаточно рутинным, хотя и представительным. В президиуме за длинным столом сидели Фадеев, Юдин, Федор Левин, Усиевич. Присутствовали все ведущие московские критики, что уже само по себе наполняло меня гордостью: вот в какой совет и я допущен был. Однако острых выступлений я не запомнил. Как и предсказывал Тарасенков, Кирсанов действительно набросился на меня и даже стал цитировать наиболее одиозные с его точки зрения абзацы из моей статьи, но после реплики Левидова: «Сема! Ведь Рунин прав…» — как-то сразу увял.

Обычные благонамеренные речи сменяли одна другую. Люди выступали достаточно осторожно. Хотя массовые посадки уже заметно пошли на убыль, но все же аресты среди литераторов продолжались. Достаточно сказать, что в том, тридцать девятом году был схвачен Бабель. Поэтому рассчитывать на неожиданные или хотя бы спорные выступления не приходилось. И когда слово предоставили Крониду Малахову — критику, чьи писания мне не были известны, — я собрался уходить.

Однако Малахов как-то легко и быстро поднялся на эстраду, и я не успел осуществить свое намерение: ведь выход из зала был у самой трибуны, а следовательно, мое бегство выглядело бы демонстративным неуважением именно к этому оратору. И я остался.

— Товарищи! — спокойно оглядев зал и выдержав задумчивую паузу, начал Малахов. — У меня туберкулез в третьей стадии, и мне терять нечего. Я скажу то, что думаю…

Не удивительно, что после таких слов в зале мгновенно воцарилась тишина. Как мне показалось — гнетущая, во всяком случае, напряженная.

— Я- литературный критик, — продолжал Малахов, — а значит, мне вменяется в обязанность, знакомясь с новой книгой, вынести о ней суждение, сообразуясь со своими общественными взглядами и своими эстетическими пристрастиями. Не далее как вчера редактор одного журнала, прочитав мою статью, вызвал меня и дал понять, что написанное мною никуда не годится. «Вы, верно, не знаете, что сказал о вашем авторе товарищ N», — объяснил редактор свое недовольство. Таков был его довод. И вот я говорю себе: «Если ты в самом деле литературный критик, то тебе наплевать на то, что сказал о твоем авторе товарищ N, будь этот товарищ N хоть десять раз член ЦК. — Тут Малахов оглянулся в сторону президиума. — Тебе с ним чай не пить. У тебя есть свое мнение…»

Едва Малахов, уже заметно волнуясь, произнес эти слова, как дверца в задней стенке эстрады отворилась и на помосте возник человек в форме НКВД, аккуратно перетянутый портупеей, с кобурой на поясе. Люди в президиуме, сидевшие к вошедшему спиной, продолжали с тревогой смотреть на дерзкого оратора, не подозревая о том, что творится сзади. Не видел вошедшего, естественно, и сам Малахов. Но мыто в зале все видели…

Малахов продолжал говорить, хотя от его внимания, по-видимому, не ускользнуло то обстоятельство, что сидящая перед ним публика внезапно шумно вдохнула в себя воздух, словно весь зал вдруг почему-то произнес: «Ах!..», и почему-то устремила свои взоры мимо него, куда-то в глубину сцены.

— …Мне надоел в литературе этот указующий перст! — видимо, дойдя до кульминации своего выступления, возвысил голос Малахов.

При этих словах человек в форме НКВД, все еще стоя у задника, глянул на оратора, но тем не менее сразу перевел свой ищущий взгляд на президиум и, увидав там кого-то, удовлетворенно кивнул головой, после чего расстегнул планшет, достал из него какой-то конверт, решительно направился к Фадееву и положил конверт перед ним на стол.

И тут мы все, сидящие в зале, облегченно выдохнули из себя воздух: «Хо-о-о!..», что снова слегка удивило ничего не подозревающего Малахова. Он еще продолжал говорить что-то дерзкое, развивая тему указующего перста, но его уже почти не слушали. Человек в форме оказался всего-навсего посыльным фельдсвязи ЦК. Малахов его совершенно не интересовал, и, поняв это, зал получил радостную возможность сбросить с себя немыслимое напряжение. Малахов же вскоре закончил свое выступление и, сойдя с эстрады в полной тишине, скромно сел на свое место.

Малахова взяли в ту же ночь, и больше я никогда его не видел. Но вот уже более полувека его безоглядная самоотверженность памятна мне и как пример, и как урок, и как упрек.

Говорят, что Малахов вскоре погиб в лагере. И конечно, никто из нас, сидевших тогда в зале, воодушевленных и вместе с тем посрамленных его смелостью, не мог предположить, что самый именитый свидетель этого публичного самоубийства тоже наложит на себя руки…

Тоже, да не то же! Малахов покончил с собой во имя своей литературы. Фадеев покончил с собой во имя своей партийной репутации.

А может быть, все-таки уход из жизни был и для Фадеева властным велением совести, тем категорическим императивом, в котором я отказываю политруку с его чисто газетным представлением о долженствовании? Не знаю. Хорошо бы, если так. И все же, когда я думаю о том, что в тот же день, когда Малахов, который, по его словам, не пил чай с членами ЦК, произнес свою дерзкую речь об указующем персте, член ЦК Фадеев должен был (ведь это считалось его аппаратной прерогативой и прямой обязанностью) завизировать как руководитель «литературного ведомства» ордер на арест Малахова, — когда я думаю обо всем этом, мне и сейчас становится страшно.

Господи! Через что только нам довелось пройти! И сколько еще лет мы будем выходить из советского окружения?

Постепенно сама собой вырабатывается тактика нашего окруженческого поведения. Днем мы отлеживаемся в каком-нибудь лесу, предварительно позаботившись о запасе еды — накопав картошки и наполнив котелки, подобранные в местах недавних боев, капустой, благо поля почти всюду остались неубранными. Впрочем, печь картошку на угольях мы решаемся только в тех случаях, когда приютом нам служит совсем густой лес, иначе предательский дым от костра может оказаться губительным. Однажды мы в этом убедились, именно таким образом беспечно вызвав на себя огонь немецкого гарнизона ближайшей деревни. Первые дни мы вообще вели себя легкомысленно, еще не понимая, насколько велика концентрация немецких войск в этих краях. Как потом выяснилось, мы тогда пересекали треугольник Спас-Деменск-Мосальск-Сухиничи, район, особенно насыщенный гитлеровцами.

К сожалению, обширные и густые леса попадались нам редко и почему-то преимущественно в темное время суток. А мы как раз стремились использовать ночь для максимального продвижения на восток. Поэтому вскоре основной нашей пищей стали сырые грибы и сырая капуста. Не удивительно, что мы стали маяться животом и даже во время дневок не обретали запаса сил, необходимых для следующего ночного перехода.

К тому же в предрассветных сумерках, когда наступала пора выбрать место для дневного привала, любая сквозная рощица выглядела, как дремучий лес, и легко могла оказаться для нас, жаждущих убежища, роковой ловушкой. Однажды мы уже проявили в этом смысле чудовищную неосмотрительность, за что едва не поплатились жизнью.

В ту ночь нам вообще здорово не везло. Началось с того, что мы наткнулись в лесу на группу окруженцев из разных частей и подразделений. Их было человек десять. Они уже успели переругаться между собой из-за выбора маршрута. Если что и объединяло их в тот момент, то лишь общее состояние беспомощности. Увидав у меня на руке компас, они попросили Фурманского, который был у нас за старшего, взять их под свое покровительство. Отказать в такой просьбе было невозможно, но, как на грех, это оказался народ сугубо недисциплинированный и своенравный. На марше они громко разговаривали, и никакая сила не могла заставить их умолкнуть, не греметь котелками и не курить. Кончилось это тем, что, когда мы огибали какое-то большое селение, эта публика всполошила тамошний немецкий гарнизон и за нами, хоть и не сразу, устремилась погоня. Все бы ничего — в ночной темноте мы бы легко оторвались от преследователей, но тут невезение снова дало себя знать — вдруг повалил снег, и наши предательские следы привели немцев на опушку леса, как раз в то место, где мы только что нырнули под спасительную сень деревьев.

Конечно, ворвавшись в лес, мы сразу почувствовали себя увереннее. Фурманский даже пытался остановить свое бегущее воинство, чтобы встретить обнаглевших гитлеровцев, явно не собиравшихся прекращать погоню, дружным винтовочным залпом. Но залп не получился. Кроме нас троих да еще одного бойца, никто, кажется, не удосужился выстрелить. Всех неудержимо влекли к себе темные манящие глубины леса. По счастью, лес действительно оказался большущим, и потому немцы вскоре оставили нас в покое.

Мы были уже в густой чаще, когда стрельба позади наконец затихла. Немного отдышавшись, наш не слишком доблестный отряд двинулся дальше. Куда? Все туда же, на восток! По компасу, напрямик, сквозь плотные заросли, которые сулили в этих условиях наибольшую безопасность. Однако именно здесь, в глухой чаще дремучего леса, мы с Джавадом едва не погибли в ту невезучую ночь.

Поскольку компас был у меня, я шел впереди всех, как бы прокладывая трассу. Джавад обычно шагал вслед за мной, а если позволяли условия — рядом. И вот когда мы с ним, продравшись сквозь очередную полосу высокого кустарника, остановились на маленькой лесной полянке, чтобы передохнуть и дать возможность подтянуться отставшим, на нас вдруг ринулось из чащи что-то массивное, грозное, стремительное. И только когда оно с ветром пронеслось почти вплотную возле нас, по счастью вовремя отпрянувших в сторону, мы сообразили, что потревожили лосиное семейство и едва не стали жертвой внезапной атаки его главы.

Но и это не было последним испытанием тех злополучных суток. Примерно через час лес кончился. Теперь нам пришлось буквально ковылять по присыпанному снегом осклизлому полю, и после уюта лесной чащи мы чувствовали себя на открытой местности крайне нервозно. Тем более что ночь подходила к концу.

С тревогой и надеждой всматривались мы в горизонт на востоке — не темнеет ли вдали еще один лесной массив, ведь, того гляди, начнет светать. Пришлось прибавить шагу, что, однако, не принесло пользы — теперь мы то и дело теряли равновесие и, уже не слишком соблюдая осторожность, громко проклинали все на свете, падая на скользкую траву.

И вот о радость! Наконец-то чуть в сторонке от нашего курса темным пятном замаячил какой-то перелесок. Укрытие! Теперь мы уже почти бежали, чтобы достичь его затемно. Нам это удалось. Но мы были так поглощены этой задачей, что не обратили внимания на то обстоятельство, что в непосредственной близости от вожделенной рощи, можно сказать, по ее опушке проходила достаточно наезженная дорога. Мы с маху ее пересекли и, пробежав еще какое-то расстояние уже среди кустов и деревьев, удовлетворенно плюхнулись на землю, стараясь выбрать местечко под елкой, чтоб было посуше.

Ух, все-таки успели!..

После всех треволнений этой ночи и изматывающего перехода в темноте валяться вот так под деревом, свободно раскинув руки и ноги, зная, что впереди целый день передышки, было блаженством. Даже голод на время отступил. Но радужное настроение очень быстро сменилось величайшим душевным напряжением. Как только встало солнце, по дороге, которую мы на подходе сюда так легкомысленно перемахнули, хлынул поток немецких войск и немецкой военной техники. Мы решили перебазироваться в глубь перелеска, подальше от дороги, но тут выяснилось, что податься нам, в сущности, некуда. Наш лесок оказался реже и меньше, чем мы думали, и представлял собой в плане треугольник, острая вершина которого упиралась в развилку дорог. Так что немецкие войска как бы обтекали нас с обеих сторон — и с севера, и с юга. Мы сами себя загнали в западню.

Пришлось затаиться в самой середке нашего лесочка, который при дневном свете просматривался едва ли не навылет, и с тоской душевной наблюдать сквозь редкую осеннюю листву, как движутся на восток колонны огромных «бюссингов» с вражеской мотопехотой за их высокими бортами. А потом пошли бронетранспортеры, танки и самоходки, потом опять «бюссинги», опять танки. Думаю, в тот день мимо нас прошли все роды наземных войск германских вооруженных сил. В этих обстоятельствах не то что испечь картошку или вскипятить снег, просто закурить и то было опасно. Оставалось только обмениваться горестными впечатлениями, благо разговаривать мы могли свободно — вся округа сотрясалась от неумолчного рева моторов, бесследно поглощающих все прочие звуки.

Похоже, что в этих местах наш лесок был единственным прибежищем такого рода. Во всяком случае, редкая немецкая часть, миновав дорожную развилку, не делала тут короткой остановки. Раздавалась команда, солдаты вылезали из люков или прыгали через борт и бежали оправляться. Поначалу нам даже показалось, что мы обнаружены и они бегут прямо на нас.

Наше счастье, что немцы торопились. Впрочем, слово «счастье» здесь вряд ли уместно. Ведь едва мимо нас проходила последняя, замыкающая данную колонну машина, как ей на смену являлась головная машина следующего соединения. Интервалы между ними были незначительными, и устремленность этой мощной лавины немецкой живой силы и техники на восток, точнее — на Москву, наполняла наши сердца безграничной печалью. Наверно, перед последним броском немецкое командование производило тогда на восточном фронте перегруппировку сил, но нам казалось, будто весь вермахт пришел в движение и ринулся на нашу столицу. Настолько внушительным и грозным было это зрелище, продолжавшееся почти без перерыва от зари до зари. Поэтому, когда писательские дамы задавали мне впоследствии идиотский вопрос — видел ли я воочию на фронте хоть одного вражеского солдата меньше, чем за километр, я считал себя вправе отвечать:

— Я видел в какой-нибудь сотне шагов от себя десятки тысяч гитлеровцев.

Тут нет преувеличения. В тот злополучный день я действительно видел их вблизи и во множестве. Затаившийся в кустах, промерзший, голодный, вшивый, униженный собственным бессилием и величием неприятельского могущества, я их и впрямь пожирал глазами… И поймите психологию окруженца — для нас вся эта мощная вражеская лавина была не только убедительной зримой угрозой, нацеленной на Москву, но и непреодолимой преградой на нашем пути к своим. Ведь легче будет верблюду пролезть через игольное ушко — приходил к выводу я тогда, — чем нам просочиться сквозь этот железный вал, столь стремительно перекатившийся сегодня через наше случайное убежище…

Эти мысли порождали отчаяние, но его надо было преодолеть хотя бы потому, что ничего другого нам не оставалось.

После той, страшно измотавшей нас дневки у развилки дорог наш отряд что ни ночь пополнялся все новыми и новыми окруженцами. Как правило, мы натыкались на них, бредущих то в одиночку, то по двое, трое неизвестно куда. Выйти к своим многие из них уже не надеялись — слишком далеко ушел фронт, да и как его перейдешь, если у немцев вон сколько войска! Хорошо бы где-нибудь отсидеться, переждать, может даже, в зятья выйти…

Но все же некоторые из них охотно примыкали к нам. Мой компас даже в их глазах что-то все-таки сулил. Это были люди, как на подбор, немолодые, военному делу, как и мы, совершенно не обученные и в полевых условиях беспомощные. Исключением среди «новеньких» оказался молодой аспирант по кафедре ихтиологии биофака Московского университета, который не только не потерял надежды выбраться из окружения, но, как мы потом убедились, неизменно сохранял присутствие духа в самых сложных ситуациях. Однако в общении с людьми он был крайне стеснителен, даже робок и по манере держаться являл собой тип кабинетного ученого.

Мы сперва хотели предложить ему командование нашим отрядом, но он был так далек от роли начальника, тем более в условиях армейской субординации, совершенно чуждой ему, что нам пришлось от этой идеи отказаться. И командовал нами по-прежнему Фурманский, у которого в активе был хотя бы военный сбор для писателей, проведенный прошлым летом в Кубинке, под Москвой.

Но вот как-то рано утром, когда нас было уже человек пятнадцать и мы расположились на дневной отдых в очередной рощице, у нас в отряде внезапно объявился лейтенант. Настоящий лейтенант Красной армии, с командирским ремнем поверх шинели, в фуражке и с двумя кубарями в петлицах.

Хорошо помню тот мглистый, напоенный всесветной сыростью день. С неба сыпался мелкий, нудный дождичек, то и дело переходящий в изморозь. Я никак не мог согреться и долго ворочался у себя под разлапистой елкой, прежде чем забылся сном, видимо, совсем коротким. Проснулся оттого, что, как мне показалось, кто-то на меня смотрит. Сначала я глазам своим не поверил. В самом деле, надо мной стояла девушка в шинели и в пилотке, а рядом с ней лейтенант. Я протер глаза и вопросительно уставился на них. Помню, что сознание мельком, как-то безотчетно, но сразу зафиксировало еще неясную мне контрастность этих двух людей. У девушки было интеллигентное лицо еврейского типа, а крестьянская физиономия лейтенанта не оставляла сомнений в том, что он только-только приобщился к городской культуре. Они молча смотрели на меня, а я на них. Первой заговорила девушка.

— Нам сказали, — и она кивнула в сторону окруженца, этой ночью примкнувшего к нам, — что у вас есть карта и компас.

Я объяснил, что карты у нас, к сожалению, нет.

— Ну, все равно, мы пойдем с вами, — как о чем-то заранее решенном, сказала она, но тут же вопросительно посмотрела на лейтенанта. — Да?

Однако лейтенант на ее вопрос никак не реагировал. Он молчал и ни во что не вмешивался и потом, когда девушка по моему совету доложилась Фурманскому и рассказала ему, кто они такие. Как ни странно, лейтенант Матюхин и сандружинница роты, которой он командовал, Фаня Г., оказались из соседнего полка нашей же дивизии. Странно, потому что за весь месяц в окружении никто из нашей Краснопресненской дивизии, кроме упомянутого выше аспиранта, нам больше не встретился, в то время как ополченцы из других соединений попадались на каждом шагу. Видно, наши потери были больше, чем у соседей.

День еще только начинался, и пока кругом царила тишина, надо было как следует выспаться. Вскоре Матюхин и Фаня тоже устроились под деревом, подстелив одну шинель и накрывшись другой, а сверху — плащ-палаткой. Они и потом спали вместе, нимало не стесняясь интимности своих отношений, притом, что почти никогда не разговаривали друг с другом.

Правда, лейтенант игнорировал не только свою подругу, он вообще ни с кем не разговаривал. Когда они к полудню проснулись и встали, я все ждал, что сейчас лейтенант, наконец, как ему и подобало, объявит: «Бойцы! Слушай мою команду!..» Но он упорно хранил молчание и на прямой вопрос Фурманского решительно заявил:

— Я командовать не буду…

И потом всячески демонстрировал свою полную безучастность. Что же касается Фани, то она, напротив, обнаружила общительность и словоохотливость. Фаня с готовностью рассказала нам, что она москвичка, комсомолка, студентка химического факультета МГУ, что она не жалеет о том, что записалась в ополчение, что, несмотря на быстрое продвижение гитлеровцев, она все равно верит в гений Сталина и в нашу победу.

— Враг будет разбит, победа будет за нами! — убежденно процитировала она заключительные слова известной речи Молотова.

С высоты своих двадцати девяти я смотрел на нее, двадцатилетнюю, не без скепсиса. Мне был знаком этот энтузиастический тип поведения, когда ложно понимаемый демократизм и комплекс социальной, да и национальной неполноценности (еврейка, из служащих!) толкает интеллигентных девушек на сознательное опрощение и жертвенное служение «пролетарскому началу». Конечно, роман ротного с сандружинницей уже к тому времени успел стать в армии классической коллизией, и в этом смысле взаимоотношения Матюхина и Фани вряд ли кого из нас могли шокировать. Но все же в ее безраздельном подчинении этому неотесанному грубому созданию было что-то досадно противоестественное.

Сначала я готов был посчитать, что лейтенант Матюхин потому отказывается выполнять свой командирский долг, что постигшая нас военная катастрофа полностью деморализовала его, лишила воли и веры в свои силы. Но если так, то тем более он должен был бы дорожить Фаниным расположением. А он даже не удостаивал ее беглым словом, приветливым взглядом, до такой степени ему нечем было с ней поделиться. И нас троих он, конечно, тоже презирал как интеллигентов да еще евреев. То обстоятельство, что Джавад — армянин, в его глазах не меняло дела. Все равно нерусский.

За трое суток, что Матюхин провел с нами, эти свойства его характера проявились достаточно отчетливо. И все же мы недооценили опасность, которую он собой представлял в тех условиях. А на четвертые сутки его злодейство едва не стоило жизни и нам, и Фане.

Эта ночь выдалась необычной. Уже с вечера немцы стали проявлять странную активность. Даже с наступлением темноты между их гарнизонами почему-то продолжали шнырять машины, причем преимущественно легковые, что раньше никогда не наблюдалось. А потом, часов уже в десять, небо над окрестными селениями внезапно озарилось вспышками осветительных и сигнальных ракет, и со всех сторон поднялась беспорядочная пальба из личного оружия. Похоже, что стреляли в воздух.

Необычность поведения немцев нас не на шутку встревожила. Необходимо было получить хоть какую-нибудь информацию, чтобы знать, как действовать дальше. А тут еще наш маршрут уперся в довольно широкую речку. Тщетные поиски переправы заняли у нас почти всю ночь и в конце концов привели к какой-то большой деревне, раскинувшейся на противоположном берегу. Ведущая в ту сторону дорога позволяла рассчитывать на наличие поблизости моста. Вместе с тем все говорило о том, что в деревне наличествуют немцы. Вскоре наше предположение подтвердилось.

Мост действительно возник перед нами из темноты и даже раньше, чем мы думали. Убедившись, что он не охраняется, мы группами по три-четыре человека, пригибаясь и стараясь ступать на носки, пересекли по гулкому настилу речку, а потом поднялись не по дороге, а рядом с ней по скользкому травяному склону на противоположный берег и залегли там, чтобы осмотреться при свете взошедшего месяца. Ближайший дом находился от нас метрах в семидесяти и стоял на отшибе, что было нам на руку. Кругом царила тишина.

Было решено, что Фурманский, Аспирант и еще один боец подкрадутся к этому крайнему дому, осторожно постучат в окно и постараются все разузнать, если, конечно, им откроют.

Легкое постукивание по стеклу донеслось до нас уже через какую-нибудь минуту, но тут произошло нечто мистическое. Не успели умолкнуть эти робкие звуки, как на другом конце деревни в небо взметнулись вспышки света, сопровождаемые беспорядочными выстрелами. Было полное впечатление, будто стук в окно стал причиной возникшей где-то там тревоги. И только когда ветер донес оттуда обрывки пьяной хоровой песни на немецком языке, стало ясно, что мы ошибочно связали два совершенно обособленных факта. Но вопрос — по какому поводу немцы сегодня пируют — приобрел для нас еще большую остроту. Фурманский и его спутники вернулись далеко не сразу. Мне уже стало мерещиться, что они угодили прямо к неприятелю в лапы, когда из темноты наконец возникли три долгожданные фигуры. Было в их походке что-то скорбное, гнетущее, какая-то дурная медлительность отличала ее. Ясно, что они возвращаются с недоброй вестью.

Фурманский опустился возле меня на землю, сунул мне в руку внушительную, восхитительно пахнущую печью горбушку, в которую я немедленно вцепился зубами, ибо не ел хлеба уже одиннадцать суток, и каким-то отрешенным голосом произнес:

— Немцы празднуют взятие Москвы…

Я не сразу понял, почему хлеб, который я продолжал со звериной жадностью поглощать, вдруг стал соленым. Слезы неукротимо текли у меня по лицу, а я все неистовее пожирал свою горбушку и испытывал отчаяние уже от того, что не в силах прервать это горестное наслаждение.

Между тем близился рассвет. По словам местного тракториста, в доме которого побывал Фурманский со своими спутниками, здешний вражеский гарнизон был довольно внушительным, но базировались немцы в противоположном конце селения, а сюда наведывались редко. Сегодня они тем более здесь не появятся — еще с вечера, как только им сообщили, что Москва пала, они принялись за шнапс. Узнав, что нас примерно пятнадцать человек и что мы давно голодаем, тракторист и его жена — по словам Фурманского, очень славные и отзывчивые люди — вызвались нас накормить. Они посоветовали нам расположиться в большом колхозном сарае, тут неподалеку, на опушке леса, и объяснили, как туда незаметно пройти. Пока мы будем отдыхать в сарае на соломе, жена тракториста и ее соседка что-нибудь сготовят и принесут нам туда поесть. Это предложение противоречило нашему железному правилу — не заходить в деревни, а тем более не устраивать привалы вблизи вражеских гарнизонов. Но, сраженные вестью о падении столицы, мы враз лишились остатка сил и еле передвигали ноги. О продолжении марша без отдыха не могло быть и речи. Да и куда теперь торопиться, куда идти? На Урал?.. Ощущение безмерной физической усталости дополнилось ощущением полной душевной пустоты и бессмысленности любых наших усилий. И мы покорно побрели в сторону темнеющего вдали леса.

Было уже достаточно светло, когда мы вошли в расположенный на краю большого колхозного поля сарай, И почти все, не сговариваясь, сразу распластались на сухой, пружинистой соломе, будучи не в силах бороться с искушением расслабиться наконец, забыться после ошарашивающей вести. Только лейтенант и еще два бойца из новеньких проявляли непонятную активность и все о чем-то договаривались. Потом и они угомонились, кроме лейтенанта, который, еле заметно кивнув им, снова вышел наружу, словно хотел удостовериться, что нас никто не проследил.

Сарай был сухой, просторный и — что особенно ценно — с двумя воротами: одни были распахнуты в сторону деревни, другие — в сторону леса. В случае чего…

На этой мысли я заснул.

Проснулся я от того, что кто-то энергично тряс меня за плечо. Это был Аспирант:

— Скорее!.. Немцы!..

Убедившись, что я проснулся, Аспирант подбежал к спящей Фане.

— Беги скорее в лес! — принялся будить он ее, беспокойно озираясь. — Немцы!..

Фурманский еще или уже не спал и вскочил сам. Джавада растолкал я. Мы бросились к винтовкам, которые, перед тем как лечь, приставили к стене, подальше от соломенной трухи, чтобы не засорить затворы. Но винтовок на месте не было. Ни наших трех, ни карабина Аспиранта. Но в отличие от нас он, обнаружив пропажу, сразу что-то сообразил, потому что крикнул нам:

— Не ищите, не теряйте зря время! — и, схватив еще не пришедшую в себя Фаню за руку, решительно потянул ее к воротам.

Винтовки странным образом исчезли. Но почему это не удивило Аспиранта, откуда в нем эта готовность сразу поставить на них крест?.. Я еще бессмысленно метался по сараю, пытаясь осознать происходящее, когда Джавад, который был ближе к воротам, показав через проем в сторону деревни, крикнул:

— Идут!.. Скорее!..

Почему-то его возглас больше никого в сарае не обеспокоил. Остальные наши спутники либо продолжали спать, либо делали вид, что спят. И эту странность тоже мельком, но все же зафиксировало мое взбаламученное сознание, как и пропажу нашего бинокля, прежде висевшего на гвоздике возле винтовок. Выбегая вслед за Фурманским наружу, я напоследок оглянулся и сквозь распахнутые настежь створки противоположных ворот без всякого бинокля явственно увидал немецких солдат во главе с офицером. Они были еще сравнительно далеко, но направлялись именно сюда, и — ошибиться было невозможно — вел их Матюхин. Отчаянно жестикулируя, он в чем-то убеждал офицера.

Не буду рассказывать подробно, как немцы преследовали нас, как что-то кричали нам пьяными голосами, кто-то даже на ломаном русском, как палили в нашу сторону из автоматов и винтовок, как куражились, предвкушая скорую расправу с беглецами. Был момент, когда они, сами того не подозревая, почти окружили нас, но вчерашний хмель, по-видимому, еще не выветрился из голов победителей и в решающую минуту вдруг лишил их действия всякой целесообразности. И все же мы тогда потеряли надежду на спасение. Повторилась мизансцена, которая уже не раз могла стать для нас конечной: мы лежали в кустах на песке и до боли в глазах вглядывались в просветы между деревьями, откуда нам грозила верная смерть.

Но в отличие от прежних облав, когда у нас еще оставалась последняя возможность дорого продать свою жизнь, на этот раз мы были безоружны. А кроме того, теперь немцы проявляли особенную настойчивость — по всей вероятности, им уже Матюхин объяснил, за кем они охотятся. Ведь за те трое суток, что лейтенант провел с нами, ему, конечно же, кое-что стало о нас известно: писатели-евреи, армянин-физик, студентка тоже еврейка… Словно прочитав мои мысли, Фурманский достал из-за подкладки шинели членский билет Союза советских писателей (кстати сказать, с подписью Горького) и вопросительно посмотрел на меня. Я утвердительно кивнул головой и ткнул указательным пальцем в землю. Лихорадочно работая пальцами, Павел вырыл в мокром песке ямку и закопал билет. Глядя на него, Джавад так же молча проделал ту же операцию со своим партийным билетом. Уже потом, когда нам удалось выскользнуть из облавы, Аспирант рассказал, как он обнаружил предательство Матюхина. Оказывается, при входе в сарай лейтенант остановил его.

— Слышь, Аспирант, — тихо произнес он. — Пока не лег, поговорить надо… — А когда тот удивленно посмотрел на Матюхина, добавил: — Ну, чего глаза пялишь, дело есть… Я тебя снаружи буду ждать…

Сначала Матюхин завел разговор ни о чем, словно прощупывал Аспиранта. А потом неожиданно спросил напрямую:

— Ты по-немецки умеешь? — А когда услышал отрицательный ответ, заметил: — Жаль… — и словно объяснил: — Теперь, раз наши Москву сдали, с немцами, хочешь не хочешь, дело иметь придется… Ладно! — прервал он сам себя. — Ты иди спи, а я еще похожу, мне неймется что-то.

Не удивительно, что после такого разговора Аспирант заподозрил недоброе, а потому лег у самых ворот, чтобы держать подходы к сараю в поле зрения. Аспиранту пришлось мучительно бороться со сном, но все же он вовремя очнулся от дремоты и успел предупредить нас о приближении немцев, ведомых Матюхиным.

— Сволочь! — завершил свой рассказ Аспирант, и это слово в его устах прозвучало как верх непристойности.

Я с любопытством посмотрел на Фаню. Ведь, что ни говорите, а на нее ложилась доля моральной вины за злодейство Матюхина. И уж она-то должна была как-то реагировать на рассказ Аспиранта. Ведь Фаня была любовницей Матюхина и едва не стала его жертвой. Но по Фаниному лицу ничего нельзя было прочесть. Неужели она его любит, несмотря ни на что? Как бы там ни было, Фаня и потом, если разговор возвращался к Матюхину и его предательству, сразу отчуждалась и умолкала.

А пока мы, все еще не веря в свое чудесное спасение, старались уйти подальше от злополучного сарая. После ночных переходов было как-то непривычно шагать без оружия, при свете дня и вообще жить на виду у всей округи, постоянно ощущая себя движущейся мишенью. Но раз уж так вышло, мы решили зайти в какую-нибудь деревню, где нет немцев, и попросить хлеба. Муки голода становились нестерпимыми, да и слабость в ногах давала себя знать.

Вскоре такой случай представился. У околицы большого села нам повстречалась молодая приветливая женщина. Как выяснилось, местная учительница. Она нас ни о чем не расспрашивала, зато сразу сообщила, что немцев у них в селе нет, и не без гордости добавила, что через ее руки за последние дни прошло не менее двух десятков окруженцев.

— Прежде всего, — говорила она убежденно, — вам надо поменять шинели и пилотки на какую-нибудь колхозную одежонку. И от обмоток избавиться. В таком виде вы далеко не уйдете… Сдали там наши Москву или не сдали, а только идти к своим надо. Но — с умом… Ишь, моду взяли — в шинелях разгуливают… Разве ж так можно, — укоризненно качала она головой. — Сейчас пройдем по селу, я знаю дома, где вас и накормят, и переоденут в обмен на ваши мундиры.

Учительница вызывала доверие, рассуждала разумно, а главное, как-то легко и быстро осуществила все, что рекомендовала. Здесь ее уважали.

Часа через два мы тепло простились с ней у противоположной околицы, но уже совсем в ином обличье и притом с забытым ощущением сытости в желудке. Благодаря учительнице мы теперь мало чем отличались от местных жителей, разве что еще большей нищетой и обтрепанностью одежды. Да, в только что выменянных на наши добротные шинели колхозных обносках, к тому же еще столько дней не бритые, мы теперь, пожалуй, больше смахивали на бродяг. Что ж, зато отныне мы получили возможность перейти на дневной режим и двигаться на восток не напролом, а шагать по дорогам. И ночевать уже не под елкой, а под крышей, если, конечно, люди не побоятся приютить таких оборванцев.

Правда, Фаня выглядела по-прежнему пристойно. Из всего обмундирования она обменяла только свою пилотку, притом на какой-то старинный капор, магическим образом сразу отделивший ее от принадлежности к армии.

Мы шли по проселку, то и дело не без удивления поглядывая друг на друга, чувствуя, что вместе с шинелями утратили какое-то роднящее нас качество, какое-то единство, словно мы теперь были каждый сам по себе. И от этого на душе стало еще более грустно. Впервые за столько дней мы были сыты, но бодрости это нам не прибавило. Не хотелось говорить, не хотелось думать.

Начиналась пурга, сразу обострившая ощущение бесприютности и оживившая почему-то далекие воспоминания прошлого.

4

Поздняя осень в начале тридцатых годов. Мне едва исполнилось двадцать лет. Я работаю техником в крупнейшей проектной организации той поры. Вместе с моим начальником и наставником во многих чисто человеческих делах архитектором 3. (через десять лет он бесславно погибнет в ополчении) мы вдвоем отправляемся в длительную командировку в Кузбасс, точнее, в город Сталинск, где только что пустили один из гигантов первой пятилетки — металлургический комбинат. Нам предстоит выбрать площадку для еще одного крупного завода в том же регионе.

З. — прославленный специалист в своей областей. Он недавно вернулся из Детройта, где провел почти год, перенимая американский опыт промышленного строительства. Я польщен тем, что из нашей бригады, опытных проектировщиков он в качестве спутника выбрал меня, в сущности, еще молокососа и неуча. И вообще я преисполнен уважения к самому себе, ибо отныне причастен к делу большой государственной важности. Возложенная на меня ответственная миссия вселяет в мою душу подлинный энтузиазм. Я горжусь тем, что живу в эпоху величайших преобразований, в которых будет доля и моего участия.

Мы едем четверо суток в купе первой категории международного вагона. Я читаю Андре Жида, размышляю, строю планы на будущее, радуюсь предстоящему знакомству с Сибирью. В стране начинается новая жизнь…

Через месяц я возвращаюсь в Москву, потрясенный величием Сибири и совершенно раздавленный открывшейся мне там социальной реальностью. И я по сей день благодарен судьбе за то, что она предъявила мне тогда истинный лик эпохи — без всяких словесных прикрас и политических прельщений. На одном мимолетном примере я убедился, что во имя великой цели мы прибегаем к чудовищным средствам, что мы строим светлое будущее на крови, на страданиях, на истреблении людей… Словом, мне было тогда вещее предупреждение…

В тот памятный день мы с самого утра мотались на тарантасе вдоль реки Томь, оценивая на глаз открывающийся ландшафт с точки зрения его промышленной пригодности, и заехали в какие-то мало обжитые места. Там нас и застала неожиданно налетевшая пурга, которая мгновенно скрыла из глаз все возможные ориентиры, так что мы сразу сбились с дороги и стали плутать вслепую. Между тем уже смеркалось, а когда пурга так же внезапно прекратилась и нам открылось морозное звездное небо, выяснилось, что кругом нет никаких признаков жилья. Ни огонька. По счастью, свободно пущенная лошадка наша вскоре сама обнаружила какую-то проселочную дорогу, которая в конце концов привела нас к большому бревенчатому сооружению. За ним виднелось еще несколько строений, а дальше угадывались отблески множества огней, будто где-то там, в низине, почему-то остановилось факельное шествие.

При входе в дом нам преградил путь часовой с винтовкой. Вызванный им начальник при свете фонарика проверил наши документы и пусть не очень охотно, но все же пропустил нас внутрь, разрешив посидеть у печки и погреться, пока не взойдет луна.

Мы оказались в каком-то едва освещенном канцелярском помещении, совершенно безлюдном, если не считать человека в телогрейке, топившего печь. На наши вопросы, — куда это нас занесло, что за контора тут находится, откуда там огни — он почему-то прямо не отвечал, предпочитая делать вид, будто налаживает ради нас еще одну керосиновую лампу. Только убедившись, что впустивший нас начальник скрылся где-то в глубине дома, истопник вдруг перестал мычать что-то нечленораздельное и не без упрека в голосе сказал:

— А вы что, правда, не знаете, где находитесь?.. Выйдите покурить и постарайтесь податься чуток вправо. Сами все и поймете.

Заинтригованный его намеками, я минут через пятнадцать вышел на крыльцо, закурил сам и угостил папиросой вахтера, после чего стал прохаживаться перед домом туда-сюда, понемногу забирая направо.

Вскоре глаза мои привыкли к темноте, и я различил невдалеке высокую изгородь из густо натянутой между столбами колючей проволоки. Когда я приблизился к ней, мне открылась картина, которую я и сейчас, по прошествии почти шести десятков лет, словно продолжаю видеть воочию.

Там, за колючей проволокой, расстилалась огромная, уходящая куда-то далеко в темноту заснеженная котловина. На дне ее там и сям горели десятки, нет, пожалуй, сотни костров, и вокруг каждого из них копошились люди. Судя по силуэтам, там были и мужчины, и женщины, и дети. Некоторые, сидя на корточках, что-то варили на огне, некоторые бесцельно топтались туда-сюда, видимо, стараясь согреться, некоторые лежали прямо на снегу. И то, что оттуда, из низины, совершенно не доносились голоса, и то, что взошедшая только что луна постепенно высветила уходящую в далекую перспективу череду сторожевых вышек, и то, что эта чудовищная пантомима сопровождалась величавым покоем в природе и девственным запахом первого снега, — все это превращало происходящее у меня перед глазами в некое почти мистическое знамение. Я, со своей тогдашней юношеской готовностью к жизни, к добру, к свету, вдруг стал невольным соглядатаем державного, буднично творимого злодейства, еще какого-то неотлаженного, наспех импровизированного, но уже упрямо нацеленного в будущее.

И то, что я с тех пор неизменно ношу в себе это видение, ставшее для меня как бы символом режима, несомненно, помогло мне уберечься от многих коварных иллюзий, на каждом шагу подстерегавших моих современников и особенно коллег по литературе. Этот локальный, почти художественный в своей живописной выразительности образ насилия, творимого государством над своими подданными, помог мне впоследствии не вступить в партию даже на фронте. Он помог мне не участвовать во множестве верноподданнических акций, в минувшие годы почти обязательных для литератора.

Советская власть предстала тогда передо мной во всей своей эпической жестокости, и это зрелище стало для меня откровением на всю жизнь и на каждый день. Быть может, именно благодаря ему я в своих критических писаниях находил в себе силы не называть черное белым, не цитировать Сталина и его преемников и не пользоваться подлым словосочетанием «соцреализм», даже когда и то, и другое, и третье становилось непреложным условием прохождения моих писаний в печать…

Ошеломленный увиденным, я вернулся в дом к своему спутнику. Тот внимательно слушал человека в телогрейке, оказавшегося его земляком.

— Мы все тут курские, — рассказывал он. — Раскулачили нас, как только хлеб убрали. Но пока везли в эшелонах, пока со станции сюда гнали, зима и настала… Мне-то повезло, у меня среднее образование, вот в конторе к печке и к лампам керосиновым определили. А там, — показал он в сторону оврага, — народ мрет почем зря… Лагерь-то новый, построить еще ничего не успели…

Заночевать на лагерной вахте нам не разрешили. Вскоре мы опять погрузились в свой тарантас и, разузнав дорогу, двинулись в путь.

Не могу сказать, что до поездки в Кузбасс моя политическая сознательность покоилась на нуле. Кое в чем я к тому времени уже разбирался благодаря дружбе с одним из своих старших сослуживцев. Это был художник нашей архитектурной бригады по фамилии Глан-Глобус. Его судьба и некоторые размышления, которыми он делился со мной, заставили меня впервые усомниться в справедливости и гуманности нашего строя.

Когда-то Вениамин Борисович Глан-Глобус возглавлял весьма боевую и авторитетную комсомольскую организацию ВХУТЕМАСа и, находясь на этом посту, проголосовал за какой-то тезис, выдвинутый Троцким. Случилось это году в двадцать шестом или двадцать седьмом, когда мы еще не были знакомы, а тем более не могли быть дружны — как-никак десятилетняя разница в возрасте. То есть я тогда был еще несмышленым подростком.

Но три года спустя, когда мне уже исполнилось восемнадцать или девятнадцать лет, Вениамин Борисович, человек одинокий и несчастливый в семейной жизни, к тому же мой сосед (мы оба жили на Маросейке), с самого начала нашей совместной работы выказал по отношению ко мне интерес и доверительное дружелюбие.

Не скрою, мне его расположенность льстила — со мной общался на равных взрослый человек, пользующийся некоторой известностью в кругах художественной интеллигенции, уже побывавший в ссылке за свою юношескую причастность к троцкизму, но затем прощенный и снова вернувшийся к своей профессии, пусть на более скромных ролях. Он охотно делился своими мыслями о жизни, об искусстве, о политике. Однако на все приглашения прийти ко мне домой неизменно отвечал отказом и к себе тоже не звал. Тогда я еще не понимал — почему?

Но вот как-то вечером Вениамин Борисович позвонил мне по телефону и попросил меня выйти к нему на угол Армянского переулка.

— Я хочу с вами на всякий случай попрощаться, — сказал он, когда мы встретились. — Дело в том, что всех, кто когда-либо голосовал за Троцкого, снова забирают на Лубянку. Думаю, что ночью придут и за мной.

Признаться, мне тогда его опасения и некоторая обреченность в голосе показались преувеличенными, и я стал совершенно искренно его успокаивать и разубеждать. И только назавтра, когда он не пришел на работу и перестал отвечать его домашний телефон, я понял, что наше вчерашнее свидание было для него последней возможностью оставить о себе хоть какую-то память, послать людям прощальный привет. А я по своей телячьей наивности не оценил по достоинству ни трезвости и проницательности его толкования фактов, ни его прощальной тоски. За что и казнил себя потом не раз.

Что там много говорить. Глан-Глобус был первым человеком, который стремился, хотя и очень осторожно, раскрыть мне глаза на истинную суть нашего общества. Кроме того, он был первым человеком из моего окружения, который бесследно исчез на Лубянке. Впрочем, не совсем бесследно. Когда «Правда» летом девяностого года опубликовала на первой полосе список посмертно реабилитированных оппозиционеров, я нашел там среди громких, всем известных имен и забытую фамилию Вениамина Борисовича. Да, его реабилитировали через шестьдесят лет!

Поистине старый анекдот о разнице между идеалистом и материалистом может послужить эпиграфом к минувшей эпохе тотального большевизма. Ведь согласно этой фольклорной мудрости разница заключается лишь в том, что идеалист верит в загробную жизнь, тогда как материалист верит в посмертную реабилитацию.

И все же если говорить о моем политическом прозрении, то должен заметить, что своим подлинным университетом «марксизма-ленинизма» я считаю свою поездку в Кузбасс. Народная беда впервые предстала тогда передо мной во всей своей наглядности. А потом пошло. Потом трагизм современной истории заглянул и в мой дом. Потом тридцать седьмой год взялся за мое политическое просвещение ударными темпами.

Когда я оказался в «писательской роте», мне сначала мнилось, что грозящая советскому государству реальная опасность поражения в войне сведет до минимума его репрессивные вожделения. Но уже в августе один из наших товарищей-литераторов был вызван из строя в особый отдел, и больше его никто никогда не видел. Нет, природа этой власти неизменна на всех этапах.

Первые же дни продвижения в крестьянском обличье побудили нас выработать новую тактику. Опыт показал, что останавливаться на ночлег следует, только твердо убедившись, что немцев в этом селении нет. И проситься под крышу надо не всем вместе, а по одному, по двое у разных хозяев, но по соседству, причем желательно — на окраине селения. Чисто эмпирически мы быстро пришли к выводу, что в бедных домах к нашему брату окруженцу относятся куда лучше, чем в зажиточных, и делятся едой намного охотнее. И еще мы убедились в том, что наше появление в любой деревне, прийдись оно даже на поздние сумерки и остановись мы на ночлег у самой околицы, все равно не пройдет незамеченным для остальных жителей.

В этом смысле мне памятна интересная ночная беседа, которую нам пришлось вести в большой деревне на третью ночь после предательства Матюхина. Едва мы с Фурманским еще засветло обосновались на полу в горнице у какого-то нищего бобыля, как к нему прибежал чей-то мальчонка лет тринадцати.

— Чего тебе? — удивился наш хозяин.

Но мальчонка не отвечал и мялся, хитро поглядывая на нас.

— Меня Иван Васильевич за вами послал, — признался он в конце концов, обращаясь к Фурманскому. — И за вами, — добавил он, глянув на меня.

— Это староста, значит, вами интересуется, — пояснил наш хозяин. — В субботу немцы приезжали, так вот его над нами начальником поставили.

— Скажи Ивану Васильевичу, что мы рады будем с ним повидаться вон там, на бревнах, — на всякий случай уклонился от визита к местной власти Фурманский, кивнув в сторону полянки перед домом.

Мальчонка убежал, а я тем временем сходил в соседнюю избу, где располагались на ночлег Джавад, Аспирант и Фаня.

— Типичная провокация, — уверенно заявила Фаня, когда я рассказал им о странном приглашении. — Староста, конечно, не придет, а нам лучше убраться отсюда, пока не поздно.

Но Иван Васильевич пришел и оказался мужиком весьма неглупым и притом — с добрыми намерениями. Узнав, что в деревне ночуют окруженцы, он решил с нами встретиться. «Может, люди понимающие, совет дельный дадут», — объяснил он. Его беспокоила судьба колхозного урожая, убранного накануне прихода немцев. Сдать поставки не успели, и как теперь быть — неизвестно. Едва обозначилась проблема колхозного зерна, как Фаня, в последние дни удивлявшая нас своей замкнутостью, особенно когда мы проклинали при ней Матюхина, вдруг оживилась, вскочила с бревна, на котором мы все сидели, и, став перед старостой в позу обличения, неожиданно стала произносить речь, да еще в какой-то пошлой митинговой манере, рубя рукой воздух и повторяя концы фраз. Она с жаром говорила о том, что скоро придут наши, что колхозный строй нерушим, что Иван Васильевич ответит перед государством за каждое зернышко, и еще о многом в том же духе, пока Джавад не возмутился и не ляпнул, как всегда, когда был раздражен, с сильным акцентом:

— Памалчи, дура!..

Наступила неловкая пауза, которую нарушил я, стараясь перевести разговор на деловые рельсы. Моя мысль заключалась в том, что, пока немцы не вывезли к себе в фатерлянд все содержимое колхозных закромов, самое разумное, наверно, раздать весь колхозный урожай по дворам. Мои спутники меня поддержали. Иван Васильевич поблагодарил нас за, как он выразился, «моральную поддержку», поскольку и сам склонялся к такому решению.

— Колхозное добро, — сказал он, — при любом строе сподручнее отобрать. Что при коммунистах, что при фашистах…

Мы распрощались с ним, преисполненные лучших чувств, а он напоследок искренно пожелал нам благополучно перейти фронт.

Так что с немецким старостой у нас получилось полное взаимопонимание, чего нельзя было сказать про наши взаимоотношения с пламенной комсомолкой Фаней, которая почла за благо назавтра же с нами расстаться.

Произошло это совершенно неожиданно, хотя, когда я теперь, через полстолетия, хочу заново осмыслить этот феномен воспаленного войной женского самолюбия, в котором жажда самоутверждения соперничала с жаждой подчинения, мне кажется, что Фаня и не могла поступить иначе. Мы были свидетелями ее собачьей покорности мерзавцу, и потому ей было лучше без нас. И она отмежевалась от нас.

А произошло это так. Теперь, когда мы из ночных воинов превратились в дневных странников, в поле нашего зрения сразу попало множество самого пестрого народа. Мы теперь что ни вечер общались с колхозниками, все с новыми и новыми людьми, которые давали нам приют и пропитание. Ну и кроме того, дорога то и дело сталкивала нас с окруженцами, как и мы, одетыми черт знает во что, представителями самых разных социальных и возрастных групп. Многие из них уже тщетно пытались просочиться сквозь немецкие боевые порядки на востоке и брели теперь на северо-запад, в сторону Вязьмы, где, по слухам, еще дрались в окружении наши войска, или на юго-запад, в брянские леса, где, по слухам, действовали партизаны. Но встречались приверженцы и других маршрутов.

Рядом с двумя такими парнями, идущими почему-то на северо-восток, мы устроили в тот день свой получасовой привал. И, вот она, лотерея войны, — этих тридцати минут оказалось достаточно, чтобы Фаня нашла с ними общий язык и они взяли ее с собой. Поскольку мы все спасались «втемную», ничего не ведая о положении на фронте и об оптимальных возможностях его перейти, не зная даже толком, в чьих же руках Москва, такую внезапную смену спутников и маршрута никто тогда не посчитал бы изменой.

В тот день у нас были еще две памятные встречи. Одна из них весьма знаменательна, а по нашим нынешним меркам, даже «актуальна». Дорога, по которой мы тогда шли, пересекалась под острым углом с другой дорогой, сходного направления. По ней шагал одинокий путник, который, чем меньше становилось расстояние между нами, тем чаще поглядывал на нашего Джавада. А надо сказать, что Джавад, получивший при обмене за свою шинель довольно приличный армяк, очень походил в нем на библейского пастуха. Окладистая черная борода и срезанный в лесу внушительный посох усиливали это сходство. Может быть, поэтому он и привлек внимание незнакомца? Но ведь и Джавад, в чем я вскоре убедился, в свою очередь тоже внимательно поглядывает на того путника. Чем-то, очевидно, они заинтересовали друг друга.

Загадка вскоре разрешилась. Когда расстояние между ними сократилось до нескольких метров, Джавад обратился к тому человеку, тоже, кстати, бородатому и тоже — жгучему брюнету восточного типа, с какой-то гортанной фразой. Тот лаконично отозвался, и оба бросились друг другу в объятия. Дело в том, что они оказались земляками. И хотя тот человек был не армянин, а азербайджанец, но каким-то шестым чувством каждый угадал в другом близкого соседа. Оба они были из армянской провинции Зангезур, где села обеих национальностей иной раз расположены на противоположных склонах одной горы и где единство условий существования всегда было для местных жителей фактором куда более действенным, нежели предрассудки национальной розни.

Между тем пора было двигаться дальше, а земляки никак не могли наговориться. Помню, я тогда подумал о том, какие хрестоматийно чистые сюжеты предлагает нам иной раз история. Здесь, на исконно русской земле, в глубоком тылу у немцев, общность исторических судеб двух кавказских народов неожиданно получила столь трогательное, столь человечное проявление.

К сожалению, азербайджанец не пошел с нами, потому что еще не потерял надежды найти свой полк, остатки которого, по его сведениям, отступили на север. Расставались они с Джавадом еще душевнее, чем знакомились.

Последняя знаменательная встреча того дня произошла в лесу, где нам посчастливилось укрыться от мокрого снега и устроить перекур, благо накануне мы обзавелись у добрых людей махоркой, которая после сухих листьев, завернутых в подобранную листовку, показалась нам изысканной роскошью. Только мы расположились под деревом с густой кроной, как позади нас бесшумно возникли три бравых молодца, непривычно для нашего глаза экипированные и сверх всякой меры нагруженные ладно пригнанной поклажей. Все трое были вооружены впервые мною тогда увиденными советскими автоматами ППШ. На наши самые элементарные вопросы — кто такие, откуда, куда — они старались не отвечать, а опознав в нас окруженцев, сами принялись подробно и со знанием дела расспрашивать нас о здешней ситуации.

Сколько бы они ни темнили, из дальнейшего разговора стало ясно, что эти трое — наша парашютно-десантная группа, заброшенная во вражеский тыл с диверсионной целью. Голодны они были как черти и все время поглядывали на холщовую сумку Джавада, откуда тот невзначай достал кусок хлеба. У каждого из нас теперь было нечто вроде продовольственного мешочка на веревке, перекинутой через плечо. За это мы тоже не раз мысленно благодарили учительницу, предусмотревшую необходимость для окруженца такой сумы. Теперь по утрам, прощаясь с приютившими нас на ночь хозяевами, мы почти всегда клали в нее что-нибудь съестное. Поистине щедрое русское гостеприимство в те времена еще не сменилось послевоенной скаредной расчетливостью.

Пришлось отдать парашютистам все наши запасы еды, а пока они с жадностью насыщались, мы засыпали их вопросами о Москве — правда ли, она сдана? Вместо ответа они перемигнулись, посмотрели на часы и, продолжая жевать, быстренько развернули свою рацию. Специально для нас, в благодарность за угощение. И когда я услышал в наушниках знакомые слова: «Говорит Москва!..», конечно, у меня перехватило горло от волнения. Значит, еще не все потеряно, значит, еще есть смысл сопротивляться напастям судьбы, значит, немцы поторопились и выдали желаемое за действительное!.. Впервые мы тогда узнали о событиях 16 октября, о «московском драпе», как их потом окрестили, но на этот счет у наших парашютистов были лишь самые общие сведения.

Попрощались мы с ними, воодушевленные главной вестью — Москва продолжает сражаться. А раз так — и для нас не все потеряно!

А потом опять пошли невезучие дни. То есть в результате они оказывались очень даже везучими, ибо выпадавшие на них острые критические ситуации в конце концов благополучно разрешались и мы оставались живы. Но почему-то все-таки бывали дни, когда опасности преследовали нас особенно рьяно. Вот и тот день, о котором я хочу сейчас рассказать, был как-то излишне мрачен.

Собственно, неприятности у нас начались еще накануне вечером. По географическому раскладу нам выпало в тот раз заночевать в большом селе. Немцев там не было — их гарнизон размещался в соседнем поселке, но размеры селения меня смущали: такой крупный колхоз не мог не привлекать к себе постоянного внимания оккупантов. Однако идти дальше мы были уже не в силах, К тому же погода портилась и быстро темнело.

Но вот незадача: в какую бы избу мы ни стучались в поисках ночлега, нам всюду отвечали одно и то же:

— Идите в сельсовет. Староста распорядился туда направлять вашего брата. Там и накормят вас, и печка там топится…

Дом сельсовета — значит, в самом центре, у всех на виду. Чем-то мне такой оборот был не по душе. И мы вопреки распоряжению старосты все-таки напросились все четверо к хозяину покосившейся развалюхи на самом краю села, по существу, на выселках. Грязь в том доме царила вековечная, и, кроме картошки, никакой еды не нашлось. Но мы улеглись на полу, довольные и таким исходом.

А на рассвете хозяин нас прогнал.

— Уходите скорее, а то и мне за вас попадет, — испуганно говорил он. — Никак немцы пожаловали. — И как бы подтверждая его слова, со стороны деревни донесся глухой взрыв. — Вон, опять!

Нас как ветром сдуло.

На улице было сыро и неприветливо. Мы долго стояли в низине возле одинокой раскидистой ивы и прислушивались к тому, что делается в деревне, расположенной на возвышенности. Неожиданно оттуда, с горки, послышались понукания и из утреннего тумана возникла едущая в нашу сторону телега. Рядом с лошадью понуро шла маленькая женщина. Когда она поравнялась с нами, мы ее окликнули, чем смертельно напугали. Она метнулась было в сторону, но тут же вернулась к телеге, на которой недвижимо лежал человек. Судя по всему, он был без сознания.

Быстро уяснив, с кем она имеет дело, женщина рассказала нам, что на рассвете к сельсовету подъехала большая грузовая машина с пьяными немцами. Первым делом они разбили в сельсовете окно и бросили внутрь гранату, а когда после взрыва из избы через другие окна стали выскакивать и разбегаться уцелевшие и легко раненные окруженцы, гитлеровцы с хохотом гонялись за ними и сажали их в кузов.

— Очень уж они веселились, — укоризненно добавила она. — Сколько там внутри наших осталось, не знаю, а вот этого, — обернулась она к телеге, — я у себя на огороде нашла… Аккурат накануне у старосты лошадь выпросила, в лес за хворостом съездить, пошла за репой, глянь, он лежит. В ногу его садануло. Только повязала ему рану, он и память потерял. Офицер! Капитан… Но, говорит, документов при нем нету… А немцы еще одну гранату в сельсовет швырнули и уехали. Сказали, потом приедут обратно. Вот я и решила, пока их нет, свезу-ка я его к снохе в лесничество, авось там поправится…

Мужество и решимость случайно встреченной нами маленькой женщины словно делали еще очевиднее нашу несостоятельность в этой терзающей душу ситуации. Снова судьба предложила нам испытать убийственное чувство полной личной беспомощности, трагической обреченности на бездействие перед лицом нагло вершащей свое дело беды. Мне невольно вспомнилась наша вторая ночь в окружении.

Представьте себе поле проигранного боя, поле, усеянное сотнями раненых, брошенных своими на произвол судьбы. Фронт откатился сразу куда-то далеко-далеко, его даже не слышно. А мы трое осторожно пробираемся среди несчастных, распростертых на подернутой инеем траве, среди испытывающих смертную муку, стонущих, проклинающих все на свете людей. И мы лишены какой бы то ни было возможности облегчить их участь. Они знают — утром придут немцы хоронить своих. А к ним уже никто не придет… И все-таки они смотрят на нас с надеждой, с верой, с мольбой. А у нас нет для них даже слов утешения, потому что любые слова тут — ложь. Ситуация, когда все тщетно…

Скромный подвиг маленькой женщины и восхитил нас, и поверг в уныние. Я долго потом шел молча, не соблюдая даже обычных мер предосторожности, необходимых на дороге, лишь механически сверяясь изредка со стрелкой компаса. И так же механически, увидав на дороге подкову, нагнулся, зачем-то поднял ее и зашагал дальше, Так я и шел, как всегда, впереди, но вопреки выработавшейся уже привычке не глядя по сторонам, то есть не собирая «разведданных о противнике», а погруженный в свои невеселые думы. Даже по существу не отдавая себе отчета, зачем несу в руке подкову. Между тем многое вокруг, как я потом понял, свидетельствовало о том, что мы приближаемся к железной дороге, а следовательно, вероятность встречи с немцами возрастает во много раз. Тот немолодой фельдфебель увидал меня первым, и когда я после его восклицания поднял голову, он уже смотрел на меня хитрым оценивающим взглядом, как бы намереваясь представить мою персону всему обществу — своим солдатам, сидящим рядком вдоль обочины на старых шпалах и что-то мастерившим под его руководством. Я невольно остановился.

— Хо! — произнес он, слегка ерничая. — Русски зольдат… Стрелил!.. — И обращаясь к своим, прищурил один глаз, сделав при этом указательным пальцем такое движение, будто нажал на спусковой крючок. — Стрелил… — повторил он уже тоном, не допускающим сомнения, внимательно глядя на меня.

Я отрицательно помотал головой.

— Каин русски зольдат? — не скрывая иронии, мол, меня не проведешь, произнес он, что называется, на публику.

Вместо ответа я одной рукой ткнул себя в грудь, другой показал на своих спутников и изобразил такое движение, будто копаю лопатой землю. Мол, мы идем с оборонных работ — такой народ мы и впрямь часто встречали на дорогах.

Фельдфебель вопросительно посмотрел на своих — верить или нет? И тут меня осенило. Я решительно шагнул к фельдфебелю и протянул ему подкову, которую, не сознавая того, все еще держал в руке.

— Хо! — опешил фельдфебель, но подкову взял. Она и в самом деле выглядела приятно — гладкая, блестящая, целенькая. — Айн бауер?! — не без удивления согласился он, видимо, сочтя такой довод убедительным. Он немного помолчал, словно что-то вспоминая, затем, старательно произнося каждое слово, выматерился по-русски и, разрешающе махнув рукой, скомандовал нам: — Раусе!..

На ватных ногах мы заковыляли дальше, стараясь не очень торопиться, но и не мешкать особенно, чтобы скрыться за деревьями, пока фельдфебель не передумал. А за деревьями нам открылась железнодорожная насыпь, перевалив через которую, мы, уже не таясь, дали деру.

Произошло это возле станции Бабынино, которую я после войны несколько раз проезжал по пути в Киев. И каждый раз, когда я вспоминаю этот, в результате безобидный, но не безразличный для самопознания эпизод, я думаю о том таинственном импульсе, который повелел мне без всякой надобности поднять на дороге подкову и нести ее потом не менее пяти километров.

Как же не стать на войне фаталистом? Как не проникнуться фронтовыми суевериями?

Год спустя, уже на Волховском фронте, мне рассказали в одной из наших частей про мальчика — сына полка, которого считали заговоренным от смерти, из стольких переделок выходил он целым и невредимым. Больше того, однажды ему удалось чудом спасти и своих товарищей, когда его рота, с трех сторон обложенная немцами, могла избежать полного уничтожения, лишь уйдя по открытой местности в восточном направлении. Однако два бойца, попытавшиеся поступить именно так, уже через минуту жестоко поплатились за свою поспешность. Там оказалось минное поле. И все же иного выхода не было.

Рассказывали, что политрук, дождавшись сумерек, поцеловал «заговоренного» мальчика в лоб и пустил его вперед, указав общее направление марша. Дело было поздней осенью. В тот день первый снежок аккуратно присыпал землю, спрятав ее и без того скрытую адскую начинку от взоров людских. И мальчик, подчиняясь какому-то внутреннему голосу, то и дело петляя, благополучно пересек минное поле из конца в конец. И вся рота осторожно, гуськом, проделала за ним этот путь след в след. Каждый старательно повторял шаги идущего впереди, так что со стороны это шествие напоминало какой-то сюрреалистический балет. Так, благодаря «заговоренному» мальчику никто больше тогда не погиб и даже раненых удалось вынести. А через несколько дней этого мальчика настигла шальная пуля, когда он, наклонясь над своим котелком, обедал в укрытии.

Нам и самим вскоре довелось пробежаться по краю минного поля, но об этом чуть после. А пока еще два слова об Аспиранте.

До сих пор для меня является загадкой, как и почему Аспирант с нами расстался. Вроде бы отношения у нас с самого начала сложились вполне дружеские, да и множество общих переживаний, казалось бы, уже связывало нас крепкими узами. Но так или иначе, после ночлега в какой-то деревне, теперь уже не припомню ее названия, Аспирант неожиданно исчез.

Как всегда, наша четверка с вечера попросилась в разные избы. Мы с Джавадом спали в одной, Фурманский в другой, Аспирант в третьей. А утром его на месте встречи не оказалось. Мы прождали его с полчаса, а потом решили, что он проспал условленное время, и заглянули в дом, где он ночевал. Но хозяева — люди, не внушавшие никаких подозрений, — удивились нашему приходу: «Ваш товарищ давно ушел…» Мы еще немного подождали на всякий случай, а потом, ничего не поделаешь, отправились в путь. Опять, как с самого начала, втроем.

До обидного глупо, что, даже будучи обязаны Аспиранту жизнью, ибо это он помешал Матюхину заработать на нас капитал у немцев, мы так и не узнали его имени и фамилии. Аспирант и Аспирант… А хватились, только попав в Москву. Связались с университетом, но ничего толком не выяснили. С биофака в ополчение ушли несколько аспирантов, поди разберись, какой «наш» и кому из них посчастливилось выйти из окружения. Что касается Фани Г., студентки химфака, та, как мы узнали с достоверностью, — вышла. Относительно же Аспиранта все было неопределенно.

Еще больше забегая вперед, скажу, что в 1985 году, после моей публикации о «писательской роте» в «Новом мире», я получил письмо от одной из бывших университетских активисток, которая собирала и хранила сведения о своих однокашниках, ушедших в ополчение. Я запросил ее о «нашем» Аспиранте. По ее данным, получалось, что «наш» аспирант, впоследствии профессор ихтиологии N, в сорок первом году благополучно выбрался из окружения. Но проверить правильность этой идентификации не удалось — к тому времени названного профессора уже не было в живых.

Итак, наша троица продолжала упорно двигаться на восток. Но прежде чем перейти фронт, нам пришлось преодолеть еще немало всякого рода препятствий. Одним из них явилась Ока. А вышли мы к ней уже в конце октября, когда не только по ночам, но и днем бывала минусовая температура, причем вышли как раз напротив раскинувшегося на высоком берегу большущего села Корекозево, где, по рассказам местных жителей, стоял крупный немецкий гарнизон. Моста там не было (да если бы и был, то, конечно же, строго охранялся бы), так что переправа через такую водную преграду представляла для нас почти неразрешимую проблему.

И снова нас выручили народная доброта и отзывчивость. Какая-то сердобольная тетка, заметив с горки, как мы мечемся по противоположному заснеженному берегу, и сразу поняв, что мы окруженцы, на свой страх и риск пригнала нам свою лодочку, рассчитанную всего лишь на двоих. Из-за этого пришлось нам трижды гонять хрупкую посудину туда-сюда, пока мы все переправились. Днем! Под самым носом у немцев! До сих пор диву даюсь, как хозяйка лодки решилась на такое. Да, было это в день Николы Зимнего, и ей хотелось сделать доброе дело в честь высоко чтимого святого. И все-таки она, наверно, не понимала, с каким риском связан ее альтруизм. Так или иначе, я благодарен ей по сей день…

От той поры сохранилось в памяти еще одно происшествие. Как-то днем, обходя стороной Калугу и продвигаясь по совершенно пустынной проселочной дороге, мы решили устроить небольшой привал и расположились в придорожных кустах. Кругом парила тишина, все располагало к безмятежным воспоминаниям. Почему-то мне вдруг захотелось рассказать Павлу и Джаваду о том, как в детстве жизнь впервые столкнула меня с германским вермахтом. Было это в 1918 году на Украине, оккупированной тогда немецкими войсками.

Мы немного поговорили о том, что, в сущности, между двумя мировыми войнами пролегла всего лишь жизнь одного поколения. Но как за это время изменился нравственный уклад обеих воюющих наций, насколько кровожаднее стала мораль, насколько свирепее — идеология. Мы еще какое-то время порассуждали о тотальном характере нынешней войны, а потом достали из своих мешочков всю наличную провизию куски хлеба, несколько припасенных картофелин, пару капустных кочерыжек и, полулежа на земле, в полном молчании принялись поглощать эту нехитрую снедь.

Во внезапности вторжения в такую мирную мизансцену того эсэсовца было действительно что-то театрально нарочитое. Судите сами — шагах в десяти от нас кусты внезапно раздвинулись, и перед нами предстало нечто эстетически совершенное, порожденное иной жизнью, иным способом существования. Представьте себе необычайной грациозности мышиной масти кобылу и всадника на ней — холеного сероглазого блондина в элегантном мышиного оттенка мундире. Одной рукой он небрежно держал поводья, в другой была фуражка.

Произошла немая сцена. Опешивший эсэсовец с презрением и ужасом смотрел на нас — трех грязных оборванцев, по самые глаза обросших щетиной дикарей, встреча с которыми на пустынной дороге не сулила ему ничего привлекательного, тем более что «шмайссер» висел у него за спиной, а не на груди. Вряд ли в тот момент он ощущал себя носителем изысканно подобранной темно-серой гаммы, но мне этот иноземный всадник, даже в тех обстоятельствах, показался явлением именно такого порядка. Наверно, со стороны подобная сцена могла быть воспринята как наглядный символ столкновения европейского аристократизма с азиатской дикостью, прусской надменности с нашей нищей непритязательностью. Но именно поэтому внезапное явление нам эсэсовца вызвало во мне не столько испуг, сколько злость. Уж очень он был убежден в своем арийском превосходстве над нами.

И все же, когда Джавад, всем своим обликом напоминая скорее первобытного пастуха, нежели доцента-физика, решительно поднялся и пошел прямо на эсэсовца, громко вопрошая: «Где Калуга? Где Калуга?» — тот показал рукой куда-то за спину, крикнул: «Дорт!.. Дорт!..» — и поспешно ускакал прочь.

Что ж, он продолжал свою послеобеденную верховую прогулку, а мы продолжали свою обеденную трапезу. Каждому свое…

Описанная сцена продолжалась считанные секунды, но я вот уже полвека почему-то вспоминаю ее, и каждый раз она выплывает для меня из прошлого во всех деталях. И по сей день мне очень хочется узнать, как сложилась дальнейшая судьба этого надменного колонизатора славянских земель.

А мы тогда еще немного посидели, отдохнули и двинулись дальше.

5

В шесть лет я испытал нечто такое, что запечатлелось в памяти на всю жизнь, ибо стало первой встречей моего детского пугливого сознания с Историей, с характерным для революционной поры броуновским движением людских масс, с делами и событиями, которые уже никак не укладывались в привычные рамки семейного порядка вещей. Отправным моментом моего первого приобщения к царящей в мире жестокой борьбе стал для меня переход через фронт. Через советско-германский фронт.

Это — осень 1918 года. Мы-я, мама, тетя и сестра (она на два года старше меня) — пробираемся из голодного большевистского Ельца на оккупированную немцами сытую Украину, где застрял почему-то оказавшийся там отец. Последнее, чудом дошедшее письмо от него было из Харькова. Он звал нас к себе.

Было в этом предприятии что-то бездумно авантюрное, отчаянное, даже залихватское и в то же время — вполне типичное для той поры. Революция словно пробудила даже в самых смирных людях какое-то географическое беспокойство, охоту к перемене мест, жажду риска, потребность испытать неизведанное. Вся страна пришла в движение, не говоря уже о мешочниках, тучами осаждавших редкие, не признающие никаких расписаний, шальные поезда, с чем мы столкнулись в первый же день путешествия.

После нескольких мучительных пересадок с железной дорогой нам пришлось распрощаться ради обычной деревенской телеги. Медленно, обходными путями, петляя глухими проселками, наш нескончаемый обоз продвигается к демаркационной линии. Вот она, последняя советская застава. В лесу прямо на телегах происходит досмотр поклажи и обыск: как бы несчастные переселенцы вроде нас не увезли на территорию оккупантов нечто такое, что составляет достояние республики.

Я сжимаю в руке свой крохотный чемоданчик, ключ от которого хранится у сестры. Не дожидаясь, пока его отопрут, нетерпеливый молодой парень в кубанке — его все называют «товарищ комиссар» — рукояткой нагана напрочь сшибает с моего чемоданчика замок. Он даже не скрывает своего разочарования при виде высыпавшихся детских игрушек. Однако что-то из вещей, уже не помню что, он все-таки у нас отобрал, реквизировал, как тогда говорили, даже не посчитав нужным объяснить, на каком основании.

Наш обоз снова трогается в путь. Мы уже на оккупированной немцами земле. После лесного безлюдья выезжаем на дорогу с оживленным движением. Все чаше встречаются крепкие иноземные фуры с парной упряжью без дуг и с двумя немецкими солдатами на козлах. Чувствуется близость большой железнодорожной станции. Так и есть, вот вокзал с немецким часовым у входа. Нас — двух женщин с двумя детьми — он пускает внутрь беспрепятственно. После российских станционных зданий, заплеванных, загаженных, забитых демобилизованными солдатами, дезертирами и мешочниками, тут бросаются в глаза малолюдье, порядок, чистота.

Мы выходим на перрон, вдоль которого на первом пути замерла длинная череда товарных вагонов непривычной для нашего глаза конфигурации — немецкий воинский эшелон, готовый к отправлению. Возле одной из теплушек о чем-то оживленно беседуют два офицера в странных, доселе виданных мною только на картинках касках. И тут происходит чудо. Наша тетя Маня, несколько лет назад окончившая медицинский факультет в Цюрихе, смело подходит к офицерам и обращается к ним по-немецки. Те учтиво козыряют ей, кивают головой и показывают на белую санитарную теплушку с красным крестом на двери, что-то дружно подтверждая и всем своим видом выражая согласие.

Нужно ли добавлять, что этот эшелон направлялся в сторону Харькова и что он доставил нас почти до места назначения без всяких хлопот.

Между прочим, вскоре после нашего отъезда из Ельца туда, прорвав фронт, нагрянул конный корпус белого генерала Мамонтова, который вырезал почти все еврейское население города.

А вспомнил я обо всем этом ровно двадцать три года спустя, когда мне — тоже осенью — довелось снова переходить, только на этот раз уже германо-советский фронт.

На правом берегу Оки по каким-то трудно определимым признакам впервые стала ощутимой близость фронта. Обнадеженные, мы увеличили протяженность переходов. В один прекрасный вечер до нас, впервые за все это время, донеслись звуки артиллерийской дуэли. Мы взяли азимут на дальние выстрелы и решили не останавливаться на ночлег. Следующие часа два мы почти бежали.

Артиллерийская дуэль затихла, но мы решили продолжать свой марш в том же направлении. Глубокая ночь застала нас на окраине какой-то деревни. Необходимо было напиться, и, пренебрегая осторожностью, мы постучались в чье-то окошко. Никакого ответа. Мы снова постучались. Тишина. В конце концов, наш настойчивый стук возымел действие. Дверь избы чуть приотворилась, и мужской голос тихо спросил:

— Ну, чего надо?

Мы объяснили. Хозяин вынес на крылечко ведро с водой и сам заговорил с нами. Он думал, что пришли немцы, и был рад, что ошибся. Волнение сделало его словоохотливым. Оказывается, еще вчера в этой деревне были наши. Но им здесь грозило окружение, и пришел приказ отойти. Однако пока немцы сюда не совались.

Нам не верилось — мы на ничьей земле!

И мы заторопились дальше — по дороге, ведущей в соседнее село, где якобы еще вчера стоял штаб полка. Мы бежали и мысленно молились — только бы это не оказалось фикцией. Но что там происходит, почему с той стороны доносятся какие-то крики?..

Пришлось остановиться и прислушаться. Крики то возникали, то прекращались, и мы никак не могли установить их природу. Где-то в стороне от дороги, судя по всему, в чистом поле кто-то кого-то гневно распекал. И похоже — по-русски…

Боже мой! Так: ведь это же матерщина!..

Теперь мы уже бежали по полю, по стерне. Мы бежали прямо на на родной русский мат. И с каждой минутой все больше и больше убеждались, что это ругань вдохновенная, изощренная, с обилием новаций и вариаций. В восторге от такой виртуозности, мы тоже принялись что-то кричать на бегу, вроде:

— Мы из окружения!.. Мы — ополченцы!.. Мы — свои!..

Вскоре из ночного мрака перед нами возникла запряженная понурой лошадкой телега с двумя седоками. Ошарашенные нашим внезапным появлением, они поначалу не произнесли ни слова, но потом уже знакомый нам голос виртуоза опять разразился многословной бранью, теперь уже по нашему адресу.

— Сейчас узнаем, какие вы свои… Дезертиры небось или, того хуже, шпионы. Ишь, манеру взяли, по минным полям пластают…

И дальше последовала такая словесность, что лучше ее здесь не приводить.

Как потом выяснилось, это был ротный старшина, который с вечера повез боевому охранению ужин в термосе, однако неопытный возница в темноте сбился с дороги и заехал на минное поле. Когда это обнаружилось, решено было не рисковать и не двигаться с места, пока на рассвете не придут саперы.

Итак, мы перешли фронт, не зная того, по минному полю. То ли мы были такие везучие, что никто из нас троих при этом не пострадал, то ли саперы, ставившие мины, не очень-то усердствовали. Второе больше походило на истину, хотя на рассвете, когда они же нас и вызволяли оттуда, я видел следы их работы — свежеприсыпанные лунки. Правда, лунок было совсем не густо, но все же вполне достаточно, чтобы всем нам подорваться.

Впоследствии я с содроганием вспоминал об этом, но тогда ликование — наконец-то мы у своих! — заслонило собой все, в том числе и будничность протекания этого, быть может, самого значительного в наших биографиях события. В первые часы состояние эйфории вообще намного перекрывало все те эмоции, которые порождала текущая проза жизни, сразу давшая нам почувствовать, что статус окруженца не такая уж привлекательная штука.

В штабной избе стрелкового батальона, куда нас привели рано утром, никто даже не поздравил нас с благополучным возвращением под отечественные знамена. Уже в этом молчаливом отчуждении чувствовалось что-то глубоко бесчеловечное, противоречащее общепринятым представлениям о воинской чести. Больше того, никто не проявил ни к нашим персонам, ни к нашим злоключениям в немецком тылу ни малейшего интереса. Вместо естественного любопытства, которое мы с восторгом удовлетворили бы, ибо нас распирало от накопленных впечатлений и небывалых переживаний, хмурые взгляды, заведомое недоверие и нескрываемая досада — возись теперь с вами…

Когда нас стали обыскивать, я утаил компас, который был у меня на руке, но мы, разумеется, сами вынули из карманов и отдали старшине по «лимонке». После чего относиться к нам стали с еще большей подозрительностью. Нам даже не предложили поесть, хотя ПНШ наворачивал при нас за обе щеки.

В разведотделе дивизии, располагавшемся в большой деревне восточнее железной дороги Тула-Алексин, куда нас по телефонному приказу какого-то начальства срочно отправили на полуторке, так и не накормив, разговор был тоже без каких бы то ни было сантиментов, но, по крайней мере, деловой. С нами проводил работу, с каждым в отдельности, майор, суровый, но толковый человек. Его интересовали конкретные сведения — где и что мы видели по ту сторону фронта в последние дни.

По моей просьбе майор не без сомнения, но все же положил передо мной двухверстку, и я, сдававший когда-то в техникуме топографию, довольно связно, что меня самого удивило, «доложил обстановку». Майор поблагодарил, что не помешало ему тут же отправить меня вместе с Джавадом и Павлом под замок.

Нас препроводили в какой-то полутемный каменный сарайчик, где уже томились на соломе несколько окруженцев, и заперли снаружи. Потом в течение дня в наш сарайчик раз за разом приводили все новые и новые партии окруженцев. Ближе к вечеру нас всех вывели на оправку, пересчитали и выдали нам хлеб — по буханке на троих. К ночи нашего брата набилось в сарайчике столько, что сидеть уже было негде, и большинству пришлось стоять, дожидаясь своей очереди на получасовой отдых возле стенки на полу. Но даже после такой передышки мы едва не теряли сознания от недостатка кислорода. Ведь нас в этом тесном помещении набралось больше сотни. К слову сказать, преобладали ополченцы, но из других районных формирований столицы. Из Краснопресненской дивизии, кроме нас троих, не было никого.

Сам по себе факт массового перехода окруженцев, через фронт на участке обороны едва ли не одного полка был достоин осмысления. Он свидетельствовал о том, что наши люди, преимущественно московские ополченцы, даже имевшие грамотных командиров, тем не менее очень чутко реагировали на динамику военных действий. А потому, как только в боевых порядках немцев появлялся хоть малейший зазор, так окруженцы дружно устремлялись в эту лазейку.

Но в ту пору это явление воспринималось нашим военным начальством не столько как достоинство уже разгромленного столичного ополчения, сколько как досадная напасть. Поди знай, что делать с этими толпами необученных и в большинстве своем немолодых, а потому достаточно искушенных житейски бойцов, вдруг хлынувших оттуда, с той стороны, иначе говоря — с оккупированной врагом территории. И потому главной установкой начальства в этом вопросе стало — рассматривать нас прежде всего как потенциальных лазутчиков неприятеля.

Утром мы это ощутили в полную меру. Нас наконец-то вывели на свежий воздух, построили, опять пересчитали и окружили конвоем автоматчиков из взвода управления. Именно в то утро я впервые услышал, да еще применительно к своей особе, знаменитую словесную формулу, бывшую много лет как бы девизом всей нашей жизни: «Шаг вправо, шаг влево считается побегом…»

Казалось бы, широко применяемая немцами с самого начала войны стратегия захвата в клещи наших крупных воинских группировок с последующим их дроблением на мелкие части (что было тогда предметом постоянных толкований на любом уровне приобщения к военному делу, а уж у нас, в «писательской роте», и говорить нечего), казалось бы, такая стратегия противника должна была побудить советское командование срочно обучить личный состав действиям в окружении, тактике поведения во вражеском кольце. Но так как в основе советской стратегической доктрины лежала идея «войны малой кровью», и притом «на территории противника», такие слова, как «окружение» и тем более «плен», в качестве уставных терминов из нашего обихода изгонялись.

В плену у немцев уже тогда томилось несколько миллионов советских воинов, но это на деле. В нашей же политической практике просто избегали понятия «плен». Пленных как бы не было. С окруженцами оказалось сложнее — они-то были, и с ними надо было что-то делать.

И вот нашу колонну ведут по шоссе Тула-Москва. По слухам — в Серпухов, на пункт сбора. Переход рассчитан на трое суток. Питание — хлеб и вода. Дневки — в чистом поле. Изможденные месяцем скитаний по немецким тылам, вдрызг простуженные, с отмороженными пальцами на руках и ногах, страдающие колитом от непомерных доз сырой мерзлой капусты и сырых грибов, мы явно не годимся для подобного испытания. Но поди объясни это начальнику конвоя. Поди растолкуй ему этот психологический парадокс: очутившись на своей земле, мы сразу лишились физических сил. Там, в окружении, организм, наверно, выдержал бы еще и не такие лишения. Здесь же он решительно забастовал.

Чего там долго оправдываться: мы сбежали из колонны. Возле какой-то деревни, воспользовавшись дружелюбием конвойных, в тайниках души сочувствовавших нашему брату, мы трое незаметно смылись. После двух бессонных ночей и жалкой хлебной пайки, единственной за двое суток, необходимо было поесть и поспать.

Но тут мы столкнулись еще с одним парадоксом. Насколько участливо, даже «жалостливо» относилось к нам население «там», настолько же неприветливо оно встречало нас «здесь». Стоило произнести слова «идем из окружения», как перед нами решительно захлопывались все двери. С большим трудом уговорили мы какую-то солдатскую жену пустить нас на ночь к себе в сени, да и то прибегнув к недостойной демагогии:

— Может, твой тоже просится где-то, голодный, на, ночлег…

Мне и сейчас стыдно тех жалких слов, которыми нам пришлось тогда воспользоваться. Но мы действительно дошли до ручки и не могли уже сделать ни шагу дальше, чем бы это нам ни грозило. А грозило нам многое. Любой сельский милиционер, накрой он такую троицу здесь, у солдатки, без каких-либо документов, конечно же, посчитал бы нас дезертирами и сдал бы куда следует.

А наутро нам редкостно повезло. Едва мы покинули свою солдатку, как обнаружили на шоссе три военных грузовика. Водители остановились здесь, чтобы долить из колодца воды в радиаторы, прежде чем рвануть на Серпухов. Это подтягивалась к столице какая-то кадровая дивизия. Грузовики обслуживали ее тылы, и в этом рейсе их кузовы были доверху загружены большими бумажными пакетами с воинскими сухарями. В отличие от гражданского населения, ни за что не желавшего нам помочь, водители грузовиков, уже побывавшие под огнем, отнеслись к нашей троице по-товарищески и не только вдоволь снабдили нас сухарями, но и пустили, каждый по одному человеку, к себе в кабины. Всю безмерность такой удачи мы оценили, когда убедились, что эти машины беспрепятственно минуют все КПП. И даже при въезде в Серпухов, перед большущим мостом через Оку, охрана не спросила у нас документов.

В наше нынешнее перестроечное время необычайное распространение в прессе приобрел эпитет «судьбоносный». С чьей-то легкой руки это чрезмерно пафосное и несколько старомодное выражение пошло гулять по страницам газет, употребляемое и к месту, и не к месту. А сюда, в мои мемуары, оно попало потому, что, вспомнив сейчас об этих фронтовых водителях, я подумал о той роли, какую они, не ведая того, сыграли в наших биографиях всего лишь за каких-нибудь два-три часа нашего общения. Для нас это была поистине судьбоносная встреча, и, не будь ее, вся дальнейшая жизнь каждого из нас, несомненно, сложилась бы иначе.

А Его Величество Случай уже готовил нам еще одну судьбоносную ситуацию, еще одну добрую встречу.

Едва водители высадили нас на главной площади Серпухова, как где-то рядом отвратительно провыла сирена воздушной тревоги, и над городом завязался грандиозный воздушный бой. После всего пережитого мы не могли себе отказать в подобном зрелище и, как самые беспечные зеваки из мирного времени, стояли среди площади, задрав лица в небо.

Целый месяц мы не видели в небе нашей авиации, если не считать одинокого «ястребка», однажды сиротливо пролетевшего над нами в районе Калуги. А тут над нами крутили невиданную вертикальную карусель десятка полтора наших истребителей, то сближаясь с аналогичным колесом из «мессеров», то удаляясь от него. И всякий раз, как противники расходились там, в небе, перед новой атакой, здесь, на земле, начинали неистовствовать зенитки. Но мы меньше всего думали о том, что нас могут поразить осколки зенитных снарядов, что стоять на открытом месте вот так, без каски, очень опасно и что, наконец, мы, три оборванца, одни на городской площади, и без того должны во время тревоги привлечь к себе внимание. Нам все это не приходило в голову. Ведь мы были уже на своей земле, по эту сторону фронта!

Словом, уже через каких-нибудь десять минут патруль вводил нас в помещение городской комендатуры, а еще через десять дежурный, бегло допросив нас, загадочно скомандовал:

— Отвести их в театр, пусть там с ними разбираются.

И вот мы стоим в полутемном зрительном зале серпуховского городского театра. Комендантский патруль сдал нас, что называется, с рук на руки здешнему караулу и удалился. А мы попали в совершенно новую среду, со своим, уже прочно сложившимся укладом жизни, со своими правилами и традициями. Это и был тот пункт сбора, куда мы направлялись и куда покинутая нами колонна окруженцев еще не дошла.

Все пространство партера, откуда удалены ряды стульев, застроено дощатыми нарами в три яруса, с узкими проходами между ними. На нарах полно людей. Кто спит, кто просто сидит в задумчивости, свесив босые ноги, кто пишет письмо, кто ведет неторопливый разговор с соседями. Говорят здесь о самом обыденном — когда дадут махорку, где будут политзанятия, как насчет обмундирования, отпустят ли на Ноябрьские в город…

— Сейчас придет старшина, поставит вас на довольствие, а вы бы пока себе местечко на нарах присмотрели, — посоветовал нам какой-то доброжелательный человек, по всему судя, из здешних старожилов. — Располагайтесь, привыкайте. Пока проверочку пройдете, глядишь, и весна наступит. — И любезно осведомился: — Вы регистрацию уже прошли? Нет еще! Тогда идите на сцену, там вас запишут в книгу…

Действительно, на освещенной сцене стоял стол, за которым сидел и читал газету немолодой офицер. Когда мы трое поднялись по боковой лесенке и подошли к нему, он отложил газету и с любопытством посмотрел на нас.

— Товарищ капитан! — по всей форме начал Фурманский. — Разрешите обратиться…

— Новенькие!.. — вместо ответа констатировал капитан как-то уж очень по-домашнему, сразу обнаружив тем самым, что он из запаса. — Ну, рассказывайте, кто такие, где угодили в окружение?

— Мы — писатели-ополченцы, — обнадеженный интеллигентностью собеседника, начал Фурманский. — Ушли на фронт в составе писательской роты Краснопресненской дивизии…

— Писательская рота? — переспросил капитан. — Как интересно! — И я уловил в его восклицании легкий оттенок сомнения — уж не разыгрывают ли его эти оборванцы. — Значит, вы член Союза советских писателей? Разрешите узнать, какие же книги написали вы лично?

— Моя фамилия Фурманский, — улыбнулся Павел. — Я драматург. Может быть, слышали о такой пьесе «Маньчжурия — Рига»?

— Да, я москвич, — подтвердил капитан, — и видел такие афиши. Вот только не помню, какого театра? — уже явно экзаменуя Павла, не без ехидства в голосе осведомился он.

— «Нового театра» под руководством Федора Каверина, — развеял его сомнения Фурманский. — Это в Доме правительства, на набережной.

— Ну-с, а вы? — обратился ко мне капитан уже без былой недоверчивости.

— Я критик. Печатался в «Правде», в «Литературной газете», в «Литературном обозрении». Последнее время заведовал библиографией в «Новом мире»… А наш товарищ, — намеренно забежал я вперед, боясь, что Джавад скажет о себе, что он физик, и тогда нас с ним разлучат, — а наш товарищ — армянский поэт Сафразбекян.

Уже склонный нам верить, капитан продолжал нас расспрашивать преимущественно о составе «писательской роты». Он задавал вопросы тем более заинтересованно, что такие имена, как Либединский, Фраерман, Злобин, Зозуля, Бек, что-то говорили его читательскому сердцу.

— Прямо не знаю, что с вами делать, — сказал, завершая расспросы, капитан и занес в журнал наши фамилии с пометкой: «8-я Краснопресненская дивизия народного ополчения г. Москвы, 22-й полк». — Оставлять вас здесь — бессмысленно. У нас ведь только рядовые… Пожалуй, вот что мы сделаем. Направлю-ка я вас на пункт сбора политсостава Западного фронта. Там от вас больше пользы будет. Это в Перхушкове, за Москвой. По Белорусской дороге…

Минут через сорок мы снова шагали по Московскому шоссе, но теперь уже с радостью на сердце и с официальным направлением, в котором штамп и печать удостоверяли наши фамилии и место назначения. Бумага, правда, была одна на троих, но все равно это был документ! И он давал нам право, больше того, он обязывал нас прибыть в Москву…

Не буду здесь рассказывать, как мы тогда добрались по совершенно пустынному шоссе до Подольска. Преимущественно — пешком. А от Подольска — и это было очередное везение — как раз, когда мы пришли на станцию, вот-вот должен был отойти какой-то шальной поезд на Москву. Тем не менее касса была закрыта и, как нам сказали, не открывалась уже с неделю. В последний момент мы втиснулись в толпу безбилетников, забившую вагонный тамбур, и поехали…

Опять начиналась пурга…

6

Волна арестов, столь мощно прокатившаяся в конце тридцатых годов по рядам писателей и журналистов, заметно оголила авторский актив многих редакций. И вот отдел литературы и искусства «Правды» обратился в Литературный институт с просьбой выделить им для регулярного сотрудничества наиболее способных молодых критиков.

Однажды на большой перемене, когда мы, студенты, как обычно, вели бесконечный треп в садике Дома Герцена, наслаждаясь после тесных душных аудиторий чистым осенним воздухом, ко мне подошел секретарь институтской партийной организации старшекурсник Миша Эдель, в прошлом — чекист-пограничник, а ныне тяготеющий к юмору начинающий прозаик. То, что он мне сказал, повергло меня в состояние восторга и ужаса одновременно.

— Мы рекомендовали тебя в авторский актив «Правды», — начал он. — Им нужны молодые критики. Там литературой ведает Исай Лежнев, но он в редакции почти не бывает. Поезжай завтра же туда и найди Семена Трегуба, он в курсе дела…

Конечно, я был горд — меня, третьекурсника, едва приобщившегося к писанию рецензий, направляют в главную газету страны, которую читают все. Но, с другой стороны, напечататься в «Правде» — значит, перечеркнуть «трамвайную заповедь», непреложность которой была для меня священна. Напечататься в «Правде» — значит, не просто «высунуться», а заявить о себе во всеуслышание. «Им нужны молодые критики…» «Молодые» в том смысле, что еще не успели нагрешить, что у них еще нет биографии… А у тебя-то как раз есть биография. Пусть только отраженная, но убийственная и потому скрываемая. Вполне вероятно, что именно появление на страницах «Правды» и побудит органы сигнализировать о том, какие за тобой тянутся нити…

Словом, я поблагодарил Мишу, сказал ему «да, да, обязательно», но ни в какую «Правду» не поехал. Ни назавтра, ни потом. Осторожность взяла верх над честолюбием.

Однако через несколько дней Эдель устроил мне выволочку.

— В чем дело? — возмущался он, — Сегодня опять звонил Трегуб, спрашивал про тебя… Ничего не понимаю! Человеку оказана такая честь, а он еще кочевряжится! Пойми, ты меня ставишь в дурацкое положение… Поезжай немедленно, иначе это будет смахивать на саботаж…

Пришлось ехать.

Трегуб мне не понравился своей самоуверенностью, но встретил он меня вполне приветливо и с ходу предложил написать статью о чем-нибудь таком, что за последнее время произвело на меня хорошее впечатление. Кажется, именно тогда я предложил ему в качестве объекта критики повесть Р. Фраермана «Дикая собака Динго». Его мой выбор вполне устроил. Мы договорились о размере — пятиколонный подвал, о сроках — через неделю, и я уехал, чрезвычайно взволнованный столь соблазнительной и столь опасной авантюрой.

Через неделю я отвез Трегубу готовую статью. А еще через неделю меня по телефону вызвали в «Правду», чтобы я вычитал ее, уже заверстанную в полосе.

Помню, я ехал из редакции, выполнив эту столь обычную для любого журналиста процедуру, и с торжеством посматривал на двух пассажиров метро, сидевших на противоположной скамье и читавших «Правду».

«Завтра вы будете читать меня!» — важничал я про себя.

Ту ночь я плохо спал и совсем ранехонько, даже не умываясь, выбежал на угол купить газету. Там же, стоя на холоде, я долго рассматривал еще пахнувший типографской краской свежий номер «Правды», рассматривал и так, и этак, но моей статьи в нем не было.

Все ясно — либо «Правда» запросила обо мне Лубянку, либо сигнал поступил даже без всяких запросов… Но даже если так, я ведь обязан как-то реагировать — спрашивать, выяснять, узнавать. Не могу же я теперь проявить полную индифферентность и даже не поинтересоваться, как и почему не появилась моя статья. Наконец, даже если сбылись мои худшие опасения, необходимо все же удостовериться в этом.

Все утро я безуспешно звонил в «Правду», но телефон Трегуба молчал. Наконец часа в два мне ответил его голос. С замиранием сердца я назвался, еще не зная, как задать терзающий меня вопрос, но Трегуб нетерпеливо и, как мне показалось, раздраженно перебил меня:

— Приезжайте!.. Надо поговорить… — и положил трубку.

«Итак, ему все известно… Но все равно — ехать надо…» Трегуба на месте не оказалось, и, ожидая его, я долго мерил шагами длинный правдинский коридор, в тайниках души радуясь тому, что неизбежное еще не свершилось, что приговор еще не вынесен, что роковой момент волею судеб оттягивается на несколько минут. Видимо, я еще на что-то надеялся и потому не сразу заметил, что с того дня, как я впервые переступил порог «Правды», здесь произошла любопытная метаморфоза. Тогда мне бросилось в глаза обилие еврейских фамилий на дверях правдинских кабинетов. Теперь их было куда меньше, и новые таблички красноречиво возвещали либо о происшедших за это время людских заменах, либо о том, что тот или иной обитатель правдинской кельи почел за благо взять себе псевдоним. Это было знамение времени.

За такими, тоже не слишком веселыми размышлениями меня и застал появившийся откуда-то Трегуб. Он молча пропустил меня в свой кабинет и, еще не успев сесть, сказал:

— Все началось с того, что ночью, подписывая полосу, Поспелов спросил у дежурного по номеру: «А кто такой Рунин? Что вы о нем знаете?» Стали выяснять…

Вот оно!.. Случилось то, чего я столько лет боялся и что рано или поздно не могло не случиться… Раз им уже все известно, чего же дальше темнить… И, не дожидаясь продолжения, я заплетающимся языком произнес:

— Да, я должен был вас заранее уведомить о компрометирующем меня обстоятельстве — у меня арестована сестра…

Но Трегуб прервал мое покаянное слово и нетерпеливо отмахнулся от этой темы, так и не спросив, за что она арестована. Впрочем, тогда подобные вопросы звучали крайне глупо и их не задавали.

— Ай, да разве в этом дело?! — неожиданно произнес он, явно досадуя, потому что куда-то торопился. — Нынче у всех арестована сестра… Поспелова интересует, на каком вы курсе, сколько вам лет, кто у вас руководитель семинара по критике, где и что вы уже напечатали, с какого года вы в партии!.. Сейчас я зафиксирую все эти данные, и дело с концом. — Он посмотрел на часы, порывисто схватил лист бумаги, ручку и приготовился записывать.

— Но я беспартийный, — ликуя в душе, но еще с трудом преодолевая остаточное ощущение полного краха, только что грозившего мне, промямлил я. «Черт с ней, со статьей, важно, что они ничего не знают!..»

— Так вы не член партии! — удивился Трегуб и машинально отложил ручку. Но тут же взял ее снова и, как-то задумчиво посмотрев в окно, добавил: — Впрочем, может, это даже…

Он не закончил фразы и принялся записывать сведения обо мне, интересующие Поспелова.

Через несколько дней моя статья увидела свет.

Так я начал печататься в «Правде», лишь чудом избежав невольного саморазоблачения.

Мой дебют в «Правде» относился ко временам не столь уж далеким — всего-то прошло с тех пор три-четыре года. Но после фронта и месяца в окружении казалось, что это было давным-давно, еще в той жизни, и не со мной, а с кем-то другим…

«Да, — с тоской размышлял я, — теперь, после окружения, проверочки пойдут посерьезнее… На пункте сбора политсостава так просто, на слово, мне вряд ли поверят…»

Я вновь со всей остротой ощутил гнет вот уже шесть лет давящей на мое сознание зловещей тайны. В окружении меня со всех сторон подстерегала угроза гибели от пули иноземца, но там тяготеющий надо мной рок порочной анкеты отступил куда-то далеко-далеко, на задний план. Вырвавшись из вражеского кольца, я тем самым вернул себе постоянную угрозу разоблачения. Там меня на каждом шагу могла погубить моя национальность. Здесь меня в любой день могли погубить утаенные родственные нити. Там я скрывался сам, здесь я скрывал все, связанное с сестрой, с самим фактом ее существования. Там кругом был враг, здесь я сам мог в любую минуту быть объявлен врагом.

Я не доверял свой «биографический секрет» никому, даже Фурманскому и Джаваду, потому что до самого конца не терял надежды выйти к своим. И вот я вышел и снова обрел то, что преследовало меня раньше, — кошмар убийственной, а потому намеренно скорректированной анкеты, возможность попасться на умолчании о своих преступных связях. Ведь муж сестры Сергей, став жертвой неуемной мстительности Сталина, обрекал на жестокую кару и свое окружение, всех мало-мальски причастных к нему людей.

Едва мы вышли из подольского поезда на площадь Курского вокзала, как начался налет немецкой авиации. Дело шло к вечерним сумеркам, но в небе было еще светло. Тем не менее сигнал воздушной тревоги запоздал, и вражеские самолеты вывалились из-за тучи совершенно внезапно.

Вместе со всем привокзальным народом нас с чрезвычайной поспешностью загнали в метро, когда где-то неподалеку уже рвались бомбы и оглушительно палили зенитки.

Итак, мы в Москве. После всего пережитого за четыре месяца поверить в это было трудно. Тем стремительнее нарастало наше нетерпение. Воздушная тревога затягивалась, и мы томились под землей, вконец раздосадованные вынужденным бездействием. Казалось бы, осуществилась наша самая заветная мечта, но в последний момент возникло препятствие, на которое наших нервов уже не хватало. Ведь мы столько времени пребывали в полном неведении относительно своих родных и близких, своего дома, хода войны, событий в мире! Не для того же мы вернулись с того света, чтобы сидеть тут, на платформе станции метро «Курская».

— Пошли к автомату, позвоним домой! — не выдержал наконец я.

И мы стали пробираться наверх, выпрашивая на ходу у незнакомых людей по гривеннику. Только потом я понял, почему нам со всех сторон совали монеты самого разного достоинства: нас принимали за нищих. Мы в окружении так привыкли к своей рванине, что забыли и думать о том, какое производим впечатление. Очень скоро нам об этом напомнили.

Квартира тестя на Сивцевом Вражке не ответила, хотя на нее у меня была наибольшая надежда. Дрожащим голосом я назвал свой номер, но он оказался занят. Тогда я стал лихорадочно вспоминать номера знакомых. Тут выяснилось, что почти все телефоны за эти четыре месяца выветрились у меня из памяти, кроме двух-трех, как раз наименее уместных в такой момент. Почему-то особенно настойчиво заявлял о себе номер критика Корнелия Зелинского, которому я вообще последнее время не звонил. Однако мне не терпелось услышать хоть чей-нибудь голос из прежней жизни и, в свою очередь, как можно скорее оповестить пусть даже людей, которые вряд ли будут обременять себя мыслями обо мне, о том, что я жив, что я вырвался из окружения, что мне это удалось! Но все они не отвечали. Я снова назвал свой номер, но он все еще был занят, что меня, впрочем, обрадовало и даже вселило в мою душу робкую надежду на близкую встречу с женой.

Рядом молча стояли Павел и Джавад. Им тоже ни с кем не удалось связаться. Тем упорнее стало мое желание дозвониться к себе на Сретенку — раз в нашей коммунальной квартире кто-то разговаривает, значит, жизнь там продолжается… Может, это жена и говорит…

— Предъявите паспорта! — прервал мои размышления голос из-за спины.

Два милиционера смотрели на нас с таким нескрываемым подозрением, что, если бы мы в ответ действительно предъявили им паспорта, они бы вряд ли этим удовлетворились. Но мы могли предъявить лишь одну препроводиловку на троих. Милиционеры по очереди долго изучали ее, потом некоторое время вопросительно смотрели друг на друга. Наконец, услыхав, что репродуктор возвестил отбой воздушной тревоги, один из них решительно произнес:

— В районной комендатуре разберутся, — и жестом предложил нам следовать за ним.

Мы покорно и безмолвно выполняли все их приказания до тех пор, пока они не привели нас в какой-то старинный особняк на другой стороне Земляного вала и не дали понять, что сейчас запрут нас до утра, а там видно будет. Тут мы, словно по предварительному сговору, взбунтовались и потребовали, чтобы нас отвели к начальству. Было, видимо, в наших протестующих голосах нечто такое, что подействовало на наших стражей, и они выполнили нашу просьбу.

И вот мы стоим перед районным комендантом. И вот я опять с тревогой всматриваюсь в лицо уверенно сидящего за столом человека, который понятия не имеет ни обо мне, ни о моих обстоятельствах и переживаниях и от которого тем не менее зависит, как и куда пойдет моя дальнейшая жизнь. И тут нам опять, как и на сцене серпуховского театра, повезло. Перед нами сидел человек в военной форме, но без знаков различия.

Впрочем, началось, как и в Серпухове, с недоверия. Нам казалось самым важным в нашем положении убедить коменданта в том, что мы — московские литераторы и что нам сейчас, после окружения, более всего на свете необходимо узнать, какова судьба наших близких. Однако вид у нас был такой, что комендант, может быть даже бессознательно отказывался признать в нас москвичей, а потому и все остальное, что мы ему в двух словах сообщили о себе, считал враньем.

— Москва на осадном положении, и я не имею права отпустить вас, — заключил он. — Ночь проведете здесь, а утром отправлю вас в Перхушково, пусть они там с вами разбираются.

— Товарищ комендант! — решился я. — Моя фамилия… — назвался я. — Зовут меня Борис Михайлович. Я живу на Сретенке, в Просвирином переулке. Мой телефон… Позвоните, и моя жена, Анна Дмитриевна, подтвердит вам все сказанное.

От отчаяния я не просил, а скорее приказывал ему поступить именно так. Потом уже, вспоминая эту сцену, я пришел к выводу, что, будь передо мной кадровый офицер, он, конечно, не потерпел бы такого тона и тем более решительно пресек мою настойчивость короткой командой: «Кругом, арш!» или как-нибудь еще в том же духе. Но комендант, скорее всего, был из мобилизованных по партийной линии, и манера общения у него осталась вполне «гражданская». Мое предложение его неожиданно развеселило. Он улыбнулся, снял трубку, назвал мой номер и, когда ему ответили, попросил Анну Дмитриевну. Я замер.

— Уехала, говорите? — продолжал комендант. — В Казани?.. А скажите, известен вам ее муж?.. Это говорит районный комендант. Да, да, Борис Михайлович? — Что ему там в ответ долго говорили в трубку, я, естественно, не слышал, но следующая реплика коменданта показалась мне странной. — Значит, все-таки проживал когда-то? — не то соглашаясь с невидимым собеседником, не то уличая его в уклончивости, сказал комендант, глядя на меня.

— Товарищ комендант! — не выдержал я и протянул руку к трубке. — Разрешите мне…

Произошло очередное чудо — комендант без колебаний отдал мне трубку. Я жадно схватил ее, приложил к уху и услыхал конец какой-то фразы, произносимой голосом моего соседа.

— Иван Михайлович! — закричал я. — Это говорит Борис Михайлович. Очень прошу сказать обо мне все как есть… Только правду!.. Ну, пожалуйста… — и вернул трубку коменданту.

— Так что вы можете сказать о Борисе Михайловиче? — снова поинтересовался комендант. — Так, — произнес он после небольшой паузы. — Так, так… Ах, значит, ушел в ополчение и пропал без вести… Пришла похоронная?.. Понятно, — заключил он и подмигнул мне. — Что и требовалось доказать…

Он поблагодарил Ивана Михайловича, положил трубку и вдруг без всякого перехода доверительно обратился к нам, ко всем троим:

— Вот вы — фронтовики. Вы мне можете объяснить, почему мы все время отступаем и как так получается, что немцы каждый раз берут нас в клещи?

Мы явно не были готовы к таким рискованным разговорам, от которых меня еще в роте по-дружески предостерегал наш политрук Сережа Кирьянов, намекнувший, что у нас уже завелись тайные осведомители и что этак очень просто схлопотать «пораженческие настроения». В окружении мы между собой не раз вели разговор о том, как тридцать седьмой год подорвал боеспособность нашей армии. Но развивать подобную тему здесь и сейчас было бы нелепо. Фурманский, с давних пор интересовавшийся историей войн и военного искусства, начал было что-то банальное о внезапности гитлеровского нападения и неотмобилизованности нашей армии, но эти общие места менее всего интересовали коменданта. Он был настоящий человек, наш комендант. Нетерпеливым жестом он прервал Фурманского и завершил нашу встречу.

— Ладно, — сказал он. — Вы на моих милиционеров не обижайтесь. Как-никак осадное положение обязывает… Кстати, — посмотрел он на часы, — до отбоя всего тридцать пять минут. Успеете добраться до дому — ваше счастье. А нет — вас снова заберут. Идите…

Повторять ему не пришлось — через три минуты мы уже были на троллейбусной остановке. Полное безлюдье и здесь, и вокруг сразу смутило нас, но спуститься в метро мы уже не рискнули. В уличном полумраке мы не так бросались в глаза, а там, при свете, милиция, конечно же, снова бы нас загребла.

— Троллейбуса не ждите, больше не будет, — посоветовала вышедшая из ворот дворничиха.

И мы побежали. Ко мне на Сретенку, в Просвирин переулок. Побежали изо всех наших слабых окруженческих сил, обжигая холодным воздухом и без того простуженные легкие, испытывая острую боль в отмороженных ступнях. Я бежал впереди, выбирая кратчайший маршрут, выбирая глухие переулки, бежал, задыхаясь и скользя, едва не падая на замерзших лужах, но я бежал домой! Я возвращался из небытия, из безвестности, из призрачных блужданий, из затерянности по ту сторону огромного фронта. Только бы добежать, только бы не напороться на патруль, ведь я уже в двух шагах от цели. Сейчас узнаю все про Нюню, как и почему она уехала… Сейчас восстановлю связь времен…

Наша коммунальная квартира, за исключением дряхлой бабушки Дамаши, была не слишком рада моему появлению. Особенно уже упоминавшийся Иван Михайлович, который, как потом выяснилось, после отъезда моей жены, увезенной еще 16 октября вместе с другими женами писателей-ополченцев в Казань, перетаскал к себе часть моей библиотеки. Боясь или, наоборот, ожидая прихода немцев, он, кроме того, снял с входной двери табличку, чтобы вернуть ее на место, отрезав последнюю, то есть мою — еврейскую фамилию. Мне он потом объяснил, что сделал это лишь после того, как на меня пришла похоронка, и готов книги вернуть, за исключением, конечно, тех, которые он уже сжег в буржуйке — зима в этом году ранняя и лютая, а центральное отопление не работает.

Похоронка на меня действительно пришла — это подтвердила бабушка Дамаша, которая ее и получила «аккурат 15 октября», но от моей жены скрыла, потому что в бумагу эту военкоматскую не поверила: по вещим снам и церковным книгам выходило, что я жив и скоро объявлюсь.

— Вот только спрятала я эту проклятую бумагу так, что теперь и найти не могу, — сокрушалась она, всхлипывая и осеняя меня крестным знамением.

Ключ от моей комнаты, как всегда, лежал в тамбуре на электросчетчике. Голодные и измученные бесчисленными волнениями истекшего дня и особенно заключительным кроссом по московским переулкам, мы, все трое, ввалились ко мне в стылую, словно нежилую комнату, и тут выяснилось, что светомаскировка с окон почему-то сорвана — наверно, тоже работа Ивана Михайловича. Без долгих обсуждений было решено: мы ложимся на полу, как есть, не зажигая света и не раздеваясь, чтобы не расползлись насекомые, которых мы принесли на себе, судя по зуду на теле, несметное множество. Выспимся, утром соберем что можно из белья и одежонки и отправимся в баню. А там видно будет. После встречи с районным комендантом стало ясно, что попытка добраться до Перхушкова в нашем нынешнем виде и без документов, удостоверяющих личность каждого, обречена на провал.

Не буду подробно рассказывать, как мы, продрогшие за ночь в нетопленой комнате, да еще с поврежденным, как выяснилось утром, потолком (соседи рассказали, что на наш дом упала зажигалка), как мы, опустошив мой и без того скудный гардероб, благополучно пробрались мимо всех патрулей в Центральные бани (представьте — работали!), как блаженствовали там в отдельном номере, как обжирались в тамошнем буфете зернистой икрой без хлеба (хлеб был по карточкам, а икра — нет), как сбрили там же, в бане, наши окруженческие бороды, оставив щегольские усы, как брезгливо запихивали в мусорные баки все, в чем пришли, и как, выйдя потом на улицу в более или менее благообразном виде, отправились за теплыми вещами сначала к Павлу, затем к Джаваду и как наконец, завершив экипировку, проследовали в Союз советских писателей.

К этой организации мы имели разное отношение. Павел Фурманский был членом Союза со дня основания, но его членский билет, как я уже рассказывал, остался где-то в лесной чаще на Калужской земле. Я тогда еще не входил в число членов Союза, но уже перед войной часто приглашался на его мероприятия и был связал с ним как автор многих периодических изданий, как выпускник Литературного института при ССП (ректором которого в последнее время был Фадеев), как штатный сотрудник «Нового мира», а теперь и как боец «писательской роты», успевший даже дважды или трижды получить месячное пособие, установленное для писателей-ополченцев. (Литфондовский кассир, очень милый и всеми уважаемый старичок, специально с этой целью приезжал к нам в батальон и одаривал нас довольно крупной суммой. Потратить эти деньги в ополчении было негде, а на оккупированной территории они ничего не стоили, и где бы мы ни пытались купить во время наших скитаний еду на советские, местные жители от них решительно отказывались, так что мы с Павлом принесли из окружения с десяток красных тридцаток каждый.)

Что касается Джавада, то он ни к Союзу советских писателей, ни к литературе никакого отношения не имел, разве что в окружении порой громогласно и вдохновенно декламировал нам по-армянски Чаренца, о котором мы тогда не имели понятия, ибо Чаренц был четыре года назад казнен как враг народа и начисто изъят из литературного обихода. И теперь Джавад сопровождал нас в Союз лишь потому, что общая сопроводиловка не позволяла нам разлучаться.

Едва мы свернули с Поварской во двор дома № 52, как нам встретился мой добрый приятель по Литинституту переводчик с английского Юра Смирнов. Восклицаниям, объятиям, расспросам, казалось, не будет конца. Человек редкостной общительности и приветливости, никогда не унывающий балагур, Юра и раньше являл собой образец компанейского парня и верного товарища. Отец его, Александр Смирнов, герой Гражданской войны, имел звание комкора и одно время был нашим военным атташе в Турции, где Юра учился в иностранном колледже и где приобрел отличное английское произношение. Но к тому времени, о котором я рассказываю, отец Юры уже был расстрелян, а мать, очень красивая женщина, томилась в каком-то сибирском лагере. По этой причине Юру в самом начале войны мобилизовали, но не в армию, а на трудфронт и послали на завод, где ремонтировали поврежденные на фронте танки, если не ошибаюсь, в Чебоксарах.

Оксфордское произношение там требовалось менее всего, но Юра, неожиданно став разнорабочим, тосковал не столько по своей прямой специальности, сколько по элементарной пище, которая, за исключением пайки хлеба, на заводе отсутствовала. Доведенный до состояния дистрофии, Юра пришел к мысли о необходимости бегства обратно в Москву, где у него была оставшаяся от родителей отличная трехкомнатная квартира на нынешнем Новом Арбате и где товарищи помогли бы ему подкормиться. Однако паспорт у Юры отобрали, а вернуться в столицу, находившуюся на осадном положении, не только без вызова, но и вообще без документов не представлялось возможным. Словом, Юра покинул негостеприимные Чебоксары в отремонтированном танке, погруженном на платформу, следующую через Москву в сторону фронта. По договоренности с командиром боевой машины он временно пополнил собой ее экипаж, и на станции Москва-Сортировочная, поблагодарив славных ребят-танкистов за товарищескую выручку, а также пожелав им фронтового счастья, отправился домой, не преминув по дороге заглянуть в Клуб писателей, где до войны был завсегдатаем.

Там он впервые за несколько месяцев сытно поел, а кроме того, узнал про совершенно необычную ситуацию, сложившуюся в ССП после знаменитого «московского драпа». Московских писателей тогда временно возглавлял Виктор Александрович Сытин, нынешний (если говорить о 1990 годе) председатель нашего писательского Совета ветеранов войны. Он-то и поведал о том недолгом, но любопытном периоде в истории нашей писательской организации, любезно посетив меня в Переделкине по моей просьбе.

7

Виктор Александрович вернулся из командировки от Информбюро на Южный фронт 17 октября сорок первого года. Армейский «Дуглас», на котором ему случайно нашлось местечко, произвел посадку в столице на том летном поле, где сейчас находится аэровокзал. Городской транспорт, к удивлению прибывших, не работал. Сытину пришлось добираться к себе на Плющиху пешком.

Наутро он отправился по делу в Союз советских писателей и застал там странную картину. Окна в «доме Ростовых» были распахнуты настежь, в то время как входные двери оказались наспех заколочены досками. Приложив некоторые усилия и отодрав их, Сытин все-таки проник внутрь и застал там беспорядок, граничащий с хаосом. Повсюду пахло гарью, валялись клочки разорванных и полусожженных бумаг, осенний ветер ворошил на полу кучки пепла. Выдвинутые ящики столов, раскрытые шкафы, разбросанные папки — все в безлюдных помещениях Союза свидетельствовало о поспешном уничтожении архивных материалов и текущей документации, о стремлении как можно скорее ликвидировать обширную писательскую канцелярию, предать огню бесчисленные протоколы, инструктивные письма, творческие отчеты, различные списки и т. д. Ведь Союз уже тогда превратился в департамент по делам литературы.

Тем более удивляло полное отсутствие кого-либо из здешних сотрудников. Виктор Александрович тогда еще не знал о панике, охватившей Москву 16 октября, и о приказе, согласно которому руководство Союза во главе с Фадеевым вынуждено было экстренно покинуть столицу.

Понуждаемый к тому своим безотлагательным делом, Виктор Александрович зашел в кабинет Фадеева (даже он не был заперт) и позвонил в отдел пропаганды Центрального Комитета партии — на Старую площадь. Там его звонку обрадовались, и в результате этого разговора товарищ Сытин неожиданно был приглашен в ЦК, но совсем по другому, неожиданному поводу. Ему намекнули, что он должен быть готов возглавить внезапно осиротевшую писательскую организацию Москвы. Дело в том, что за эти два дня паника несколько улеглась, жизнь в столице приобретала более или менее регулярный характер и уехавшему руководству повсюду подыскивалась временная замена.

После разговора со Старой площадью Сытин уже счел необходимым заглянуть и в писательский клуб. День клонился к вечеру, но в Дубовом зале было необычайно людно. Какие-то подозрительные личности расположились в писательском ресторане, как у себя дома, на всех столиках теснились батареи невиданных бутылок с яркими экзотическими этикетками, в воздухе стоял пьяный гул. Все это носило характер пира во время чумы, ведь немцы были, что называется, у стен города и продолжали теснить наши с трудом обороняющиеся войска.

Как выяснилось, правил бал тогда в писательском ресторане его бывший метрдотель Алексей Алексеевич, человек импозантной внешности, притом умный и ловкий. Во время паники он явочным порядком объявил себя директором клуба и, видимо, за несколько дней успел немало обогатиться на этом поприще.

Еще накануне войны ему как рачительному ресторатору удалось закупить для писательского клуба крупные партии иностранных вин, преимущественно ликеров, которые в свое время поставляла нашей стране Испанская республика в качестве компенсации за военную помощь. Оправдывая свою коммерческую деятельность лицемерным лозунгом «чтоб не досталось врагу!». Алексей Алексеевич в те дни широко пустил в расход запасы, хранящиеся в подвалах Клуба писателей.

Поэтому назавтра, когда Сытин явился сюда со Старой площади, уже наделенный там обширными полномочиями, и расположился в кабинете Фадеева, первой его заботой стало обратное превращение притона, легко доступного окрестной шпане, каким за несколько дней стал клуб, снова в закрытый писательский дом. Как человек сообразительный, Алексей Алексеевич быстро оценил изменившуюся ситуацию и, надо отдать ему справедливость, надолго стал для московских литераторов «отцом родным» в плане кормежки и даже выпивки. Особенно — для писателей-фронтовиков, все чаще и чаще заезжавших в клуб прямо с передовой, значительно приблизившейся к столице.

Вскоре стараниями Сытина было создано Московское бюро Союза советских писателей, в которое кроме него входили В. Лидин, Я. Юдин и Г. Федосеев и в работе которого принимали участие бывавшие в столице наездами Л. Соболев, А. Новиков-Прибой, П. Павленко и А Сурков. Для Московского бюро были изготовлены взамен утраченных в дни паники новые штампы и печати, после чего благотворительная деятельность Виктора Александровича в отношении московских литераторов и семей писателей-фронтовиков быстро приобрела немалый размах. В частности, ему удалось наладить в ресторане регулярное питание для членов Союза, дополнительно эвакуировать в Ташкент в двух специально выделенных вагонах наиболее нуждающихся в этом престарелых и больных, возобновить выпуск единственного в ту пору литературного журнала «Смена», а также провести в Зале Чайковского большой вечер с участием видных писателей и поэтов.

Несколько опережая ход своего повествования, скажу тут же, что, когда в январе сорок второго года Фадеев вернулся из эвакуации, вкусившего власти Сытина не без сопротивления с его стороны спешно отправили на Волховский фронт в газету 59-й армии.

Встреченный нами во дворе Союза Юра Смирнов, узнав про наши дела, первым долгом отвел нас к Сытину, с которым был уже коротко знаком. Виктор Александрович не заставил нас долго рассказывать про наши беды. Он вызвал секретаршу, и через полчаса каждый из нас имел машинописный документ, который удостоверял подписью и печатью, что его обладатель такой-то является писателем-ополченцем. Там был указан и вид литературного творчества, в котором мы работаем. Фурманский, естественно, значился как драматург, я — как критик, а Джавад Сафразбекян — как армянский поэт.

С такими бумагами мы могли ходить по улицам, уже не боясь наткнуться на комендантский патруль, а потому мы с Павлом первым делом отправились на Центральный телеграф сообщить нашим женам, что мы целы и невредимы, а Джавада отпустили повидать брата. Условились встретиться через час на Белорусском вокзале, возле военной комендатуры, чтобы ехать в Перхушково на пункт сбора.

Судя по тому, что рассказали мне квартирные соседи, и тому, что слышал от кого-то Юра Смирнов, моя жена была эвакуирована вместе с другими женами писателей-ополченцев в Казань. Туда я и дал телеграмму на адрес Союза писателей. Как потом выяснилось, моя телеграмма дошла только на двенадцатый день, когда жена уже перестала надеяться на какую-либо весть обо мне.

Старший лейтенант, дежуривший по военной комендатуре Белорусского вокзала, как-то странно разговаривал с нами. Прочитав наше направление на пункт сбора политсостава Западного фронта, он задумался, а потом спросил, располагаем ли мы в Москве ночлегом. Услыхав утвердительный ответ, он пояснил, что может направить нас в общежитие, где и на довольствие поставят, но вот незадача — там не хватает коек. Однако если у нас есть деньги, то он готов выдать нам продуктовые талоны на Военторг. Что же касается пункта сбора, то явку туда пока придется отложить на пару денечков, загадочно сообщил он, сделав отметку на нашей препроводиловке.

Недоумевая, но не слишком огорчаясь, мы взяли у него кучу продуктовых талонов, намереваясь сразу отправиться в Военторг, и по дороге к остановке троллейбуса разговорились с каким-то капитаном, направлявшимся туда же. По его сведениям выходило, что за последние сутки противник значительно продвинулся, а потому сейчас идет переброска наших штабов и учреждений второго эшелона Западного фронта за Москву. Эвакуируется и Перхушково.

В Военторге на Воздвиженке у нас глаза разбежались от обилия давно не виданной вкусной еды. Было такое впечатление, будто кто-то там, наверху, решил: чем оставлять драгоценные запасы врагу, лучше пустить их в продажу. Отсюда — зернистая икра, которой мы утром объелись в Центральных банях, отсюда и деликатесы Военторга, которые мы оценили как подарок судьбы.

Однако куда более значительный подарок судьбы уже поджидал нас тут же, возле соседнего прилавка. Да, в десяти шагах от нас, у соседнего прилавка, стоял человек в потрепанной, короткой не по росту шинели без знаков различия и в новенькой армейской шапке, номера на два превышающей нужный размер. Полное отсутствие какой бы то ни было военной выправки в этой фигуре дополняли очки. Человек этот еще издали привлек чем-то мое внимание, но, окрыленный своей внезапно объявившейся покупательной способностью, я лишь скользнул по нему взглядом и увлекся столь многообещающим выбором яств. К тому же этот человек энергично повел какие-то переговоры с продавщицей, что заставило его повернуться к нам спиной. Когда я взглянул на него снова, он уже получил бутылку водки и мгновенно сунул ее в карман. Чем-то неуловимым в тот момент он напомнил мне нашего товарища по «писательской роте» Александра Альфредовича Бека. Но не успел я поделиться этими наблюдениями со своими спутниками, как владелец заветной бутылки заметил нас и замер, словно вкопанный.

Ну и дела! Это ведь и был он, Бек, собственной персоной. Тот самый Бек, который месяц с лишним назад ехал вместе с нами на старой полуторке и которого я там, под Ельней, в начавшейся неразберихе потерял тогда из вида. Подумать только!..

Однако тот, немыслимо длинный, насыщенный бесчисленными напоминаниями о прошлом и удивительными совпадениями день, день нашего возвращения из полной безвестности в мир привычных связей и отношений, встречей с Беком не исчерпал своих чудес. Через пять минут, заполненных бурными восклицаниями, восторженными междометиями и многозначительными жестами, через пять минут после встречи с Беком там же, в центральном магазине Военторга, мы наткнулись на еще одного нашего товарища по «писательской роте». Это был Осип Черный.

Правда, в появлении здесь Черного не было ничего сверхъестественного. Из нас пятерых он-то как раз оказался тут не вопреки, а согласно простой, «линейной» логике причин и следствий. Еще в сентябре автор романа «Музыканты» Осип Черный, как и Рувим Фраерман, как и новеллист Михаил Лузгин, был отозван из ополчения в армейскую газету. За то время, что все мы шагали в одном строю, у нас установились дружеские отношения. И потому расставаться с ними мне было чрезвычайно тяжело. Помню, как грузовик увозил всех троих из расположения части и они, стоя в кузове, прощально махали мне. Помню, каким одиноким я тогда себя почувствовал. Ни Черный, ни Лузгин не могли тогда знать, что ровно через год их судьбу решит один снаряд, разорвавшийся в Сталинграде, на КП 64-й армии, и что первый будет тяжело ранен, а второй убит на месте. Но это мне стало известно уже после войны.

В ту раннюю пору войны я еще не ведал, что вся она будет чередой таких печальных расставаний и совершенно непредсказуемых встреч. Что через некоторое время я надолго прощусь с Фурманским, чтобы снова увидеть его лишь через три года, уже далеко на севере, почти у берегов Баренцева моря. Или что там же, в Полярном, в короткую нашу встречу, я подружусь с писателем Марьямовым, а потом, год спустя, судьба снова сведет меня с ним, но уже в городе Дайрене на берегу Желтого моря, что мы одновременно заскочим в вестибюль роскошного японского отеля «Ямато», чтобы укрыться от еще не затихшей уличной перестрелки, и что вместе проведем в этом отеле почти целые сутки. Да мало ли какими еще случайными стечениями обстоятельств удивляла война…

Наша «писательская рота», если говорить о коэффициенте интеллектуальности ее личного состава, представляла собой явление уникальное, особенно в первые недели после выхода из Москвы. Среди нашего брата было немало людей, отличавшихся разносторонним жизненным опытом, таких, как, например, Степан Злобин; завидной политической искушенностью, как Либединский; рафинированной интеллигентностью, как Роскин; органической приобщенностью к европейской культуре, как Вильям-Вильмонт; острым насмешливым умом, как Казакевич; интересом к проблемам современной науки, как Данин; памятливостью бывалого человека, к тому же старого подпольщика, каким был Бляхин; приветливой, никогда не унывающей мудростью, что было свойственно уже упомянутому выше Фраерману; наконец просто верностью товарищескому долгу, что было в высокой степени присуще Шалве Сослани. Словом, было с кем поговорить по душам, обменяться суждениями о ходе войны, вспомнить былое, помечтать о будущем.

Да и среди менее известных писателей было много интересных людей, общение с которыми доставляло неизменное удовольствие. Одно время командиром моего отделения был прозаик и поэт Глеб Глинка. Мы разговорились с ним, едва наше формирование вышло за ворота ГИТИСа в Собиновском переулке и двинулось вверх по улице Воровского. Помню, когда нашу колонну почему-то придержали и мы на минуту-другую остановились возле писательского клуба, к моему соседу по шеренге метнулась с тротуара молодая женщина. Они успели сказать друг другу лишь несколько слов и обняться на прощание, ибо колонна сразу двинулась дальше.

— Ваша жена как-то, значит, прослышала, что нас отправляют, — удивился я. — А мне свою уведомить не удалось…

— В том-то и дело, что это была не жена, — не сразу отозвался мой сосед. Я невольно смутился: не желая того, вызвал человека на откровенность. Но он был не на шутку взволнован и испытывал потребность выговориться, чтобы хоть как-то облегчить душу. — В том-то и дело, что есть еще и жена с двухлетней дочкой… — Он помолчал немного и добавил: — Это, конечно, ужасно, но меня война избавила от неотложного решения неразрешимой задачи…

Так познакомился я с Глебом Глинкой. И то, что наше общение сразу началось на столь искренней ноте, очевидно, сообщило полную доверительность всему дальнейшему в наших отношениях.

Глинка был старше меня лет на восемь-десять. К тому же он был охотник, то есть человек, приученный к полевым условиям, и его покровительство на первых порах очень облегчало мою ополченческую участь. Он умел выбрать и в поле, и в лесу хорошее место для ночлега, он приучил меня к строгому питьевому режиму на марше, он помогал мне преодолевать дневной зной и ночную стужу. И разговаривали мы с ним хорошо — откровенно и на разные темы, правда, не выходя все-таки за рамки легальности.

Уже в первые дни я по-настоящему привязался к Глинке и очень сожалел, когда перевод в роту ПВО разлучил меня с ним. Забегая вперед, скажу здесь же, что, вернувшись в 1946 году с войны, я не нашел Глинки ни в списках живых, ни в списках мертвых. И долго ничего не знал о его судьбе, пока однажды уже в пятидесятых годах не услышал по «Голосу Америки», что русский писатель Глеб Глинка выехал из Штатов в Европу с чтением лекций о русской литературе. И совсем уже недавно, в 1990 году, в «Литературной газете» в подборке, озаглавленной «Поэзия русского зарубежья», прочел его стихотворение, помеченное: «1957, США».

Недавно мне кто-то сказал, что дочь Глинки — Ирина — стала скульптором. Если ей попадутся на глаза эти строки, пусть она знает, что, по свидетельству фронтовиков, ее отец был хороший честный человек — такого мнения о нем придерживался не я один. Как он оказался в Америке, мне неведомо; наверно, тогда же, в октябре сорок первого, попал в плен. О том, что тут сыграли свою роль какие-либо привходящие соображения, не может быть и речи. Глеб Глинка был не только представителем старинной и славной русской фамилии, но и истинным патриотом.

К чему я все это рассказываю здесь? К тому, что в самом начале войны меня окружали люди, во всех отношениях достойные и духовно богатые. Но даже на этом редкостном фоне один человек, с моей точки зрения, выделялся не только энергией ума, но оригинальностью характера, самобытностью поведения, талантом, с каким он разыгрывал принятую на себя не от хорошей жизни социальную роль. Кроме того, почти все из перечисленных выше писателей были вскоре либо отозваны из нашей дивизии, либо находились далеко от полкового поста воздушного наблюдения, где нес службу я, а потому мне редко удавалось с ними видеться. Что же касается этого человека, который был мне особенно интересен, то его пути-дороги почему-то охотно пересекались с моими. И притом — при запоминающихся обстоятельствах.

Да, этим человеком был Александр Бек.

В своих записках «Писательская рота», опубликованных «Новым миром» в 1985 году, я набросал его портрет, как мне кажется, достаточно достоверный. Но тогда я умолчал о главном. Меня влекло к этому человеку интуитивное убеждение: с ним можно говорить обо всем. Он все понимает — и про Сталина, и про советскую власть, и про тридцать седьмой год, и про коллективизацию, и про процессы, и про пакт с Гитлером, да мало ли еще про что! Ему — единственному — я, пожалуй, мог бы даже раскрыть свои особые обстоятельства, утаенныё от всех отделов кадров, от всех особых отделов.

Мне кажется, что я довольно быстро понял Бека и потому потянулся к нему. Во всяком случае, я уже тогда был убежден, что интонация наивного простака, его дурашливые выходки батальонного Швейка, его постоянная клоунада — не что иное, как средство защиты. Сознательно выбранное амплуа. Маска. Поза. А за этой, напяленной на себя шутовской личиной кроется отчетливое понимание глубинной природы вещей, уродливых политических установлений, окружающей тотальной лжи. И конечно — страх. Постоянный, тщательно запрятанный, бесконечно чуткий страх. За свое нерусское — не то датское, не то еще какое-то — происхождение. За свое неистребимое и потому опасное чувство иронии. За свое тонкое и острое понимание механизма власти с ее беззаконием, с ее произволом. Да мало ли еще за что!.. Ведь Бека, надо думать, не раз пытались завербовать в осведомители, пока он не заслонился от этой страшной напасти напускной наивностью, нелепостью своих чудачеств.

Не сомневаюсь, что Бек угодил в ополчение именно как «штрафник», то есть как человек, чем-то не вполне благонадежный. Да и не он один был такой. Когда мы отшагали от Москвы пару сот километров, из доверительных рассказов моих новых товарищей, из их откровений на привалах мне постепенно стала открываться истинная картина записи литераторов в ополчение. Оказывается, эта процедура далеко не всегда была добровольной и далеко не все писатели сделали этот шаг по собственной инициативе. Таких людей, как венгр Фоньо или австрийский еврей Винер, да и многих других «неблагополучных» в национальном и социальном плане лиц, с сомнительной (с точки зрения парткома) биографией или нехорошими родственными связями, после третьего июля вызывали в Союз к товарищу Бахметьеву либо повестками, либо по телефону с просьбой явиться, имея на руках членский билет. Дело обставлялось так, будто речь пойдет об уплате членских взносов.

На самом деле товарищ Бахметьев (старый большевик, участник Гражданской войны, автор когда-то довольно известного, а впоследствии справедливо забытого романа «Преступление Мартына») и его жена (?!) возглавляли тогда оборонную комиссию Союза. Они предлагали явившемуся присесть, брали у него членский билет, после чего советовали уважаемому товарищу записаться по призыву Сталина в ополчение, недвусмысленно давая понять, что в противном случае данный билет останется у них в столе. Больше того, насколько я понимаю, запись в народное ополчение вообще рассматривалась в Союзе советских писателей (по инструкции райкома) не только как патриотическая акция, но и как возможность произвести в такой благовидной форме чистку писательских рядов. Думаю, что на уровне горкома наша Краснопресненская дивизия, помимо всего прочего, расценивалась также как удобная возможность разом избавить Москву от засилия старой интеллигенции, потенциально — наиболее оппозиционной (ибо наиболее просвещенной) части населения столицы.

Видимо, попавшись на удочку товарища Бахметьева, Бек посчитал единственно спасительной линией поведения вот эту забавлявшую многих дурашливость. Помню, однажды он обратился ко мне с каким-то вопросом, привычно демонстрируя при этом свое детское простодушие. Мы были одни, и я как можно более дружелюбно, стараясь не оттолкнуть его, сказал:

— Послушай, Бек, со мной можешь не играть в жмурки, давай лучше поговорим о наших делах…

Но он ничего не ответил, только грустно посмотрел мне в глаза и сразу отошел. Он понял, что я его разгадал, и больше со мной уже не выламывался. Но с другими вел себя по-прежнему, так же тщательно прятал свой ум и свой страх, так же упорно пользовался позицией вопросительного простодушия, всегда тонко рассчитанного на смех. Да, вокруг него люди обычно смеялись. По существу, над ним. Зато его никто и ни в чем не подозревал. А он этого и добивался.

И вот эта встреча в Военторге. Бек приглашает всех к себе, нас троих и Черного.

Бек жил тогда в неказистом одноэтажном флигельке на Тверском бульваре. Теперь этих домов нет и в помине, а на их месте змеится вечная очередь к Макдональдсу. Но я-то их помню, эти домишки, именно потому, что не могу забыть ту ночь у Бека, когда все мы, чувствуя себя случайно уцелевшими в Вяземской катастрофе, пытались понять, во имя чего нам даровано чудесное спасение, и угадать, что ждет нас впереди.

Немцы были в Подмосковье, водка стояла на столе, жены наши были где-то далеко на востоке, наша «писательская рота», видимо, погибла… Говорилось легко, на душе было тяжело. Комендантский час не позволял разойтись, да и некуда мне было идти, разве что — в свою холодную берлогу с пробитым потолком. Водка теплом разливается по телу, война предстоит длинная, отмороженные руки и ноги чешутся, сестра на Колыме, мои старики с ее маленькой Юлькой — в Омске, какой длинный день, завтра — в Краснопресненский райком, узнать, может быть, еще кто вышел..

Мы говорили все разом, потом засыпали прямо за столом, потом просыпались, снова говорили все разом… Кроме Бека. Он был на редкость сдержан и, как всегда, осторожен. Наши прогнозы, наша доморощенная пьяноватая философичность казались ему забавными. В его обычной шутовской, вопрошающе-удивленной манере подавать наивные реплики на этот раз проскальзывали явно скептические ноты. В нем вдруг пробудилась самоирония. Мне даже показалось тогда, что ему как-то неловко простодушничать в моем присутствии.

Мне и потом это казалось, много лет спустя, уже в шестидесятые годы, когда мы жили в соседних домах, но почему-то не ходили друг к другу, хотя всегда радовались случайным встречам. Но однажды он позвонил, сказал, что зайдет, и принес рукопись «Нового назначения» — своего многострадального романа, который никак не мог увидеть свет, потому что его публикации противилась всесильная еще Хвалебнова, вдова выведенного в романе министра черной металлургии Тевосяна. Та самая Хвалебнова, что в сорок первом была секретарем парткома Союза советских писателей и, когда мы с Даниным пришли туда, чтобы записаться в ополчение, поначалу охладила наш патриотический пыл казенным отказом:

— Разнарядка райкома уже выполнена…

Наверно, тут уместно добавить, что новый роман Бека мне очень пришелся по душе, о чем я с радостью и сказал автору. И еще — что через несколько лет умирающий Бек все-таки держал эту свою книгу в руках, правда, вышедшую не в Москве, а в Мюнхене, но ведь книгу! А принес ее Беку в больницу (об этом мало кто знает) не кто иной, как тогдашний оргсекретарь Московского отделения Союза писателей Виктор Ильин, бывший генерал КГБ, сам просидевший при Берии несколько лет на Лубянке и кончивший жизнь много лет спустя, сбитый машиной на улице (причем по Москве тогда сразу пошла молва, что произошло это накануне предстоящего свидания Ильина тоже с бывшим, но сравнительно еще молодым генералом КГБ Олегом Калугиным). Вот какие странные цепочки фактов протягивает порой наша действительность, и замыкаются они почему-то, как правило, на Лубянке.

Однако это уже другой, нынешний сюжет, относящийся к девяностым годам. А наш путаный, полу-бредовый ночной разговор о жизни и смерти, о войне и мире мы вели у Бека ровно полстолетия назад. Когда войне-то еще не было и полугода…

8

Война шла всего лишь пять месяцев, а казалось, что целая вечность отделяет нас от всем нам памятного двадцать второго июня.

Долгое время считалось, да и теперь еще многие так думают, будто война началась неожиданно. На самом же деле усердно внушавшийся нашей пропагандой пресловутый элемент «внезапности» был спущен сверху в качестве оправдания наших катастрофических военных неудач. Свидетельствую, что близость неизбежной войны ощущалась в начале лета сорок первого года не только политологами, но и вовсе не искушенными в вопросах международной политики людьми. Если хотите — даже простыми обывателями.

В том-то и дело, что нападение на нашу страну гитлеровского вермахта вовсе не было ошеломляющей неожиданностью. Неотвратимость явно назревшего столкновения двух тоталитарных режимов, претендующих на мировое господство, носилась тогда в воздухе даже вопреки пакту Молотова-Риббентропа.

Сужу об этом на основании самых что ни на есть житейских фактов. Они запомнились мне именно благодаря содержавшемуся в них «элементу предвидения», очевидно, вполне заурядного и естественного для того времени. Вот пример лично моего «ясновидения».

Весной того года моей жене и Маргарите Алигер наш общий приятель привез из Таллинна (куда получил пропуск от газеты) какую-то, конечно же, остродефицитную и тем более соблазнительную материю на блузки. Помню, за несколько дней до войны я сидел у себя в закутке, отгороженном от остальной комнаты книжными шкафами, и перечитывал написанную для «Нового мира» статью Алеши Кондратовича о вышедшей в Сибири книге поэм мало известного тогда, но несомненно талантливого Мартынова. Я с удовольствием перечитывал удавшуюся Алеше статью и краем уха невольно слушал, о чем говорят за шкафом женщины. Они сговаривались отправиться к портнихе в воскресенье.

— Дуры вы, дуры, — не то в шутку, не то всерьез подал я реплику. — Какая там портниха, в воскресенье война начнется…

— Типун тебе на язык, — отозвалась Маргарита, не слишком, впрочем, удивленная моим предсказанием.

Второй факт еще более примечателен.

В ночь на двадцать второе июня у нас засиделся живший неподалеку Данин. Бушевавшая за окном гроза способствовала длительности нашего застолья. Наконец часу примерно в четвертом он подошел к окошку, посмотрел на затянутое тучами ночное небо и произнес сакраментальную фразу:

— В такую ночь бомбежек не бывает…

А наутро — речь Молотова…

Первый день войны почему-то запомнился клочками.

…Кто-то извещает нас по телефону, что днем в Союзе состоится митинг. Мыс женой немедленно отправляемся туда. Только бы не сидеть дома, только бы поскорее на люди…

Митинг ведет Фадеев. Он немногословен, сдержан, даже строг. Удручает полупустой зал, бросается в глаза общая подавленность. Мало знакомых лиц, впечатление такое, будто пришли люди случайные, со стороны.

Первым берет слово какой-то старый писатель с явными признаками прогрессирующего склероза. Он полон гнева по адресу Гитлера, но его аргументация и лексика крайне нелепы.

— Мы будем его бить, бить, как карточного шулера, затесавшегося в благородное общество, — витийствует старик. — Мы будем его бить канделябрами

Фадеев смущен. Все сидят, опустив глаза от неловкости.

Митинг явно не складывается. Желающих выступить мало, да и речи не способствуют воодушевлению собравшихся. Два года строгого запрета на антифашистские материалы в прессе дают себя знать. У многих еще на слуху подлые слова о «дружбе, скрепленной кровью».

Люди хоть и понемногу, но все-таки подходят. К нам подсаживаются Алигер, потом Матусовский, потом кто-то еще из литинститутских однокашников. Но речи по-прежнему бестемпераментны, хотя и крикливы.

Положение спасает появившийся в зале Михаил Левидов. Этот маленький, тщедушный человечек в толстенных очках, близоруко озираясь, поднимается на эстраду и — откуда что берется — произносит пламенную, блестящую и по форме, и по содержанию речь о политической сущности фашизма, о той угрозе, какую несет национал-социализм мировой культуре.

Мы с женой хорошо знаем Михаила Юльевича. И хотя он ведет в Литературном институте семинар прозы, а мы специализируемся в области критики и художественного перевода, да к тому же окончили институт еще в прошлом году, наше возникшее там знакомство с Левидовым продолжается. Не так давно мы и Данин были даже званы к нему в гости и провели очень интересный вечер в его с отменным вкусом обставленной квартире на Арбате.

Михаил Юльевич заслуженно слывет в литературных кругах блестящим парадоксалистом, остроумным собеседником, язвительным критиком. В этом смысле он — достойный последователь героя своей замечательной книги о Свифте. Острый саркастический ум и полемическая страстность наградили Левидова большим количеством врагов, что при его «сомнительной» биографии (когда-то он был корреспондентом РОСТА в Лондоне) чревато разными неприятностями. Причем не только для него, но даже и для его знакомых. Достаточно сказать, что, когда мы пришли к нему домой, разумеется, предварительно сговорившись по телефону, нас внимательно оглядел какой-то тип, стоявший возле лифта. А когда мы спустя три часа уходили, тот же тип недвусмысленно, хотя и на некотором удалении, последовал за нами, и мы отделались от него, лишь внезапно вскочив в отходящий трамвай.

После митинга в Союзе мы еще какое-то время постояли с Михаилом Юльевичем в садике, а потом, простившись с ним (как позже выяснилось, навсегда), вместе с Алигер и Матусовским пошли в Леонтьевский переулок к зданию германского посольства. Не помню уже, что нас побудило туда отправиться, но один эпизод, относящийся к этому походу, запечатлелся в моей памяти.

К зданию посольства подъезжает «эмка», и сотрудники госбезопасности насильно высаживают из нее молодую женщину, стараясь сунуть ей в руку маленький чемоданчик. Женщина же упирается и всячески норовит от чемоданчика избавиться — мол, он к ней не имеет отношения. Кончается эта немая и таинственная сцена тем, что и женщину, и чемоданчик все-таки вталкивают в дом…

Потом мы все почему-то идем в Лаврушинский к Луговскому и долго сидим у него в кабинете, где одна стена сплошь увешана оружием. Мы сидим и молчим. Беседа не клеится. Да и о чем тут говорить, когда всем ясно, что сегодня жизнь наша переломилась надвое, что прошлое кончилось и для миллионов людей начался совершенно новый отсчет времени.

Больше ничего о двадцать втором июня не могу вспомнить, кроме того, что в ту же ночь был взят Левидов, и больше я его никогда не видел…

Утром мы трое отправились в райком, благо он находился через бульвар от дома Бека. Ничего утешительного мы там не узнали, кроме того, что Фаня Г. благополучно вышла из окружения и что цел и невредим Костя Кунин (хотя я сам видел, как он упал навзничь под пулеметным огнем). Но, кроме Кости, ни о ком из «писательской роты» не было ни слуху ни духу. Там же в райкоме мы узнали, что наша 8-я Краснопресненская дивизия понесла столь значительные потери, что ее пришлось считать расформированной.

В тот день мы обедали в писательском клубе. И хотя стараниями Сытина клуб опять стал закрытым заведением, туда всеми правдами и неправдами проникали всякие подозрительные личности — ведь в те дни в столице больше нигде не подавали спиртного. Несколько столиков в дубовом зале было оккупировано такими темными дельцами, но преобладали все-таки писатели, преимущественно фронтовики из дислоцированных тогда под Москвой и в самой Москве армейских и фронтовых газет. Было в этом тесном соседстве разношерстных посетителей что-то тревожное, даже зловещее. Немцы были совсем близко, и темные силы оживились, со дня на день ожидая благоприятного для себя исхода битвы за столицу. И насколько крикливо и шумно вели себя посторонние, настолько же сумрачная атмосфера царила среди нашего брата.

За одним из столиков молча обедали сотрудники газеты Западного фронта Кожевников, Воробьев, Слободской и Верейский. Их «Красноармейская правда» временно помещалась тогда неподалеку от клуба — в здании «Гудка» на улице Герцена. Мы наскоро обменялись невеселыми новостями: где сегодня немцы, кто погиб, кто ранен, кто попал в плен, куда эвакуированы жены… Но были и отрадные вести — объявился Женя Долматовский, бежавший из немецкого лагеря военнопленных. Подошедший Лев Славин со слезами на глазах поделился только что полученными сведениями о гибели в киевском окружении Лапина и Хацревина. Он рассказывал о том, как Лапин пренебрег возможностью спастись и не оставил раненого друга в беде, а разделил ее с ним.

Там же в клубе я встретил жену Сытина Таню, с которой был хорошо знаком еще по Литинституту. Ей и раньше было не занимать самоиронии, а теперь, когда она стала, по ее словам, «первой леди» Союза, и подавно. Полушутя, полусерьезно она поведала нам, что ныне у нее «литературный салон», и пригласила нас после обеда к себе — Сытины обитали временно совсем рядом: в чьей-то брошенной квартире на территории Союза. Вход за воротами дома № 52, сразу направо.

Даже теперь, через столько лет после смерти известной сценаристки Татьяны Сытиной, бывая в редакции «Дружбы народов», я неизменно вспоминаю, как в те критические для страны дни мы сидели в гостях у Тани в мягких креслах и после ужасов окружения наслаждались неведомо чьим чужим уютом: кто знает, что с нами будет завтра, а сейчас сам Бог велел хоть немного расслабиться, снова почувствовать вкус жизни. И конечно, вкус ароматного испанского вина. Чужой и временный уют предлагал нам на миг отбросить тяжкие мысли. Тогда все было временно и скоротечно…

Отдав должное приветливости и радушию хозяйки, мы вернулись в клуб, где еще вчера условились встретиться с Юрой Смирновым. Он вскоре явился, и не один, а с моим однокурсником Борей Ямпольским, будущим автором романа «Режимная улица» (опубликованным лишь в 1989 году, через много лет после смерти автора, и зачем-то переименованным редакцией «Знамени» в «Московскую улицу»). Боря тоже только что выбрался из окружения и тоже — переодетый. Но он шел из-под самого Киева, о чем вскоре и рассказал в своей повести «Зеленая шинель».

Так как близился час закрытия клуба, нашу встречу решено было отметить у Юры. Алексей Алексеевич отнесся к нам с пониманием, и мы, нагруженные бутылками и кое-какой снедью, двинулись к выходу, причем в дверях наткнулись на Михаила Светлова, только что приехавшего на пару дней с Калининского фронта. По достоинству оценив нашу поклажу, он охотно примкнул к нам.

У Юры нас встретила его приятельница Павла К., которая охотно взяла на себя роль хозяйки, и вскоре мы все сидели за столом, выглядевшим благодаря экзотическим напиткам весьма изысканно. В отличие от вчерашней холостяцкой выпивки, напоминавшей скорее тризну по нашим товарищам-ополченцам, сегодняшнее застолье сразу задалось в шутливых тонах. Да и как могло быть иначе, если среди нас был Светлов? Бутылки вскоре опустели, но одну, заветную и самую красивую, мы по предложению Юры оставили нетронутой, и под конец каждый из присутствующих торжественно расписался на ее заморской этикетке. Условие было такое: распить эту бутылку всем вместе после войны. Но обязательно всем вместе!

После этой, полной значения церемонии Юра расстелил в кухне на полу ковер, зажег для обогрева все газовые конфорки, и мы улеглись вповалку, галантно уступив Павле единственную в доме кровать.

Опять же, забегая вперед, скажу здесь, что вскоре мы все, включая нашу единственную даму, столь необычно нареченную при рождении, разъехались по разным фронтам. Даже Юра Смирнов стал военным. В сорок четвертом году я встретил старшего лейтенанта Смирнова в Мурманске, где он был переводчиком от наших ВВС при приемке американской техники. Правда, через пять лет он за это поплатился многомесячным содержанием на Лубянке. Но в данном контексте мне важнее сообщить, что все расписавшиеся тогда на испанском ликере остались живы и что Юра самоотверженно уберег эту магическую бутылку от настойчивых посягательств на нее со стороны многочисленных друзей. Однако распить заветный ликер в полном составе нам удалось лишь в сорок седьмом году.

А тогда, в сорок первом, многое в наших судьбах сложилось совершенно непредвиденно.

Из событий тех дней мне хочется прежде всего рассказать о нашем посещении штаба Московского военного округа, которое хотя никак не сказалось на нашей дальнейшей участи, но тем не менее запомнилось. Трудно теперь уже восстановить, по какому случаю мы трое на другой день очутились на Чистых прудах, где нас настигла очередная воздушная тревога. И тут же мы попали в бомбоубежище «Московской правды», где я неожиданно повстречал своего давнего знакомого, в ту пору заведовавшего военным отделом «Вечерней Москвы» (в будущем ее многолетнего редактора) Семена Индурского.

Тревога оказалась длительной, и мы успели поделиться с Семеном своими сложностями.

— Вот что, ребята, — сказал Семен. — Я такие случаи знаю. Вас теперь следователи и прокуроры затаскают. Поэтому мой вам совет. Завтра мне надо быть в штабе МВО, так вот, поедемте со мной. Я вас сведу с хорошими людьми в разведотделе, они с вами поговорят, вы им расскажете, что и как было, зато потом на все прокурорские дознания вы сможете отвечать, что уже давали показания на Раушской набережной. Думаю, после этого от вас отвяжутся…

Все было сделано так, как наметил Индурский, полностью взявший на себя организационную сторону визита. В штабе МВО с нами беседовали толковые и деловые люди. Их вопросы преследовали одну цель — собрать как можно больше данных о положении за линией фронта. Менее всего им хотелось нас в чем-то уличить. Мы распрощались с симпатичным капитаном, записавшим наши показания, и уже направились было к выходу, когда вдруг догнавший нас на лестнице боец громко и внятно произнес:

— Окруженцев требуют к члену Военного совета!..

Озадаченные таким внезапным оборотом дела, мы уже через минуту стояли навытяжку перед дивизионным комиссаром Телегиным, который, скептически оглядев нас, задал вопрос в лоб:

— Свидетелями каких гитлеровских зверств по отношению к мирным жителям вы были? Нужны точные сведения — где, когда и тому подобное…

Увы, таким материалом мы не располагали, о чем Фурманский сразу стал докладывать, пытаясь объяснить дивизионному комиссару, что сколько-нибудь значительные населенные пункты, тем более с немецкими гарнизонами, мы обходили стороной, а первые две недели вообще не вступали в контакт с местным населением.

Но Телегин не дал ему договорить. Его внезапно обуял припадок начальственной ярости. Дивизионный комиссар внезапно выскочил из-за стола, оказавшись совсем невысокого роста, и тем комичнее он выглядел, когда вдруг стал топать на нас ногами, кричать что-то нелестное про ополченцев, думающих только о спасении своей шкуры, про трусов-интеллигентов, про неслыханные бедствия народа…

Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не звонок по вертушке, который мгновенно пресек все эти гневные тирады. Телегин же перстом указал нам на дверь, и, сопровождаемые его адъютантом, мы молча покинули начальственный кабинет.

Кажется, Индурский, присутствовавший при этой дикой сцене, был огорчен столь нелепым исходом своего предприятия куда больше, чем мы. И вообще, как потом оказалось, его замысел был несколько наивен. Все наши последующие ссылки на показания в штабе МВО не производили на следователей ни малейшего впечатления. Скорее даже наоборот — усиливали их подозрительность.

Но в тот день я еще относился ко всему происшедшему с юмором. В тот день я еще не мог предполагать, что в ближайшее время мне придется в очередной раз пройти через анкетные и всякие иные круги чистилища не где-нибудь на фронте, а в самой Москве, в непосредственной близости от Лубянки, где про меня знали все на свете.

Не буду рассказывать подробно, как мы трое после тщетных многодневных поисков обнаружили наконец наш пункт сбора политсостава Западного фронта, который перебрался на восток от Москвы и находился теперь на какой-то (не помню уже какой) станции Горьковской железной дороги. Как нас там не приняли («Двое беспартийных, а третий, видите ли, и вовсе утратил свой партбилет в окружении»). Как нас отфутболили в конце концов по нашим райвоенкоматам («Вы же не призывались, а дивизия ваша расформирована, вот и отправляйтесь по месту жительства»).

Упомяну только о том, что участливый и вполне интеллигентного вида писарь моего Ростокинского военкомата, наставляя меня, как заполнять анкету (мы были одни в комнате), пришел от моих предварительных устных ответов в ужас.

— Вы с ума сошли! — всплеснул он руками. — Неужели так и напишете, что были в окружении и целый месяц провели на оккупированной территории?.. Хорошенькое дело!.. И что по-немецки читаете, тоже напишете? Да вы понимаете, что вас ждет?!.

Интересно, что бы он сказал, если бы я вдобавок правильно ответил на вопрос о репрессированных родственниках да еще указал бы, за что моя сестра угодила на Колыму… Но об этом я, как всегда, умолчал, конечно. На все же остальные вопросы анкеты ответил сущую правду, несмотря на доброжелательные поучения писаря.

Той же тактики я придерживался и с военным следователем. Это был молодой человек, примерно моего возраста, но в отличие от большинства своих сверстников еще не понюхавший пороха, а потому совершенно не представляющий себе ни характера современной войны, ни реальных обстоятельств, сложившихся к тому времени на советско-германском фронте. Для него окружение было, прежде всего пребыванием советского человека на оккупированной территории, то есть потенциальной возможностью стать лазутчиком врага. Следовательно — криминалом. Не таким, правда, как плен, то есть преступление уже свершившееся, но все же…

Он долго внушал мне эту мысль, а потом поинтересовался, убил ли я в окружении хоть одного немца. Я сказал, что вполне вероятно, но поручиться не могу, потому что мы вступали в стычки с гитлеровцами, только когда нам приходилось отстреливаться от них, а происходило это почти всегда ночью, почти всегда в темноте, причем мы обычно были в роли преследуемых, ибо преимущество в силе никогда не было на нашей стороне.

— Ну и что ж, что не было, — снисходительно заметил он. — Допустим, вы трое решили бы сами, без приказа, на свой страх и риск напасть на немецкий гарнизон… Вот это было бы доблестью, — поучал он меня. — Конечно, вас бы в результате уничтожили, но перед смертью вы бы успели двух-трех гитлеровцев укокошить…

— Мне кажется, что такая тактика рассчитана не столько на войну, сколько на самоубийство, — возразил я, вспомнив политрука в кожаном реглане. — На фронте она если и оправдана, то лишь в безвыходном положении. — Почему-то мне не хотелось рассказывать ему, как я надел веревочку на спусковой крючок моей винтовки. Но согласиться с ним я тоже не мог.

— Во всяком случае, — убежденно заключил следователь, — для подлинно советского человека самоубийство должно быть предпочтительнее плена… Вот вы, стараясь выйти из окружения, вы же спасали себя, а не родину…

Примерно такой философский спор вели мы с этим самоуверенным, интеллигентным молодым человеком, который все время многозначительно хмурился и давал мне понять, что я ему не нравлюсь. Характерно, что, ведя допрос, он менее всего интересовался реальными обстоятельствами моих скитаний по ту сторону фронта и более всего стремился внушить мне чувство неизбывной вины. Самое слово «окруженец» было для него неоспоримым позорным клеймом, и он жаждал меня им припечатать. Должен признать, что «выкручивал руки» он не без иезуитской изощренности, доставлявшей ему, очевидно, профессиональное удовлетворение и сознание превосходства над своей жертвой. Он был рожден для самоутверждения через демагогию, и чем меньше его удовлетворяли мои ответы, тем больше он оставался доволен собой. И если бы в Ростокинский военкомат не пришел бы сразу запрос на меня (о чем будет рассказано чуть ниже), то я бы наверняка с его помощью загремел.

Тут же замечу, что месяц спустя меня снова вызвали к военному следователю, но уже не по месту жительства, а по месту службы, то есть по линии Воениздата. Все-таки клеймо окруженца преследовало меня и не давало кому-то покоя. Но на этот раз допрос носил чисто формальный характер. Следователь был из раненых фронтовиков и хорошо понимал, что значило угодить в окружение на Западном фронте в октябре. Он ставил вопросы деловито, записывал мои показания бесстрастно, но за его протокольной сухостью не было ни грана враждебности или предубеждения. Он выполнял свою служебную обязанность, и только. То есть выяснял, как было дело.

Однако получилось так, что тогда, в военкомате, я был обеспокоен отзывами о моей персоне не столько военных юристов, сколько военных врачей. Видно, окружение все же изрядно измотало мой организм, настолько, что даже в тот критический для страны момент медицинская комиссия признала меня (впрочем, как и до войны) ограниченно годным. И поскольку у меня здорово распухли отмороженные пальцы на ногах и особенно на руках и что-то свистело в легких, мне пока что дали направление в госпиталь.

Со странным чувством вышел я из военкомата. Впервые за четыре с лишним месяца я остался вдруг один-одинешенек. Вне команды. Начиналась, как писали в прошлом веке, какая-то новая страница в повести моей жизни. Перед лицом непредсказуемого будущего я внезапно ощутил страшную заброшенность. Меня неудержимо потянуло на люди, и я, отмахнувшись пока от госпиталя, поехал опять в клуб. Первый, кого я там увидел, был Михаил Эдель, тот самый многоопытный заместитель Хвалебновой, что в июле вопреки ее отказу записал меня и Данина в ополчение, хотя и не считал наше решение разумным. Теперь он был в военной форме с двумя шпалами в петлицах.

— Если бы ты знал, Миша, насколько ты оказался прав, — сказал я ему, здороваясь. — Как ты и предсказывал, в критический момент командование попыталось заткнуть нами, необученными ополченцами, брешь в прорванной обороне. А что из этого вышло, тебе, наверно, известно…

Миша долго расспрашивал меня о моих делах и, узнав, что я нахожусь в распоряжении Ростокинского военкомата, неожиданно предложил:

— Иди ко мне литературным секретарем. Я теперь возглавляю редакцию иллюстрированных изданий Главного политуправления армии. Работа интересная — кроме изданий для наших бойцов мы выпускаем разные острые материалы для войск противника. Ты ведь с немецким, кажется, в ладах? Если согласен, я тебя завтра же затребую через высокие инстанции… Понимаешь, мне нужны выдумка, изобретательность. Попробуй! Не понравится — на фронт всегда сможешь отпроситься. А пока подлечишься, окрепнешь немного…

Снова Его Величество Случай вмешался в мою жизнь.

Следующую ночь я провел уже не у Юры, а по месту новой службы, в редакции, которая для краткости именовалась «Фронтовая иллюстрация» и помещалась в полупустом, почти не отапливаемом здании «Правды». Мне дали отдельную комнату, наподобие той, что была у Трегуба до войны. Я там и работал, и спал. Мы все были на казарменном положении, но в отличие от Гаранина, Шайхета, Фридлянда (между прочим, двоюродного брата Михаила Кольцова) и других фотокорреспондентов я первое время не выезжал на передовую и вообще почти не покидал помещения, разве что изредка бывал по делам на Гоголевском бульваре в Седьмом отделе Политуправления армии. Лечили меня в здешней поликлинике, в этом же здании, питались мы все в общей столовой, обслуживающей «Правду», «Комсомольскую правду» и «Красную звезду». В каждой из этих редакций работали тогда считанные люди, по десять, от силы — пятнадцать человек, не больше. Все остальные были в эвакуации.

Почти не освещавшиеся коридоры всегда были пустынны, зато в столовой обычно царило оживление, тут происходили неожиданные встречи, шел интенсивный обмен новостями, пересказывались самые невероятные фронтовые сюжеты. Несмотря на весьма скудный рацион в столовой, даже несмотря на постоянную стужу в помещениях редакции, я после окружения наслаждался чистотой и комфортом. Вскоре я уже щеголял в новом обмундировании, в теплых валенках и белом овчинном полушубке. Но вести с передовой приходили плохие, фронт подступил к самой Москве, по ночам иногда доносились глухие раскаты артиллерии.

Однако пятого декабря началось наше контрнаступление, пошли первые партии пленных, и к нам в редакцию стали поступать мешки с трофейной немецкой почтой, а также большое количество попавших в наши руки немецких фотографий. И сразу работа оживилась. Помню хорошо придуманную листовку, которую мы выпустили с обращением к жительницам Берлина. Ее разбрасывали во время налетов на немецкую столицу наши пилоты авиации дальнего действия. На листовке были напечатаны с именами и фамилиями фотопортреты пленных берлинцев. «Посмотри, нет ли среди них твоего мужа!» — гласил заголовок. А на обороте говорилось о предрешенности исхода войны, о неизбежности поражения гитлеровской Германии, о неминуемой трагедии немецкого народа.

Все листовки военного времени, как наши, так и вражеские, преследовали, разумеется, чисто пропагандистские цели. При этом наши, как правило, писались сугубо казенным языком. Немецкие, впрочем, тоже не отличались остроумием и выразительностью текста. Не знаю, почему так получалось у них, что же касается нашей продукции, то тут я сразу столкнулся с нетерпимостью начальства к любому живому слову.

На Гоголевском бульваре предпочитали, чтобы тексты, обращенные к гитлеровским солдатам, представляли собой выписки из передовиц «Правды» или «Красной звезды». Если в чем и разрешалось проявлять изобретательность, то не столько в содержании и лексике, сколько во внешнем оформлении. Заинтересовать листовкой с первого взгляда, заставить человека ее поднять, побудить к ней любопытство издали — такова специфика этого жанра, признававшаяся даже бюрократами от пропаганды.

Помню, еще на фронте мне попалась эффектная немецкая листовка с крупной надписью: «Сын Сталина в плену!» С фотографии на меня смотрел Яков Джугашвили, сидящий с гитлеровскими генералами за богато сервированным столом. Запомнилась также немецкая листовка, точно воспроизводящая советскую тридцатирублевую ассигнацию. Обе листовки призывали бойцов Красной армии сдаваться в плен.

Весьма хитроумную листовку придумал для нашей редакции Илья Эренбург. Ему самому она нравилась — он даже приехал к нам и прочел ее вслух. По его замыслу листовка должна была представлять собой факсимильно воспроизведенное письмо какой-то немки мужу на фронт. Письмо это якобы не дошло до адресата, потому что мешок с немецкой почтой попал в руки советских бойцов. В своем послании к мужу тоскующая по мужской ласке простая немецкая женщина жаловалась на засилье присланных в страну сотен тысяч итальянских рабочих, гастарбайтеров, наводнивших Германию и не дающих прохода слабому полу, особенно блондинкам. Она жаловалась на двух своих подруг, не устоявших перед натиском черноволосых пришельцев, и в то же время едва ли не оправдывала их — ведь таково неизбежное следствие длительной разлуки даже с любимым мужчиной. Письмо было написано нарочито бесхитростно, но именно трезвость и рассудительность этой вымышленной женщины должны были пробудить в душе каждого немца-фронтовика ярость и жажду мщения итальяшкам за свое поруганное мужское достоинство. Мол, пока мы тут сражаемся, наших жен…

Эренбург предложил тему для еще одной листовки. Он мыслил ее себе в виде памятки немецкого солдата, якобы изданной медицинской службой вермахта: «Как уберечься от вшей и сыпного тифа». Предупреждения и наставления этой памятки были составлены так и предложены в таком количестве, что неизбежно породили бы в сознании каждого ознакомившегося с ней паническую мнительность, способную парализовать волю даже самого стойкого окопного ветерана.

Несмотря на все мои старания, обе эти листовки не увидели света. Мехлис их забодал — они не укладывались в его представление о пропаганде как о наборе привычных заклинаний, состоящих из готовых словесных блоков и идеологических штампов. Он не терпел в этой области никаких вольностей, никаких импровизаций.

У меня сохранился один из декабрьских номеров выпускавшейся нами иллюстрированной газеты для немецких солдат «Фронт иллюстрирте». На первой странице три фотографии. Две из них были найдены у какого-то убитого гитлеровца — на одной он с женой, на другой — его жена с их девочкой. А на третьей, более крупной, этот же солдат лежит мертвый на снегу. Смысл этого несомненно впечатляющего триптиха ясен: немецкий солдат бессмысленно пожертвовал своим счастьем ради далекой снежной могилы. Страница несла в себе нужный эмоциональный заряд.

Но если бы Мехлис дознался, что для третьей, более крупной фотографии «позировал», надев трофейную шинель, наш редакционный художник Шура Житомирский (известный в журналистских кругах не только как мастер политических коллажей, но и как обладатель образцово арийской внешности), он, конечно же, разогнал бы нашу редакцию в два счета. Мехлису и без того претил дух вольного артистизма, не совсем еще подавленный в нашей среде его директивами. Недаром он вскоре заменил на должности нашего главного редактора майора Эделя куда более ортодоксальным батальонным комиссаром Железновым, а Эделя откомандировал на Волховский фронт в формируемую там газету. Что ж, после этой замены наши издания, и без того достаточно казенные, совсем поблекли, но политическое начальство того и добивалось. Новый редактор надежно соблюдал все писаные и неписаные каноны большевистской печати.

С подобным стилем редакционной деятельности я сталкивался и потом. Помню, как спустя года полтора мне впервые пришлось писать передовую во фронтовой газете. Кажется, о наступательном порыве советского воина. Я долго пыхтел над ней — мне этот газетный жанр давался с наибольшими трудностями. Но вот статья написана, набрана и заверстана в полосе. Ночью меня вызывают в эстонский вагон, то есть к редактору. Быстро одеваюсь, мигом проскакиваю морозный тамбур, стучусь и предстаю перед редактором. Он лежит в постели, перед ним на табурете оттиск первой полосы.

— Товарищ подполковник, явился по вашему приказанию…

— Ты писал передовую? — осведомляется он.

— Так точно, товарищ подполковник.

Он удовлетворенно кивает и медленно зачитывает вслух первое предложение.

— Это откуда? — вопросительно, но добродушно смотрит он на меня, уже внутренне готового к разносу.

— Простите, не понял…

— Откуда взял эту фразу?

— Ниоткуда, — недоумеваю я. — Сам написал.

Подполковник кивает, незлобиво вычеркивает первое предложение красным карандашом и так же бесстрастно, так же неторопливо зачитывает второе предложение. Повторяется примерно тот же обмен репликами, и красный карандаш совершает то же действие. После третьего предложения и того же вопроса я с радостью сообщаю, что эта мысль позаимствована мной из позавчерашней «Красной звезды». Подполковник удовлетворенно кивает и читает дальше.

— Это раскавыченная цитата из «Правды», — бодро сообщаю я, уже не ожидая вопроса «откуда?».

Примерно в том же духе мы прошлись по всей передовой, и я был отпущен с миром, получив указание заполнить пробелы «как надо».

Железнов был примерно из той же редакторской породы и, если не ошибаюсь, безгрешно возглавлял «Фронтовую иллюстрацию» всю войну. И не его вина, что послушная правильность и железная ортодоксальность по службе не спасли его от страшной беды в семье; в сорок девятом году жена Железнова была арестована по сфабрикованному делу о сионистской агентуре на заводе имени Сталина и впоследствии расстреляна вместе с еврейскими писателями.

Я тогда часто прибегал к помощи немецких писателей-антифашистов, живущих в Москве, и ходил к ним — к Эриху Вайнерту, Вилли Бределю и другим — по делам редакции в гостиницу Коминтерна на улице Горького. Запомнилась мне и одна из встреч с известным немецким драматургом Фридрихом Вольфом. Я должен был получить у него очередную подтекстовку для «Фронт иллюстрирте», и мы условились по телефону встретиться на Арбатской площади под часами. В тот раз Вольф познакомил меня со своими сыновьями — двумя московскими школьниками. Оба они потом прославились, и как странно, что одного из них уже лет десять как нет в живых. Тогда это был Кони, впоследствии — известный восточногерманский кинорежиссер Конрад Вольф, возглавивший к концу жизни Академию художеств в Берлине.

Над необычной судьбой старшего сына Фридриха Вольфа, Маркуса, я невольно задумался буквально на днях в связи с его выступлением в московском Доме кино (март 1991 года), о чем висевшая там афиша возвещала следующими словами: «Впервые после падения Берлинской стены бывший шеф разведки ГДР, которого именуют „шпионом № 1 Восточного блока“, рассказывает о себе, о своей профессии, о переменах в Европе.

Съемка кино-, фото- и видеокамерами запрещена».

Но тогда Берлинской стены не могло быть и в мыслях даже у ясновидящих. И ах как далеко еще было до стен Берлина!..

Я опять невольно забежал вперед. А тогда, в сорок первом, после перехода наших войск в наступление под Москвой, в столицу стали пока понемногу возвращаться эвакуированные. В частности, вернулся из Казани Павел Антокольский, с которым я был хорошо знаком по Литинституту, где он вел один из семинаров поэзии. К тому времени я уже знал, что в Казани с ним и с его женой Зоей Константиновной Бажановой, актрисой вахтанговского театра, подружилась моя жена. Мы во «Фронтовой иллюстрации» издали стихотворную листовку Антокольского, обращенную к партизанам. Он в те дни часто бывал у нас в редакции и пригласил меня к себе на встречу Нового года (сорок второго). Я искренне обрадовался этому приглашению, так как казарменное положение обрекало нас всех на затворнический образ жизни, да и податься одинокому человеку в опустевшей Москве было почти не к кому. А к Антокольским в тот вечер должны были прийти и Паша Фурманский, и Юра Смирнов, с которыми я теперь общался только по телефону, не говоря уже о Данине, внезапно приехавшем из Куйбышева за новым назначением.

На огонек к Павлику и Зое заявились тогда самые неожиданные люди, почему-либо оказавшиеся в столице, преимущественно литераторы. Я сидел между симпатичным мне Степаном Щипачевым и какой-то незнакомой поэтессой. Впрочем, не буду подробно рассказывать про это разношерстное и не слишком веселое застолье, тем более что это уже сделал Данин в своих мемуарах. Скажу только, что после полугода тяжких военных испытаний эта ночь все же была отмечена надеждой на благоприятное развитие событий — наши войска наступали!..

Вскоре вернулся в столицу Фадеев, и в феврале состоялся первый после октябрьского бегства секретариат СП, на котором Данина и меня приняли в Союз писателей. Помню, Александр Александрович подошел ко мне, когда я зачем-то заглянул в клуб, и многозначительно пожал мне руку в знак того, что мы теперь члены одной корпорации. Был тогда такой хороший обычай…

Рекомендателями у меня были Антокольский и Симонов. С Костей я в ту пору часто и тесно общался, поскольку он принадлежал к «Красной звезде» и тоже жил в здании «Правды». Он был тогда, что называется, на взлете. Его фронтовыми корреспонденциями — и они того заслуживали — зачитывались люди самых разных профессий и положений. Успех сопутствовал ему во всем, разве что его несколько аффектированная на публику влюбленность в Серову еще не вызывала с ее стороны столь же нетерпеливого чувства.

Мне особенно запомнилась одна из встреч с Костей в те дни. Я тогда уже определился во «Фронтовой иллюстрации», а он только что вернулся из очередной поездки на фронт. Мы столкнулись в столовой, и он с ходу затащил меня в свою правдинскую келью, такую же простывшую, как и моя. Этот вечер неожиданно оказался более сердечным, чем можно было ожидать. Я довольно хорошо знал Костю по институту и не раз, как говорится, поднимал с ним бокал, что, впрочем, так и не развеяло некоторой принужденности наших отношений. Достаточно сказать, что вопреки нормам студенческого общения, да и последующего приятельства мы с ним так и не перешли на «ты».

Человек, известный своим воинским мужеством и завидным фронтовым хладнокровием, он и в домашней жизни, как мне кажется, редко позволял своим чувствам возобладать над трезвым рассудком. Прежде он лишь однажды показался мне необычно растроганным — когда мы с женой, еще в студенческие времена, были приглашены им в «Метрополь» и втроем отметили там рождение его сына Алексея (ныне одного из руководителей Союза кинематографистов).

Но в тот военный вечер в холодной правдинской комнате Костя несравненно больше удивил меня взволнованностью своей речи, порывистостью своих жестов, настойчивостью своих помыслов. Костя был влюблен и, как человек творческий, не только не скрывал этого, но напротив, старался разбередить себя на некое эмоциональное неистовство. Ему действительно хотелось в тот вечер быть душевным, искренним, откровенным. И я нужен ему был именно как подходящий объект приложения этой откровенности.

Он начал с того, что прочел мне вслух только что написанное и ставшее вскоре знаменитым «Жди меня». И нет ничего удивительного в том, что под знаком этого стихотворения и прошел потом весь вечер. Серова была тогда в Свердловске. Там же, если не ошибаюсь, находился тогда на излечении раненый Рокоссовский, которому, по слухам, она оказывала какие-то знаки внимания. Костя ревновал и опять-таки, как мне кажется, был рад хоть в какой-то мере испытать это вдруг приоткрывшееся ему чувство.

Мы касались в той долгой беседе самых разных материй и обменивались самыми разными новостями, но как-то так получалось, что то и дело возвращались все-таки к теме «жди меня». И так все шло до тех пор, пока в дверь не постучал правдинский киномеханик. Он пришел сказать товарищу Симонову, что фильм «Девушка с характером» (где Серова играла главную роль) он раздобыл и может сейчас его для товарища Симонова прокрутить — пусть он спустится в кинозал, оборудованный внизу, в бомбоубежище.

Костя не позвал меня с собой — он прямо сказал мне, что хочет смотреть картину в одиночестве. И в то же время он, по-моему, был доволен, что теперь от меня об этом станет известно людям.

Поскольку судьба и потом не раз сводила меня с ним в самых разных обстоятельствах, еще несколько слов о Константине Симонове как социально-психологическом феномене.

Близкой дружбы между нами никогда не было, но приятельские отношения длились довольно долго. Пожалуй, вплоть до его публичных выступлений с трибуны в качестве секретаря Союза писателей, дай в печати — выступлений, клеймящих сначала «критиков-космополитов», а затем и «убийц в белых халатах». В обоих случаях Симонов принял деятельное участие в одной из самых отвратительных кампаний, когда-либо проводимых партией. Иначе говоря, мы общались до тех пор, пока он сам не обмазал себя с головы до ног, всю свою столь респектабельную фигуру дерьмом юдофобства. Это он-то, поэт-антифашист, пламенный певец интернационализма, автор благородных стихов об испанской войне, написанных им еще в студенческие годы и сразу прославивших его. Разумеется, погромные выступления Симонова были абсолютно неискренними. Юдофобство и в 1949 году, и в 1952 году было ему совершенно чуждо, но факт остается фактом. И говорил, и писал то, что тогда требовалось.

Мы познакомились еще в 1936 году, когда Симонов уже заканчивал Литинститут и быстро, на глазах набирал литературную известность. Тогда я сразу к нему потянулся, однако почему-то нашим отношениям всегда не хватало тепла. Вопреки привычному студенческому обиходу мы, как я уже говорил, даже не перешли на «ты», хотя нередкие общие застолья, казалось бы, должны были тому способствовать. И все же взаимное уважение связывало нас все последующие годы. Мы часто встречались и вне дома Герцена и обычно считались с мнением друг друга; особенно когда дело касалось литературных суждений или репутаций многочисленных общих знакомых. И все же задушевности в наших отношениях так и не возникло, наверно, потому, что уже тогда тому препятствовало наше слишком различное «литературное положение». Я еще долго оставался никому неведомым начинающим литературным критиком, в то время как Костя стремительно «входил в моду» и становился самой заметной фигурой советской предвоенной поэзии.

Помню, как в одной аудитории института (было это году в 38-м) Симонов читал для студентов-однокашников только что написанную им поэму «Ледовое побоище». Наш общий институтский товарищ Женя Евгеньев, выступая после других участников обсуждения, как бы подвел итог общему впечатлению от услышанного.

— Не далек тот день, — сказал Женя, — когда мы все, здесь присутствующие, будем гордиться тем, что учились вместе с Костей и запросто общались с ним.

Честно говоря, мне столь панегирическое суждение уже в то время показалось чрезмерным. И когда Костя осведомился о моем мнении относительно «Ледового побоища», я не нашел ничего лучшего, чем сказать автору то, что думал.

— Мне почему-то кажется, что вы скоро измените поэзии ради прозы, — убежденно заявил я тогда Косте, чем, как потом выяснилось, немало его огорчил, даже обидел, как признался он сам.

И хотя время вскоре подтвердило правоту моего предположения, Костя тем не менее надолго запомнил мои слова, считая их проявлением моего прямого недоброжелательства к нему. Наверно потому, что оказался прав и Евгеньев. Уже очень скоро о Костиной поэзии как-то разом заговорила вся советская критика, и сама личность Симонова стала приобретать небывалую по тем временам популярность.

Чтобы писателя узнавали в лицо на улице, как Бернеса, например, такого, пожалуй, тогда не было со времен Есенина и Маяковского. А тут даже в троллейбусе можно было услышать такой примерно диалог:

— Сейчас на улице Горького видел Костю. Он, оказывается, усики отпустил.

— Да, а ты что, не знал?

Или что-нибудь в этом роде, причем именно так — фамильярно (без фамилии!). Но кто же не поймет, что речь идет о поэте Симонове.

После войны. Костя был уже во всех отношениях знаменит. Настолько, что знакомством с ним охотно козыряли самые разные люди, не только в литературных кругах. Его фамилию поминали в самых разных компаниях кстати и некстати, просто так, для собственного престижа. Его стремительное преуспеяние как бы завораживало людей, и они всячески стремились как-либо подчеркнуть свою причастность (как правило, мнимую) к этой почти легендарной личности.

К концу войны и после войны слава смелого военного журналиста и блестящего офицера Симонова вполне закономерно конкурировала с его славой поэта. Эта слава может быть сопоставима разве что только со славой Евтушенко, если говорить о более поздних временах. Но в отличие от евтушенковской славы, тяготеющей, что ни говорите, к «обывательской сенсационности», репутация Симонова была еще официозно-государственной, высочайше признанной. В ореоле его славы не было ни малейшего оттенка оппозиционности, никакой доли фрондерства по отношению к власти. Напротив, в блестящей литературной репутации Симонова, так или иначе, всегда подчеркивалась его политическая благонамеренность, его близость к самым верхним эшелонам власти, его признанность «лично самим»…

После войны в импозантной фигуре Симонова необычно живописно сочетались черты стародавней офицерской дворянской респектабельности, даже барственности с замашками партийного сановника высокого ранга из когорты «идеологических заправил». И в том и в другом качестве он являл собой образ современного «рыцаря Карьеры, и Успеха». Словом, удачливого кремлевского фаворита послевоенного образца, достигшего больших высот и явно дорожащего достигнутым положением.

Разумеется, как стихотворец, даже как автор имевшей большой успех книги любовной лирики «С тобой и без тебя», посвященной истории его любви к московской красавице, актрисе Валентине Серовой, Симонов никак не отвечал требованиям официального властителя дум. Но как литературная знаменитость, как преуспевающий литературный деятель, он был для творческой молодежи живым воплощением ее честолюбивых вожделений.

Самим своим обликом, своей военной и литературной биографией, ее динамичностью и удачливостью Симонов как бы предлагал сверстникам: «Берите пример с меня, и вам будет интересно жить». В этом смысле его можно было смело назвать «героем нашего времени», быть может, даже с большим основанием, нежели героев его романов и пьес, которых он ввел в советскую литературу тех лет.

Быть знаменитым — очень даже красиво! — утверждал Симонов всем своим образом жизни, а главное своей редкостной трудоспособностью, своей хваткой умного организатора собственного Успеха, да и «успехов» Союза писателей, в котором он был одним из заправил. Наряду с Фадеевым, конечно. Не знаю, кто из них был главнее. Во всяком случае, ко времени «борьбы с космополитами» Симонов даже был более на виду и в Союзе писателей считался функционером номер один.

Впрочем, сращивание литературной и партийной элиты получило в лице обоих красноречивое подтверждение. Оба были секретарями правления Союза писателей, и оба были своими людьми на Старой площади. Истина проста: для того чтобы сделать что-либо важное в литературе и для литературы, необходимо быть лично причастным к самым грязным делам партии. Ничего не поделаешь, так уж устроено советское общество: с волками жить — по-волчьи выть. Оба были неплохие люди и оба хотели принести пользу литературе и вообще делать добрые дела. Но для того, чтобы сделать доброе чистое дело, необходимо было прежде самому замараться как следует и тем доказать свою преданность строю. Чтобы спасти кого-нибудь от гибели, надо было самому хоть на время стать палачом.

Чтобы провозгласить какую-либо добрую истину, необходимо предварительно прокричать как можно громче и как можно больше лживых лозунгов. Таковы были правила игры, в которой можно было выиграть блестящую карьеру. А Костя играл в эту игру со всем пылом юного честолюбца, уверенного в своих силах и в своем праве на успех. А потому произносил, когда требовалось, то, во что сам не верил. И даже спасал людей, гробя при этом других, если по ходу дела разыгрывался такой гибельный вариант чьей-то биографии. Поэтому-то теперь, в ретроспективе, за Костей числится примерно равное количество как добрых, так и бессовестных речей и поступков.

Именно таким — с общим списком своих благодеяний и преступлений — Симонов по сей день жив в моей памяти. Слишком он был яркой личностью, чтобы на временном удалении видеть в нем только плохое. Да, он раньше и успешнее других советских писателей оценил комфорт конформизма. Да, он причастен ко многим гадостям сталинской эпохи, но ухитрился именно благодаря этому совершить и кое-что хорошее. Такова была тогда цена добра, и Костя (как и Фадеев) расплачивается теперь за свои компромиссы с собственной совестью своей исторической репутацией. Что ж, остается сказать, что история действительно «запомнила» Симонова как удачливого литературного деятеля и даже филантропа крупного масштаба.

Но тогда в здании «Правды» он еще не сложился как тип советского литературно-партийного сановника, и мы разговаривали по-приятельски, «на равных», и, может быть, потому-то так прочно отложился в памяти и последний мой откровенный разговор с ним через много лет. Это уже совсем иные, «хрущевские времена».

Мы сидим с Костей у общих знакомых и разговариваем о литературе за рюмкой. Я упоминаю фамилию Солженицына, потому что только что прочел его «Жить не по лжи», и говорю о нем как о современном властителе дум.

— Нет, Боренька, — решительно возражает мне Костя. — Ваш Солженицын на поверку ничем не лучше Софронова.

Естественно, что после такой реплики наша идеологическая дискуссия прекращается сама собой. И наше дальнейшее общение — тоже.

И все же теперь, уже в 90-е годы, я часто мысленно возвращаюсь к фигуре Симонова, к поучительности его биографии. Как бы там ни было, он — фигура трагическая. Трагедия Симонова в том, что судьба определила ему уже в молодые годы стать фаворитом тирана. Роль, что ни говорите, нелегкая, особенно если фаворит действительно, как Симонов, был в высокой степени одарен и ярок. Более того — добр и великодушен.

Но быть любимчиком, точнее сказать, литературным комиссаром при столь капризном, невежественном и своенравном деспоте — роль незавидная и до чрезвычайности опасная. Легко ли постоянно, и днем и ночью, на людях и дома непрерывно ощущать на себе придирчивый взгляд своего господина? Ведь это значит подчинить себя, свои вкусы и желания, свои убеждения всегда неожиданным прихотям хозяина. Вечно стараться угадать эти прихоти заранее и не допустить ни малейшего промаха в своем поведении. Более того, вовремя сигнализировать о промахах чужих, неизбежных в обширном литературном хозяйстве такой великой державы, как Советский Союз.

Кроме того, феномен широкой известности, которой пользовался Симонов, можно сказать, всенародной славы, в те сталинские времена таил в себе нешуточную опасность. Ведь Сталин не любил людей успеха и приучил свой аппарат относиться к личностям заметным, преуспевающим, стремительно делающим карьеру (в любой области) предубежденно и недоверчиво. Словно он ревновал свою непомерную славу к любому другому удачливому деятелю. Слишком много способных ярких людей поплатились в те годы жизнью за свое стремительное выдвижение.

И Симонов, став фаворитом вождя, не мог не ощущать этой опасности. Он-то хорошо понимал, сколь нерасторжимы с его литературной карьерой смертельный риск и постоянная угроза монаршей кары, В такой близости к вождю народов легко было внезапно воспламениться и заживо сгореть. Какая уж там свобода творчества в состоянии постоянной боязни сделать неверный шаг. Костя был блестящий и смелый военный журналист, но эти навыки в Кремле ничего не стоили, тут требовались исполнительная покорность и молчаливое согласие. А главное — придворный нюх.

Но тогда, в декабре сорок первого года, он был для меня всего лишь институтским товарищем, с которым было радостно встретиться и поделиться пережитым в первые месяцы войны. После той встречи я, в сущности, редко думал о личности Симонова, пока в 1953 году мне неожиданно не напомнили о нем, как ни странно, на Лубянке. Однако об этом ниже.

В феврале вернулась из Казани моя жена. Тогда же вернулся из эвакуации и тесть. Поскольку наша комната была повреждена зажигалкой, жена поселилась у отца на Сивцевом Вражке. Меня она, конечно, навещала, порой даже вопреки правилам внутреннего распорядка и распоряжениям Железнова оставалась ночевать в моей насквозь промерзшей правдинской берлоге с огромным затемненным окном, в которое нещадно дуло.

Первая военная зима, невероятно холодная и голодная, подходила к концу. Здоровье мое заметно улучшилось, и в апреле я подал рапорт с просьбой откомандировать меня в газету «Фронтовая правда» (по представлению того же майора Эделя).

В начале мая сорок второго года я, согласно полученному предписанию, выехал на Волхов. Я снова расставался с Москвой, как потом оказалось, на долгих четыре года.

Вот я и вернулся к тому, с чего начал свое повествование, — к мягкому вагону, к Ломоносу, к своей семейной тайне…

9

Волховский фронт, как, впрочем, и Северо-Западный на юг и Ленинградский на север от него, не отличался подвижностью. Это был фронт застойный, где линия нашей обороны стабилизировалась в самом начале сорок второго года и на протяжении двух лет в основном оставалась неизменной. Наступательные операции на Волхове если и планировались, то крайне редко, а следовательно, по части снабжения мы испытали все прелести фронта второй категории.

Что это значило, я ощутил на себе, когда у меня на почве авитаминоза обнаружились начальные симптомы цинги и стала развиваться куриная слепота: кровоточили десны и к вечеру зрение утрачивало остроту. Ослабленный в окружении организм никак не хотел примириться с плохим питанием. Правда, не я один столь болезненно реагировал на малое содержание витаминов в нашем скудном рационе. Не зря наша «Фронтовая правда» время от времени публиковала рецепт живительной настойки из хвои, приготовление которой вменялось в обязанность санитарным службам всех частей и соединений. Нам тоже полагалось ее пить едва ли не в приказном порядке, но она была до того неприятна на вкус, что почти все мы избегали к ней прикладываться.

Весной сорок третьего года, когда наш поезд стоял в лесу неподалеку от станции Неболчи, кто-то, помню, предложил на летучке выбрать поблизости подходящую поляну, коллективно вскопать ее, посадить там картошку и развести большой редакционный огород. И хотя подобное изыскание дополнительных пищевых ресурсов во вторых эшелонах наиболее неподвижных армий нашего фронта (Пятьдесят девятой и Пятьдесят второй) командованием поощрялось, наш редактор заводить подсобное хозяйство не решился. Зато летом по его приказу весь личный состав редакции, за исключением часовых и дневальных, три воскресенья подряд (по понедельникам газета не выпускалась) в организованном порядке выходил в лес для сбора грибов и ягод.

Эти «воскресники» радостно приветствовались всеми, тем более что лето в том году выдалось пригожее и даже сырые волховские леса сулили нам счастливое сочетание приятного с полезным. Помимо обогащения рациона сам процесс сбора таких лесных и болотных даров, как малина, черника, брусника, черемша и шиповник, доставлял радость, ибо неожиданно воскрешал забытые уже навыки мирной жизни. Чем коротать свободное время в тесном, полутемном, прокуренном купе, вдыхая запах пыльного плюша, не лучше ли бродить по мягко пружинящему мху, пристрастно выискивая нацеленным глазом аккуратную шапочку белого гриба? Правда, меня лично из всего лесного ассортимента грибы (любые) привлекали менее всего — после того как я с голодухи жевал их в окружении сырыми, они, даже хорошо приготовленные, вызывают у меня и теперь негативный вкусовой рефлекс. Но азарт коллективного собирания, но радость удачи, но дух соперничества — этого все равно у человека не отберешь, даже если он не смотрит на грибы как на еду.

За те три воскресенья, полные к тому же острот и шуток, мы все по достоинству оценили прелесть и щедрость окружающей нас природы. Да и счет нашей витаминной добычи в результате шел на большие армейские мешки, которые заполонили все свободное пространство в особом отсеке теплушки нашего начпрода. А кроме того, была в этом «штатском» мероприятии и другая, радующая душу особенность. В сборе лесных даров участвовали на равных все — мужчины и женщины, военнообязанные и вольнонаемные, офицеры и рядовые, начальники и подчиненные. Меня даже удивило, что наш редактор, свято чтущий воинскую субординацию, решился на такую демократическую затею. С другой стороны, именно благодаря участию всего офицерского состава (хотя офицерам такое занятие «не положено») изобилие собранных лесных даров как раз и превзошло все ожидания.

Однако уже очень скоро по редакционным вагонам пошли толки — мол, давно пора бы. грибы, да и малину сушить, не то в мешках все до времени сгниет…

А потом пошел совсем уж нехороший слух, будто кто-то, к неудовольствию начпрода, ухитрился заглянуть к нему в «тайный» отсек и был поражен его пустотой.

А потом слух подвергся искусной проверке и перепроверке и подтвердился: наши лесные трофеи из теплушки начпрода исчезли. Сам же он в ответ на расспросы только невразумительно хмыкал.

А потом наш редакционный водитель, часто отлучавшийся на своей полуторке по издательским делам, как-то по пьяной лавочке проболтался дружкам, что недавно побывал в самой Москве с «особым заданием». А когда дружки насели на него, признался, что ездил он к какому-то подполковнику из отдела печати ГлавПУРа и отвез ему «секретный груз в мешках». А признавшись, пьяно подмигнул и приложил палец ко рту.

А потом, несмотря на давнее и стойкое затишье на фронте, наш редактор вдруг получил звание полковника и орден. Да не какой-нибудь, а Красного Знамени. Боевой! Это наш-то редактор, который никогда, специально подчеркну это слово — никогда, — дальше ВПУ фронта не выезжал и о передовой имел самое приблизительное представление!

Так что, когда говорят, что коррупция в армии — порождение брежневского правления, мне хочется возразить. Нет, коррупция расцвела у нас пышным цветом еще во время войны. Когда одни норовили любой ценой откупиться от смерти, а другие спокойно расплачивались чужим благополучием за быструю карьеру. Когда орден с наградными документами можно было не только приобрести в Ташкенте, но и «организовать» с помощью «презентов».

Летом сорок четвертого года штаб Карельского фронта находился в Беломорске. Соответственно и наша фронтовая газета — теперь она называлась «В бой за Родину!» — была расквартирована на окраине этого неприветливого городка, у самого устья недоброй памяти Беломорского канала, возле последнего его шлюза.

Нас, как все штабы и управления упраздненного после ликвидации блокады Ленинграда Волховского фронта, перебросили сюда в конце февраля и стали сливать со здешними штабами и управлениями. В результате кто-то был отчислен в резерв, а кто-то влился в ряды волховчан. Наша редакция, в частности, пополнилась тогда писателем Геннадием Фишем и моим автором по «Новому миру» молоденьким Алешей Кондратовичем (будущим заместителем Твардовского в этом же журнале).

Очень сильный здешний Седьмой отдел, укомплектованный еще в начале войны самым цветом ленинградской германистики, был сохранен почти в полном составе. Со здешними «седьмыми людьми», как называли в армии работников отдела по разложению войск противника, у меня сразу установились дружеские отношения. «Седьмые люди» вообще на всех фронтах слыли самыми интересными собеседниками, самой просвещенной и самой осведомленной публикой.

В своих записках о первых днях войны и ополчении «Писательская рота» я в свое время пытался дать беглый портрет командира нашего батальонного хозвзвода, в недавнем прошлом — преподавателя Литературного института по кафедре художественного перевода Николая Николаевича Вильям-Вильмонта. Редкостный знаток немецкого языка и немецкой литературы, тончайший исследователь европейской культуры нового времени, Николай Николаевич был отозван из ополчения как раз накануне октябрьского разгрома и впоследствии по праву возглавил Седьмое отделение политотдела одной из армий. Рафинированный интеллигент, близкий друг семьи Пастернака, человек, абсолютно чуждый армейской субординации, он тем не менее стал образцовым представителем этой (но только этой!) военной профессии.

К слову сказать, Вильмонт именно тогда, в октябре сорок первого, срочно отозванный из нашей дивизии и потому избежавший окружения, именно вследствие этого едва не попал в другую весьма опасную ситуацию, которая могла стоить ему жизни. Мне хочется рассказать об этом потому, что эта история — еще одно подтверждение той парадоксальной истины, что на войне невозможно угадать, где найдешь, а где потеряешь. Еще один довод в пользу философии фатализма, ставшей, как я чувствую, в моих записках главенствующей.

Советским историкам известен знаменательный эпизод, относящийся к началу октября сорок первого года, когда мощное наступление немцев на Москву едва не привело к ее падению. Я имею в виду устное донесение Сталину, сделанное Жуковым, после того как он, экстренно отозванный из-под Ленинграда и мгновенно назначенный командующим Западным фронтом, совершил ознакомительную поездку по переднему краю. Вернувшись, Жуков в присутствии Берии доложил Великому Полководцу всех времен и народов, что фронта как такового к западу от Москвы не существует, что управление войсками фактически отсутствует и лишь отдельные окруженные части продолжают сражаться на свой страх и риск.

Сталин, выслушав столь страшную весть, недвусмысленно осведомился у Берии, есть ли техническая возможность вступить в переговоры с немецким командованием? Оказалось, что подобный канал связи может быть осуществлен через болгарское посольство. Однако такому обороту дела посмел решительно воспротивиться Жуков. Сколь ни катастрофично положение, считал он, не все еще потеряно и, прежде чем вступать с врагом в переговоры, необходимо хотя бы попытаться организовать ему отпор, приведя в порядок имеющиеся силы. Отчаянная решимость Жукова продолжать борьбу оказалась в тот критический момент спасительной. Получив самые широкие полномочия для защиты столицы, он снова отбыл на передовую.

В свете подобных событий и подобных настроений «наверху» я рассматриваю и то, что произошло в роковые для страны дни с нашим командиром хозвзвода лейтенантом Вильмонтом. Вызванный спешно в Главное политическое управление армии, он явился на Гоголевский бульвар и доложил о прибытии. Распоряжение, которое он тут же получил, повергло его в смятение. Ему было приказано немедленно явиться к здешнему армейскому портному, который, мол, в курсе дела и ждет лишь возможности снять с лейтенанта мерку, чтобы самым срочным порядком сшить ему парадный мундир…

Кафка?!

Вконец озадаченный и заподозривший что-то неладное, Вильмонт, прежде чем отправиться к портному, решил на всякий случай посоветоваться с умным человеком — писателем Рыкачевым, благо тот жил рядом с Гоголевским, на улице Фурманова. Рыкачев сразу смекнул, какую роль прочат Вильмонту с его арийской внешностью и безукоризненным берлинским «эйх-дойч». В тех условиях быть хотя бы косвенно посвященным в саму возможность сепаратных переговоров с гитлеровским командованием о мире, пусть даже на уровне переводчика, значило стать потенциальным смертником.

Словом, Рыкачев запер Вильмонта у себя и какое-то время не выпускал его на улицу. А потом, когда кризисная ситуация на фронте разрядилась, Вильмонт явился по начальству (уже сменившемуся) и, как ни в чем не бывало, доложил, будто только что прибыл. Так, благодаря проницательности Рыкачева (кстати сказать, отчима писателя Нагибина) подполковник Вильмонт окончил войну в Румынии начальником Седьмого отделения одной из наших армий.

Но вернусь к «седьмым людям» Карельского фронта. Через несколько дней по прибытии нашего поезда в Беломорск ко мне на квартиру пришли знакомиться два старших лейтенанта — ленинградцы Игорь Дьяконов (ныне — один из столпов нашего востоковедения) и Ефим Эткинд (ныне — профессор Парижского университета). Видимо, тут сработала та заочная служба взаимного оповещения и связи, которая помогала интеллигенции даже в условиях армейской казенщины и тотальной подозрительности безошибочно выходить на «товарища по несчастью». Но у моих гостей помимо налаживания духовных контактов была и более прозаическая цель.

— Не сегодня-завтра, — предупредил меня Дьяконов, — к вам заявится художник И. — теперь сотрудник вашей газеты. Он поведет с вами откровенные разговоры. Так вот, не ведите с ним откровенных разговоров…

Тут же замечу, что предсказание это сбылось с удивительной точностью и позволило мне сразу отбрить провокатора, обозвав его этим самым словом. Любопытно, что такая оскорбительная квалификация не вызвала с его стороны ни удивления, ни возмущения, ни протеста, а лишь породила у него какое-то жалкое подобие улыбки. Но я вдруг снова ощутил у себя за спиной незримое присутствие Ломоноса — чувство, которое давненько не посещало меня, что уже само по себе было непростительной беспечностью с моей стороны. Ведь Ломонос-то приехал с нами, а я по-прежнему обходил его стороной и вообще игнорировал его присутствие.

Этак он, чего доброго, помешает моей поездке, стал опасаться я. Но не идти же ради нее к нему в услужение…

Дело в том, что к лету у меня окончательно созрел замысел осветить в газете дела и дни нашего непосредственного соседа на правом фланге — Северного флота. Я подкинул эту идею редактору и время от времени исподволь подогревал ее, прибегая к самым разным аргументам. Я и впрямь считал предложенную тему находкой, особенно в условиях нашего огромного по протяженности, но «захолустного» фронта. Его неподвижность сказывалась отрицательно не только на нашей психике, но и на нашей газете, которая становилась все скучнее и однообразнее, ибо изо дня в день талдычила о боевых действиях в условиях лесисто-болотистой местности.

Чего греха таить, истинной побудительной причиной моей затеи была, конечно же, соблазнительность самой поездки в неведомое Полярное, не говоря уже о возможности повидаться там с Фурманским. Павел давно стал моряком, но военной карьеры не сделал и проходил службу при писательской группе Северного флота в звании простого матроса, что его в немалой степени угнетало и о чем я знал из его редких писем. Мы не виделись с начала декабря сорок первого года.

И вот командировка наконец подписана, и я еду.

До Мурманска я добрался в подвернувшейся случайно пустой санлетучке. Поезд шел за ранеными, и его пропускали вне очереди, так что я доехал со всеми удобствами и без всяких приключений. Парочка «мессеров», дважды пролетевшая над нами как раз в тех местах, где железную дорогу пересекает черта Северного полярного круга, не в счет. Случилось это в ночные часы, но в июне здесь солнце не заходит, что придает совершенно особый колорит всей жизни в Заполярье. Что касается войны, то летом она лишалась в этих краях всех преимуществ ночной скрытности.

Мурманск едва ли не ошеломил меня. После двух лет фронтовой жизни среди волховских болот большие каменные дома показались мне огромными, а улицы необычайно оживленными и шумными. В сущности, так оно и было. Накануне сюда пришел очередной, очень внушительный караван американских и английских кораблей с различными стратегическими грузами, сопровождаемый мощным конвоем из военных судов всех размеров и назначений — от морских охотников до линкоров. Кольский залив был буквально забит ими, а городские улицы заполнены матросней со всех концов света и самого экзотического обличья.

Я побродил возле развалин отеля «Арктика», разбомбленного еще в самом начале войны, заглянул в гигантское, рассчитанное чуть ли не на половину городского населения, выдолбленное в скале бомбоубежище, где сейчас демонстрировались марины местных живописцев, и на рейсовом пароходике отправился в Полярное, где тогда находилась Главная база Северного флота.

Прибыл я туда, по-здешнему — «пришел», около полуночи, но военный городок не спал. Было такое впечатление, будто весь свободный от ночной вахты личный состав здешних штабов и кораблей, включая высшее командование флота, находится на местном стадионе, импровизированными трибунами которого стали окружающие его скалы. На дне этой горной котловины шел футбольный матч между нашей командой и сборной английских моряков — время от времени окрестные фиорды внезапно оглашались доносящимся оттуда ревом восхищенных болельщиков.

Первую ночь в Полярном я провел в офицерском общежитии для приезжих, а потом принял приглашение писателя Александра Марьямова и поселился у него. Нас познакомил Фурманский, которого в этом доме всячески опекали и привечали, поскольку он, единственный из всей флотской литературной братии, не имел офицерского звания. А корпоративный дух, вернее, дух воинского товарищества был там очень высок, что мне, человеку со стороны, сразу бросилось в глаза, как и многое другое, отличавшее жизнь флотских литераторов от условий существования литераторов армейских.

Начну с того, что Александр Марьямов и Юрий Герман жили в каменном трехэтажном доме с водопроводом, канализацией и центральным отоплением. Они вдвоем занимали большую, набитую книгами комнату в чистой трехкомнатной квартире. Их соседями были флотский начфин и кинооператор с «Хроники». Жили они как бы одной семьей, и я сразу почувствовал себя гостем всей квартиры. К сожалению, Герман тогда находился в Архангельске, но и без него здесь по вечерам собирался весь цвет местной художественной интеллигенции.

Должен сказать, что я, в своей видавшей виды гимнастерке, слегка подпаленной у костра шинели, грубых сапогах и обычной армейской шапке, чувствовал себя среди блестящих (в прямом и переносном смысле этого слова) флотских офицеров заскорузлым плебеем. Меня не удивило, что все они на ночь клали штаны под матрас, чтобы складка казалась свежевыглаженной и острой, как нож. Но то, что здесь свято чтили, несмотря на войну, некоторые условности флотского щегольства, не скрою, показалось мне после двух лет хлюпанья по болотам некоей избалованностью, если не блажью. Например, никто из моих новых друзей не носил казенные брюки, хотя их делали из необычайно добротной и приятной ткани. Нет, высшим офицерским шиком тут считалось носить специально сшитые штаны матросского покроя — расклешенные, с разрезом внизу.

Своеобразный аристократизм по части одежды и особых, неписаных правил поведения культивировался на Северном флоте отчасти благодаря тому, что погода тут менялась на дню раз по пять даже летом. Только что вода в фиорде сверкала на солнце и ласкала глаз отражением небесной синевы, но вот, откуда ни возьмись, налетал снежный заряд и все окрест исчезало в студеной мгле. Ну, и конечно, в таких случаях здешние громкоговорители, те самые, что сообщали о воздушных тревогах, столь же оперативно уведомляли о срочной смене обмундирования: с такого-то часа ноль-ноль минут вводится форма одежды номер такой-то. И ничего не поделаешь — надо бежать переодеваться…

Видимо, у здешнего флотского снобизма была еще одна предпосылка. Я имею в виду присутствие в Полярном изысканно экипированных и безукоризненно корректных морских офицеров союзных держав. Причем не только в те дни, когда на рейде стояли во множестве корабли пришедшего конвоя (тогда иностранные офицеры попадались буквально на каждом шагу), но и в обычные дни. Ведь в Полярном имели постоянное представительство высокие чины союзных военно-морских сил. Достаточно сказать, что как раз под той квартирой, где обитали Марьямов и Герман, жил английский адмирал, с которым мы, встречаясь на лестнице, весьма любезно обменивались приветствиями.

Что и говорить, на мой взгляд бывшего ополченца, а ныне военного журналиста, приученного к фронтовому аскетизму, мои новые друзья «погрязли» в вихре светской жизни. Разумеется, флотские газетчики время от времени принимали личное участие в очень опасных морских, воздушных и даже, что гораздо реже, наземных (с морской пехотой) операциях. И отнюдь не все из них возвращались потом на базу. Словом, тоже рисковали жизнью. Как раз при мне писатель Зонин был удостоен ордена Красного Знамени за непосредственное участие в опасном морском походе, а ведь боевые награды на флоте давали куда разборчивее, чем в армии. И все же… Они не пропускают ни одной премьеры во флотском театре под руководством Валентина Плучека. В Доме офицеров они смотрят новейшие американские фильмы одновременно со зрителями Вашингтона и Нью-Йорка, и имена восходящих голливудских звезд не сходят у них с языка. К их услугам вполне пристойная библиотека. Ну и конечно, у них совершенно иные представления о повседневной гигиене.

Не то чтобы я им завидовал. Просто я чувствовал, что после такой жизни, да еще на положении гостя, мне будет очень трудно вернуться в Беломорск и тянуть будничную редакционную лямку, снова препираться из-за пустяков с редактором, снова избегать встречи с Ломоносом, который в любой момент может меня безмерно унизить очередным вызовом «на разговор». А здесь было столько интересного, неожиданного, нового…

Взять хотя бы поведение иностранных моряков. Мне рассказали, что, ступив на советскую землю, большинство из них первым долгом отправляются на донорские пункты, чтобы сдать кровь для наших госпиталей и получить взамен талоны на усиленное питание и на водку. Разве не интересно, что тут сама собой установилась традиция: водку сразу выпить, а талоны на питание пожертвовать детским учреждениям.

Или возьмите межнациональные отношения американцев и англичан. Казалось бы, союзники в кровавой войне против общего врага, представители одного языка — откуда же между ними эта слепая вражда? Как так получается, что на улицах Мурманска драки между американцами и англичанами приобретают порой характер массовых побоищ, вплоть до того, что однажды дело дошло до перевернутого трамвая и импровизированной уличной баррикады?.. Здесь был какой-то другой мир… Но тогда я писал не об этом.

Материала я собрал вдоволь, блокноты мои были полны интересными фактами и достойными прославления именами, преимущественно подводников. С разрешения начальства подплава на одной из отличившихся в бою «щук», то есть лодок серии «Щ», я провел целый день и для полноты впечатления просидел даже какое-то время один в запертом отсеке. Словом, можно было возвращаться. Но мне все-таки еще хотелось, кроме главной базы с ее почти столичной жизнью, побывать и у моряков «провинциальных» гарнизонов, запрятанных по здешним фиордам.

Саша Марьямов, с которым я поделился своими намерениями, посоветовал мне сходить на базу торпедных катеров капитана 1-го ранга Кузьмина. Но на такое путешествие требовалось персональное добро адмирала Торика, члена Военного совета флота. Меня необходимость получения столь авторитетной визы, как ни странно, вполне устраивала. Если адмирал разрешит мне посетить эту базу, то его подпись, помимо всего прочего, будет означать, что я прошел в здешних органах проверку на благонадежность. Иначе говоря, что московский компромат не потянулся за мной сюда.

Адмирал Торик разговаривал со мной в высшей степени одобрительно, и на другой день торпедный катер на огромной скорости доставил меня на базу Кузьмина, находившуюся в забытых Богом местах, при выходе из Кольского залива в Баренцево море.

Представьте себе голые скалы, кое-где чахлую растительность и почти полное отсутствие не то что жилья, а вообще человеческого духа. Только потом, часа через два, когда я немного освоился и глаз мой привык к здешнему ландшафту, мне стало ясно, какой нечеловеческий труд был приложен здешними моряками, чтобы упрятать всё это нешуточное военное хозяйство в специально оборудованные пещеры. Но в первые минуты, сойдя с пирса на одинокую тропинку, ведущую в какое-то неприветливое ущелье, я был по-настоящему угнетен встретившим меня безлюдьем. Ощущение было такое, будто меня занесло на край света. (Год спустя я испытал сходное чувство на Электрическом утесе в Порт-Артуре.)

Тем более резким показался мне чей-то голос, раздавшийся неподалеку.

— Товарищ капитан! — произнес кто-то, и нота полнейшего удивления прозвучала в этих двух словах, как-то уж очень по-штатски сочетаясь с нотой искренней радости.

И хотя на мне были капитанские погоны, я никак не соотнес этот возглас с собой. Кому могло быть дело до моей персоны в этом пустынном уголке земли. Я даже не обернулся. Но тот же голос повторил эти два слова, теперь уже с укоризной и присовокуплением моей фамилии.

Бог ты мой! Передо мной стоял плотного сложения капитан-лейтенант, в котором я не сразу опознал своего давнего московского знакомого Савву Морозова. Да, да, именно так, Савва Тимофеевич Морозов, «потомок русского империализма», как его величали в Доме печати, где он, «внук» и столичный журналист, был завсегдатаем.

Когда-то Савва приятельствовал с моей сестрой и со мной, ходил к нам в дом и был в курсе наших семейных перипетий. Но именно поэтому последние лет семь или восемь наши пути не пересекались. И вот такая встреча! Восклицания, воспоминания, расспросы… И в то же время — беспокойная мысль: ведь он все знает… Однако не буду же я брать с него обет молчания — сам все понимает, не маленький…

В результате Савва весьма облегчил мою задачу. Сотрудник флотской газеты, он был здесь у торпедников, что называется, своим человеком. Савва помог мне сориентироваться в здешней обстановке, быстро собрать интересный материал и, конечно, представил меня командиру, который произвел на меня прекрасное впечатление. Представитель старинной русской династии флотских офицеров, типичный ленинградский интеллигент и дерзкий вояка, капитан 1-го ранга Кузьмин действительно оказался яркой личностью, и я даже теперь, по прошествии стольких лет, с удовольствием вспоминаю свою краткую встречу с ним.

Кроме того, Савва познакомил меня с инженером В., энтузиастом идеи строительства приливно-отливных электростанций, который когда-то облюбовал эти края для своих энергетических экспериментов, а после нападения немцев построил на полуострове Рыбачьем надежные укрепления. У инженера обнаружилась фляга со спиртом, и мы втроем не заметили, как в байках и разговорах прошла ночь, тем более что в нашей пещере вход не был задернут плащ-палаткой, а солнце и не думало заходить.

На следующее утро я вернулся в Полярное, а еще через два дня — в Беломорск.

Мои корреспонденции во фронтовой газете о действиях Северного флота кому-то понравились в Политуправлении, и примерно через месяц я был снова командирован в Полярное для сбора материала ко Дню военно-морского флота. Я ехал туда в приподнятом настроении, предвкушая встречу с людьми, которые в тот раз выказали свою искреннюю расположенность ко мне, и потому мог рассчитывать на дальнейшее укрепление приятельских связей.

Прибыв на место, я прямо с пирса отправился к Марьямову и, так как Герман опять куда-то уехал, без всяких обсуждений получил в свое распоряжение его койку. Саша был со мной так же приветлив, так же любезен, даже, как мне вдруг почудилось, еще более предупредителен, хотя какая-то подчеркнутость в выражении симпатий, на мой слух, не вязалась со всем стилем принятых тут намеренно слегка грубоватых изъявлений дружбы. Самое странное, что подобная преувеличенность симпатий ко мне проскользнула и в приветственных возгласах Сашиных соседей по квартире — кинооператора и начфина.

«А может, мне это только мнится?» — подумал я и постарался отмахнуться от этой мысли.

Все разъяснилось само собой, едва я встретился с Фурманским.

— После твоего отъезда, — рассказывал он, — у писателей был большой сбор, все изрядно хватили и выдавали на-гора байки, одна хлеще другой, преимущественно про амурные дела. А Савва Морозов не нашел ничего лучше, чем рассказать со всеми подробностями историю твоей сестры… Что и говорить — сенсация, конечно, — задумчиво произнес Павел. — Я-то ведь тоже ничего про это не знал, — добавил он не без укоризны.

— А кто был в тот вечер? — хмуро осведомился я, будто это обстоятельство что-то меняло в создавшейся ситуации.

— Ну, как обычно, все наши… Петя был, — и Павел назвал фамилию цензора флота. — Плюс две врачихи… С подплава два или три человека. Из редакции. Композитор наш… А какое это имеет значение — народу было много и всякого…

Расстроенный до последней степени, я немедленно вернулся к Марьямову, чтобы забрать свои вещички — шинель и полевую сумку, и уже через полчаса оформил себе койку в офицерском общежитии.

До сих пор со стыдом вспоминаю свое объяснение с Сашей и его соседями. Все четверо — взрослые интеллигентные люди, уже повидавшие в жизни всякое, мы дружно толковали о моем переселении в общежитие, суеверно, вернее, трусливо обходя истинную причину происходящего. Надо отдать должное хозяевам, они отговаривали меня от переезда, но все-таки не слишком решительно, скорее как-то задумчиво, словно взаправду взвешивая, где мне будет удобнее (будто тут могло быть два мнения). И я тоже лицемерил, уверяя Сашу, что длительная вагонная жизнь приучила меня довольствоваться малым, что в общежитии я, по крайней мере, буду знать, что никому не причиняю беспокойства своими неожиданными приходами и уходами, своим неопределенным режимом, и оттого мне будет лучше работаться. А о том, что своим присутствием я могу навлечь на него крупные неприятности, у меня язык так и не повернулся сказать вслух, хотя мы все четверо прекрасно понимали, о чем речь. Мы все, кроме, может быть, начфина, не раз смотревшие в глаза смерти, в данном случае боялись называть вещи своими именами. Мы все руководствовались подлой тактикой ханжеского умолчания, поскольку, по нашим понятиям, ситуация безусловно была подведомственна компетенции органов.

Это был давно пронизавший всю жизнь советских людей страх. Страх не военный, а гражданский. Страх грозящего человеку тотального беззакония. Страх, парализующий волю человека именно как гражданина. Страх самый специфичный и унизительный, ибо более всего посягающий на человеческую порядочность.

Для меня поездка была уже перечеркнута. Но редакционное задание требовалось выполнить при всех условиях, и я горячо взялся за работу, чтобы свести срок своего пребывания в Полярном до минимума.,

А вернувшись в Беломорск, всячески старался попасться Ломоносу на глаза — ведь он так или иначе должен продолжить когда-то начавшуюся работу со мной. Так уж пусть не откладывает, теперь я опять в этом заинтересован.

И Ломонос словно внял моим надеждам.

— Явитесь ко мне в разведотдел в понедельник к двенадцати ноль-ноль, — сказал он вскоре, встретив меня возле редакции.

— Так точно! — обрадовался я. — Но мне придется доложить редактору, что я не буду присутствовать на летучке.

— Подполковник будет в курсе, — лаконично отрезал Ломонос.

И вот я опять сижу против него, а он опять перекладывает какие-то бумаги из папочки. И опять начинается нуднейшая канитель про окружение, и опять — почему так долго был на оккупированной территории: целый месяц! И опять про Фурманского, где он сейчас? И опять я мысленно ликую; ничего-то он про меня по-прежнему не знает сверх того, что я сам указал в автобиографии.

Но радость в моей душе, едва обозначившись, тотчас сменяется удивлением: неужели после сенсационного сообщения Саввы о замужестве моей сестры никто там, в Полярном, не стукнул на меня? Может ли такое быть? Ведь у Марьямова тогда собралась весьма обширная и весьма пестрая компания. Ну, хорошо, допустим, тем двум незнакомым мне подводникам и тем двум врачихам, которых я однажды мельком видел, услышанная история не пришлась близко к сердцу. «Интересно, конечно, но и своих забот хватает».

А Петя Ш.? Человек он, судя по всему, славный, но ведь бдительность — его профессия: цензор! И он со мной несколько раз общался, значит, по нынешним понятиям, тоже стал носителем заразы? Или московский литератор, о котором Фурманский меня предупредил еще в первый приезд, чтобы я был с ним поосторожней? Уж такие-то люди, казалось бы, должны были не просто насторожиться, а проявить активность. С другой стороны, любой их сигнал, будь он зафиксирован там, в СМЕРШе у моряков, немедленно поступил бы и сюда, да еще с ведомственным укором — мол, кого вы к нам посылаете и откуда у армейских чекистов такая беспечность?

Конечно, размышлял я, слушая нудные обличения Ломоноса лишь вполуха, гости Марьямова не побежали утром с донесением куда надо лишь потому, наверное, что никто из них не мог предположить, будто такая информация содержит для органов элемент новизны и представляет существенный интерес. «Уж такого-то калибра связи там наверняка известны!» — рассуждал, видимо, каждый. С другой стороны, каждый, кто бегает в таких случаях со свежим донесением куда надо, наверняка знает, что сам может стать по любому поводу объектом перекрестной проверки и перепроверки и что его обязанность — не рассуждать на тему, что важно и что неважно, а своевременно сообщать факты.

И все-таки никто тогда, по-видимому, не стукнул на меня!..

Вот почему неведение Ломоноса на этот раз было для меня вдвойне отрадно. И я со всей определенностью сказал ему, что он совершенно напрасно рассчитывает на мое содействие. На том мы и расстались, причем он даже не намекал на ожидающие меня вследствие моего отказа с ним сотрудничать неприятности. Он просто поставил на мне крест.

И все-таки я еще был в окружении…

Если не ошибаюсь, Сергей появился у нас на Маросейке в 1934 году. Мы жили тогда в огромной коммунальной квартире в большущей комнате, которая в прежние времена, очевидно, служила кому-то гостиной, а ныне, разделенная фанерными перегородками на три отсека, стала обиталищем нашей семьи — моих родителей, сестры с мужем и моим.

В то лето сестра и ее муж — Андрей Б. — уехали отдыхать в Хосту, где и познакомились с Сергеем. Он стал у нас бывать. Раз или два приходил с женой Лелей, а потом только один. И по мере того как Сергей становился у нас все более привычным посетителем, живший и раньше на два дома Андрей все чаще оставался ночевать у своих родителей, обитавших где-то в другом районе. В конце концов он и вовсе перестал появляться на Маросейке.

Андрей, примерно мой сверстник, был кинооператором, если мне не изменяет память, ассистентом в съемочной группе Григория Александрова. Человек веселый, красивый, чрезвычайно легкий в общении и не дурак выпить, он привычно становился душой любой компании и всегда поражал меня своими обширными знакомствами. В этом смысле Сергей — он хотя и не поселился у нас, но явно пришел ему на смену — отличался скорее своей незаметностью. Я невольно сравниваю эти два характера, хотя по типу поведения, по интересам, да и по социальному кругозору это были натуры почти несопоставимые.

Сергей Седов был всего на четыре года старше меня, но его скромность, его сдержанная, близкая к застенчивости манера поведения, его молчаливая внимательность к людям — все это казалось мне тогда верхом солидности. И хотя его присутствие у нас на Маросейке, как я уже сказал, вскоре стало привычным, мне о нем самом мало что было известно. Я знал, что он окончил Ломоносовский институт — был тогда такой втуз в Благовещенском переулке на улице Горького, знал, что он специалист по двигателям внутреннего сгорания, знал, что работает в Научном автотракторном институте, находившемся где-то на окраине, в Лихоборах. Вот, собственно, и все, что я о нем знал.

Я в ту пору тоже был причастен к исследовательской деятельности. Будучи техником-проектировщиком, я неожиданно для самого себя стал младшим научным сотрудником весьма авторитетной Академии архитектуры, но влечения мои все определеннее смещались в сторону литературной деятельности. Уже тогда, опубликовав кое-что в газетах, я стал завсегдатаем Дома печати, всеми правдами и неправдами часто проникал в писательский клуб на улице Воровского, а когда в Доме союзов собрался Первый съезд писателей, проявил невероятную настойчивость, обзавелся гостевым билетом и с гордым чувством пусть отдаленной, но все же причастности восторженно аплодировал Горькому, Бухарину, Бабелю, Пастернаку, Олеше, Радеку, Андре Мальро после их памятных выступлений.

Но речь в данном случае не обо мне, а о Сергее Седове. О нем можно было бы сказать, если по-современному, — технарь, но с гуманитарными склонностями. Его стойкий читательский интерес, преимущественно к западной литературе, был мне близок, что дополнялось некоторой общностью наших эстетических вкусов вообще.

И все-таки я знал о нем очень мало. Достаточно сказать, что, пока Сергея не арестовали в тридцать пятом году, я мог только строить догадки относительно его происхождения. От прямых разговоров на эту тему он всегда уходил. А когда я однажды спросил у него напрямик, как его отчество, он, несколько замявшись, сказал, что его зовут Сергей Львович, однако тут же заговорил о чем-то, не имеющем никакого касательства к нему. А я без всякой задней мысли тогда же заметил:

— Как интересно — полное совпадение…

Да, о том, что Сергей — сын Троцкого, как-то вовсе не думалось. Весь его облик был настолько далек от всяких ассоциаций с неистовым организатором Красной армии, каковым я привык считать Троцкого с детства, и тем более со злейшим врагом советского народа, каковым его считали вокруг, что в такое почему-то не хотелось верить. Но это было так…

Когда Сергея, после нескольких месяцев содержания на Лубянке выслали в Красноярск на поселение, сестра через какое-то время поехала за ним. Сейчас не скажу, расписались они в загсе уже там или успели зарегистрировать свой брак еще в Москве, ведь Сергею после Лубянки, если не ошибаюсь, предоставили несколько дней на сборы, и уезжал он не этапом, то есть не в «Столыпине», как это стало практиковаться потом, а в обычном пассажирском вагоне. Насколько я помню, его прежняя жена Леля тоже вынуждена была тогда уехать куда-то в Сибирь.

Вспоминая сейчас те времена, я с удивлением констатирую, что арест Сергея, а тем более его высылку я уже тогда воспринимал лишь как прелюдию к куда более суровым испытаниям, на какие были обречены отныне члены нашей семьи. Значит, я уже тогда ничуть не заблуждался относительно жестокости Сталина и отчетливо понимал, что рано или поздно, но с его стороны обязательно последуют в наш адрес тяжкие кары на основе самого дикарского принципа сведения счетов. Принципа родовой мести. Говорю об этом не для того, чтобы похвастать своей прозорливостью, а для того, чтобы подчеркнуть, сколь быстро после убийства Кирова злодейская сущность «отца народов» стала в определенных кругах советского общества непреложной очевидностью. Оказывается, уже в те годы, задолго до разоблачений XX съезда, злобная мстительность виделась неотъемлемым слагаемым сталинского имиджа.

Следует отметить также, что стараниями мощного пропагандистского аппарата имя Троцкого уже приобрело к тому времени сатанинское звучание, и всякая причастность к этому имени не только вызывала у советских обывателей священный испуг, но и побуждала их-у страха глаза велики — мигом сигнализировать куда надо, не скупясь на всевозможные измышления. Вот почему в создавшейся ситуации я боялся не столько даже органов, которым и без того все было известно о наших обстоятельствах, сколько возбужденной людской молвы, могущей навредить нам самым неожиданным образом.

Однако избежать толков почти не представлялось возможным. У меня, да и у сестры был достаточно широкий круг знакомых, так или иначе посвященных в ее новое замужество и ее добровольный отъезд. Сенсационность подобного факта делала самых замкнутых людей у меня за спиной необычайно словоохотливыми, а при встрече со мной — необычайно любопытными. Все они жаждали узнать как можно больше подробностей такого интересного, почти беллетристического сюжета.

В Красноярске Сергею дали прожить всего лишь год или чуть больше. Внезапно его снова схватили, и после недолгого содержания в местной пересыльной тюрьме он был увезен в неизвестном направлении. К тому времени сестра уже была на сносях, и ей ничего другого не оставалось, как вернуться в Москву, на Маросейку, где она вскоре родила девочку, нареченную Юлией.

Создавшаяся ситуация толкнула меня на решительный шаг. Раньше я никак не мог отважиться на подобную перемену, хотя она назрела давно. Но осенью тридцать шестого года я наконец твердо решил поступить в Литературный институт, с тем чтобы. в ближайшем будущем покончить с архитектурным поприщем, а тем самым не только сменить профессию, но и кардинально изменить свое окружение. Начать новую жизнь во всех отношениях. Разумеется, заполняя анкету при поступлении в институт, я не был излишне многословен.

Знакомые и даже друзья посещали теперь наш дом все реже и реже. А потом и вовсе стали обходить его стороной, словно он был зачумленным. Что ж, у них для этого были все основания. Никогда не забуду то январское утро тридцать седьмого года, когда, идя на работу, я купил в киоске на углу Кузнецкого и Рождественки «Правду» и мне сразу бросился в глаза крупный заголовок на ее полосе: «Сын Троцкого Сергей Седов пытался отравить рабочих». Там же, у киоска, я мигом пробежал глазами всю эту повергшую меня в ужас корреспонденцию из Красноярска, полную чудовищных измышлений, тем более страшных, что в них совершенно невозможно было поверить.

«Правда» сообщала, будто на крупнейшем в Красноярском крае машиностроительном заводе инженер Сергей Седов, которому якобы, покровительствовал главный директор, «пытался отравить генераторным газом большую группу рабочих». На страницах центрального органа правящей партии Сергей именовался как «достойный отпрыск продавшегося фашизму своего отца».

«Судя по этой корреспонденции, мстительные вожделения Сталина по отношению к Троцкому только разгораются», — лихорадочно соображал я, остолбенело застыв на углу с газетой в руках и больше всего опасаясь, что кто-нибудь в Литинституте пронюхает, что эта корреспонденция каким-то боком касается и меня.

О том, что уделом Сергея в самое ближайшее время станет (если уже не стал) расстрел, а уделом сестры, в лучшем случае, — лагерь, гадать не приходилось. Теперь вопрос стоял иначе: пощадит ли Сталин малолетнюю Юльку, а с нею моих стариков или их песенка тоже спета? Как бы там ни было, ничего хорошего нашу семью не ждет. Раньше или позже это случится. Достаточно вспомнить, сколько Сталин уже покарал, и не только своих врагов, но и их родственников, друзей, приближенных. Ведь в наших условиях даже простое знакомство с врагами народа — криминал, а тут, подумать только, в двух шагах от здания ЦК растет внучка Троцкого!..

Видимо, Сергея расстреляли тогда же. Где — неизвестно по сей день. За сестрой пришли вскоре. Это был «классический» арест — ночью, с дворником, с понятыми, с перепуганными соседями в коридоре. Сестру увели сразу, но обыск у нас продолжался до утра. Забрали все документы, все фотографии, привезенные сестрой, даже те немногие книги, которые достались Сергею от отца и почему-то уцелели после двух обысков — в Москве и в Красноярске.

На этот раз не взяли только, видимо, просто по нерадивости, книгу «Освобожденный Дон Кихот» с дарственной надписью автора на титульном листе: «Дорогой Лев Давыдович! Очень прошу об отзыве, хотя бы по телефону. А. Луначарский» и с треугольным штампом на обороте: «Личная библиотека Председателя Реввоенсовета». (Двенадцать лет спустя я выдрал и уничтожил этот титульный лист, каждую ночь ожидая ареста как «безродный космополит».)

Сестре вскоре дали восемь лет лагеря, но провела она там, на Колыме, все двадцать.

После ареста сестры я счел нужным самому, пока не поздно, уволиться с работы и перейти на литературную поденщину, то есть на эпизодические заработки по заданию различных редакций, не вступая ни в какие отношения с отделами кадров. Думаю, что это было правильное решение, тем более что переход с архитектурного на литературное поприще предстоял мне так или иначе: необходимость определиться в выборе профессии стала неотложной.

В те дни я по молодости лет не столько даже опасался ареста, сколько неминуемого исключения из обожаемого мною Литературного института, если там узнают про мои дела. Ведь стоит заместителю ректора по административно-хозяйственной части Андрееву прослышать что-то, как он немедленно начнет копать. В ту пору на общеинститутском собрании Андреев с трибуны похвалялся, будто в этом году разоблачил четырнадцать врагов народа и что все они по его сигналам уже арестованы. Представляю, как взыграет в нем ретивое, если ему представится возможность заявить: «Я сигнализирую о том, что, пользуясь нашей политической беспечностью, в наши ряды пробрался родственник Троцкого…»

И хотя в действительности Троцкий даже не подозревал о моем существовании, но формальное основание для такой демагогии брак моей сестры с Сергеем, конечно, давал. А сокрытие этого факта, тем более факта их ареста, было в то время неоспоримо тяжким преступлением в глазах любого советского человека. Самое звучание этой фамилии — Троцкий! — вселяло мистический ужас в сердца современников великой чистки. И то, что моя сестра имела какое-то отношение к этой фамилии, автоматически превращало не только ее самое, но и всю нашу семью в государственных преступников, в «соучастников», в «лазутчиков», в «пособников» — словом, в «агентуру величайшего злодея современности, злейшего противника советской власти».

Время было ужасное, люди кругом вдруг ни с того ни с сего исчезали. Помню, как на лекцию по политэкономии не пришла всеми уважаемая преподавательница Кантор. Позже выяснилось, что ночью взяли ее мужа. Потом не пришел в положенные часы преподаватель западной литературы (в будущем — почетный член Оксфордского университета) Аникст, с которым у меня уже тогда установились приятельские отношения. Какое-то время не являлся на занятия тоже мой приятель, студент переводческого отделения Юра Смирнов, Оказывается, у того и у другого арестовали родителей, ранее работавших за границей, что тогда почти официально считалось криминалом. Вскоре исчез любимый студентами профессор русской литературы Добранов, еще в Гражданскую войну лишившийся обеих ног. Оказался на Лубянке и руководитель очень сильного по составу студентов семинара поэзии Дукор, заботливый наставник Симонова, Матусовского и других прославившихся впоследствии поэтов. Судьбу Дукора разделил кто-то из преподавателей истории философии.

Студентов Литинститута тоже взяли в те годы немало, но их исчезновение было не так заметно, а кроме того, я поначалу еще мало кого знал. Помню только славного паренька, тоже первокурсника, Рязанцева, который на лекциях в Большой аудитории садился обычно рядом со мной и относился ко мне с подчеркнутым уважением, очевидно, лишь потому, что мне стукнуло уже двадцать четыре и у меня за спиной было лет восемь трудового стажа, а он пришел в институт прямо со школьной скамьи и жизни еще не понюхал.

Однажды Рязанцев и два его юных приятеля пригласили меня на студенческую вечеринку в складчину. Эти ребята мне нравились, и я охотно принял их приглашение, но в последний момент срочное задание редакции «Книжных новостей» лишило меня возможности провести с ними вечер. А через несколько дней все трое не явились на лекции, и больше я их никогда и нигде не встречал. Говорили, что на той вечеринке возник какой-то идейный спор, кто-то наговорил лишнего, а кто-то, видимо, стукнул, ну и…

Сейчас уже не верится, что тогда рядом с махровой подлостью каким-то странным образом уживались и юношеская беспечность, и политическая наивность. Достаточно сказать, что, несмотря на все ужасы тридцать седьмого, да и смежных годов, студенческая душа не хотела мириться с ограничениями и запретами. Молодости вообще не свойственно осторожничать и опасаться своего ближнего. А тут преобладала молодежь одаренная, яркая, любящая острое словцо, нетривиальную шутку, игру ума, то есть менее всего ориентированная на «позорное благоразумие». Несмотря на очевидную опасность сборищ, часто устраивались вечеринки, с энтузиазмом разыгрывались капустники, когда были деньги, охотно пили вино, ночью ходили большими компаниями по бульварам. Бурно крутили романы — легко знакомились, легко расставались. Институтские стены дрожали от безрассудного флирта, от любовной лирики, от бесконечного выяснения отношений.

Кого-то арестовали… Кого-то разлюбили… Кто-то вдруг исчез… Кто-то вдруг прославился… Костя Симонов женился на первом курсе, развелся на третьем, снова женился на четвертом… В тридцать восьмом женился и я- нашел время!..

Жизнь брала свое и шла единым потоком, вмещая в себя и трагедию эпохи, и счастье молодости. Творческое честолюбие тесно соседствовало с политической неискушенностью, идейный догматизм — с нежным простодушием, речи вождя — с заветами Пушкина. И все же времена были настолько подлые, что мрак неуклонно отвоевывал у светлой стороны бытия позицию за позицией. Доносительство становилось повседневной практикой, завистники и карьеристы, не слишком противясь, шли в стукачи и начальники, графоманы энергично осваивали жанр анонимного уведомления. И мне оставалось только загонять свои роковые обстоятельства в самые глубины обыденности.

Я не только ушел с работы, но и умышленно оборвал многие прежние знакомства, сузив круг общения до минимума. С одной стороны, я не хотел бросать тень на товарищей — если моя подноготная раскроется, то дружба со мной может больно по ним ударить. С другой — я больше, чем энкаведешников, опасался трепачей, рыцарей эффектных сюжетов, охотников за светскими сенсациями, любителей новостей «не для печати». Словом, пижонов, всегда готовых щегольнуть своей осведомленностью.

Именно тогда я понял, что в условиях государственной монополии на информацию даже хорошие, честные люди становятся падкими на молву, на политические сплетни, на пикантные россказни с громкими именами. А я менее всего был заинтересован в том, чтобы рядом с моей шепотом произносилась фамилия сакраментальная, ставшая от частых проклятий в печати символом мирового зла. Я не только боялся навредить, не желая того, хорошим людям, но и не хотел, чтобы хорошие люди по простоте душевной навредили мне. А кроме того, дома росла маленькая Юлька, которая неизбежно порождала у каждого посетителя нашего дома законное любопытство — чья это девочка, да кто ее родители, да где они сейчас и т. п.

Разумеется, я и тогда не заблуждался относительно интереса органов к моей персоне. Мне было ясно, что, как бы я ни таился, там, на Лубянке, меня держат в поле зрения. В том, что я нахожусь «под колпаком», я время от времени убеждался на основании самых разных свидетельств, не только косвенных, но и прямых. Органы явно меня «пасли». Отсюда я сделал вывод: любой донос может спровоцировать мой арест, сделать его актуальным, даже если он еще вчера не стоял в порядке дня. Ведь в наших условиях какой-нибудь безответственный треп иной раз и превращает жертву, до поры до времени потенциальную, в самую что ни на есть действительную. Треп порождает донос, а на донос органам надо реагировать. Как правило — действием.

Потому-то я так опасался тогда людской молвы. Потому-то я и сделал основой своего жизненного по< ведения пресловутую «трамвайную заповедь». Не возбуждай вокруг себя никаких толков. Не напоминай о себе. НЕ ВЫСОВЫВАЙСЯ!

Это была единственная доступная мне тогда мера предосторожности. Впрочем, нет, была еще одна, в результате, кажется, даже себя оправдавшая. Понимая, что дальнейшие репрессивные акции против нашей семьи неизбежны, я убедил родителей в необходимости нам разъехаться. Авось тогда возьмут не всех сразу. На протяжении двух лет со времени моей женитьбы мы старались разменять нашу большущую комнату на две в разных местах. Наконец в сороковом году это удалось. Мои старики с маленькой Юлькой переехали на Петровские линии, а мы с женой оказались в переулке на Сретенке. Может быть, именно поэтому, когда в 1951 году моих стариков и Юльку сослали по этапу в Сибирь, меня не тронули.

Сейчас, вспоминая все это, я, честно говоря, удивляюсь своей тогдашней рассудительности и трезвости. Ведь и мне самому, да и окружающим меня людям, причем далеко не глупым, наряду с таким отчетливым пониманием имманентной логики советского режима были свойственны совершенно детские представления о правовых нормах нашей власти.

Помню, как Костя Симонов ходил хлопотать за арестованного руководителя поэтического семинара Дукора. К тому времени Костя как поэт уже приобрел некоторую известность и легко добился приема у какого-то значительного на Лубянке лица. Честь, конечно, ему и хвала за проявленную смелость и настойчивость. Но… Но пришел Костя после этой аудиенции совершенно убитый.

— Все оказалось правдой! — сокрушался он. — Мне показали собственноручное признание Дукора. Кто бы мог подумать! Он действительно был английским шпионом…

В институте я предпочитал подобные темы не затрагивать. Среди моих однокурсников были люди и толковые, и одаренные. Такие, например, как Сережа Смирнов (будущий автор «Брестской крепости») или поэт Александр Яшин. Но с ними у меня тогда еще как-то не установились отношения. Если я и позволял себе в те годы с кем-то поделиться впечатлениями относительно происходящего в стране, то это был, пожалуй, только Боря Ямпольский, которому можно было довериться и который уже тогда все понимал.

Но даже ему я, конечно, ничего не говорил о моих делах — ни о Сергее, ни о сестре. Это была моя «жгучая тайна». Тайна замедленного действия. И с этой, постоянно чреватой разоблачением тайной, казалось, уже намертво пришитой к моей биографии, я прожил не год и не два, а почти пятьдесят лет. В окружении…

10

После выхода Финляндии из войны и октябрьских боев сорок четвертого года на Крайнем Севере, когда наши войска разгромили немецкие горнострелковые дивизии и вступили — о чем теперь уже мало кто знает — на территорию Северной Норвегии, Карельский фронт как таковой был ликвидирован. Часть армий оставалась в этих широтах, часть была переброшена продолжать войну в Европу, а фронтовым управлениям, учреждениям и штабам предстояло готовиться к развертыванию на каком-то новом театре военных действий. Все мы догадывались, что нам предстоит Дальний Восток, хотя говорить об этом было не принято, да и не очень хотелось. А пока что неожиданно тронулся на юг и наш редакционный поезд.

И так получилось, что мы, бывшие волховцы, а теперь уже и бывшие карельцы, какое-то время в конце войны простояли в резерве в городе Ярославле.

Представьте себе большой областной город в глубоком тылу на четвертом году войны, город, в котором жизнь течет размеренно и аскетично, в однообразном трудовом ритме, где молодые мужчины наперечет, но полно тоскующих солдаток, а еще больше одиноких и вдов. И вдруг этот тихий старинный город становится местом пребывания овеянных славой воинских формирований и в чем-то всегда привилегированных частей фронтового подчинения. Это значит, что на улице теперь то и дело встречаешь солдат. А главное — в городе, оказывается, полно блестящих штабных офицеров, увенчанных всевозможными наградами, истосковавшихся по ласковым взглядам, гордых своей репутацией бывалых воинов. И конечно, перед отправкой куда-то на новую войну с ее неизвестностью и риском они жаждут любовных приключений, лирики, домашнего уюта…

О таком успехе у женщин наши бравые фронтовики вчера еще и мечтать не смели. А тут и по части дисциплины как-то сами собой получились послабления. Ну и естественно, пошли пьянки, вечеринки, веселые сборища. И конечно — романы. И конечно — торопливые, лихорадочные: спеши, пока горнист не сыграл атаку. Тут ведь как: хоть день, да мой!.. Словом, когда начальство хватилось, город уже был охвачен любовным угаром. Необходимы были срочные меры.

В те дни наш поезд стоял на запасных путях разъезда Которосль, на окраине Ярославля. Мы все томились от безделья. По вечерам те, кто не уходил в город, пользуясь отсутствием куда-то уехавшего Ломоноса, набивались к Лине и Маркизе в радиорубку и слушали втихаря европейское радио, совместными усилиями пытаясь перевести с разных языков последние известия, все отчетливее сулившие конец войны. Я целые дни валялся у себя на верхней полке, перечитывая «Клима Самгина». Очень тянуло домой — после станции Кола под Мурманском здешняя стоянка казалась Подмосковьем: до столицы всего-то несколько часов езды. Но не пускали: вот-вот тронемся в дальний путь.

Когда меня срочно вызвали в политуправление, я сразу почуял недоброе.

— Ты вот что, капитан, — оценивающе оглядел меня какой-то новый подполковник, когда я «по вашему приказанию явился», — сам, наверно, знаешь, уж очень тут наша волховская братва разгулялась, весь город стонет. Надо как-то организовать ей культурный досуг. Так вот, генерал приказал устроить для офицеров с дамами литературный вечер. Чтобы все — чин чинарем, в здешнем театре, с платными билетами. Мол: «Советские писатели в дни Отечественной войны». Ты, значит, выступишь с докладом, — он снова окинул меня скептическим взглядом, — а потом пусть ваши редакционные писатели читают свои произведения. Передай им, кстати, всем, — и подполковник перечислил по лежащей перед ним бумажке фамилии намеченных участников. — Скажи, генерал сам составил список…

Я пытался отговориться, ссылаясь на то, что оратор из меня никудышный, что было чистейшей правдой, и что на фронте я оторвался от современной литературной жизни. Но подполковник посмотрел на меня скептически, поскольку я лишь подтвердил его сомнения на мой счет — чего, мол, от такого ожидать, и добавил лишь одно слово, но произнес его протяжно и наставительно:

— При-каааз!..

Немало расстроенный таким оборотом дела, я не спеша направился обратно в редакцию. Пешком — трамваи ходили от случая к случаю. В центре города у входа в театр уже красовалась большая, наспех написанная афиша, возвещавшая о продаже билетов на литературный вечер «Советские писатели в дни Отечественной войны». Я невольно залюбовался величественным зданием, его благородными пропорциями. Для подполковника это был просто «здешний театр», для меня же — знаменитый волковский, стоявший у истоков русской сценической культуры. «Ума не приложу, о чем я буду говорить с его прославленных подмостков…»

Приказ генерала, когда я передал его своим товарищам по редакции, не слишком озаботил их. Правда, Алеша Кондратович и Коля Занин были несколько смущены оказанной им честью. Превосходные журналисты, успешно выступавшие и на публицистическом поприще, они если и писали рассказы, то преимущественно не газетного свойства, а «для себя», так сказать, впрок — в походных условиях «в стол» не скажешь… Да еще Павла Шубина по-настоящему взволновала возможность выступить со сцены волковского театра, и он сразу загорелся идеей после долгого перерыва снова вынести на публику свои заветные «штатские» стихи.

Мы в сад входили. От незримых дел

Он, словно улей, целый день гудел.

Дрались жуки, за мухой стриж летел,

Шли муравьи войной в чужой предел…

Когда-то, еще до войны, он прочел мне целиком это замечательное стихотворение «Утренний свет», как и другое, тогда еще недописанное — «Соседу за стеной», этакую инвективу благоденствующему обывателю:

И все не так, как понимаешь ты.

Он будет жить, дворец моей мечты,

На курьих ножках, на собачьих пятках,

Пока играет солнце в светлых прядках

Ее волос, пока слеза дробинкой

Бежит из глаз широких с голубинкой.

И все не так, как понимаешь ты…

Павел знал, что я люблю и высоко ценю эту его лирику, о которой он сам говорил: «Не рассудка дар скупой, не разгульных чувств запой — каждый стих — судьбы веленье, плод случайности слепой». Я еще до войны подбирался к проблеме логики и психологии художественного творчества, а из наших фронтовых, всегда проникновенных разговоров о поэзии (обычно ночью и со ста граммами) Павел тем более мог заключить, что мысль о возникновении искусства на скрещении слепой случайности и «категорического императива» рока мне очень близка. Сейчас он то и дело советовался по поводу своей предстоящей программы.

— Как ты думаешь, поймут? — поминутно спрашивал он меня.

В отличие от Шубина оба наши прозаика, узнав о вечере, отнеслись к своему участию в нем без всякой тревоги. У Эделя было в запасе несколько смешных историй, которые действовали на армейскую аудиторию безотказно. Особенно — немудреный рассказ «Касторка», повествующий о досадной эффективности этого лекарства в самый неподходящий для героя момент. А Фиш, недавно вернувшийся из поездки в Хельсинки (в свите Жданова), вызвался рассказать о только что вышедшей из войны Финляндии, что было заведомо интересно всем. Только я один пребывал в состоянии полной растерянности, ибо так и не знал, с чем выйду на публику.

«Ладно, — пришел я в конце концов к единственно возможному выходу из положения. — Ограничусь информацией минут на пятнадцать-двадцать о том, что написали за последнее время Алексей Толстой, Шолохов, Фадеев, Гроссман, Горбатов, Платонов… Ну, в заключение, может быть, расскажу о нашей „писательской роте“. До выступления ведь целых четыре дня, авось что-нибудь еще придумаю».

Но уже через два дня до нас дошел слух, что все мероприятие под вопросом: продано всего шестнадцать билетов. Я воспрял духом — дай Бог, чтобы отменили. Однако тут же поступило дополнительное сообщение — вечер состоится при любых обстоятельствах: галочку-то все равно надо поставить. В крайнем случае, билеты раздадут по подразделениям ПВО и связи.

И все же самый большой подвох обнаружился, когда нас, выступающих, минут за сорок до начала подвезли к зданию театра. Его осаждала толпа военнослужащих всех званий. Еще более непостижимо выглядел аншлаг на входных дверях: «На сегодня все билеты проданы». И только огромная, наспех написанная, но броская афиша, висящая на месте прежней, все объяснила. Теперь она лаконично возвещала: «Вечер сатиры и юмора». Как потом выяснилось, предприимчивый и многоопытный администратор театра еще утром согласовал такую замену с политуправлением, но якобы впопыхах забыл поставить о ней в известность нас.

Для меня было неожиданностью, что больше других (помимо меня самого) замена огорчила Павла. Хотя юмористических, а тем более сатирических стихов у него в активе не было, но провала он не боялся. Он твердо знал, что стоит ему прочесть всего лишь одну какую-нибудь строфу из написанной им еще года два назад «Волховской-застольной», давно ставшей, так сказать, нашим фронтовым гимном, как овация ему обеспечена. Ну, хотя бы вот эти строчки:

Будут навеки в преданьях прославлены

Под пулеметной пургой

Наши штыки на высотах Синявина,

Наши полки подо Мгой…

Эти стихи Павла Шубина, положенные на расхожий в годы войны мотив, пели на Волхове в досужую минуту во всех землянках, во всех блиндажах, а уж по случаю чьего-либо награждения — обязательно. Так что популярность Шубина в наших частях была — иначе не скажешь — грандиозной. Но не о таком успехе мечтал он сегодня, готовясь к выступлению с необычной программой, и не где-нибудь на опушке леса или на закрытых позициях батареи, а в овеянных славными традициями русской классики стенах волковского театра.

По-настоящему обеспокоенный предстоящей реакцией армейской аудитории на высокую лирику, Павел для храбрости даже захватил с собой фляжку с водкой, к которой не преминул приложиться, едва мы, ошарашенные новой афишей, вошли в здание. Видимо, у меня была уж очень удрученная физиономия, ибо мне смена программы сулила самые большие трудности. Во всяком случае, пока мы за кулисами ждали начала, Павел несколько раз настойчиво и великодушно предлагал мне «взбодриться» вместе с ним. А я почему-то каждый раз отказывался, о чем пожалел уже очень скоро. Когда мы, выступающие, после третьего звонка вышли на сцену и чинно расселись за столом, я на подгибающихся ногах поплелся к трибуне, чтобы произнести свое вступительное слово, которое вопреки повой афише оставалось прежним.

И вот я стою на трибуне и со страхом смотрю в притихший зал. Театр переполнен, сидят даже в проходах. Собравшись с духом, я начинаю неторопливо выполнять порученную мне начальством миссию. Однако дальше темп происходящего резко меняется, и события разворачиваются с нарастающей скоростью.

Что вам сказать? Свистеть мне стали уже после третьей фразы. После пятой меня уже сгоняли с трибуны в таких энергичных выражениях, что воспроизвести их здесь не представляется возможным. А я, несмотря на все усиливающийся шум в зале, упрямо продолжал еще что-то блеять, пока Павел, человек, верный в делах литературного товарищества, не решил прийти мне на помощь. Он с некоторым усилием выбрался из-за стола и не очень твердой походкой направился вдоль авансцены в мою сторону, как я понимаю, чтобы грудью заслонить меня от зала, разъяренного моим занудством. Но по пути Павла занесло к самой рампе, а там он за что-то зацепился сапогом и едва не свалился в оркестровую яму.

Это маленькое происшествие оказалось спасительным для судьбы всего вечера. Настроенный на сатиру и юмор, зал грохнул, как один человек. Негодование в мой адрес мгновенно сменилось восторженными криками и приветственными возгласами в адрес Шубина. Его неловкость была воспринята как первая шутка обширной смеховой программы. Буря аплодисментов пронеслась по театру Волкова.

Такой счастливый момент массового перелома настроения грех было бы упустить, и опытный комедиограф Эдель понял это раньше других. Он поднялся с места и, не обращая внимания на обескураженного Шубина и совершенно раздавленного враждебным приемом меня — а я все еще продолжал торчать на трибуне, растерянно озираясь, — уверенно объявил:

— Сейчас я прочту веселый рассказ «Касторка»! — после чего сделал нам обоим приглашающий жест, мол, вам пока есть смысл посидеть за столом, а там посмотрим.

Чтение «Касторки», как всегда, сопровождалось дружным смехом в положенных местах, после чего благосклонность зала уже оставалась неизменной до самого конца. На волне успеха «Касторки» и еще двух юморесок Эделя тепло были приняты выступавшие со своими фронтовыми новеллами Алеша Кондратович и Коля Занин, не говоря уже о Геннадии Фише, который, как всегда, насытил свои впечатления о жизни за рубежом приметливо собранными интересными подробностями. И даже интимная лирика Шубина, выступившего в конце вечера, вопреки его опасениям произвела впечатление на зал, хотя и не столь очевидное, как его случайный экспромт в самом начале.

Вся наша группа возвращалась из театра с чувством исполненного долга. Естественно, кроме меня. У меня от того литературного вечера остались на всю последующую жизнь очень горькие и столь же стойкие воспоминания. С тех пор любая аудитория свыше десяти-пятнадцати человек неизменно вызывает у меня как у оратора синдром обреченности на неизбежный провал.

Вскоре после вечера в театре Волкова к нам наконец-то пришла весть о долгожданной победе. Собственно, об окончании войны мы у себя в редакции (как и весь мир, кроме нашей страны) узнали из потаенного слушания иностранных радиосообщений еще 8 мая. Теперь, кажется, уже всем известно, что Сталин вопреки победной дате союзников по антигитлеровской коалиции специально перенес советское празднование победы на день позже, чтобы считалось, что Прагу освободили от гитлеровцев не войска РОА, а наши танки, едва подоспевшие туда днем позже в результате суточного скоростного марша из Германии.

Как бы там ни было, пить по случаю Победы, хоть и втихаря, по своим купе, мы начали еще 8-го, а на другой день, уже не таясь, разделили радость окончания войны со всем городом и со всем ярославским гарнизоном, который, как и повсюду, отмечал это событие кроме повального пьянства еще и повальной пальбой в ночное небо. Говорили даже, что в ту ночь наш резерв фронта недосчитался одного убитого в пылу радости Героя Советского Союза и еще трех получивших ранения офицеров.

Наша редакция тоже едва не лишилась тогда старшего лейтенанта Якова Гудкова, человека общительного, веселого и классного фотокорреспондента. Когда нас по случаю великой победы построили вдоль редакционного состава и кто-то из начальства заладил перед нами торжественную речь, Яша вознамерился обязательно запечатлеть этот исторический факт своей «лейкой». Но в тесноте пристанционных путей, забитых эшелонами, сделать выразительный снимок нашего митинга можно было только с верхней точки. Вообще-то, конечно, фотография могла получиться эффектная: две шеренги в дымину пьяных, едва соблюдающих равнение людей и ужас, застывший в их устремленных вверх взорах.

Почему так? Да потому, что, пока нас просвещали насчет всемирно-исторического значения нашей победы, мы все, держась друг за друга, неотступно следили за долгими и тщетными стараниями Яши, тоже с трудом координирующего движения, залезть на крышу стоящего рядом пульмана. А когда ему это в конце концов удалось, после того как он дважды едва не сорвался с металлической лесенки, мы в довершение стали свидетелями, как Яшу безвольно мотает по вагонной крыше из стороны в сторону и он одной рукой тщится поднести видоискатель к глазу, а другой норовит для устойчивости ухватиться за проходящий над вагоном провод и раз за разом промахивается. Его счастье, ведь провод под током высокого напряжения, он — для электровозов. И объяснить это Яше, не прерывая пафосной речи оратора, никак не удается. Вряд ли этот сюрреалистический танец на крыше кончился бы добром, если бы Яша вдруг почему-то не охладел к своей затее и не стал неловко слезать на землю.

А еще через неделю началась отправка на Дальний Восток. Наш поезд стоял среди отходящих один за другим воинских эшелонов, и мы поневоле стали нескромными свидетелями массового паломничества ярославских женщин, спешащих — кто стыдливо, поодиночке, а кто и не таясь, шумными группами, даже толпами — сюда, на подъездные пути, чтобы напоследок хоть еще разок взглянуть на своего любезного и попрощаться с ним. И каждая с гостинцами: кто со сменой бельишка уже убитого мужа, кто с теплыми портяночками, а кто и с новенькими хромовыми сапожками. И уж обязательно — с какой-нибудь снедью, да и с бутылкой тоже. И сколько же слез было пролито на тех подъездных путях при расставании!..

— Плач Ярославен, — задумчиво произнес как-то Паша Шубин, когда за окном с соседнего пути вот-вот должен был отправиться очередной состав, и возле каждой теплушки стояло по нескольку зареванных женщин.

А еще через пару дней двинулись и мы.

О великой переброске войск на Дальний Восток следовало бы рассказать особо. О том, как конспирировались эти перемещения мощных, отнюдь не ограниченных контингентов. Как в целях секретности было приказано переобмундировать высший командный состав и какие возникали дрязги, когда на время пути генерал-майоров превращали в майоров, а генерал-лейтенантов — в лейтенантов, и в силу этого они номинально менялись старшинством. И как любой вражеский разведчик с легкостью мог определить по характеру трофейных грузов, заполнявших эшелоны — по фаянсовым ваннам, симментальским коровам и хроматическим аккордеонам, видневшимся за отодвинутыми дверями теплушек, — из какого европейского региона перебрасывается данная часть. И как на крупных станциях Миша Эдель надевал свою кавказскую бурку и величественно прогуливался по перрону, позволяя местным жителям молитвенно смотреть на себя, почему-то неизменно принимаемого за Рокоссовского.

И с каким еще доселе неизведанным чувством мы ехали на новую войну, заранее зная, что на этот раз мы сами начнем ее.

И как нам, несмотря ни на что — негоже ведь испытывать судьбу дважды, — все было интересно.

Мы были еще молоды.

Вся Россия проплывала за окном…

11

Вчера меня опять спросили о самом страшном на войне.

Разумеется, страшного за четыре года было вдоволь. Чего-чего, а ужасов хватало. Наверно, каждому фронтовику найдется, что вспомнить. У меня же в памяти отчетливее всего запечатлелось два эпизода, причем настолько отчетливо, что нечто подобное порой снится мне по сию пору, снова и снова переворачивая душу.

Один из таких эпизодов относится к самому началу войны, и я уже вскользь упоминал о нем. Это — когда на вторые сутки окружения мы, трое ополченцев, лунной октябрьской ночью сорок первого года пересекали поле недавнего боя, усеянное трупами и распростертыми на холодной земле ранеными, в большинстве своем совершенно беспомощными, тяжко стонущими, агонизирующими. Точнее сказать, это было даже не поле боя, а скорее поле истребления. По словам несчастных, днем их отступающая часть наткнулась здесь на танковую засаду гитлеровцев, которые вовсе не были расположены обременять себя пленными и долго забавлялись, гоняясь за нашими бросившимися врассыпную бойцами, стараясь никого не упустить, расстреливая их из пулеметов и давя гусеницами.

Я и сейчас содрогаюсь, вспоминая нас троих, неопытных в военном деле интеллигентов, оглушенных военной катастрофой, голодных, потерянных, изнемогающих, двух евреев и армянина, безнадежно бредущих куда-то на восток и вот волею судеб попавших на это поле смерти. Видеть все это, ходить среди страдальцев, испытывающих адские муки, и не иметь возможности не только спасти, но хоть как-то облегчить их участь, — что может быть ужаснее! Тогда я впервые осознал, что обреченность на бездействие в подобных обстоятельствах разрушительна для сознания.

Второй раз я с не меньшей остротой испытал это кризисное состояние отупляющего бессилия перед лицом грозящей людям вот тут, рядом с тобой, гибели — уже в самом конце Второй мировой войны. Опять я — невольный очевидец недопустимой, чудовищной жестокости современного мира и по всем человеческим законам должен помочь попавшим в беду. Просто обязан, хотя и догадываюсь, что изменить ход событий не в состоянии — не от меня он зависит. На этот раз я сам был вполне благополучен и даже сделал отчаянную попытку вмешаться в происходящее, но попытка эта все равно оказалась тщетной.

Попробую об этом втором случае рассказать более подробно. Он того заслуживает, так как относится к разряду тех душевных потрясений, что впрямую повлияли на формирование моего характера, на мое понимание всего современного мироустройства.

Дело было примерно на пятый день войны с Японией. Редактор, как всегда, недовольный мною (мне претило всякое чинопочитание, и это его злило), на этот раз послал меня в Двадцать пятую армию и по злобе не дал мне «виллиса». Добро бы машин не хватало для других редакционных надобностей. Но в том-то и суть, что со стороны полковника это была очередная мелкая пакость. Здесь, на Первом Дальневосточном, мы, газетчики, вполне могли уже не «голосовать», скитаясь по фронтовым дорогам, как это было на Волхове и в Карелии. Здесь нашей редакции придали машин едва ли не без счета. Чуть ли не целый автобат теперь нас обслуживал.

— Обойдешься! — сказал редактор, напутствуя меня. — Тебя в Двадцать пятой знают, как-нибудь пристроишься к армейским газетчикам.

Ему хорошо известно, что с началом войны я рассчитывал попасть на направление Муданьцзян-Харбин, где вела наступление одна из прославленных армий, прибывших на наш фронт прямиком из Европы. Но согласно исконным войсковым нравам, полковник посылает меня именно не туда, куда я хочу. То, что Харбин с его более чем тридцатитысячным русскоязычным населением привлекает меня любопытными особенностями местной культуры, — с его точки зрения, очевидная блажь, да еще чреватая всякими неприятностями. И для меня, и для редакции.

(В скобках замечу, что, даже когда наши войска дошли до Дайрена и Порт-Артура и заняли Северную Корею, полковник ни разу там не побывал. Он и без того почитал за благо никуда не выезжать, а тем более в соединения, находящиеся за пределами родины, чтобы не портить себе анкету указанием о пребывании за границей. Чего уж там говорить о Харбине — гнезде белогвардейской эмиграции.)

Конечно, в самом прикомандировании меня к Двадцать пятой усмотреть дискриминацию трудно — кто-то же должен освещать и южное направление. А то, что Двадцать пятая не может претендовать на участие в решающих операциях фронта, ибо во время войны с Германией все четыре года простояла здесь, на китайской границе, и осталась необстрелянной, то это не ее вина. Люди же там, и в политотделе, и в армейской газете, славные, приветливые, и я действительно со многими из них уже знаком.

Вот только чувствую я себя среди них неловко: вынужденное неучастие в войне на Западе породило в их душах нечто вроде комплекса неполноценности. Даже моя скромная планка с наградами придает мне завидную «именитость», а себя они ощущают провинциалами. Такими же, впрочем, какими мы, проведшие два года в болотах Волховского, а затем год среди озер Карельского фронта, ощущаем себя среди военных газетчиков, входивших с войсками в Варшаву и Вену, в Берлин и Прагу. Все четыре года войны на Западе Двадцать пятая бесславно жила тут на голодном пайке, питаясь преимущественно со своих огородов и щеголяя эрзац-обмундированием, да еще «бэу» — бывшим в употреблении.

— Такие уж мы невезучие, — говорят они о себе.

Вот и теперь, когда Двадцать пятой предстоит наконец боевое крещение, ей, видимо, суждено продвигаться лишь задворками Маньчжурии, оставляя в стороне сколько-нибудь крупные города с развитой промышленностью и высоким процентом японского населения, то есть представляющие стратегический и всякий иной интерес. Соответственно и моим корреспонденциям уготована в газете второстепенная роль — иначе и быть не может, раз я прикомандирован к этой забытой Богом армии, да еще на положении «безлошадного» бедного родственника.

Так рассуждал я, отправляясь в эту командировку и еще не ведая, что она завершится для меня непосредственным участием в корейском воздушном десанте, на зависть всей многочисленной журналистской братии, призванной освещать ход японской войны.

Но это — впоследствии… А пока — я вместе с политотдельцами и сотрудниками армейской газеты Двадцать пятой вторые сутки трясусь в кузове машины по глухим дорогам китайской провинции Яньцзи. Наша наступающая колонна почти не встречает сопротивления — да оно и бессмысленно, теперь, через неделю после Хиросимы, это всем ясно. И тем не менее продвигаемся мы крайне медленно — то и дело остановки по случаю возникшего где-то далеко впереди, невидимого отсюда очередного препятствия. Бодро взятый в начале похода стремительный темп постепенно утрачивается.

— Этак мы скоро и вовсе застрянем, — ворчит сидящий возле меня здешний литсотрудник, старший лейтенант Журавин. — А к вечеру нам уже положено находиться в центре провинции — городе Яньцзи — и выпускать номер.

После каждой такой остановки редакционные и политотдельские машины вынуждены прижиматься к обочине и пропускать идущую следом технику. Зато потом каждая норовит наверстать упущенное и устремляется что есть мочи вперед, отчего в колонне нарастает невероятная путаница. Перед нашим грузовиком уже с полчаса мотается из стороны в сторону трехосный «студебеккер» с сидящими вдоль бортов автоматчиками и укрепленным в центре крупнокалиберным пулеметом ДШК на треноге, сразу напомнившим мне о нашей роте ПВО под Ельней. Настойчиво, но тщетно «студебеккер» пытается обойти одинокую самоходку, кажущуюся особенно громоздкой и неповоротливой в теснине изобилующего виражами горного шоссе. Она тоже отстала от своей части и теперь рвется вперед изо всех сил, не позволяя никому себя обогнать.

Но вот дорога спускается в долину, обещая вожделенную прямизну пути, увеличение скорости и простор для маневра. Однако не тут-то было. Уже минут через двадцать самоходка, а за ней и «студебеккер» вдруг замедляют ход, а потом и вовсе замирают на месте. Останавливаемся и мы. Идущий вслед за нами бензовоз обходит нас справа и, рискуя сесть на кардан, запросто газует прямо по целине. Его примеру следует машина наборного цеха армейской газеты, а ее, в свою очередь, забирая еще правее, пытается обогнать закрытый «додж» — то ли рация, то ли какой-то штаб.

Вдоль нашего левого борта осторожно, почти впритирку, медленно проплывает новенький, явно начальственный «виллис». В нем кроме сержанта-водителя подполковник, а сзади — майор и капитан. Похоже — офицеры связи, у всех троих озабоченные лица. Мы с Журавиным, не сговариваясь, поднимаемся на ноги и невольно провожаем изворотливый «виллис» взглядом, с интересом наблюдая за его старанием пробраться в голову колонны. «Студебеккер» и самоходку ему удается благополучно миновать и даже продвинуться метров на двадцать дальше, но потом он все же безнадежно застревает, словно лодочка, затертая айсбергами. Подполковник и майор нетерпеливо покидают «виллис» и отправляются дальше пешком.

Нам же остается только ждать. После долгого сидения в неудобной позе самый раз размяться и осмотреться.

Слева дорога почти впритык примыкает к унылому болоту, поросшему кустарником. В той стороне — никаких признаков жизни. Справа тоже ничто не радует глаз. Метрах в пятидесяти от шоссе, словно повторяя его изгиб, тянется гряда покрытых выгоревшей травой невысоких сопок. Что там, за ними, неведомо, но похоже — такие же безлюдные места. Зато плоская, сужающаяся вдали полоса между дорогой и сопками полна сейчас хлопотливой жизни. На наших глазах она неспешно, но неотвратимо заполняется механизмами самых разных назначений и марок. Артиллерийские системы на тягачах и тридцатьчетверки, санитарные фургоны и походные кухни, складские грузовики и хлебопекарни, зенитные установки и даже амфибии. Все они, съехав с дороги, настойчиво втягиваются в эту горловину, поминутно сигналя и тесня друг друга в своем безудержном стремлении что-то выгадать в очередности движения, когда таковое возобновится. Армия опаздывает…

Но вот подвижка прекращается и справа от шоссе. Просунуться больше некуда. Один за другим умолкают мощные двигатели. Над всем этим грандиозным скоплением механизмов воцаряется удручающая тишина. Мы напряженно вглядываемся вдаль, надеясь различить впереди хоть какие-нибудь признаки оживления. Тщетно — весь этот железный поток намертво застыл, напоминая внезапный ледостав на реке.

Откуда-то приходит слух, будто мы застряли, потому что, не выдержав тяжести танков, рухнул какой-то мост. А инженерное обеспечение, необходимое для наведения переправы, почему-то оказалось в хвосте колонны. Якобы сейчас самое важное — срочно доставить его к месту происшествия. А как? Каждому ясно, что расшить образовавшуюся дорожную пробку уже никак не удастся. Видно, всем нам предстоит проторчать тут не час и не два.

Слух немедленно оказывает свое действие. Просветы между сгрудившимися машинами заполняются людьми. Воздух оглашается взаимными приветствиями. Автоматчики дружно высыпают через задний борт «студебеккера» и бегут на болото оправляться. Кучка артиллеристов, забравшись в кузов трехтонки и расстелив на снарядных ящиках плащ-палатку, пока суд да дело, собирается подкрепиться сухим пайком. Водитель соседней машины пользуется случаем и устраивается подремать в своей вдруг опустевшей кабине. Где-то сзади уже раздаются несмелые переборы гармошки. Как это бывает только на войне, жизнь в любых условиях сразу берет свое — люди мгновенно приноравливаются к обстановке, чтобы употребить ее себе во благо.

Я спрыгиваю на дорогу и бесцельно шагаю туда-сюда вдоль кромки болота, невольно вспоминая дорожные заторы, очевидцем которых мне довелось быть. Там, на западном фронте, такая пробка уже через полчаса стоила бы жизни множеству наших людей, особенно в первые месяцы войны, когда немецкая авиация безраздельно господствовала в воздухе. Если, например, глох мотор какой-нибудь нашей машины, то идущая ей вслед останавливалась из солидарности рядом, порой пренебрегая тем, что загораживает путь другим: не бросать же товарища в беде! И, как правило, тут же в небе появлялась парочка «мессеров», которые в два-три захода превращали возникшее скопление машин и людей в пылающее крошево.

Немцы в таких случаях с самого начала вели себя на дорогах иначе. Однажды, еще в окружении, лежа в кустах, я видел, как решительно немцы поступили с большой грузовой машиной, у которой внезапно, да еще на вираже, забарахлил мотор. Едва выяснилось, что злополучная машина замедлила продвижение всей колонны, как по команде к ней сбежались солдаты со всех идущих следом транспортных средств. Недолго думая, они сгрудились у левого борта этого грузовика и дружно опрокинули его в кювет, после чего колонна немедленно двинулась дальше. И это при том, что наша авиация практически тогда отсутствовала. Как и японская сейчас, в небе Маньчжурии. Впрочем, наличие противника на протяжении последних суток вообще почти не ощущается — впечатление такое, будто о нем забыло думать даже боевое охранение. Особенно сейчас, когда вдруг выпала возможность расслабиться и каждый норовит поспать, сколько удастся.

Так, в сонной одури полнейшего бездействия проходит минут двадцать. День клонится к закату. Предвечерняя дымка сгущается над болотом. Внезапно оттуда доносятся возбужденные голоса, которые становятся все энергичнее. Почему-то люди там сбегаются к густым зарослям. Привлеченный их криками, нарушившими вечерний покой, на левую обочину шоссе сразу повалил народ. Истомленные бездельем люди жаждут событий и потому с любопытством пялят глаза на болото. Судя по голосам, которые теперь быстро приближаются, там произошло что-то необычное. Наконец из-за крайних кустов вываливается гурьба автоматчиков, и пока они, выбирая места посуше, подходят к дороге, я убеждаюсь, что среди них чужие. Да, так и есть — двоих держат за руки. Оба низкорослые, один без пилотки, а другой почему-то в японской каскетке… «Бог ты мой! Так ведь это японские солдаты! — не сразу соображаю я. — Значит, их поймали в кустах. Выходит, они там прятались… С какой целью?»

Тут вдруг проявляет активность капитан из начальственного «виллиса». Как потом выяснилось, он из разведотдела фронта и сопровождает подполковника. А общевойсковой майор с ними — офицер связи от ВПУ. Что же касается самого подполковника, то он из СМЕРШа и прислан на этот участок с особыми полномочиями. Не удивительно, что сейчас, в его отсутствие, капитан чувствует себя здесь «главным». По его знаку японцев подводят к нему, но вопросы, обращенные к обоим, повисают в воздухе — без переводчика диалог не получается, а переводчика нет.

Несколько растерянный капитан приказывает связать японцам руки и посадить их на заднее сиденье «виллиса», что немедленно выполняется. При этом особенно усердствует разбитной старшина автоматчиков, чрезвычайно гордый тем, что участвовал в поимке японцев.

— Черт их поймет, — добродушно приговаривает он, уже сбегав к своему «студебеккеру» за веревкой. — Не то шпионы, не то дезертиры… Оружия при них не было — это точно…

— Как только ликвидируем пробку, — авторитетно отзывается капитан, — их немедленно доставят в армейский разведотдел для допроса. Там-то уж все выяснят.

Я стою в толпе, окружившей «виллис», и ловлю себя на том, что глазею на японцев с жадным любопытством. Впервые на этой войне я вижу вражеских солдат, да еще так близко… Вражеских?.. В том-то и странность моего состояния, что я не воспринимаю их в качестве противника, как это четыре года назад сразу и само собой получилось у меня с немцами… А что сейчас испытывают эти двое? Неужто, правда, дезертиры — уж очень такое предположение противоречит сложившимся представлениям о японской армии. А кто же они тогда? Наверно, такие же «окруженцы», какими были и я с Фурманским четыре года назад, после Ельни. Загадка… Испуганы или, напротив, довольны, что отвоевались?.. Но поди прочти что-нибудь по их лишенным выражения азиатским безучастным лицам. (Впоследствии я убедился, что без привычки японская мимика вообще кажется европейцам неадекватной.)

А толпа, окружившая «виллис», стремительно растет. Словно вся вытянувшаяся вдоль дороги на несколько километров пробка сбежалась сюда, чтобы рассмотреть неприятеля. Однако каменная невозмутимость японцев способна довести до отчаяния даже самых искренних доброжелателей.

— Шанго! — то и дело кричат наши энтузиасты интернационального общения, тыча в сторону пленных сжатую в кулак руку с выставленным вверх большим пальцем.

Почему-то вся наша армия свято уверена в том, что такой жест в сочетании с этим восклицанием означает по-здешнему максимальное расположение к собеседнику. Война вообще легко порождала подобные массовые заблуждения, поголовную веру в самые курьезные предрассудки и фикции, мгновенно становившиеся неискоренимыми даже вопреки очевидности. Помню, уже потом, в Порт-Артуре, один молодой и неглупый старший сержант в разговоре по душам сказал мне:

— Чудной японцы народ, товарищ капитан. И устроены по-своему, особенно бабы ихние, — подмигнул он. — У них ведь — поперек, теперь-то мы знаем…

Это убеждение было в нашей армии почему-то неистребимо стойким и повсеместным.

Там же, в Порт-Артуре, я вопреки предостережениям друзей, опасавшихся недреманного ока СМЕРШа, однажды разговорился с интеллигентным японским офицером. В свое время он изучал русскую филологию в токийском университете Васэда и теперь выполнял обязанности переводчика, благодаря чему еще не был отправлен в лагерь военнопленных.

— Объясните мне наконец, господин капитан, смысл русского слова «шанго», — попросил он, узнав, что я литератор. — Я понимаю, что оно синонимично слову «хорошо», но все-таки точное его значение мне не ясно.

Он был очень удивлен, когда я сообщил ему, что у нас это слово считается не то японским, не то китайским.

Но это — потом. А пока выставленный вверх большой палец на протянутой руке (кстати сказать, жест, ставший впоследствии на автомобильных дорогах всего мира сигналом «подвези!») обращен к пленным японским солдатам. А те ни на него, ни на восторженные крики «шанго!», к разочарованию наших, не реагируют.

Так, в бессмысленных восклицаниях и яростной, но дружелюбной односторонней жестикуляции проходит примерно с полчаса. Новое качество в эту затянувшуюся мизансцену вносит разбитной старшина. Он первый протягивает японцам не свой большой палец, а по куску хлеба с американской тушенкой. Так или иначе, в ответ на угощение японцы выказывают нечто напоминающее радость, однако связанные за спиной руки не позволяют им воспользоваться пищей.

Как раз в этот момент со стороны головы колонны возвращаются смершевский подполковник и общевойсковой майор. Лица у них хмурые, видимо, восстановление моста затягивается, а наладить переправу иным способом не удается. Капитан докладывает подполковнику о здешнем происшествии, о необходимости срочно доставить пленных в разведотдел, а заодно испрашивает разрешения развязать японцев, чтобы они могли поесть. Подполковник милостиво разрешает, хотя явно раздосадован тем, что пленных усадили в его «виллис», и с неудовольствием наблюдает, как наши солдаты наперебой суют японцам сухари. Однако ему сейчас не до японцев. Махнув безнадежно рукой, он коротко бросает майору. «Пошли к саперам…» — и оба решительно направляются в хвост колонны.

Утомленный вынужденным бездельем, я возвращаюсь к политотдельскому грузовику, залезаю в кузов, накидываю на себя плащ-палатку и сажусь, прислонясь спиной к заднему борту. Политотдельцы спят, Журавин, видимо, тоже отправился в хвост колонны к своему редактору. Солнце уже зашло за сопки, и со стороны болота тянет сыростью. День, начавшийся вполне успешно, клонится к концу с печальным итогом: продвижение главных сил армии приостановилось. Я изредка поглядываю в сторону пленных — до них примерно метров пятьдесят. Они по-прежнему важно сидят в начальственном «виллисе», но толпа вокруг них уже рассеялась. Теперь к ним проявляет интерес разве только выставленный возле «виллиса» в качестве часового его водитель. Шумное, многоголосое «население» пробки разбрелось по своим машинам и угомонилось.

Невнятное тревожное движение возле «виллиса» почему-то заставляет меня встряхнуться от дремоты. Сумерки еще не сгустились, и какое-то время я ошалело наблюдаю, как вернувшийся подполковник отдает там какие-то команды, распоряжается, хлопочет. Подчиняясь его приказаниям, два автоматчика помогают пленным японцам спрыгнуть на землю, после чего зачем-то ведут их, этак чинно, словно отсчитывая шаги, обратно на болото. Руки у пленных опять связаны за спиной. Я не сразу замечаю, что подполковник тем временем суетливо выстраивает вдоль обочины отделение автоматчиков. Отвратительная догадка осеняет меня, лишь когда наши солдаты там, на болоте, ставят японцев спиной к дороге, а сами бегом возвращаются на обочину. Я рывком сбрасываю с себя плащ-палатку, перемахиваю через борт и, еще ни о чем не думая — лишь бы успеть, — бросаюсь туда.

— Товарищ подполковник, зачем вы это делаете! — с разбега выпаливаю я ему в лицо эту дурацкую фразу.

На его насупленном, раздосадованном бессилием ликвидировать затор, но самоуверенном лице мелькает что-то вроде иронического интереса к моей персоне.

— Иди, капитан, гуляй, дыши воздухом, — не сразу отвечает он мне с каким-то наглым добродушием в голосе.

— Ну, нельзя же так! — в отчаянии я взываю к его разуму и невольно впадаю в книжный пафос: — Поймите, что такие меры деморализуют настоящих воинов!..

— А поди ты… — отмахивается от меня подполковник и, подозвав старшину, приказывает: — Сбегай-ка, старшина, поставь япошек спиной к нам — повернулись, черти… Живо!

Вокруг нас собираются люди. Привлеченные громкими, нервными командами, сюда опять отовсюду стягиваются любопытствующие,

— Товарищ подполковник! — пользуясь паузой, снова пристаю я к нему. — Ну, куда это годится… Поймите, эти же автоматчики только что кормили, угощали япошек…

Ради убедительности я даже подлаживаюсь под его лексику, но подполковник игнорирует мои слова, словно меня здесь нет. От волнения я больше не могу найти никаких доводов — ведь еще минута, и произойдет непоправимое. Нечто такое, что — я чувствую — уже будет давить на мое сознание всю оставшуюся жизнь и чего я никогда не смогу себе простить. И я бросаюсь к стоящему поодаль майору в надежде найти поддержку в его лице. Торопясь и перебивая самого себя, я несу какую-то интеллигентскую ахинею про гуманность, про великодушие сильных по отношению к слабым, про законы честной войны. Однако майор лишь молча отводит глаза.

Тем временем старшина возвращается и занимает свое место на правом фланге шеренги понуро стоящих автоматчиков.

— За что?! — снова бросаюсь я к подполковнику. — Они же не немцы… Вы просто горячитесь и срываете на них свои неудачи… — лепечу я. — Они же вели себя вполне покорно, — показываю я в сторону пленных, которые именно в этот момент проявляют очевидную непокорность: упрямо оборачиваются к нам лицом.

То ли из-за этого, то ли имея в виду меня, подполковник разражается отборной матерщиной и командует:

— Огонь!..

Залп звучит нестройно. Один японец как-то нехотя опускается на колени и только потом тыкается лицом в землю. Но другой продолжает стоять на месте, гордо и невозмутимо, как ни в чем не бывало. И в сумеречном свете гаснущего дня я с ужасом различаю его зубы, оскаленные в улыбке. Как мне кажется, в улыбке своего человеческого и воинского превосходства над безжалостным палачеством победителя.

После повторного залпа все было кончено. Подполковник неторопливо занимает свое место в «виллисе». Возле все еще толпятся люди, потревоженные выстрелами, и смотрят на него. Но эти люди его нимало не интересуют.

Над скопищем застрявших машин снова воцаряется тишина. Недобрая, гнетущая. Какое-то время трупы, лежащие на болоте, еще можно различить, но потом ночь опускается на землю и прячет их, что, впрочем, не приносит очевидцам облегчения. Некоторые все еще молча стоят возле места казни. И это безмолвие в сочетании с тьмой становится все более безнадежным.

Разрядка приходит неожиданно. То ли кому-то что-то примерещилось, то ли кто-то не выдержал напряжения, но только вдруг неподалеку длинная трассирующая очередь по вершине сопки вспарывает тишину. И тут же, словно это был условный сигнал, стоящие поблизости машины ощетиниваются огнем. Беспорядочная пальба из всех видов личного оружия неуклонно нарастает, перекатываясь вдоль пробки то туда, то обратно, и наконец, достигнув апогея, так же внезапно, как началась, вдруг разом прекращается…

Ночь… Китай… Чужие звезды над головой… Идет к концу Вторая мировая война… Три года с лишним я не был дома…

Мы простояли тогда возле лежащих на болоте, ни за что ни про что казненных японцев до самого рассвета и лишь утром вошли в Яньцзи.

Самое страшное на войне — невозможность твоего личного вмешательства в буйство ее жестокости.

12

Не помню теперь, где это было. Не то когда наш поезд стоял возле станции Кандалакша, в Заполярье, не то уже на Дальнем Востоке. Однажды во время ночного дежурства мы сидели вдвоем в радиорубке у приемника, ожидая ночной передачи для газет, и Маркиза неожиданно поведала мне под строжайшим секретом тайну своей биографии.

А вышло это так. Не слишком любопытствуя, буквально между прочим, я спросил у Маркизы, как так получилось, что она, достигшая такого совершенства в своей профессии, оказалась в заштатной газете Четвертой армии, из которой, да и то лишь после ее расформирования, попала к нам, во фронтовую? И вообще зачем ей, женщине с плохим здоровьем, машинистке высочайшей квалификации, переносить тяготы походного быта, терпеть эту жизнь среди болот и вечной сырости?

— Вы ведь, судя по многим признакам, коренная ленинградка. И наверно, эвакуировались еще в начале блокады, — беспечно рассуждал я. — Неужто вам бы не удалось переждать войну в каком-нибудь большом городе?

Никак не предполагал, что подобными вопросами я невольно вызову Маркизу на откровенность. Видно, ей давно уже хотелось поделиться с кем-нибудь своими житейскими горестями, но осторожность всякий раз останавливала ее. А тут я случайно разбередил ее раны, и она не смогла удержаться. Словом, мне вдруг открылась судьба, в чем-то напоминающая мою собственную. Но в отличие от меня Маркиза была вынуждена не только скрывать, но и скрываться.

Оказывается, она покинула Ленинград не в сорок первом, а намного раньше. В начале тридцатых она вышла замуж: за хорошего, по ее словам, на редкость умного человека из Большого дома. Если он еще жив, то, наверно, любит ее по сей день, как и она его, хотя они давно развелись и она даже вернула себе девичью фамилию. Но тогда, вскоре после замужества, она тоже стала работать на Шпалерной. Ей было лестно, что ее, беспартийную и даже не комсомолку, пригласили туда в штат именно как классную машинистку. Конечно, тому способствовал влиятельный муж, который хотел, чтобы они всегда были рядом. Но и расстались они по его настоянию и именно потому, что она была ему так дорога. Вот такой парадокс.

Да, наверно, они и теперь, во время войны, были бы вместе, если бы не тот роковой день, когда ей в суматохе поручили записывать со слуха один из первых допросов только что доставленного в Большой дом Николаева. Несмотря на весь ужас события, открывшегося ей во время этого допроса, она сразу не оценила по достоинству его неизбежных последствий, не поняла, какая участь теперь ожидает ее самое. Но когда она рассказала, что присутствовала на допросе убийцы Кирова, своему многоопытному мужу, тот отчетливо представил себе ее будущее: как и все люди, сколько-нибудь причастные к этому делу, она неминуемо обречена.

Теперь спасти ее могло лишь полное исчезновение. Ей необходимо было раствориться, бесследно затеряться в толпе, обрезать всякие связи с прошлым, исключить из биографии работу в Большом доме. По настоянию мужа и при содействии знакомого врача Маркиза тут же сказалась тяжко больной, нуждающейся в длительном лечении и не менее длительном отпуске. Потом последовал развод, после чего ей удалось сравнительно легко уволиться с работы. Затем муж заставил ее покинуть Ленинград и устроиться на работу в Бологом, потом переехать в Лугу, потом — в Новгород. Они никогда не переписывались, но тайком муж изредка все же навещал ее и помогал ей материально. Эти встречи были по необходимости краткими, но они по-прежнему любили друг друга.

Такая вынужденно разобщенная их жизнь продолжалась почти пять лет. А потом началась война. Поспешная эвакуация Маркизы, ее боязнь объявиться да и страх за мужа — все вело к тому, что уже в самом начале войны они потеряли друг друга из виду. Она даже не знает, жив ли он…

Потрясенный, слушал я бедную Маркизу, столь нуждавшуюся в чьем-либо сочувствии. И с невыразимой тоской думал о том, что вряд ли кто еще, кроме меня, способен так хорошо понять, каково ей приходится в этом страшном мире. И конечно, ее в какой-то мере утешил бы мой аналогичный рассказ, решись я в ту ночь на полную откровенность. Но я не решился — тогда я еще был на этот счет непреклонен.

Много-много лет спустя я получил через общих знакомых привет от Маркизы. Мужа она так и не разыскала. Но после казни Берии вернулась в родной Ленинград, уже не боясь расплаты за «причастность».

Моя «причастность» отличалась от ее случая большей долговременностью. Моя перестала калечить мой образ жизни только в эпоху перестройки.

В отличие от войны с фашистской Германией непродолжительные военные действия против императорской Японии не породили у нас большой литературы. Тем не менее эта скоротечная война, решительно не похожая на то, что отложилось в памяти фронтовиков за предыдущие четыре года, была полна еще и этнографического своеобразия, я бы даже сказал, экзотики. Кое-что из своих впечатлений той поры, связанных с воздушным десантом в Корею, я когда-то воспроизвел по свежим следам в «Новом мире» (1946, № 4–5). И хотя осмысление происходящего, когда сейчас читаешь те записки, мне самому кажется постыдно наивным, некоторые запечатленные там факты и подробности, видимо, представляют интерес и сейчас.

Однако это особая тема, и к ней я, наверно, еще вернусь. А пока — о первых годах мирной жизни.

Вскоре после капитуляции Японии нашу газету 1-го Дальневосточного фронта преобразовали в окружную. Но всеми чаемой демобилизации как в частях, так и в штабах подлежал пока только рядовой и сержантский состав. Что касается офицеров, то здесь командование вольно было действовать по своему усмотрению. У меня перспективы на этот счет вырисовывались самые безрадостные: редактор, с которым я давно не ладил, был отозван в Москву на повышение и срочно укатил вместе с женой, дав своему преемнику жесткие инструкции относительно меня, не оставляющие на мою скорую демобилизацию никаких надежд. Были даны также инструкции относительно нашего метранпажа ефрейтора Гусева, но прямо противоположного свойства.

Ефрейтора Гусева, уже немолодого человека, отличного мастера своего дела, вся редакция уважительно звала по имени-отчеству — Иван Иванович. И вот Иван Иванович демобилизуется и тоже уезжает в Москву, в свой родной «Гудок». Ко мне он пришел прощаться уже на взводе, но отнюдь не веселый, каким обычно бывал в таких случаях, а весь кипящий от негодования. Оказывается, перед отъездом полковник распорядился выправить ефрейтору Гусеву через отдел военных сообщений литер на отдельное двухместное купе международного вагона и наказал кладовщику снабдить Ивана Ивановича на дорогу свиной тушенкой вволю. А всё с тем, что Иван Иванович доставит в Москву Дуньку, собачку редакторской жены.

Дунька эта объявилась в эстонском вагоне еще на Волхове. Тогда это было робкое, дрожащее, внушавшее жалость существо. Но с тех пор, живя в начальственной близости, Дунька прошла солидный курс социального воспитания. Она почти не выросла, но здорово раздобрела, а главное, каким-то необъяснимым образом научилась безошибочно отличать офицеров, перед коими усердно виляла хвостом, от рядовых и сержантов, на которых кидалась с оглушительным лаем. Жадность ее была беспредельна — она отовсюду ухитрялась притащить в пасти какую-нибудь жратву и закапывала ее впрок у себя под вагоном. Самое любопытное, что, когда мы двинулись на Дальний Восток, она на каждой большой станции неизменно что-нибудь закапывала, после чего с довольным видом вскакивала в тамбур и ехала дальше. Вот эту избалованную гадкую собачонку и было поручено старому солдату Ивану Ивановичу доставить в Москву в международном вагоне.

— Да я ее, трам-та-ра-рам, на первом же перегоне в окно выброшу, дрянь такую! — бушевал Иван Иванович.

Ах, как я ему завидовал — через десять дней он будет у себя в Москве. А нас, остающихся, уже переселяли из редакционного поезда в капитальные дома — на зимние квартиры. В городе Уссурийске налаживалась размеренная гарнизонная жизнь с грязными провинциальными сплетнями, тяжеловесным солдатским флиртом и повальным офицерским пьянством. Поистине, стоило уцелеть во Второй мировой войне, чтобы спиться затем в этом забытом Богом Уссурийске.

На какое-то время я смирился со своей армейской участью, но потом не выдержал и отважился на открытый конфликт с начальством. Все началось с того, что мне было приказано написать подвальную статью, посвященную какой-то шекспировской дате. Что ж, это было по моей части — садись и пиши, не впервой, кажется. Славы тебе такая статья, конечно, не принесет, но все-таки после долгого перерыва твое имя появится в газете под литературным материалом. Как-никак ты же критик… Но в том-то и дело, что мне осторожно намекнули, мол, по некоторым соображениям статья появится в газете за подписью крупного чина из политуправления округа. Мол, хорошо бы ее и написать соответственно.

Я сделал вид, что намека не понял, и статью написал по-своему, а не «по-генеральски». Да еще процитировал в ней (по памяти, но зато целиком!) ставший впоследствии знаменитым пастернаковский перевод 66-го сонета, полный идейных аллюзий. А когда статья тем не менее была заверстана в полосе, разыграл крайнее недовольство тем, что под ней стояла чужая подпись. Поскольку публикация статьи приобретает конфликтный характер, заявил я, мне остается лишь послать оттиск в Москву (куда? кому?) и рассказать, как унижают в окружной газете мое писательское достоинство. Мол, я всю войну безотказно писал заметки и корреспонденции и за солдат, и за офицеров, но теперь, когда войны кончились, писать за других, да еще за политических начальников, не намерен.

Скандальность происшествия привела к тому, что мое авторство было немедленно восстановлено. Однако я воспользовался нежелательностью для начальства данной конфликтной ситуации и пошел дальше: я подписал статью не своим обычным фронтовым псевдонимом — капитан Б. Михайлов, — а своей подлинной, то есть вполне еврейской фамилией, что отделом печати ГлавПУРа, мягко говоря, не поощрялось. Я надеялся, что моя строптивость приведет к тому, что от меня захотят избавиться, а на мое место возьмут из резерва кого-нибудь посговорчивее.

Разумеется, я здорово рисковал, поведя себя столь вызывающе. Армия не любит борьбы за справедливость, и я это отлично понимал. Еще свеж у меня в памяти был недавний урок, преподанный начальством мне и моему товарищу майору Плющу. Мы, два корреспондента тогда еще фронтовой газеты, столкнулись с трофейной вакханалией, царившей на аэродроме Дайрена, незадолго до того взятого нашими войсками. Пилоты «дугласов», осуществлявших связь гарнизона этого большого и богатого японского (до недавнего времени) города со штабом фронта в Уссурийске, пожаловались нам, что начальство загружает их машины неподъемными трофейными грузами, ставящими каждый такой рейс на грань катастрофы. И это действительно было так.

Одному летчику, например, было приказано доставить на нашу землю два больших пианино и что-то еще из мебели, хотя с таким грузом «Дуглас» не в состоянии преодолеть горный хребет, пересекающий данную трассу. И это был не единичный случай. Мы с Плющом (между прочим, будущим редактором «Недели»), насмотревшись на подобные безобразия, не удержались и послали тогда рапорт члену Военного совета фронта генералу Штыкову. И что же? А ничего! Перегруженные трофейным барахлом «дугласы» по-прежнему еле-еле отрывались от взлетной дорожки, и один из них разбился-таки в горах. А мы с Плющом тщетно пытались в течение двух недель после этого улететь в Уссурийск — согласно чьему-то устному распоряжению пилотам было запрещено брать нас на борт. Между тем наступили холода, а мы были без шинелей. В конце концов летчики, пусть негласно и врозь, но все-таки доставили нас на нашу землю на свой страх и риск.

Но мой редакционный конфликт не оказался вовсе безрезультатным. Меня, правда, не демобилизовали, однако внезапно предложили месячный отпуск. Я телеграфировал об этом жене и сразу получил ответ, который меня удивил: «Снимись всех видов довольствия будь готов остаться Москве».

Я так и сделал. Сдал все, что положено сдать при демобилизации, в том числе наган, трофейный «вальтер» и трофейный же, немыслимо красивый самурайский меч, после чего принялся добывать литер в плацкартный вагон. И снова позавидовал Ивану Ивановичу, который благодаря Дуньке уехал безо всяких хлопот с максимальным комфортом. Тогда поезд Владивосток-Москва шел десять суток, причем посадка на станции Уссурийск даже при наличии плацкарты представляла собой военную операцию, напоминающую разведку боем — с отвлекающей стрельбой на перроне (в воздух, разумеется) и энергичными действиями группы захвата места в вагоне. Не помню уже, во сколько банок американской тушенки и бутылей офицерского саке обошелся мне литер, но в один прекрасный день друзья протиснули меня в тамбур плацкартного вагона, потом впихнули в окно мои вещи и я поехал. В Москву!

Шел май 1946 года. Вагон был полон каких-то новоявленных коммерсантов и гешефтмахеров, а также молоденьких офицеров-отпускников, которым предстояло служить неопределенно долго в армии, оккупирующей Северную Корею. Их отпускали на короткий срок, но с четко сформулированной целью: чтобы они, побывав в родных местах, быстренько там обженились и возвратились в родную часть обязательно с «боевой подругой». Все они жаждали женской ласки, но всех их командование уже поставило в известность — отныне интимное знакомство с кореянкой, китаянкой или японкой, не говоря уже о, не дай Бог, русской эмигрантке, неизбежно повлечет за собой трибунал и самое строгое наказание. Ни-ни!.. А посему все они были буквально одержимы матримониальными хлопотами. Были среди них даже такие, что, боясь не уложиться в отпускной срок, сразу принялись ходить вдоль состава, в котором мы ехали, и присматривать себе невест из числа пассажирок. Каждому такому отпускнику был выдан набор соблазнительных шелковых тканей из трофейных фондов. Тогда я впервые услышал завлекательно звучащее слово «органди».

В качестве приметы того времени мне запомнился также разговор с соседом по верхней полке, тоже молодым офицером, служившим в Корее, но отпущенным совсем. Старший лейтенант был по образованию физик, а относительно демобилизации физиков было, оказывается, специальное указание. Да, эхо Хиросимы благотворно сказалось тогда на судьбе многих наших молодых специалистов, срочно увольняемых в запас ради развертывания исследовательской работы в области атомной энергетики.

Послевоенная Москва после почти пяти лет отсутствия показалась мне какой-то откровенно наглой, пропитанной трофейным угаром и озабоченной устройством сомнительных дел. Все при чем-то состояли, о чем-то хлопотали, что-то добывали. Грешен, я тоже с ходу окунулся в эту суету прагматических комбинаций, готовый на любую деятельность, только бы не возвращаться в Уссурийск.

У жены на этот счет были, с моей точки зрения, совершенно фантастические виды. Дело в том, что министр обороны Булганин по какому-то странному побуждению прислал тогда в редакцию журнала «Знамя» панегирическое письмо, выказав себя неожиданно благодарным читателем этого органа. Гордый такой похвалой, наш друг Анатолий Тарасенков, замещавший в те дни ответственного редактора «Знамени» Всеволода Вишневского, не преминул похвастать этим письмом. И у жены мгновенно созрел план.

— Ты, разумеется, поблагодаришь министра за добрые слова, а заодно напишешь ему про Борю, — убежденно наставляла она Тарасенкова. — Мол, редакция «Знамени» убедительно просит демобилизовать необходимого журналу работника, ушедшего на фронт добровольцем еще в первые дни войны.

Тарасенков всячески пытался уклониться от подобного ходатайства — ведь я ушел на фронт вовсе не из «Знамени», а из «Нового мира», — но в конце концов такое письмо написал, а моя жена под видом редакционного курьера сама отнесла его в Министерство обороны и вручила вызванному по внутреннему телефону адъютанту Булганина. Трудно было в это поверить, но в результате через несколько дней после моего приезда в «Знамя» пришла составленная по всей форме бумага, из которой следовало, что я приказом таким-то от такого-то числа уволен из рядов Советской Армии в запас.

Так я остался в Москве да еще попал в орбиту журнала «Знамя», который тогда первенствовал на литературном поприще.

13

И снова о превратностях судьбы и о фатуме Лубянки как «сюжетообразующем» факторе в повести нашей жизни. О том, как сложилась карьера генерала Телегина, ныне широко известно — его имя вошло в историю Великой Отечественной войны. Оно отмечено не только в летописи битвы под Москвой, но и в летописи битвы за Берлин.

Прославленный политический военачальник из окружения Жукова, он именно по этой причине вскоре после Победы проходил в числе обвиняемых по какому-то громкому политическому делу и, получив двадцать пять лет каторги, надолго исчез с общественного горизонта, пока XX съезд не вернул его к жизни.

Судьба столкнула меня с ним вторично ровно через тридцать лет после первой встречи на Раушской набережной. В Малом зале Центрального Дома литераторов маленький, сухонький, седенький отставной генерал-лейтенант Телегин в своей генеральской форме вручал московским писателям-фронтовикам медаль в честь двадцатипятилетия нашей Победы. Выполняя эту почетную миссию, он каждому из нас жал руку и говорил какие-то слова. Когда очередь дошла до меня, он, заглянув в список, по-отечески спросил:

— Где начинали войну, капитан?

— В Краснопресненской дивизии народного ополчения, товарищ генерал, — отчеканил я.

Разумеется, Телегин не мог меня помнить, тем более что после лагеря он, говорят, вообще не всегда координировал факты. Но почему-то он особенно долго жал мне руку, и при этом две огромные слезы вытекли из его старческих глаз.

И спустя еще прорву лет снова наградное мероприятие в том же зале ЦДЛ. Нам, группе старых литераторов, секретарь райкома вручает медали ветеранов труда и не может скрыть свою растерянность, столкнувшись с таким скоплением еврейских фамилий. И смех и грех…

Но не потому запомнилась мне эта не слишком увлекательная церемония. Дело в том, что по ее окончании меня остановил тоже награжденный литератор Е., с которым я знаком с незапамятных времен. В сорок первом он был привлечен Сытиным к работе Московского бюро, где ведал фронтовиками.

— Не хотите ли обмыть наши медали? — предложил Е. — А заодно я расскажу вам одну небезынтересную историю времен войны.

Мы спустились в нижнее кафе, где было меньше народа, взяли по рюмке коньяку, и Е. поведал мне еще одну «судьбоносную» подробность моей биографии, о которой я не имел никакого понятия на протяжении сорока лет.

Оказывается, в те ноябрьские дни сорок первого года, вскоре после того, как следователь военной прокуратуры мне «выкручивал руки», этого самого Е. срочной телефонограммой вызвали на площадь Дзержинского в кабинет такого-то товарища. Когда Е. явился к нему, тот сразу повел речь обо мне — кто я, что я, о чем пишу, с кем вожусь, как настроен, какие у меня планы?

По счастью, Е. был в курсе моих окруженческих дел и ничего не знал о моих тайных обстоятельствах. Словом, он дал мне достаточно внятную и достаточно положительную характеристику, после чего на протяжении примерно получаса моя личность была предметом их заинтересованных суждений. В конце концов разговор привел к тому, что хозяин кабинета, как бы подводя итог сказанному, вынул из ящика стола ордер на мой арест и с театральной ухмылкой порвал его, не без зловещей иронии заметив:

— Везет же вашему Румыну…

Мне действительно тогда везло.

14

Не торопитесь с характеристиками литераторов моего поколения, если только они сами не заявили себя заведомыми палачами и очевидными мздоимцами. Не доверяйте еще при нас окаменевшим репутациям. Все было гораздо сложнее, чем вам покажется, и куда проще, чем истолкуют историки. Поймите, что чаще всего мы руководствовались в своем поведении даже не столько естественной борьбой интересов, сколько подсознательно действующим страхом. В конечном счете страх таился за всеми нашими поступками. И конечно, он был постоянным психологическим фоном нашего нравственного и интеллектуального бытия.

Поймите, что мы жили извращенной духовной жизнью. Что нас день за днем порабощали дикие измышления и ложные идеалы Великого Учения, что нас медленно, но верно отравляли веления изуверских заповедей. И все же многие из нас — чисто интуитивно — оберегали себя, как могли, от чудовищной большевистской порчи, навалившейся на человеческую этику, выработанную всей историей мировой культуры. Вам кажется, что нашего пассивного сопротивления этой порче было недостаточно? Да, наверно, вы правы. Но если все мы оттого были грешниками, то далеко не все — подлецами.

В этом смысле деятели литературы являли собой обширную галерею приобщенных к режиму лиц различной степени совращенности, которую мы с легкостью определяли по чрезвычайно тонко градуированной общественным мнением шкале. Рядом с откровенными палачами, такими, как Софронов и Грибачев, прямо призывавшими карать и расправляться (во благо себе), были ведь и последовательные конформисты, такие, как обласканные вождем фавориты власти Фадеев и Симонов, делавшие, где можно, и добрые дела. Они были слишком умны, слишком искушены, чтобы не заблуждаться относительно палаческой природы этой власти, но и слишком крупны, слишком деятельны и честолюбивы, чтобы не применяться к ее требованиям во имя реализации своих недюжинных потенций.

Но ведь были на поверхности нашей духовной жизни и просто порядочные, точнее сказать, по-советски порядочные люди, вечно барахтающиеся между отвлеченными, но светлыми идеалами и порожденной этими идеалами каждодневной мрачной практикой. Ведь далеко не каждый даже просвещенный рассудок находил в себе духовные и нравственные ресурсы, чтобы противостоять соблазнам и предрассудкам времени. И вот это обстоятельство предстоит усвоить будущим историкам. Одно дело зафиксировать дикие обряды и абсурдные обычаи ушедшей эпохи, а другое — понять, как складывались ее призрачные нравы. Да, им предстоит понять наши противоестественные социальные рефлексы, нашу постыдную идеологическую покорность. И во многих случаях — понять, чтобы простить.

Среди таких людей, стремившихся вопреки всему сохранить в себе верность традиционной культуре человеческих отношений, я с неизменной любовью и неизменной жалостью вспоминаю своего первого наставника на журнальном поприще Федора Левина, которому многим обязан в приобщении своем к новой профессии.

Вскоре после того, как нашу фронтовую газету перебросили в Беломорск, я опять повстречался с ним. Бывший редактор «Литературного критика» и «Литературного обозрения» майор Левин был теперь работником политотдела 26-й армии и там, у себя, за Полярным кругом, в районе станции Лоухи, пользовался завидной известностью. Я и раньше, еще студентом, чувствовал к себе его покровительственную благожелательность и не раз имел возможность убедиться в спокойном здравомыслии Федора Марковича, который не поддавался панике даже в разгар проработочных кампаний и буйства литературных директив. Его репутация смелого журналиста-подпольщика, в юности орудовавшего в тылу у Врангеля, сопутствовала ему и на посту шефа столичных критических журналов, и на должности армейского политработника Карельского фронта.

Это он напечатал в тридцать шестом году у себя в «Литкритике» рассказы Андрея Платонова «Бессмертие» и «Фро», когда их автор был отвергнут всеми литературно-художественными журналами как писатель, враждебный режиму. Это у него, у Федора Левина, Платонов систематически публиковал затем, вплоть до самой войны, критические статьи и рецензии под псевдонимом Ф. Человеков. И это о нем, о Федоре Левине, мне потом рассказывали аборигены Двадцать шестой как об отважном и честном пропагандисте, которого особенно уважали за его презрение к пустому митинговому краснобайству.

Однако между этими двумя славными периодами в жизни Федора Левина пролегла полоса страшного бесчестья и полнейшей отверженности. Дело в том, что Федор Левин начинал войну в качестве военного журналиста, сотрудника той самой фронтовой газеты «В бой за Родину!», в которую в сорок четвертом году влили нашу редакцию. Газета и тогда стояла на окраине Беломорска, а значит, и жил Левин в том самом доме, где потом жил я — возле последнего шлюза Беломорского канала. Но в сорок втором в том же помещении обитали еще три московских литератора — прозаик, поэт и драматург, так что вместе с критиком Левиным они достаточно полно представляли в армейских условиях наш славный Союз писателей. Полно, но, как выяснилось вскоре, не слишком достойно.

Однажды зашел у них приватный разговор о перспективах войны, и Федор Маркович с присущей ему бесхитростной прямотой сказал, что война, видимо, будет жестокой и затяжной, что «малой кровью» и «на территории противника» с самого начала не получилось и что мы еще не научились даже отступать, а не только наступать. Словом, у него были «настроения». Он отнюдь не был человеком простодушным, но полагал, что в своем кругу может позволить себе такое даже не сказать чтобы откровенное, потому что самоочевидное, высказывание.

Арестован он был на другой же день, и ему грозил расстрел за пораженчество. Его ждал трибунал Карельского фронта, тот самый трибунал, который впоследствии не приговорил к расстрелу тоже одного политработника, но за попытку изнасилования в только что освобожденном от финнов селении. Тогда к делу умело подключили привходящие мотивы. По счастью для этого обвиняемого, в процессе разбирательства было предложено выяснить «политическое лицо потерпевшей», и так как оказалось, что ее сестра сожительствовала с оккупантом, приговор в отношении пьяного насильника сочли возможным смягчить. Жизнь ему была сохранена: свой в доску и всего лишь уголовщина.

Что касается Левина, то к нему отнеслись не столь благосклонно, но, на его счастье, Карельский фронт в ту пору почти не воевал, а посему с приговором не торопились. А пока Левина в числе других арестантов выводили на работы. Наголо стриженный, без ремня, он каждое утро и каждый вечер проходил в колонне зеков мимо своей редакции, провожаемый печальными взглядами друзей. Лишь благодаря энергичному вмешательству в это дело писателя Геннадия Фиша, пользовавшегося большим авторитетом у командования фронта, Левин в конце концов был все-таки помилован. Фишу удалось тогда убедить члена Военного совета в невиновности Левина и поручиться за товарища по перу своим партийным билетом, пустив в ход все свое красноречие.

В этой связи два слова и о Геннадии Фише. Встряв в дело Федора Левина, Фиш по тем временам немало рисковал. При его безоглядной настойчивости, даже можно сказать — настырности, это дело очень легко могло обернуться против него самого. Но такой уж он уродился, Геннадий Фиш, прямая противоположность рассудительному, во всем основательному и за все ответственному Федору Левину. Да, представьте себе, это тот самый Фиш, что был пламенным поклонником Лысенко и с таким энтузиазмом прославлял «народного академика» и письменно и устно как до, так и после войны, проявив, конечно, тем самым непростительное верхоглядство. Но одно могу твердо сказать — ни о каких соображениях личной выгоды тут и речи не было. Просто как и обо всем на свете, Фиш и о Лысенко писал безмерно увлеченно, по-настоящему не вникая в научные тонкости проблемы, не слишком задумываясь о шарлатанской подоплеке новаций академика.

Фиш все делал энергично, рьяно, не обременяя себя сомнениями, проявляя подчас беспримерное, почти детское любопытство к жизни в самых разных и самых неожиданных ее проявлениях. На протяжении месяца, пока редакционный поезд ехал на Дальний Восток, мы с ним вместе обновляли наш английский, и должен сказать, что даже к таким занятиям он относился с необычайным рвением. Он был рожден, чтобы удивляться, и если это чувство посещало его, то оно заслоняло собой все прочие впечатления и переживания, даже страх. В первый день войны с Японией я оказался с Геннадием в только что созданной нашей комендатуре поселка Пограничная, взятого несколько часов назад. День был утомительным, полным всяких происшествий и уже клонился к закату. Мы, несколько журналистов, решили тут же, в комендатуре, заночевать. Однако едва стемнело, как выяснилось, что поселок полон японских смертников, которых отступивший противник для того и оставил на чердаках, в подвалах и прочих укрытиях, чтобы они могли умереть в бою, а это им надлежало осуществить непременно. Не самая приятная в моей жизни была эта ночь, когда всем, способным носить оружие — не только комендантскому взводу, но и нам, случайно здесь оказавшимся, — пришлось несколько часов держать в кромешной тьме круговую оборону. Но и тогда в репликах Геннадия менее всего звучала боязнь. Нет, скорее — воодушевление, даже азарт.

Вот как было все тогда перепутано — и в жизни, и в сознании, и в поведении людей, а интеллигенции — особенно. Да и как могло быть иначе, когда низменные средства в приказном порядке на каждом шагу заслоняли собой высокие цели, а злободневные лозунги то и дело брали верх над вечными ценностями.

Однако вернусь к вызволенному Геннадием из беды Федору Левину. Помилованный и возвращенный к жизни, он был направлен на политработу в армию, которую вскоре после нашей с ним встречи в сорок четвертом году перебросили в Европу, так что майор Левин славно закончил войну в Вене. Как сложились военные биографии коллег Левина, проявивших по отношению к нему тогда, в сорок втором, столь оперативную бдительность, сказать не могу, но все трое — прозаик, поэт и драматург — остались целы. Двоих я знал, но так как их давно уже нет в живых, а с их сыновьями иной раз даже приходится встречаться, фамилии называть не буду. Добавлю только, что тогда же, в сорок четвертом, мне как-то пришлось обратиться в разведотдел Карельского фронта по вопросу о публикации в нашей газете некоторых партизанских материалов. Капитан, который меня там принял, узнав, что я из редакции, да еще член Союза писателей, сначала отказался иметь со мной дело.

— Ненадежный вы народ, — сказал он без обиняков.

И лишь когда мне все же удалось войти к нему в

доверие, объяснил:

— Был когда-то у вас в редакции один такой неосторожный. Из критиков. Между прочим, говорят, известный даже… Так вот, ляпнул он что-то при своих дружках-писателях, а дружки те хоть и порознь, но все трое мигом сюда, к нам. Ну, не совсем к нам — в СМЕРШ. Сигнализировали, в общем. Разве ж это люди?.. Если б не затишье на передовой, его бы, этого критика, наверняка бы шлепнули. И за что? За трепотню…

Получилось так, что после встречи с Федором Марковичем на Карельском фронте мы почти не общались пять лет, если не считать случайных встреч в издательстве или Союзе писателей. В сорок девятом году я — уже космополит, антипатриот, эстет, словом, изгой -1 как-то утром отправляюсь в очередной поход к букинистам. Работы нет, денег ни копейки, в перспективе — исключение из Союза. Продаем книги и тем кормимся.

Иду с чемоданчиком не в ближайший магазин на Сретенке, где — уже известно — приемщик к собственной выгоде занижает цены, а в Камергерский. Там, говорят, оценивают книги по достоинству. Прихожу. Становлюсь в очередь к окошку, привычно осведомляюсь: «Вы последний?» Стоящий впереди человек оборачивается — Федор Маркович! Мы, к удивлению и окружающих, и своему, расцеловались. Он здесь по той же причине, с той же целью. Книги у нас были хорошие — все прошли. Какие-никакие, а все-таки деньги… Получив их, завернули мы в соседний магазин, взяли четвертинку и пошли ко мне.

К тому времени — весна сорок девятого — нас обоих уже смешали с грязью. Тем сердечнее получилась наша застольная беседа, тем теплее пошли воспоминания о довоенных временах, о фронте, о погибших друзьях. Ну, и конечно, заговорили о том, какое нас ждет будущее. Слов нет, «космополитические унижения», выпавшие на мою долю, не шли ни в какое сравнение с тем, что пришлось испытать Федору Марковичу даже за последний только месяц. Он рассказал, как именитый трибунал, на этот раз уже не военный, а литературный, публично исключал его из партии, каким поношениям подвергли его на собрании в Союзе писателей.

Однако закончил он свой горестный рассказ неожиданно патетической фразой, которая, по мне, способна была разом перечеркнуть милую задушевность нашей встречи.

— Но ведь из сердца они у меня партийный билет не отберут, — с пылкостью провинциального трагика вдруг произнес он.

Бедный Федор Маркович… Так ничего не понять в судьбе страны, в своей судьбе… Я бы от всей души посочувствовал ему, опасайся он репрессивных последствий, которые действительно могло за собой повлечь исключение «из рядов». Но он не хотел мириться с учиненной над ним расправой, потому что душой прикипел к партии, к этой преступной организации, на виду у всего мира подхватившей выпавшее из рук фашистов знамя национал-социализма. Эта партия грубо, по-хамски отторгла его, а он продолжал в сердце хранить свою верность ей. Как же глубоко идеологическая порча века проникла в сознание моих современников! Даже самых честных, самых рассудительных из них!

Как и ко многим, понимание пришло к Федору Левину только после XX съезда.

15

Осенью пятьдесят третьего года мы с женой впервые поехали в Коктебель. После смерти Сталина, да еще недавнего ареста Берии, жизнь уже не казалась такой безнадежно мрачной. Разумеется, для исторического оптимизма данных было еще очень мало. За редким исключением, прежние начальники сверху донизу продолжали сидеть в своих креслах и не собирались их кому-либо уступать. В области идеологии и культуры явственных послаблений не наблюдалось, прежние лозунги и постановления сохраняли свою директивную обязательность.

Но все же кое-какие новые тенденции уже носились в воздухе, и нам, литераторам, это стало ясно даже не столько в связи с отменой «дела врачей», сколько в связи со снятием Симонова с поста главного редактора «Литературной газеты». То есть того органа, где сразу после смерти Сталина была опубликована памятная передовая, написанная на основе выступления Симонова на писательском траурном митинге.

Я был на этом митинге, состоявшемся в помещении нынешнего Театра киноактера (нового здания ЦДЛ тогда еще не было даже в проекте). Некоторые мои друзья считают тот митинг последним писательским сборищем, проникнутым откровенно фашистским духом, насыщенным фашистской фразеологией, отвечавшим всем процедурным условностям, присушим фашистской иерархической структуре. Наверно, они правы, хотя четыре года спустя я снова сидел в том же зале, в той же атмосфере ненависти к интеллигенции — на собрании, выбросившем Пастернака из писательского Союза.

И все же исключение Пастернака из Союза советских писателей, пожалуй, следует рассматривать как одно из мерзких проявлений хрущевского, а не сталинского стиля руководства. Даже в то время оно воспринималось уже не столько как злодейство, сколько как дремучее невежество. Это был защитный рефлекс дикаря, столкнувшегося с рафинированной заоблачной культурой. Сталин мог загубить — и загубил — тысячи талантов, но никому из них он не отказал при этом в праве на цеховую принадлежность. Он более или менее представлял себе, с кем и с чем имеет дело. Он, конечно, ненавидел, но по-своему чтил даже Мандельштама. И исключил его, как и многих других писателей, не из Союза, но из жизни. Сталин считался с мировым общественным мнением и потому уничтожал художников, делая вид, что карает их не за образы, не за искусство, а якобы за шпионаж и диверсии, как Пильняка. Или убивал их втихаря, как Бабеля. Наконец — из-за угла и без объяснений. Как Михоэлса.

Хрущев, а потом и Брежнев, этого по темноте своей не понимали. Переняв у Сталина его подозрительность к интеллигенции и враждебность к «неправильному» искусству, они в отличие от вождя народов считали возможным наказывать художников административно именно за их творения. Не камуфлируя расправу за непонятность или идеологическую вредность таких творений дутыми обвинениями их авторов в связях с иностранными разведками. Они уже не расстреливали штрафников от культуры в подземных казематах, а пытались карать их гласно, как Пастернака, которого едва не выслали за границу. Как потом Синявского и Даниэля, отданных под суд.

Видимо, тот траурный митинг имел двойственный характер. С одной стороны, он объективно был уже предвестьем общего перехода культурной политики партии от изуверски кровавого режима просто к хамскому и не мог не отражать растерянности руководства. Сам собою траурный митинг как бы стал идейной локализацией той свербящей начальственное сознание мысли, что место вождя неожиданно оказалось вакантным. С другой стороны, чем дальше, тем больше митинг, тоже сам собою, превращался в словесное выражение той неизбывной скорбной агрессивности, которая заявляет о себе у нас на ниве народной во дни подобных утрат и потрясений.

Нет ничего удивительного, что громче всего тогда прозвучали те самые мстительные вожделения, которые Сталин в течение многих лет насаждал на духовном пространстве России. На том идейно-эмоциональном фоне ничто другое и не могло возобладать. «Образ врага» — у этого феномена сталинские гены. По свидетельству Сергея Аполлинариевича Герасимова, моего приятеля Шуры Крона и других близко знавших Фадеева литераторов, автор «Разгрома» любил рассказывать, как Сталин в минуту благодушной откровенности однажды преподал ему, Фадееву, урок политической стратегии.

«Вы, товарищ Фадеев, — назидательно заметил Сталин, — плохой политик. Настоящий политик как действует? Настоящий политик, товарищ Фадеев, прежде всего выбирает себе противника. Достойного противника. Если нет достойного противника, выдумывает его. А когда появился противник, настоящий политик, товарищ Фадеев, ведет с ним борьбу. Непримиримую борьбу, всеми имеющимися средствами. А уж во имя этой борьбы, под эту борьбу можно делать что угодно! Вы меня поняли, товарищ Фадеев?»

Примерно так звучала в устах Александра Александровича эта притча, пересказывая которую, и Герасимов, и Крон, да и другие, старались воспроизвести особенности речи обоих деятелей одновременно — и вождя народов и вождя Союза писателей.

Опять же нет ничего удивительного, что митинг памяти всесильного адепта такой «философии борьбы» сразу пошел по пути нагнетания образа врага — именно в такой день, как никогда раньше, нужного литературным начальникам. Столь необходимого для их бесталанных, но жаждущих актуальных лозунгов натур. Такого насущного для приложения накопившейся в их душах за эти дни тоскующей нетерпимости. И потому тот митинг как бы сам собою развивался по сокровенным заветам усопшего. Словно именно такое мероприятие, проникнутое духом погромной враждебности, было завещано советским писателям высочайше.

И только самые умные догадывались, что все эти клятвы и проклятия, обеты и наветы и вообще весь этот словесный обряд — уже анахронизм. Что эпоха Сталина, хотим мы того или не хотим, кончилась. Что начинается какой-то иной период исторического развития. Наверно, мучительный, противоречивый, но — другой. И хотя в ту ночь были схвачены Коваленков, Вернадский и многие другие писатели (кстати, вскоре отпущенные), начался новый отсчет времени.

Достойно удивления другое — что в тот знаменательный день этого не поняли ни Симонов, ни Грибачев, олицетворявшие на том митинге две различные тенденции. Надо отдать справедливость Симонову: стоя на той траурной трибуне, он был далек от какой-либо недоброй ноты как интонационно, так и по существу своего выступления. Но крайность, в которую он ударился, меня уже тогда удивила. И не столько даже странной мне показалась его недальновидная верноподданническая позиция по отношению к усопшему, сколько убежденность, с какой он на этой позиции настаивал. Искренняя убежденность.

Главная мысль в его выступлении (а затем и в передовой «Литгазеты») сводилась к тому, что отныне мы все обязаны подчинить свое творчество возвеличению покинувшего нас отца народов, прославлению в веках его свершений. И что нет более благодарной и благородной задачи для советского художника. Симонов, как всегда, говорил спокойно и уверенно, без того надрыва и митингового пафоса, которыми были отмечены многие другие выступления. И наверно, вследствие этой солидности и серьезности тона, далекого от какой-либо спекуляции или демагогии, деловитость его призыва прозвучала для меня особенно кощунственно.

Да, речь его была, в отличие от речи Грибачева, полна благожелательности, но меня воротило от этого позитивного прагматизма. Грибачев, по крайней мере, позволял себе ненавидеть. Он не скрывал, что воспринял смерть Сталина как сигнал к расправе со своими литературными и всякими иными противниками, как возможность довести до логического предела незавершенную в прошлом кампанию борьбы с космополитами. Его речь была полна угроз по адресу «внутренних врагов» и напоена злобой дня в самом прямом смысле этих слов. «Ужо!» — такова была интонация его выступления.

Примерно так же проявил себя и Софронов. Не помню, о чем он говорил, но хорошо запомнил его поведение. Я за недостатком места в партере устроился тогда на боковом балкончике, где теперь установлена осветительная аппаратура, и мне оттуда сверху все было отлично видно.

Митинг начался с того, что все литературное начальство гурьбой вышло из кулис на сцену и неспешно, безмолвно, с удрученным достоинством на лицах стало размещаться за длинным столом президиума, очевидно, соблюдая давно сложившийся порядок — кому где сидеть, — отвечающий тайной, непостижимой для посторонних субординации. Софронов же сделал вид, что его задержали дела. Но вот и он появился на сцене. Твердой, многозначительно властной походкой проследовал он к середине стола, бесцеремонно развел обеими руками в стороны своих собратьев и, не обращая внимания на возникшее легкое замешательство, по-хозяйски уселся в самом центре. Вся его внушительная фигура как бы возвещала: «Имею право. Сейчас сами убедитесь…»

Еще мне запомнилась на том митинге Ольга Берггольц. Я был с ней знаком и не скрою — восхищался, как и все вокруг, ее яркой одаренностью, ее милой неуверенной женственностью в быту и смелой, настойчивой самостоятельностью в литературе. За несколько лет до описываемых событий секция поэзии Ленинградского Союза писателей пригласила группу московских критиков к себе на разговор. Я тогда еще не фигурировал в погромном постановлении ЦК по журналу «Знамя» и не был еще назван космополитом, а посему оказался в их числе.

После бурной дискуссии в Доме имени Маяковского мы, москвичи, были званы к Ольге Берггольц, которая устроила нам у себя (еще на улице Рубинштейна) роскошный по тем временам прием. Но ничто не произвело на меня в тот вечер такого впечатления — ни просторная петербургская квартира, ни стильная мебель, ни изысканные блюда за ужином при свечах, — как стихи, которые, все больше и больше входя во вкус, читала нам Оля. Всеми было при этом изрядно пито, хозяйкою тоже, а потому привычные самозапреты и цензурные ограничения постепенно утрачивали силу и — однова живем! — отбрасывались ради такого случая.

И получилось так, что Оля с первого знакомства раскрылась для меня в своей истинной человеческой и поэтической сущности, и эта полнота и насыщенность ее социального жизнечувствия совершенно заворожила меня. Оля читала одно неопубликованное стихотворение за другим, и передо мной возникала личность независимая, упрямая в своем вольнолюбии, непреклонная в своем стремлении избавиться от пошлых предрассудков советского бытия. Из ее стихов сам собой складывался образ современницы, многое понявшей в своей женской и литературной судьбе, далекий от того закрепленного за ней имиджа — сначала комсомолки из Дома-коммуны «Слеза социализма», а потом — «блокадной богородицы». На первый план вдруг вышла вдоволь хлебнувшая лиха русская интеллигентка, чей первый муж (известный поэт Борис Корнилов) был расстрелян в тридцать седьмом и чей ребенок родился мертвым в тюрьме.

Эти стихи о самом сокровенном в нашей подневольной жизни и сопровождающие их авторские комментарии настолько не вмещались в рамки «общественно полезного», что, когда я наконец оглянулся, выяснилось, что за столом, кроме нас с женой, остались всего два или три человека — вся литературная братия, и наша, московская, и местная, несмотря на роскошное угощение, почла за благо незаметно покинуть гостеприимный дом.

С того визита на улицу Рубинштейна в Ленинграде и пошло мое знакомство с Олей Берггольц.

И вот она, свободолюбивая, непокорная, познавшая на себе многие жестокости века, не по-женски стойкая и по-женски привлекательная Ольга, выходит на трибуну траурного митинга. Выходит — вся зареванная, осиротевшая, буквально раздавленная горем и оттого некрасивая. Тщетно пытается она произнести речь во славу почившего в бозе вождя. Да, он для нее все еще и вождь, и учитель, и вдохновитель ее поэзии — об этом свидетельствуют привычные, но разрозненные слова, которые ей поначалу удается бросить в зал. Но слезы душат ее, и она умолкает. И от этой беспомощности, от безмерности постигшего ее горя, от внезапно наступившего немотства Оля начинает рвать на себе платье…

К чему я это здесь вспоминаю? К тому ли, чтобы бросить еще один запоздалый камешек в фигуру несчастной, уже тогда горестно пьющей Ольги Берггольц? Нет, конечно. А к тому, чтобы напомнить самому себе, сколь незрелым, сколь двойственным было тогда, даже в среде интеллигенции, отношение к власти, к режиму, к самой идее социализма и сколь велик был разброс политических суждений на этот счет.

Помню, в тот самый день ко мне пришел с опасно ликующей физиономией приятель по Волховскому фронту. Тот самый, который несколько лет назад предупредил меня по телефону, что звонить больше не будет, приходить — тоже, поскольку общение с космополитами сулит роковые осложнения. Но теперь, когда Сталин неожиданно умер, он, еще стоя в дверях, хотя и шепотом, но радостно возвестил:

— Тиран сдох!..

А ведь он тесно дружил с Олей и в тридцать седьмом вместе с ней по одному делу исключался из Союза писателей.

Шепотом, но радостно… Пожалуй, эти слова можно поставить девизом к описанию тех лет, той еще туманной поры раннего преддверья оттепели.

И вот Коктебель… Давно вожделенный Коктебель… Начиная с того, переломного 1953 года, мы стали ездить в Коктебель почти ежегодно. У моря было как-то по-новому легко и весело. То обстоятельство, что людей по ночам уже не хватали, постепенно доходило до сознания и вносило свои коррективы в человеческое поведение. Начинался медленный процесс избавления от постоянного страха, люди становились приветливее, добрее, мягче, а здесь, на курорте, — даже беспечнее.

У нас сразу появилась куча новых знакомых. Каста истовых коктебельцев, верных этому уголку Восточного Крыма, существовавшая издавна, еще со времен Максимилиана Волошина, и включавшая в себя Мариэтту Шагинян, литературоведа Десницкого, Чуковских, Кукрыниксов, в эти годы пополнилась многими замечательными людьми, такими, как академики Семенов, Ландау, Понтекорво, кинорежиссер Сергей Герасимов и его жена Тамара Макарова и многие другие.

Некоторые «сюжеты» из коктебельской жизни тех лет, наверно, есть резон тут вспомнить. Например, такая сцена. Оля Берггольц, слегка подшофе, является перед обедом к береговой балюстраде, где в это время собирается все общество, и начинает задираться. Оля подходит к Марфе Пешковой, о которой известно, что она — не только внучка Горького, но и невестка одного из недавних руководителей государства, и громко, «на публику», эпатирует бедную женщину.

— Мне сказали, — начинает Оля якобы простодушно, — что вы здесь с мамой, с детьми и с их гувернанткой… А вот моего первого мужа расстреляли… А мой ребенок родился мертвым в тюрьме…

Или она же, увидев приближающегося Бруно Понтекорво — итальянского физика, в свое время убежавшего от Муссолини в Англию, а потом перебравшегося в Советский Союз, — вдруг начинает кому-то громко объяснять:

— Вон идет Курво Понтебруно, дважды изменник родины…

А вот совсем иная коллизия.

Вчера вечером в Коктебель неожиданно прикатила на своей «Победе» Светлана Аллилуева с Юрием Томским. Когда-то юный Томский был со Светланой в одном пионерском отряде. Естественно — в Кремле. А теперь он, просидев многие годы в лагере, оказывается, состоит с ней в браке. Едва они поженились, Светлана усадила его в свою машину и привезла сюда, к морю. Однако в Дом творчества их поначалу без путевок не пустили. Первые сутки они, расположившись на еще пустынном тогда берегу, провели в машине и — делать нечего — занялись хозяйственными хлопотами. Что-то Светлана пыталась приготовить, что-то помыть. И по Дому творчества разнесся слух, сразу собравший на берегу возбужденно глазеющих любителей сенсаций:

— Инфанта на постирушках…

Еще большую пикантность приобрела эта будто специально придуманная бойким сочинителем коллизия наутро, когда то ли по замыслу Светланы, то ли по умыслу Судьбы возле балюстрады произошла сногсшибательная по своей «литературности» встреча.

Представьте себе, что по дорожке вдоль моря идет очень приятная немолодая пара. Она — когда-то известная столичная красавица и прославленная актриса мюзик-холла, чья биография пересеклась с европейской историей самым несчастливым образом: выехав осенью сорок первого года с актерской бригадой на фронт, она попала (тоже, кстати, где-то в районе Вязьмы) в руки к немцам. Выступала ли она там, у них, либо на оккупированной территории, либо в самом фатерлянде, не знаю, но только когда ее наши освободили, она, естественно, сразу оказалась в одном из воркутинских лагерей.

Теперь — о ее спутнике. Он — известный киносценарист и остроумный собеседник, человек редкостного светского обаяния, незадолго до войны познакомился в какой-то компании с юной дочерью вождя и, к его монаршему неудовольствию, стал с ней встречаться, а потом даже писать ей и публиковать нечто вроде открытых писем. Я сам, помню, с удивлением прочел как-то еще на Волховском фронте его обращенную к некоей кремлевской затворнице и напечатанную в «Известиях» корреспонденцию из партизанского края, исполненную в подтексте лирического изъявления чувств. Как и следовало ожидать, кончилось это скверно — Воркутой.

Так как он был записной выдумщик, нет ничего удивительного, что о его аресте тоже была сложена занимательная байка (уж не им ли самим?), достойная экранного воплощения. Будто дело было так. Однажды он на своей машине приехал в Министерство кинематографии и, завершив там свои дела, уже собрался ехать домой. Он вышел из министерства, приблизился к своей «эмке» и был крайне удивлен, когда дверца сама открылась ему навстречу и чья-то рука заботливо пригласила его внутрь. Уже начиная вникать в происходящее, он сел на свое место водителя и деловито осведомился у сидящих рядом и сзади людей в форме, куда ехать.

— Так ведь на Лубянку, — сочувственно сказали ему.

Словом, будто бы он сам доставил себя по месту заключения. А уж потом, после приговора, оказался на Севере. Как, когда и при каких обстоятельствах он там повстречал ее — бывшую звезду московского мюзик-холла, — не знаю, но только вернулись они после смерти Сталина в Москву мужем и женой.

И вот они — Токарская и Каплер — идут по коктебельской дорожке вдоль моря, а навстречу им идет молодая пара — та самая кремлевская затворница и ее муж, тоже вчерашний зэк. Невольным свидетелем этой действительно драматичнейшей сцены, словно из дурного душещипательного кино, был я сам. Впрочем, чему удивляться — подобных сюжетов «из жизни» в то время было навалом.

А пока — вернусь в первую послесталинскую осень.

В Коктебеле у нас завязались приятные дружеские связи, многие из которых не прервались и потом, по возвращении в Москву. И хотя меня по-прежнему еще не печатали, но в литературных компаниях от космополитов уже не шарахались, и я не чувствовал себя носителем потенциальных неприятностей для окружающих. Правда, только как критик. Другое дело — мои анкетные пороки. Эту особенность своей биографии я по-прежнему тщательно скрывал, она все еще сохраняла свою зловещую силу и ограничивала мои естественные дружеские порывы. Поэтому на домашние приглашения я откликался редко.

Но когда Шура Штейн прислал билеты в Дом кино на премьеру своего фильма, поставленного Михаилом Роммом, да еще потом сказал по телефону, что пригласил на просмотр всех «коктебельцев», я ни минуты не колебался. «Конечно, придем, — сказал я Шуре. — Спасибо».

Это было утром. А днем позвонил какой-то человек и сказал, что привез для меня из Баку письмо и маленькую посылочку, а остановился он в гостинице «Европа».

— Когда зайдете? — спрашивал он.

Гостиница «Европа» (ее вскоре снесли) находилась на Неглинной, напротив Малого театра. Я мысленно прикинул маршрут, намереваясь по пути в Дом кино, не торопясь, заглянуть туда, и сказал:

— Я приду часов в шесть. Вы в каком номере?

— Я вас внизу встречу, — почему-то предложил он.

— Так вы меня знаете? — удивился я. — Нас что, Гасан когда-то познакомил? — назвал я азербайджанского писателя, чей роман мне довелось не так давно переводить ради нищенского гонорара.

— Да, — лаконично подтвердил он.

— Письмо от него? — решил уточнить я.

— Да, — так же кратко подтвердил он.

— Как ваша фамилия? — поинтересовался я.

Он что-то пробормотал и добавил:

— Я вас внизу буду ждать.

«Какой-то странный. Наверно, плохо по-русски понимает». И тут же почему-то в сознании промелькнуло: «Это не азербайджанский акцент… Это вообще не акцент, а какая-то неумелая имитация…» Однако мысль эта была до того нелепой, что я тут же отмахнулся от нее и больше не думал о странном бакинце до того момента, когда мы с женой уже входили в вестибюль гостиницы «Европа». Тут ко мне пришла мгновенная ясность, но вместе с чувством запоздалой досады: «Так по-детски попасться!..»

Возле стойки портье сидели три человека. Когда один из них, увидав меня, поднялся, сомнений быть не могло: «Оттуда!» И тут же меня слегка утешило злорадное чувство — на его специфической физиономии тоже проступила гримаса досады: он не рассчитал, что я могу прийти не один.

— Это моя жена, — предупреждая его реплику, с усмешкой сказал я. — Мы, знаете ли, собрались на просмотр в Дом кино.

Жена тоже сразу все поняла и глядела на «бакинца» с нескрываемым отвращением. Надо отдать ему должное, он не стал притворяться и сказал ей напрямик, без акцента:

— Мне нужно поговорить с вашим мужем отдельно.

Жена пожала плечами и отошла в сторонку.

— Ах, как нехорошо получилось, — начал он. — Ведь нас ждут и пропуск выписан… Попросите жену вернуться домой и никому не говорить.

— Где нас ждут?

— Тут недалеко, за углом… Скажите жене, чтобы не беспокоилась за вас…

Жена держалась молодцом и, уходя, лишь сказала:

— Я тебя жду дома…

Когда она ушла, он куда-то позвонил от портье, не спрашивая его разрешения, и сказал в трубку всего два слова:

— Мы выходим.

Он молча повел меня вверх по Софийке, и уже через десять минут мы входили в знаменитое старое здание страхового общества «Россия» через боковой подъезд на Большой Лубянке. По дороге я предавался никчемным размышлениям: «Что заставляет меня, уже немолодого литератора, прошедшего через фронт, послушно выполнять волю этого топтуна с лицом, словно проштемпелеванным подлостью? Ведь будь я свободный человек, мне бы в самый раз послать его ко всем чертям… Даже сейчас еще не поздно. Послать его подальше, и дело с концом!.. Нет, в том-то и печаль, что тогда дело только начнется… Значит, тобой руководит страх? Конечно! — быстро согласился я. — Хоть Берию схватили, но Сталин-то — в Мавзолее…»

Наверно, тут к страху примешалось еще и любопытство: ведь я никогда не был в этом историческом здании, через которое прошли едва ли не миллионы моих несчастных современников, в том числе и множество близких мне людей. Вот и описанная уже где-то проволочная сетка, которой обтянут пролет лестницы, чтобы нельзя было в минуту отчаяния броситься вниз…

Тем временем мой провожатый предъявил вахтеру свое удостоверение и пропуск на меня, после чего мы стали подниматься по лестнице, если не ошибаюсь, на третий этаж. Потом мы долго шли по изогнутым, полутемным, безлюдным коридорам и, уже оказавшись в новом здании, пристроенном к старому со стороны Фуркасовского переулка, вошли в один из кабинетов, где никого не было и горела лишь настольная лампа. Мой «Вергилий» подошел к телефону, набрал номер и кратко доложил:

— Привел. — После чего, внимательно выслушав своего незримого собеседника, обернулся ко мне и кратко распорядился: — Подождите здесь. — А сам вышел.

Не могу поручиться за истинность своего впечатления, но минут десять я тогда просидел в одиночестве, испытывая такое чувство, будто меня тайком внимательно разглядывают. Потом тот же тип вернулся и провел меня в соседний кабинет, где за столом сидел человек интеллигентного вида, тоже в штатском, с лицом, не лишенным симпатии.

— Полковник Петров. — Если не ошибаюсь, он представился так.

Возле полковника лежала очень пухлая картонная папка, в которую он на протяжении последующих четырех или даже пяти часов время от времени заглядывал, доставая оттуда какие-то бумаги, бланки, даже фотографии. Только под конец, когда безрезультатность этого затянувшегося до половины первого допроса стала для него совсем очевидной, он эту папку с досадой захлопнул, отодвинул ее в сторону и продолжал разговор, уже не сверяясь с документами.

Полковник был настойчив, но вежлив. Задавая мне вопросы, он называл меня по имени-отчеству. Начал он с очень давних времен, с начала тридцатых годов, что меня немало удивило, хотя тактика допроса была сходной с той, что применял Ломонос, то есть достаточно примитивной: прежде всего поразить допрашиваемого своей осведомленностью и тем запугать. В начале тридцатых годов я действительно служил в крупной проектной организации, где вместе с нами работали по двухлетнему контракту несколько десятков американских специалистов из известной детройтской фирмы «Алберт Кан». Я тогда участвовал в проектировании промышленных сооружений под началом мистера Брэдшоу, архитектора, который, вообще-то говоря, был гражданином Канады, но служил в Штатах и поэтому, что меня поражало тогда до глубины души, ежедневно дважды пересекал на машине государственную границу, туда и обратно.

У меня действительно были хорошие отношения с мистером Брэдшоу, я немного болтал по-английски, и мы — несколько наших сотрудников и сотрудниц — ездили с ним иногда за город. Один я от таких поездок обычно отказывался, домой к нему, несмотря на приглашения, не ходил и от переписки, когда он уехал, уклонился — соблюдал осторожность. Судя по вопросам, которые мне сейчас задавал полковник, в папке содержалось немало сведений о моих отношениях с мистером Брэдшоу, которые при желании можно было квалифицировать как связь с иностранцами. Полковник по существу и шил мне теперь, через двадцать с лишним лет, эту «преступную связь», по-видимому, имея целью для начала посеять в моем сознании панику.

«Вергилий» протоколировал допрос на специальных бланках, и, как ни странно, довольно грамотно, в чем я убедился потом, когда мне было предложено ознакомиться с его текстом и подписать каждый лист отдельно.

На американцах мы топтались довольно долго, наверно, потому, что этот период моей жизни был прослежен в папке весьма обстоятельно. И что меня удивило, там фигурировали не только факты, действительно имевшие место, но и явно кем-то сочиненные или относящиеся не ко мне, а попавшие в мое досье по ошибке, в чем я пытался несколько раз, правда, тщетно убедить полковника.

Потом пошла, как я и ожидал, тема ополчения и окружения, но здесь органы, по-видимому, располагали обо мне только теми сведениями, которые я сам приводил в своих показаниях, относящихся к декабрю сорок первого года, когда меня допрашивали военные следователи. Ну, и конечно, тогдашними показаниями моих товарищей-окруженцев Джавада и Павла. Да и откуда в досье могло быть что-нибудь сверх того, если вся наша рота в октябре сорок первого года полегла где-то там, между Вязьмой и Ельней.

Кстати сказать, наши окруженческие показания всегда и всюду были абсолютно правдивы во всем, за исключением одного только момента. Тогда, в сорок первом, перейдя фронт, мы хотя и стали неблагонадежными с точки зрения начальства, но сами ни в чем не видели своей вины. И потому рассказывали следователям все как было, кроме того лишь, что дали себя обмануть подлецу Матюхину, укравшему наши винтовки. По своей тогдашней наивности мы стыдились того, что Матюхин так легко обвел нас вокруг пальца, и заранее условились показывать в случае допроса, что, подавленные вестью о сдаче Москвы и предательством лейтенанта, мы свои винтовки закопали сами. Нас смущало, что они достались врагу, и потому здесь мы в своих показаниях покривили душой. Правда, на деле вся эта проблема выглядела совсем по-другому. Во-первых, мы убедились, что преодолеть огромное расстояние в тылу противника с винтовками, бросающимися в глаза каждому встречному, — дело совершенно неосуществимое, а во-вторых, брошенного оружия валялось тогда в смоленских и калужских лесах столько, что можно было бы оснастить им не одну дивизию, так что это не было проблемой.

Однако история с винтовками почему-то ни одного из наших следователей тогда не заинтересовала. Не стала она предметом «пугающего дознания» и теперь, в пятьдесят третьем году.

Любопытно, что полковник, в иных случаях проявлявший непонятную мне дотошность, почти не касался обстоятельств жизни моей племянницы, внучки Троцкого Юльки, а также моих стариков, совсем недавно, вскоре после смерти Сталина, вернувшихся из сибирской ссылки и живущих в Александрове. Точно так же он не акцентировал моих «космополитических связей» и остракизма, которому я подвергся после постановления ЦК о журнале «Знамя», будучи, конечно, осведомлен о том, что я бывал у «главного космополита» Юзовского и один раз навестил Гурвича. И что особенно знаменательно, он ни разу не спросил меня ни о моем друге, еврейском поэте Квитко, ни о Маркише, о которых уже давно говорили, что они еще в прошлом году расстреляны по делу Еврейского антифашистского комитета.

Впрочем, полковник не был въедливо обстоятелен, даже когда тема допроса перешла на Сергея Седова и мою сестру, которая к тому времени все еще была на Колыме, но теперь уже «за зоной». Во-первых, тут полковник почему-то поверил в скудость моих знаний, а во-вторых, заметно устал, уже столько часов копаясь в моей биографии. А тут еще по радио должны были передавать со стадиона «Динамо» какой-то важный футбол, матч при свете прожекторов (тогда это нововведение пользовалось успехом). Лишить себя такого удовольствия мои собеседники не могли, это было выше их сил. Я и без того вызывал у них чувство досады — возись с таким после рабочего дня, когда только что повсюду отменили сверхурочные!

Короче — они переглянулись, «Вергилий» включил приемник, и дальнейший допрос шел под футбольный репортаж, что, конечно, отвлекало их от моих дел. Может быть, поэтому, имитируя знание интимных сторон жизни нашей семьи, полковник все норовил назвать мужа сестры уменьшительным именем, путая, однако, Сергея с его старшим, давно убитым в Париже братом, которого никто из нас никогда в глаза не видел, и упорно называя мужа сестры Левушкой. И вообще, насколько я понимаю, в отличие от своего напарника полковник был новичок и дилетант в таких делах. И еще — ему мешала интеллигентность. Тот факт, что я умолчал во всех анкетах о своих семейных обстоятельствах, разумеется, стал для него одним из главных средств воздействия на мою психику, но поначалу порождал с его стороны не столько угрозы, сколько укоризны, хотя он уже недвусмысленно склонял меня к осведомительству. А поскольку я отказывался от такой роли, он стал меня пугать, но сперва делал это как-то стыдливо, словно сознавая всю подлость подобного шантажирования. И от этого сам все больше и больше раздражался.

Кончилось это тем, что он вдруг отбросил всякие эвфемизмы и раскрыл свой умысел напрямую. Они знают, что мы с Симоновым однокашники и в былые времена тесно общались, и что первая статья о Симонове в «Правде» была когда-то написана мною, и что гонорар за нее был совместно пропит нами в ресторане Дома печати. И потому их задача именно меня внедрить в дом Симонова, чтобы я регулярно информировал органы о том, что там происходит. И так далее, и тому подобное, но — все более энергично, а под конец — даже требовательно. И — странное дело — чем настойчивее и злее становился полковник, тем легче становилось мне отвергать его домогательства.

Тогда он изменил тактику и стал называть моих друзей и знакомых, требуя от меня характеристику на каждого, заранее понимая, что они будут только положительными, и кивком головы подтверждая мои слова, как бы соглашаясь со мной. Это был тонкий ход: мол, нам известно, какие интересные и славные люди с вами приятельствуют, как узок, но независим круг вашего общения, как заманчив и волен ваш образ жизни. Так вот, это завидное благополучие вы можете погубить своим безрассудным упрямством. И других подведете. Подумайте, пока не поздно…

Однако я снова и снова говорил, что такие дела не по мне. Решительно не по мне…

Наконец после моего очередного отказа полковник кивнул на телефон и сухо распорядился:

— Позвоните жене, скажите, что сейчас придете.

Жена произнесла только одно слово: «Наконец-то…»

Полковник молча подписал мой пропуск и отвернулся. После чего «Вергилий» так же сухо, но деловито предложил мне подписать протокол допроса — каждый лист отдельно — и продиктовал текст обязательства о неразглашении. Затем проводил меня до вахтера.

Я вышел на совершенно пустынную ночью улицу Дзержинского и зашагал домой, испытывая чувство полной опустошенности и унизительного удовлетворения. Имеет ли человек моральное право гордиться тем, что устоял и не совершил подлости? Наверно, такая гордость несовместима с понятием о человеческом достоинстве. И все-таки…

Продолжение этой невеселой истории относится к зиме того же года, когда в Москве, в Колонном зале Дома союзов, должен был состояться Второй съезд Союза писателей СССР. На открытие съезда в Кремле и на торжественный банкет по этому поводу там же, а следовательно, с участием руководителей страны, Союз пригласил всех московских писателей. Билеты следовало получить заранее, имея при себе паспорт, на улице Воровского, 52. Мне, двадцать лет назад усердно посещавшему заседания Первого съезда писателей, было чрезвычайно интересно и посмотреть, и сравнить. И я, по какой-то причине опоздавший к началу выдачи билетов, терпеливо выстоял длиннейшую очередь, прежде чем предъявил у заветного столика в конференц-зале Союза писателей свой паспорт. Каково же было мое удивление, когда сотрудница Союза, пройдясь по лежащему перед ней алфавитному списку, растерянно сообщила, что меня тут нет.

— Наверно, я значусь у вас под псевдонимом, — еще ничего не подозревая, сказал я.

Но и под псевдонимом меня не оказалось.

— Подождите немного, я сейчас раздам последние билеты, схожу в отдел творческих кадров и все узнаю, — любезно предложила девушка. — Вызнаете, — смущенно сообщила она, вернувшись. — Они сами не понимают, в чем дело, и постараются выяснить… На нескольких писателей билеты не пришли. Посидите, пожалуйста… Там тоже ждут — Письменный, Рыкачев, еще кто-то…

Сам не знаю почему, но эти две фамилии сразу мне все объяснили. Рыкачева я знал еще с довоенных времен, причем как человека, в высшей степени искушенного политически, прекрасно разбирающегося в прыжках и ужимках нашего режима, а потому поспешил в отдел кадров: вот с кем стоит обсудить мою догадку. Но Рыкачева там я уже не застал. А на Письменного наткнулся сразу.

— Скажи мне, Саша, — отвел я его в сторонку, — ты ждешь билета в Кремль?

— Да, а что? — нервно поинтересовался он.

— Скажи, пожалуйста, тебя органы в последнее время вербовали?

— Ну, допустим, — неохотно подтвердил он.

— И ты не согласился, — скорее утвердительно, чем вопросительно, произнес я.

— Ну, допустим, — повторил он.

— Тогда можешь не ждать билета…

— Ты так думаешь? — с сомнением протянул он после долгой паузы.

— Я в этом уверен…

Не могу сказать, что Письменный отмел мои догадки. Но в то время как я, вконец расстроенный, пошел домой, он отправился на телеграф и отбил длинную депешу Хрущеву о том, что его, старого литератора, по непонятной причине подвергли дискриминации и не пустили на открытие съезда писателей; Самое любопытное, что депеша возымела действие. На другой день Письменному с нарочным были доставлены билеты в Колонный зал на все дни съезда… кроме открытия. То есть в Кремль его так и не пустили. Как и меня. Как и Рыкачева, который впоследствии полностью согласился с моей догадкой. Нас, словно маленьких детей, наказали за плохое поведение. Нас оставили без сладкого.

Однажды, несколько лет спустя, я пришел в Союз писателей на очередное перевыборное собрание, но немного опоздал и потому без разбора плюхнулся на первое попавшееся свободное место. Это было хмельное время «весны русского либерализма», как иронически называли ту пору, после XX съезда, в литературных кругах. Что, впрочем, не мешало истосковавшимся по свободе людям проявлять свой гражданский энтузиазм по малейшему поводу. Отсюда и активность зала, которая, каюсь, захватила и меня. Собрание протекало бурно, с криками «долой!» и «позор!», с громкими возгласами одобрения и вспышками аплодисментов. Только мой сосед слева вел себя совершенно невозмутимо, как посторонний наблюдатель.

Я с любопытством посмотрел на него и обомлел. Это был «Вергилий», мой провожатый по этажам Лубянки. Боже мой, в следующем ряду, точно перед ним сидел мой полковник…

И я вдруг ощутил въяве то давно забытое чувство душевной обреченности и гражданской тоски, которое неотступно преследовало меня в окружении…

16

Итак, сквозная тема этих записок — везение. Везение вопреки самым убийственным обстоятельствам, вопреки всему на свете. Действительно, мне в жизни несказанно пофартило, и только потому я теперь могу предаваться воспоминаниям.

Впрочем, везение, как и неудача, — категория относительная. Думая об этом, я неизменно возвращаюсь к мысли о судьбе одного очень давнего знакомого. Настолько давнего, что он, если еще жив, наверно, уже не имеет обо мне никакого понятия, так давно мы не встречались. Его звали Ростислав Балаев, и был он в то время, когда я стал с ним общаться, в конце двадцатых годов, писателем. Вернее, таковым он в ту далекую пору считался — ничего напечатанного за его подписью я ни раньше, ни потом не встречал. Но хорошо помню, как Валаев вскоре после моего с ним знакомства читал в зале Дома Герцена на публике отрывок из своего романа. И как мне, подростку, было лестно при этом присутствовать в числе приглашенных, тем более что все присутствующие, включая виновника торжества, были лет на десять и более старше меня. И еще мне чрезвычайно импонировало то обстоятельство, что передо мной в первом ряду сидел известный поэт Иван Приблудный, который, будучи не совсем трезв, на протяжении всего вечера мастерил из газеты птичек и время от времени, обернувшись в мою сторону, с озорным блеском в глазах, но совершенно безмолвно пускал их в зал. Мне тогда едва исполнилось шестнадцать, и, что греха таить, я был от всего происходящего в восторге.

Кончались двадцатые годы. Я ту пору охотно навещал Валаева и его брата — драматурга Рустема Галиота. Они, как многие другие литераторы, художники, музыканты, жили тогда в Новодевичьем монастыре, целиком предоставленном Наркомпросу под общежитие работников искусств. Что и говорить, Новодевичий являл собой в те годы средоточие московской богемы, и потому каждая поездка туда казалась мне праздником. Братья почему-то меня привечали и разговаривали со мной о литературе, дай о жизни, на равных, что необычайно возвышало меня в собственных глазах.

Особенно романтичными представлялись мне посещения Валаева. Ростислав, как и его сосед, уже тогда прославленный художник Татлин, жил в монастырской башне, в бывшей монашеской келье без окна. Было для меня в таком необычном существовании что-то привлекательное и таинственное, хотя жильцы этих обителей днем, естественно, томились без солнечного света и, если дело было летом, сразу уводили меня посидеть где-нибудь под деревом возле чьей-нибудь могилы.

Но шли годы, я взрослел, и Новодевичья богема постепенно утратила в моих глазах прелесть бесшабашной исключительности и беспечного артистизма. И как-то так получилось, что со временем я потерял своих тамошних знакомых из виду. Много лет спустя кто-то мне сказал, что Рустем давно переехал в Киев, где стал уполномоченным Управления по охране авторских прав, как тогда говорили — «охранки». Что же касается Ростислава Балаева, то его как в тридцать седьмом арестовали, так он больше нигде не появлялся. Человек наглухо исчез.

Но вот однажды, то ли в конце пятидесятых, то ли уже в начале шестидесятых годов, словом, «в эпоху позднего реабилитанса», я как-то зашел в редакцию «Нового мира», где изредка печатался и часто бывал и где у меня было немало друзей, таких, как секретарь редакции Боря Закс, заместитель главного редактора Алеша Кондратович или член редколлегии Саша Марьямов. Но в тот раз я никого из них на месте не застал. Все они, как и многие другие сотрудники, оказались в одной из редакционных комнат, куда и я напоследок заглянул.

Кто-то, кого я не сразу разглядел из-за обступивших его людей, сидел у окна и, несколько смущенный всеобщим вниманием, рассказывал о выпавших на его долю злоключениях. Я невольно присоединился к слушающим, тем более что меня сразу заинтересовал не только рассказ, но и сам этот человек, в котором сквозь внешность недавнего зэка (землистый цвет лица, металлические зубы) я уловил чьи-то памятные мне черты. Короче говоря, это вернувшийся из лагеря Ростислав Балаев рассказывал свою историю.

Его арестовали за то, что он упорно добивался разрешения пробить окно в стене своей вечно темной кельи. Криминал заключался не в том, что он покушался на неприкосновенность замечательного памятника русской архитектуры. Если бы так! Дело в том, что к монастырской башне, в которой обитал Валаев, примыкает та часть нового кладбища, где с какого-то времени стали хоронить высокопоставленную номенклатуру. Бедняге Ростиславу Балаеву инкриминировали ни больше ни меньше, как попытку покушения на жизнь Сталина. Ведь окно кельи Балаева, будь оно по его настоянию пробито, выходило бы прямехонько на могилу Надежды Аллилуевой. Что ж, по логике вещей сиятельный вдовец в минуту неутешной скорби и впрямь мог появляться здесь, прямо под окном злодея. И конечно, ОСО приговорило Балаева к расстрелу.

— Но мне дико повезло, — со стыдливой улыбкой закончил свой горестный рассказ Валаев. — В результате мне дали только двадцать пять. Я сумел тогда же доказать, что хотел пробить это проклятое окно еще до смерти Аллилуевой, когда там вообще еще не хоронили. Поэтому мне заменили «вышку» на «четвертак»…

Сколь ни удивительно звучит в этом контексте слово «только» — ведь речь идет о двадцати пяти годах каторги! — Балаеву действительно повезло. А упомянутому выше талантливому поэту Ивану Приблудному, если пользоваться подобной фразеологией, тому «не повезло». Ивана Приблудного в тридцать седьмом расстреляли. За что — неизвестно.

За то, что он искал свой свет в окошке?

В начале шестидесятых годов у меня завязалась деловая переписка с живущей в Братиславе словацкой переводчицей Соней Ч. Началось с того, что она обратилась ко мне как к возможному автору предисловия к издаваемой у них, причем ее стараниями, книге моего товарища Бори Ямпольского. Предисловие я написал, книга в Братиславе благополучно вышла, а мы с Соней и потом изредка обменивались вежливыми посланиями, продолжая наше заочное знакомство уже не на деловой, а на чисто товарищеской основе.

Чувство дружеского расположения к Соне еще более укрепилось во мне, когда она приехала в Москву и побывала у нас дома. Если не ошибаюсь, наше очное знакомство относится уже к брежневской эре. Мне сразу стало ясно, что Соня «все понимает» и что с ней вполне можно разговаривать на политические темы. В Чехословакии уже назревала «пражская весна», а потому Соня, хотя и трезво смотрела в будущее, но все же питала на этот счет некоторые иллюзии и была настроена куда более оптимистично, нежели я. Так или иначе, мы с ней сразу нашли общий язык и, не слишком осторожничая, не примеряясь друг к другу, повели себя так, будто были знакомы с незапамятных времен и нас связывает давняя общность взглядов.

Что касается некоторой доли иллюзий в отношении дальнейшего хода событий в лагере социализма, то мог ли я корить за это Соню, если даже среди моих здешних друзей еще не окончательно выветрилось пионерско-комсомольское политическое прекраснодушие. Правда, по мере того как режим Дубчека сдвигался влево, в кругах советской интеллигенции возрастали беспокойство и тревожное ожидание развязки небывалой чехословацкой ситуации. Самой насущной темой на всех уровнях обыденного сознания стал вопрос: вмешаемся ли мы, то есть Советский Союз, в чешские дела или все же остережемся?

Помню, как однажды, выходя из Гослитиздата, я поравнялся в дверях с тоже уходившим Евтушенко, и тот любезно предложил подвезти меня на своей машине. И — что характерно — едва мы сели в его «Москвич», как он заговорил именно об этом: введем мы войска или нет.

— Конечно, введем, — помнится, сказал я. — Ведь это тот случай, когда наши правители даже во вред своей репутации противников Сталина вынуждены будут сбросить маску миролюбия и обнажить свое истинное лицо. Потому что для них демократические преобразования смертельно опасны. Если они сейчас не вмешаются в народное движение в Праге, завтра нечто подобное сметет их здесь. Они просто не могут поступить иначе. Как бы ни хотелось им остаться в стороне и увильнуть от саморазоблачения, у них нет выбора…

Я говорил столь уверенно не потому, что был такой умный, а просто потому, что незадолго до того прочел самую разоблачительную в досолженицынском мире, самую опасную для большевиков книгу — «Новый класс» Джиласа. Это сейчас ее положения кажутся самоочевидными, а тогда она открывала людям глаза на историческую суть коммунистического движения в мире и воспринималась как откровение.

Впрочем, и Джилас был далеко не первым проницательным аналитиком коммунистической доктрины. Ведь и задолго до него умные головы априорно проникли в существо «великого учения». Так как на протяжении своей жизни я вынужден был не раз «проходить» историю партии, у меня в памяти крепко засела дата Первого съезда РСДРП. 1898 год. Кто же из людей моего поколения этого не знает! Но мало, очень мало кто из моих сверстников даже теперь, в эпоху перестройки, знает, что в том же году, когда в Минске состоялся этот самый первый съезд, от которого мы и сейчас еще танцуем в своих исторических штудиях, как от печки, Лев Толстой, сидя у себя в Ясной Поляне, записал в дневнике вещие слова: «Если бы даже случилось то, что предсказывает Маркс, то случилось бы только то, что деспотизм переместился бы. То властвовали капиталисты, а то будут властвовать распорядители рабочих».

Так вот, ровно семьдесят лет спустя инстинкт самосохранения подсказал этим самым российским «распорядителям рабочих», что если сегодня они не подавят чехословацкий порыв к свободе, то завтра их власти придет конец, ибо и в других странах, в том числе и в России, рабочие захотят сами распоряжаться собой. То, что это было ясно нашим правителям, неудивительно. Удивительно, что это все еще не стало аксиомой для множества советских людей, в том числе и для просвещенных и многоопытных.

Вечером 20 августа 1968 года мы отмечали день рождения бывшей нашей сокурсницы, а тогда редактора «Советского писателя» и нашей соседки по дому Верочки Острогорской. Было много народа, много выпивки и много веселых тостов. Из присутствующих помню Даниных, Карагановых и, конечно, Елизавету Яковлевну Драбкину, весьма дружественно расположенную к моей жене, отредактировавшей ее «Черные сухари» для «Нового мира». Эта женщина была живой легендой. На нее даже в ЦДЛ показывали пальцем, говоря: «Та самая Драбкина, чей отец похоронен в Кремлевской стене. Та, которую ребенком Ленин кормил с ложечки кашей. Та, у которой был роман с Джоном Ридом. Та, что отсидела свои семнадцать лет в каторжном лагере. Да, глухая совсем — ведь ее Берия лично бил тяжелой пепельницей по голове…»

Было весело — тот вечер удался, никто не хотел расходиться, и засиделись допоздна. Уже далеко за полночь тосты в конце концов иссякли и вспыхнул неминуемый в те дни спор: введем мы войска в Чехословакию или нет? Собственно, спора как такового не было: все склонялись к мысли, что советская интервенция — непозволительна, невероятна, невозможна, наконец неприлична. Только я придерживался противоположной точки зрения и считал, что она неминуема. За что и схлопотал от своего друга Данина звание «неисправимого пессимиста» и предложение биться об заклад на бутылку армянского коньяка.

В тот час, когда мы заключали пари, наши танки уже мчались по чехословацким дорогам к Праге…

Узнал я об этом утром из радиосообщений «из-за бугра», еле различимых сквозь отчаянную забиваловку.

Часов в десять я спустился на лифте к своему почтовому ящику за газетами. Однако их еще не было. Нетерпение побудило меня выйти из подъезда во двор, навстречу ожидаемой с минуты на минуту почтальонше. Проходя мимо закутка лифтерши, я неожиданно встретился взглядом с сидящим у нее незнакомцем. Неожиданно для себя, но никак не для него: напротив, он был весь внимание.

Вообще говоря, в самом присутствии топтуна, да еще в такой необычный день, ничего странного не было. В наших шести писательских корпусах возле метро «Аэропорт» гнездилось немало диссидентов, подписантов и просто неблагонадежных литераторов, таких, как Тарсис, Галич, Войнович, Корнилов, Ахмадулина, Копелев, Орлова, Богатырев и многие, многие другие, не говоря уже о реабилитированном Пинском. Поэтому к бдительным соглядатаям и круглосуточным постам возле наших домов мы все давно привыкли. Иногда это была машина с терпеливым «водителем», часами торчащая у какого-либо подъезда якобы в ожидании засидевшегося пассажира. Иногда тоже «Волга», но с четырьмя гавриками сразу — все на одно лицо и все делают вид, что читают «Правду». А иной раз — чаще всего напротив окон Копелева и Орловой, живших на первом этаже, — сутками дежурил таинственный фургон, судя по всему, с подслушивающей на расстоянии аппаратурой. Так что странным было не самое присутствие топтуна, а лишь его дежурство не снаружи, а в подъезде, то есть нескрываемое.

Мои размышления на эту тему подтвердила вышедшая, как и я, во двор якобы подышать свежим воздухом лифтерша.

— Явился рано утром, — объяснила она шепотом, кивнув в сторону подъезда, — показал красную книжечку и сказал, что посидит у меня…

Настроение было хуже некуда. Но тот памятный день лишь начинался.

Примерно в полдень раздался телефонный звонок. Взволнованный женский голос попросил к телефону меня. Узнав, что я и есть Борис Михайлович, неведомая собеседница обрушила на меня стремительный монолог, состоящий из потока коротких фраз, в которых настойчивость причудливо перемежалась отчаянием, а молящие нотки непривычно соседствовали с требовательными. К тому же она говорила с легким, как мне сперва показалось, польским акцентом. И действительно, незнакомка, вдруг спохватившись, что забыла представиться, назвалась Боженой, а фамилию ее с нерусским звучанием я не разобрал. Но говорила она по-русски совершенно правильно, даже несмотря на торопливость.

— Мне абсолютно необходимо повидать вас, Борис Михайлович, — захлебывалась незнакомка. — Мне очень нужно вас повидать… И посоветоваться с вами… Как можно скорее… Как хорошо, что я вас застала… Прямо не знаю, что бы я делала… Если можно, я к вам сейчас приеду. — Я недоумевал, что бы это могло значить, пока она наконец не перешла от эмоций к делу: — Я приехала из Братиславы… Я к вам от Сони Ч. Соня мне дала ваш адрес и телефон и сказала — в случае чего… — И опять: — Как хорошо, что я вас застала… Разрешите мне к вам приехать… — И еще много коротких фраз в таком же духе.

Я слушал ее, соображая про себя, как неудачно все складывается. Приятельница Сони Ч. — значит, скорее всего, диссидентка… Подходящее же выбрала она времечко для поездки в Москву. Если даже пока еще за ней нет слежки, то уж после визита в писательский дом хвост ей обеспечен. Этот тип с красной книжечкой — не зря же он засел у нас в подъезде. Ну, и главное: визит ко мне, да еще в день вторжения, — это ли не сюжет для небольшого рассказа в духе лубянских сочинителей? Ведь ей пришьют Бог знает что!..

И я стал всячески отговаривать Божену от приезда ко мне. Мол, лучше я сам к ней подъеду, правда, не сейчас, сейчас я никак не могу, но в ближайшие дни… Но она мое предложение решительно отмела. Да, она остановилась у знакомых, но по некоторым причинам встреча у них исключается. В нейтральном месте, в скверике или в кафе?.. Нет, она очень плохо ориентируется в чужом городе и обязательно что-нибудь напутает… Словом, все варианты, предлагаемые мной, ее почему-либо не устраивали. И я понял так, что за ней уже следят, но сейчас ей удалось оторваться от своих прилипал и она спешит использовать эту возможность для встречи со мной, не подозревая, что мой дом ей во всех отношениях противопоказан.

По мере наших препирательств отчаяние в голосе Вожены приобретало все более бедственную интонацию. Я же со своей стороны все больше и больше убеждался в несвоевременности встречи у меня дома, на чем так настаивала Божена. В свете всего происходящего лучше бы ей вовсе со мной не встречаться. По крайней мере, в ближайшие дни…

— Прошу прощения, но сейчас я никак не могу вас принять, — набрался я наконец решимости. — Позвоните мне, пожалуйста, на той неделе…

Разочарование в голосе Вожены причинило мне почти физическую боль, но все же я был доволен тем, что, застигнутый ее звонком врасплох, в результате все-таки не смалодушничал (из вежливости!) и не подставил ее под удар. Теперь, когда слово «нет» было мною произнесено, я еще более утвердился в мысли о том, что отказ от встречи был единственно правильным решением в данном стечении обстоятельств. Другое дело, что я все равно чувствовал себя так, будто совершил предательство, ибо не выполнил долга дружбы. А уж Вожена — она-то, во всяком случае, имела все основания считать меня жалким трусом. Она-то ведь моих мотивов не знает… Представляю, как она будет честить меня, рассказывая о происшедшем Соне!..

Что вам еще сказать про то несостоявшееся знакомство? Да, голос у Вожены был приятный. И слышалась в нем какая-то мгновенно покоряющая женская незащищенность. И чем чаще я потом этот голос вспоминал, тем сильнее у меня на душе скребли кошки. «Но ведь это чисто полицейские обстоятельства заставили тебя быть подлым в своей трезвой рассудительности», — оправдывался я перед самим собой. Все верно, но как ни крути, а осадок от этого происшествия лег мне на душу неутихающими угрызениями совести.

После того памятного дня я на много-много лет потерял Соню Ч. из виду. Письма от нее, естественно, перестали приходить, а я тем более не писал ей как из соображений ее безопасности, так и стыдясь своего вынужденного бездушия по отношению к Божене. Ведь какими бы мотивами ни было продиктовано мое поведение, я же отказал человеку, явно нуждавшемуся в моей помощи. Годы шли, а я об этом не забывал.

Но вот в Чехословакии произошла «бархатная революция». И Соня опять у меня в гостях. Подумать только — через двадцать с лишком лет! Предупрежденный телефонным звонком, я, полный нетерпеливого ожидания, наконец открываю ей дверь, мы целуемся (хотя прежде никогда не целовались), веду ее к себе в кабинет, усаживаю и, прежде чем начать обмен восторженными взглядами, междометиями, улыбками и вообще всем, чем полагается обменяться добрым друзьям после вынужденной двадцатилетней разлуки, я прежде всего прошу у Сони прощения за тот мой давний отказ принять Божену. Я тороплюсь оправдаться и потому первым долгом объясняю ей, почему так поступил, то есть, сбиваясь и путаясь в словах, спешу поведать ей драму моей семьи, которой больше не скрываю. Я спешу отделаться от этой гнетущей меня истории, чтобы она не омрачала радость встречи и уже больше не присутствовала в наших мыслях.

Соня, сначала удивленная моими извинениями и объяснениями, слушает меня внимательно, но недоумение в ее глазах постепенно сменяется горечью, а потом ее умный, все понимающий взгляд закипает гневом. Когда я наконец умолкаю, словно освободившись от тяжкого бремени, она тихо говорит:

— Это все ужасно… Я никогда никому не давала ваш телефон и никакой Божены к вам не посылала…

Вот теперь сядем и подумаем: кому же понадобилось подослать ко мне в тот злодейский день вторжения наших танков в Чехословакию эту неведомую Божену с ее приятным голосом и незабываемыми интонациями покоряющей женской незащищенности?..

17

В молодости мне более всего интересно было писать о поэзии. Быть может, потому, что еще в подростковом возрасте передо мной встал вопрос, на который я долгие годы — а в отрочестве годы все длятся и длятся — никак не мог ответить самому себе: кто же мне ближе, Есенин или Маяковский? Выразитель приватных чувств или властитель общественных дум, как мне представлялось тогда, в двадцатые годы. В конце концов я отдал предпочтение Маяковскому, но только раннему. Обреченность я уже ощущал у обоих, но тоска бунтующая, тоска смертельно рождающегося будущего говорила мне больше, чем тоска смертная покорного расставания с прошлым. А может быть, все дело в том, что я Маяковского тогда часто видел и слышал (в последний раз — на авторской читке «Бани» в Доме печати), в то время как Есенина видел только однажды, да и то на улице, так что магнетического воздействия личности поэта испытать не мог.

Но сейчас мне ясно и другое. Самоубийство Есенина не могло стать моей личной трагедией хотя бы по причине моего подросткового возраста. В то время как самоубийство Маяковского (спустя четыре с лишним года) неожиданно стало для меня глубоким нравственным потрясением. По-видимому, первым из такого рода событий, рано или поздно заставляющих юношу задуматься о жизни и смерти и вообще о смысле бытия на примере чьей-то судьбы, внезапно показавшейся близкой. Потрясением, тем более удивившим меня самого, что я к тому времени хотя и почитал Маяковского, но уже не принимал на дух его «горлопанство», особенно в творчестве последних лет. Больше того, «Клопа» и «Баню» сразу невзлюбил за плоские остроты, смысловые натяжки и огрехи вкуса. А тут вдруг этот выстрел, почему-то так резко ударивший по моему самосознанию. Словно его вспышка внезапно высветила мне в лирике Маяковского настолько острое ощущение трагедийности XX века, а тем самым и драматизма предстоящего мне существования, что я как-то сразу почувствовал себя взрослым.

Мне было семнадцать лет, и шел я тогда еще по технической стезе, но стойкое читательское влечение к стиху уже «достало» меня, да и литературные интересы постепенно отодвигали на периферию сознания все прочие.

Когда кто-то из знакомых сообщил по телефону сенсационную новость — «Маяковский застрелился», — я, разумеется, не поверил. Но все-таки быстренько собрался и поехал в Дом печати (куда благодаря содействию друзей уже был вхож). «Вранье, конечно, но надо удостовериться, что вранье». И действительно, в Доме печати никто ничего не слыхал. За столиком усердно питался Савва Морозов, но и ему ничего не было известно на этот счет. В зале обычным порядком шло какое-то мероприятие.

А на другой день — газеты: «…Товарищ правительство…»

Вместе со своим сослуживцем Изей Людковским (ныне, насколько я знаю, он крупнейший специалист по железобетонным конструкциям, доктор технических наук) я, согласно газетному извещению, отправился вечером в ФОСП, на Воровского, 52. Сейчас в это трудно поверить, но во дворе «дома Ростовых» было абсолютно безлюдно, да и внутри, когда мы поднялись в вестибюль, где уже выставили для прощания гроб, я различил сквозь царящий полумрак человек двадцать — тридцать, не больше.

Маяковский был выхвачен из темноты прицельно направленным лучом яркого света, в котором множество раз описанные потом металлические подковки на торчащих из гроба толстых подошвах заморских башмаков сверкнули и для меня. Я отошел в сторонку и оттуда, из полумрака, с удивлением смотрел на лежащего Маяковского. Мертвого!.. Думая о непостижимости случившегося, я не сразу заметил, что у гроба тем временем выставили почетный караул, причем в ногах у покойного стоял впервые мной тогда увиденный Пастернак в паре с моим Изей. И это тоже выглядело как-то нереально, даже можно сказать, несерьезно. Но писателей было так мало, что Изю, случайного здесь человека, попросили принять участие в церемонии.

Зато в день похорон, когда мы с Изей, удрав с работы, опять явились в ФОСП, нас не пустили даже во двор, уже до отказа запруженный людьми. А к закрытым воротам с обоих концов улицы подходили все новые и новые толпы людей, желающих проститься с Маяковским. Убедившись в тщетности наших попыток проникнуть за ворота, мы с трудом выбрались из этого людского скопища, обогнули смежные дома и через Кудринку вышли на улицу Герцена. Там не без труда перелезли через прилегающий к зданию ФОСПа глухой, но не высокий каменный забор и к выносу гроба заняли позицию во дворе, невдалеке от заменявшей катафалк обтянутой кумачом и крепом полуторки, в кузове которой по углам стояли молодые ребята из «бригады Маяковского».

Когда гроб водрузили на машину, за руль сел Михаил Кольцов. В стоявшее за полуторкой «рено» самого Маяковского сели Брики. Траурный кортеж медленно выехал за ограду и двинулся вниз по Воровского, заполонив почти из конца в конец всю улицу.

Я шел за гробом Маяковского до самого крематория, где к тому времени еще никогда не был. То ли потому, что вокруг меня тогда почти не умирали, то ли потому, что крематорий лишь недавно построили. Но и тут за ворота пускали далеко не всех, и я не попал. Изю своего я давно потерял в толпе и возвращался домой один. У меня было достаточно времени, чтобы в трамвае заново обдумать происшедшее. И вообще мне кажется, что те дни значительно продвинули мое понимание жизни в сторону неизбежности ее трагических противоречий и необходимости примирения с этой невеселой константой бытия. И так уж у меня с тех пор повелось, что день смерти Маяковского я считаю датой своего духовного совершеннолетия.

А тридцать лет спустя я шел за гробом другого великого русского поэта — Бориса Пастернака. И тоже думал о том, что значил он в моей жизни. Как много в нас, его современниках, и в нашей поэтической культуре от его жизнечувствия, какие неведомые прежде возможности художественного постижения мира он в нас вложил. В сущности, думал я, вся моя зрелая жизнь прошла под знаком Пастернаковой художественной мысли.

Тот день начался с раннего звонка моего друга Апта, известного переводчика Томаса Манна. Он рассказал, что у пригородных касс Киевского вокзала время от времени появляется рукописное объявление, извещающее граждан о том, что сегодня в таком-то часу в Переделкине хоронят Пастернака. И хотя чья-то злобная рука этот плакатик упорно срывает, но такой же на его месте вскоре появляется снова. Дело в том, что официальное траурное объявление, опубликованное накануне в «Вечерней Москве» и извещавшее о кончине «члена Литфонда Бориса Леонидовича Пастернака», не содержало указания на время и место похорон. А тут — полная ясность.

Звонок Апта был продолжением наших вчерашних разговоров на эту тему с общими знакомыми. Трезвые головы настоятельно предостерегали от участия в похоронах, убежденно доказывая, что это как раз тот случай, когда каждый явившийся может ожидать крупных неприятностей, а уж на заметку-то его возьмут непременно. Что ж, предостережение звучало резонно, особенно применительно к моим обстоятельствам, о которых ни Апт, ни другие мои знакомые, конечно, не подозревали. И все же и я, и Апт решили ехать. Только я, как и в других подобных случаях, сославшись на какие-то житейские дела, могущие меня несколько задержать, предложил ехать порознь. Но, оказывается, Апт и сам хотел избежать всякой видимости «умышленного сговора» и «коллективных действий».

Удивительно все-таки, как многолетний административный гнет вырабатывал в людях самого различного опыта сходные навыки социального поведения. Двумя часами позже, уже стоя в длиннейшей очереди, несколькими витками заполонившей весь участок Пастернаковой дачи, я наблюдал непредумышленные проявления той же тенденции: люди, пожелавшие проститься с любимым поэтом и для того приехавшие сюда, в Переделкино, по двое, по трое, а то и большими группами, едва войдя за ограду, старались, словно предварительно условившись, продемонстрировать свою единичность, свою обособленность от других. Свою «отдельность». То есть, говоря военным языком, первым долгом стремились рассредоточиться.

И даже встретив в толпе знакомых — а публика тут собралась профессионально, да и духовно тоже более или менее однородная, так что все друг друга пусть шапочно, но знали (кроме иностранцев, преимущественно из посольств, которых легко было отличить по их съемочным камерам новейших типов), — каждый всячески подчеркивал свою сепаратность. Чтобы в случае чего отвечать только за себя и не давать пищи для подозрений в причастности к заранее организованной акции. Такая унифицированная тактика, интуитивно подсказанная самым разным людям постоянной опасностью массовых преследований, выработалась в нашем обществе еще в сталинские времена и давно стала безусловным рефлексом, вернее — социальным инстинктом советского человека. «Не скопляться!..»

Вон немного впереди стоит в очереди звонивший мне Апт. А там, чуть в сторонке, уже побывавший в доме Вильям-Вильмонт. А дальше еще один мой «комбатант» — Осип Черный. Здесь и все понимающий Рыкачев. На приступочке у входа в дачу Паустовский успокаивает плачущую Ивинскую. Там и сям я вижу достойных людей (будущих новомирцев и «подписантов»). Если не ошибаюсь, вдалеке мелькнула внушительная фигура Левы Копелева… Вон Феликс Светов… Кого-то в толпе ищет Кома Иванов… Вон Наум Коржавин… Через несколько человек — Володя Корнилов… Промелькнуло и исчезло лицо моего шурина Мельникова, того самого, который Мельман… За ним, кажется, Станислав Рассадин… Но мы лишь слегка киваем друг другу. Мы здесь — каждый сам по себе…

Вспоминая теперь эти похороны, я невольно прихожу к мысли о том, что нынешний историк был бы вправе рассматривать их в качестве первого стихийно получившегося сбора грядущих шестидесятников.

В том, что наша осторожность не плод больного воображения, я лишний раз убеждаюсь, когда в порядке живой очереди оказываюсь наконец возле левого крыльца, ведущего в дом. Человек, стоявший впереди, уже поднялся на три ступеньки, и сейчас его впустят внутрь. Оттуда, из-за закрытой двери, доносится траурная мелодия. Кто-то заметил вслух, что там, сменяя друг друга, играют на рояле Юдина и Рихтер. А на крыльце помимо нас, желающих сказать последнее «прости» великому поэту, стоят еще два человека. У них совсем другие намерения: они внимательно всматриваются в каждого входящего. Весь облик этих двоих не оставляет никаких сомнений относительно их ведомственной принадлежности.

Вот и я поднимаюсь на крыльцо этого уже почти легендарного дома, фотографии которого еще два года назад, во время скандала вокруг присуждения Нобелевской премии Пастернаку, обошли иллюстрированные издания всего мира. И как раз в тот момент, когда кто-то из домашних из-за открывшейся двери жестом приглашает меня войти, один из стоявших на крыльце «этих» поднимает к глазам висящую у него на шее «лейку» и беззастенчиво фотографирует меня в упор.

Впоследствии я не раз и подолгу бывал в этом доме и, конечно, в кабинете на втором этаже, а тогда мне лишь позволили ненадолго остановиться возле кровати, на которой лежал покойный. Потом меня проведи через весь первый этаж, и я спустился в запруженный народом сад с другого крыльца.

Очевидно, только что из Москвы пришел очередной поезд. Вереницы людей тянулись сюда со станции, количественно все нарастая, так что вскоре в саду началась давка, и когда прибыла похоронная машина с несколькими венками от литературного руководства — как-никак хоронили-то великого члена Литфонда, — ей уже въехать за ограду не удалось, и она в ожидании гроба остановилась на дороге у ворот. Я тоже вышел за ворота, чтобы не томиться в толчее.

Когда открытый гроб вынесли из дома, мне отсюда, с дороги, показалось, что он, медленно приближаясь, плывет над морем голов. Вот он уже выплыл за ограду, и похоронная машина, фыркнув, чуть подалась задом, чтобы принять его в свое траурное лоно… Но гроб, минуя ее, величаво поплыл над головами дальше, через дорогу и — напрямик — к мосту, своевольно пересекая простор спускающегося к реке луга, шутливо именуемого переделкинцами Неясной поляной.

— Сюда!.. Сюда!.. — отчаянно тыкая пальцем в сторону похоронной машины с распахнутым люком, не своим голосом закричал ответственный за мероприятие представитель литературного департамента, уже понимая, что он провалил порученную ему сугубо политическую миссию, что он «не обеспечил» и что завтра все газеты мира предъявят читателям это величественное шествие и гроб, как бы плывущий по воздуху на фоне весеннего леса.

Так, на вскинутых руках молодых людей, проделал гордо Пастернак свой последний путь к одинокой свежевырытой под тремя соснами могиле, чуть в стороне от кладбища. Это сейчас там все кругом «застроено» так, что не подступиться, а тогда эта могила была несколько на отшибе, и вокруг свободно толпился народ. И когда я там стоял в толпе и слушал смелую по тем временам надгробную речь своего институтского преподавателя эстетики профессора Асмуса, давнего друга покойного, меня вторично в упор сфотографировали.

Потом в поезде, по дороге домой, я думал о том, как странно накапливаются в моей памяти мемориальные впечатления, связанные с уходом из жизни наших писателей. Когда-то, когда я был на первом курсе, меня по институтской разнарядке направили в числе других студентов в почетный караул к гробу Николая Островского, выставленному для прощания в Дубовом зале Клуба писателей. Я тогда впервые в жизни исполнял эту почетную обязанность и пережил несколько неприятных минут, замерев с непривычки в страшном напряжении истуканной неподвижности и в то же время чувствуя, что почему-то не стою на ногах. Мне явственно казалось, что какая-то неведомая сила почти ритмично то и дело валит меня на стоящего в карауле напротив поэта Баукова. И только потом выяснилось, что это не я, а он, Ваня Бауков, тоже впервые привлеченный к такой почетной миссии, да еще в Клубе писателей, для храбрости предварительно выпил и потому у гроба его качало взад-вперед с равномерностью маятника, а я невольно соответствовал ему согласно эффекту резонанса, что ли?..

Но это — из области давних и притом бездумных происшествий. А вот значительно более поздние, четырехлетней давности впечатления, притом совсем иного порядка. Пятьдесят шестой год. Вскоре после XX съезда кончает самоубийством Фадеев. На другой день звонит Женя Долматовский и по долгу общей дружбы с Алигер советуется, как быть. Ему, Жене, известно, что сегодня Фадеева выставят в Доме союзов и там же будет заседать государственная комиссия по увековечиванию его памяти. И что если сегодня же не предъявить комиссии метрику маленькой Машки Алигер (которую, кстати, регистрировал в загсе сам Александр Александрович), то Машка не попадет в число его законных наследников. Мол, сама Маргарита встревать в эти дела не хочет, а ему, Жене, через час уезжать в другой город.

Дед — Яков Моисеевич Рубинштейн. Отец — Михаил Яковлевич Рубинштейн. Боря Рубинштейн, 4 года 1915

1980

Рисунок Бориса Жутовского

Ничего не поделаешь, мы с женой едем к Маргарите, забираем Машкину метрику и отвозим ее в Дом союзов. К счастью, Женя снабдил нас паролем, благодаря чему мы беспрепятственно проникаем сквозь милицейское оцепление и вовремя выполняем свою дружескую миссию.

Мы уже покидаем Дом союзов, но в вестибюле вынуждены остановиться: кто-то из давно знающих нас работников Союза писателей настойчиво предлагает нам постоять у гроба Фадеева в почетном карауле. Для начала он будет составлен из выпускников Литературного института, ректором которого был Александр Александрович (чья подпись, кстати, украшает наши дипломы). Разумеется, мы соглашаемся, хотя с утра собирались посвятить день разным хозяйственным нуждам, да и одеты были неподходяще, жена даже так и пришла сюда — с авоськой в руках.

Надо сказать, что она-то как раз была близко знакома с Фадеевым — еще по казанской эвакуации, по тамошнему Дому печати, где все москвичи тогда и жили и работали и где Фадеев бывал постоянно. У жены с тех пор сохранилось к нему чувство живейшей благодарности: когда ей там, в Казани, случилось заболеть, Александр Александрович распорядился в ее пользу частью своего цековского пайка, который он почти весь раздавал в эвакуации женам ополченцев.

Меня же Александр Александрович почти не знал. Мне только однажды довелось разговаривать с ним в домашней обстановке, когда в мае сорок второго года я перед отъездом на Волховский фронт пришел попрощаться к Павлику Антокольскому. Жена Павлика Зоя в тот момент кормила чем бог послал неожиданно забежавших Фадеева и Тихонова. По просьбе Александра Александровича я тогда рассказал им обоим все, что знал о гибели нашей писательской роты. Наверно, говоря о своих оставшихся там, под Ельней, друзьях, я не на шутку разволновался и по части эмоций несколько перебрал, но хватился, лишь когда заметил на глазах у Николая Семеновича слезы. Что касается Фадеева, то он, слушая меня, тоже — чем дальше, тем больше — мрачнел, но продолжал участливо расспрашивать и удивил тем, что, судя по репликам, каждая называемая мной фамилия что-то говорила его сердцу, каждый человек был известен ему персонально.

Этой встречей в памятном многим литераторам гостеприимном доме в Левшинском переулке, собственно, и исчерпывалось мое знакомство с Фадеевым, если не считать взаимно приветливых расклиниваний при случайных встречах да еще давней экскурсии в музей Толстого, о которой он, наверно, забыл. Но я помнил. Да и как не помнить, если Александр Александрович сам вызвался провести ее для нас, первокурсников, да еще когда — в тридцать седьмом году! Это было именно так — «сам» Фадеев несколько часов водил нас, трех студентов (остальные не пришли), по известному особняку на Кропоткинской. Помню, он меня тогда покорил не только отсутствием какого бы то ни было чванства, но и доскональным знанием литературного наследия Толстого, включая рукописные фонды музея.

Но все это было когда-то, давным-давно, еще «в той жизни», а сейчас нас быстренько проинструктировали — кому где у гроба стоять, нацепили нам нарукавные повязки и вместе с еще двумя сокурсниками повели через служебный вход в Колонный зал, где чинно расставили по местам, предупредив, что это продлится минут десять — пятнадцать, а то и больше. Мол, как получится. Писателей обзванивают, предлагают принять участие, но, сами понимаете, все на даче, да и не каждый такой миссии достоин, так что до смены придется потерпеть.

А народ с улицы уже медленным потоком движется через Колонный зал и с удивлением взирает на безлюдье возле гроба. Действительно, кроме нас четверых, рядом никого нет, если не считать вечного и обязательного в таких случаях Ария Давыдовича Ратницкого, давнего работника Литфонда, еще с тридцатых годов занимавшегося проводами писателей в последний путь и, по сведениям острословов, уже похоронившего половину советской литературы. Благодаря этому занятию Арий Давыдович, прозванный в писательских кругах Колумбарием Давыдовичем (что, очевидно, его самолюбию льстит), со временем приобрел всеевропейскую, если не всемирную известность. Забегая вперед, скажу здесь, что месяца через два после переделкинских похорон мне попался экземпляр какого-то итальянского журнала большого формата, где во весь разворот красовался скорбный лик Ария Давыдовича на фоне лежащего в гробу Пастернака.

Сейчас благообразный Арий Давыдович, в отличие от нас облаченный в приличествующий случаю черный костюм, сидит одиноко в сторонке, на стульях, предназначенных для скорбящих родственников. Мы стоим неподвижно, глядя прямо перед собой, но все же мне он виден. Напротив, лицом ко мне, стоит моя жена.

Каким-то образом возле гроба вдруг оказывается Пастернак. Он некоторое время молча смотрит на покойного, потом со вздохом негромко, но так, чтобы мы слышали, произносит, ни к кому не обращаясь:

— Что ж, Александр Александрович себя реабилитировал…

И уходит.

Мы стоим. И время будто остановилось. Мы начинаем томиться общим однообразием и невозможностью сменить позу. Но вот рядом возникает какое-то движение, и я отчетливо ощущаю, что возле меня стоит еще кто-то. Вертеть головой, любопытствовать, пожалуй, неприлично, и я пытаюсь скосить взгляд. Ничего не получается. Тогда я бросаю вопрошающий взгляд на жену и понимаю, что у меня от напряжения начались галлюцинации. Она стоит, пряча в руке от посторонних глаз свернутую авоську, а рядом с ней стоит… Ворошилов… Нет, мне это не кажется… Потому что по другую сторону гроба я вижу Молотова. Мое любопытство превозмогает правила хорошего тона, и я уже без удивления убеждаюсь: так и есть, рядом со мной — Каганович. «Значит, с левой стороны — Хрущев…» — соображаю я.

Все так. Ратницкого я вижу, не поворачивая головы, и потому фиксирую взглядом все, с ним происходящее. Сначала к нему подходит Хрущев, а затем и остальные руководители страны, отстоявшие свою минутку-другую в карауле. Они по очереди жмут респектабельному Арию Давыдовичу руку, высказывая ему слова соболезнования. Последним — Ворошилов, который, деланно сокрушаясь, произносит идиотскую фразу:

— Эх, не так мы думали хоронить Фадеева…

Ратницкий принимает эти знаки августейшего внимания как должное, будто он и впрямь родственник, и с признательностью трясет своей старорежимной бородкой. И смех и грех…

Руководители страны и партии удаляются — они не скрывают, что торопятся.

Вскоре нас наконец сменяют, и, освобождаясь от нарукавных повязок, мы узнаем, что начальство заехало в Дом союзов по пути из Шереметьева, где в тот день происходили чьи-то проводы на государственном уровне.

«Вот бы самый раз спросить у Хрущева, — фантазирую я, — что же все-таки написал Фадеев в своем предсмертном послании, адресованном Центральному Комитету». В том, что, по рассказам, сразу бросалось в глаза на тумбочке возле кровати, лежа на которой, Александр Александрович выстрелил в себя через подушку. Во всяком случае, оно там было, когда на выстрел в комнату вбежала Книпович, а за ней и другие. А потом исчезло, видимо, на него наложил лапу кагебешный Серов, самолично примчавшийся в Переделкино, едва весть о самоубийстве Фадеева достигла Лубянской площади.

Теперь, в девяностых годах (спустя почти тридцать пять лет!), когда власти решились наконец-то опубликовать эту последнюю жалобу Фадеева на судьбу и текст его конечных счетов с жизнью обнародован в «Литературной газете», я снова и снова возвращаюсь к мысли о том, как сокрушительно ударило это злосчастное письмо по репутации Александра Александровича в глазах потомков. Насколько память о нем была бы светлее, не стань его мизерные финальные амбиции, да еще с такой интригующе долгой проволочкой, достоянием нынешних читателей. Ах, лучше бы это красноречивое в своей малости письмо из нашего прошлого так бы и осталось тайной Старой площади и Лубянки, разделив участь множества других, но как раз возвышающих человеческое достоинство документов. А потому-то, наверно, и не рассекреченных по сей день.

Тоже ведь — своеобразная ирония судьбы. Вернее — ирония истории. И разве не горько сознавать, что даже такого крупного человека, каким, несомненно, был Фадеев, могла подвигнуть на смерть не мятущаяся совесть, как мы все по неведению полагали, а всего лишь уязвленное честолюбие. Не раскаяние в причастности к сталинским деяниям, как мы хотели думать, а отлучение от деяний хрущевских, наступившая непричастность к вершению привычных дел.

Неужто принадлежность к правящей элите при нашем режиме так страшно деформирует личность?

Прельщения памяти поистине прихотливы и неисповедимы. Почему я вспомнил в своих записках именно этих людей и именно эти эпизоды из своей жизни? Наверно, были в ней и более поучительные встречи, и более значительные происшествия. Но вот сел записывать, и получилось невольно именно то, что рассказано выше.

Наверно, при отборе фактов я подсознательно руководствовался мыслью о том, в какой опасной близости к истории протекала жизнь моя и моих сверстников. Даже самых тихих и незаметных, даже самых далеких от каких бы то ни было претензий на крупные свершения. А уж о честолюбцах и властолюбцах и говорить нечего. Те были обречены эпохой на фатальную неизбежность — стать либо жертвой, либо палачом.

Я был не из их числа и даже никогда не состоял в партии. Однако, выражаясь языком реляций, принятых на Волховском фронте, у меня всегда «были настроения». Думаю, что они-то и помогли мне преодолеть ту губительную близость к истории, которой отмечена вся жизнь моего поколения. И уцелеть.

И конечно, мне в моем окружении всегда покровительствовал Случай.

Писательская рота

1

На опушке березовой рощи, где нас нельзя обнаружить с воздуха, раздается наконец долгожданная команда: «Привал!» Совершенно измочаленные многокилометровым переходом с полной выкладкой (только без шинелей, которые нам еще не выдали), мы успеваем лишь прислонить винтовки к деревьям и без сил валимся на землю. Некоторое время все лежат молча. Потом как-то вяло, словно нехотя затевается разговор о выносливости.

— Что ни говорите, а на марше старики утерли нос юнцам, — доносится до меня чья-то ехидная реплика. Кажется, это Николай Афрамеев, бывший секретарь Литфонда.

Мне двадцать восемь лет, и я здесь один из самых молодых. Моложе меня из литераторов, наверное, только Данин и Казакевич. Да и то ненамного. Мы невольно прислушиваемся. Идет ленивое, с большими паузами выяснение, кому сколько лет.

— Вы что! — говорит Михаил Лузгин Василию Дубровину, который только что стыдливо признался, что ему уже за сорок. — Вон во второй роте Ефим Зозуля шагает, ему пятидесятый идет. Или с ним рядом Бела Иллеш, тот всего года на три моложе. А вы еще вполне кавалер. Вот Фраерман, пожалуй, старше всех…

— Мы с Иллешем ровесники, — вставляет Иван Жига. — Оба девяносто пятого года.

— Я тоже девяносто пятого… — Это подает голос Марк Волосов.

Наша ополченческая рота необычна во многих отношениях. Достаточно сказать, что она укомплектована преимущественно профессиональными литераторами, членами Союза советских писателей — прозаиками, драматургами, поэтами, критиками. Но кроме того, она не соответствует обычным представлениям о воинском подразделении и по возрастному составу. Здесь представлены не просто разные годы рождения, но буквально разные поколения.

Разговор, начавшийся так лениво, постепенно привлекает все больше участников. Мы полулежим, опираясь на вещевые мешки, снять которые просто не в силах. Да и зачем, если с минуты на минуту прозвучит команда и мы двинемся дальше. Некоторые расстегнули ворот гимнастерки и домашним, совсем еще штатским жестом обмахивают лицо пилоткой. Некоторые, преодолев каменную усталость, неторопливо перематывают обмотки, по-нашему макароны. Ах эти чертовы обмотки! Сколько проклятий раздается в их адрес: не затянешь — обязательно на ходу размотаются, а затянешь потуже — затекут ноги.

Усталость такая, что даже закурить лень. А ведь нам еще идти и идти. Где же взять силы на новый переход? Словно прочитав мои мысли, Фурманский незаметно сует мне в руку кубик сахара. Мы уже знаем — в подобных обстоятельствах ничто так не бодрит, как сахар. Но все четыре куска, выданные на рассвете, я уже давно высосал самым эгоистическим образом. А вот Фурманский оказался и предусмотрительнее и добрее.

Разговор о возрасте все не иссякает. Выясняется, что Мафусаил у нас не кто иной, как Бляхин. Да, тот самый Бляхин Павел Андреевич. Да, по его сценарию были поставлены знаменитые в дни моего детства «Красные дьяволята». Я смотрел их, еще живя в Харькове. Господи! Ведь это было давным-давно, так давно, что даже не верится, — в начале двадцатых годов. Мог ли я тогда предполагать, что окажусь в одном батальоне с автором этого фильма о Гражданской войне и что мы оба — «тот самый Бляхин» и я — станем солдатами Великой Отечественной войны!

Впрочем, подобное удивление я уже испытал еще в самом начале. Когда мы только вышли из Москвы и остановились на два дня в Архангельском (да, в том самом, юсуповском), где нам выдали обмундирование и где мы построили для себя из нарубленных березок уютные шалаши (безжалостно уничтожив ради одной ночи целую рощу!), я невольно обратил внимание на невысокого седеющего человека в полувоенном костюме и мягких сапогах, которому старший лейтенант сказал: «А вы, Либединский, могли бы остаться в своей одеже».

Дело было не в том, что я позавидовал этому немолодому бойцу (хотя, конечно, сапоги куда удобнее ботинок на шнурках и обмоток, а обмундирование цвета хаки куда уместнее выданной нам серо-голубой формы, видимо предназначавшейся фезеушникам). Просто это был тот самый Юрий Либединский, чью «Неделю» я когда-то проходил в школе. А не сразу я его узнал, наверное, потому, что, уходя в ополчение, Либединский сбрил свою широко известную по портретам и многочисленным шаржам мушкетерскую бородку.

Да и глядя на Белу Иллеша, неразлучного даже в этих условиях со своим кофейником, я испытывал то же странное ощущение внезапной перетасованности всех человеческих сроков, всех призывов. Ведь роман участника венгерской революции 1919 года Белы Иллеша «Тиса горит» я тоже читал еще школьником.

Однако Бляхин оказался старше и Фраермана, и Зозули, и Белы Иллеша, не говоря уж о Либединском. Ничуть не кичась исключительностью своего возраста (да и своей биографии — член партии с 1903 года, участник революции 1905 года, прошедший через ссылку), скорее даже смущенный этим обстоятельством, Павел Андреевич очень просто, как-то по-домашнему говорит, что ему пятьдесят четыре года, но это ничего не значит…

Он и потом никогда не претендовал ни на какие льготы или привилегии, на которые вполне мог бы рассчитывать. И уж во всяком случае Павлу Андреевичу, человеку необычайно скромному, была чужда какая бы то ни было учительность или просто снисходительная назидательность в общении с окружающими. В его мягкой, ровной, я бы даже сказал — ласковой, манере разговаривать абсолютно отсутствовала столь естественная в его годы интонация превосходства — мол, поживите с мое. Нет, он был ровней со всеми, даже с самыми молодыми из нас. Мне потом довелось прожить с Бляхиным примерно с неделю в одной землянке, и он ни разу не дал мне почувствовать, что почти вдвое старше меня.

— Да, неплохо бы дотянуть до вашего возраста, особенно в наше безмятежное время, — мечтательно произносит, глядя на Бляхина, драматург Павел Яльцев, автор популярной в тридцатые годы пьесы «Ненависть».

По моим тогдашним представлениям он тоже немолод — во всяком случае, лет на десять старше меня, что, впрочем, не помешало нам уже в те дни стать истинными друзьями.

Но вот в разговор вступают поэты.

— А ты, Вадим, о какой контрольной цифре мечтаешь? — обращается к Стрельченко наш правофланговый. Это поэт Саша Миних, человек огромного роста и неисчерпаемого добродушия.

— Я бы хотел прожить столько, сколько будут писаться стихи, — с легким украинским акцентом отзывается тот. — Ты же знаешь, поэты, почти все без исключения, рано или поздно переходят на прозу…

Воспользовавшись спором, возникшим на эту тему, ко мне пододвигается лежащий рядом Роскин.

— Про себя могу сказать только одно, — тихо говорит он, так, чтобы не слышали другие. — В самом близком будущем меня не станет.

Я, внутренне содрогнувшись, оборачиваюсь к нему, но он совершенно спокоен.

— Не подумайте, что я малодушничаю или рисуюсь, — продолжает он — Просто я это слишком хорошо знаю…

Как реагировать на подобное признание? Роскин уже однажды говорил мне о своих мрачных предчувствиях, но не с такой прямотой. Не скрою, моему самолюбию начинающего литератора льстит расположение этого очень уважаемого и очень авторитетного критика, который уже давно служит для меня примером профессиональной порядочности. Но ведь нельзя же оставить его реплику без ответа. Однако усталость словно лишила меня и всякой мыслительной активности. Притупленное сознание ничего, кроме пошлых возражений, мне не подсказывает, и я, к стыду своему, предпочитаю промолчать.

Между тем разговор об отпущенных нам судьбою сроках вопреки недавнему состоянию всеобщей прострации становится все оживленнее.

— Что касается меня, то я хотел бы дожить до нашей победы, а там посмотрим, — как всегда, чуть насмешливо заявляет Эммануил Казакевич и, поблескивая очками, весело оглядывает собеседников.

Мы уже привыкли к тому, что среди нас немало очкариков. Данин тоже был снят с учета по зрению. С очками не расстаются Лузгин, Гурштейн, Афрамеев, Замчалов, Винер, Бек. Последний также принимает участие в разговоре.

— А как вы думаете, сколько продлится война? — с простодушнейшим выражением лица и затаенным в глазах лукавством обращается он ко всем вообще и ни к кому в частности.

Когда-то давно, будучи в командировке в Кузнецке, я с интересом прочел, так сказать, на месте действия очерки Александра Бека о русских металлургах. Вот уж не думал встретить в его лице человека, столь глубоко и надежно спрятанного за искусной маской чуть ли не детской наивности. И это при явном уме и доброжелательстве к окружающим. Что это — привычка к осторожности, предусмотрительная защита от возможных ударов судьбы?..

— Кто же это может знать! — попадается на удочку торжествующего Бека Павел Фурманский, слывущий среди нас знатоком военной теории и истории. — Но давайте помнить о том, что империалистическая война длилась четыре года.

— На этот вопрос каждый должен для себя наложить запрет, — советует маленький, тщедушный, но необычайно выносливый Рувим Фраерман, мудрый автор «Дикой собаки Динго».

— Вы знаете, — напоминает о себе поэт Вячеслав Афанасьев, — у меня такое ощущение, будто война началась давным-давно. Будто мы вышли из Москвы еще в той жизни. Будто мы уже годы шагаем по жаре и этот марш никогда не кончится.

— И только пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог. И отпуска нет на войне! — дополняет мысль Славы Афанасьева стихотворной цитатой молодой критик поэзии Даниил Данин.

— Да, вся наша прежняя жизнь разом отодвинулась куда-то в далекое прошлое, — невесело замечает Роскин. — Теперь только понимаешь, насколько мы не ценили былые радости.

— Я… бывало… — подхватывает драматург Петр Жаткин, подражая качаловскому барону, — проснусь утром и, лежа в постели, кофе пью — кофе! — со сливками… да!.. Кареты… кареты с гербами!..

— Друзья, вы даже не знаете, где мы находимся! — Из-за кустов появляется чрезвычайно возбужденный Натан Базилевский. Его географическая любознательность давно уже всеми замечена. Вот и сейчас, несмотря на сбитые ноги, он все-таки отправился на рекогносцировку — его чем-то заинтересовали здешние места. — Ведь это же наша родная Малеевка! Вон оттуда сквозь деревья виден дом творчества…

Сообщение Базилевского порождает взрыв энтузиазма. Особенно взволнован Афрамеев, один из инициаторов создания Малеевки. Но в этот момент ветер доносит до нашего слуха далекую команду: «Подъем!.. Становись!..» Повторяясь на разные голоса, она неумолимо приближается к нам.

И вот мы опять шагаем на запад, к фронту, в сторону Смоленска. Куда-то в неизвестность.

2

Таким мне запомнился этот маленький и, казалось бы, ничем особенно не примечательный эпизод, относящийся примерно к середине июля 1941 года. Привал как привал, один из множества на нашем нелегком пути из Москвы к фронту.

Почему вообще таким памятным оказалось для меня это первое военное лето? Иной раз даже кажется, что я и сейчас, спустя сорок четыре года, так же отчетливо вижу и эти поля, и эти леса, и эти дороги, а главное — окружавших меня тогда людей. А ведь ополчение — это было только начало, только каких-нибудь девяносто дней. Война же потом, уже совсем другая, длилась еще дол го-дол го, пока не насчитала свои 1418 дней. А мне еще после победы довелось побывать на Дальнем Востоке, на войне с Японией. И конечно, были в моей, пусть даже самой скромной, военной биографии события и более яркие, и более значительные, и уж наверняка более драматичные, чем тот привал возле Малеевки. Но почему-то они не заслонили его. Почему-то прихоть памяти настойчиво возвращает меня именно к этому эпизоду куда чаще, чем к какому-либо другому. Да и вообще трехмесячное мое пребывание в так называемой писательской роте осталось для меня и поныне самой задушевной порой моей военной судьбы.

Разумеется, все это объясняется прежде всего тем, что первые впечатления всегда самые памятные. Однако новизна армейского существования и еще только формирующихся представлений о войне совпала для меня тогда и с необычностью, даже исключительностью среды, в которой я оказался. Думаю, что не ошибусь, если скажу, что, попав в третью роту первого батальона 22-го стрелкового полка 8-й Краснопресненской дивизии народного ополчения Москвы, я оказался среди людей во многом замечательных, давших мне тогда очень многое на всю последующую жизнь. Не в плане профессиональном, а именно в плане общечеловеческом, ибо своим поведением они преподали мне немало ценных уроков для понимания сложностей жизни, ее противоречий, ее велений.

Да, моему тогдашнему сознанию начинающего литератора весьма импонировала сама возможность делить тяготы походной жизни с людьми, чьи имена были мне в большинстве своем заочно известны и ассоциировались для меня прежде всего с такими категориями, как ум и талант. Среди них и впрямь было немало талантливых писателей, но еще более важно, наверное, подчеркнуть их этическую высоту.

Теперь, когда я вспоминаю те дни, мне кажется, что никогда ни до того, ни после не окружало меня такое количество сердечных, отзывчивых, доброжелательных людей, попросту говоря — настоящих товарищей. Наверно, на самом деле это заблуждение и процент хороших людей, представленных в нашей роте, был такой же, как и в любом другом подобном коллективе. Наверно, во второй роте, где писателей было поменьше (кроме уже упомянутых, помню Степана Злобина, Сергея Острового, Ивана Молчанова, Павла Железнова, Бориса Вакса, Самуила Росина, Андрея Жучкова, Владимира Тренина, Евгения Сикара), тоже сразу установился этот же дух товарищества и взаимовыручки.

Помню, как во время длительного ночного марша по темным лесным дорогам, когда все изнемогали от духоты, пыли, бессонницы, непосильной тяжести снаряжения и амуниции, да к тому же еще наш батальонный начальник штаба сбился с пути и привел нас в ту же деревню, из которой мы несколько часов назад вышли, только с другого конца, — помню, как я в тот раз стал засыпать на ходу. Я еще шел, но сознание уже не участвовало в этом процессе, и ноги продолжали шагать сами по себе, выписывая немыслимые вензеля. Вот тут-то и разбудил меня Фраерман, оказывается, давно наблюдавший за мной. Я немного знал его еще до войны — мы познакомились после того, как я напечатал в «Правде» восторженную рецензию на его «Дикую собаку Динго». Но сейчас дело было не в этом.

— Борис Михайлович, — обратился он ко мне тихо, так, чтобы не слышали другие, — давайте я понесу ваш сидор. Для меня это дело привычное…

Сидором, чего многие теперь, наверное, уже не знают, почему-то назывался тогда вещевой мешок.

Желая мне помочь, Фраерман не случайно завел речь именно о сидоре. Он-то понимал, что многие из нас по неопытности несут за спиной вещевые мешки непомерной, никак не уставной тяжести. Ведь каждый, словно мы сговорились, уходя на фронт, прихватил с собой по нескольку книг. Вася Кудашев, близкий друг Шолохова, нес весь «Тихий Дон», надеясь заново перечитать его целиком вместе с заключительным, недавно вышедшим четвертым томом. Примерно так же Сергей Кирьянов (некоторое время он был политруком нашей роты) рассчитывал перечитать «Последнего из удэге» своего старшего товарища (еще по РАППу) Фадеева.

Помню, как мы обманывали сами себя, перекладывая любимые книги из сидора в сумку противогаза, как будто эта операция могла облегчить тяжесть ноши. Помню, как обливалось кровью мое сердце заядлого библиофила, когда на одном из привалов Данин нашел в себе решимость расстаться сразу с тремя книгами и сохранил только томик Хлебникова. Да и вообще в первые дни на местах наших привалов неизменно оставалось по нескольку книг: вынужденные довести до минимума свой воинский груз, вопреки непреодолимому стремлению избавиться от лишней тяжести за спиной мы все-таки оставляли в мешке печатное слово, уже преимущественно стихи.

Никогда не унывающий и бесконечно участливый Фраерман, который в годы Гражданской войны партизанил на Дальнем Востоке, поражал всех своей походной тренированностью. И хотя я скрепя сердце не воспользовался его предложением, он скоро уже шагал с двумя вещевыми мешками — кто-то не устоял перед соблазном переложить на него часть своего груза.

Дух солидарности и взаимопомощи как-то сразу воцарился в нашей роте, объединив литераторов и представителей других профессий в одно целое. Тут следует заметить, что наша рота хотя и вошла в историю войны как писательская, но целиком таковой не была. Однако литераторы и люди иных интеллигентных профессий в ней действительно преобладали, что, кстати сказать, на первых порах не раз повергало нашего молодого ротного командира, только что выпущенного из училища лейтенанта, в состояние, близкое к отчаянию.

На одной из первых утренних поверок он прошелся вдоль строя, с надеждой вглядываясь в наши лица, и бодро скомандовал:

— Землекопы, три шага вперед!

Ни в первой, ни во второй шеренге никто не двинулся с места.

— Плотники, три шага вперед! — уже не так лихо скомандовал лейтенант.

Снова никакого эффекта.

— Повара, три шага вперед! — стараясь скрыть свое презрение к такого рода публике, попавшей под его начало, и уже не надеясь на успех, произнес обескураженный лейтенант.

Но и поваров среди нас не оказалось.

Как бы прося извинения за нашу профессиональную неполноценность, из второй шеренги донесся сожалеющий голос Бека:

— Тут больше имажинисты, товарищ лейтенант…

Рота грохнула от хохота. Не понявший причины

смеха, лейтенант с досадой махнул рукой:

— Машинисты мне сейчас не нужны.

Смех опять прокатился вдоль строя.

Видимо, с той поры Александр Бек и взял на себя роль нашего ротного Швейка. Человек недюжинного ума и редкостной житейской проницательности, он, очевидно, давно уже привык разыгрывать из себя этакого чудаковатого простофилю. Его врожденная общительность сказывалась в том, что он мог с самым наивным видом подсесть к любому товарищу по роте и, настроив его своей намеренной детской непосредственностью на полную откровенность, завладеть всеми помыслами доверчивого собеседника.

Тут же замечу, что Бек никогда не употреблял эту свою способность во зло. Просто он испытывал душевную необходимость в подобных экспериментах. Видимо, таким способом он удовлетворял свою ненасытную потребность в человеческих контактах. Кроме того, для него как для писателя это был повседневный психологический тренинг. Думаю, что вопреки своему кажущемуся простодушию Бек уже тогда лучше, чем кто-либо из нас, ориентировался в специфических условиях ополченского формирования, да и в прифронтовой обстановке вообще. Словом, это был один из самых сложных и самых занятных характеров среди нас, притом что писательская рота отнюдь не испытывала недостатка в ярких индивидуальностях и необычных биографиях. Особенно это касалось наших «стариков». Среди них насчитывалось немало бывалых людей, таких, как наш ротный старшина прозаик Константин Клягин, прошедший через империалистическую войну и занимавший разные командные должности в Красной армии в годы Гражданской войны. Или — тоже участники империалистической войны и притом георгиевские кавалеры — поэты Арон Кушниров и Александр Чачиков. Георгиевским кавалером, даже дважды, был и Марк Волосов, прозаик и переводчик с английского. В годы Первой мировой войны он бежал из немецкого плена в Норвегию, оттуда в Америку, а потом несколько лет плавал по морям и океанам на разных кораблях и в разных должностях.

Или возьмите биографию драматурга Бориса Вакса, который в предреволюционные годы стал политическим эмигрантом, скитался по всему миру, учился в университетах Италии и Швейцарии, а после Октября работал в Наркоминделе и в составе советской делегации присутствовал на Генуэзской конференции, после чего был принят Лениным.

А веселый, остроумный Виталий Квасницкий, прежде чем стать малоформистом, автором коротеньких юмористических рассказов, забавных скетчей, смешных реприз, успел повоевать на Дальнем Востоке в партизанском отряде и в частях Народно-революционной армии против Колчака и японских интервентов, поработать подпольно в тылу у белых, зарекомендовать себя опытным армейским политработником.

Итак, ополчение связало в один узел самые различные судьбы, самые несходные характеры, зачастую уже давно определившиеся, отмеченные в прошлом значительными делами, интересными сочинениями. Но даже на этом весьма выразительном фоне личность Александра Бека выделялась неоспоримой оригинальностью. Стремление к розыгрышу сочеталось в нем с несколько авантюрными наклонностями, а явная доброжелательность — с тщательно маскируемым лукавством. Не было для него большего удовольствия, чем спровоцировать окружающих на спор, разговорить их или под видом невинного вопрошателя внушить собеседнику собственные идеи и намерения. В какой-то мере тут сказывались профессиональные навыки Бека. В свое время он активно сотрудничал в созданном по инициативе Горького при редакции «Истории фабрик и заводов» так называемом «Кабинете мемуаров», который был призван накапливать воспоминания деятелей отечественной промышленности. Вызывать их на разговор было для Бека привычным делом…

Пользуясь тем, что наша дивизия формировалась, что называется, на ходу и испытывала острую потребность в транспортных средствах, Бек стал методично внедрять в сознание ротного командира мысль о том, что без грузовой машины ему со всем его хозяйством не обойтись. Надо сказать, что после эпизода с имажинистами молоденький лейтенант уразумел, что если он не будет снисходителен к фокусам Бека, то лишь поставит себя в смешное положение. Впервые столкнувшись с человеком такого типа и такого непредсказуемого поведения, лейтенант, к его чести, негласно принял предложенные Беком условия игры. Всегда спасительное чувство юмора в данном случае помогло лейтенанту. Дело в том, что Бек взял себе за правило после каждой вечерней поверки, когда лейтенант по традиции спрашивал у выстроенной роты, есть ли вопросы, в свою очередь простодушно осведомляться:

— Товарищ лейтенант! Когда же вы меня командируете в Москву за полуторкой?

Подобный спектакль разыгрывался перед всей ротой изо дня в день. В конце концов лейтенант, у которого молодая смешливость, видимо, взяла верх над уставной строгостью, решил обновить эту ставшую уже почти ритуальной игру. И однажды он в ответ на традиционный вопрос Бека с такой же лукавой серьезностью скомандовал:

— Боец Бек! Шагом марш в Москву за полуторкой!

— Есть в Москву за полуторкой! — отчеканил Бек.

Без тени улыбки он вышел из строя и на глазах у притихшей от такой дерзости роты энергично зашагал по прямой куда-то в лес. Через минуту его фигура исчезла в чаще как раз за спиной у лейтенанта, которому чувство собственного достоинства не позволяло обернуться вслед своевольному бойцу. Он лишь скомандовал положенное «разойдись!» и отправился по своим делам.

А Бек исчез. Исчез не на шутку. За это время мы еще продвинулись на запад, в сторону фронта, и после нескольких дней марша снова остановились для боевой учебы и строительства очередного рубежа обороны. На таких стоянках мы занимались строевой подготовкой, учились обращаться с оружием, ходили на стрельбище, знакомились с боевым уставом пехоты, но главное — рыли противотанковые рвы, пулеметные гнезда, стрелковые ячейки и ходы сообщения, а иногда строили блиндажи и землянки. После чего шли дальше.

Первая собственноручно вырытая мною ячейка полного профиля памятна мне до сих пор. Мне кажется, до меня и сейчас доносится этот неповторимый запах разрытой земли, в которую я с каждым взмахом лопаты постепенно погружаюсь, сначала по колено, потом по пояс и наконец по плечи. Усталый, вспотевший, голодный, я опускаю винтовку в окоп и осторожно, стараясь не засорить песком затвор, устраиваюсь на дне. Наконец-то можно передохнуть и закурить. Внезапно масштабы громадно несущейся жизни, масштабы идущей на земле великой войны сужаются для меня до размеров моего убежища, и его надежная укромность сразу становится до боли родной, невольно настраивающей на мысль о судьбе, о будущем, о доме…

Да это ли не мой дом? Ведь здесь, в окопе, я впервые после Москвы сам по себе. Круглые сутки на людях, а тут — один. Кажется, от всего мира для тебя остались лишь эти слои потревоженной, взрезанной глины да одинокая звезда, обозначившаяся над головой в вечереющем небе. Так бы и не ушел теперь отсюда, обороняя до последней пули этот клочок смоленской земли, с которой столь неожиданно породнила тебя простая лопата…

Но на рассвете мы уже опять шагали на запад…

На этот раз мы остановились где-то уже на приднепровском рубеже, оставив позади станцию Семлево, к тому времени буквально сметенную с лица земли немецкой авиацией. И опять потекли ополченческие будни — рытье окопов, строевые занятия, БУП, стрельбы.

Через несколько дней, когда мы уже освоились на новом месте и даже привыкли к гулу далекой канонады, доносящейся по ночам из-за Днепра, в расположение роты неожиданно въехал пикап с московским номером. В кабине рядом с водителем сидел не кто иной, как Бек. Он не торопясь отворил дверцу, ступил на землю и по всей уставной форме отрапортовал командиру:

— Товарищ лейтенант, ваше приказание выполнил. Машина с шофером прикомандирована к нашей части.

Во всей этой истории удивительным было даже не то, что Беку удалось раздобыть пикап с водителем — в конце концов, многие учреждения и предприятия эвакуировались тогда на восток и передавали остающиеся автомобили армии. Разумеется, на то требовались соответственные бумаги, но и их, наверное, можно было получить в штабе тыла нашей дивизии. Непонятно другое: каким образом Бек, являвший собой как боец уж очень непрезентабельное зрелище (огромные ботинки, обмотки, которые у него поминутно разматывались и волочились по земле, серого цвета обмундирование, а в довершение всего нелепо, капором, сидящая на голове пилотка, не говоря уж об очках), — как мог он в таком виде, без всяких документов добраться до Москвы, которая, по существу, уже была в ту пору прифронтовым городом?

Если учесть, что гитлеровцы на смоленском направлении то и дело выбрасывали воздушные десанты (мы сами дважды участвовали в прочесывании окрестных лесов в поисках вражеских лазутчиков), если учесть, что все дороги, ведущие к Москве, были надежно перекрыты системой контрольно-пропускных пунктов, а на улицах столицы свирепствовали многочисленные патрули, которые не рассуждая заметали любого мало-мальски подозрительного прохожего, и если учесть еще необычайно стойкие слухи, будто город кишит шпионами, — если учесть все это, то приходится признать: Бек сотворил чудо. Сам же он в ответ на расспросы товарищей лишь пожимал плечами, и лицо его при этом приобретало какое-то не то отсутствующее, не то просто дурацкое выражение.

Конечно, затеяв такую эскападу, Бек подвергал себя огромному риску. Вся авантюра очень легко могла кончиться трибуналом. Думаю, что именно несбыточность самой задачи и спасла Бека от весьма серьезного наказания. Но так или иначе, его не подвергли никакому взысканию, и он как ни в чем не бывало продолжал свое причудливое швейковское существование в нашей роте, где-то на грани умышленной непосредственности и мнимой наивности. Казалось, он пытается таким способом перехитрить свою судьбу.

Однако молва о «бравом солдате Беке» распространилась по всей дивизии. Его популярность приобрела неслыханные размеры. На него приходили смотреть из других батальонов. На него показывали пальцем, говоря: «Это тот самый боец Бек…» Нет ничего удивительного, что он стал душой нашей роты.

3

Война шла уже недели две. «Рядовой, необученный, ограниченно годный в военное время» — так значилось в моем военном билете. Я два раза наведался в военкомат и оба раза услышал в ответ: «Ждите повестку». Между тем ходить ежедневно на службу, пусть даже в близкую моему сердцу редакцию «Нового мира», где я тогда ведал библиографией, становилось невмоготу. Мне казалось просто кощунственным жить по-прежнему — заказывать и вычитывать рецензии, править гранки, словом, вести себя как и до войны.

Конечно, отбор книг для отзывов пришлось срочно пересмотреть, но ведь распорядок существования в основном оставался прежним, притом что в жизни страны, в жизни народа все трагически сместилось. Это несоответствие инерции мирного бытия и надвигающейся грозной судьбы угнетало мое сознание до того, что я готов был исполнять любые обязанности, только бы они были непосредственно связаны с войной. Поэтому, когда выяснилось, что в Союзе писателей идет запись добровольцев, решение пришло сразу.

Примерно те же чувства испытывал и мой друг Даниил Данин, в ту пору начинающий литератор, внештатный сотрудник «Знамени». Мы с ним созвонились и числа 8 или 9 июля с утра отправились на улицу Воровского, 52, в оборонную комиссию к автору известной тогда книги «Преступление Мартына» Владимиру Бахметьеву, который этой комиссией ведал. Но Бахметьев отправил нас к секретарю парткома Хвалебновой. Дело в том, что хотя мы и работали в редакциях и печатались в журналах, но в Союз нас еще не приглашали (тогда такая форма практиковалась), сами же мы подавать заявление о приеме пока не решались.

Однако Хвалебнова нас не знала и, воспользовавшись тем, что мы не члены ССП, именно на этом основании отказала нам. Совершенно обескураженные, мы стояли в вестибюле столь притягательного для нас «дома Ростовых», не зная, что теперь делать и как быть. Ведь мы уже оповестили родных и друзей о своем решении. Я даже успел зайти к себе в «Новый мир» и поставить в известность ответственного секретаря редакции Юрия Жукова (ныне председатель Советского комитета защиты мира и политический обозреватель «Правды») о том, что ухожу на войну. И вот такая незадача!

По счастью, в этот момент в вестибюль поднялся по лестнице заместитель Хвалебновой, мой однокашник по Литературному институту Михаил Эдель. Узнав, в чем дело, он не без иронии произнес:

— Хотите, ребята, по блату попасть на фронт? Ладно, устроим.

Не прошло и четверти часа, как все уладилось. Мы вышли из Союза писателей с предписанием явиться со всем необходимым в общежитие студентов ГИТИСа в Собиновском переулке, где находился один из пунктов формирования Краснопресненской дивизии. Отчетливо помню тот нескончаемо долгий знойный день в самом разгаре лета. Помню ни с чем не сравнимое чувство полуторжества-полутревоги, которое не мог не испытывать я, отдавая себе отчет в том, что вот сейчас сам, по своей воле решительно и бесповоротно меняю свою судьбу, вмешиваюсь в ее естественный ход. Помню даже строчку Пастернака, почему-то привязавшуюся в тот день ко мне, очевидно, навеянную видом пышных деревьев Никитского (ныне Суворовского) бульвара:

…Разгневанно цветут каштаны.

Изнывая под тяжестью рюкзаков, мы с Даниным молча шагали к цели, отчетливо понимая, что для нас начался новый отсчет времени, как сказали бы теперь, что все, что было до сегодняшнего дня, вот-вот станет прежней жизнью. День клонился к закату, и город был как-то празднично пронизан косыми лучами солнца. Но в самом ритме уличной жизни улавливалось что-то новое, какая-то величавая, почти театральная замедленность, словно масштабы всемирно-исторической драмы, какой уже каждым осознавалась война, продиктовали жителям столицы суровую сдержанность во всем. И вот этот контраст между кричащей, избыточной роскошью ослепительного летнего дня и скромной, тихой, несуетной озабоченностью, так устойчиво запечатленной на лицах, откладывался на сердце неизъяснимой печалью.

Я шел и думал о том, о чем война настоятельно заставляла думать всех нас, и чем дальше, тем больше: как складываются человеческие судьбы в такие времена, как соотносятся между собой твои стремления и твоя воля, с одной стороны, и непредсказуемые экспромты бытия — с другой? Превратности судьбы — ведь мы не случайно так говорим… Вот и сегодня, если бы нам не встретился в вестибюле ССП Миша Эдель, наша жизнь уже сейчас текла бы по-другому. Конечно, мы все равно попали бы в ополчение, не так уж, наверно, трудно стать добровольцем. Но мы бы оказались не в Краснопресненской дивизии, а в какой-нибудь другой. И неизвестно, какой вариант приобрело бы в этом случае наше дальнейшее существование. Разве кому-нибудь дано проникнуть в свое воображаемое будущее, если и без того любое жизненное обстоятельство способно в корне изменить всю последующую цепь причин и следствий?

В какой-то книге о Первой мировой войне я читал об эмпирически сложившемся на фронте солдатском правиле: ни от чего не увиливать, но и ни на что не напрашиваться. Мол, это единственная мудрость, которая остается солдату перед лицом той безжалостной и неумолимой реальности, какой является война. Мол, на войне все дело слепого случая, а потому не вмешивайся, все равно не угадаешь, что из этого выйдет. Может быть, с этой точки зрения мы сегодня бросили вызов судьбе?

С этими мыслями я и вошел во двор общежития ГИТИСа. Первый, кого я увидел за воротами, был знакомый мне по Литературному институту преподаватель кафедры художественного перевода Николай Николаевич Вильям-Вильмонт. Очень похожий на мистера Пиквика, каким он описан у Диккенса, Вильмонт уже тогда был известен в литературных кругах не только как весьма авторитетный германист и эстетик, тонкий знаток творчества Шиллера и Гёте, но также и как давний, еще с гимназических времен, друг Пастернака.

Здороваясь с Вильмонтом, я, конечно, менее всего мог предполагать, что именно с ним у меня будет в ближайшее время ассоциироваться ощущение голода и сытости, впрочем, голода куда чаще, ибо не кто иной, как Николай Николаевич уже очень скоро станет командиром нашего хозвзвода. Иначе говоря, в его ведении окажется наша батальонная кухня с ее бессовестными поварами, которые, пользуясь полной отрешенностью своего начальника от всего, что связано с грубой материей, целиком погруженного в проблемы пищи духовной, будут нещадно нас обворовывать.

Не позже чем через две недели после описываемого дня я попал в наряд на кухню вместе с другими бойцами, среди которых, помимо знакомого официанта из ресторана Дома журналиста (тогда Дома печати) Филатова (в мои студенческие годы он иногда кормил меня там в кредит), помню некоторых писателей: Григория Шторма, Осипа Черного, поэта Александра Чичикова и двух неразлучных драматургов Вячеслава Аверьянова и Андрея Наврозова. Мы сидели в лесочке на каких-то ящиках и усердно чистили картошку, а лейтенант Вильмонт, стоя над нами, увлеченно рассказывал о влиянии Достоевского на Томаса Манна. Мне уже тогда бросилось в глаза, что наши повара при этом недвусмысленно перемигивались у Вильмонта за спиной и всячески потешались над ним, явно считая своего начальника чокнутым. Вскоре двое из них, с опаской поглядывая на нас, незаметно завернули что-то в плащ-палатку и отправились с этим свертком в деревню.

Я и ныне бесконечно уважаю Николая Николаевича Вильмонта, который несколько лет назад отметил свое восьмидесятилетие, но должен признать, что в те дни во всей дивизии нельзя было найти человека, менее подходящего для командования хозвзводом. К счастью для Вильмонта, после вяземского окружения, откуда он в числе немногих благополучно выбрался, ему предложили службу, более соответствовавшую его знаниям и складу характера. Если не ошибаюсь, он окончил войну начальником седьмого отделения одной из южных армий. Думаю, что даже среди «седьмых людей», где тогда собрался весь цвет советской германистики, Вильмонт выделялся своей компетентностью, не говоря уж о человеческом обаянии. Во всяком случае, на поприще контрпропаганды он мог принести куда больше пользы армии, нежели на хозяйственном поприще.

Но это я забежал вперед. Помимо Николая Николаевича, тогда в общежитии ГИТИСа я встретил немало знакомых. На втором этаже в зале на полу у стеночки лежал на газетах и читал толстую книгу мой давний приятель драматург и сценарист Павел Фурманский, автор популярной до войны пьесы «Маньчжурия-Рига». Это был человек, буквально начиненный неожиданными сведениями, занимательными историями, увлекательными сюжетами и интересными замыслами. Он в изобилии выкладывал их любому подвернувшемуся слушателю, ошеломляя того неиссякаемостью своих запасов. Вот и сейчас он шумно обрадовался мне и без всякого перехода, как всегда почти до шепота понизив голос, будто доверительно, принялся излагать сюжет какой-то задуманной им пьесы о войне. Я даже не успел пристроить куда-нибудь в уголок свой рюкзак.

Меня выручил проходивший в это время через зал Александр Роскин, которому я всего недели три назад, еще до войны (ах, как давно это было!), заказывал рецензию для «Нового мира». Я был знаком с ним шапочно, но очень почитал его и как критика — автора злободневных статей по вопросам искусства в «Известиях», и как литературоведа — вдумчивого исследователя творчества Чехова, и как человека, близкого к Художественному театру.

Роскин был в моих глазах образцом литературного вкуса и, хотя мне не раз приходилось слышать о его колючем характере, образцом литературной порядочности и принципиальности. Родившийся еще в прошлом веке, Роскин вызывал мое уважение и как представитель старшего поколения литераторов, а то, что он приветствовал меня здесь вполне по-дружески, еще больше меня к нему расположило.

Вместе с тем я уже в тот момент обратил внимание на затаенную в его взгляде невыразимую печаль, объяснение которой пришло ко мне позже, когда мы с ним сблизились настолько, что он стал делиться со мной своими мрачными предчувствиями.

Ныне я живу в одном доме с дочерью Роскина Натальей Александровной, тоже тонким знатоком Чехова, автором многих комментариев к его наиболее полному собранию сочинений. И каждый раз, по-соседски заходя к ней, я с грустью смотрю на портрет ее отца на стене: чуть вытянутое лицо, умный скепсис во взгляде, ежик седеющих волос. Но я запомнил его иным — загорелый интеллигентный человек в пилотке и романтично ниспадавшей с его плеч плащ-палатке, в общем-то искусственно на нем выглядевшей. Чувствовалась какая-то неорганичность его присутствия на войне. Какое-то странное сочетание внутреннего душевного достоинства и неумения вписаться в предлагаемый обстоятельствами антураж…

Впрочем, противоречивость его натуры была до наглядности очевидна и в мирное время. «Высокий, крупный, черноглазый седой человек, неуклюжий от застенчивости, но музыкальный в этой своей неуклюжести, легко краснеющий, легко все понимающий, легко уходящий в свою скорлупу, — этот трудный человек был мой отец», — вспоминает Наталья Александровна.

А вот что говорит о нем Паустовский: «Мне он помог тем, что, несмотря на нашу дружбу, предостерег меня от опасности впасть в книжную экзотику и нарядную „оперность“ стиля». И еще: «Он был человеком сложным и выдающимся как по обширности своих познаний, так и по острому насмешливому уму… Всегда он был сдержан, немного замкнут, как большинство одиноких людей, был способен и к резкости, и к необыкновенной нежности».

Но тогда в общежитии ГИТИСа я встретил просто одинокого, очень одинокого человека, особенно на людях, который, записавшись в ополчение, понимал всю бескомпромиссность этого шага и потому, может быть впервые в жизни, жаждал большого, доверительного, откровенного разговора, разговора напоследок, интимного подведения итогов. За те несколько дней, что Роскин провел здесь на казарменном положении, он, по-видимому, много размышлял о судьбах страны и о своей собственной судьбе, относительно которой не питал никаких иллюзий. Даже по тем нескольким репликам, которыми мы успели на ходу обменяться, я мог заключить, что он видит во мне того молодого собеседника, которому он с большей охотой, чем сверстнику, раскроет свою смятенную душу.

Тогда этот разговор у нас не получился, да и не мог получиться, потому что меня и Данина встретили тут именно так, как встречают в любом подобном коллективе новеньких, — нетерпеливыми расспросами. О чем? Главным образом о положении на фронтах, о достоверности различных слухов, недостатка в которых тогда не было. А слухи в те дни циркулировали по городу самые невероятные, вплоть до того, что наши войска якобы прорвались к Кенигсбергу, но что об этой операции почему-то до времени сообщать нельзя.

Ополченцы за эти дни уже обжились здесь и кое-как приспособились к условиям казарменного быта.

А солнце уже садилось, и надо было как-то устраиваться — представиться по начальству, определиться, стать на довольствие, позаботиться о ночлеге, то есть занять указанное на полу место. Однако не успели мы что-либо предпринять на этот счет, как со двора донеслась зычная команда:

— Выходи строиться!

Эти слова ни на кого особенного впечатления не произвели.

— Что-то сегодня рано поверка, — заметил всегда спокойный Фраерман.

Но тут со двора послышалась дополнительная команда, которая мигом всех взбудоражила:

— С вещами!

Через каких-нибудь полчаса наша пестрая, потому что еще штатская, но все-таки уже ополченская колонна вытягивается из ворот Театрального института, неторопливо пересекает Арбатскую площадь и не слишком стройно двигается вверх по улице Воровского.

В перекрещенных бумажными лентами оконных стеклах бушует великолепный закат. Редкие прохожие на тротуарах останавливаются и провожают нас долгими взглядами. Некоторые машут нам и пытаются произнести какие-то напутственные слова. Но большинство сохраняет суровое молчание. Только сейчас я замечаю, что нашу колонну сопровождают жены. Видимо, они пришли к отбою в общежитие и теперь, идя по обе стороны колонны, переговариваются напоследок со смущенными мужьями.

Мысленно мы прощаемся с притихшей Москвой. Вот он, настал момент, когда для каждого из нас начинается неведомая военная судьба.

Мы топаем по мостовой, сгибаясь под тяжестью рюкзаков, стараясь хоть как-то держать строй, косясь на иностранных дипломатов, стоящих у ворот посольств.

На город опускаются сумерки. Впереди заминка — кто-то говорит, что по Садовому кольцу идет кавалерия и мы должны ее пропустить. Оттуда действительно доносится цокот копыт.

Мы стоим, как будто это нарочно кем-то придумано, у самого входа в Клуб писателей, как тогда именовалось старое здание нынешнего ЦДЛ. И конечно, не обходится без шуток вроде того, что хорошо бы заглянуть сюда после войны. Никто еще не знает, что именно здесь, за этими вот дверьми, в вестибюле старого здания будет лет через шесть-семь установлена первая, еще неполная, мемориальная доска с фамилиями погибших московских писателей. В том числе и тех, кто стоит сейчас рядом со мной.

Уже в полной темноте, немало попетляв по неведомым мне улочкам Красной Пресни, где в отличие от чопорной улицы Воровского на тротуарах полно народу, особенно много женщин, предлагающих нам пироги, молоко, воду, мы входим во двор школы № 93. Короткая стоянка. Перекличка. Мы вливаемся в общую колонну. Построение — и двигаемся дальше.

Теперь мы являем собой внушительное зрелище. Шутка сказать — стрелковый полк! Коломенский завод, фабрика имени Мантулина, другие предприятия Красной Пресни. Но никто нас уже не видит — комендантский час, затемнение, духота… По не застроенной еще улице 1905 года, мимо Ваганькова, по пустынной, словно затаившейся Беговой, растянувшись во всю ее длину, идет несчетное множество людей, одетых пока кто во что горазд, но уже готовых расстаться со своей штатской психологией, уже подчиняющихся тем отрывистым командам, которые перекрывают топот тысяч ног.

В ту незабываемую ночь мы ушли на войну.

Ушли в полном, а не в привычном переносном смысле этого слова. Ибо именно так, в пешем строю, шагали мы потом несколько недель хотя и с остановками, но все дальше и дальше на запад, в сторону Смоленска, за который уже тогда шли ожесточенные бои.

Но в ту ночь мы еще не знали, куда идем. С Беговой свернули на безлюдное, погруженное во мрак Ленинградское шоссе — и мимо стадиона «Динамо», мимо центрального аэродрома (где сейчас аэровокзал), мимо поселка Сокол. Позади осталась развилка дорог…

Рассвет пришел такой же душный, какой была ночь. Миновали канал Москва-Волга. А мы все шагаем и шагаем, изнемогая от усталости и жажды. Рядом со мной идет немолодой человек в очках, лицо которого теперь, когда взошло солнце, кажется мне знакомым. Не зная этих мест, я обращаюсь к нему:

— Вы не скажете, где мы находимся?

— Это Волоколамское шоссе.

— Если не ошибаюсь, вы недавно приходили в «Новый мир»? — продолжаю я разговор.

— Да. Я Александр Бек. Может быть, слыхали? — как всегда, не то шутя, не то серьезно осведомляется он.

Теперь, когда это название — Волоколамское шоссе — и это имя — Александр Бек — привычно сочетаются на обложке одной из самых популярных книг о войне, как-то не верится, что сам он тогда и не подозревал об этом. Между тем именно на Волоколамском шоссе Беку суждено было найти свою судьбу. Именно там поджидала его слава.

Как потом выяснилось, война сулила литературную славу в наших рядах не ему одному. Позади нас шагали два худощавых молодых человека примерно одного роста, что и сделало их соседями в строю, хотя во всем остальном между ними было мало общего. Но когда раздалась команда: «Песню!» — они, недолго думая и не сговариваясь, очень ладно, с хорошим украинским выговором и незаурядной музыкальностью затянули: «Распрягайте, хлопцы, коней…» Одного из них я уже заочно знал и заочно ему симпатизировал, потому что читал его только что вышедшую и уже замеченную критикой книгу лирики «Моя фотография» — к сожалению, последнюю из вышедших при его жизни. Это был хороший поэт и славный человек Вадим Стрельченко. Его соседа, того, что в очках, как я потом уяснил себе, во всем, что он делал, парадоксальным образом отличала последовательная серьезность в сочетании с последовательной иронией. За стеклами его очков угадывался проницательный и веселый взгляд на мир. Это был Эммануил Казакевич, мало кому тогда известный поэт. Во всяком случае, в ту пору мне его имя ничего не сказало. Его слава была впереди.

4

Незадолго до октябрьских боев нашу роту всю перешерстили. Еще раньше многих литераторов, главным образом пожилых, стали отзывать по требованию ГлавПУРККА во фронтовую печать. Помню короткие, но трогательные прощания. С Фраерманом, Черным и Лузгиным. С Бляхиным и Корабельниковым. С Зозулей, Жучковым и Петровым. С Юрием Либединским и Белой Иллешем. Потом со Степаном Злобиным и Иваном Жигой. Наконец с Сергеем Кирьяновым, который переходил в газету нашей же 32-й армии. Расставание с ним особенно опечалило меня.

Как известно, война самым причудливым образом сводила и разводила людей. Через три года судьба снова свела нас самым неожиданным образом, но уже далеко на Севере. Кирьянов — бравый майор политуправления Карельского фронта. Занесенный снегом Беломорск, заполярная Кандалакша, разбомбленный Мурманск…

А потом война закинула нас на Дальний Восток, когда нам довелось побывать и в Харбине, и в Порт-Артуре, и в Пхеньяне.

Наши послевоенные встречи носили характер не менее дружеский, но, кроме того, были связаны с литературной работой. Дело в том, что Кирьянов после войны на протяжении тридцати с лишним лет, почти до самой смерти, руководил редакцией литературы народов СССР издательства «Советский писатель».

Таковы уж, видно, причуды памяти — где бы ни приходилось мне потом видеть Сергея, я неизменно возвращался в мыслях к нашей первой встрече, к пятиминутному предрассветному привалу в реденьком подмосковном перелеске. Вот и сейчас почему-то не могу отделаться от этого далекого воспоминания…

Однако самую тяжкую разлуку судьба уготовила мне еще раньше. Уходя на войну, мы с Даниным со всей штатской (а может быть, юношеской) наивностью полагали на фронте не расставаться. Теперь мне даже не верится, что мы были столь далеки от понимания истинного положения вещей. Изменчивость, непостоянство, неизбежность внезапных перемен — один из законов фронтового бытия. Уже в конце августа Данина от нас забрали. Данина и Казакевича как комсомольцев переводили в другую дивизию на укрепление.

Это расставание сыграло очень значительную роль в моей военной судьбе. И дело даже не в том, что я считал Данина самым близким своим другом. Конечно, он был для меня живым напоминанием о моем прежнем существовании, о доме, о семье, об общих знакомых, о литературных привязанностях, да мало ли о чем! С его уходом все это как бы разом отсекалось от меня. Но, как потом оказалось, существеннее было другое.

С Казакевичем мы просто обменялись теми адресами, по которым, как предполагалось, в любом случае можно будет друг друга разыскать после войны. Это была хотя и трогательная, но явная условность. Мы оба отлично понимали всю призрачность подобных надежд. В то время понятие «после войны» казалось совершенной фантастикой. И все же сам ритуал обмена адресами хоть как-то, и притом без сантиментов, выражал взаимную привязанность. Он заменял собой высокие слова. Но Данин поступил иначе.

— Я хочу оставить тебе на память эту вещицу, — сказал он и, сняв с руки, протянул мне хотя и старинный, но прекрасный армейский компас.

И мы расстались. Надолго. До демобилизации в 1946 году.

Обе наши писательские роты после этих отозваний в значительной степени изменили свое лицо. Однако тот дух благородства и дружелюбия, который с легкой руки наших «стариков» утвердился в обеих ротах с самого начала, успел, оказывается, приобрести характер стойкой традиции. Ее действие ощущалось и потом, даже когда часть оставшихся писателей распределили по другим подразделениям.

Марк Тригер, по образованию врач, был назначен на какую-то командную должность в санчасть. Будучи драматургом, он постарался собрать там вокруг себя людей, так или иначе причастных к театру. Под его началом вскоре оказались драматурги Жаткин и Базилевский, критик Роскин. Туда же определили и Волосова. Помню, Волосов, как бывалый солдат-фронтовик, даже там раньше всех каким-то образом ухитрился обзавестись длинной шинелью и каской.

При новом распределении людей мою судьбу, сколь это ни покажется смешным, решило наличие у меня компаса. Когда-то, учась в техникуме, я изучал геодезию и теперь однажды показал товарищам по отделению, как ориентироваться на местности и ходить по азимуту. Только что назначенный командир роты ПВО, случившийся тут же, после этого эпизода затребовал меня с моим компасом к себе. Заодно в формируемую роту ПВО откомандировали и моих приятелей Павла Фурманского и Шалву Сослали.

О Шалве тут необходимо сказать хотя бы несколько слов. Он тоже был фигурой необычайно колоритной. Грузинский крестьянин по происхождению, с четырнадцати лет батрак, он впоследствии становится акте-ром-студийцем, а затем переезжает в Москву, поступает на литфак и начинает писать русскую прозу. Когда в самом начале тридцатых годов в «Красной нови» появилась его повесть «Конь и Кэтевана», издававшаяся затем неоднократно (последнее издание относится к 1984 году), о Шалве Сослани говорили, что он с маху въехал в литературу на своем романтическом коне.

И впрямь на его появление на литературном небосклоне восторженно откликнулись писатели самых разных направлений. «Шалико! Мне чертовски понравилась твоя работа! О таком стиле, поистине живописном и романтическом — умном — ироническом стиле можно сказать, что ему… будет дана широкая дорога… Не прими это за дифирамб, но — не могу молчать!» Это из письма Фадеева Шалве. Правда, они были близкими друзьями. Но вот отзыв человека, не знавшего Сослани вовсе: «Помню, когда лет 35 назад прочел в первый раз еще гимназистом „Пана“ Гамсуна, веяло на меня такой же свежестью… И не сердитесь за это сравнение с Гамсуном; оно в устах старого писателя молодому — большой комплимент. Вот уж кому хочется сказать: „Пишите, пишите“, — так это Вам». Это из письма Андрея Белого Шалве Сослани.

Но тогда всего этого я не знал. То есть «Коня и Кэтевану», конечно, читал, еще лет десять назад читал, но как-то не принимал это в расчет. Дружбы в ополчении складывались менее всего на основе наших литературных репутаций. Я до сих пор мысленно горжусь тем, что, когда нам было предложено при рытье противотанковых рвов разбиться на пары, Шалва выбрал меня в напарники. Шалва с его могучими крестьянскими руками, с детства привыкший иметь дело с неподатливой грузинской землей (в отличие от большинства из нас, горожан), на строительстве оборонительных рубежей выполнял свой урок играючи. В тех условиях такого рода способности были куда актуальнее романтического стиля.

Как-то невзначай сблизился я и с Василием Бобрышевым, стараниями которого в значительной мере делался горьковский журнал «Наши достижения». Однажды, когда немцы выбросили неподалеку от нашего расположения воздушный десант, мне довелось провести с ним в дозоре ночь. Мы укрылись в стоге сена и, вглядываясь до боли в глазах в отведенный нам сектор наблюдения, шепотом беседовали обо всем на свете. Вся обстановка и то обстоятельство, что мы вынуждены были разговаривать шепотом, придали нашей беседе особую сердечность. Бобрышев был, как теперь принято говорить, человеком трудной судьбы. Но для меня он остался в памяти прежде всего человеком хорошей души. Помню, что утром я вылез из стога с чувством искреннего расположения к нему. Смею думать, что это чувство было взаимным.

Наша рота ПВО, точнее, именно наш взвод — и мы этим очень гордились — первым из всей дивизии открыл боевые действия против фашистов. За околицей большого селения (названия я, к сожалению, не помню), где расположился в сентябре 22-й полк, ставший к тому времени по общевойсковой нумерации 1299-м, мы построили себе на высотке с широким обзором блиндаж, а возле него оборудовали гнездо для крупнокалиберного пулемета ДШК. Он был укреплен в центре на треноге, а над ним мы натянули маскировочную сетку. Когда над нами появлялся разведывательный «фокке-вульф», а это случалось часто, так как мы располагались неподалеку от железнодорожного моста через Днепр и мост этот очень привлекал гитлеровцев, мы определяли по моему компасу курс вражеского самолета, открывали по нему огонь и оповещали по полевому телефону другие посты воздушного наблюдения. И хотя ни одного самолета сбить нам так и не удалось, но мы все-таки заставили врага облетать нашу высотку стороной.

От нас эти действия требовали мгновенной реакции и были связаны с риском не только угодить под ответный огонь с воздуха, что бывало, но главное — сбить не вражеский, а свой самолет. Ибо для распознавания у нас был лишь один плохонький бинокль. Правда, наших самолетов в небе тогда почти не было.

Во взводе преобладали молодые и очень славные ребята с Коломенского завода. Все они действовали очень спокойно и слаженно, особенно Воронцов и Набатчиков. В качестве «научной силы» к нам перевели из второй роты аспиранта-физика Джавада Сафразбекяна. И в самый последний день — из той же роты — писателя Константина Кунина.

О Косте Кунине я должен рассказать особо: этот человек очень дорог моему сердцу и его образ сопутствует мне в мыслях вот уже сорок с лишним лет. Говорю об этом без всяких преувеличений, хотя знакомство наше оказалось необычайно скоротечным. Впрочем, степень дружбы на фронте определялась — и я в этом потом не раз убеждался — не столько стажем, сколько неуловимой нравственной ситуацией: синхронным напряжением душевных сил, совместно пережитым потрясением. Как бы там ни было, от того момента, когда Костя Кунин появился у нас на высотке, до той минуты, когда он у меня на глазах упал в кузове полуторки, скошенный трассирующей очередью, время измерялось даже не неделями, а днями и часами. Если не ошибаюсь, мы с ним дружили целых четверо суток, и эти четверо суток до сих пор остаются для меня одним из самых памятных военных воспоминаний. В значительной мере благодаря Косте.

Интенсивность и стремительность нашего духовного сближения объясняется, наверно, тем, что знакомство это пришлось на самые трагические дни в истории нашей дивизии. Как известно, 2 октября гитлеровцы на Западном фронте прорвали нашу оборону и глубоко запустили свои танковые клинья в направлении Москвы. Поздно вечером нас подняли по тревоге, и всю ночь и утро мы провели на марше. Наконец была объявлена дневка в густом лесу. Там нам выдали новенькие шинели, а также добавочный боекомплект.

Все это время мы с Куниным почти ни на минуту не разлучались. На душе было тревожно, обстановку на фронте никто из нас, простых бойцов, себе не представлял, но каждый понимал, что от встречи с противником нас отделяют считанные часы. Вот оно, наступило то, что рано или поздно должно было наступить. Наверно, этим затаенным волнением, неизбежным перед боем, и объяснялось наше безотчетное стремление поведать друг другу как можно больше личного, сокровенного, по-человечески важного.

Я, конечно, не в состоянии теперь воспроизвести даже приблизительно наш лихорадочный и предельно откровенный диалог. Мы говорили обо всем на свете, без всякой логики перескакивая с темы на тему, нисколько не смущаясь импрессионистичностью и горячностью этой внезапной встречной исповеди. Мы в страшном темпе открывали друг друга, словно боясь не успеть это сделать. Да так оно, в сущности, и оказалось.

Из того рваного разговора у меня в памяти сохранились только клочки биографических сведений о Кунине. Да, это был типичный ленинградец, вежливый, корректный, деликатный в любых обстоятельствах, интеллигент в лучшем смысле этого слова. Вместе с тем это был физически очень крепкий и душевно очень здоровый человек. Широкоплечий, коренастый, улыбчивый, всегда приветливый и внимательный, он, казалось, всем своим видом излучал уверенность и силу. Будучи энциклопедистом, одним из последних могикан этого исчезающего племени разносторонне образованных людей, Кунин менее всего походил на книжного червя.

О себе и своих литературных успехах он говорил крайне скупо. Да, он близок к Шкловскому, и в недавней книге Виктора Борисовича о Марко Поло ему, Кунину, принадлежит пространный научный комментарий. Да, он женат. Рита в первые дни войны вынуждена была уехать и собиралась скоро вернуться, но вот он ушел в ополчение, так и не дождавшись ее…

Это уж потом, после войны, я узнал, что у Кунина было больное сердце, что он был полиглотом, что его отличала феноменальная память, что его считали крупным авторитетом в области истории и экономики народов Востока, что его перу принадлежит несколько увлекательных книг о знаменитых путешественниках, что рекомендацию в Союз писателей ему в свое время дал, кроме Шкловского, один из лучших и безотказных бойцов нашей третьей роты известный детский писатель Михаил Гершензон.

Пока мы, очень довольные нашими новенькими теплыми шинелями, столь поспешно узнавали друг друга, произошло нечто такое, что приличествует лишь дурной беллетристике. На опушку, где мы с Куниным пристроились на пеньках, ожидая команды на построение, неожиданно выехал грузовик с московским номером. Когда он остановился, в кузове поднялся на ноги, а потом как-то смущенно и неуверенно слез через борт на землю высокий представительный человек в роскошной шубе с модным тогда длинным шалевым воротником из кенгуру. Где-то я его видел, но кричащая чужеродность светского облика этого человека на фоне войска на привале заслонила от меня эту мысль, и я только потом вспомнил, что это сотрудник аппарата Союза писателей, который, если не ошибаюсь, был одно время администратором писательского клуба. Тем временем из кабины грузовика еще более смущенно сошли на землю две женщины. Все трое приехавших, озираясь по сторонам, видимо, искали начальство, к которому следовало обратиться.

И вдруг мой невозмутимый, по-медвежьи слегка неповоротливый Кунин, издав какой-то неведомый мне клич, возможно это было просто «Рита!», бросился к одной из приехавших женщин и стал ее неистово обнимать и целовать.

Ну конечно, это была его жена. Грузовик доставил подарки писателям-ополченцам от Литфонда, и в качестве особой чести жене Кунина и жене поэта Росина, отвозившей свою девочку с эшелоном ССП в Чистополь, где был создан интернат для эвакуированных писательских детей, а потому тоже не попрощавшейся с мужем, разрешили эти подарки сопровождать.

Однако Костино свидание с женой оказалось непродолжительным.

— Нас перебрасывают под Ельню…

Слух немедленно охватывает все подразделения и вскоре подтверждается. Более того, наш взвод первым отправляется на новый рубеж.

И вот мы уже сидим в несколько рядов на досках, переброшенных поверх бортов какой-то мобилизованной полуторки. В передней части кузова на прибитой к полу треноге — наш ДШК. Даже зачехленный, он выглядит достаточно внушительно. В кабине рядом с водителем — только что назначенный в нашу роту политрук. У него желтое лицо, его треплет малярия. Я сижу у борта с правой стороны. Рядом со мной Кунин. Передо мной Фурманский. Он теперь наш отделенный командир. Висящий у него на шее бинокль — красноречивое свидетельство его особого положения среди нас. Перед Фурманским — Сафразбекян. С ним рядом Бек.

Вообще-то Бек не в нашем взводе. Больше того, он вообще отозван из дивизии в распоряжение журнала «Знамя». Но упросил командование и вот теперь едет с нами. Мы сидим, положив вещевые мешки у ног, поставив винтовки между коленями. Бек уже без винтовки. Впервые на моей памяти он молчалив и серьезен.

Пока командир роты уточняет с водителем маршрут, русоволосая жена Кунина ходит вдоль нашей машины и, то и дело улыбаясь Косте, наделяет каждого из сидящих в кузове бойцов большим бутербродом — кусок ослепительно белой булки с красной икрой. Подумать только — с икрой! Что касается подарков, то их, кроме папирос, раздать не успели.

Жена Росина стоит поодаль с мужем, специально вызванным из второй роты на это неожиданное и радостное свидание. Через несколько минут мы отправляемся в путь. За нами еще две или три машины. Наш ротный в последней.

Забегая вперед скажу, что дальнейшая судьба обеих женщин, так же как и администратора клуба, не выяснена. При каких обстоятельствах они погибли, никто не знает. Я видел тогда Кунину и Росину первый и последний раз. Неизвестно, при каких обстоятельствах погиб и сам Росин.

Много-много лет спустя в коктебельском доме творчества ко мне подошла молодая красивая женщина, приехавшая сюда, к теплому морю, с двумя своими девочками-подростками. Мне накануне сказали, что это жена писателя Иона Друцэ. Но я не знал, что это дочь Росиных. Она надеялась услышать от меня хоть что-нибудь о судьбе родителей. К сожалению, я мог рассказать ей лишь то, что уже поведал читателю.

5

Быстро вечереет. Мы едем какими-то глухими проселочными дорогами. Первое время еще слышатся разговоры, шутки, даже смех. Правда, в нем проскальзывают нотки нервозности и минутного возбуждения. Но вот мы проезжаем разбомбленный, сожженный Дорогобуж и все умолкают. Даже Бек не раскрывает рта. Только мы с Костей словно по инерции еще обмениваемся изредка случайными репликами.

С наступлением осенней темной ночи на горизонте возникает и постепенно ширится багровое зарево. Порой оттуда доносятся звуки далекой канонады. Потом и они смолкают. Мы едем с погашенными фарами, в полной тишине, и только на лесных участках от деревьев тревожно отдается гул мотора. Дорога то и дело петляет, но, судя по компасу, мы продвигаемся на юго-юго-запад. А зарево становится все обширнее и все ближе — видимо, оно-то и служит теперь водителю главным ориентиром.

В какой-то большой, но по-ночному совершенно безлюдной деревне, словно вымершей, мы останавливаемся и поджидаем идущие за нами машины. Однако тщетно. За нами никого нет. Неужто они заблудились и теперь плутают во мраке? А время идет, и водитель нервничает: ему приказано достигнуть пункта назначения еще затемно. Ко всему прочему у политрука, по-видимому, высокая температура — он почти безучастно сидит в кабине и тяжело дышит.

И мы едем дальше. Одни. Едем долго. Наконец останавливаемся в каком-то селении, проехав его из конца в конец: надо все-таки уточнить, где мы. Фурманский стучится в последнюю избу. Все правильно, наш водитель молодец! Следующая деревня — конечный пункт нашего маршрута. До нее рукой подать. Однако дорога туда плотно забита эвакуируемым на восток огромным стадом, как выясняется, заночевавшим тут с вечера. Из-за скопления коров не только проехать — пройти невозможно.

— Куда вы торопитесь? — ехидничает по нашему адресу какой-то дед из числа сопровождающих стадо погонщиков. — Там же небось еще с вчера немцы…

Этого еще не хватало! Ведь в ту деревню с минуты на минуту должны прибыть наши подразделения.

— Пошли, друзья, — говорит Фурманский. — Необходимо срочно разведать, что тут происходит. Иначе быть беде.

После недолгих переговоров с хозяевами крайней избы мы укладываем там на лавку нашего политрука. Кунин с остальными бойцами остается у пулемета. Фурманский, Сафразбекян и я устремляемся в сторону интересующей нас деревни. Надо торопиться — на востоке уже маячит светлая полоска.

Длинными перебежками вдоль темнеющего лесочка нам удается быстро приблизиться к цели. Странно — на горке кое-где огоньки. Неужели в окнах? Осторожно, крадучись, иногда ползком пробираемся к огородам злополучного селения. Злополучным оно оказалось еще и потому, что с севера к нему, как теперь выясняется, можно проехать и другой дорогой. Уже начинает светать, и это становится все очевиднее. Как же быть? Ведь наши могут воспользоваться именно ею. Впрочем, сначала надо выяснить, кто в деревне. Судя по силуэтам, там и в самом деле ночует неприятельская воинская часть: на фоне светлеющего неба угадываются очертания незнакомых больших грузовиков («бюссингов», которых я потом, в окружении, повидал немало). Но вот стали появляться человеческие фигуры. Похоже, что на взгорке у колодца умываются солдаты. До них метров полтораста, но видимость еще слабая.

Мы лежим, затаившись в кустах. Фурманский с биноклем у глаз подозрительно молчит. Но вот он так же молча протягивает бинокль мне, а сам начинает отползать в сторону лесочка, кивком приказывая следовать за ним. Я быстро наставляю окуляры на резкость и впервые вижу немцев. Я вижу их совершенно явственно. Люди в чужой форме. Они ведут себя в деревне по-хозяйски уверенно, нисколько не таясь, даже не соблюдая элементарную осторожность, хотя, расхаживая по горке, представляют собой отличную мишень. И это особенно злит. Да, именно злость испытал я тогда в большей мере, чем какое-либо другое чувство.

Я отдаю бинокль Сафразбекяну и ползу за Фурманским! Вскоре по шороху сзади догадываюсь, что Джавад меня догоняет. В лесочке мы наскоро совещаемся.

Итак, наших войск впереди нет. Нет даже боевого охранения. Никого. В сущности, нет фронта. Вернее, он почему-то открыт. Но это, как говорится, не нашего ума дело. Мы же не знаем стратегических соображений командования. Мы знаем только, что необходимо как можно скорее перекрыть обнаруженную нами дорогу, иначе наши подразделения могут угодить прямо немцам в руки. Решено: Сафразбекян возвращается к полуторке и докладывает обстановку ротному, если он уже нас догнал. Фурманский и я образуем заставу на обнаруженной дороге где успеем, но не ближе чем за тем поворотом — вне пределов видимости немецких часовых на горке.

Наша предусмотрительность оказалась не напрасной. Едва мы с Фурманским добрались до намеченной позиции, как обнаружили вдали движущуюся в нашу сторону колонну грузовых машин. Они быстро приближались.

Мы передвигаем винтовки за спину и решительно перегораживаем дорогу, скрестив над головой руки в знак запрета. Однако передняя машина, отчаянно сигналя и не сбавляя скорости, мчит прямо на нас. Но мы все-таки стоим, «стоим насмерть». В последний момент она тормозит и сворачивает на обочину. Из кабины выскакивает разъяренный старший лейтенант, если не ошибаюсь, командир нашего третьего батальона.

— Какого черта! — кричит он, угрожающе тыча в нас пистолетом.

Он явно раздосадован тем, что колонна и без того опаздывает, а тут еще какая-то непредвиденная задержка.

Мы пытаемся объяснить ему, в чем дело, но он до того горячится, что не придает нашим словам никакого значения. Он нас просто не слышит.

— Там, на горке, немцы, — втолковываем мы ему.

— Откуда, к черту, немцы! — кричит он на нас и явно собирается ехать дальше. — Там должны уже быть наши!

В это время из следующей машины выходит незнакомый капитан. Он жестом утихомиривает старшего лейтенанта, задает нам два-три вопроса по существу, внимательно выслушивает и под конец осведомляется, кто мы такие. Оказывается, мы в суматохе забыли доложиться. Смущенный Фурманский исправляет ошибку.

— Разрешите идти? — спрашивает он в заключение теперь уже по всей форме.

— Спасибо за службу, — говорит капитан, тоже прикладывая руку к фуражке. Да, в отличие от наших командиров он, видимо офицер связи, был в фуражке, а не в пилотке. — Идите!

Мы направляемся к своей полуторке и, обернувшись, видим, как задержанная нами колонна медленно сворачивает с дороги и втягивается в ближайшую рощицу.

На востоке солнечный диск уже приподнялся над горизонтом. День обещает быть ясным. Очень хочется спать…

Впоследствии, уже в окружении, мы с Фурманским не раз вспоминали этот предрассветный час, когда впервые воочию увидели немцев и впервые принесли хоть сколько-нибудь реальную пользу своим.

Обидно только, что никто никогда не запишет это происшествие нам в актив. Даже поблагодаривший нас капитан, если он еще жив, и тот, конечно, уже позабыл об этом…

Но, оказывается, нашлись люди, которые не забыли и в самом деле записали. Оказывается, у добрых дел на фронте тоже была своя эстафета.

В январе 1942 года, примерно месяца через полтора после того как я, выбравшись вместе с Фурманским и Сафразбекяном из глубокого окружения и пройдя через ряд проверок, был временно направлен в редакцию иллюстрированных изданий ГлавПУРККА литературным секретарем, мне как-то позвонили из оборонной комиссии Союза.

— Мы пересылаем вам копию поступившего на вас отзыва.

— Какого отзыва, от кого он поступил? — удивился я.

— От полкового комиссара Катулина.

— И что, он благоприятный, этот отзыв? — поинтересовался я.

— Вполне.

Сообщение показалось мне более чем странным. Профессор Московского университета Н.З. Катулин был заместителем командира нашего 22-го полка по политчасти. Это мне было известно, я даже раз издали видел его — комиссар выступал у нас на полковом митинге в лесу. Но тогда я еще не знал, что за человек профессор Катулин, и потому недоумевал. В самом деле, чем я, простой боец, каких в полку было не менее тысячи, не совершивший никаких подвигов, да к тому же еще окруженец (что в те времена отнюдь не украшало мою военную биографию), — чем я мог привлечь внимание полкового комиссара? Ведь я его ни о каком отзыве не просил, а сам он вряд ли вообще подозревал о моем существовании.

При всех обстоятельствах одно было отрадно: значит, профессор Катулин остался жив, значит, еще одному человеку из нашей многострадальной дивизии удалось перейти линию фронта.

Вскоре я получил по почте копию написанного им отзыва. Наряду с лестной оценкой меня как солдата он свидетельствовал о том, что я участвовал в боевых действиях в составе роты ПВО и ходил в разведку. Так как кроме случая, описанного выше, мне в разведке участвовать не приходилось, я мог заключить, что кто-то все-таки о нас полковому комиссару тогда доложил. Либо поблагодаривший нас капитан, либо с его слов наш непосредственный командир роты ПВО (если не ошибаюсь, лейтенант Морозов).

Как бы там ни было, выходит, полковой комиссар Катулин обо мне знал. И не только знал, но счел своим долгом лично прийти в Союз писателей и написать такой отзыв. И о Фурманском отдельно тоже. Сам с трудом выбравшийся из окружения и, как я потом выяснил, в связи с этим хлебнувший немало, он хорошо понимал, сколь полезны будут его оставшимся в живых подчиненным подобные отзывы при дальнейшем прохождении службы.

Люди, знавшие Катулина по университету, говорили мне потом, что рассказанная выше история вполне в его духе. Судя по их воспоминаниям, это был человек святой порядочности и обостренного чувства нравственного долга. Да оно и видно. Во всяком случае, немногословным отзывом комиссара Катулина я дорожу до сих пор…

Не буду досконально рассказывать о первом бое, который принял наш полк в районе Ельни в тот же день, на поспешно занятом нами совсем новом рубеже. Не считаю себя вправе подробно говорить об этом, ибо мой взвод находился несколько в стороне от позиций наших стрелковых подразделений. Мы занялись опять своим прямым делом — вели огонь из ДШК по немецким самолетам. «Мессеры» изредка пикировали на нас, но, как ни странно, за весь день не причинили никакого ущерба.

Впечатления того дня как бы заслонены от меня событиями, разыгравшимися уже вечером, когда совсем стемнело. Помню только, что, несмотря на шум близкого боя и реальную опасность (не говоря уж о «мессерах», мины ложились рядом), весь день хотелось спать — сказывались две бессонные ночи. Помню, что Бек попрощался с нами и ушел на позиции родного первого батальона. Почему-то помню неизвестно откуда взявшегося Кушнирова, который, сидя на земле, продолжал невозмутимо перематывать портянки, когда совсем близко разорвалась мина.

Возле нас в высоком кустарнике находился исходный рубеж какого-то танкового подразделения, как видно приданного нашим частям. Его помощь стрелкам выражалась в том, что время от времени несколько легких танков выдвигались вперед и отгоняли немецких автоматчиков, напиравших на наш передний край. Потом танки возвращались на исходные позиции. Но, судя по звукам, с обеих сторон преобладал пехотный огонь, и не такой уж ожесточенный. Видимо, главный удар противник наносил в стороне. Часам к четырем-пяти пополудни стрельба стала стихать, но по неуловимым признакам можно было заключить, что положение для нас складывается неблагоприятно. Вскоре это ощущение превратилось в уверенность.

— Ребята, вы что, остаетесь? — удивленно обратились к нам танкисты, с которыми мы за эти шесть-семь часов близкого соседства успели сдружиться. — А мы получили приказ срочно отойти.

Вскоре стрельба совсем стихла. Танки ушли. На землю опускались сумерки. Настроение катастрофически падало. Больше всего томила полная неопределенность.

— Может быть, нас оставили здесь в качестве заслона? — рассуждали мы. — Но если так, нам бы приказали снять ДШК и зарыться в землю.

Мы строили самые различные предположения, пытаясь хоть как-то понять, что происходит.

Уже совсем стемнело, когда ротный, в очередной раз вернувшийся с КП полка, бодро скомандовал:

— По машинам!

В какую-нибудь минуту мы заняли свои места и двинулись куда-то в ночь.

Теперь машина ротного идет впереди. А мы в своей уже ставшей родной полуторке едем за ним. Все по-прежнему: оклемавшийся за день политрук в кабине, мы на досках в кузове. Я у правого борта. Рядом Кунин. Передо мной Фурманский, перед ним Сафразбекян. Вещевые мешки у ног, винтовки держим вертикально.

Едем без фар и очень медленно в полной темноте. Тем не менее на открытом месте становится ясно, что передняя машина значительно оторвалась от нашей и расстояние это возрастает. Кругом царит удручающая зловещая тишина. Так мы едем минут двадцать. Куда? Судя по компасу, на восток…

Внезапно тишина взрывается длинной пулеметной очередью. Светящиеся трассы устремлены в сторону машины ротного. Мы не успеваем осознать происшедшее, как впереди с характерным хлопком взвивается в черное небо осветительная ракета. Мне это кажется, или в самом деле откуда-то доносится хриплое: «Хальт!». Теперь и нам навстречу мчатся светящиеся трассы — это словно наперебой строчат в нас автоматчики. Мне мерещится или нет какой-то тонкий, беспомощный звон разбитой фары. Ракета повисает над нами. В ее отвратительном мертвенном свете местность мгновенно приобретает фантастическое обличье. Наша машина застывает на месте. По мере снижения ракеты стремительно и жутко смещаются на земле тени, словно все кругом пришло в движение.

Я успеваю заметить впереди справа немецкий танк. Это оттуда бьет пулемет.

— Засада! — кричит нам, приоткрыв дверцу кабины, политрук, — Крайним залечь и открыть огонь!.. — Он кричит что-то еще, но уже невнятно.

Сафразбекян, Фурманский и я, сидящие в затылок друг другу, перемахиваем через борт и стараемся отбежать от полуторки в сторону поросшего кустарником бугорка. Как ни странно, глаз успевает подметить множество деталей, но мозг не сразу их осмысливает. Немецкие автоматчики, видимо, переносят свой веерный огонь на нас троих. Пулемет тоже как будто разворачивается в нашу сторону.

— Джавад! Павел! — кричу я. — Сюда!

К счастью, ракета быстро догорает, и автоматчики, стреляющие «от пуза», бьют наобум. В нашу сторону рой за роем летят стремительные светляки. Отчаянно размахивая левой рукой, а в правой держа винтовку наперевес, я бегу к спасительному бугорку и, лишь плюхнувшись на землю, понимаю, что у меня под мышками только что пронеслись два таких светляка. «Это же немцы по мне… — проносится у меня в сознании, — Это же пули!..» Но раздумывать над тем, как счастливо я с ними разминулся, сейчас некогда. Я, как меня учили, торопливо досылаю патрон в патронник и нажимаю на спусковой крючок, целясь туда, откуда вылетают на меня светляки. От волнения я плохо держу винтовку в руках, и она больно отдает прикладом мне в плечо. Слышу, что Сафразбекян и Фурманский рядом — тоже стреляют.

Теперь весь вражеский огонь сместился в нашу сторону. Над головой то и дело отвратительно посвистывает. Мы успеваем сделать по нескольку выстрелов, прежде чем в небо снова взвивается осветительная ракета. И в то же мгновение наша полуторка внезапно оживает. Взревев мотором, она вдруг делает крутой разворот и устремляется по дороге обратно, газуя вовсю…

Немцы спохватываются не сразу. Они какое-то время еще держат под обстрелом наш бугорок, но потом оставляют нас в покое и дружно палят машине вдогонку. Последнее, что я успеваю заметить в призрачном свете гаснущей ракеты, — Кунин… Как-то нелепо вскочив и зачем-то вскинув руку, он падает на дно кузова…

Но вот становится опять темно, и немецкие трассы уже без толку прошивают огненным пунктиром пустоту. Наша машина умчалась, и гул ее мотора бесследно растворился в ночном пространстве. Передней машины тоже не видно и не слышно.

Немецкий пулемет вскоре умолкает. Постепенно прекращают пальбу и автоматчики. Мы трое еще какое-то время лежим за своим бугорком, полностью пока не сознавая всего драматизма происшедшего с нами за последние десять минут. Потом, тихо перекликаясь, отползаем в заросли. И опять молча лежим на земле, стараясь прийти в себя.

Так в темноте и тишине проходит примерно четверть часа. Мы шепотом совещаемся — что делать? Возвращаться бессмысленно, тем более пешком: там наших частей уже нет, очевидно, надо обойти засаду стороной и двигаться в том направлении, куда мы ехали. А куда мы ехали? Видимо, на восток…

Однако поднявшаяся над дальним лесом луна очень скоро меняет наши представления о случившемся. Совершенно круглая луна в абсолютно чистом холодном небе. В мире сразу становится до ужаса светло. Теперь малейшее наше движение вызывает автоматные очереди со всех сторон. «Наверно, десант…» — успокаиваем мы себя, медленно, но методично продвигаясь по компасу на восток.

Так, соблюдая осторожность, мы наконец выходим из зоны обстрела. Однако, если десант, почему так тихо кругом? Почему никаких признаков наших войск? Ведь где-то здесь должны быть наши части! Вон там, чуть южнее, темнеют силуэты каких-то машин… И как бы в насмешку над нашими надеждами ночная тишина тут же доносит оттуда обрывки немецкой речи. Неужели вражеские силы так глубоко проникли в наше расположение? Неужели фронт откатился так далеко, что его не слышно? Ведь еще днем он проходил где-то поблизости…

Беспокойная мысль, которую мы всячески отгоняли от себя на протяжении последних двух часов, не позволяя ей облечься в слова, требует, чтобы мы назвали вещи своими именами: мы в окружении… Сейчас бы закурить… Но присланные из Москвы папиросы в вещевых мешках, а мешки в машине…

О том, как мы скитались по немецким тылам, как догоняли фронт, как тщетно искали лазейку в неприятельских порядках и как в результате ровно через месяц все трое — Фурманский, Сафразбекян и я — все-таки пробились к своим у Алексина под Тулой, я здесь рассказывать не буду. Окружение — это особая тема, а я пишу о людях нашей писательской роты. Поэтому еще немного о Кунине.

В ту ночь, когда он у меня на глазах упал в кузове полуторки, прошитый, как мне показалось, пулеметной очередью, судьба на самом деле смилостивилась над ним. Просто машина рванула с места, и Кунин, потеряв равновесие, упал, благодаря чему и остался невредим, именно таким случайным образом разминувшись со своей пулей. Рядом кто-то, но не он, был тяжело ранен.

Обо всем этом мы узнали много позже, когда Кунин, прослышав, что Фурманский после окружения объявился в Москве, написал ему на адрес Союза. Кунин тоже более двух недель выбирался из котла, только севернее, под Вязьмой, а потом был назначен в какую-то часть переводчиком. Оказывается, среди языков, которыми он владел, был и немецкий.

Он писал нам с нового места службы, с передовой. Письмо было горькое и, по существу, прощальное. Кунин уже знал, что его жена бесследно исчезла. Он понимал, что она погибла, как и большинство наших штабных офицеров, принимавших делегацию Союза писателей. Из его письма явствовало, что после всего случившегося он не возлагает особых надежд на свое будущее. Оптимист и жизнелюб, он говорил об этом просто и серьезно, никак не жалуясь…

И еще он просил у меня прощения за то, что, выйдя из окружения, доложил по команде о моей гибели — он же сам, своими глазами видел, как я, соскочив с машины, упал, прошитый автоматной очередью.

Вот почему, пока я находился в окружении, на меня в Союз писателей пришла похоронка. От моей жены, эвакуированной Союзом в Казань, ее до времени скрыли. Однако не так это все просто — есть вещи, которые невозможно предусмотреть. Я рассказываю это к тому, что война предлагала людям совершенно необычные комбинации случайностей, очень далекие от привычной логики цепочки причин и следствий. Она протягивала среди нас свои, порой самые неожиданные связи. Я позволю себе здесь маленькое отступление на эту тему.

Моя жена близко дружила с Антокольским и его женой, вахтанговской актрисой Зоей Константиновной Бажановой. В Казани эта дружба стала особенно тесной. Они там вместе голодали и холодали. Особенно мучила голодуха Антокольского. И вот однажды, весьма возбужденный открывающейся перед ним перспективой, Павел Григорьевич приносит Зое Константиновне радостную новость: полушутя-полусерьезно он говорит ей, что мою жену внесли в список на копченую колбасу. Мол, она этого еще не знает, но он сейчас ей об этом сообщит и тогда, глядишь, ему за добрую весть тоже перепадет кусочек. Все это происходило на людях.

— Ты сошел с ума, Павлик! — закричала испуганная Зоя Константиновна. — Пока до нее не дошло, надо ее немедленно из этого списка вычеркнуть. Пора бы тебе, старому гурману, знать, что копченую колбасу решено давать только вдовам…

Этот диалог относится примерно к первым числам ноября. 13 ноября жена получила от меня телеграмму, что я жив и вырвался из окружения. А 21-го погиб Костя Кунин. Погиб, так и не узнав о начавшемся через две недели нашем наступлении под Москвой.

6

А теперь еще об одном моем друге — о Павле Яльцеве. О его судьбе.

Я уже говорил, что мы в ополчении делили все трудности походной жизни истинно по-братски, даже не отдавая себе в этом отчета. Такова была нравственная атмосфера, естественно сложившаяся в роте с самого начала. С момента выхода из Москвы. И чем дальше мы от нее уходили, тем более насущными становились для каждого из нас эти навыки повседневной солидарности. В истории Павла Яльцева они проявились, пожалуй, с наибольшей наглядностью.

Павел с первых же дней похода страдал от зубной боли. Облегчить его мучения в полевых условиях не было возможности. Он долго терпел, но потом стал проситься хотя бы на два-три дня в Москву к стоматологу. В конце концов командование ему разрешило эту поездку. На целых пять дней. А произошло это в конце сентября. Иначе говоря, мы были уже далеко. И полевая почта работала из рук вон.

Естественно, Павлу надавали кучу писем, а еще больше поручений — шутка ли сказать, наши жены смогут повидаться с ним, а значит, все рассказать о себе и все узнать про нас, да еще с такой достоверностью. И действительно, Яльцев выполнил все наши просьбы самым добросовестным образом, не упустив ни одной мелочи. Лучшего посланца в тыл нельзя было и придумать. Он вернулся через положенные пять дней и рассказывал, как было дело.

Получилось так, что, когда Павел с трепетом душевным после двух месяцев отсутствия поднимался по лестнице к себе домой, его догнал какой-то парнишка, который разыскивал ту же квартиру. Выяснилось, что ему нужен не кто иной, как Яльцев. Это был посланец из военкомата, который тут же на лестнице и вручил Павлу под расписку повестку о явке. Поскольку дело складывалось таким образом, Павел не мог не пойти. В последний день он зашел к военкому и доложил, что является бойцом Краснопресненской дивизии народного ополчения.

— Отставить! — сказал ему военком. — Вы аттестованный морской офицер запаса. Соблаговолите немедленно отправиться во Владивосток для прохождения службы на Тихоокеанском флоте.

— Что ж, по-вашему, я должен пренебречь тем, что записался в ополчение? Да меня там сочтут дезертиром. Я не имею права так поступить…

— А они у вас в дивизии не имеют права держать вас бойцом: ваше звание по армейским меркам соответствует двум шпалам. Вы обязаны служить соответственно своему званию. Так что отправляйтесь во Владивосток, иначе вас действительно сочтут дезертиром.

— Дезертиром на фронт?

Но военком шутки не принял и сказал тоном, не терпящим возражения:

— Завтра в десять ноль-ноль явитесь за проездными документами.

Теперь, когда он уже в полную меру хлебнул ополченческих тягот и не питал никаких иллюзий относительно ополченческого будущего, коварная судьба словно искушала Яльцева своими неожиданными соблазнами. Она предлагала ему еще раз, повторно сделать выбор между… Впрочем, трудно сказать между чем и чем. В том-то и дело, что война была чрезвычайно изобретательна по части биографических парадоксов и случайностей прохождения службы. Мне самому в окружении часто думалось о том, как подвел меня данинский компас. Ведь не будь его, меня, наверно, не забрали бы в роту ПВО, и я сейчас не скитался бы по немецким тылам, а сидел бы где-нибудь в стрелковой ячейке…

Конечно, я зря винил во всем компас, тем более что в значительной мере именно благодаря ему мы вышли из окружения, потому что могли идти на восток ночами и пробираться к фронту глухими тропами. Кроме того, тогда я еще не знал размеров военной катастрофы, постигшей нас. Мне думалось, что из нашей дивизии в окружении оказались только мы трое, в то время как на самом деле в беде оказались четыре наши армии.

Но вернусь к Яльцеву.

Назавтра после разговора с военкомом он выехал обратно.

— Хорош бы я был, — говорил нам Яльцев, передав в подробностях этот диалог. — Набрал полный сидор посылок и писем, насмотрелся на ваших жен, которые с утра до вечера заполняли мою комнату, да еще толпились в коридоре, а потом смылся в противоположном направлении. — И он сердито хмыкнул. — А приятно, наверно, носить флотскую форму, — ни с того ни с сего добавил Яльцев задумчиво, разматывая на ночь обмотки и прилаживаясь поспать под елкой.

Военком оказался прав. Всем ополченцам, имевшим офицерское звание по запасу, стали спешно подыскивать соответственные должности. Тут выяснилось, что маленький, подвижный, нервный Чачиков, воевавший прапорщиком еще в империалистическую, тоже имеет две шпалы. Не помню, куда его назначили, но из роты забрали. Перевели в штаб и Шалву Сослали, аттестованного, как и многие писатели накануне войны, в результате лагерного сбора.

Павел Яльцев погиб в окружении вскоре после описанного выше возвращения из Москвы. К этому времени его перевели в политотдел и поручили писать историю нашей дивизии.

7

Когда я вспоминаю теперь три месяца ополчения, с которых началась моя скромная военная биография, перед моим мысленным взором, как в таких случаях принято выражаться, неизменно возникают одни и те же картины. Изнурительные дневные и ночные марши, уставная премудрость боевой учебы, однообразие строительства оборонительных укреплений. Нечеловеческая усталость, пот, заливающий глаза, короткий сон где-нибудь в сарае или под деревом, постоянная неутолимая жажда. А на фоне этих непривычных физических лишений — необычайно стойкое ощущение причастности к главному делу современности, а также неуклонно растущее, с каждым днем крепнущее чувство товарищества, душевного единения с окружающими.

Писательская рота, в которой мне суждено было начинать войну, состояла из людей сугубо индивидуального опыта, обусловленного их профессией. Вполне естественно, что само превращение такого пестрого собрания индивидуальностей в некое сплоченное содружество не могло обойтись без некоторых издержек. Ведь это был процесс преодоления весьма стойких социально-психологических навыков во имя приспособления к новым, необычным формам совместного бытия в экстремальных условиях. От одних этот процесс потребовал в качестве душевной амортизации каких-то нелепых чудачеств, вымышленных эмоций. У других он был сопряжен с гипертрофией фаталистических настроений. Третьим инстинкт подсказывал в качестве нравственной опоры настойчивый оптимизм, оптимизм во что бы то ни стало.

Но и те, и другие, и третьи — все мы тогда, может быть, безотчетно, очень быстро прониклись духом воинского братства, духом дружелюбия и взаимной поддержки. Старые счеты, борьба самолюбий, вздорная цеховая нетерпимость на поприще славы, зависть, литературное местничество — все это разом отступило перед грозным велением долга, которое принесла с собой война.

Бек и Роскин, Яльцев и Кунин выделены мною здесь из общей массы писателей-ополченцев не только потому, что я их успел тогда узнать ближе других. Эти люди были мне интересны, меня к ним тянуло. Они лучше, чем я, понимали жизнь, и понимали ее не так, как я.

Бек защищался от ее тягот с помощью обманного простодушия. Он почти по-детски играл со своей судьбой в жмурки, хитрил с нею, отводил ее от себя, прикидывался для этого другим человеком.

Роскин не столько защищался от тягот войны, сколько принимал их как свою неминучую долю. Он принес с собой в ополчение какую-то жертвенную готовность разделить историческую участь миллионов. Войну он ощущал как трагедию, в которой каждая личная участь значит не меньше истории. Роскина как литератора особенно страшило в войне ее властное и неумолимое своеволие в море человеческих судеб. Может быть, поэтому его так раздражали розовые иллюзии, которые у многих тогда еще сохранились от мирного времени. В этом смысле он принес с собой на фронт ту суровость толкования событий, которая позволила ему провидеть неслыханную жестокость этой войны, ее тотальный характер, немыслимые раньше масштабы нравственных потрясений.

Роскин дважды приходил ко мне на нашу высотку из своей санчасти. Он приходил за несколько километров для ночных бесед. Как я теперь понимаю, ему было важно, чтобы я его запомнил, чтобы он остался в моей памяти. Нам никто не мешал, все кругом спали. Лишь изредка зуммерил полевой телефон, и я в качестве дневального откликался на проверку связи.

Мне разговаривать с Роскиным было очень интересно и очень трудно. Я был намного моложе, намного наивнее, намного непосредственнее. Но те наши ночные беседы о жизни и смерти как бы стали для меня окончательным прощанием с юностью.

Яльцев, напротив, привлекал меня своим неистребимым оптимизмом. Интеллигент из крестьян, Яльцев таил в своем характере, в своей внешности нечто аристократическое. Даже в нашей ополченческой форме он сохранял присущее ему строгое изящество. Я думаю, что оптимизм его питался главным образом за счет органического чувства внутренней свободы. Тонкое сочетание независимости и иронии делало его характер как бы слегка прищуренным, притом что он умел искренне и беззаветно радоваться самым разным проявлениям окружающей действительности.

И наконец — Костя Кунин. В этом нестройном ряду у Кости тоже есть свое, особое место. Он был ярко выраженным носителем сознательного, глубоко интеллигентного долженствования. Чувство долга было в нем сильнее всех его безмерных энциклопедических познаний…

В заключение мне хочется вернуться к тому разговору на привале возле Малеевки. Конечно, он был порожден стремлением каждого заглянуть в свое будущее, угадать свою судьбу. Случилось так, что эта самая судьба отмерила мне еще более сорока лет жизни с того памятного дня, и я могу хоть как-то рассказать людям, какими добрыми товарищами мы были. Конкретными же сведениями я, к сожалению, почти не располагаю. Даже о тех, кто уцелел тогда, в октябрьских боях, я теперь мало что могу поведать. Почти все умерли. А время в этом смысле безжалостно, оно не щадит и тех, кого пощадила война…

И все-таки несколько итоговых слов об упомянутых мною литераторах добавить необходимо.

Степан Злобин был тогда же, в октябре, ранен, попал в плен и содержался в минском лагере, где вел подпольную работу. Он был освобожден нашими войсками и после войны написал несколько хороших книг.

Попал в плен и Петр Жаткин. Но ему вскоре удалось бежать и пробраться к партизанам.

Партизанил на Смоленщине и Иван Жига.

Павел Железнов, тяжело раненный в первых же боях, был эвакуирован в госпиталь.

Эммануил Казакевич окончил курсы лейтенантов, стал разведчиком, был ранен и окончил войну в Берлине в должности помощника начальника разведки одной из армий. За свои книги о войне он дважды удостаивался Государственной премии.

Окончил войну в Берлине и Бек. В октябре 1941-го он быстрее других выбрался из окружения.

Бела Иллеш вошел с войсками в свой родной освобожденный Будапешт в звании подполковника Красной армии.

Рувим Фраерман успешно работал в армейской газете, а после войны написал несколько книг, которые и сейчас доставляют радость как детям, так и взрослым.

В числе немногих удалось вырваться из Вяземского окружения Натану Базилевскому. После войны я как-то был у него в Газетном по случаю премьеры его пьесы «Закон Ликурга».

Много книг написал после войны Осип Черный. Он был демобилизован после тяжелого ранения — осколок снаряда настиг его в Сталинграде на КП знаменитой 64-й армии. Тем же снарядом был убит Михаил Лузгин.

Фурманский после окружения оказался в писательской группе при политуправлении Северного флота. В 1944 году мы с ним встретились в Полярном, куда я был послан в командировку от газеты Карельского фронта. Как-то не верилось, что война снова свела нас за тысячи километров от Ельни, где мы приняли боевое крещение. И мы были уже другими, и война стала совсем другой. В послевоенные годы Фурманский написал несколько сценариев, в том числе два по произведениям своего однополчанина Казакевича.

Не так давно отметил свое восьмидесятилетие Н.Н. Вильмонт. У меня на полке стоит его книга «Вечные спутники» с дарственной надписью. Он и сейчас продолжает увлеченно работать за письменным столом.

С Сафразбекяном мы изредка видимся, но перезваниваемся регулярно. После окружения он, как физик-оптик, сделал много полезного для нашей артиллерии, но в результате контузии почти полностью утратил зрение. Сейчас он на пенсии.

С Даниным я по-прежнему дружу. Он окончил войну военным журналистом в Праге. Если война нас развела на четыре года, то мирная жизнь снова соединила — последние двадцать три года мы даже живем в одном доме, что называется, через стенку. Он стал известным писателем и сценаристом научного кино, лауреатом премии имени братьев Васильевых, автором двух капитальных биографических книг — о Резерфорде и Боре.

Каждый раз, бывая в Центральном доме литераторов, я невольно задерживаюсь у мемориальной доски с восемьюдесятью фамилиями московских писателей, павших смертью храбрых на войне. Всем им — вечная память. Половина из них — мои товарищи по писательской роте. И почти все они погибли тогда, в октябре сорок первого, или чуть позже. Должен признаться, что первое время я несколько раз ловил себя на том, что ищу в этом списке и свою фамилию. То, что ее там нет, я и сейчас ощущаю как странную прихоть судьбы.

Content

Борис Рунин. Записки случайно уцелевшего

Об авторе

Мое окружение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Писательская рота

1

2

3

4

5

6

7