Сергей Бураго

Набег язычества на рубеже веков

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Д.С. Бураго, составление, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Предисловие

Общественность Украины отмечает памятную дату со дня рождения известного украинского литературоведа, глубокого исследователя украинской и русской поэзии начала XX века, доктора филологических наук, профессора Сергея Борисовича Бураго. Уже свыше двадцати лет назад он ушел из жизни.

Практически вся его филологическая деятельность была связана с Киевским университетом. После защиты кандидатской диссертации «Стиль художньо-філософського мислення і позиція Олександра Блока» («Стиль художественно-философского мышления и позиция Александра Блока») (в 1981 г. вышло её дополненное монографическое издание) Сергей Бураго возглавил кафедру русского языка для иностранцев на подготовительном факультете Киевского госуниверситета. В 1990 г. перешел в Институт международных отношений, где работал заведующим кафедры украинского и русского языков до конца жизни. Его докторская диссертация на тему «Діалектика мови і літературознавчий аналіз мелодії поетичної мови» («Диалектика языка и литературоведческий анализ мелодии поэтической речи») стала существенным вкладом в развитие отечественной научной поэтики и стиховедения. Он был одним из активных членов специализированных советов по зарубежной литературе и компаративистике Института литературы им. Т. Г. Шевченко НАН Украины.

В 1990-е годы началась активная творческая культурная деятельность Сергея Бураго. С целью сохранения и пропаганды лучших достижений мировой культуры, прежде всего украинской и русской, он организовал фонд гуманитарного развития «Collegium» и был его президентом до последнего дня. На базе ИМО КНУ им. Тараса Шевченко и фонда гуманитарного развития основал и возглавил как главный редактор Международный научно-художественный журнал «Collegium», на страницах которого освещались вопросы философии, языка и культуры, искусства, критики, переводоведения.

Сергей Бураго – автор свыше 100 научных трудов по вопросам теории литературы, языковедения и культурологии, в частности известного исследования «Музыка поэтической речи» (К., 1986). Результатом наблюдений и исследований стала его последняя монография «Мелодия стиха (Мир. Человек. Язык. Поэзия)», которая вышла в июне 1999 г., за несколько месяцев до его преждевременной кончины.

Именем Сергея Бураго названо ежегодную Международную научную конференцию «Язык и культура», основанную им в 1990 г. и продолженную его сыном, известным поэтом и научным деятелем, кандидатом филологических наук Дмитрием Бураго.

А. Ю. Мережинская,

доктор филологических наук, профессор КНУ им. Тараса Шевченко

Е. С. Снитко,

доктор филологических наук, профессор КНУ им. Тараса Шевченко

С верой, надеждой, любовью

По разному складываются судьбы тех, к кому мы прислушиваемся, пытаясь найти ответы и поддержку в невнятном брожении времени. Им, писателям и мыслителям, ученым и стратегам предстоят великие или пагубные переосмысления, отречения и возвращения, падения, взлеты. Сергей Борисович не то, чтобы избегал великих порывов и громких поступков, нет. «Величие замысла» состояло не в слепом служении собственному предназначению, не в жертвенности во имя больших идей и отвлеченных смыслов, а в жизнеутверждающем строительстве с повседневными заботами и испытаниями. Семья, дети, исследовательская работа и педагогическое творчество, быт, сказки и стихи детям перед сном не делились на нечто первостепенное и второстепенное. Все одинаково было важно, отсюда и неподдельное внимание к жизни своих коллег, друзей, учеников. Кажется, что и наше густонаселенное жилище во всей его разноголосице было необходимым условием для спокойной и вдумчивой работы отца за письменным столом. Написанное им становилось еще одним звуком в удивительном космосе вагнеровского, блоковского и такого таинственного и призрачного киевского мира.

Сергей Борисович Бураго родился 5 апреля 1945 года в Ташкенте. Там, в эвакуации, после драматических скитаний оказалась его небольшая семья.

Бабушка, Анна Михайловна Бураго, окончила Бестужевские курсы – высшие женские курсы в Санкт-Петербурге (одно из первых женских высших учебных заведений в России), а после революции скрывалась от возможного преследования из-за дворянского происхождения. Почти все родственники были убиты красноармейцами в родовой усадьбе, в Курском уезде. Она переезжала из города в город, работала учителем русского и немецкого языков, иногда преподавала и французский. В пятидесятые годы Анну Михайловну за учительский труд наградили орденом Ленина. Фамилия же ее мужа – царского офицера, участвовавшего в белогвардейском движении, скрылась вместе с ним самим в кровавом круговороте гражданской войны, и осталось только имя – Павел.

Агнесса Павловна, будущая мать Сережи Бураго, родилась в Киеве в декабре семнадцатого года. После окончания школы училась в медицинском институте, была медсестрой. Во время войны в составе санитарного поезда попала под бомбежку и вместе с ранеными была эвакуирована в Узбекистан. В предместье Ташкента Агнесса Павловна работала в госпитале. За антисоветскую деятельность, которая заключалась в ее любви к острому словцу и хлесткой цитате, была арестована. При обыске найден был и личный дневник, где черным по белому излагалось все то, что обеспечивало по тем временам как минимум лишение свободы на десять лет. Спас бабушку молодой следователь Борис, влюбившийся в арестантку. Он был расстрелян вскоре после рождения сына Сергея. Вот то немногое, что сохранилось, что удалось узнать у Агнессы Павловны, несмотря на перемены, постигшие мир в конце прошлого века. До конца своих дней она не доверяла какой бы то ни было власти и, в подтверждение своих опасений, всегда обращалась к бессмертным литературным сюжетам. После войны, получив педагогическое образование, Агнесса Павловна, как и ее мама, стала учителем русского языка и литературы. Сергей Борисович рассказывал, что одними из первых его воспоминаний были книги, заполонявшие все пространство их комнаты в школьной пристройке; солнечные коридоры, где всегда можно было по голосу за одной из дверей найти бабушку или маму. Еще, далеко в детстве была красная машинка, чуть ли не единственная игрушка, пришедшая из другого и таинственного мира, откуда должен был обязательно вернуться папа. Но папа не возвращался, а книги, ежедневно читавшиеся по вечерам вслух, открывали необъятный мир, увлекающий красотой мысли и глубиной чувств.

В жизни человека иногда происходят события на своеобразных перекрестках судьбы, в точке бифуркации, когда решение или поступок уже необратимы и определяют будущее. Так, Сергей Борисович рассказывал, что когда умер Сталин, и рыдала вся школа, он весь в слезах ворвался домой с криком: «Мама, Сталин умер!» В это время мама готовила что-то у плиты возле окна и, почти не оборачиваясь, выдержав краткую паузу, холодно отсекла: «Ну и что?» Тогда перед ним на одной чаше весов оказался весь страдающий от горя мир, а на другой – мама, которая почему-то не разделяет это горе. Весы, было, страшно качнулись, но тут же он бросился к маме. «Весь мир» и пресловутое «большинство» остались за дверью родного дома. С тех пор формирующееся мировоззрение мальчика будет определяться личной ответственностью за каждый шаг и за каждое слово, произнесенное и написанное в будущем.

Педагогический путь Сергея Борисовича начался в деревне на западной Украине. Он всегда с теплом вспоминал своих юных друзей, удивительную природу, походы и, конечно, пение, когда дневная суета стихает. Не было ни одного праздника в нашем доме, чтобы не звучала песня. Жена, Лариса Николаевна Бураго, в девичестве и поэтическом творчестве – Грабовская, играла на рояле и замечательно пела. Она получила филологическое образование и всю жизнь посвятила школе и детям.

После окончания Винницкого педагогического института Сергей Борисович поступает в аспирантуру и переезжает в Киев, где работает в Центральной научной библиотеке. После успешной защиты диссертации он начинает преподавать на подготовительном факультете Киевского государственного университета им. Тараса Шевченко иностранцам русский язык. Эфиопы и нигерийцы, лаосцы, корейцы, кубинцы, никарагуанцы – для всех студентов он был авторитетом и мудрым учителем. Молодой педагог считал, что главное в изучении иностранного языка – поставить правильное произношение, то есть обучить слышать и воспроизводить чужестранную речь. Затем необходимо актуализировать эти умения, и тут он обращался к классическим произведениям. В итоге к концу первого семестра студент африканец мог оживленно спорить на русском языке со студентом из Латинской Америки о наказании Раскольникова. К Сергею Борисовичу еще многие годы приходили благодарные письма от его учеников из разных стран.

В конце семидесятых, а затем в середине восьмидесятых он работает на Кубе сотрудником филиала русского языка имени А. С. Пушкина. За рубежом заканчивает книгу о Блоке, закладывает основы исследования «Музыка поэтической речи», совершенствуется в английском и осваивает испанский язык. Он выступает инициатором высвобождения из психиатрической больницы кубинского поэта Элисео Диего и переводчика «Слова о полку Игореве» на испанский язык Альфредо Кабальеро. На Кубе впервые будет им организован целый ряд музыкально-поэтических вечеров, которые станут предтечей киевского «Collegium»’а в Доме актера.

В начале девяностых, когда очарование перестройкой и «новым мышлением» приводит не только к распаду страны и ее обнищанию, но и к разобщению в научных и культурных сферах, Сергей Борисович основывает Международную научную конференцию «Язык и культура», которая призвана объединить гуманитариев из разных стран. Сформированное в работе конференции сообщество ученых до сих пор является незаменимой платформой для научного диалога и открытий в культурном мире, традиционно существуя вне политической конъюнктуры. Сергей Борисович, рассуждая о художественном произведении и его историческом контексте, любил цитировать Блока из записки о поэме «Двенадцать»: «…В море человеческой жизни есть и такая небольшая заводь, вроде Маркизовой лужи, которая называется политикой…».

В 1992 году С. Б. Бураго основывает научно-художественный журнал «Collegium», где публикуются работы А. Ф. Лосева, А. А. Белецкого, Д. В. Затонского, С. Б. Крымского и других замечательных ученых и мыслителей. А в 1994 году состоялись первые вечера ежемесячного журнала на сцене «Collegium», многие годы объединявшего киевскую интеллигенцию, где Сергей Борисович был ведущим и автором. Тематика вечеров была разнообразна и охватывала порой совершенно неожиданные сферы нашей жизни. Наряду с вечерами, посвященными писателям, поэтам, композиторам, философам, возникали темы, раскрывавшие философские проблемы времени и судьбы, любви и надежды.

В своей статье «Жизненная установка человека и цивилизационный процесс» (1997 г.) Сергей Борисович обращается к читателю: «…необходимо проектировать парадигму цивилизации третьего тысячелетия, то есть, основываясь на раскрываемом в самопознании понимании должного, строить собственную жизнь в соответствии с этим пониманием и тем самым определять не только собственное существование, но и в той или иной степени существование цивилизации третьего тысячелетия, цивилизации, которая, пережив страшный опыт XX века, может быть, перестанет быть антиподом культуры, но окажется ее социальной реализацией. Очень хочется в это верить, но ведь и в самом же деле, даже во внешнем опыте и даже в ощущениях явно (не говоря уже об опыте внутреннем), что «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. I, 5). Не обнимет его и в третьем тысячелетии, принципиально не может его объять: такова уже природа света, дающего жизнь, познание, любовь, смысл». И его слова вселяют надежду и в нас, уже живущих в новом тысячелетии, преисполненном трагедиями и сущностными разломами.

Ушел из жизни Сергей Борисович Бураго на грани двух тысячелетий в крещенские морозы 18 января 2000 г. Ему было пятьдесят пять лет. Сколько задумано, сколько еще можно было бы совершить! Но и сегодня, он продолжает дарить свет мысли и добрую искреннюю улыбку, обращенную к внимательному читателю с верой, надеждой, любовью.

Нам еще предстоит осмысление творческого наследия и времени, которое мы по-прежнему переживаем вместе.

Д.С. Бураго

Статьи разных лет

Человек, язык, культура: становление смысла[1]

«Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть.

В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков.

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его»

(Иоанн, I, 1–5).

Нам это откровение евангелиста кажется малопонятным и малоприемлемым и с точки зрения аристотелевой логики (как это одновременно Слово и принадлежит Богу и само является Богом?), и с точки зрения наших привычных представлений о безначалии мира.

Но вот астрономия с 1912 года (открытие Мелвина Слайфенра об удалении полутора десятков галактик от Земли) настаивает на том, что Вселенная имеет свое начало, именуемое в науке «Большим Взрывом», который должен ведь иметь и свою причину… «Дело в том, – заявляет по этому поводу директор Годдарского института космических исследований (США) проф. Роберт Джастроу, – что для ученого, всегда верившего в силу разума, такая ситуация заканчивается весьма нелепо. Он добрался до вершины высочайшего пика. Он подтягивается и заглядывает… Но что это… Его уже опередили!.. Ошеломленного ученого гостеприимно встречают… богословы. И сидят они здесь уже много веков»1.

Хорошо, но как же все-таки быть со Словом? Какое оно-то могло иметь отношение к «Большому Взрыву» или сотворению мира?

Вспомним, как переводил это место Евангелия от Иоанна Фауст:

«Вначале было Слово». С первых строк

Загадка. Так ли понял я намек?

Ведь я так высоко не ставлю слова,

Чтоб думать, что оно всему основа.

«В начале Мысль была». Вот перевод.

Он ближе этот стих передает.

Подумаю, однако, чтобы сразу

Не погубить работы первой фразой.

Могла ли мысль в сознанье жизнь вдохнуть?

«Была в начале Сила». Вот в чем суть.

Но после небольшого колебанья

Я отклоняю это толкованье. Я был опять, как вижу, с толку сбит:

«В начале было Дело» – стих гласит^2.

Итак: Слово – Мысль – Дело. Само по себе слово не ставится Фаустом столь высоко, чтобы он смог позволить себе остановиться на буквальном переводе. Но что такое мысль без слова? И что такое сила без мысли или дело без силы? Очевидно, что речь здесь идет о трактовке евангельского текста, то есть о выявлении свойств все того же Слова, которое не может рассматриваться как некий случайный знак. Слово именно в этой его поверхностной трактовке, то есть слово как случайный знак, как, например, денежная купюра (Д.Юм^3) или шахматная фигурка (Ф. де Соссюр^4) не ставится Фаустом высоко, да и никем высоко ставиться не может.

Но ведь и вдохновенный евангелист менее всего понимал Слово как монету или шахматную пешку. Для Иоанна Слово сопряжено с жизнью и светом и противостоит тьме.

Имеет ли реальное основание это сопряжение Слова со светом и жизнью, и имеет ли вообще реальное основание связь Слова из Евангелия с языком, на котором мы с вами разговариваем?

Связь Иоаннова Слова и нашего языка, конечно же, есть: она задана тем, что Слово Божие названо именно Словом, а никак не иначе, не «мыслью», не «силой» и не «делом», например. Причем, в том, что касается возникновения евангельского текста, как раз реальный человеческий язык предопределяет «Слово», и само это «Слово» дается в конкретном языковом контексте (отчего, кстати, и приобретает это свое неповторимое значение). Иначе говоря, положение о всемогущей творческой, преобразующей силе Слова Божия, есть одновременно и характеристика языка человека. Верна ли эта характеристика?

Да, верна. Преобразующая сила слова очевидна уже при произнесении любого слова вообще. Ведь любое слово создает индивидуальную цельность, преодолевающую всю эту, как говорил А. Ф. Лосев, «глобальную, вечно текучую и в деталях неразличимую, слепо ползучую» действительность^5.

В самом деле, как только мы произнесли слово, например, «поэзия», тут же у нас родилось некое цельное представление, и мы даже не думаем о том, что вначале было произнесено «п», затем «о», «э» и так далее до последнего звука «а». Но если бы эта родившаяся со словом «поэзия» цельность не преодолевала «текучую действительность», нам пришлось бы, произнеся «п», тут же о нем и забыть, произнеся «о», тоже забыть о нем и так далее. Иными словами, без создающей любую цельность памяти невозможна никакая деятельность сознания, невозможно и вообще никакое слово. А ведь сущность памяти – в перенесении прошлого в настоящее, то есть в преодолении этой самой слепой текучести мира. Но из этого следует, что и слово (то есть язык) как непосредственная действительность нашего сознания неизбежно преодолевает то абсолютное механическое время, которое у Ньютона есть безусловная характеристика нашего трехмерного мира. Слово всегда преодолевает мир видимый и обнаруживает положение человека как бы на грани мира видимого и мира иного. Иначе, все мы живем на грани разных «измерений» действительности.

Именно это бытие человека на грани разных миров обусловливает в его познавательной деятельности то преимущественную ориентацию на «мир видимый» (как в эпоху Возрождения), то на «мир невидимый» (как в эпоху Средневековья).

И здесь появляется соблазн приписать любую концепцию мира человеческой субъективности, так что и сама истина (если она вообще существует) оказывается человеку принципиально недоступной. Именно этот скептицизм совершает немыслимый гносеологический кульбит, результатом которого является тенденция отстранить человека от сферы человеческого познания мира. Все начинает обезличиваться. Даже язык в качестве некой объективной «системы знаков» повисает в каком-то умозрительном пространстве, проявляясь в реальном человеке всего лишь его субъективной речью.

В филологической науке бесчисленные «описания» принимают на себя функции объяснения, хотя заранее известно, что объяснить по сути ничего нельзя, поскольку никакая суть (если она вообще существует) человеку недоступна. Былое доверие к миру сменяется, как выразился М.М.Б ахтин, «целым переворотом в гуманитарном мышлении, рождением недоверия»6. Ироническая улыбка становится эмблемой трезвого интеллекта, гордого от обладания так называемой «технической истиной» (Б. Рассел)7.

Понятно, что причина всего этого плачевного положения вещей заключена в жесткой субъект-объектной оппозиции. Если Я – субъект, а мир – объект, и между моим Я и миром существует этот антогонизм субъективности и объективности, то о каком, по справедливости, познании может идти речь? И как в этой связи можно понимать язык? Даже Мартин Хайдеггер с его знаменитым Sprache spricht (язык говорит) видит язык объектом, в сфере которого существует моя субъективность. Непонятно лишь, где же «объективно» и вне меня этот самый Sprache spricht…8

Словом, для разрешения проблемы языка и культуры нам не избежать попытки разрешения проблемы нашего Я и его повсеместно постулируемой «субъективности».

Разумеется, возражать против субъективности субъекта кажется полной нелепостью. Да и любое имя вообще прежде всего выделяет то, что именуется, и этим самым противопоставляет его всему остальному. Здесь – закрепленное грамматикой кардинальное значение именительного падежа «как падежа отождествления имени с самим собою» (А. Ф. Лосев)9. Собственно, так и возникает неделимая (individable) цельность, о которой у нас шла речь выше. Иное дело, если мы поместим эту цельность в фокус нашей познавательной деятельности и установим с ней нашу внутреннюю связь. Тогда уже не самотождество именуемого станет доминировать в слове, но доминирующим началом окажется переживание человеком момента его тождества с тем, что он познает. «Слово, – писал по этому поводу И. А. Флоренский, – есть познающий субъект и познаваемый объект, – сплетающимися энергиями которых оно держится». Слово – это «мост между Я и не – Я»10.

Этот взгляд на язык снимает, кажется, главное препятствие, порожденное субъект-объектной оппозицией: наконец-то найдено местопребывание языка. Он находится между Я и не – Я. И все же остается неразрешенным главный вопрос: что есть общего между берегом моего Я, берегом не – Я и самим языком, как мост их соединяющим?

И вот здесь нам придется как бы все начать сначала, то есть начать с реальной отправной точки и этой триады, и вообще всякого нашего познания.

Отмеченное А. Ф. Лосевым значение именительного падежа как самотождества, именуемого с самим собой, в той же мере касается любого предмета или явления, как касается и нашего Я. И даже прежде всего оно касается нашего Я, а уж потом того или иного предмета или явления. И вне сферы самопознания, оставаясь лишь на поверхности самонаименования, нам ничего не остается, как, выделив себя из окружающего мира в качестве неделимой (individable) цельности или индивидуума, этому миру себя решительно и противопоставить. Именно здесь, в этом вызванном самонаименованием (а не самопознанием!) противопоставлении Я и не – Я кроется причина той самой жесткой субъект-объектной оппозиции, о которую разбиваются все попытки проникнуть в суть вещей. Словом, лозунг древних «познай самого себя» оказывается единственным реальным ключом к разрешению всех вопросов нашего бытия, в том числе, разумеется, и ключом к разрешению проблем, связанных с нашим пониманием языка и культуры.

Здесь наиболее важно то, что первый же шаг нашего реального жизненного самопознания ставит нас одновременно перед необходимостью как самотождества (Я – Я) и, следовательно, выделения нашего Я из окружающей действительности, так и связи нашего Я с этой самой действительностью. Причем реальность внутренне безусловной связи Я и не-Я дается нам в буквальном смысле с молоком матери. Все это наше сколь угодно самотождественное Я просто не может существовать вне жизненной связи с окружающим миром, и наше самопознание есть одновременно познание, то есть переживание внутреннего единства нашего Я с открывающимся нам миром. Причем мы вольны углублять это свое самопознание, что требует от нас творческого напряжения и нравственной активности, либо отвлечься от него, что обусловливается соблазном легкости и нравственной пассивности. Понятно, что здесь речь не идет о сугубо интеллектуальном познании, но о реальном жизненном самопознании и познании мира, в котором участвует весь человек, со всеми своими чувствами, перцепциями и, конечно, разумом.

Так вот, в процессе этого самопознания мы естественно идентифицируем себя со своей матерью и своей семьей, со своим родом и со своим народом. Эта идентификация реально проявляется как любовь, и расширение сферы действия любви от своей семьи к своему народу есть одновременно ограничение возможности реализации мироотношения, основанного на эгоизме. Ведь это наше ego есть лишь внешнее наименование себя, ибо оно рассматривается не иначе как единичная и неделимая цельность. Вместе с тем ограничительный характер перечисленных типов нашей идентификации с миром не-Я (где вполне уместны и отношения притяжательности) все еще допускает возможность доминанты эгоизма. Стоит нам остановиться на идентификации с семьей и, создав из этого неделимую цельность, противопоставить ее всему остальному миру, мы тут же получим эгоизм семьи, то есть зло. Стоит нам остановиться на нашей идентификации с родом, как мы тут же окунемся в мир кровной мести, то есть в мир зла. Стоит нам остановиться на нашей идентификации со своим народом, как мы тут же получим национализм, то есть явление, которое В. С. Соловьев точно назвал «национальным эгоизмом».

Качественно новый уровень нашего самопознания даст нам идентификация нашего Я с человечеством, природой и космосом (где уж никакие отношения притяжательности принципиально невозможны). Осознание себя человеком как таковым исключает и родовую месть, и агрессию национализма, но остановка на идентификации этого типа не исключает еще эгоизма вообще. Свидетельство этому – все наши экологические бедствия. Да и древний библейский взгляд на создание природы исключительно для удовлетворения нужд человека – результат все той же остановки в нашем самопознании.

Идентификация нашего Я с природой породила пантеизм и свела практически на нет возможность эгоистической самоизоляции человека, а идентификация нашего Я с космосом, породившая астрологию, достигла предела осознания нашей внутренней связи со всем видимым миром. Но и здесь гипостазирование рождает зло: к сожалению, можно таким образом «любить природу», что даже ненавидеть людей. Причина здесь, конечно, не в любви к природе, а в доминанте самонаименования над самопознанием, доминанте внутренне пассивной самоизоляции над творческой активностью в установлении всей полноты внутренней связи Я и не-Я. Любовь к природе здесь лишь прорыв из неестественного удушья самоидентификации.

Вообще, любая остановка в идентификации Я и не-Я, гипостазирование любого из перечисленных (и не перечисленных) типов идентификации нашего Я с миром всегда разрушает изнутри уже осуществленную нами связь. Эгоизм семьи разрушает семью, национализм разрушает нацию, эгоизм человечества по отношению к природе ставит на грань выживания само человечество. Зло – не в активном проявлении какой-то особой мировой сущности. Зло – в душевной лени и нравственной пассивности человека, которая всегда отбрасывает его к абсолютной самоизоляции и противопоставлению себя миру, то есть к самоидентификации Я – Я, где Я осознает себя полной неделимостью (индивидуальностью) и где происходит самое страшное для человека: разрушение личности и ее гибель от потери всякого смысла жизни. Зло – в реализации соблазна облегченности внутренней жизни, в малодушном бегстве от познания сущности нашего Я и окружающего нас мира.

Итак, мы в перечислении типов идентификации Я и не-Я, говоря о космосе, дошли до предела мира видимого, и нам остается только указать на высший тип идентификации, где открывается сфера осознания полного тождества Я и не-Я, или сфера абсолютного смысла…

Этот переход от предела мира видимого к идентификации человека с самой сущностью мира столь же естественен, сколь и традиционен. Вспомним знаменитые строки Канта (знаменитые, потому как внутренне понятные и убедительные): «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне»11. И еще точнее, чем философия, переход этот выразила поэзия:

И так прозрачна огней бесконечность,

И так доступна вся бездна эфира,

Что прямо смотрю я из времени в вечность

И пламя твое узнаю, солнце мира…

(А. А. Фет)

Человеку доступна бездна эфира, уже не ощутима преграда, сковывающая душу в ее отьединенности от самой сути мироздания, и человек не познает ее как некий отстоящий от него «объект», а узнает ее. Узнает, поскольку и во всей своей будничной жизни ощущает присутствие этого высшего смысла нашего бытия как неотъемлемое свойство и своего Я, и всего того, что он полагает как не-Я.

Ощущение смысла необходимо в буквальном смысле слова, как воздух. Так же, как гибнет человеческий организм без воздуха, гибнет он и от потери смысла. Свидригайлов говорил Раскольникову, что «всем человекам надобно воздуху, воздуху, воздуху-с…» и, не обретя его, – застрелился. Уговаривая Раскольникова обратиться к нормальной человеческой жизни, Порфирий Петрович настаивает: «Вам теперь только воздуху надо, воздуху!»12. Блок в своей предсмертной речи о Пушкине сказал то же самое: «Пушкина (…) убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха»13, и сказал он это также о себе. Переживаемая человеком потеря смысла ведет к физическому удушью, сводит с ума, толкает к окончательной физической гибели.

И напротив, жизнь держится ощущением смысла и осознанием истины. Блестяще проведенное П. А. Флоренским исследование этимологии русского слова «истина» доказывает, что семя, из которого оно произошло, первоначально означало «дышать», затем появилось значение «жить», после этого – «есть», («быть») и наконец, «истина» – «истина»14.

Вот эта-то сфера абсолютной истины и абсолютного смысла, питающего всю нашу жизнь, сфера полной неразличимости нашего Я и не-Я, узнанное поэтом «солнце мира» и есть основа, которая делает произносимые звуки – человеческим языком.

А. Ф. Лосев в разных своих работах, посвященных языку, и особенно в итоговой «Языковой структуре» (М., 1983), убедительно доказал, сигнификативную (смысло-полагающую) сущность человеческого языка, и здесь нет нужды повторять положения этой теории. Замечу лишь, что то, что полагается и в мельчайшем элементе языка (в фонеме), а от себя могу добавить, что даже и в том или ином свойстве звуков, например, в их тембральной окраске или их звучности^15, – реально существует. А следовательно, язык не только указывает на существование мира за пределами его трех измерений и бесконечного однонаправленного времени (о чем шла речь выше), но также и указывает на реальное существование положительной смысловой основы всего видимого и невидимого мира. Положительной, поскольку постижение ее дается высшей степенью идентификации нашего Я и не-Я, то есть дается, как мы видели, через преодолевающую соблазн любого гипостазирования дельностей энергию любви.

Здесь проясняется и герменевтическая проблематика: подлинное понимание между людьми принципиально возможно, но лишь при условии самоуглубления и самораскрытия человека в процессе языковой коммуникации, то есть через достижение каждым надыиндивидуальной сущности своего Я.

Итак, язык – как в вербальном, так и в невербальном своем воплощении, – являясь процессуальным и динамичным становлением смысла, уже своим существованием указывает на источник этой своей сигнификативности, то есть на сферу чистого смысла, в которой воплощен момент полного тождества Я и не-Я, осознаваемый нами как глубочайшая наша сущность и одновременно сущность окружающего нас мира.

Это та самая сфера смысла и сущности, о которой евангелист сказал: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его», и которую Фет назвал «солнцем мира». Вообще, понимание смысла как света (ср. «свет сознания», «свет разума» и т. д.) опять же естественно и традиционно. Да и сам процесс полагания смысла в языке (языковая сигнификация) вполне соотносим с процессом распространения света в физическом мире, как он описан квантово-волновой теорией. Здесь все та же прерывность/непрерывность, создание и немедленное преодоление индивидуализированных дельностей, наконец, ритм, развертывающийся во времени, но направленный на преодоление свойственного трехмерному пространству бесконечно и слепо текущего времени.

Между тем, человеку мало удостовериться в существовании сферы чистого смысла. Ему необходимо ее понять. Но как возможно осмыслить смысл? Ясно, что смысл, будучи предельным понятием, не может быть исчерпан в определениях любыми другими понятиями. Его мало мыслить, им необходимо жить. Жить, сопрягая свои действия, даже самые будничным, с высшим смыслом есть единственно возможный способ познания этого смысла. Вот почему все религии мира, имеющие дело с непосредственным познанием высшего смысла, требуют от человека определенных жизненных действий; с этим же связана и религиозная обрядность.

Словом, язык привел нас к сфере высшего смысла, но жизненное обретение его человеком есть то, что выходит за грань возможностей языка как такового. Здесь требуется принцип соотнесенности нашей реальной жизни – во всех ее проявлениях – с этой сферой высшего смысла. Культура и есть этот принцип человеческой жизни, направленный на становление ощущаемой либо уже осознаваемой нами положительной смысловой основы всего видимого и невидимого мира.

Разумеется, всякое определение хромает, не зря около двухсот из них касается только феномена культуры. Но, во всяком случае «культуру» нельзя определять как «совокупность достижений человечества»: это все равно, что определять «дерево» как совокупность его листьев, коры и корней. Нет, культура есть именно принцип определенного жизненного отношения. И этот принцип может быть реализован буквально во всех сферах деятельности человека, от бытовой до отвлеченно-интеллектуальной. Потому та или иная книга может либо быть явлением культуры, либо им не быть: ее предметное существование еще недостаточно, чтобы отнести ее к сфере культуры. То же можно сказать и о спектакле, и о картине или стихотворении, то же можно сказать и о прожитом дне или целой жизни, о наших отношениях с окружающими, – буквально обо всем, что является проявлением человеческой жизни.

Если слово есть некий результат сигнификации в нашем сознании, то культура есть некий результат сигнификации в нашей деятельности. И поскольку сознание и деятельность человека глубочайшим образом взаимосвязаны, так же взаимосвязаны язык и культура. Рассматривать язык в отвлечении от культуры – значит не понимать язык. Рассматривать культуру в отвлечении от языка – значит не понимать сущность культуры.

К большому сожалению, всевозможные разветвления скептицизма обусловили какое-то органическое непонимание внутренней связи языка и культуры в сфере людей, определяющих школьную и вузовскую методики обучения, что сказывается и на формировании учебных планов, и в самом учебном процессе. Функциональный подход и установка на узкую специализацию в вузе нивелируют личность студента, загоняют его в тупик формального заучивания материала, формального, то есть, лишенного внутреннего смысла, бессмысленного. В преодолении этой печальной традиции – единственная возможность восстановить личность студента в ее свободном праве на познание себя и мира применительно к той или иной избранной специальности.

Связь языка и культуры – это внутренняя связь всех свойств Слова, которые столь точно определил Гете как мысль, силу и дело. Слово действительно есть и то, и другое, и третье, слово заключает в себе потенцию всего дела культуры.

Высший смысл преобразует безначальность и «слепую текучесть» в воздух и свет, которые обусловливают возможность нашего физического и духовного бытия, и слово есть свидетельство и энергетическая сущность этой всеобщей сигнификации. Высший смысл, персонифицированный религиозным сознанием в Имени Божьем и соотнесенный с самими истоками данного нам мира, закономерно осознается поэтому прежде всего Словом, во всех его энергетических, творческих и нравственных ипостасях одновременно. Осознание слова как единства высшего смысла и его персонификации в Боге, как единства смысла и жизни, жизни и света, оказывается неизмеримо выше аристотелевского закона исключенного третьего, ибо исходит оно не от рассудка только, но от всего существа человека, вдохновенного истиной. Вот почему: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. /…/В нем была жизнь, и жизнь была свет человеков; И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

И какой бы безысходностью не представлялась нам часто жизнь, мы должны твердо знать, что «свет во тьме светит, и тьма не объяла его», залогом чему есть Слово, ставшее Делом, то есть, язык, ставший культурой, которая очеловечивает человека, соотнося его жизнь с высшим и вечным смыслом всего мироздания.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Р. Джастроу. Нашли ли астрономы Бога? – Ориентиры, 1991, № 2, с. 90

2 И. В. Гете. соч. в 10-ти томах. Т. 2. Фауст. Пер. Б. Пастернака. М., 1976, с. 47.

3 См.: Д. Юм. Собр. соч. в 2-х томах. Т. 2. М., 1966, с.351.

4 См.: де Соссюр. Труды по языкознанию. М., 1977, с. 120–122; см. также: В. Б. Шкловский.

О теории прозы. М., 1987, с. 379.

5 Л. Ф. Лосев. Языковая структура. М., 1983, с. 147.

6 М. М. Бахтин. Эстетика словесного творчества. М., 1986 с. 297.

7 Б. Рассел. Почему я не христианин. М., 1987, с. 136.

8 М. Хайдеггер. Язык. СП., 1991, с. 20.

9 А. Ф. Лосев. Языковая структура, с. 191.

10 П. А. Флоренский. Т. 2. У водоразделов мысли. М., 1990, с. 284, 292.

11 И. Кант. Собр. соч. в 6-ти томах. Т. 4 (1). М., 1965, с.499.

12 Ф. М. Достоевский. ПСС, т. 6. Л., 1973, с. 336, 351.

13 А. А. Блок. Собр. соч. в 8-ми томах. Т. 6. М., 1962, с. 167.

14 П. А. Флоренский. Т. 1. Столп и утверждение истины М., 1990, с. 16–17.

15 См.: С. Б. Бураго. Музыка поэтической речи. Киев, 1986.

Принцип выгоды и сущность культуры[2]

Время, в которое нам выпало в последние годы жить, принято называть «переходным». Естественно возникает вопрос: от чего и к чему мы переходим? От чего вроде бы ясно. К чему – к «цивилизованной жизни», воплощенной в развитых и демократических странах «Запада». Уже не какой-то «отдельно взятый» поэт, «задрав штаны бежит за комсомолом», а весь огромный евразийский регион, переламывая свое «совковое» сознание, устремляется в совершенно противоположном комсомолу направлении. Вероятно, этот самый перелом сознания от «совковости» к «цивилизованности» и есть сущность того самого «переходного периода», в который нам выпало счастье существовать. Все это как бы вполне аксиоматические вещи, о которых говорить не стоит – все и так понятно…

Нужно добавить только, что этот наш переход осуществляется весьма и весьма успешно, во всяком случае в области изящных искусств. Стоит прогуляться по бесчисленным чуть не ежедневно открывающимся художественным выставкам и просто увидеть образ Нового времени. Свобода творчества – слава Богу! – полная, подлинное, следовательно, и воплощение мироощущения художников на холстах, в инсталляциях, телемониторах. И не просто выставки, а ведь и товар все это, поскольку есть спонсоры – опять же, слава Богу! – есть (а еще более должны быть) покупатели: то ли иностранцы, то ли родные офисы. Это естественно: мы входим в Рынок. А Рынок – это не какой-то там «базар»: он приличный и респектабельный, цивилизованный, одним словом; «переходный период» – это и есть наш полный и бескомпромиссный переход к Рынку. Разумеется, вместе с живописью и инсталляциями, вместе с поэзией, прозой и музыкой. Это и справедливо: художник должен создавать то, что нужно людям, тогда и он нужен: купят его картину, разойдется сборник его стихов, и появится у него возможность «нормально жить» и писать новые картины, издавать новые стихи. Так же ведь и с любым товаром: спрос определяет предложение. А значит, не только мироощущение художника мы видим воплощенным в холсте, но и мироощущение тех, для кого по-настоящему открыты бесчисленные наши галереи, то есть людей, которые хотя бы потенциально могут платить. А платить могут, как было сказано, уже оцивилизовавшиеся иностранцы и цивилизирующиеся «новые русские», которые, решив проблемы с «Мерседесом» и Багамами, посчитали престижным причаститься к изящным искусствам. А престиж – это, как известно, тоже деньги. Иначе: товар-деньги-товар-деньги-товар-деньги, до бесконечности катится и катится «колесо истории» – неостановимо.

Одно беда: не застыть нам в неподвижности перед картиной на выставке, да так, чтобы ноги отказывались уйти, не твердить нам наизусть стихотворения поэта, когда оно – единственное спасение в случившейся с нами беде. Нет, все, что мы видим и читаем, «интересно», «профессионально», но все же в массе своей – что уж поделаешь? – не искусство. Парадокс: свобода творчества есть, – искусство иссякает. И опять где-то на задворках, вдали от новых галерей и публичных выступлений бродят какие-то нищие чудаки и крапают стихи или рассказы, не мечтая «пробиться» со всем этим скарбом к почтеннейшей публике. Может графоманы, а вдруг среди них и гений? Какой-нибудь «непробивной» Пушкин или Новалис? И нет уже той петербургской интеллигенции, которая выкупила бы его, как некогда Шевченко, из рабства, рабства у мира выгоды и расчета. Будет выгодно поддержать бедолагу – поддержим (ажиотаж вызовет, или престижу придаст), не будет выгодно – «Простите, наш банк благотворительностью не занимается», «Сотрудничать с Вами, извините, нам не интересно». Прямо, откровенно, честно чуть ни с уважением к «непробивному» Новалису.

Впрочем, – любопытная метаморфоза – во всей этой зачастую, наглой прямоте «новых русских» – изобилие эвфемизмов, почти как в речи преступников. Вот и сейчас: «нам не интересно», «это интересное предложение», «мой интерес здесь не учет», «я это просчитал со своим интересом», «а твой интерес – это сколько процентов прибыли?». И уже когда совсем прямо и откровенно, с пылким дружеским доверием: «Знаешь, старина, нам это будет выгодно». При всей прямой и честной ориентации на собственную выгоду – какое-то нутряное, не осознаваемое даже смущение: уж как-то грубо произнести «мне выгодно прокатиться за ваш счет», гораздо «интеллигентнее» (и потому опять же выгоднее) сказать: «наше сотрудничество представляет для меня некоторый интерес». Не знаю, может в подобной «эвфимезации» и укрывается надежда на принципиальную неистребимость в человеке «Божьей искры», но ведь, как уже было сказано в то же время и выгода эта эвфимезация…

Каковы же истоки и последствия самого принципы выгоды, равнение на который спешно осуществляет десятилетиями выстроенный в шеренгу экс-советский народ? И как этот славный принцип соотносится с культурой, призванной, как известно, облагораживать наше победное вхождение в рыночную цивилизацию?

И здесь нам придется оглянуться на истоки этого, чуть не аксиоматического в современном общественном сознании принципа. Оставляя в стороне древности, коснемся лишь Нового времени, точнее, эпохи Просвещения, начавшейся, как известно, с английской философии. Здесь после «Опыта о человеческом разуме» Джона Локка как-то свободно вздохнулось от того, что в мире нет ничего трансцендентного, что мы могли бы достоверно знать и с чем должны были бы обязательно считаться. Внешний же опыт как единственный источник нашего знания неизбежно приводит нас к выводу об ограниченности нашего познания, функционально обусловленного психолого-физиологическими потребностям человеческого организма, вследствие чего место Божественной и Абсолютной Истины благополучно заменяет принцип полезности или выгоды как единственный реальный ориентир разумной жизненной позиции человека. Локк так прямо и пишет: «у нас не будет причины жаловаться на ограниченность сил своей разума, если мы воспользуемся ими для того, что может принести нам пользу) ибо к этому они весьма способны»1. Свободно вздохнулось и от того, что мораль человека при таком подходе не определялась опять же ничем абсолютным, но определялась пользой и выгодой, достигаемой индивидуумом. Человек, как утверждал Давид Юм, обязательно должен делать «различение между тем, что полезно, и тем, что пагубно. И это различение полностью совпадает с моральным различением, истоки которого столь часто и столь тщетно исследовались. Вместе с тем, как считает Юм, для индивида существование общества полезно именно поэтому: «главным источником моральных идей является размышление об интересах человеческого общества» (с.803), и все это при том, что вообще человек, по Юму, от природы себялюбив, властолюбив, агрессивен и архаичен (см. с.775). Думаю, нам уже пришлось убедиться, к чему привели реализовавшиеся на практике в XX веке социальные утопии, сотворенные себялюбивыми и агрессивными натурами, размышлявшими об интересах человеческого общества.

Во всяком случае, именно по этой стезе шло развитие идей, подготавливавших 1917 год. Так называемый «революционный демократ» и убежденный популяризатор позитивизма в России Д.И. Писарев прямо говорил, что «основной принцип всей человеческой деятельности заключается везде и всегда в стремлении человека к собственной выгоде, то есть к тому, что соответствует потребностям его организма. <…> Понимание собственной выгоды, – продолжает Писарев, – есть не что иное, как практический вывод из всего миросозерцания, то есть из совокупности всех взглядов человека на природу, самого себя и на окружающих людей. <…> Высшая точка нравственного развития будет достигнута тогда, когда понимание выгоды сделается безукоризненно верным…»3

Итак, выгода – это то, что соответствует потребностям человеческого организма, и именно этим потребностям подчинена нравственность. Человек, таким образом, – и как индивид, и как млекопитающее – ограничен собственной природой не только в познании мира, но и в определении целей собственного существования.

Весь этот комплекс идей, отрывочные примеры из которого здесь приведены, неизбежно основывается на том убеждении, что сущностной связи человека с другими людьми и природой не существует. Для Писарева «на вопрос: почему данные явления следует одно за другим именно в таком, а не в другом порядке, у него (т. е. у человека) – нет ответа и никогда не будет» (там же, с. 343). Это буквально то же, что писал в свое время Юм: «одно явление следует за другим, но мы никогда не можем заметить между ними связи; они, по-видимому, соединены (conjoined), но никогда не бывают связаны (connected) друг с другом» (Д. Юм, указ, соч., с. 76). Разумеется, ни о какой внутренней связи человека с другими людьми и природой при таком положении вещей говорить не приходится. Весь мир принципиально рассыпан на самодостаточные единичности, и человеку как одной из этих единичностей ничего и не остается, как радеть о собственной выгоде. Именно отрицание всеобщей связи явлений ведет к обоснованию и оправданию эгоизма человека по отношению к обществу и эгоизму человечества по отношению к природе. Социальные и экологические последствия этого эгоизма в наши дни слишком красноречивы и не нуждаются в комментариях. Но важно подчеркнуть, что на любом витке развития скептической философии человек неизменно сводится к своей предметной, (а потому и доступной нашим ощущениям) ограниченности.

Словом, вздох облегчения от разрыва человека с трансцендентным был, мягко говоря, преждевременен: уйдя от сознания Абсолюта и обуславливающейся этим Абсолютом ответственности человек вместо ожидавшейся свободы попадает в рабство своей вещистской, предметной изолированности. Принцип выгоды, при всей его кажущейся реальной и земной обусловленности, неизбежно оставляет человека в положении внутренней раздвоенности и неудовлетворенности: при всем, даже счастливом стечении обстоятельств, благодаря которому принцип выгоды оказывается результативным, человек на этом пути не обретает ощущения смысла собственной жизни. Даже наоборот, чем достижимее власть и богатство как самоцель (а принцип выгоды принципиально распространяется только на эту сферу жизни), тем тоскливее он вспоминает о своем наивном, но каком-то лучезарно-чистом детстве, о своей так и не сбывшейся когда-то мечте. И глушит эти непрошеные воспоминания водкой, наркотиками, жестокостью, обороняясь от себя же китайской стеной непробиваемого цинизма, вымещая эту свою несостоятельность на близких и дальних, трагически ощущая деградацию собственной личности. «Эмпиризм, – утверждал еще Кант, – с корнем вырывает нравственность в образе мыслей, <…и> приводит человечество к деградации»4.

Но если это так, является ли он частью человеческой культуры? Разумеется, да. Если культуру принимать как собрание без разбора вообще всех текстов. Можно ли в самом деле вывести за грань культуры Ницше или тех же Локка, Юма или нашего загадочно утонувшего на мелководье Писарева? Не разумней ли говорить о «противоречивости культурного развития человечества»? Не легче ли вместе с «постмодернистами» отказаться от притязаний на некую определенность Истины, усматривая в ней зерно насильственного тоталитаризма? Не гуманней ли вообще возвести в абсолют сомнение в правильности нашего отношения к жизни? Но тогда и «Mein Kamf» – элемент культуры, тогда и Бабий Яр или ГУЛАГ – свидетельства противоречивости культурного развития… А если все-таки нет, то как определить внешние границы «культуры и некультуры»? Скажем, фашизм – это антикультура, а теории, сделавшие его возможным, – все же культура? То есть культура порождает одинаково и зло и благо? Но тогда – в чем сущность самой культуры, которая всегда понимается именно и только как благо! Думаю, во всяком случае, культура – это не емкость с «достижениями человечества», ибо для того, чтобы отделить «достижения» от их противоположности, уже нужно иметь возможность ценностной ориентации, то есть некий опыт культуры. Потому культура может быть определена не как набор книг, картин, концертов, театров, а как принцип человеческой жизни, направленный на становление ощущаемой либо уже осознаваемой нами положительной смысловой основы всего видимого и невидимого мира. Точно так же, как язык есть процесс результата смыслополагания (сигнификации) в нашем сознании, культура есть процесс и результат сигнификации в нашей деятельности. И потому существует степень освещенности культурой любого жизненного факта, в то числе и любого произведения, философского, научного или художественного в том числе и у Локка, и у Ницше.

Сущность никогда не оставляющего нас процесса познания или освоения мира – в нахождении точки тождества познающего и познаваемого, момента различимости – неразличимости Я и не-Я. Но тенденция к тождеству Я и не-Я есть преодоление нашей замкнутости в эмпирически достоверном корпусе нашего тела, есть выход в сферу отрицаемой эмпиризмом сущности и Я, и того, что это познает, есть, в конечном итоге. Сущность любви и заключается именно в осознании и реализации тождества основы нашего Я и не-Я, заключается в выходе человека за пределы самодостаточности собственной индивидуальности. Таким образом, сам процесс познания, сопряженный с любовью к познаваемому, обусловливает наше осознание единства мира, сущностной связи вещей и наличие в миреабсолютных ценностей, реализация которых в жизни и есть культура.

Здесь и проясняется принципиальная противоположность принципа выгоды сущности человеческой культуры. Принцип выгоды, прежде всего, предполагал как цель некое приобретение, любовь и культура предполагают – самоотвод «Выгодная любовь» – просто абсурдное словосочетание: там, где начинается выгода, заканчивается любовь, и наоборот. Вместе с тем приобретение как самоцель лишает нас ощущения смысла, который может быть дан исключительно культурой как принципом мироотношения, и напротив, смысл жизни становится ощутимым при нашей самоотдаче человеку, делу, всему миру.

Современная западная цивилизация, выросшая в огромной степени на идеях Просвещения, продемонстрировала на практике все возможности общества, основанного на принципе выгоды. Это, конечно же, интенсивный экономический рост и, следовательно, рост благосостояния людей, это безусловно ухоженность быта, это тщательнейшая разработка юридических норм жизни и вместе с тем – это острейший дефицит душевного общения, дефицит бескорыстия, дефицит любви. Экономическое благо (к которому так быстро привыкаешь), как выяснилось, не способно заменить человеку ощущение смысла, а люди живы ведь именно сопричастностью смыслу. Прагматизм, определяющий сознание западного человека, разрушает само основание человеческой личности, его непосредственное, «детское» начало, несущее нашему сознанию истинные благо и свет.

Впрочем нам, «истоталитарившимся» за многие столетия и изголодавшимися по свободе и достатку эти может досадные, но вроде бы малосущественные подробности – не помеха всем своим существом стремиться на Запад, либо, напротив, устраивать Запад у себя дома. И рождается иллюзия кардинальной перемены всего.

Между тем, очевидно, что ни что иное, как именно идеология Просвещения, с ее решительным отвержением абсолютных ценностей и вообще трансцендентного прямо породила и советский тоталитаризм, в лоне которого мы выросли, в конечном итоге чуть ни доведшие до уничтожения жизни на Земле. «Две системы» – всего лишь две ветви одного довольно ядовитого дерева, и наш героический прыжок с ветви на ветвь – увы! – не несет в себе никакого спасения. Принцип выгоды, пронизывающий своим ядовитым соком нашу цивилизацию, ничего не принес и не принесет нам, кроме духовного рабства.

Не уповать на «вхождение в рынок» как на глобальную панацею от всех зол, не предаваться политической суете, пронизанной тем же принципом выгоды, а обернуться к себе подлинному, к единственной ближайшей для каждого реальности, и в сопряжении себя с окружающей жизнью руководствоваться культурой как принципом смыслополагания в нашем мире. Это единственный путь утверждения собственного достоинства, это единственный путь прирощения в мире добра, и, следовательно, выявления глубинного смысла всего исторического процесса.

Литература

1 Дж. Локк. Избр. филос. соч. в 2-х тт. – Т. 1. – М., 1980. – С. 73.

2 Д Юм. Соч. в 2-х тт. – Т.2. – М., 1966. – С. 278.

3 Д. И. Писарев. Исторические эскизы. – М., 1989. – С. 445, 446.

4 И. Кант. Соч. в 6-ти тт. – Т.4(1). – М., 1965. – С. 395–396.

Жизненная установка человека и цивилизационный процесс[3]

Наше обыденное сознание внушает нам вещь, казалось бы, совсем очевидную. А именно: жизнь каждого человека подчинена социально-историческому процессу, изменить который он не в состоянии. Все мы так или иначе гребцы на галере истории, и наша роль – независимо от личных устремлений и амбиций – ничуть не завиднее роли рабов в языческих империях.

Единственное, что нам дано – это в силу своих сил и возможностей постараться постичь законы цивилизационного процесса, чтобы на основании знания этих самых законов понять историческое настоящее и попытаться прогнозировать историческое будущее.

Иными словами, обыденное сознание представляет мне, субъекту, цивилизационный процесс как объект. И объект этот есть для меня не что иное как Рок, так что рассуждать о какой-либо независимости от него – дело заведомо пустое и легкомысленное. И все наши «борцы за новую жизнь», и все наши «творцы истории» жили и живут все с тем же сознанием своей подчиненности историческому процессу, видя, правда, себя его прогрессивным орудием. Словом, восприятие цивилизационного процесса некоей объективной данностью есть не что иное, как признание полной социальной детерминированности человека.

Однако галеры, несмотря на все старания поборников «гражданской религии» (Руссо), принципиально не могут превратиться для человека в райские кущи: человек не может физически существовать без реального ощущения смысла, а смысла бесконечное взмахивание тяжелым веслом не дает. Смысл дается ощущением собственной внутренней свободы, той «тайной свободы», о которой говорили Пушкин и Александр Блок, и которую не подменишь любой, даже самой благостной и желанной, свободой общественной жизни.

Так мы сталкиваемся с противоречием: обыденное сознание заявляет о нашей безусловной подчиненности социуму, во всем его историческом развитии, частью которого мы ведь и в самом деле являемся, но что-то в нас упорно сопротивляется этой нашей полной подчиненности современной цивилизации. И мы либо 1) совершаем насилие над собой, пытаясь полностью адаптироваться к «законам игры», принятым в обществе (обычно это приводит лишь к сознанию собственной раздвоенности и попыток ее иллюзорной компенсации – от алкоголизма и наркомании до возможности преступлений и жестокости), либо 2) опять же совершаем насилие над собой, подчиняя себя той или иной социальной утопии, нередко доводя себя до фанатизма и все той же жестокости, нисколько, впрочем, не приближаясь к осуществлению заложенной в нашем существе свободы и все так же шаг за шагом теряя ощущение смысла собственного существования, либо 3) мы гордо противопоставляем себя вообще всей социальной жизни как таковой и добровольно становимся, как это было в молодежном движении 60-х, изгоями в обществе. Но неестественность последнего состояния сказывается особенно ощутимо, и к середине жизни осуществляется «возврат в общество» – все с тем же ощущением внутренней неудовлетворенности и разнообразными иллюзорными компенсациями этой неудовлетворенности собой и всем миром.

Думаю, что у нас нет иного выхода, как преодолеть само это наше обыденное сознание, которое, основываясь на внешнем опыте и доверяя исключительно внешнему опыту, жестко противопоставляя мое Я социуму в его историческом развитии, так или иначе полностью его социуму и подчиняет. Нам придется признать неизбежность учета также внутреннего опыта человека, прежде всего обнаруживающего сущностную связь человека и мира, в том числе и мира социального, во всем его историческом развитии. И тогда окажется, что для меня – субъекта – цивилизационный процесс не является отделенным и насильно меня себе подчиняющим объектом. Ведь в любом слове моем, в любом жесте и взгляде, в любом чувстве и любом ощущении прежде всего и после всего явствует сущностная связь так называемого «субъекта» и так называемого «объекта». Шеллинг как-то замечательно сказал: «Для меня существует сначала связь, а потом отдельная вещь». Прекрасно об этом сказал также П. А. Флоренский: «Слово есть познающий субъект и познаваемый объект, сплетающимися энергиями которых оно держится».

Эти энергии сплетаются, повторяю, не только в вербальном языке человека, но и в языке жестов и просто в разнообразных чувствах и ощущениях, то есть во всем нашем процессе познания мира, познания, которое не может быть отделено от всей нашей жизнедеятельности.

Внутренний опыт человека – как нечто невыявленное в «мире видимом» – перестал учитываться у последователей Джона Локка, сразу же, во второй главе своего «Опыта о человеческом разуме», заявившего, что «душа не содержит в себе никаких врожденных принципов» и что, следовательно, человек есть просто tabula rasa, т. е. та чистая доска, на которой общество может начертать, что угодно.

Это постренессансное исключительное доверие одному только «миру видимому» и внешнему опыту привело к ложному постулированию принципиальной возможности беспредельного воздействия на человека, скажем, возможности «воспитать его счастливым», приковав к тем или иным галерам. (Да что человека! «Народный академик» Лысенко, как известно, и пшеницу воспитывал). Исключительное доверие одному только миру видимому неизбежно привело, кроме того, и к постулированию принципиальной ограниченности человеческого познания, вследствие чего критерий истинности («Что есть истина?» – как мы знаем, восклицал еще Понтий Пилат) сменился критерием полезности (Дж. Локк, Д. Юм), причем «полезность» эта определялась потребностями выживания человека как сугубо физиологического организма (Руссо). Словом, не что иное как отрицание трансцендентного дало начало истории умозрительных и реализующихся на практике социальных утопий, унесших миллионы и миллионы жизней, развративших и развращающих сознание миллионов и миллионов людей.

Что же явилось причиной сведения универсума (или как немцы говорили, Alles) к миру, данному нам в непосредственных ощущениях, т. е. к «миру видимому»?

Думаю, дело здесь в том, что осознание внутреннего опыта как реальности не дается одним умозрением, но дается человеческой деятельностью, сопряженной с ощущением высшего смысла собственного существования и смыслом существования всего универсума, то есть деятельностью, сопряженной со сферой, осознаваемой нами как сфера безусловных ценностей. То есть дается культурой, ибо культура есть, по сути, не что иное, как принцип человеческой жизни, направленной на становление ощущаемой только, либо уже осознаваемой нами положительной смысловой основы всего видимого и невидимого мира. Именно культура определяет возможность идентификации человека с самой сущностью мироздания. Как это сказано у Фета,

И так прозрачна огней бесконечность

И так доступна вся бездна эфира,

Что прямо смотрю я из времени в вечность

И пламя твое узнаю, солнце мира…

Человеку доступна бездна эфира, уже не ощутима преграда, сковывающая душу в ее отъединенности от самой сути мироздания, и человек не познает ее как некий отстоящий от него «объект»», а узнает ее. Узнает, поскольку и во всей будничной своей жизни ощущает присутствие этого высшего смысла нашего бытия как неотъемлемое свойство и своего Я, и всего того, что он полагает как не-Я.

Но, повторюсь, все это дается при одном единственном условии, что, как сказал Пастернак, «душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь». Человеку же дана свобода либо осуществлять этот труд, либо поддаться искушению душевной лени и «легкости в мыслях необыкновенной», что отражено, например, и в современном утвердившемся и пришедшем к нам с Запада сленге: «нет проблем» или «у меня проблемы», где «проблема» как таковая, вообще «проблема» понимается как нечто изначально нежелательное и, следовательно, идеальной видится жизнь без проблем, эдакая легкая прогулка сквозь горы удовольствий и неомраченности. Человеку дана эта свобода выбора, но дано и ощущение должного, и если он попадает в противоречие должного и искусившей его «легкости необыкновенной», перед ним опять выбор: преодолеть или оправдать этот свой сон души. В последнем случае, пытаясь снять мучительное противоречие должного и действительного в себе самом, он и ставит под сомнение или даже страстно отрицает (как Ницше) реальное существование высших жизненных ценностей, а заодно и убеждает себя верить лишь внешнему опыту и использовать свой разум в «пределах его возможностей», сводимых якобы только к обслуживанию физиологических потребностей человека.

XX век, – может быть, в этом и заключается его исторический смысл – продемонстрировал на практике, чего стоят просветительско-утопические теории прошлого и настоящего, чего стоит жизненная установка человека на беззаботную безответственность и приверженность простым ощущениям в ущерб жизненному творчеству. Парадигма же третьего тысячелетия прямо зависит от парадигмы каждого человека, ибо цивилизационный процесс все же не языческий Рок, и связь его с человеком, по крайней мере, двусторонняя. И потому, в наших силах осуществить выбор: быть рабом на галерах истории, либо свободным человеком, сознающим смысл собственной жизни, точнее, собственного жизненного творчества, основанного на данном нашим внутренним опытом знании непреложных ценностей этого мира. Причем свобода человека – в соответствии положительной сущности мира, рабство – в волюнтаризме в «человекобожии» и столь бесплодных, сколь и трагических попытках его теоретического обоснования и его практической реализации.

Потому вряд ли имеет смысл прогнозировать парадигму цивилизации третьего тысячелетия, то есть, основываясь на историческом опыте, рассуждать по аналогии о будущем. Ведь аналогия не есть доказательство. Кроме того, это «прогнозирование» снова возвращает нас к той субъект-объектной оппозиции, в которой история обернется самой-по-себе и самой-для-себя существующей галерой, принципиально лишающей нас возможности достойного и осмысленного существования.

Потому необходимо проектировать парадигму цивилизации третьего тысячелетия, то есть, основываясь на раскрываемом в самопознании понимании должного, строить собственную жизнь в соответствии с этим пониманием и тем самым определять не только собственное существование, но и в той или иной степени существование цивилизации третьего тысячелетия, цивилизации, которая, пережив страшный опыт XX века, может быть, перестанет быть антиподом культуры, но окажется ее социальной реализацией. Очень хочется в это верить, но ведь и в самом же деле, даже во внешнем опыте и даже в ощущениях явно (не говоря уже об опыте внутреннем), что «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин I, 5). Не обнимет его и в третьем тысячелетии, принципиально не может его объять: такова уже природа света, дающего жизнь, познание, любовь, смысл.

Набег язычества на рубеж веков[4]

Кажется довольно странным рассуждать о язычестве в конце XX века, да еще и констатировать его «набег» в нашу просвещенную современность. Это ведь когда-то, давным-давно, в незапамятные времена, поклонялись Перуну, Зевсу или Вотану. Из тех странных времен дошли до нас мифы, легенды и сказки, сохранились также – и то не полностью – своеобычные обрядовые действия, в которых усматриваются характерные черты того или иного этноса. Все это достояние мифологов, этнографов и фольклористов. История, одним словом. С другой стороны, именно сейчас произошла беспрецедентная актуализация истории. Мы спохватились, что чуть не стали манкуртами, способными умерщвить собственную мать, и дружно заговорили о «духовном возрождении», о «родных истоках», о религии. Отстраиваем храмы, освящаем дома и офисы, крестим детей, венчаемся, отпеваем умерших. «Духовное возрождение», таким образом, теперь видимо, осязаемо, оно – явно.

Впрочем, как верно писал в «Русской мысли» Д. Лекторский, под «духовным возрождением» «можно понимать все что угодно, в зависимости от того, что стоит за словом «духовное» и что имеется в виду под «возрождением»»1. Скажем, явный признак «духовного возрождения» – публикация ранее забытых или ранее запрещенных книг, хотя трудно сказать, являлось ли бы свидетельством этого процесса присутствие на книжных прилавках широкого ассортимента литературы немецкого фашизма. Хотя и фашизм – это тоже, к сожалению, наша история.

Дело, следовательно, не просто в истории как таковой: духовное возрождение должно опираться на те интенции исторического процесса, которые представляют собой определенные ценности, соотносящиеся с нашим сегодняшним пониманием духовности. Мы просто не в состоянии в процессе наших исторических размышлений каким-то чудом совсем забыть о самих себе, чтобы затем вновь добраться до нашего сегодняшнего самосознания – сквозь все века существования человечества. Ведь мы «здесь и сейчас» воспринимаем и осознаем эти века, причем из всего немыслимого по своему объему массива исторической информации, уже отобранной и структурированной в исторических источниках, мы опять же отбираем, структурируем и, разумеется, интерпретируем все то, что нам представляется наиболее важным. И сам этот путь отбора, структурирования и интерпретации основан на наших теперешних представлениях о человеке, обществе и мире, то есть на реальной жизненной философии человека, занявшегося историческими штудиями. Потому, когда посмеивались, что «у нас страна с непредсказуемым прошлым», имели в виду разнонаправленность официозного толкования истории, а вовсе не историю как таковую. Но здесь подразумевался и произвол толкования исторических фактов и произвольное их структурирование, то есть подразумевался субъективизм исторической интерпретации.

Что же делать? С одной стороны свободное и личностное отношение к истории неизбежно, с другой стороны оно на каждом шагу оборачивается субъективизмом, даже субъективизмом официозным, подминающим под свои прагматические и сиюминутные цели любые исторические свидетельства. Впрочем, дело здесь не в специфике истории как науки: все в этом мире мы воспринимаем личностно, и этот факт даже привел многих знаменитых философов прошлого к выводу о принципиальной непознаваемости окружающего нас мира, в том числе, разумеется, и самих себя как части этого принципиально непознаваемого мира. Все это естественным образом ведет к осознанию абсурдности самого познания, абсурдности осознания этой абсурдности, к абсурдности мира вообще и абсурдности самой абсурдности осознания абсурдности, то есть к принципиальному отказу от осознания как такового, так что единственное, что нам остается, – это посильное удовлетворение своих физиологических потребностей, чему и может вроде бы служить наша способность мыслительной деятельности. Говорить в этом контексте о каком-то «духовном возрождении» и вообще о «духовности» – просто бессмыслица.

Мы этого делать и не станем, ибо и вообще контекст скептической философии основан на представлении о человеке как об абсолютном индивидууме, где его физическая индивидуальность («неделимость») обусловливает и его духовную единичность. В этом контексте и вообще ни о чем говорить не надо, так как никто не услышит, то есть каждый поймет абсолютно по-своему, впрочем, в этом контексте и говорить-то ничего нельзя, поскольку сам язык (поверх факта его реального существования) просто невозможен.

Единственный у нас выход: отрешиться от абсолютизации нашей столь своеобычной индивидуальности, то есть признать, что при всей нашей замечательной неповторимости, есть в нас и нечто тождественное людям и миру и что, следовательно, функция нашей мыслительной деятельности заключается в соответствии этой деятельности точке неразличимости нашего Я и всего мироздания. Возможность познания и его смысл даны, следовательно, представлением о человеке как органической части универсума и исключаются, если мы признаем человека отторгнутым от целого и любой его части, признаем самодеятельность его человеческого существа.

А значит, и сущность исторического процесса может быть нам дана только через осознание нашей внутренней причастности миру, через эту «точку неразличимости» Я и не-Я, через то, что привносит совершенно необходимое для нашей жизни, в том числе и для нашего физического существования, начало – через ощущение смысла. Потому, когда мы – независимо от любых интерпретаций – обращаемся к истории, этим самым мы уже утверждаем наличие смысла исторического процесса, который соотносится со смыслом жизни человека как такового и, следовательно, со смыслом Бытия, в любом его проявлении.

Словом, личностная интерпретация истории, неизбежная сама по себе, не исключает возможности подлинного познания, но всегда обусловлена самосознанием человека и предполагает определенную свободу, а следовательно, и ответственность за свою концептуальную и фактическую наполненность. А значит, и исторический ракурс «духовного возрождения» основывается не столько на самой по себе истории, сколько на личностной интерпретации истории, которая в определенной мере социально и исторически же обусловлена, но ответственность за которую – по причине данной человеку свободы – всегда несет сам историк.

Во всяком случае Галина Лозко, будучи председателем Общества украинских язычников «Православ’я», этой ответственности не бежит, но издает журнал «Сварог», выступает на конференциях, принимает «диаспорных» язычников и т. д. Опять же явно «духовное возрождение» как возможность высказывать и популяризировать свои взгляда и взгляды своих единомышленников. И это в самом деле реальное достижение сегодняшнего дня, которое необходимо всеми средствами поддерживать и развивать.

Надо сказать, что принцип свободы вероисповедания, свободы слова и свободы информации основывается не только на готовности Вольтера отдать свою жизнь за возможность высказаться своему непримиримому оппоненту, но и на вполне официальных международных юридических документах, скажем, на принятой 4 ноября 1950 года Конвенции о защите прав человека и основных свобод (статьи 9,10) или принятой 26 мая 1995 года Конвенции СНГ о правах и основных свободах человека (статьи 10, И). И «Сварог» совершенно естественно опирается и не может не опираться на эти юридические отподобления процесса «духовного возрождения» человека. Заметим только, что международное гуманитарное право вообще и упомянутые конвенции в частности относятся к человеку как таковому, независимо от его пола и возраста, национальной, классовой или конфессиональной клановости. То есть, основаны они на взгляде, привнесенном в мир христианской цивилизацией, которой «Сварог» и объявляет войну.

«Нині, – читаем мы в передовице, написанной самой Г. Лозко, – коли прогресивна частина людства зрозуміла, що християнські цінності не виправдали сподівань на покращення людства, коли людство постає перед загрозою екологічної катастрофи, згадали про багатовіковий досвід своїх предків. Нині відродження природних релігій відбувається саме на грунті етичних культур. Це закономірний еволюційний процес. В 1996 р. створена Європейська асоціація природних релігій, засновано й діє 90 громад нацюнальних релігій в різних країнах світу»2.

Не правда ли замечательна здесь родная фразеология, введенная в свое время в оборот идеологами Коммунистической партии: «прогресивна частина людства зрозуміла», «цінності не виправдали сподівань» и т. п.? Но главное – дух высказывания: бездоказательность, демагогия, решительность и, вместе с тем, лукавый кивок на Европу. В самом деле, почему «християнські цінності не виправдали сподівань на покращення людства», если – как минимум – все же «работают» те самые конвенции, которые дают возможность, в частности, существовать этому самому Обществу украинских язычников, да еще и издавать свой журнал? В какой мере угроза экологической катастрофы связана собственно с христианской идеологией? Где доказательство того, что возникновение этнических религий – это закономерный эволюционный процесс? То, что этот процесс, наряду со многими другими процессами, наличествует – факт. Но каково содержание этой «закономерности»? Ответов, разумеется, нет, но привычный с «застойных» времен псевдоэмоциональный пафос утверждения ничем не подтверждаемых догм, явно рассчитанных на «среднего читателя», наличествует.

Конечно же, обо всех этих рудиментах тоталитарного сознания в новой (т. е. хорошо забытой старой) упаковке можно было бы не упоминать – мало кому что нравится, если бы этот самый «Сварог» не декларировал принципы, широко распространившиеся также и среди людей, считающих себя причастными к христианской культуре.

Собственно не принципы, а принцип и его естественные производные. Этот принцип прямо вытекает из самого понятия «язычество», которое ничего иного не выражает, кроме «принципа народов»3, именно в этом смысле его употребляет и современная наша язычница Г. Лозко, которая специально оговаривает: «Термін язичництво – нейтральне слово, прийняте не тільки в науці, воно зафіксоване в писемній пам’ятці! – Велесовій Книзі і немає негативного забарвлення. Язик – давньослов’янське народ, тобто сучасне етнос, нація»4. Именно на основании своей сущности ограниченно-национальной религии язычество противополагается трем мировым религиям: буддизму, христианству и исламу, которые, как пишет Лозко, «виявилися ворожими і руйнівними для етнічних релігій». Смысл возрождения язычества поэтому видится в том, что оно способно явить собой «ідеологічне підґрунтя самозбереження українського етносу»5, причем, как считает автор, язычество обладает для этого необходимой самодостаточностью.

Конечно же, все это диаметрально противоположно христианству, где все человечество представляется единым организмом, что породит позднее «органическую теорию романтизма» и диалектику как методологию нашего познания мира, или герменевтику как теорию нашего миропонимания. Вот как пишет об этом Апостол Павел в Первом послании к коринфянам: «…все мы одним Духом крестились в одно тело. Иудеи и Эллины, рабы или свободные, и все напоены одним Духом. Тело же не из одного члена, но из многих. Если нога скажет: я не принадлежу к телу, потому что я не рука, то неужели она потому не принадлежит к телу? И если ухо скажет: я не принадлежу к телу, потому что я не глаз, то неужели оно потому не принадлежит к телу? Если все тело глаз, то где слух? Если все слух, то где обоняние? Но Бог расположил члены, каждый в составе тела, как Ему было угодно. А если бы все были один член, то где было бы тело? Но теперь членов много, а тело одно. Не может глаз сказать руке: ты мне не надобна; или также голова ногам: вы мне не нужны. Напротив, члены тела, которые кажутся слабейшими, гораздо нужнее, и которые нам кажутся менее благородными в теле, о тех более прилагаем попечения; и неблагообразные наши более благовидно покрываются, а благообразные наши не имеют в том нужды. Но Бог соразмерил тело, внушив о менее совершенном большее попечение, дабы не было разделения в теле, а все члены одинаково заботились друг о друге. Почему, страдает ли один член, страдают с ним все члены; славится ли один член, с ним радуются все члены»6.

Принцип язычества заявляет себя как гипостазирование своего народа и своей нации. Принцип христианства – в сознании взаимосвязи и взаимодополнительности всех наций – «Иудеев и Эллинов» и вообще всех людей. Причем эта взаимодополнительность требует осуществления действенной любви ибо «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или символ звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто»7. Напротив, «моральні норми язичника-рідновіра відображують насамперед національні цінності й пріоритети: любов до свого Роду і Народу, Мови, Звичаїв; працьовитість, активна позиція в житті, почуття господаря на своїй землі, взаємоповага між представниками свого і сусідніх народів, але водночас – і людська гідність, відпорність всьому ворожому, засудження рабства й зверхності, чужопоклонства, неприпустимість зради»8.

Здесь как-то не очень понятно основание «взаимоуважения между представителями своего и соседних народов», впрочем, тут же оговариваемого как «отпор всему чужому», на чем, вероятно, и зиждется представление наших язычников о «человеческом достоинстве». Но все дело в том, что в приведенном «моральном кодексе» язычников есть своя глубокая и по-своему выстраданная правда.

Конечно же, человеку вполне естественно идентифицировать себя со своей семьей, так что для каждого нормального человека чувство родства к своим предкам, дальним и близким, естественно и неоспоримо; «любовь к отеческим гробам» (А. С. Пушкин) – это и в самом деле свидетельство той «духовности», которую сейчас приходится возрождать. Однако гипостазирование этой идентификации человека и его рода, т. е. возведение ее в абсолют человека духовно ослепляет: он знает себя в своем роде, и только. Другой род ему чужд и враждебен. Монтекки и Капулетти до гибели своих детей, при всей своей внешней отнесенности к христианству, были настоящими язычниками.

Не очень понятно в «моральном кодексе» наших новых язычников выражение «любов до свого Роду і Народу», то есть прописные буквы в словах «Род» и «Народ» понятны. Не понятен союз «і»: как может человек, гипостазировавший тождество своего Я и своего Рода, подняться до собственной идентификации также и с тем, что стоит над этим Родом, то есть с Народом. Будет ли он предателем своего рода, если, кроме того, полюбит и весь народ, состоящий из многих и многих родов? Либо можно все-таки, не утрачивая своей любви к роду, любить также и «народ, мову, звичаї», то есть все то, что являет собой общность более широкую, чем свой род? Судя по тому, что язычница Галина Лозко употребляет сочинительный союз «і», и таким образом слова «Род» и «Народ» становятся у нее однородными членами предложения, можно любить одновременно и род, и народ. Иначе говоря, любовь к своему роду не исключает, а даже, судя по всему, предполагает и любовь к своему народу. И с этим невозможно не согласиться. Здесь – полная правда и даже настоящая диалектика.

Впрочем, в этнической религии, этнической философии и этнической идеологии на этом вся диалектика и вся правда обрываются в пропасть. В самом деле, почему, любя своих близких и свой род, можно любить также и народ. Но, любя свой народ, уже нельзя любить и вообще людей, и это уже будет «чужепоклонством» и «предательством»? Почему возможно преодоление идентификации человека с родом, но уже невозможно преодоление идентификации человека с народом, расой и даже вообще человечеством? Почему в этом пункте рождается непримиримость вражды и ненависти? Не предать, не утратить своего… И потому это «свое» – вне сравнений и, следовательно, вне всякого контекста, оно вынуто, изолировано, замуровано за крепостными стенами, упрятано от «чужих». И… благополучно разлагается в этой своей неестественной и внеприродной изоляционности. Крепостная стена возрождаемого язычества ничуть не лучше «железного занавеса» тоталитарного государства.

Принцип язычества – в сведении бесконечного к предметному и конечному, в чем, безусловно, выражается слабость нашего духа и принципиальное отсутствие веры. Как обратилась однажды М. Цветаева к Христу: «Докажи, тогда поверим». Когда мы верим своим ощущениям, констатирующим наличие предмета, более, чем своему духу, констатирующему наличия Смысла мироздания, – это и есть язычество. Если можно креститься перед иконой Богоматери, зная, что сама икона – лишь символ, являющий духовную определенность и бесконечность Смысла (иконоборцы все же неправы), то языческий идол исключает эту стоящую за ним бесконечность: он сам по себе, в своей предметной самодостаточности требует поклонения и человеческих жертв. Он реален, поскольку его можно увидеть глазами и дотронуться до него рукой. Ощущения, а не бытие Духа доминируют в самоориентации язычника: то, чего нельзя пощупать, осознать как материальную конечность – недоказуемо, его для нас нет, оно – выдумки досужего сознания человека, его фантазии и его самообман. Скептицизм в мировоззрении людей и в истории человеческой мысли, от Локка и Юма до Маркса и даже новейших позитивистов, – вся скептическая составляющая духовного развития человечества, все это не что иное как шлейф уходящего в праисторию языческого самоощущения человека.

Более того, разрушение естественной взаимосвязи вещей и явлений через гипостазирование той или иной составляющей нашего мира, то есть принцип языческого и вполне дикого мировосприятия, есть также принцип существования и внутреннего разложения любого тоталитарного общества. Оно, не смотря на всю свою видимую мощь и слаженность, неизбежно разрушается в самой своей сердцевине именно по причине изначальной и принципиальной своей неестественности, то есть из-за своего волюнтаристского и самонадеянного противостояния всеобщему принципу мироустройства.

Так, собственно, и уничтожились как бы сами собой мировые империи; варвары, как и любая внешняя сила, могли лишь завершить этот внутренний процесс «полураспада». Идея самодельной государственности осуществима лишь на время. Человек же, в силу своей естественной едино сущностности миру, так же бесконечен, как и сам мир, частью которого он является. Потому сведение бесконечного (человеческой сущности) к конечному (раз и навсегда организованному социуму) возможно исключительно через насилие. Исторический опыт язычества должен ведь чему-то нас научить. Наши новоявленные язычники постоянно в своем «Свароге», «шануючи світлий розум» сошедшего с ума Ницше^9 и предостерегая против «загальної зомбізацїї людей напередодні святкування 2-тисячоліття «народження Христоса»10, все же по-своему последовательны и откровенны, когда противопоставляют государственность самой сущности христианства: «Але немає жодної «християнської держави, – пишет некто «проповедник Світояр», – яка б жила за законами Ісуса Христоса або заповідями Нового заповіту. Ці уряди добре розуміють, що така держава дуже швидко припинила б свое існування»11. Конечно же, он уверен, что это удар по христианству. Для него непреложна «языческая идея абсолютного государства» и «принципы цезарепапизма, заимствованные нами у греков и уже погубившие Византию» (Вл. Соловьев)12. Здесь все откровенно, понятно и мерзко.

Иное дело тайное язычество «национал-православия», поставившее своей задачей «возрождение (опять «возрождение»! – С.Б.) Православной российской державы, наследующей дореволюционной Российской империи (вплоть до восстановления монархии). Такое возрождение, – констатирует Д. Лекторский, – предполагает активное противостояние всем «западным ценностям», которые рассматриваются как чуждые духовным и социальным основам «русского бытия»13. Это самое «национал-православие», с соответствующим уточнением слова «национал», весьма широко распространилось во всем восточнославянском мире. Опять же «возрождается духовность» в виде попранных при Советской власти народных традиций и верований, на сей раз как бы соотносящихся с христианством.

Но на самом деле это – закамуфлированное под христианство язычество: все тот же приоритет национальных ценностей, вся та же идея самодельной государственности. Все то же отсутствие за всем этим живого человека как безусловной ценности нашего мира. Да, по сути, и отсутствие ценностной характеристики самого окружающего нас мира, который как-то сузился до корпоративных интересов людей, способных идентифицировать себя с миром в диапазоне от рода и клана до нации.

В позапрошлом выпуске «Русской мысли»14 в статье Михаила Ситникова, посвященной общественной организации «Союз православных граждан РФ», читаю о главной цели этого сообщества: «изменить политический строй России в соответствии с идеей национальной и религиозной исключительности русской нации и православия». Читаю о необходимости «бороться всеми доступными средствами» со всем, что направлено против становления русского этнократического общества», которое, разумеется, должно иметь при себе «орган нравственного контроля, формируемый Русской православной церковью при Правительстве Российской Федерации». И конечно же, в СНГ считают, что основой государственной политики страны должен быть приоритет «национальных интересов России».

До боли знакомая картина, не правда ли? Этакое соединение «патриотизма», «возрожденной духовности» на сей раз в виде «православия» и той самой «нравственности», которую следует блюсти полицейскими мерами, и, конечно же, – «национальные интересы», которые – превыше всего.

Так вот, весь этот комплекс мыслительных установок, древний, как языческие времена, – решительно противостоит и духовности, и нравственности, и религиозности, и вообще самой сущности культуры, но являет собой дикость в ее откровенно биологическом измерении.

В самом деле, как известно, в самом термине и понятии «культура» заложена система ценностей, которая приводит нас к ощущению, переживанию и жизненному воплощению того высшего Смысла, вне сферы которого невозможна сама наша жизнь. Культура – это не собрание книжек, холстов и зданий, а принцип человеческой жизни, направленный на становление ощущаемой и все чаще – слава Богу – уже и осознаваемой нами положительной смысловой основы всего видимого и невидимого мира. Этот принцип может быть реализован буквально во всех сферах деятельности человека, от бытовой до отвлеченно интеллектуальной. Потому та или иная книга может либо быть явлением культуры, либо быть им лишь в какой-то своей части, либо вообще им не быть: ее предметное существование еще недостаточно, чтобы отнести ее к сфере культуры. То же можно сказать и о спектакле, и о картине или стихотворении, то же можно сказать и о прожитом дне или целой жизни, о наших отношениях с окружающими, – буквально обо всем, что является проявлением человеческой активности. Если слово есть некий результат смыслополагания в нашем сознании, то культура есть некий результат смыслополагания в нашей деятельности.

Отличительная черта русской культуры – в ее жизнетворчестве, в ее неразрывности с самыми последними вопросами бытия и самыми страшными проблемами жизнеустройства, и потому она в лучших своих образцах – великое творение духа и человеческой культуры. Здесь писатель – не профессия, а до конца состоявшаяся в творчестве жизнь, со всей ее онтологической и социальной трагедией. Не казаться, а быть, возможно, главный принцип писателя в России XIX, да и XX века. Но ведь сама предельная воплощенность всего человека в творчестве всегда шире и глубже сферы его социальной, национальной, конфессиональной или какой-либо иной самоидентификации, бытие человека всеохватнее его атрибутивности, отсюда и мысль Достоевского о всемирности русской души. Впрочем, имея в виду Гете или Шеллинга, можно с той же определенностью сказать и о всемирности немецкой души, имея в виду Данте – о всемирности итальянской души и т. д. Не творчество подлинного художника входит в сферу его национального самосознания, а напротив, его национальное самосознание является одним – и не всегда самым главным – атрибутом его творчества. Так уж случилось, что более чем где бы то ни было в Европе, социально зависимый русский писатель в творчестве своем взрывал эту социальную и всякую иную свою атрибутивность и входил в сферу взаимоотношений «человек-мир», не уничтожая, но выходя за пределы также и своей национальной самоидентификации.

К неудовольствию русских и всяких других «патриотов», с внезапно «возрожденной христианской духовностью и национальным самосознанием» напомню о Владимире Соловьеве, так много значившем для русской, а затем и западной философии XX столетия, не говоря уж о литературе Серебряного века. «Религия, – писал В. Соловьев, – запрещает нам почитать ограниченные предметы вместо бесконечного Божества; такие обожествленные предметы она осуждает как идолы и служение им как идолопоклонство. Точно так же в нравственной и социально-политической жизни, если частные интересы какой бы то ни было группы людей ставятся на место общего блага и преходящие факты идеализируются и выдаются за вечные принципы, то получаются не настоящие идеалы, а только идолы. И служение этим сословным, национальным и прочим идолам, как и идолам языческих религий, непременно перейдет в безнравственные и кровожадные оргии»15.

Страшно сознавать актуальность этих слов, написанных более 100 лет назад (в 1891 г.), сейчас, когда «сословные», или, говоря по-марксистски, «классовые» идолы сменяются идолами национальными, и когда нет никакой гарантии, что нам удастся избежать «безнравственных и кровожадных оргий». Что-то нереальное, почти мистическое в том, что ни книги, ни история ничему нас не учат. Новоявленные православные знать не хотят апостола, возвестившего, «что во Христе нет эллина и иудея, скифа и римлянина, то есть, что национальные противоположности упраздняются в высшей истине человеческой жизни»16, наиболее последовательные экс-атеисты и вообще, как мы знаем, отрицают христианство и провозглашают национально-исконное и «корневое язычество, в том числе и «языческую идею абсолютного государства»17.

Мы действительно столкнулись на рубеже веков с многосторонним и разнообразным нашествием язычества. Мы вследствие нашего «духовного возрождения» оказались вновь в Вавилоне, при строительстве старой башни, которая должна продемонстрировать самодостаточность «отдельно взятой» индивидуальности, то ли, так сказать, в масштабе одной человеческой особи, то ли в масштабе рода, то ли в масштабе нации, то ли в масштабе «отдельно взятой» религиозной конфессии. Но башня не может быть построена, а Вавилон разрушится.

В отличие от нашего, по сути, атеистического язычества, сотворенного наспех для «идеологического обеспечения» национальной государственности, язычество историческое и подлинное было необходимым путем человечества к осознанию своего органического единства. Замечательно писал об этом Шеллинг в своем «Введении в философию мифологии»: закон Моисея «являет себя насквозь пронизанным языческим началом, но у этого начала временное значение – вместе с самим язычеством он будет снят. Но если это начало, послушествуя необходимости, по преимуществу стремится лишь сохранить основу для будущего, собственный принцип будущего возложен на пророков <…>. В пророках же чаяние, ожидание грядущей освободительной религии прорывается не только в отдельных изречениях – это главная цель и основное содержание их речей, и такая религия – это уже не просто религия Израиля, и только, но религия всех народов; чувство негативности, от которого так страдают они сами, наделяет их равным чувством за все человечество – они начинают и в самом язычестве видеть грядущее»18.

Новая религия не может быть водночас создана, она формируется тысячелетиями, в соответствии с общим процессом исторического развития человечества, так же, как и шлейф старого язычества тянется вот уже скоро две тысячи лет. В историческом язычестве потенциально уже существовало то, что затем было реализовано в христианстве, даже Христос. «Помимо своего прасуществования, – говорил Шеллинг, – Христос – не Христос. Он существовал как естественная потенция, пока не явился как божественная личность»19. И процесс этот не закончен. «…Мифология христианства, – писал Шеллинг в другой работе, – в мыслях мирового духа все еще есть лишь часть большего целого, им, без сомнения, подготовленного»20. Смысл исторического процесса более всего выявляется в гармонизации духовного и социального существования человека.

«Стремитесь сделать жизнь лучше для самих себя и для всего человечества, – говорил А. Ф. Лосев Ирине Кленской. – Это и будет вашим настоящим мировоззрением. Кто не трудится для всеобщего благоденствия, тот не имеет мировоззрения, а имеет только миропрезрение»21. Вот это и есть единственный и подлинный путь духовного возрождения человека. Человека, следовательно, и его народа, следовательно, и всего человечества.

И, как говорил святой Апостол Иаков, «Плод же правды в мире сеется у тех, которые хранят мир» (Иак., 3, 18).

Примечания

1 Д. Лекторский. Пути и перепутья духовного возрождения. // «Русская мысль» – № 4219. – 23–29 апреля 1998. – С. 19.

2 Г. Лозко. Українське язичництво і сучасність. // «Сварог» – 1996. – Вип. 6. -С. 5.

3 Ф. Шеллинг. Сочинения в 2-х тт. Т. 2. – М., 1989. – С. 247.

4 «Сварог», 1997. – Вип. 6. – С. 4.

5 Там же.

6 Жор, 12, 13–26.

7 Жор, 13, 1–2.

8 «Сварог», 1997. – Вип. 6. – С. 4–5.

9 «Сварог», 1997. – Вип. 6. – С. 37.

10 Там же. – С. 33.

11 Там же.

12 В. С. Соловьев. Сочинения в 2-х тт. Т. 2. – М., 1989. – С. 226.

13 «Русская мысль». – № 4219. – 23–29 апреля 1998. – С. 19.

14 «Русская мысль». – № 4210 – 19–25 февраля 1998 г. – С. 19.

15 В. С. Соловьев. Национальный вопрос в России. Вып. 2. Соч. в 2-х тт. ТЕ– М., 1989. -С. 610.

16 Там же. – С. 603.

17 В. С. Соловьев. Национальный вопрос в России. Вып. 2. Соч. в 2-х тт. Т. 1. -М., 1989. -С. 226.

18 Ф. Шеллинг. Сочинения в 2-х тт. Т. 2. – М., 1989. – С. 305.

19 Там же.-С. 371.

20 Ф. Шеллинг. Философия искусства. – М.; 1966. – С. 145.

21 А. Ф. Лосев. О мировоззрении // «Русская мысль» – № 4226. – 11–17 июня 1998. – С. 15.

Понимание литературы и объективность филологического анализа[5]

Как однажды верно заметил М. М. Бахтин, подозрительность предполагает «паспортизацию» текстов, доверие – понимание текстов^1. Сама же «эра подозрения», которую мы пережили и которая в большой степени переживается нами и сегодня, обязательно характеризуется положением об относительности и, следовательно, принципиальной необязательности нравственного бытия человека. Последнее обусловило стремление ряда мыслителей XIX века и их современных последователей разыскивать «за масками моральных ценностей и социальных источников волю к власти, экономический интерес или бессознательное влечение» (Руткевич)2. Неестественная жестокость сформированных этим мировоззрением принципов социальных отношений говорит сама за себя.

Дело, однако, заключается в том, что любой вопрос, связанный с проблемой объективности нашего познания текста, предопределен общегносеологической проблематикой. «Исследование текстов, их взаимосвязей и взаимодействий, а также реализованных в них механизмов смыслообразования, – пишет С. А. Васильев, – сталкивается с рядом трудностей, причины которых кроются, видимо, в наиболее глубоком и фундаментальном противоречии разума, порождаемого самим способом бытия человека в мире»3. Противоречие это, по мысли философа, заключено одновременно в признании человеком «нечеловеческого» основания мира и в невозможности выделить это «нечеловеческое» в чистом виде. Самым сжатым образом это противоречие формулируется следующим образом: «Разум, поскольку он осознает ограниченность человека противостоящей ему мощью мира, не может не искать внечеловеческих оснований этой мощи, но то, что он в итоге находит, всякий раз оказывается человеческим «нечеловеческим» <…>. Мы полагаем, – заключает С. А. Васильев, – что данное противоречие неразрешимо, и потому его следует признать антиномией»4.

Безо всякого сомнения, следует согласиться с С. А. Васильевым в том, что здесь мы сталкиваемся с фундаментальной проблемой, без разрешения которой нечего и надеяться на серьезное исследование «механизмов смыслообразования» в текстах. В то же время нетрудно увидеть, что указанная философом антиномия базируется на признании абсолютного противостояния человека и мира. «Ограниченность человека», о которой здесь идет речь, есть его предметная ограниченность, не допускающая сущностного единства человека и мира, что в принципе свойственно скептической философии. Она-то и приводит к мертвой точке: неразрешимости фундаментального противоречия разума. Конечно, преодоление указанной антиномии разума возможно, если принять предлагаемую С. А. Васильевым концепцию «синтеза смысла на основе деятельности воображения»5: воображение как полноценный участник процесса человеческого познания раздвигает сферу деятельности разума и тем самым снимает все его антиномии. Однако здесь было бы необходимо выяснить взаимоотношение разума и воображения как таковых и определить тот «общий корень», из которого они произрастают, а также констатировать тот факт, что именно этот «корень» имеет самое существенное отношение к процессу человеческого познания. Иными словами, поставленный С. А. Васильевым вопрос о «синтезе смысла» закономерно обращает нас к концепции человека как наиболее фундаментальной проблеме, разрешение которой возможно, в частности, через анализ противополагания в истории человеческой культуры скептицизма и диалектики. Этот анализ (не вмещающийся, разумеется, в рамки настоящей статьи) выясняет, тем не менее, что плодотворное познание не может основываться на безусловной опредмеченности человека и на самодостаточной опредмеченности явлений вообще и что сущностная связь человека и мира есть не досужая выдумка кабинетного философа, а самая что ни на есть жизненная реальность. И если это так, то «нечеловеческое», то есть мир, сущностно с человеком не связанный, – всего лишь фикция, произведенная породившей «эру подозрения» философией скептицизма.

Таким образом, познание истины не может и не должно рассекать познающего на исследователя или художника и «просто человека», которого следовало бы каким-то немыслимым образом отодвинуть в сторону во имя объективности его работы. Напротив, объективность – в том числе и объективность понимания художественного текста – дается через самораскрытие личности в процессе познания. И здесь мы неизбежно касаемся круга проблем, очерченных «наукой о понимании», то есть философской герменевтикой. Однако каково отношение понимания текста к познанию истины?

Разбирая взгляды Шлейермахера на понимание, А. И. Ракитов, в частности, делает вывод, что для немецкого мыслителя «понимание как объект герменевтического исследования есть элемент или подпроцесс процесса познания, и этим регулируются отношения между герменевтикой и диалектикой»6. Исследователь в этом своем выводе отталкивается от следующего «наиболее концентрированного» изложения Шлейермахером своих взглядов: «1. Речь является посредником для общественного характера мышления, и отсюда объясняется взаимная принадлежность риторики и герменевтики и их общее отношение к диалектике.

2. Речь также является посредником мышления для индивида. Мышление изготавливается посредством внутренней речи, и постольку речь сама есть лишь ставшая мысль. Но там, где мыслящий находит необходимым зафиксировать мысль для самого себя, там возникает также искусство речи, преобразование первоначального, и поэтому также становится необходимым истолкование.

3. Взаимопринадлежность состоит в том, что каждый акт понимания есть обратная сторона акта речи; благодаря этому должно осознаваться то, какая мысль лежала в основе речи.

4. Зависимость заключается в том, что любое становление знания зависит от обоих»7.

А. И. Ракитов пишет: «Из приведенной выдержки со всей определенностью следует, что для Шлейермахера: 1. Понимание есть социально значимый процесс; понимание интеллектуальных процессов или мышления индивида и самопонимание возможно и необходимо для установления взаимопонимания в рамках социума…» – Все это само по себе бесспорно: общество не может существовать без того, чтобы люди хоть как-то но понимали друг друга, именно об этом – миф о Вавилонской башне. Но от внимания комментатора ускользнула наиболее важная мысль Шлейермахера об общественном характере мышления, которое возможно лишь при одном условии – при наличии общечеловеческого в каждом отдельном человеке, ведь мышление – одновременно интимно-индивидуально и обладает «общественным характером». Исследователь, между тем, далее пишет: «2. Понимание реализуется в мыслительной деятельности и ее продуктах…» – Разумеется, но почему только мыслительной? Шлейермахер ведь говорит об «искусстве речи», не замыкая тем самым речь в сферу чистого рационализма. Хотя можно ведь говорить и о художественном мышлении, и в таком случае, если бы было ясно, что «мыслительная деятельность» не сводится А. И. Ракитовым к голому рационализму, этот пункт комментария следовало бы считать вполне справедливым. Далее: «3. Мыслительная деятельность осуществляется лишь через язык и речь, существует лишь в них и через них…». – Вероятно, здесь следует признать, что у Шлейермахера сказано определенней: «речь есть лишь ставшая мысль». Кроме того, у немецкого мыслителя отсутствует разграничение «языка» и «речи», которое привносит в свой комментарий современный исследователь. Нюанс существенен: позитивистское разграничение «языка» и «речи» должно обусловить их трактовку как формы выражения мысли. И в самом деле: «4. Язык и речь, – комментирует исследователь Шлейермахера, – суть формы выражения мысли и понятия как продукта мыслительной деятельности…» – Вот этого у немецкого мыслителя нет и быть не может. В самом деле, само возникновение герменевтики как специального знания основывается на диалектической трактовке языка как непосредственной действительности мысли и сознания («речь есть лишь ставшая мысль»). Причем, как видно из сказанного Шлейермахером, мышление порождается («изготавливается») внутренней речью человека, но когда мысль необходимо зафиксировать, возникает «искусство речи», то есть риторика, которая преобразует первоначальную мысль и внутреннюю речь. Заметим, во-первых, что только фиксированная мысль составляет любой текст; во-вторых, что сам процесс фиксации мысли или искусство речи («риторика») есть не что иное, как интенсивное сопряжение в языке личностного с общенациональным и всечеловеческим. Фиксация мысли и возникновение речи в тексте, таким образом, есть реализация общего в единичном (личности) и единичного в общем (нации, человечестве). И если «риторика» есть искусство речи, есть авторский стиль, то герменевтика есть искусство понимания речи и авторского стиля. Причем сам этот авторский стиль – в силу общечеловеческого начала в личности и языке его создателя – предполагает понимание его сущности другими людьми, а искусство понимания (герменевтика) – в силу того же общечеловеческого начала в личности и языке читателя или слушателя высказанной фиксированной мысли – предполагает собственное активное проникновение в этот авторский стиль и реализованную в нем личность говорящего или пишущего, то есть предполагает дивинацию как творчество. Становление знания зависит одновременно от искусства речи и искусства понимания этой речи. Любая высказанная и воспринятая мысль и любой текст, таким образом, необходимо обусловливает духовное сближение людей, что и составляет основу общенациональной и общечеловеческой культуры. Конечно, мысль может быть верной или ошибочной, текст – правдивым или ложным, и все это необходимо скажется в языке и стиле, но само существование фиксированной мысли и текста, рассчитанных на их восприятие, есть условие самосознания человека и его познания других людей, а, следовательно (поскольку человек единосущен миру), и условие познания мира. Иными словами, герменевтика есть необходимое условие истинного познания. Разумеется, о языке и речи как «форме выражения мысли и понятия» в этом контексте говорить не приходится. Крен комментария А. И. Ракитова в сторону позитивистской лингвистики («язык» и «речь») и гегелевского идеализма (язык как «форма выражения мысли и понятия») характеризует исследователя как нашего современника, органично впитавшего в себя традиции философствующего языкознания XX столетия, но прямого отношения к основателю герменевтики нового времени все же не имеет.

И, наконец, последний пункт комментария взглядов Шлейермахера, с которого мы и начинали наш диалог с А. И. Ракитовым: «5. Понимание как объект герменевтического исследования есть элемент или подпроцесс процесса познания, и этим регулируются отношения между герменевтикой и диалектикой»8. Но у Шлейермахера речь идет об «общем отношении» риторики и герменевтики к диалектике, а вовсе не о каком-то «подпроцессе процесса познания». Здесь опять сказался стереотип теоретической лингвистики, обнаруживающей различные «подъязыки» языков. Налицо некая геометрическая фигура, сводящая и этот «подпроцесс процесса» к двухэтажной статике. Между тем у Шлейермахера прежде всего налицо единство риторики и герменевтики по отношению к диалектике, и это понятно, поскольку без искусства речи нет и искусства понимания, и наоборот. Что же касается диалектики, то она как принцип мышления обусловливает и буквально пронизывает всю герменевтическую теорию Шлейермахера, а как теория познания обусловливается все той же герменевтикой. Эта взаимосвязь герменевтики и диалектики есть теоретическое отражение взаимосвязи понимания и познания, которые не находятся ни в оппозиции друг к другу, ни в какой-либо механической субординации, а являются, по сути, обозначением единого процесса познания истины, но с коррекцией либо в сторону конкретного знания (герменевтика), либо на обобщенные принципы знания как такового и на целостную картину мира (диалектика). Так понимание текста и его автора есть в то же время и познание воплощенной в этом тексте живой реальности.

Однако можно ли понять текст адекватно намерениям его автора? Излагая универсальную герменевтику Шлейермахера, Х.-Г. Гадамер пишет, что, согласно взглядам немецкого мыслителя, «конечным основанием всякого понимания всегда должен быть дивинационный акт конгениальности, возможность которого основывается на изначальной связи всех индивидуальностей». И далее: «Шлейермахер на самом деле предполагает, что всякая индивидуальность – манифестация всей жизни, и потому «каждый носит в себе некий минимум каждого, а дивинация в соответствии с этим получает импульс от сравнения с самим собой». Он может поэтому заявить, что индивидуальность автора надо постигать непосредственно, «как бы превращая себя в другого». Когда Шлейермахер таким образом фокусирует понимание на проблеме индивидуальности, задача герменевтики предстает перед ним как задача универсальная. Ибо оба полюса – и чуждость, и близость – даются вместе с относительным различием всякой индивидуальности. «Метод» понимания должен держать в поле зрения как общее (путем сравнения), так и своеобразие (путем догадки); это значит, он должен быть как компаративным, так и дивинационным. С обеих точек зрения он остается «искусством», ведь его нельзя свести к механическому применению правил. Дивинация ничем не заменима»9.

Здесь следует прямо сказать, что такое решение вопроса о понимании устной ли, письменной ли речи представляется вполне убедительным. В самом деле, если исходить из принципа связи всех элементов мира (диалектика), а не их внешнего и механического соединения (скептицизм) – а я исхожу именно из принципа связи, – то для меня так же, как и для Шлейермахера, очевидно, что «каждый носит в себе минимум каждого». А раз так, то и понимание другого есть в большой степени понимание себя, и наоборот. И конечно, когда речь заходит о том, что читатель может понять произведение лучше, чем его автор, из этого следует только то, что процесс восприятия отличается от процесса создания большей степенью аналитичности, хотя и это читательское восприятие не сводится и не может сводиться к чистому рассудочному анализу. Филологический анализ художественного текста не должен отрываться от его эмоционального переживания, и, во всяком случае, должен учитывать это переживание как критерий верности самого анализа. Филологический субъективизм рождается именно тогда, когда умозрительное «схемостроительство» (П. А. Флоренский^10) признается истиннее непосредственного переживания словесного творчества, хотя именно филология и призвана скорректировать то эмоциональное читательское восприятие, которое может быть основано и на неверном понимании текста, то есть на недоразумении. Функция филологии, таким образом, по сути, смыкается с задачами герменевтики, поскольку, как говорил Шлейермахер, герменевтика – это, прежде всего, «искусство избегать недоразумения»11.

Для немецкого мыслителя, таким образом, любой продуктивный диалог, в том числе и диалог автора художественного произведения и его читателя, должен быть герменевтически обусловлен, что и является необходимым основанием познания смысла произведения. У Шлейермахера сам смысл текста принципиально не существует где-то в стороне от личности его автора и личности его читателя, но может существовать лишь в сфере того общего, надындивидуального в личности, которое и дает возможность подлинной связи и взаимного понимания между людьми.

Иначе дело обстоит у Гадамера. Создатель «Истины и метода» убеждает, что, «стремясь понять какой-либо текст, мы переносимся вовсе не в душевное состояние автора, но, если уж вообще говорить о перенесении, в ту перспективу, в рамках которой другой (то есть автор) пришел бы к своему мнению». Это относится, как считает Гадамер, и к устному, и в еще большей степени к письменному тексту: «мы движемся в таком измерении осмысленного, которое само по себе понятно и потому никак не мотивирует обращение к субъективности другого. Задача герменевтики и состоит в том, чтобы объяснить это чудо понимания, которое есть не какое-то загадочное общение душ, но причастность к общему смыслу»12. Нетрудно заметить, что герменевтическая концепция «Истины и метода» отличается от романтической герменевтики (Шлейермахера) прежде всего тем, что в ней живая человеческая личность (и автора, и читателя) решительно отодвигается в сторону и взамен ее гипостазируется некий «общий смысл». Естественно, что и человек вообще сводится к его «субъективности», то есть к самодостаточной и противопоставленной миру единичности. Вернее, именно это представление о человеке как противопоставленной всему миру субъективности и обусловило переориентацию герменевтики в сторону понимания некоего не связанного ни с реальным автором текста, ни с его реальным читателем «общего смысла» или «истины». «Поскольку речь идет теперь не об индивидуальности и ее мнениях, но о фактической истине, – пишет Гадамер, – постольку и текст предстает не как простое жизненное проявление, но воспринимается всерьез в его притязании на истину»13.

Таким образом, для понимания истины необходимо преодолеть «человеческое, слишком человеческое» (Ницше). Но это направление мысли одновременно связано с философией скептицизма и гегелевским идеализмом. Естественно поэтому, что и язык, по Гадамеру, «вариативен, поскольку представляет человеку различные возможности для высказывания одного и того же»14, а «речь (Sprechen) сама причастна к чистой идеальности смысла, возвещающего в ней о себе. В письменности, – убеждает современный философ, – этот смысл сказанного в устной речи (das Gesprach) существует в чистом виде и для себя, освобожденный от всех эмоциональных моментов выражения и сообщения. Текст хочет быть понятым не как жизненное проявление (Lebensausdruck), но в том, что он говорит. Письменность есть абстрактная идеальность языка»15. Итак, Гадамеру в тексте важнее всего лишенное всяких эмоций «то, что он говорит».

Однако то, что говорит текст, невозможно понять вне того, как это сказано. Последнее касается не только поэтической речи, где единство «плана выражения» и «плана содержания» особенно явно^16, но касается это и вообще языка как такового. Потому понимание текста не сводится к вышелушиванию из него очищенного от эмоций и для себя существующего «понятия» или (что у Гадамера идентично «понятию») «смысла». Смысл того или иного текста воспринимается не только рассудком, но и чувством. То, что говорится, и то, как говорится, одновременно апеллирует к рассудку и чувству читателя, или, точнее, – текст в его идейно– стилистическом единстве воспринимается человеком в его рационально-чувственном единстве, и даже в единстве его сознания и подсознания.

Потому сплошь и рядом наше непосредственное понимание художественного произведения может быть и глубже, и истиннее целого литературоведческого исследования, этому произведению посвященного, особенно если последнее ставит своей целью выявить лишенную всякой эмоциональности «идею» или «композицию» или, наконец, описать «языковые средства» этого произведения. Мы можем понимать только одновременно умом и сердцем. И наш отклик на прекрасное стихотворение – это то движение души, когда мы ощущаем стихотворение выражением своего сокровенного мира, ощущаем самих себя как бы автором любимых строк. Произошло понимание как самораскрытие до уровня надындивидуального, до уровня тождества читателя и поэта, а вместе с тем тождества человека и мира. Словом, нашему непосредственному пониманию художественной литературы прежде всего свойственна дивинация.

И здесь не может идти речь о том, что каждый понимает одно и то же произведение словесного творчества абсолютно по-разному. Признание того, что одно и то же произведение можно понимать совершенно по-разному, возвращает нас к концепции человека как замкнутой в себе имманентной самодостаточности, не связанной, а лишь внешне соприкасающейся с другими людьми и миром. Но тогда никакое понимание чего бы то ни было принципиально невозможно. Ведь в самом общем смысле понимание есть переживание человеком своего сокровенного единства с другими людьми и всем миром.

Но ведь нельзя думать и так, что все люди одно и то же произведение словесного творчества понимают абсолютно одинаково. Такой взгляд нивелировал бы человеческую личность, превратил бы живого человека в нечто роботоподобное, и даже был бы не просто неверен, но и социально опасен. Все дело в том, что любой факт нашей жизни (как и любое слово в языке) – контекстуален. Наша встреча со стихотворением, о котором идет речь, есть факт нашей жизни, вписывающийся в контекст всего пережитого и переживаемого нами, и этот факт нашей жизни не может быть нами понят вне всего нашего жизненного контекста, как и вне нашего мировоззрения и врожденных или сложившихся особенностей нашего восприятия.

Таким образом, неверно говорить об абсолютно едином для всех понимании произведения точно так же, как неверно говорить и об абсолютно разном его понимании каждым отдельным человеком. Но из этого следует лишь то, что сама абсолютность в наших рассуждениях – величина неприемлемая: она есть указание предела развития, исчерпанности смысла произведения, остановки жизни. А ведь сам смысл нашего стихотворения не внечеловечен (как считал Гадамер), и само стихотворение – не какой-нибудь куб, в углу которого скрывается его смысл. Смысл стихотворения личностей: он дан автором и воспринят читателем. Причем и автор, и читатель оказываются далеко не наедине: между ними и в них – язык, сам по себе соединяющий индивидуальное с общенациональным и через него со всечеловеческим, и все это – на волне динамически развивающейся жизни. Смысл стихотворения личностей, но сама личность человека неповторимо всемирна, потому и определенность смысла стихотворения подвержена бесконечному развитию, нисколько не теряя этой своей определенности.

Наше непосредственное – гипотетически дивинативное – понимание стихотворения обращает нас к основанию личности автора и к глубинным пластам собственной личности, и это проникновение в сущность текста есть одновременно и наше познание взаимосвязи человека и мира в том его измерении и в том его аспекте, который задан художественным произведением. Однако степень этого проникновения может быть разной и, во всяком случае, – поскольку процесс понимания несводим к статике абсолюта – всегда есть возможность понять что-либо глубже и в иных ассоциативных связях. Филологический анализ поэтической речи и призван обнаружить некую характерную определенность смысла того или иного произведения или путь его герменевтически обоснованного прочтения, которым вдумчивый читатель может воспользоваться. Конечные выводы будут, разумеется, за ним. Но чем тоньше искусство анализа и чем глубже этот анализ соотнесен с непосредственным чувством, которое рождает произведение искусства у филолога, тем глубже его сотворчество одновременно с художником и читателем и тем шире, благодаря его работе, становится сфера воздействия искусства, преображающая нашу повседневность на основе высших человеческих ценностей.

Гадамер считал, что понимание текста ведет к пониманию истины, минуя всякую «субъективность» автора этого текста. Но ведь если и можно как-то условно вывести из поля зрения личность автора текста, то уж никак нельзя не учесть личность того, кто этот текст читает и интерпретирует. Признав за человеком статус замкнутого в себе и противопоставленного всему миру субъекта, мы и любую интерпретацию текста должны признать абсолютно субъективной и необязательной, речь же об объективной истине в этом контексте вестись и вовсе не может. Между тем анализ текста производится как раз во имя истины, иначе он просто бессмыслен. Объективность филологического анализа, следовательно, полагает своей основой именно романтическую герменевтику, признающую подлинную и глубокую связь между людьми, которая реализуется в языке вообще и в поэтической речи в частности.

Показательно, что именно на этой романтической герменевтике и на диалектической философии вообще основалось и отчасти получило свое развитие отечественное стиховедение. Речь идет о стиховедческой концепции Андрея Белого, чьи работы в этой области филологии, начатые еще в первом десятилетии века, завершились «Ритмом как диалектикой» (1929)17 и серией лекций и докладов, прочитанных им в различных научных обществах. Нужно сказать, что здесь было бы некорректно утверждать прямую зависимость А. Белого от герменевтики Шлейермахера, но тем важнее для нас констатировать общеметодологическое родство обеих теорий, основанное на диалектической концепции мира.

Для А. Белого – как и для немецких романтиков – важнее всего не существование отдельных вещей, а всеобщая связь вещей и явлений, в том числе и связь личности со всеми людьми и мирозданием^18. В самой же человеческой жизни важнейшим фактором бытия личности оказывается опять же безусловная связь разума и чувства, сознания и «бессознания». Все это и определяет характер поэтического творчества. В своем курсе лекций «Теория художественного слова» А. Белый говорил: «Факт: плановая работа бессознания; оно, бытие, определяющее сознание (сюжет, смысл, тенденции); в бытие, определяющее само досознание «Я» поэта – «Мы» – коллектива. Поэт – рупор коллектива»19.

«Плановая работа бессознания…» – противоречие? «Разумная неразумность»? Но именно стиховедческие труды Белого привели его к мысли о неслучайности и совершенной разумности строения поэтической речи в тех ее аспектах, которые явно находятся за гранью сознания автора и за гранью сознания читателя, но, тем не менее, составляют саму суть поэзии. Собственно говоря, и любое стиховедение, даже если оно не решается перебросить прямой мостик от звука к смыслу, все равно имеет в виду взаимосвязь «формы и содержания» – иначе к чему все эти описания метрических и всяких иных структур? Но для А. Белого «плановая работа бессознания» не только «определяет сознание», но – что не менее важно – является не чем иным, как «Мы» – коллектива». Иначе говоря, углубление поэта в свое бессознательное есть одновременно его углубление в стихию надындивидуального, которое выражается не только в поэтической речи, но и вообще в языке как таковом, «в самой стихии язычности, описуемой и поддающейся анализу в принципе»20. Основываясь на Гумбольдте и Потебне, А. Белый говорит об их нерешительности в отождествлении «художественного творчества с творчеством языка»21 и так определяет «два условия возможности «теории слова»: «1) наблюдающий психолог речи есть художник; 2) художник-психолог есть наблюдающий точно, т. е. он одновременно есть ученый. Условия возможности теории слова суть здесь всегда: условия возможности художественного слова; и во-вторых, условия возможности теории только в совпадении в теоретике художника и ученого»22.

Разумеется, последнее утверждение – не столько из области теоретической филологии, сколько из области литературной борьбы А. Белого с позитивистски ориентированным русским формализмом 20-х годов. Утверждение это неверно и по существу: если, как утверждает А. Белый, творчество языка есть, по сути, художественное творчество, то не только автор стихотворения, но и его читатель – по крайней мере в момент восприятия написанного – причастен к этому художественному творчеству, что, конечно же, дает ему право размышлять над теорией слова вообще и теорией художественного слова в частности.

Но важнее всей этой противоречивости здесь другое: важнее всего то, что для А. Белого художественное творчество, наиболее полно воплощающее в себе сознание и «бессознание» человека, дает ему верный ключ к истинному познанию мира, то, что в эпоху расцвета сциентизма Андрей Белый решительно настаивал на приоритете художественного познания мира. Именно в этом ключе и следует рассматривать все его стиховедческие работы.

«Содержание поэтической жизни, – писал А. Белый в наброске статьи «Ритм и смысл», – жизнь образом: слово – образ поэзии; мифология его породила; а история философии есть рождение понятий из образов мысли; в современности слово разбито: на образ и термин.

Но эти две половинки разбитого слова убиты в отдельности; и – неслиянны в единстве; смерть души слова – в термине; и смерть плоти его – в раскричавшейся ныне материи футуристических звуков, желающих свергнуть смысл; глоссализм и логизм, уничтожая себя, уничтожают друг друга; двоякое пожирание смысла в пределах понятий звуков ведет к угасанию ритма давно.

И ритмический смысл, и осмысленный ритм – кажутся невероятными парадоксами для поэтик и логик.

Жест ритмической линии в специальном анализе доказывает обратное: есть ритмический смысл, есть осмысленный ритм; указывает он на то, что какая-то область доселе не вскрыта нам в слове; и есть Слово в слове, соединяющее ритм и смысл в нераздельность; и рассудочный смысл, поэтический ритм лишь проекции какого-то нераскрытого ритмосмысла»23.

Таким образом, язык для А. Белого есть не только «непосредственная действительность мысли», но в той же мере и непосредственная действительность чувства, в нем объективируется не только сознание, но и «бессознание». Потому слово по его природе есть синтез всех духовных начал жизни. Превращение же его то ли в однозначный логический термин, то ли в самодельный живописный или звуковой образ есть смерть этого слова. Все было бы, конечно, так, если бы слово как таковое могло быть сведено то ли к абсолютной рассудочности, то ли к абсолютной чувственности. Но дело в том, что ни рассудочности, ни чувственности в их абсолютной противопоставленности друг другу просто не существует, и потому слово как единство сознания и «бессознания» принципиально неуничтожимо. Можно говорить лишь о тенденции к этому уничтожению в логике и у стихотворцев-экспериментаторов, но пристальный анализ логического текста всегда способен обнаружить скрытую в нем авторскую эмоцию, не говоря уже о том, что стихотворные опыты, в которых звук или цвет приобретают самодовлеющее значение, ближе всего связаны не с чувствами, а именно с рассудочной деятельностью их авторов.

Однако существует ли «Слово в слове», проектирующее себя в сферы рассудочного смысла и поэтического ритма, и может ли оно быть определено как «ритмосмысл»? Для А. Белого это «Слово в слове» есть явление «чистого смысла» в нашем языке и в нашей духовной жизни. Но «что есть чистый смысл?». «Обыкновенно мы думаем, – отвечает на этот им же самим поставленный вопрос Андрей Белый, – чистый смысл есть понятие; и вот нет понимания – превращение слов в номенклатуру понятий. Идеал же понятия – невообразимая, внеобычная значимость; отношение математических величин. И понятия логики – средства для построения Бессодержательных формул, имеющих технический смысл.

Мышление в средствах рассудка – не имеет самостоятельной значимости, потому что рассудочный смысл определяется приложением смыслового понятия к кругу данного опыта…»24.

Это антигегелевское рассуждение А. Белого представляется вполне убедительным. В самом деле, предел нашей рассудочной деятельности – чистая логика, но сама по себе логика лишь предполагает определенное мировоззрение, сущность которого самой по себе логикой не исчерпывается. Это касается, в частности, и знаменитой логики Гегеля, проистекавшей из вполне скептического мироощущения.

Итак, «чистый смысл» не есть понятие. Что же? А. Белый пишет: «Он – ритм теченья понятийных смыслов; живой организм (неразборчиво – С.Б.). Он – живая динамика, ритм; он – внеобразен, внедушевен, неуловим, переменен и целен. И мысль, взятая в нем, – глубина, подстилающая обычную мысль; чистый смысл постигается в вулканической мысли, в пульсации ритма, выкидывающего (в подлиннике: выкидывающий – С.Б.) нам поток расплавленных образов на берег сознания. Область чистого смысла – в пределах иного сознания, могущего отпечатлеться на гранях сознания нашего – ритмом; и – только.

Обратно: уразуменение ритма поэзии утверждает его как проекцию чистого смысла на образном слове; ритм поэзии – жест ее Лика, а Лик – это смысл.

Чистый ритм, чистый смысл – вот пределы, в которые опирается осознание образных и рассудочных истин; откровенье внеобразной, внерассудочной истины и жестикуляции ритма лежит за пределами всех учений о слове и всех учений о смысле; разрешенье вопроса о смысле и ритме – в вопросе: передвигаемы ли границы сознания»25.

Итак, «Слово в слове», «Лик» поэзии есть «чистый смысл» или «живая динамика, ритм». Ритм поэзии – «жест» этого «Слова», «Лика», «чистого смысла», «живой динамики, ритма».

Но ведь и в самом деле, диалектическое понимание мира опирается на образ живого организма, данного в постоянном динамическом развитии. И развитие это не лишено смысла хотя бы потому, что каждый человек живет ощущением смысла собственного существования и существования всего того, что его окружает. Когда мы говорим, что что-либо не имеет смысла, или даже что сама жизнь потеряла для нас смысл, мы этим лишь констатируем нарушение гармонии в наших взаимоотношениях с окружающим, и, если это нарушение гармонии достигает предела, человек духовно, а затем и физически гибнет, точно так же, как он гибнет без воды и без воздуха. Ощущение смысла есть необходимое условие существования человека. Но поскольку человек не является самодостаточной и отчужденной от мира ипостасью, а является его частью и средоточием, то это главнейшее условия своего собственного существования – ощущение смысла жизни – он не вправе считать чем-то сугубо субъективным, произвольным или случайным, а должен признать и наличие смысла жизни у окружающих его людей, природы и всего мира. Причем это именно внутреннее ощущение наличия смысла, а не рационально выводимое из тех или иных предпосылок понятие смысла. Рационально мы можем лишь констатировать его наличие, а всем своим существом – переживать его как данность нашего бытия.

Нельзя не согласиться с А. Белым и в постановке вопроса о том, передвигаемы ли границы сознания, как и с его ответом на этот вопрос: да, передвигаемы, и, в частности, смысл стиховедческого анализа поэтической речи заключен именно «в опыте передвиженья сознания»26. Хотя распространение сферы сознания на всю без остатка жизнь человека и невозможно, да и не нужно, но ее расширение есть одновременно углубление понимания поэтической речи, а вместе с тем и нашего понимания жизни вообще.

Следует, однако, весьма осторожно отнестись к употребляемому А. Белым термину «чистый смысл». Думаю, его можно и должно принять исключительно в качестве обозначения смысла жизни вообще, данного нам в нашем непосредственном переживании сущности мира. Расширение сферы сознания, то есть процесс осознания действительности, есть, вместе с тем, и процесс «поиска смысла жизни», то есть осмысление действительности. Причем процесс этот столь же личностен, сколь и надындивидуален; «чистый смысл» поэтому находится не где-то за гранью человеческой личности и обозначает он вовсе не какую-то на новый лад понятую гегелевскую «Абсолютную Идею», отстраняющую человека с дороги познания. Напротив, «чистый смысл» есть момент тождества индивидуального и всеобщего, это – момент Истины, дающийся нам в самоуглублении и преодолении всего свойственного нам внешнего, поверхностного и субъективно-случайного. Потому ощущение «чистого смысла» и расширение на этой основе сферы нашего сознания есть одновременно и процесс становления нашей личности: осмысление всегда нравственно.

Разумеется, кроме категории «чистого смысла», мы должны видеть и смысл какого-либо явления или (поскольку у нас сейчас речь идет о поэтической речи) поэмы, стихотворения, элемента этого стихотворения и т. д. Но ведь ничто единичное не является замкнутой самодостаточностью, и потому, как говорит А. Белый, существует и «Слово в слове», и «Лик поэзии» (то есть ее смысл) проявляется в любом элементе поэтической речи. Познание сути стихотворения или поэмы – в осмыслении соотношения в нем индивидуального и всеобщего. Именно характер этого соотношения составляет неповторимость произведения искусства. И сквозь эту неповторимость всегда явлен «чистый смысл» – Истина, связующая автора и читателя со всем миром в едином переживании его движения и гармонии.

Поэтическая речь есть концентрация смысла в духовном опыте человечества. Строка хорошего стихотворения по смысловой насыщенности стоит абзаца хорошей прозы. И причина здесь в том, что отличает поэзию от прозы, то есть в смыслообразующей музыкальности поэтической речи. Не зря А. Белый, говоря о «чистом смысле», постоянно говорит и о ритме. Вспомним: «уразумение ритма поэзии утверждает его как проекцию чистого смысла на образном слове; ритм поэзии – жест «ее Лика, а Лик – это смысл». Поэтому и возникает у Белого понятие «ритмосмысла». «Ритм» в словоупотреблении А. Белого – это живое движение смысла, сама динамика бытия универсума, наиболее явно проявляющаяся в музыке и поэтическом творчестве. И со всем этим следовало бы согласиться, если бы «ритм» все же не был здесь, как верно заметил М. Л. Гаспаров, «расплывчато-многозначным»27 и не сводился бы весь без остатка к движущему поэтом «духу музыки» или «чистому смыслу». Слишком общее значение «ритма» затрудняет применение этого термина в конкретном анализе стиха, а между тем без него обойтись невозможно, и в другом месте я пытался дать анализ термина «ритм» в связи с его воплощением в поэтической речи^28.

Главная же заслуга стиховедческих работ А. Белого – в их диалектической основе, в выраженном в них четком представлении о проявлении в каждом элементе поэтической речи и в связи этих элементов между собой живым движением смысла, смысла, доступного нашему непосредственному восприятию и требующего от нас своего осознания, которое ведет к дивинации – высшей степени понимания как сотворчества читателя и автора и как проникновения в сущность окружающего нас мира.

Верная мысль М. Л. Гаспарова: «из «Символизма» Белого выросло все сегодняшнее русское стиховедение, хотя при этом отпали все дорогие ему «ритмические фигуры»; очень может быть, что из «Ритма как диалектики» вырастает стиховедение завтрашнего дня, хотя при этом отпадут все дорогие Белому «ритмические жесты»29. Впрочем, не будем судить о том, что впоследствии отпадет и что сохранится в теории Андрея Белого. Будем благодарны ему за то, что в этой теории буйно зеленеет древо жизни и начисто отсутствует мертвенная сухость «схемостроительства» и «системоверия» его позитивистски настроенных оппонентов.

Естественно, что теория Андрея Белого, крайне заостренная против стиховедческих работ ориентированного на русскую формальную школу В. М. Жирмунского, встретила в среде новых стиховедов жесткое отторжение^30. Наступала эпоха, когда исследование стиха, непосредственно выводящее на его глубинный смысл, не могло быть востребовано как со стороны обретающей силу коммунистической идеологии, так и со стороны филологической науки, надеявшейся существовать вне зависимости от этой идеологии. Ориентация на естественные науки, прежде всего на математику и статистику, казалось, предоставляла возможность всеобщего компромисса (хотя и несколько подозрительного со стороны идеологов, компромиссов не любивших).

В основу этого невозможного компромисса лжи и истины была положена лингвистическая теория позитивизма. Сейчас не время и не место анализировать знаменитый дихотомический принцип в отношении к языку у Ф. де Соссюра, но следует отметить его сильное влияние на процесс формализации литературоведения в советский период. Художественные произведения, жанры и стили засуществовали как– то независимо от их творцов, творцы же эти интересовали филологов преимущественно той или иной их социально-политической ангажированностью. Никакая математика не могла оградить читающую публику от филологического волюнтаризма. «Объективность» как внеличностность вполне допускала произвол. Филологическая полемика сплошь и рядом камуфлировала выявление политических позиций филологов. Авторы же анализируемых произведений, по сути, отодвигались в сторону, и имена их в статьях и книгах мелькали как козырные карты в ожесточенной игре.

Тенденция эта могла проистекать исключительно из подспудной убежденности в том, что объективное прочтение и понимание текста читателем, то есть субъектом, все равно невозможно, всяк понимает все по-своему, и для убеждения в своих искренних (или, напротив, далеко не искренних) взглядах необходимо создать некую иллюзию объективности филологического анализа в качестве полезного аргумента. Философская основа всей этой трагической вакханалии, таким образом, задана не чем иным, как скептицизмом и той самой явившейся за ним «эрой подозрительности», о которой говорил М. М. Бахтин.

Но наряду с описанной тенденцией в отечественном литературоведении существовала все же тенденция, основанная на принципе доверия и сознании возможности истинного понимания художественного текста. В противовес активной и талантливой деятельности русских формалистов, еще в 20-е годы появляются работы, прямо ориентированные на традиции диалектической филологии, связанные с именами В. Гумбольдта и А. Потебни, среди которых и книга по теории стиха Б. Навроцкого, и первые работы А. Чичерина, столь плодотворно работавшего до середины 80– х годов^31. «А. В. Чичерин, – как справедливо замечает М. Я. Гольберг, – углубил и расширил учение А. А. Потебни о внутренней форме слова. Он рассматривал ее как смысловую категорию…». И если это так, то совершенно естественно, что с точки зрения ученого, «каждая клеточка художественного произведения, каждая, говоря его словами, «стилистическая молекула» отражает характерное для писателя мировоззрение, а вместе с тем связана со сложным, богатым, динамичным миром культуры…»32.

Рассматривая и оценивая работы А. В. Чичерина, М. Я. Гольберг сразу же вскрывает сущность их мировоззренческой ориентации. Ученый совершенно справедливо связывает их с принципом «вчувствования» В. Дильтея, а через него, надо полагать, с дивинацией как принципом романтической герменевтики, и противополагает их принципу отстраненности исследователя от предмета своего исследования^33, обозначенного М. М. Бахтиным как «вненаходимость». Не менее справедливо противополагает М. Я. Гольберг литературоведческую концепцию А. В. Чичерина и вообще русской формальной школе, замечая, однако, что «при всех существенных различиях оба направления не столько исключают, сколько дополняют друг друга»34.

Стремление связать противоположные тенденции в развитии филологии понятно: русская формальная школа приобрела мировую известность, и вроде бы не нам отказываться от ее наследства. Но вот вопрос, как возможен здесь принцип взаимной дополнительности: ведь оба явления базируются на взаимно исключающих друг друга основаниях, а именно, на скептицизме и диалектике. Да и сама диалектика с ее принципом тождества противоположностей бессильна объединить необъединимое: для того, чтобы к необходимости такого объединения прийти, уже нужно диалектически мыслить, а значит, и в сути разногласий занять позицию, прямо противоположную любым проявлениям скептицизма.

Определяя главную тему научного творчества А. В. Чичерина в установлении «внутренних связей отдельных писателей, создающих органическое единство и историческую цельность русской литературы»35, П. Е. Бухаркин, по сути, определяет и мировоззренческую генеалогию замечательного ученого. Это, безусловно, диалектика романтизма. С принципами романтизма связан и тот исключительный по своей глубине и эстетической значимости синтез научного и художественного мышления, который проявился в непревзойденном стиле его филологических трудов. Когда мы читаем у А. В. Чичерина, скажем, о «Войне и мире», мы невольно ощущаем воздействие на нас не только логики автора статьи, но и воздействие созданной им особой образной структуры: перед нами одновременно и образ Толстого, и образ «Войны и мира», и образы образов романа-эпопеи! Работы А. В. Чичерина о художественной литературе не подменяют в нашем сознании художественность на рациональную номинативность самодовлеющего анализа, напротив, воздействуя одновременно на разум и чувство их читателя, они приводят к подлинному пониманию и творчества писателя, и художественного творчества как такового, и, что важнее всего, приводят к подлинному пониманию того, что стоит за всяким творчеством вообще, – к пониманию основ человеческой жизни. Творчество А. В. Чичерина свидетельствует, что литературоведение в лучших своих образцах есть тот жанр словесности, который прямо обращен к пониманию мира внутри нас и мира, нас окружающего.

Значит ли это, однако, что, определяя литературоведение как литературный жанр, мы лишаем его характера собственно научной точности и объективности?

Но ведь точность науки есть точность описания различных явлений мира, то есть выверенность их номинации в той или иной умозрительно созданной схеме, которая соотносится с нашим внешним опытом. Здесь слово стремится стать термином, термин же стремится к никогда не достижимой своей однозначности. Во всем этом нет и не может быть объяснения того или иного жизненного факта, поскольку объяснение требует проникновения в первопричину явлений мира, а следовательно, требует обнаружения внутренней связи сущности этого явления с множеством других фактов жизни. Здесь слово стремится стать символом, заключающим в себе, прежде всего, принцип связи, а уж затем предметную номинацию^36.

В отличие от рассудочного и всегда ломкого в своей неподвижности термина, символ чувственно-рационален и при всей своей подвижности и никак не скрываемой полисемии прочен; он отличается от термина, как живое и гибкое дерево – от дерева высохшего.

Потому научно-терминологическая «точность» всегда узко специальна, т. е. вне– связна, и всегда мимолетна: новое слово в науке опровергает предшествующее, и процесс этот бесконечен^37. Философская или художественно-символическая «точность» – безусловна, она не отменяет предшествующего, но углубляет его. В своей семантической подвижности слово, обращенное ко всему духовному средоточию человека (а не к исключительно некоему вымышленному его сугубо рациональному отсеку), не сводится к собственной предметной самодостаточности, а открывает нашему пониманию реальность, стоящую за словом, во всей живой ее сложности, противоречивости и единстве. Можно ли точнее определить, скажем, художественное своеобразие писателя, чем оно определено у А. В. Чичерина в его простой фразе: «прозрачность прозы Тургенева»? Разумеется, для того, чтобы ощутить точность этого выражения, нужно читать Тургенева и размышлять о прочитанном, и существует оно не само по себе, а в контексте всей работы филолога. Это не описательная точность, а точность проникновения в суть вещей, точность, напрямую продуцирующая внутреннюю связь «Я» читателя с художественным творчеством Тургенева и одновременно с духовным миром его исследователя.

Словом, научная точность, если понимать ее как точность в системе научноописательного метода исследования художественного текста, вовсе не является критерием истинности, ибо она насквозь отвлеченно необязательна, и, напротив, точность диалектического анализа художественного текста, устанавливающая внутреннюю связь рассматриваемого явления с его сущностью и воздействующая одновременно на ум и чувство читателя, ведет к истинному познанию текста, т. е. к глубокому ощущению момента тождества познающего и познаваемого. Литературоведение, рассматриваемое как литературный жанр, следовательно, ни в коей мере не обедняет познание художественной литературы, напротив, углубляет его до степени самопознания человека и познания окружающего его мира.

То же можно сказать и относительно принципа научной объективности. Если видеть в науке доминирующий принцип рациональной описательности того или иного явления, то объективность анализа увеличивается по мере убывания в нем личностно-субъективного начала. Иными словами, чем меньше выявлена в литературоведческом исследовании личность исследователя, тем оно лучше. Понятно, что в данном случае под «субъективностью» понимается произвольность или волюнтаризм литературоведа в отношении к материалу его исследования.

Но ведь субъективность эта должна пониматься и как неизбежность: если субъект жестко противопоставлен объекту, то его деятельность окажется всегда субъективной по определению, поскольку субъективным будет само его восприятие, хоть литературного текста, хоть снабженной статистическими выкладками статьи об этом литературном тексте. Любой разговор на этом фоне о произвольности или волюнтаризме просто бессмыслен. Если же в субъект-объектных отношениях признается связь обоих компонентов, то теряет смысл стремление к «объективности» как к всецелой принадлежности объекту, и «объективность» должна пониматься как истинность.

Таким образом, смысл приобретает лишь тот подход, который основывается на принципе связи, в том числе и внутренней связи исследователя, предмета исследования и читателя. Но если это так, то произвол и волюнтаризм в филологическом исследовании произрастают не из безусловного факта существования самого исследователя, а из неспособности этого исследователя обнаружить и осознать, по слову Флоренского, «всесвязность»38 языковых, литературных или жизненных фактов.

Любопытно, что линия развития филологии, генетически связанная с русской формальной школой и через нее с позитивистской лингвистикой и претендующая на точность и объективность научно-описательной методологии, вполне серьезно отстаивает необязательность взаимосвязи всех компонентов текста. Так, стиховед Б. П. Гончаров пишет: «Академик В. В. Виноградов с сочувствием цитировал слова Ф. де Соссюра из «Курса общей лингвистики»: «Не существует языков, где нет ничего мотивированного; но немыслимо себе представить и такой язык, где мотивировано было бы все». И в художественной речи, – заключает Б. П. Гончаров, – мы имеем дело со случайностями языкового (в том числе фонетического и ритмического) порядка»39.

Можно было бы привести обширный список свидетельств поэтов и писателей, опровергающих этот взгляд. Но и оставив этот список в стороне, нелишне нам задать вопрос: как же быть с научной точностью и объективностью литературоведческого анализа, если те или иные элементы текста могут быть признаны случайными одним исследователем, а иные – другим? Рациональная схематизация неизбежно сопровождается отвлечением от реальности текста и постулированием условности и приблизительности в качестве основания любых научных выводов.

Потому и отмеченная М. М. Бахтиным «паспортизация» текстов, то есть принцип стремящегося к объективности научного описательства, который свидетельствует о захлестнувшей нас «эре подозрения», должен все же уступить принципу понимания текстов, основанному на доверии исследователя и к тексту, и к его автору, и к читателю, и к миру, и к самому себе.

Примечания

1 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. – 2-ое изд. – М., 1986. – С. 297.

2 Руткевич А. Мятежный век одной теории // Новый мир. – 1990. – № 1. – С. 260.

3 Васильев С. А. Синтез смысла при создании и понимании текста. – К., 1988. – С. 8.

4 Там же. – С. 8–9.

5 Там же. – С. 8.

6 Рахитов А. И. Опыт реконструкции концепции понимания Фридриха Шлейермахера// Историко– философский ежегодник. – М., 1988. – С. 159.

7 Там же.-С. 158.

8 Там же.-С. 158–159.

9 Гадамер Х.-Г Истина и метод. Основы философской герменевтики. – М, 1988. – С. 237.

10 Флоренский П.А. – М., 1990. – Т. 2. У водоразделов мысли. – С. 130.

11 Цит. по: Гадамер X-Г Указ. соч. – С. 233.

12 Там же. – С. 346.

13 Там же-С. 351.

14 Там же.-С. 515.

15 Там же. – С. 456.

16 Там же. – С. 235.

17 См.: Белый А. Ритм как диалектика и «Медный всадник». Исследование. – М., 1929. Наиболее обстоятельная работа, посвященная этой книге, принадлежит М. Л. Гаспарову. См.: Андрей Белый. Проблемы творчества. Статьи. Воспоминания. Публикации. – М., 1988. – С. 444–460.

18 Ср., например: Шеллинг Ф. В. И. Сочинения: В 2-х т. – М., 1989. – Т. 2. – С. 37.

19 ИРЛИ. Ф. 53, он. 1, ед. хр. 87, л. 19 об.

20 Там же – Л. 24.

21 Там же.

22 Там же.-Л. 12.

23 ИРЛИ. Ф. 53, он. 1, ед. хр. 84, л. 14–15.

24 Там же – Л. 12.

25 Там же.-Л. 13–14.

26 Там же – Л. 15.

27 Гаспаров М. Л. Белый-стиховед и Белый-стихотворец // Андрей Белый. Проблемы творчества. – С. 447.

28 См.: Бураго С. Б. Музыка поэтической речи. – К., 1986. – С. 20–29.

29 Гаспаров М. Л. Указ. соч. – С. 460.

30 Жирмунский В.М. Теория стиха. – Л., 1975. – С. 32–39.

31 Навроцъкий Б. Мова та поезія. Нарис з теорії поезії. – К., 1925; Чичерин А. В. Литература как искусство слова. Очерк теории литературы. – М., 1927.

32 Гольберг М.Я. Текст и его интерпретатор (о литературоведческой концепции А. В. Чичерина) // Вопросы русской литературы. – Львов, 1990. – Вып. 2 (56). -С. 106–107.

33 Там же.-С. 104.

34 Там же.-С. НО.

35 Бухаркин П. Е. Об Алексее Владимировиче Чичерине и его трудах // Русская литература. – 1990. – № 4. – С. 165.

36 Ср.: Флоренский П.А. Т. 2. У водоразделов мысли. – С. 125–127, 200–228.

37 Рассел Б. Почему я не христианин. – М., 1987. – С. 135–136.

38 Флоренский П.А. Т. 2. У водоразделов мысли. – С. 125.

39 Гончаров Б.П. Анализ поэтического произведения. – М., 1987. – С. 6.

Диалектика романтизма[6]

В этической философии Канта, сыгравшей выдающуюся роль в преодолении нравственного релятивизма скептической философии, все же существует Начало, способствующее возрождению скептицизма в будущем. И находится оно не где-то на периферии его учения, а, напротив, в самой его сердцевине. Речь идет о полярном противоположении «двух стволов» человеческого познания – рассудка и чувственности. И хотя Кант признает их «общий корень», но поскольку этот корень остается принципиально непознаваемым, реально мы можем иметь дело исключительно с антиномией рассудка и чувства. «Рассудок ничего не может созерцать, – писал Кант, – а чувства ничего не могут мыслить»1.

Разумеется, эта антиномия рассудка и чувства, по намерениям Канта, заострена против эмпирического скептицизма. В самом деле, если чувственность – это, по Канту, «способность /восприимчивость/ получать представления тем способом, каким предметы воздействуют на нас»2, то чувственностью предметы нам только даются, и хотя без этой данности вообще не осуществимо никакое познание, и всякое мышление имеет прямое или косвенное отношение к этому чувственному созерцанию, но исключительно в деятельности рассудка, то есть в нашем очищенном от чувственности мышлении, формируются понятия^3. Только нашему мышлению свойственно подлинное осмысление мира и человеческого Я, в том числе, разумеется, и осмысление самого «чистого разума» как «способности, дающей нам принципы априорного знания»4. Если чувственность (за исключением «чистых форм» ее созерцания – пространства и времени^5) всецело зависима от ощущения и, следовательно, является основанием эмпирического знания, то преодоление эмпиризма в философии связано для Канта исключительно с деятельностью рассудка.

Потому и в «Критике практического разума» чувственность безусловно подчинена осознаваемому рассудком долгу. Ведь поступать хорошо, чтобы ощутить счастье, значит поступать своекорыстно и себялюбиво, то есть, по сути, нехорошо. И тогда естественно, что «всякая примесь мотивов личного счастья препятствует тому, чтобы моральный закон имел влияние на человеческое сердце»6. Вообще, добро, совершаемое из страха или из надежды^7, то есть подчинение морали чувственным склонностям человека, как это наблюдается у эмпириков, неизбежно ведет, как считает философ, к нравственному релятивизму, рассудок же сопряжен не только с чувствами, но и способен формулировать априорные принципы чистого разума. Потому нравственность понимается Кантом как преодоление чувственности, «разум, – написано в «Критике способности суждения», – должен принуждать чувственность»8. «Долг же, – читаем мы в «Лекциях по этике», это всегда принуждение: или я должен заставлять себя сам, или же меня принуждают другие»9. И даже любовь, поскольку она неотделима от человеческих склонностей, ставится Кантом ниже морального долга^10.

Словом, всячески избегая постулатов эмпиризма, приводящего, как мы видели, к нравственному релятивизму, философ полагается на разумное начало в человеке, а не на его чувства и склонности. Кант прекрасно формулирует, что «мораль: собственно говоря, есть учение не о том, как мы должны сделать себя счастливыми, а о том, как мы должны стать достойными счастья»11. Но на путях к этому человеческому достоинству он исходит из дуалистической разделенности человека на противоположные ипостаси – рассудок и чувство, – отдавая решительное предпочтение первому над вторым.

Здесь-то (в противовес намерениям философа) и заключен исток будущего возрождения скептицизма.

По сути, скептицизм остается до конца не преодоленным, поскольку чувственность человека, сопрягаясь с внешним миром, не являются у Канта реализацией его положительной основы. Положительно определяется моральным законом лишь умопостигаемый мир^12. Склонности же человека видятся и своекорыстными, и случайными, и всецело зависящими от внешних явлений окружающего нас мира. Таким образом, скепсис по поводу человека как такового Кантом не снят, а лишь ограничен скепсисом по поводу существа и познавательной способности одного из двух «стволов» познания – чувства, недоверие к человеку вообще ограничилось недоверием к его эмоциональной природе.

Шиллер, как и многие современники философа находившийся под влиянием идей Канта, все же счел уместным по этому поводу написать ставшую популярной эпиграмму:

Ближним охотно служу, но – увы! – имею к ним склонность.

Вот и гложет вопрос: вправду ли нравственен я?..

Нет тут другого пути: стараясь питать к ним презренье

И с отвращеньем в душе, делай, что требует долг^13.

Вообще, после «критической философии» появилась возможность, не рискуя впасть в эмпирический скептицизм, отстаивать – в том числе и у самого Канта – живую цельность человеческой личности (в противовес ее фантастической неделимости!). Именно с этим связана вся бурная «реабилитация чувственности», столь характерная для немецкого романтизма. «Как высоко мы ни ставим разум, – говорил Шеллинг в своей речи «Об отношении изобразительных искусств к природе», – мы все же считаем, что никто из чистого разума не стал добродетельным или героем или вообще большим человеком, и не разумом, по известному выражению, продолжается род человеческий. Только в личности жизнь, а все личное покоится на темном основании»14. Так в философии восстанавливается живая цельность человеческой личности, причем бессознательное получает даже приоритетное по отношению к чистому разуму значение. «Любовь – вот высшее», – в противоположность Канту утверждает Шеллинг^15.

Этот поворот мысли стал возможен при единственном и непременном условии: признании сущностной связи цельного человека и универсума. Об этой связи, как мы знаем, глубоко и поэтично говорил еще Кант, но он имел в виду связь человека с миром через разум. Шеллинг же связывает человека с миром через сущность, через тот самый «общий корень» рассудка и чувства, о котором писал в свое время Кант. Но если для Канта этот «корень» принципиально непостижим, для Шеллинга сущность человека и мира открыта, конечно, не чистому разуму, а рационально-чувственной природе человека. Шеллинга не удовлетворяет формально-логическое положение Канта о «вещи в себе», саму эту постановку вопроса он даже назвал однажды «бессмысленной»16, и потому в «Системе трансцендентального идеализма» он возвращается к проблеме преодоления «абсолютного скептицизма», который стремится уничтожить «основное предубеждение», заложенное в человеке не посредством обучения или искусства, а самой природой». «Основное предубеждение, к которому сводятся все остальные, – пишет Шеллинг, – состоит в том, что вне нас существуют вещи, эта уверенность, которая не опирается на какие-либо основания или выводы (ибо серьезных доказательств этого не существует), но которую «все-таки невозможно искоренить доказательством обратного (naturam furka furka expellas, tamen usque redibit)17 претендует на непосредственную достоверность: поскольку же эта уверенность направлена на то, что совершенно от нас отлично, даже нам противоположно, так что совершенно непонятно, как оно может проникнуть в непосредственное сознание, ее можно считать только предубеждением, правда, врожденным и изначальным, но не перестающим вследствие этого быть предубеждением.

Разрешить противоречие, заключающееся в том, что суждение, которое по самой своей природе не может быть непосредственно достоверным, тем не менее, слепо и без всяких оснований принимается в качестве такового, трансцендентальный философ способен, лишь исходя из предпосылки, что это суждение скрытым образом, не будучи до сих пор осознано, не просто связано с непосредственно достоверным, а тождественно с ним, что оно и это достоверное – одно и то же. Выявить эту тождественность и будет, собственно говоря, делом трансцендентальной философии».

Итак, в этом определении задач трансцендентальной философии, обостренно сформулировав вопрос скептицизма о существовании вещей вне человека и назвав уверенность в их существовании «предрассудком», Шеллинг попросту лишает «предрассудок» его негативного значения. Напротив, «предрассудок» для него тождественен с непосредственной достоверностью. Таким образом, невозможность (скептицизм) или ограниченность (Кант) человеческого познания замещается у Шеллинга положением об ограниченности познавательной деятельности человеческого рассудка. В познании мира, следовательно, участвует весь человек, включая все то «сознательное» и «бессознательное», что есть в его личности. Знание не дается собственно логической деятельностью рассудка, так как сама эта логическая деятельность – лишь один из компонентов познавательной способности человека.

Заметим также, что там, где у Канта речь идет о мышлении, у Шеллинга говорится о деятельности сознания, а это само по себе уже расширяет границы возможного познания, поскольку сознание не ограничивается ведь сугубо рациональной сферой человеческой психики.

Далее, Шеллинг считает, что «природа трансцендентального рассмотрения должна вообще состоять в том, что все то, что в любом другом мышлении, знании или деятельности оказывается вне сознания абсолютно необъективно, здесь доводится до сознания и становится объективным: короче говоря, в постоянной самообъективации субъективного»19.

Так вводится важнейшее понятие процессуальности познания: процесс осознания есть процесс самообъективации.

Между тем, философия, по Шеллингу, «рассматривает бессознательную деятельность как изначально тождественную сознательной и как бы выросшей из общего с ней корня (как видим, сравнение взято из «Критики чистого разума» – С.Б.у. это тождество философия обнаруживает непосредственно в той, безусловно, одновременно сознательной и бессознательной деятельности, которая находит свое выражение в творениях гения, опосредованно вне сознания – в продуктах природы, ибо в них всегда обнаруживается полнейшее слияние идеального и реального»20. Здесь – основание натурфилософии Шеллинга, его преклонения перед объективной природой^21. Здесь же и главная идея всей его философии, идея синтеза идеального и реального.

Синтез идеального и реального осуществляется не только в природе, но, разумеется, и в человеке как неотъемлемой части природы. В «Философских письмах о догматизме и критицизме» молодой Шеллинг утверждал даже, что «человек не должен быть ни безжизненным, ни только живым существом. Его деятельность необходимым образом направлена на объекты, но столь же необходимо она возвращается к самой себе. Первое отличает его от безжизненного, второе – от только живого (животного) существа»22. Но человек, будучи частью природы, в то же время есть существо, наделенное наивысшей способностью ее разумного постижения. Поэтому в «Философии искусства», написанной уже в зрелый период творчества, Шеллинг утверждает: «Неразличимость же организма и разума или единое, в котором абсолютное объективируется в равной мере реально и идеально, есть человек»23. Причем в познании мира человек связан и. вообще с природой, но прежде всего – с другими людьми, то есть с «родом». А, следовательно, процесс «самообъективации субъективного» или процесс познания – историчен. Это убеждение дает возможность рассматривать человечество (как и весь универсум) в качестве динамического (а не неделимого, как у скептиков) целого, где каждая историческая эпоха и вполне самобытна и в то же время заключает в себе потенциально другие эпохи. (Диалектическая связь общего и индивидуального утверждается Шеллингом повсеместно). Важнейшая тенденция эпохи христианства, по его мнению, – быть «миром идей, выраженным в действовании». «Отныне, – пишет философ, – не к природе, но к человеку, не к бытию, но к действованию было предъявлено требование быть символом мира идей»24.

Человек, таким образом, глубочайшим образом связан с природой и другими людьми, он – деятельное осуществление синтеза реального и идеального в мире, он, в конечном итоге, есть творческое осознание организмом природы самого себя.

И поскольку в самом человеке с точки зрения познания мира рациональное начало и собственно логика не могут претендовать на объективное и достаточное знание (иначе, как это и произошло у скептиков, не существовало бы уверенности даже в том, что нас окружают реальные предметы), но важно также и чувственное, и бессознательное его постижение, вернее, синтез сознательного и бессознательного в творческой деятельности человека, то высшей сферой познавательной деятельности является не рациональная философия, а синтетическое по своей природе, чувственно-рациональное – искусство. Объективность, таким образом, ставится в прямую зависимость от действенного участия всего человека в процессе познания, а не только его сугубо мыслительной способности. «Абсолютная объективность дана одному искусству, – писал Шеллинг еще в «Системе трансцендентального идеализма».

«Можно смело утверждать: лишите искусство объективности, и оно перестанет быть тем, что оно есть, и превратится в философию; придайте философии объективность, и она перестанет быть философией и превратится в искусство. Философия достигает, правда, наивысшего, но она приводит к этой точке как бы частицу человека. Искусство же приводит туда, а именно к познанию наивысшего, всего человека, каков он есть, и на этом основано извечное своеобразие искусства и даруемое им чудо»25.

Следует ли нам сегодня принимать эту диалектику Шеллинга? Во всяком случае, без нее объяснить возможность познавательной функции искусства невозможно.

Надо сказать, что в этом представлении о чуде искусства заключены не одни, собственно, эстетические переживания и даже не только их синтез с приобретаемым знанием о мире: и красота, и познание принципиально неотделимы от нравственности. А. В. Гулыга точно пишет о концепции искусства у Шеллинга: «искусство рассматривает природу сквозь призму человека, сквозь призму нравственности. Красота, в которой чувственная привлекательность пронизана нравственной благостью, действует как чудо»26.

Ранний Шеллинг в своем неприятии эвдемонистической этики практически совпадал с Кантом, он говорил, что разумный человек должен быть «выше этого чувственного идеала счастья». «Так же как разум требует от человека, чтобы он становился все разумнее, самостоятельнее, свободнее, он требует от него и того, чтобы он не нуждался в счастье как награде». Ведь счастье – это всего лишь «блаженство, которое мы обязаны не самим себе, а случайности»27 Всякий эгоизм, который Юм возводил в общественную добродетель, Шеллингу чужд, как чужда и ориентация человеческого духа на относительность внешнего опыта.

Но поскольку, как мы видели, в своем дальнейшем развитии Шеллинг отвергает приоритет рассудка в познании, нравственность у него не может, как у Канта, прямо противополагаться чувству, и место морального долга как самопринуждения в его этике занимает – любовь. Поэтому Шеллинг вполне определенно и сказал: «любовь – вот высшее»28.

Н. А. Берковский имел полное основание говорить не только о Шеллинге, но и обо всех немецких романтиках: «Они отринули насильственную этику Канта, Шиллера, Фихте, веруя в этику естественную, диктуемую из самих недр природы. Для них органическое строение мира и общества – залог неизбежности для жизни этических норм, отсутствие причин и поводов колебать или нарушать их»29.

Итак, Шеллинг, которого справедливо считали философским главой немецкого романтизма^30, отвергает рассудочный эмпиризм и скептицизм гораздо решительнее Канта. Вместо умозрительного постулирования «вещи в себе» в качестве гаранта существования реального мира он, исходя именно из солипсического тупика сугубо рассудочного познания, реабилитирует чувство очевидности существования реального мира и вообще чувственное и бессознательное в человеке в качестве полноправных компонентов познания. Именно такая постановка вопроса дала возможность придать всей концепции мира динамический характер, то есть ввести в нее фактор времени: универсум находится в динамике постоянного развития, и вне этой динамической сущности и человека и мира вообще невозможна деятельность сознания, как, впрочем, и любая деятельность. Но ведь время (наряду с пространством), как это доказывается у Канта, есть одна из двух «чистых форм чувственного (курсив наш – С.Б.) созерцания как принципов априорного знания»31.

Учитывая, что основной диалектический закон единства противоположностей в статической картине мира (где действует аристотелевский закон исключенного третьего) невозможен, и констатируя, что динамика есть воплощенное в реальности время, учитывая также то обстоятельство, что само время дается в чувственном созерцании, нам ничего не остается, как придти к единственно возможному выводу: само диалектическое мышление основывается на синтетической, рационально-чувственной природе человеческого Я и вне этого рационально-чувственного единства не существует.

На смену статического опредмечивания человеческого Я до его неделимости в эмпиризме у Шеллинга приходит положение о внутреннем и необходимом динамическом единстве человеческого и с миром – через самосознание. Шеллинг писал, что «в понятии Я заключено нечто более высокое, чем простое выражение индивидуальности, что оно является актом самосознания вообще, одновременно с которым, правда, должно возникнуть и сознание индивидуальности, но который сам по себе не содержит ничего индивидуального: это Я «объективно являет собой вечное становление, субъективно – бесконечное продуцирование». И поскольку «существует более высокое понятие, чем понятие вещи, а именно понятие действования, деятельности»32, то этим вообще снимается вопрос скептицизма об иллюзорности существования реального мира.

Гностицизм романтизма основывается, таким образом, на осознании деятельного единства человеческого Я и универсума, и поэтому принципиально исключает любые формально-индивидуалистические подходы к взаимоотношениям человека с другими людьми и природой; этим же, понятно, исключается и всякий нравственный релятивизм. Исключает он также и формально-логическую философскую спекуляцию, поскольку исходит именно из рационально-чувственной природы человека, который, как и у Канта, является у романтиков «мерой всех вещей» и не может сводиться к средству достижения какой бы то ни было лежащей вне него цели.

В русле этого миропонимания находятся и антропология, и языкознание Вильгельма Гумбольдта.

Однако диалектика философии романтизма – при всем ее выдающемся и даже определяющем влиянии на культуру XIX и XX веков – вызывала и продолжает вызывать протесты и глубокое раздражение оппонентов, вплоть до истерического негодования позднего Ницше, о чем, впрочем, речь впереди. Особенно это касается Запада. А. В. Гулыга говорит, что Шеллинг значил для России больше, чем для Германии^33. Так или иначе, но воплотившуюся в его философии диалектику начали интенсивно преодолевать двумя способами: путем ее сведения к абсолютной формальности и путем формально-логического отрицания ее основоположений.

Первый путь преодоления диалектики романтизма был осуществлен знаменитым диалектиком Гегелем, у которого «логическое становится природой, а природа – духом»34.

Такое подчинение природы – логике и такое представление о живой жизни как о саморазвитии какого-то понятия, да еще столь неутомимо и тщательно технически разработанное, создало ощущение конца философии как сферы человеческого познания. На основании попранного логикой чувства очевидности гегелевской философии стали противопоставлять позитивное знание, основанное на результатах естественно-научных исследований. Так, начиная с Огюста Конта, возродился чистый эмпиризм, прямо связанный с философией Давида Юма; человеческое знание о мире теперь рассредоточилось в специфических исследованиях частных явлений, так что предложить какую бы то ни было картину мира оказалось невозможным, вследствие чего попранное Гегелем чувство очевидности не удовлетворяется и естественно-научным эмпиризмом.

Между тем, еще Кант, при всем своем пиетете по отношению к разуму, говорил: «Общая логика разлагает всю формальную деятельность рассудка на элементы и показывает их как принципы всякой логической оценки нашего знания. /…/. Но так как одной лишь формы познания, как бы она ни соответствовала логическим законам, далеко еще не достаточно, чтобы установить материальную (объективную) истинность знания, то никто не отважится судить о предметах с помощью одной только логики и что-то утверждать о них, не собрав о них уже заранее основательных сведений помимо логики /…/. Тем не менее есть что-то соблазнительное в обладании таким мнимым искусством придавать всем нашим знаниям рассудочную форму, хотя по содержанию они и были еще пустыми и бедными; поэтому общая логика, которая есть лишь канон для оценки, нередко применяется как бы в качестве органона для действительного создания, по крайней мере, видимости объективных утверждений и таким образом на деле употребляются во зло. Общая логика, претендующая на название такого органона, называется диалектикой»35.

Нельзя не видеть, что панлогизм Гегеля в конечном итоге сомкнулся именно с этим пониманием диалектики как «логики видимости»36, свойственной еще древнегреческим софистам. Мы уже достаточно говорили о том, что диалектика как метод познания мира может опираться только на признание рационально-чувственного единства познавательной способности человека (тождество противоположностей, данное в движении, необходимо включает в себя тем самым время, в свою очередь данное нам именно чувственным восприятием мира). Бессодержательный же панлогизм, к которому Гегель свел философскую диалектику романтизма, лишил ее практического смысла и, по сути, превратил в чистую идеалистическую схоластику. В его «Лекциях по эстетике» приходится столкнуться и с принципиально недиалектическими взглядами этого философа на язык и поэзию и убедиться в том, что рационализм гегелевского идеализма неизбежно вступает в противоречие с диалектикой как методом познания человеком окружающего мира.

«У Гегеля, – писал Шеллинг в «Истории новейшей философии», – (нельзя отнять заслугу, что он хорошо понял логическую природу той философии, которую он стал разрабатывать», но его панлогизм привел к тому, что природа оказалась лишь «агонией понятия»37, то есть к абсурду, и случилось это именно потому, что гегелевский идеализм изо всех сил преодолевал принцип непосредственного знания. Именно этому принципу, писал В. Ф. Асмус, «Гегель противопоставил свое твердое убеждение в том, что истина находит адекватное выражение лишь в форме понятия»38.

Принцип тождества бытия и мышления, провозглашенный Гегелем, неизбежно приводит к сознанию превосходства философии над всеми другими видами человеческого познания; а в самой философии – безусловного превосходства конкретной философии, а именно, гегелевской как абсолютной и предельной истины, завершающей всякий исторический процесс познания. Никакое «непосредственное знание» Шеллинга и никакой «моральный закон» Канта не может мыслиться выше или объективнее этой философии, если даже сама природа и все мироздание склоняется к ее подножию. Но сведение всего мира к собственному его восприятию и осознанию Гегелем вполне ведь согласуется с последним выводом эмпирического скептицизма. Конечное – мышление самого проф. Гегеля – вбирает в себя бесконечное, то есть весь универсум в его развитии, и сводит его (вследствие естественных границ личности проф. Гегеля), по сути, к той же предметности, к которой сводил человека скептицизм, с той лишь разницей, что пустой сосуд скептицизма сменился наполненным бурлящей водой сосудом гегельянства. Если же, напротив, благодаря этому тождеству бытия и мышления личность самого проф. Гегеля становится бесконечной, то его философия и вовсе принципиально ничем не отличается от крайнего скептицизма, то есть солипсизма.

Потому принцип движения в философии Гегеля – лишь предпосылка абсолютного покоя, что явно отразилось и в его знаменитом тезисе: «Все разумное действительно, и все действительное разумно»39.

«Когда я как-то возмутился положением «все действительное – разумно», – рассказывал Г. Гейне о своей встрече с Гегелем, – он странно усмехнулся и заметил: «Что можно было бы выразить и так: все разумное должно быть действительным»40. Особенно примечательно это «и так»; перед нами, кажется, сам нравственный релятивизм в действии. Очень точно по поводу последнего в связи с «абсолютной философией» Гегеля высказался В. С. Соловьев: «По Гегелю, история окончательно замыкается на установлении бюргерско-бюрократических порядков i Пруссии Фридриха-Вильгельма III, обеспечивающих содержание философа (а через то реализацию содержания абсолютной философии»)41.

Но так или иначе, философия Гегеля имела широкий резонанс, во-первых, как развитие диалектической логики философии романтизма (потому, даже отвергая выводы Гегеля, всегда говорили с восторгом о его методе) и, во-вторых, как отрицание самой «органической» теории романтизма. Гегель, который, как казалось, развил шеллинговскую диалектику и привел ее к неизбежному идеалистическому пределу, этим самым вроде бы подытоживал развитие всей немецкой классической философии и расчищал место для сциентистски-эмпирического «позитивного знания», передавая сциентизму свое полное презрение к человеческому чувству как компоненту познания мира.

Второй путь преодоления диалектики романтизма заключался, казалось бы, совсем в обратном: вместо гегелевского панлогизма, подчинившего себе весь мир, постулировался прежде всего реальный мир, подчиняющий себе человека. Речь идет о философии способного ученика Гегеля, который от него отмежевался. Мы имеем в виду Л. Фейербаха и его работу «Отношение к Гегелю», при жизни автора так и не опубликованную^42.

Фейербах называет Гегеля «холодным, безжизненным мыслителем», который не менее заставил его в свое время «осознать задушевную связь ученика и учителя». Но, «идя по стопам Гегеля, – пишет Фейербах, я пришел бы лишь к абстрактной единичности, совпадающей со всеобщностью, к единичности, представляющей логическую категорию, и никогда не пришел бы к подлинной единичности, являвшейся лишь делом чувств, опирающейся лишь на достоверность чувственности; логика ничего не знает и не хочет знать о такой единичности»43.

Как видим, положенное в человеке чувство очевидности существования реального мира возмущено внежизненной абстракцией Гегеля, его абсолютной и умозрительной всеобщностью и ищет пути (как бы по закону маятника) от этой абстрактной всеобщности к конкретно-чувственной единичности. Тем более, что Фейербах прекрасно ощущал связь гегельянства с солипсизмом: «Философия Гегеля, – говорил он, – возникла из Я Канта и Фихте с предположением абсолютного тождества идеального и реального (имеется в виду Шеллинг – С.Б.Я, не имеющее в виде своей противоположности вещи в себе, но усматривающее в этой вещи само себя или нечто ею положенное, составляет понятие гегелевской философии»44.

Потому Фейербах прежде всего отверг основу диалектической логики: «свойства, благодаря которым вещь отличается от других вещей или им противоположна, – говорится в разделе «Тождество и различие», – должны соответствовать закону тождества, согласно которому она есть это и ничто другое, иначе различие не есть ее различие, противоположность не есть ее противоположность. Поэтому закон тождества не стоит рядом, а возвышается над другими законами рефлексии – это правило, согласно которому устанавливается различие, противоположно сть»45.

Так, протестуя против рассудочной абстракции гегелевской диалектики, в которой он видит завершение линии «Кант – Фихте – Шеллинг», Фейербах возвращается к принципу статической разъединенности и тем самым превращает мир в скопление первичных самодостаточных вещей, что как мы помним, уже было в философии скептицизма. Рассудочность диалектическая сменяется рассудочностью формально-логической. Не движение, не продуктивность мира первичны, а именно взятые сами по себе отдельные, ощущаемые в своей конечности предметы, вещи. Естественно поэтому, что для Фейербаха и «сознание есть не что иное, как осознанное, ощущаемое ощущение»46. Словом, – назад к эмпиризму!

Фейербах, рассыпав мир на самостоятельные единичности, разумеется, и человека свел к такой же единичности. Положение романтической диалектики о рационально-чувственной цельности человека и его внутреннем единстве с другими людьми и универсумом сначала формализовалось у Гегеля в тождество бытия и мышления, а это последнее – уже не дифференцируя с романтической идеей единства – Фейербах «снял» знакомым нам по философии эмпирического скептицизма положением о внутренней целостности человека как его неделимости и четкой ограниченности от мира физическим пребыванием «здесь и теперь»47. Фейербах убежден, что «человек составляет единство как результат совместной гармонической деятельности различных органов»48. Даже мышление, по Фейербаху, расчленяется на единичные мысли, которые «следуют одна за другой, приходят и исчезают так же быстро, как молния, и даже быстрее, – но и в материальном смысле; ведь мышление в XIX столетии другое, чем в XVIII; оно одно – ранним утром и другое – ночью, одно – в юности и другое в старости»49. Так и кажется, что эти слова принадлежат Давиду Юму. Такая постановка вопроса естественным образом приводит к признанию множественности истин, то есть ко всему тому же эмпирическому нравственному релятивизму. «Для Гераклита, – писал Фейербах, – сам поток есть нечто неизменное, постоянно пребывающее, для Парменида, то, что течет. Между тем можно оправдать оба взгляда, которые коренятся как в природе предмета, так и в природе человека; оба взгляда повторяются на тысячи ладов в жизни и мышлении человека. Для одного, например, достаточно собственной жены, чтобы познать женщину, как таковую, другой же считает, что он познает женщину, если изучит большое их количество. Первый взгляд есть взгляд спокойного, сосредоточенного человека рассудочного типа; второй взгляд свойственен горячему человеку»50. Должного, таким образом, в представлении о потоке, как и должного в поведении человека – нет: все зависит от склонностей и от характера. Но ведь тогда нет и объективной истины, или она нам принципиально недоступна.

И последнее о потоке. «Гегелевский метод, – пишет Фейербах, – в целом страдает тем недостатком, что он рассматривает историю как поток, не исследуя дна, над которым данный поток протекает»51. Хорошая метафора, многое поясняющая в позиции самого Фейербаха и прежде всего подмену им движения статикой, разделение мира на отдельные самодостаточные предметы, то есть его возвращение к основополагающим принципам эмпиризма.

В своем предсмертном письме к сыну Фридриху, которое известно, как его философское завещание, Шеллинг написал: «Лессинг в свое время сказал: все – единое, и я не знаю ничего лучше. Я тоже не знал ничего лучшего»52.

Глубокое недоверие к этому «лучшему», сведение человеческого существа к прифантазированному какому-то голому рассудку либо подводило живое единство человека с миром к мертвой логической абстракции, как это было у Гегеля, либо – как у Фейербаха – разбивало универсум на бесконечные единичности. В философии «дна» не в меньшей степени, чем в философии «понятия», давала себя знать знакомая нам по эмпиризму интенция к опредмечиванию всего сущего, когда бесконечное становится конечным, движение – неподвижностью, «поток» либо проносится как-то независимо от дна (то есть основы мироздания), либо он бурлит в замкнутом пространстве понятия, обладающего безусловно четкими (предметными границами) в качестве абсолютности своего значения.

Именно за этот рационалистический идеализм критиковался впоследствии Гегель, и за эту метафизику остановленного движения критиковался и Фейербах.

Соединение же диалектики с жизненно очевидным взглядом на мир обусловило, в частности, и известную концепцию языка как «непосредственной действительности мысли», которая по существу, вполне согласуется с пониманием языка у Вильгельма Гумбольдта и теоретиков немецкого романтизма.

Примечания

1 И. Кант. Собрание сочинений в шести томах. Т. 3. М., 1988. – С. 155.

2 Там же.-С. 127.

3 Там же.

4 Там же. – С. 120.

5 Там же. – С. 129.

6 И. Кант. Указ издание. Т. 4(1). – С. 493.

7 Там же.-С. 483.

8 И. Кант. Указ, издание. Г 5. – С. 278.

9 И. Кант. Из «Лекций по этике». – В кн.: Этическая мысль. 1988. Науч. – публицистические чтения.-М., 1988.-С. 305.

10 Там же.

11 И. Кант. Указ, издание. 4 Т. (1). – С. 463.

12 Там же. – С. 362.

13 Ф. Шиллер. Собр. сочинений в восьми томах. Т.1. М.-Л., 1937. – С. 164.

14 Цит. по статье А. В. Гулыги «Философское наследие Шеллинга». – В кн.: Ф. Шеллинг. Сочинения в двух томах. Т. 1. М., 1987. – С. 30.

15 Там же.

16 Ф. Шеллинг. Указ, издание. Т. 1. – С. 419.

17 «Вилой природу гони, она все равно возвратится» (лат.). Гораций. Послание 1, 10, 24 (Примечания к кн.: Ф. Шеллинг. Сочинения в двух томах. Т.1. – С. 601).

18 Ф. Шеллинг. Указ, издание. Г 1. – С. 235–236.

19 Там же. – С. 237.

20 Там же.-С. 182.

21 В литературе не раз подчеркивается благотворное влияние Шеллинга на русскую литературу. См., например, прекрасную книгу Ю. В. Манна «Русская философская эстетика» (М., 1969). Недавно в цитировавшейся уже нами статье «Философское наследие Шеллинга» (см. примеч. 65) А. В. Гулыга выделил специальный раздел «Шеллинг в России», где напомнил, в частности, знаменитые строки Ф. И. Тютчева:

Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик —

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык.

См. также: А. В. Гулыга. Шеллинг. М., 1984; глава «Русская звезда». – С. 289–309.

22 Ф. Шеллинг. Указ, издание. Т. 1. – С. 74.

23 Ф. Шеллинг. Философия искусства. М., 1966. – С. 161.

24 Там же.-С. 137.

25 Ф. Шеллинг. Собрание сочинений… Т. 1. – С. 486.

26 А. В. Гулыга. Философское наследие Шеллинга. – С. 29.

27 Ф. Шеллинг. Собр. сочинений. Т. 1. – С. 72.

28 См. примеч. 15.

29 Н. Я. Берковский. Романтизм в Германии. Л., «Худож. лит.», 1973. – С. 122.

30 См. об этом, в частности: П. С. Попов. Состав и генезия «Философии искусства» Шеллинга. – В кн.: Ф. Шеллинг. Философия искусства. – С. 5.

31 И. Кант. Собр. сочинений. Т. 3. – С. 129.

32 Ф. Шеллинг. Собр. сочинений. Т. 1. – С. 262, 263.

33 А. В. Гулыга. Шеллинг. – С. 289.

34 Гегель. Сочинения. Т. 3. М., АН СССР, 1956. – С. 365.

35 И. Кант. Собр. сочинений. Т. 3. – С. 160–161.

36 Там же. – С. 161.

37 Ф. Шеллинг. Собр. сочинений. Т. 2. – С. 496; А. В. Гулыга «Философское наследие Шеллинга». – С. 35.

38 В. Ф. Асмус. Проблема интуиции и философии в математике. – М., 1965. – С. 93.

39 Гегель. Сочинения. Т. 7. М. – Л., 1934. – С. 15.

40 Г. Гейне. Собр. сочинений в десяти томах. Т. 7. М., Гослитиздат, 1958. – С. 428.

41 Цит. по кн.: А. В. Гулыга. Шеллинг. – С. 306.

42 На русском языке впервые эта работа опубликована в издании: Л. Фейербах. История философии. Собр. произведений в трех томах. Т. 3, М., 1967. – С. 373–389.

43 Л. Фейербах. Указ, сочинение. – С. 373, 379.

44 Там же.-С. 389.

45 Там же.-С. 384.

46 Там же. – С. 377.

47 Там же. – С. 379.

48 Там же.-С. 387.

49 Там же. – С. 379.

50 Там же. – С. 381.

51 Там же.-С. 382.

52 Цит. по кн.: А. В. Гулыга. Шеллинг. – С. 287.

Рихард Вагнер и Александр Блок[7]

Нет почти ни одной работы советских исследователей творчества Вагнера, в которой на самом видном месте не цитировались бы блоковские слова: «Вагнер все так же жив и все так же нов; когда начинает звучать в воздухе Революция, звучит ответно и искусство Вагнера; его творения все равно рано или поздно пойдут не на развлечение, а на пользу людям; ибо искусство, столь «отдаленное от жизни» (и потому – любезное сердцу иных) в наши дни ведет непосредственно к практике, к делу; только задания его шире и глубже заданий «реальной политики» и потому труднее воплощаются в жизни («Искусство и Революция», 1918)1. Высокая оценка Блоком всего творчества Р. Вагнера призвана подчеркнуть ту роль, которую наследие великого немецкого композитора сыграло в развитии мировой культуры. Обращение в этом контексте к авторитету Блока нам также представляется справедливым.

Однако в блоковедении имя Вагнера встречается и реже, и случайнее. Обычно Вагнер перечисляется в общем ряду с другими деятелями европейской культуры, имевшими определенное отношение к русской эстетической мысли начала века.

Между тем, и эстетическое мировоззрение Блока, и его важнейшие художественные произведения обнаруживают глубинную связь с эстетическими взглядами и художественным творчеством Рихарда Вагнера.

Необходимость постановки проблемы Вагнер и Блок двояка: во-первых, открывается возможность уяснить характер связи немецкого романтизма и русской культуры начала XX века (в лице одного из главных ее представителей) и, во-вторых, «вагнерианство» Блока раскрывает существеннейшую грань мировоззрения великого русского поэта.

Имя Рихарда Вагнера Блоку всегда было близко и дорого. Первое знакомство с его творчеством произошло у поэта, вероятно, около 1898 года, во время участия в драматическом кружке вместе с переводчиком «Кольца Нибелунга» И. Ф. Тюменевым. В декабре 1900 года Блок пишет в стихах диалог Зигмунда и Зиглинды из «Валькирии» с подзаголовком: «На мотив из Вагнера» (1,349).

Касаясь более позднего периода, а именно 1910 года, М. А. Бекетова пишет, что Блок «не пропускает ни одного спектакля серии «Кольцо Нибелунга». В эту весну, – продолжает биограф поэта, – средства позволили ему абонироваться, и он с жадностью слушает и воспринимает музыку Вагнера, сыгравшую роль в его внутренней жизни, повлиявшую на его творчество. Еще в предыдущем 1909 году, прослушав генеральную репетицию «Тристана и Изольды», поэт писал матери: «Музыка – вещь самая влиятельная!.. Ее влияние не проходит даром…»2. Тогда же, точнее, вечером 29 июня 1909 года, Блок записывает в книжку: «Вагнер в Наугейме – нечто вполне невыразимое: напоминает воспоминание^3. (В оригинале последнее слово по-гречески, Блок имеет в виду платоновское «воспоминание» о первичной мировой сущности). Это прослушивание наталкивает Блока на весьма важные для него общеэстетические рассуждения: «Музыка творит мир. Она есть духовное тело мира-мысль (текучая) мира… […] Поэзия исчерпаема (хотя еще долго способна развиваться, не сделано и сотой доли), так как ее атомы несовершенны – менее подвижны. Дойдя до предела своего, поэзия, вероятно, утонет в музыке»4.

В Петербурге Блок неоднократно посещает представления музыкальных драм Вагнера. Вот далеко не полный перечень этих посещений: 2 января 1904 года – «Валькирия», вероятно, в 1905 году – «Гибель богов», 13 марта 1909 года – «Зигфрид», 1 апреля 1910 года – снова «Зигфрид», 15 января 1913 года – «Нюрнбергские мейстерзингеры», 8 марта 1913 года – «Золото Рейна», 13 марта 1913 года – снова «Валькирия», 3 апреля 1913 года – еще раз «Гибель богов», 4 марта 1914 года – опять «Валькирия» и, наконец, 22 и 28 марта 1914 года – «Парсифаль». Учитывая, что в Германии Блок слушал «Тристана и Изольду», следует сказать, что поэт был знаком со всем художественным творчеством зрелого Вагнера. Пристально (с массой заметок на полях) читал он и важнейшие философско-эстетические трактаты композитора, особенно «Искусство и Революцию» и «Оперу и драму».

В марте 1916 года, размышляя о будущем своей драмы «Роза и Крест», которую, как известно, он представлял себе и как балет, и как оперу, Блок записывает: «Песни. Музыка? Не Гнесин (или – хоть не его Гаэтан). Мой Вагнер»5.

В 1906 году Блок говорит о воскрешающих театр «стихийных ливнях вагнеровской музыки» (V, 95). В спорах о театре 1907 – 1908 годов поэт обращается к авторитету Вагнера и приводит довольно большую выдержку из «Искусства и Революции» (V, 263). В 1910 году Блок ставит имя Вагнера рядом с именем Достоевского (V, 453). Блок связывает Вагнера также с Гете и Гейне (VI, 96; VI, 126; VI, 148; VII, 356 и др.). В пору исторических испытаний для России, в 1918 году, Блок пишет свое знаменитое предисловие к «Искусству и Революции» Вагнера, где называет трактат немецкого композитора – «творением» (VI, 21).

Блок постоянно говорил о «синтетических призывах» Вагнера, о «социалистических взрывах» в его творчестве (VI, 107 и VII, 359), о том, что Вагнер – лучший выразитель синтетических усилий революции (VI, 112). Говоря о человеке будущего, Блок употреблял вагнеровский термин – артист.

Вслед за Вагнером поэт задумывает создать своего «Тристана». 23 сентября 1919 года он берется редактировать литературный текст «Кольца Нибелунга». Последнее письменное упоминание о Вагнере (заключительные слова «Золота Рейна») мы находим в дневниковой записи Блока от 14 апреля 1921 года.

Приведенных фактов, вероятно, достаточно, чтобы констатировать глубокий и подлинный интерес Блока к творчеству Вагнера. Но констатация – еще не знание. Важно иное: какова причина этого безусловного «вагнерианства» Александра Блока.

Вообще, начало века – время пристального интереса русского общества к вагнеровскому творчеству. Его музыкальные драмы постоянно входили в репертуар ведущих оперных театров страны. Однако было бы слишком опрометчиво объяснять все внешними обстоятельствами. В среде непосредственного литературного окружения поэта шли серьезные разговоры о Вагнере, Вяч. Иванов и Андрей Белый дискутировали по этому поводу в печати, но именно Блок еще в 1908 году истолковал эстетические положения Вагнера в духе своего композитора, то есть в тесной связи с проблемами социального преобразования мира. Дело здесь, конечно, не в «моде» на Вагнера, а в общих чертах мироотношения двух художников.

Для того, чтобы определить, что же конкретно было приемлемо и близко поэту в вагнеровском наследии, нам придется на время отвлечься от сопоставления философско-эстетических позиций Блока и Вагнера и высказаться по поводу «вагнеровской проблемы». Ведь и по сей день творчество немецкого композитора не поддается «хрестоматийному глянцу», и сегодня искусство и взгляды Вагнера рождают запальчивые споры и научную полемику.

В самом деле, современные исследования, относящиеся только к советской вагнеристике, по ряду важнейших проблем (таких как, например, сущность эволюции немецкого композитора) приводят читателя к диаметрально противоположным точкам зрения. Один лишь пример: в сборнике «Вопросы эстетики» (М., 1968) была опубликована фундаментальная работа А. Ф. Лосева «Проблемы Рихарда Вагнера в прошлом и настоящем (в связи с анализом его тетралогии «Кольцо Нибелунга»)», в которой, в частности, утверждается: «Попытки изобразить путь Вагнера как путь от революции к реакции можно считать в настоящее время вполне преодоленными. Это был путь не от революции к реакции, а от частичного отрицания буржуазной культуры к пониманию ее как трагически обреченной, к полному ее отрицанию» (128). И далее на основе анализа вагнеровской тетралогии: «Теперь мы можем уже с фактами в руках считать эту характеристику (пути Вагнера от революции к реакции. – С.Б.) не только дилетантской, но и вполне беспомощной, пустой и необоснованной. […] В действительности Вагнер шел не от революции к реакции, но от частичного непризнания буржуазного индивидуализма к беспощадной его критике» (192, 194).

Между тем, в работе другого советского исследователя (Левик Б. В. Рихард Вагнер. – М., 1978. – 447 с.) читаем следующее: «От революции к реакции – такова эволюция взглядов Вагнера и, шире, его мировоззрения» (14).

Данное положение не раз повторяется в монографии, однако создается впечатление, что это некая аксиома, никогда и никем не оспаривавшаяся. Никакой полемики с А. Ф. Лосевым по этому поводу в монографии не найти. А ведь одновременно с выходом книги Б. В. Левика, в том же 1978 году в своей новой работе о Вагнере А. Ф. Лосев настаивает: «…большинство знатоков и любителей творчества Вагнера утверждают, что сначала он был революционером, а потом стал реакционером. Это неверно не только по существу. Самое главное здесь то, что подобного рода критики Вагнера опять-таки не учитывают его небывалого новаторского мировоззрения, которое никак нельзя свести к каким-либо определенным политическим воззрениям»6.

Итак, Вагнер – «новатор» или «реакционер»? Может быть, «новатор– реакционер»?.. Это важный вопрос, так как ясно, отношение к Вагнеру – это, одновременно, и отношение к традициям и сущности европейского романтизма.

Оставим пока в стороне восторженные отзывы об искусстве Вагнера его современников и последователей. Оставим пока в стороне и вопрос о влиянии вагнеровского творчества на Бодлера и позднейшую европейскую поэзию, о влиянии вагнеровского творчества на Малера и всю музыкальную культуру XX века, коснемся «неприятия» Вагнера.

И здесь оказывается, что в этом отрицании искусства Вагнера (всегда крайне эмоциональном) объединились люди совершенно разные: Лев Толстой и Игорь Стравинский, Чайковский, Ницше и Пьер Булез. И это лишь отдельные имена из большого множества критиков Вагнера. Единодушно отрицание вагнеровской «оперной реформы», как, впрочем, и подлинного музыкального дара самого реформатора, столь блестящим рядом признанных и никак между собой не схожих авторитетов ставит Вагнера как бы и вовсе вне культуры. Но мы констатируем своеобразную связь с Вагнером в творчестве того же Стравинского и даже в эстетических головоломках авангарда. Мы знаем, что Вагнер был жизненной проблемой для Томаса Манна и мучительной проблемой для того же Ницше. Наконец, вынести Вагнера за пределы культуры никак не позволяет нами испытываемое воздействие его искусства.

Разбирая отношение к Вагнеру его современников, А. Ф. Лосев объяснить резкую позицию Л. Н. Толстого просто отказывается: ведь Толстой прекрасно разбирался в музыке и обладал художественным вкусом^7. Однако для нас основание толстовского взгляда любопытно. Великий писатель считает Вагнера создателем подделки под искусство. Он отрицает его творчество, по крайней мере, с трех сторон. Во-первых, за его «аристократизм», так как, по мнению Толстого, он обращается не ко всем людям, а лишь к «наилучше воспитанным людям». Во-вторых, за отсутствие в творчестве Вагнера «высшего религиозного чувства», которого, впрочем, говорит Толстой, не было уже и у позднего Бетховена. И, в-третьих, Вагнер отрицается чисто эстетически: в духе классицизма Толстой утверждает «ложность соединения всех искусств». И что очень важно, все эти мысли противопоставлены непосредственному впечатлению от музыкальной драмы, которое объявляется «гипнотизацией». Потому люди, подчиняющиеся этому непосредственному впечатлению, – просто «не вполне нормальные люди»8.

Нет ничего удивительного, когда явление культуры отрицается художниками, принадлежащими к противоположной «школе»: здесь диалектика развития искусства. Но когда оно единодушно отрицается людьми вполне между собой противоположными и по взглядам, и по той роли, какую им суждено играть в общественном сознании, скажем, такими, как Толстой и Ницше, – тут уж затрагиваются самые глубокие пласты человеческой культуры.

Как же возражал музыкальной драме Фридрих Ницше периода «Ницше contra Вагнер»? Почти во всем так же, как и Толстой: прежде всего, Ницше, как и Толстой, противопоставлял свою теорию – непосредственному впечатлению от искусства Вагнера и прямо писал: «Вагнер никогда не судит как музыкант, исходя из музыкальной совести: ему нужно только производить впечатление и ничего больше»9.

Затем само это музыкальное впечатление и Толстой, и Ницше подчиняют теории, поразительно их полное совпадение в «вагнерианском вопросе». Толстой о «Валькирии»: «Музыки, то есть искусства, служащего способом передачи настроения, испытанного автором, нет и в помине. Есть нечто в музыкальном смысле совершенно непонятное»10. Ницше: «С музыкальной точки зрения Вагнер никогда не может считаться музыкантом»11.

В своей страстной антивагнерианской критике противники Вагнера обнаруживают также неприятие философии и эстетики романтизма. Это видно и в нашем примере. Не приемлет романтизма Лев Толстой, формулирующий задачи «христианского искусства», не приемлет его за «безнравственность» и отсутствие в нем «высшего религиозного чувства». Не принимает романтизма Фридрих Ницше, демонстративно отрицающий всякое христианство, не принимает его за «морализаторство» и «религиозность». «Но что подумал бы Гете о Вагнере? – восклицает Ницше. – Гете был однажды спрошен, какова судьба романтиков, какая участь грозит им всем? Вот его ответ: «удушение от частого повторения моральных и религиозных абсурдов». Более кратко – «Парсифаль»12.

Итак, в описанных случаях отрицание искусства Вагнера проистекает от рассудочных теорий (пусть и противоположных по смыслу), но обязательно в ущерб живому сопереживанию слушателя и зрителя музыкальной драмы. Причина здесь, разумеется, в самом Вагнере: его музыкальная драма затрагивает человека не только «художественно», но и в высшей степени – мировоззренчески. Вся повышенная эмоциональность «приятия» и «неприятия» Вагнера, длящаяся вот уже более века, поэтому вполне закономерна, как это точно сказано у Александра Блока, – «Вагнер всегда возмущает ключи» (VI, 10). «Возмущение ключей» – это апелляция к сущности человека. Ясно, что искусство, основанное на апелляции к человеческой сущности, не может быть понято, а тем более принято вне заключенной в нем «философии» и вне мировоззрения творящего его художника. Однако – и на этом справедливо настаивает в указанных работах А. Ф. Лосев – это не спекулятивная философия, а именно философия художественного творчества Рихарда Вагнера.

Не менее несправедливо, чем отношение к Вагнеру в обход живого впечатления, производимого его искусством, отношение к Вагнеру в обход философского осмысления его музыкальных драм. Позволим себе привести весьма показательный с этой точки зрения отрывок из «Музыкальной поэтики» И. Ф. Стравинского: «…я не вижу никакой необходимости для музыки, – пишет знаменитый композитор, – принимать подобную (вагнеровской – С.Б.) драматургическую систему, более того, я считаю, что эта система не только не повышает музыкальную культуру, но, напротив, парадоксальным образом калечит ее. Когда-то ходили в оперу, чтобы развлечься, слушая приятную музыку. Впоследствии туда стали ходить, чтобы, зевая, слушать драмы, в которых музыка, произвольно парализованная ограничениями, чуждыми ее собственным законам, могла только утомить самую внимательную аудиторию, несмотря на большой талант Вагнера. Таким образом, от музыки, беззастенчиво рассматривавшейся как чисто чувственное наслаждение, без всяких переходов пришли к мутным нелепостям искусства-религии, с ее героической мишурой, мистическим и военным арсеналом и словарем, пропитанным затхлой религиозностью. Музыку перестали презирать лишь для того, чтобы похоронить ее под цветами литературы. Она получила доступ к образованной публике лишь благодаря недоразумению, сделавшему из музыкальной драмы набор символов, а из самой музыки объект философской спекуляции. Таким образом, исследовательский дух ошибся и предал музыку под предлогом услуги»13.

Сразу же оговоримся, что у И. Ф. Стравинского ниспровержение Вагнера не прошло незыблемо и догматично через всю жизнь, как, впрочем, и у Пьера Булеза. Однако нас сейчас не интересует развитие отношения Стравинского к Вагнеру. Важно то, что эти высказанные одним из самых больших музыкальных авторитетов XX века аргументы против музыкальной драмы – типичны.

Итак, с точки зрения И. Ф. Стравинского, музыка не должна соприкасаться ни с религией, ни с литературой, ни с философией: у нее свои законы и задачи. Музыкальная драма этому требованию не отвечает, следовательно, ее распространение основано на недоразумении. Очевидна, однако, догматическая традиционность этого рассуждения о монашеском одиночестве музыки, чья чистота и непорочность – в неведении мировоззренческих проблем. В таком случае, – музыка есть абсолют для композитора, музыка, а вовсе не человек, с его неразрешенными проблемами, с его жаждой не одного приятного развлечения, но также – правды. Музыке он должен служить подвижнически верно, а не человеку, в котором нет ни благостного неведения, ни прекрасной чистоты формы.

«Чистая наука», «чистое искусство», «чистая музыка» и возможны как забвение человека. Когда им воздаются почести, как языческим идолам, тогда они, как языческие идолы, подменяют собой человека, тогда роль их – отвлечение от человека.

Благо, что «чистая музыка» – категория сугубо теоретическая: творчество И. Ф. Стравинского, скажем, – никак не мыслимо вне жгучих и вполне мировоззренческих проблем XX века. Но эта теория, будто бы обосновывающая полную независимость музыкального искусства, не в меньшей степени и нисколько не более убедительно, чем ницшеанская или толстовская критика Вагнера, – уводит от понимания смысла и значения вагнеровского творчества.

Тысячекратно прав Пушкин: большого художника следует судить по им же созданным законам. А исходное музыкальной драмы не только за пределами чистой музыки или чистой поэзии, но и вообще за пределами искусства, если оно понимается как абсолютно обособленная сфера в человеческой жизни. Характерное для Вагнера высказывание: «Существо музыки я не могу увидеть ни в чем ином, кроме любви»14.

«Музыкальная драма» Вагнера нераздельно связана с основами мировоззрения композитора и его практической деятельностью. Осознанное единство его искусства, мировоззрения и жизни и есть творчество Рихарда Вагнера. Поэтому и участие его в Дрезденском восстании, и создание им Байрейтского театра, и теоретические его работы, – все это несет на себе отпечаток художественности, а музыкальная драма – философски насыщена, «выстрадана» и прямо обращена к современной художнику жизни. Вагнер не был бы ни абсолютным музыкантом, ни чистым поэтом, ни спекулятивным философом. Неверно и то, что, как говорит Томас Манн, «гений Рихарда Вагнера слагается из совокупности дилетантизмов»15. Наверно потому, что разговор о дилетантизме базируется на чуждой Вагнеру узкоспециальной точке зрения. В самом деле, был ли Вагнер дилетантом в области музыкальной драмы? Его концепции искусства и его мировоззрению свойственно совсем иное: пафос утверждения целостности.

Прежде всего, Вагнер никогда не мыслил раздельно художника и человека, в нем живущего. «Разобщение художника и человека, – писал он в «Обращении к друзьям», – так же бессмысленно, как и отделение души от тела, и можно утверждать с уверенностью, что ни один художник не пользовался любовью, что никогда его искусство не постигалось без того, чтобы не любили и его самого – хотя бы бессознательно и непроизвольно, чтобы при этом не сливали его жизни с его творениями»16. В соответствии с этим взглядом, Вагнер определяет и высшую цель искусства: «художник […] ясным взором видит образы, как они представляются тому стремлению, которое ищет единственной истины – человека]»17. Этой своей высшей целью художник решительно противостоит самой сущности раздробленной буржуазной цивилизации. Взгляд Вагнера на соотношение художника и человека и на цель искусства есть исходное для его эстетики вообще и для его теории музыкальной драмы в частности. Потому ключом к творчеству композитора оказывается его концепция человека, которая определяет и социальные взгляды, и жизненную позицию Вагнера.

У Вагнера мы находим прямой переход от человека к социальному устройству мира и обратно, от жизни общества к судьбе отдельного человека.

Человек в этой концепции ни в коей мере не сводим к той роли, которую ему суждено выполнять в обществе. Мы видели уже это на примере отношения Вагнера к художнику. Человек, весь сводимый к осуществляемой в обществе функции, теряет свою, как любит выражаться композитор, «чистую человечность» и наоборот, общество, нуждающееся в функционерах, а не в людях, – общество античеловечное. И вся его глубокая ненависть к современной ему буржуазной цивилизации – это ненависть к античеловечной сути общественного мироустройства. Но социальное устройство – не воплощенная воля богов Олимпа или Вальгаллы: в мировоззрении и жизни современного человека существуют начала, которые губительны для прекрасной и справедливой жизни. Важнейшим из них Вагнер признает индивидуализм. Его «чистая человечность» есть не что иное, как общечеловеческое, противостоящее самодовлеющей обособленности единичного человека. Само понятие человека у Вагнера исключает его трактовку в духе отъединенности: «Зигфрид, взятый отдельно от всего мира, – читаем мы в его письме к А. Рекелю от 25 января 1854 г., – мужчина как нечто обособленное – не является цельным человеком. Он лишь половина человека. Лишь соединившись с Брунгильдой, он становится искупителем человечества»18.

Весь этический пафос искусства Вагнера – в страстном отрицании индивидуализма. Даже светлых героев, подобных Зигфриду или самому Вотану, со всем сонмом богов, индивидуализм неизбежно обрекает на гибель. Проанализировав «Кольцо Нибелунга», А. Ф. Лосев приходит к убедительному выводу, что «проблема Вагнера также есть и проблема трагической гибели всех этих чересчур развитых, чересчур углубленных, чересчур утонченных героев индивидуального самоутверждения, проблема гибели всей индивидуалистической культуры вообще»19. Достаточно обратиться к тексту «Кольца», чтобы убедиться в справедливости этого суждения. В 1-ой сцене 3-го действия «Гибели богов» Дочери Рейна (символ вечной природы и естества) вступают в разговор с Зигфридом:

Дочери Рейна

Зигфрид, Зигфрид!

О верь ты нам, верь:

Бойся, бойся кольца!

Вплели заклятье то

сами Норны

В нить законов Вековых.

Зигфрид

Мой меч копье разрубил

И Норнам тем

Их вечную нить

Вместе с вплетенным

Заклятьем в ней

Нотунг навеки разрубит!

Дочери Рейна

Прочь, сестры!

Прочь от безумца!

Гордится умом

И силой своей,

А не знает,

Что слаб он и слеп.

Гибель, таким образом, приходит к герою за самонадеянность, за похвальбу собственным героизмом и за индивидуализм, связанный в художественной концепции Вагнера с нравственной пассивностью и изменой природе.

Но есть еще одно обстоятельство, решившее судьбу Зигфрида: к нему приходит гибель как возмездие за измену его любви, измену Брунгильде. Правда, эта измена внешне объясняется кознями врага (Хагена), по наущению которого Зигфриду дали напиток, лишивший его памяти о Брунгильде. Однако волшебный напиток играет здесь ту же вспомогательную роль, что и напиток в «Тристане и Изольде». И там и здесь он только проявляет сокрытое: в «Тристане» – любовь^20, в «Кольце» – падение Зигфрида. Последнее вполне выясняется в диалоге Зигфрида и Брунгильды (4-я сцена 2-го действия «Гибели богов»). Уличенный в измене, Зигфрид – несмотря на действие напитка – вспоминает, что было, но в воспоминаниях этих не очень правдив:

Нотунг, мой славный меч,

Святость ее хранил:

Клинок его разящий

От нее отделял меня.

Зигфрид, вспоминая внешнее, упорно не помнит главного и не делает никакого усилия для того, чтобы восстановить истину. Нравственная пассивность и есть для героя измена его природе, попрание «чистой человечности», и лишь перед смертью он вновь способен к любви и правде.

Отрицая всякий индивидуализм, Вагнер преодоление его видел в любви. А. Ф. Лосев в обеих указанных работах о композиторе приводит не легший на музыку заключительный монолог Брунгильды (1-я редакция «Кольца»), где есть такие слова: «Ни богатство, ни золото, ни величие богов, ни дом, ни двор, ни блеск верховного сана, ни лживые узы жалких договоров, ни строгий закон лицемерной морали – ничто не сделает нас счастливыми; и в скорби, и в радости сделает это только одна любовь», и заключает: «Что это за любовь – Брунгильда не говорит, да и весь текст «Кольца» тоже ничего не говорит на эту тему в положительном смысле. Ясна только отрицательная сторона: новая жизнь будет строиться уже без погони за золотом»21. Однако в общем контексте творчества Вагнера эта «любовь» насыщается вполне конкретным содержанием. «Все то, чего я не могу любить, – утверждает художник, – все это остается вне меня – от всего этого я отрешен окончательно^22. И еще: «Высшее успокоение эгоизма, – пишет Вагнер Августу Рекелю, – мы находим в полном отрешении от него, а это возможно только в любви»23. Альтернатива эгоизма – любви решительно проходит через все творчество Рихарда Вагнера.

«По мысли Вагнера, – пишет М. С. Друскин, – спасение от страданий, вызываемых теми преградами, которые стоят на пути к счастью, – в самоотверженной любви: в ней высшее проявление человеческого начала. Но любовь не должна быть пассивной, жизнь утверждается в подвиге»24. В справедливости этих слов легко убедиться.

В том же «Кольце Нибелунга» именно любовь Зигфрида дает ему возможность и силу преодолеть огненное кольцо, окружавшее Брунгильду, его меч Нотунг – разбивает копье самого бога Вотана. И этот подвиг Зигфрида пробуждает Брунгильду к жизни. Что же касается самой Брунгильды, то она вся – воплощение живой и самоотверженной любви. Сочувствуя любви Зигмунда и Зиглинды, она нарушила запрет Вотана и была низвергнута с Вальгаллы на землю («Валькирия»). Во имя любви к людям она в конце тетралогии восходит на костер Зигфрида и возвращает золотое кольцо, несущее в себе проклятие власти, невозможности любить и насильственной смерти, – дочерям Рейна. Это восхождение на костер во имя любви – страстный порыв к жизни в высшей ее точке. Вот последние слова Брунгильды: она обращается к своему коню:

Чуешь ли, Гране,

Как я горю?

Пламя желанья

Пылает в груди,

Друга скорее

Рукой охватить

И в страстном объятьи

С ним слиться навек!

Хейа– хо! Гране!

Вот господин твой!

Зигфрид! Зигфрид!

Я снова, снова твоя!

Ясно, что здесь гибель – не смерть в обыденном понимании этого слова. Небытие, ожидающее Зигфрида и Брунгильду, – при всем трагизме возмездия за героический индивидуализм Зигфрида – одновременно и возрождение правды. И не только для тех, кто останется на земле после исчезновение Вотана и других богов, но и для самих героев. Их небытие – это, прежде всего, небытие в мире «договоров» Вотана, где малая ложь неизбежно порождает ложь вселенскую. Так же и в «Тристане и Изольде»: торжество любви есть, одновременно, отрицание лживого дня». (Вагнер сам склонен был видеть в «Тристане» «вариацию» мифа о Нибелунгах и проводил прямую параллель между Зигфридом и Тристаном, Брунгильдой и Изольдой)25. Зигфрид и Брунгильда, так же, как и Тристан и Изольда, не просто умирают, а продолжают существовать как бы в ином измерении. «Назовем ли мы это чудесное царство – смертью? – писал Вагнер во «Вступлении» к «Тристану». – Или лучше – чудесным миром вечной ночи, посланцами которого явились нам плющ и виноградная лоза, выросшие из могил Тристана и Изольды, чтобы сплестись в сердечном объятии, как гласит предание?»26. В этом пояснении, которое Вагнер вместе с партитурой своей музыкальной драмы отослал Матильде Везендонк, так же, как и в последнем монологе Брунгильды – не смерть и разложение, а торжество неиссякаемой любви.

Для Брунгильды неразделима любовь к миру, искупление которому она несет, и любовь к Зигфриду. Но и для Вагнера любви, лишенной живой чувственности, просто не существует. В письме к А. Рекелю, протестуя против метафизического презрения к чувственному, Вагнер утверждал: «Любовь в своей живой полноте возможна только в пределах пола. По-настоящему любить можно только как мужчина, как женщина. Всякая иная любовь имеет своим источником любовь сексуальную, является ее отподоблением, тяготеет к ней, рождена по образу ее»27.

Процитировав это письмо Вагнера, Томас Манн заключает: «Это сведение всех решительно проявлений «любви» к сексуальному – несомненно аналитического свойства. В нем сказывается тот же психологический натурализм, который обнаруживается и в метафизической формуле шопенгауэровского «средоточия воли» и в фрейдовских теориях культуры и сублимации. В ней подлинно выражен девятнадцатый век»28. Как видим, «девятнадцатый век» у Томаса Манна соединяет Вагнера с Шопенгауэром и Фрейдом. Однако вагнеровская «любовь» никак не сводится к «сексуальному» в понимании Шопенгауэра или Фрейда. Оставаясь (в противоположность аскетической любви, проповедуемой католицизмом) чувственной, подлинная любовь столь же и духовна. И всегда связана с положительной сущностью мира (финал «Тристана», финал «Кольца», весь «Парсифаль»), что уж никак не совпадает с шопенгауэровским «средоточием воли» (от которой ведь следует отречься) или психоаналитическим определением любви как «совокупности всяческих извращений»29.

Любовь у Вагнера в той же мере, в какой она противостоит аскетизму, не имеет ничего общего и с самой по себе чувственностью. В самом начале «Золота Рейна» возникает уродливый образ вожделения: карлик Альберих. Вот как он обращается к резвящимся Дочерям Рейна:

Хе-хе! Резвушки!

Как вы красивы!

Славный народ!

И свой Нибельхейм

Я б позабыл,

Если б подплыли вы.

Вот с этим-то угодливо– плотоядным «Хе-хе!» и вступают на сцену силы зла. За светлым весельем Дочерей Рейна, плеском волн, за беззаботной жизнерадостностью – в музыке следует мрачный аккорд, и тут же: «Хе-хе! Резвушки!». Дочери Рейна ошиблись, приняв Альбериха за существо, сгорающее от любви, и ошибка стоила им золотого клада. Вожделеющий к трем сестрам одновременно, карлик предельно пошл: дочери Рейна только смеются над ним. В результате, Альберих проклинает недостижимое для него и захватывает золотой клад Рейна, несовместимый с любовью, но дающий всю полноту власти над миром:

Владеть миром

Поможет золото мне.

Любви не добился,

Так власть себе захвачу!

Эта альтернатива пронизывает всю тетралогию и разрешается в пользу подлинной любви в последнем монологе и последнем действии Брунгильды. Гибель старого мира и есть, по Вагнеру, торжество светлой и гармоничной любви.

Среди противников вагнеровской концепции любви следует назвать хотя бы одного, но, пожалуй, самого нетерпимого. Это – Фридрих Ницше. Ко времени полемики с уже покойным композитором этот философ публично отрекся от своей книги «Рождение трагедии из духа музыки», написанной им в результате бесед с Вагнером в Трибшене^30. Наступил период «Ницше contra Вагнер», когда философ «уничтожал» своего бывшего учителя, друга и единомышленника бескомпромиссно, желчно и постоянно. И прежде всего, разумеется, критиковал Ницше вагнеровскую концепцию любви. «Артисты, – писал он в «Вагнерианском вопросе», – обыкновенно так же, как и все, даже более – не знают любви. Сам Вагнер не знал ее. Они верят тому, что они освобождены от самих себя, потому что они желают счастья другому созданию, и часто даже за счет своего собственного. Но в награду за это они желают обладать этим созданием…»31. После этой спекуляции на слове «обладать», которая позволила незаметно отождествить любовь с похотью (совсем в духе Альбериха), Ницше продолжает: «Человек всегда был трусом перед вечноженственным. Наши любовницы это знают. Из многочисленных примеров любви – и по справедливости, может быть, самых знаменитых – мы можем заключить, что любовь – не что иное, как самый утонченный паразитизм, способ залезать в чужую душу. Но как все это дорого стоит всегда!»32.

Любопытно, что этот взгляд Ницше развивал именно в «Вагнерианском вопросе». Однако «Ницше contra Вагнер» оказывалось не чем иным, как «Ницше contra Ницше». Ведь сам он не только знает, что такое любовь в действительности, но и мучительно переживает ее отсутствие в собственной жизни: «…лишь между парами, – пишет он сестре, – может существовать действительное, полное и совершенное общение. Между парами. Упоительное слово, полное успокоения, надежды, обольщения, радости для того, кто всегда и неизменно был одинок; для того, кто никогда не встретил существа, созданного для него, несмотря на то, что долго искал это существо на разных путях…»33. Так разве не горечью одиночества продиктованы слова о любви «как способе залезать в чужую душу»? И благо ли – замыкать свою душу? Ведь это и есть одиночество, настолько невыносимое, что, как говорит тот же Ницше, «одинокий бросается на шею первого встречного и смотрит на него как на друга, на посланника неба, на бесценный дар, чтобы час спустя оттолкнуть его с отвращением, с отвращением отречься и от самого себя и раскрыть в себе ощущение какого-то позора, словно нравственного падения, стать чужим самому себе, больным в своем собственном обществе»34. Иногда кажется, что и в сочинениях позднего Ницше, и в его «антивагнерианстве» звучит изощренная месть миру за эти страдания. И вот – боль одиночества оборачивается вызывающим и «эпатирующим» индивидуализмом и нигилизмом, а горечь от невозможности найти любимое существо – разговорами о «любовницах». При всем этом естественно, что, отвергнув любовь, Ницше громко заговорил о «воле к власти»: здесь неизбежно проявилась вся трагедийность альберихова комплекса.

Ницше не раз подчеркивал субъективность своей философии, и вряд ли имеет смысл эту субъективность оспаривать. Но история его души не может быть для нас безразлична. Будучи одним из самых чутких людей прошлого века, Ницше воплотил мироощущение части нового, послевагнеровского поколения интеллигенции, в своих художественных исканиях и в философии отвернувшейся и от Вагнера, и от романтизма.

Между тем, именно в творчестве Рихарда Вагнера философия и эстетика немецкого романтизма нашли свое наиболее полное художественное воплощение. Правда, А. Ф. Лосев в упомянутых работах об этом художнике выводит Вагнера за грань романтизма, так как он, с точки зрения ученого, – перерастает романтизм в своих зрелых произведениях. И это правильно, если под романтизмом в данном случае понимать явление, ограниченное рамками музыкальной эстетики. Но поскольку мы имеем дело не с самой по себе музыкой, а синтезом различных видов искусства, осуществленном на основе сценического действия, то в самой основе искусства Вагнера обнаруживается развитие философии и эстетики немецкого романтизма. Поэтому нам представляется, что точнее говорить не о перерастании Вагнером романтизма, а о развитии романтизма в творчестве Вагнера.

Прекрасно сказал Н. Я. Берковский об Йенском кружке: «Культура во всех ее течениях и специальностях была представлена в романтическом сообществе, все кипело волей к синтезу всех искусств друг с другом и к синтезу этого синтеза со всеми богатствами отвлеченной мысли», а если к этому добавить «синтез самый ответственный: культура с жизнью как таковой»35, то мы получим основу эстетического мировоззрения Рихарда Вагнера.

Здесь весьма важна та философская основа, на которой зиждется эстетическая идея синтеза искусств. Мир, согласно романтической философии, – един; никаких непроходимых границ между предметами или явлениями мира не существует. Также и человек: он не распадается на отдельные свои проявления, качества и возможности, но внутренне целостен и – по своей природе – сущностно связан со всеми людьми и всем миром. У Вагнера, как и у иенских романтиков, не было никакой необходимости по-аристотелевски «расчленять и описывать»36 явления жизни, и рожденная Аристотелем формальная логика была ему чужда. Размышляя о сущности человека, Вагнер противостоит также отцу немецкой классической философии Иммануилу Канту. «Существуют два основных ствола человеческого познания, вырастающие, быть может, из одного общего, но неизвестного нам корня, а именно чувственность и рассудок», – читаем мы в «Критике чистого разума». И далее: «Рассудок ничего не может созерцать, а чувства ничего не могут мыслить. Только из соединения их может возникнуть знание. Однако это не дает нам права смешивать долю участия каждого из них; есть все основания тщательно обособлять и отличать одну от другой»37.

Вагнер, напротив, постоянно их смешивал. Если для Канта всего важнее дать точное описание рассудка в его противоположении чувству, а их «общий корень» признается им лишь логической допустимостью, то для Вагнера важнее всего именно этот «общий корень»: человек для него воплощенная двойственность, но исконная цельность. «Ум не может не оправдывать чувства, – пишет он в «Опере и драме», – ибо сам он есть тот покой, который следует за возбуждением чувства. Он и себя оправдывает тогда, когда может обусловиться непосредственным чувством…». А у поэта вообще, «мысль выражается чувством и выражается опять-таки чувством потому, что она есть связь между прошлым чувством и настоящим, стремящимся проявиться»38. Все это утверждалось в XIX веке, когда уже зародился и быстро набирал силу позитивизм. И вот в противовес позитивистской абсолютизации рассудка Вагнер настаивает на том, что сугубо рассудочное познание лишь разлагает природу на отдельные части, не представляя их в жизненной и органической связи, а потому – бесплодно^39. Исходя из этого взгляда, Вагнер подводит черту под философским развитием человечества как развитием однобоко рациональным. Будущее принадлежит искусству, ибо оно обращено одновременно и к рассудку, и к чувству человека, то есть к цельному человеку (трактат «Искусство и Революция»). Именно на этой апелляции к цельному человеку и основана вагнеровская теория музыкальной драмы.

Здесь же основание и социальных убеждений художника: его бескомпромиссное отрицание раздробленности и лживости «мира договоров», этого «царства Альбериха», как выразился Вагнер в письме к Ф. Листу^40, то есть всего мира буржуазной цивилизации. Здесь же основание и его мечты о человеке будущего: гармонически развитом, внутренне цельном и творчески активном подлинно свободном человеке, словом, «человеке-артисте».

Двенадцатым марта 1918 года датировано маленькое предисловие Блока к предполагавшемуся изданию вагнеровского трактата «Искусство и Революция». Оно, как известно, заканчивается следующими словами: «Новое тревожно и беспокойно. Тот, кто поймет, что смысл человеческой жизни заключается в беспокойстве и тревоге, уже перестанет быть обывателем. Это будет уже не самодовольное ничтожество; это будет новый человек, новая ступень к артисту» (VI, 25).

Приведенные слова Блока столь весомы, столь художественны, что и исследователи Вагнера, и исследователи Блока, часто ссылаясь на них, не решались нарушать их стилистическое совершенство своим аналитическим скальпелем. К сожалению, процесс анализа всегда несет с собой разрушение эстетического целого, но кое-что здесь уточнить все же необходимо. Прежде всего, что такое «артист» в словоупотреблении автора предисловия к вагнеровскому трактату? Исходя из приведенных слов Блока, совершенно ясно, что это идеал человека, на пути к достижению которого следует понять, что смысл человеческой жизни состоит в беспокойстве и тревоге. Понимающий это перестает быть обывателем. Однако Блок берет вагнеровский термин, а по Вагнеру, как мы видели, «артист» – это идеал человека будущего, воплощающий в себе целостность и гармонию мира. Так вопрос переносится глубже: каким образом в представлении Александра Блока согласуются «гармония» и «тревога»? И с другой стороны, говоря языком блоковской статьи, почему «яд ненавистнической любви», разлитый во всех творениях Вагнера, «и есть то «новое», которому суждено будущее»? (VI, 25).

Ответ на эти вопросы – один. Он коренится в том понимании гармонии мира, которое было свойственно романтизму. Описывая этот тип гармонии в истории эстетики (наряду с «математической» и «эстетической» гармониями), В. П. Шестаков называет его «художественной гармонией» и заключает: «художественная гармония несводима к покою, абсолютному равновесию и незыблемому порядку. Здесь гармония достигается через нарушение покоя, через преодоление беспорядка и дисгармонии. Эту глубоко диалектическую природу художественной гармонии необычайно остро почувствовала и выразила эстетика барокко, а в XIX веке – романтическая эстетика»41. Следует только добавить, что в романтизме – при утверждении сущностного единства искусства и жизни – это диалектическое понимание гармонии решительно выходило за рамки самой по себе художественности и относилось вообще к миру.

И вполне естественно, что в одном из своих писем Вагнер мог воскликнуть: «Я ненавижу все то, что мешает мне любить!», а Блок в 1916 году мог утверждать, что подлинная любовь к родине предполагает «ту или другую долю священной ненависти к настоящему своей родины» (IV, 534). Словом, гармония и любовь (как ее высшее средоточие) утверждаются постоянным преодолением дисгармонии; также и в искусстве: творчество есть не что иное, как преодоление косности материала. Зрелому Блоку в высшей степени было свойственно распространять категорию творчества на жизнь и на искусство одновременно. И замечательно, что утверждение гармонии как важнейшей характеристики мироздания не только постоянно декларируется в поэзии Блока («А мир – прекрасен, как всегда»), но и становится композиционным стержнем его гениальной поэмы «Двенадцать», именно утверждение гармонии «через преодоление беспорядка и дисгармонии»42.

Сущностное единство искусства и жизни смыкается у романтиков с нерасторжимым единством красоты и нравственных основ мира. Не в меньшей степени, чем у одного из первых «вагнерианцев» Ш. Бодлера^43, у Александра Блока решительно все его художественное творчество проникнуто этической проблематикой. Это, конечно, не от Вагнера, а от самой интенсивно переживаемой жизни, в частности, жизни исторической, но характер подхода к нравственным проблемам в художественном творчестве Вагнера и Блока сопоставить необходимо.

Естественней всего, имея в виду блоковское творчество, остановиться сейчас на поэме «Соловьиный сад», безраздельно посвященной нравственной проблематике. Исследователями давно была замечена мифологическая основа этого произведения^44, которая определяет особую стройность и простоту его композиции. Внимание читателя концентрируется на сюжетной основе «Соловьиного сада», то есть на мифе, универсальность которого, прямые ассоциации с преломлением того же в сущности мифа в иных национальных культурах предельно раздвигают рамки произведения, и уже не просто поэма, а как бы сама жизнь ставит перед нами нравственную проблему определения жизненной позиции человека, проблему, которая встала и перед самим Блоком в его отношении к Л. А. Дельмас.

«Сделать бы из этого «рассказ в стихах», – записал у себя Блок, начав работать над поэмой, и перечеркнул эту запись (III, 580). В самом деле, повествовательная интонация дала начало той высокой простоте изложения, с которой мы сталкиваемся в поэме и которая единственно уместна при мифологической основе ее сюжета, но это, конечно, не «рассказ в стихах»: эпическое начало играет здесь подчиненную роль, и глубже всего «Соловьиный сад» связан с блоковской лирикой.

Как и в лирических стихах, встречаем мы глубоко развитую в поэме «поэтику времени». Сам Соловьиный сад – этот оазис призрачного счастья – прежде всего характеризуется вневременностью: «Я проснулся на мглистом рассвете // Неизвестно которого дня». Временная расплывчатость и неопределенность сродни восприятию времени во сне, Соловьиный сад и есть в поэме полуреальность сна: «Спит она, улыбаясь, как дети, – // Ей пригрезился сон про меня», или: «И тихонько задернул я полог, // Чтоб продлить очарованный сон». Размывающий время сон – не что иное, как провокация тьмы: герой поэмы вникает в беспокойный напев обитательницы сада, и одновременно «…на берег скалистый и знойный // Опускается синяя мгла»; в Соловьином саду ограда «тенистая», убегающая «в синюю муть». Блок настойчиво повторяет: «И во мгле благовонной и знойной», «Но, вперяясь во мглу сиротливо», «Я проснулся на мглистом рассвете», «Как под утренним сумраком чарым»…

Напротив, жизнь, полная тяжкого труда, но и исполненная смысла – это знойный и яркий день. И здесь реальное время выражается единым и четким ритмом. Он и в постоянстве движения героя поэмы от моря к железной дороге и назад, и в его ритмической работе ломом, и в самом ритмическом процессе ходьбы:

Донесем до железной дороги,

Сложим в кучу, – и к морю опять

Нас ведут волосатые ноги,

И осел начинает кричать.

В «Двенадцати» также микроритм четкости дан мерным шагом красногвардейцев. Этот ритм и в морском приливе: «По далеким и мерным ударам // Я узнал, что подходит прилив», и в четкости метрического рисунка всей поэмы, что, безусловно, говорит о доминанте жизнеутверждающего начала в произведении. Словом, конфликт вневременной зыбкости и реального времени мироздания – в основе «Соловьиного сада».

Этот конфликт имеет и другой аспект: взаимоисключающими ипостасями оказываются здесь «счастье» и «творчество». «Чуждый край незнакомого счастья» неизбежно обрекает героя поэмы на нравственную пассивность, статистика вытесняет творческое движение. Как ив 1912 году (ср. стихотворение «И вновь – порывы юных лет…»), «счастье» для Блока – это, прежде всего, абсолютная удовлетворенность человека собой и жизнью. Но если раньше об этой «зыбкой», «несбыточной» и «детской мечте» – счастье – можно было все же вспоминать «с нежной улыбкой», то теперь в отношении к нему у поэта не остается ни нежности, ни улыбки: Соловьиный сад в поэме – это продукт отрицающего, нигилистического сознания, провоцирующего человека на забвение своего долга. Он – воплощение «безвременья» и он иллюзорен, он противоречит объективному миропорядку, то есть это стихия, человеку глубоко враждебная. Закономерно, что герой поэмы, попав в Соловьиный сад, прежде всего, лишился своего естественного состояния:

Вдоль прохладной дороги, меж лилий,

Однозвучно запели ручьи,

Сладкой песней меня оглушили,

Взяли душу мою соловьи.

Оказывается в то же время, что оказаться в этом гедонистическом «раю» вовсе не составляет никакого труда, что в известном смысле все это и есть провокация легкости:

Правду сердце мое говорило,

И ограда была не страшна,

Не стучал я – сама отворила

Неприступные двери она.

Напротив, освобождение от «счастья» требует воли и действенного, преодолевающего все преграды движения (тогда-то «рай» Соловьиного сада и обнаруживает свою истинную природу):

И, спускаясь по камням ограды,

Я нарушил цветов забытье.

Их шипы, точно руки из сада,

Уцепились за платье мое.

Словом, счастье для Блока – это гедонистически окрашенная провокация нравственной пассивности человека, оно противоестественно, а связанный с ним соблазн легкости приводит к невыносимому опустошению души, розы оборачиваются цепляющимися за платье шипами, «рай» оборачивается адом. Все это органично связано с лирикой Блока и прежде всего с циклом «Страшный мир». Творчество, наоборот, – преодолевающее всякую статику, всякую душевную вялость и всякие иллюзии движение. И движение это согласно ритмическому движению универсума. Оно проявляется в нравственной активности человека, и оно надиндивидуально (…через край перелилась // Восторга творческая чаша, // И все уже не мое, а наше, // И с миром утвердилась связь» (III, 144)).

Однако возвращение героя поэмы к прежней тяжелой, но исполненной смысла жизни непросто. Амфорное «безвременье» Соловьиного сада (ср. сходное с ним «безвременье» в «Ночной фиалке») оказалось годами реального времени:

Где же дом? – И скользящей ногою

Спотыкаюсь о брошенный лом,

Тяжкий, ржавый, под черной калою

Затянувшийся мокрым песком…

Вот, пожалуй, самое страшное наказанье за «уклонения от пути». Все нужно начинать сызнова. Хватит ли на это творческой энергии человека?

«Поэтика времени», полифония ритма подкреплены указанием на характер сопровождающих развитие действия собственно музыкальных ассоциаций. Поэма – это сплошное музыкальное звучание, данное в напряженной и неповторимой мелодии и ритмике стиха, и в образном строе произведения. В Соловьином саду поет его обитательница, поют ручьи, поют соловьи (как раз тему и название поэмы и дала соловьиная трель). Но за высокой оградой сада – мерно рокочет море. Эти музыкальные миры отрицают друг друга, но

Заглушить рокотание моря

Соловьиная песнь не вольна!

Сладостные рулады соловьев, «однозвучное» пенье ручья и, конечно же, гармонирующая со всем этим песня обитательницы Соловьиного сада – это, прежде всего, камерная музыка. Садовая ограда только подчеркивает необходимую здесь замкнутость пространства. Музыка эта созвучна пению солирующей скрипки, которая всегда и постоянно противопоставлялась Блоком – «мировому оркестру» (в том же смысле, в каком «лирика» в свое время противопоставлялась поэтом «драме»), причем только мировой оркестр – в «Соловьином саду» шум прибоя – выражает полную и непреложную правду о мире и месте в нем человека. Утонченной музыке эгоистического, а потому и призрачного удовольствия противопоставляется открытая, широкая и мощная музыка любви и долга, выражающая сущность мира.

Указанные мотивы «Соловьиного сада» свидетельствуют о романтическом мировоззрении автора поэмы. Ее мифологическая основа, ее этическая направленность, отразившаяся в поэме диалектическая концепция творчества, музыкальная насыщенность стиха и смысловая насыщенность музыки поэтической речи (в чем воплотилось эстетическое устремление романтизма к синтезу искусств), – все это дает основание для сопоставления «Соловьиного сада» с апогеем романтизма: творчеством Рихарда Вагнера. Здесь, прежде всего, очевидна сюжетная перекличка поэмы с «Тангейзером» и особенно ощутима ее связь с «Парсифалем», который Блок по крайней мере дважды подряд слушал во время работы над «Соловьиным садом» (22 и 28 марта 1914 года).

Сопоставление блоковской поэмы и «Парсифаля» не ново: Б. И. Соловьев в своей обширной и многократно издававшейся монографии о поэте, верно отмечая «этапность» «Соловьиного сада» для Блока и сопоставляя его с драмой-мистерией Вагнера, констатирует и сам факт влияния немецкого композитора на Блока и значительность этого влияния. Однако, принятая исследователем традиционная и генетически восходящая еще к антивагнеровским памфлетам Ницше трактовка «Парсифаля» приводит к тому, что Б. И. Соловьев обнаруживает здесь «явную полемику с оперой Вагнера»45. Суть этой трактовки в том, что вагнеровская драма вся пронизана духом аскетического католицизма. Именно «Парсифаль», как полагал Т. Манн, вследствие своей «аскетически-христианской» направленности «вычеркивает и опровергает ту пронизанную полнотой чувственного восприятия революционность молодого Вагнера, которою определяются атмосфера и идейное содержание «Зигфрида»46. Та же точка зрения отразилась и в монографии Б. В. Левика^47, хотя, с другой стороны, этот автор вполне справедливо утверждает: «Все, что было создано Вагнером на протяжении его богатой творческой жизни, нашло в «Парсифале» свой синтез: хроматические томления «Тристана и Изольды», полифония «Мейстерзингеров», образная многоплановость «Кольца Нибелунга»48. Заметим только, что говоря об образном строе вагнеровских драм, вряд ли верно отделять музыку от литературного текста, который ведь создавался в предощущении его музыкального развития. Это не собственно музыкальный, а, так сказать, драматически-музыкальный образ. И, если признается «поистине поразительное» мастерство композитора^49, недиалектично одновременно с этим художественную идею этого композитора трактовать как нечто нежизненное или убого реакционное.

А. К. Кенигсберг, говоря о «Парсифале», тоже отметила «противоречия мировоззрения композитора, его реакционные черты», которые, судя по контексту, проявились в том, что «наряду с народно-сказочными образами здесь большое место заняли образы и сюжетные мотивы, почерпнутые из христианских легенд». Однако в этой работе сделан другой акцент: «Композитор, – пишет исследователь, – мечтал об ином, прекрасном мире – мире человечности, чистоты, сострадания». «В образе Парсифаля Вагнер воплотил извечные поиски человеком истинного пути, своего призвания». «В образе Парсифаля композитор воспел деятельную любовь, несущую окружающим добро…»50. Ясно, что создание этого «положительного героя» свидетельствует не о реакционном «примирении с действительностью», а наоборот, как верно считает А. Ф. Лосев, о полном отрицании буржуазной действительности^51. Ведь сам Вагнер так писал по поводу «Парсифаля» (и слова эти приводит в книге А. К. Кенигсберг): «Какой человек в состоянии в течение целой жизни погружать свой взгляд с веселым сердцем и спокойной душой в недра этого мира организованного убийства и грабежа, узаконенных ложью, обманом и лицемерием, и не бывает порой вынужден отворачиваться от него с дрожью отвращения?»52. Но обратимся к литературному тексту этой последней вагнеровской драмы.

Взгляд на нее как на «подлаживание под католицизм»53 основан на представлении о Парсифале как герое, подавившем в себе чувственное влечение к женщине. Последнее дало ему силу разрушить замок злого волшебника Клингзора, который мечтал завладеть священной Чашей Грааля. Женщина эта – Кундри – существо легендарное. Она обречена на страшную кару, на вечную жизнь в раздвоенности: искупая свой древний грех, она самоотверженно и бескорыстно служит рыцарям Грааля, но она же вынуждена их губить, подчиняясь власти злого волшебника Клингзора. Жизнь ее вовсе и не жизнь, а бесконечная пытка, от которой она стремится избавиться: «Ах, вечного сна, // Блага из благ // Как мне достигнуть?» – с болью восклицает Кундри^54.

Конечно, Кундри, как и всех персонажей «Парсифаля», следует рассматривать в соответствии с символической природой образа. Вообще, в творчестве Вагнера, и особенно зрелого Вагнера, символ – это и субстанция литературного текста музыкальной драмы, и сущность ее собственно музыкального развития. Знаменитые лейтмотивы и их переплетения – все это музыкальные символы, тесно связанные с драматическим развитием и поэтической речью произведения; символична и активная роль оркестра, представляющего собой сам универсум. Каждый элемент музыкальной драмы, будучи сам художественным символом, т. е., как точно определил А. Ф. Лосев, указывая «на любые области инобытия, в том числе на безграничные области»55, функционирует именно как элемент общего, и его самостоятельное значение всегда относительно. Разумеется, мы можем, а при анализе и обязаны рассмотреть его обособленно, но не иначе, как имея в виду целое, элементом которого он является.

Кундри – это символ трагического раздвоения личности и, одновременно, воплощение злой нравственной провокации. При всей своей обольстительности, она и сама не способна на любовь, и к себе вызывает не любовь, а только вожделение. Как и в случае с Альберихом, здесь налицо, так сказать, «дурная множественность», принципиально исключающая духовное начало в любви, а значит, и превращая любовь в ее прямую противоположность. Естественно, что в этом своем качестве Кундри – только инструмент в кознях Клингзора. Но служение рыцарям Грааля обнаруживает ее глубокое и искреннее раскаяние в содеянном. Потому вся жизнь Кундри сопряжена с невыносимыми муками совести. И ее призыв смерти – не патологическая мания самоубийцы, а естественное желание избавиться от своей страшной раздвоенности, тем более, что смерть в вагнеровском творчестве вообще не сводится к некоему «ничто», а обладает характером инобытия. Такова смерть Тристана и Изольды, такова смерть Брунгильды, да и в нашем случае Гурнеманц говорит, обращаясь к Парсифалю: «Мой сын! Наш Грааль – // Вне места, вне времен!»56. Ясно, что при этой постановке вопроса тривиальное понимание смерти исключено. Смерть Кундри в финальном апофеозе мистерии – это освобождение от вечной кары, полное преображение Кундри и переход ее, так сказать, в иное измерение, в иное бытие.

Странно, что Кундри могли воспринимать символом женственности или же «символом Вечноженственного»57. А ведь именно на этом восприятии базируется все прочтение «Парсифаля» как «подлаживания под католицизм». Но ведь над Вечноженственным не может висеть проклятие, как это было с Кундри, и Вечноженственное – вечно и не может стремиться к самоуничтожению. Напротив, это всегда – творящее начало мира («материя»). Кундри же – только символ колоссальной нравственной провокации и раздвоения личности, символ подмены любви нигилистическим в своей основе вожделением. Отличие же вожделения от любви не есть, по Вагнеру, отличие самодовлеющей чувственности от аскетической духовности, а есть отличие раздвоенности и распада человеческого сознания от целостности и гармонии. Вожделение – эгоистично, любовь – отрицание эгоизма. Кундри, воплощение бескорыстного подвига и среди рыцарей Грааля, в саду Клингзора – воплощение эгоистического, бездуховного наслаждения. Здесь у Вагнера закономерно возникает противопоставление мига и вечности:

Кундри (в разгаре страсти)

Дай мне прильнуть к груди, рыдая,

На миг забыться в блаженстве рая!

Пусть бог разит и суд людской!

В тебе – прощенье и покой!

Парсифаль

На вечность

Нас бог бы осудил

За час единый

Забвенья высших целей

В твоих объятьях грешных!58

И это отнюдь не столкновение страстной чувственности с аскетизмом, но столкновение лукавящего вожделения с любовью и правдой. Ведь избавление от проклятия Кундри получит лишь тогда, когда найдется человек, способный противостоять соблазну, и ее тайное желание – проиграть в поединке с Парсифалем. С другой стороны, Парсифалю, как и всему братству Грааля, аскетизм просто чужд: Амфортас – сын старика Титуреля, так же, как и в «Лоэнгрине» по принятой Вагнером легенде признает сына Парсифаля^59.

Но есть в «Парсифале» и аскет, действительный и подлинный аскет. Это воплощение зла: Клингзор. В самом деле, трудно понять, как Вагнера могли упрекать в «подлаживании под католицизм», говорить об изменении у него отношения к любви, о том, что любовь для него превратилась в какую-то «высшую иллюзию»60 и т. д., когда именно в «Парсифале» аскетизм представлен в самом неприглядном свете.

Клингзор стремится в царство Грааля, чтобы достичь силы и власти. Однако это желание несовместимо с высшей правдой, которая требует подлинной любви, требует подвига личности. Между тем, Клингзор решил, что все дело в отказе от чувственности как таковой и, отождествив любовь с вожделением, оскопляется. Но это отвратительное насилие над природой связывает его не с Граалем, а с силами ада. Как и Альбериху из «Кольца Нибелунга», отказ от любви приносит Клингзору – власть (Кундри: Откуда власть? Клингзор: Ба! Из слабости чар твоих надо мною!), впрочем, столь же призрачную:

Кундри (резко смеется)

Ха-ха! Ты – не муж?

Клингзор (в бешенстве)

За свой вопрос будь проклята!

(погружаясь в мрачное раздумье)

Горе! Беда!

С ней вместе смеется бес

Над грешником, что к святыне полез!

Горе! Беда!..

С непокорной душой вражда,

Страстных влечений адский пыл,

Что я навек ножом усмирил —

Все воскресло! Смеясь,

Ты все втоптала в грязь!..

Горе всем!61

Та же раздвоенность, от которой Клингзор хотел избавиться, насилуя свою природу, но теперь еще и исходящий из сознания собственной неполноценности мотив мщения миру (так же, как и у Альбериха в сцене с Дочерями Рейна). Аскетизм оказывается оборотной стороной разврата. Не случайно аскет Клингзор властвует над целым садом девушек-цветов и завлекает в него рыцарей, следующих в Грааль. Не случайно оскорбленное вожделение отвергнутой Парсифалем Кундри зовет на помощь аскета Клингзора.

И для того, чтобы вполне распроститься с толкованием «Парсифаля» в духе католицизма, отметим, что природа в этой драме-мистерии играет не второстепенную и в ни коей мере не подчиненную роль. Лебедь, убитый Парсифалем в 1-ом действии, обладает, по Вагнеру, единой с человеком сущностью. Увидев предсмертные страдания птицы, герой навсегда выбрасывает лук и стрелы. Не католицизм, а яркий пантеизм находим мы в вагнеровской трактовке природы. В день Страстной Пятницы:

…Не топят мир,

Сегодня слезы покаянья,

Священная роса

Кропит луга, леса.

Природа стала храмом!

Ликует всяческая тварь,

И поле блещет, как алтарь,

И воскуряет фимиамом!..62

И пантеизм, и концепция любви, воплотившаяся в «Парсифале», есть не что иное, как развитие основных мотивов всего прежнего творчества Рихарда Вагнера. «Парсифаль», как это подчеркивается в вагнеристике, и музыкально, и литературно глубоко связан с «Тангейзером» и с «Лоэнгрином». Связан «Парсифаль» также с «Кольцом», здесь как раз конкретизируется то понимание любви, которое, как считает А. Ф. Лосев, только декларируется в «Кольце Нибелунга». Что же касается трактовки «Парсифаля» в духе католической аскезы, то об этом лучше всего сказать словами самого Вагнера, который защищался от подобного толкования «Тангейзера»: «Это искание любви – разве оно могло быть, по существу, чем-нибудь иным, как не жаждою любви настоящей, выросшей на почве полной чувственности, отшатнувшейся от скверных выражений чувственности современной? Оттого такими вздорными показались мне, при современном общем распутстве, прославленные критики, приписавшие моему «Тангейзеру» специфически христианскую, импотентно-божественную тенденцию! Измышление собственного бессилия они смешивают с созданиями фантазии, которых не в состоянии понять»63.

Итак, вовсе не аскетизм отвращает Парсифаля от Сада Клингзора, точно так же, как не аскетизм отвращает героя блоковской поэмы от Соловьиного сада. Оба художника отрицают не чувственность как таковую, а именно «скверные выражения чувственности современной». И в «Соловьином саде», и в «Парсифале» – налицо опасность разрушающей человеческую личность нравственной пассивности. При этом человеку представляется, что всего безответственнее, беззаботнее, – легче раствориться в объятиях девушек-цветов Сада Клингзора, не говоря уже о самой Кундри, или пропасть в безвременьи Соловьиного сада (где цветы, кстати сказать, тоже ведь не безобидные растения: у них есть шипы, которые «точно руки из сада» силой удерживают блоковского героя в «раю» бездуховной чувственности). Однако подобная легкость жизнеотношения неизменно приводит человека на грань катастрофы. На этой грани Тангейзер пел свою знаменитую песнь (Шарль Бодлер точно назвал ее «криком проклятого, который упивается своим проклятием»64), и должен был зацвести посох, т. е. произойти чудо, чтобы обнаружилось, что герой прощен за свою измену предназначению человека. А какое чудо произойдет, может ли вообще произойти чудо в жизни того, кто с горечью наблюдает, как «Стал спускаться рабочий с киркою, // Погоняя чужого осла»? И только Парсифаль, ни на миг не поддавшийся столь успокоительной для собственной совести нигилистической концепции мира, не утративший естественного ощущения осмысленности жизни, оказался прообразом нового человека. Именно нравственная активность, определившая жизненную позицию вагнеровского героя, и есть главное качество и главная отличительная черта «человека-артиста». Представление о человеке как о цельном, рационально-чувственном существе (а вовсе не каком-то подавляющем свои чувства аскете), существе, эгоистически не противопоставленном и природе, а являющимся ее органической частью, наконец, существе, наделенном возможностью нравственной активности, – такое представление о человеке и легло в основу творчества зрелого Вагнера и творчества зрелого Блока. Эта же концепция человека легла в основу социальных взглядов обоих художников.

Представление о человеке как цельном рационально-чувственном существе является основанием эстетического стремления к синтезу искусств.

В самом деле, если рассудок (или «ум», «дух») признается выше чувства, то высшим из искусств должно быть признано искусство слова, более всего (как оказывается при таком подходе) способное выразить умозрительно постигаемое духовное содержание человека и мира. Гегель прямо говорил: «Чем выше стоит художник, тем основательнее он должен изображать в своих произведениях глубины души и духа, которые неизвестны ему непосредственно, и он может постигнуть их, лишь направив свой умственный взор на внутренний и внешний мир». Далее категорическое противопоставление поэзии и музыки, причем музыка, по Гегелю, «мало или вовсе не нуждается в присутствии духовного материала». Более того, «музыкальный талант большей частью и проявляется в ранней молодости, когда голова еще пуста и душа мало пережила…». «Иначе, – с точки зрения философа, – обстоит дело в поэзии.

В ней имеет важное значение содержательное, богатое мыслью изображение человека, его глубочайших интересов и движущих сил»65. В конечном итоге, Гегель настаивает на том, что «поэзия, искусство речи, будучи в состоянии раскрыть полноту духа в родственной ей стихии, есть вместе с тем всеобщее искусство, в равной степени свойственное всякой художественной форме…»66.

Если, напротив, чувство или интуиция признается выше рассудка, то высшим из искусств должна быть признана музыка, искусство (с этой точки зрения), тоньше всего передающее душевное состояние человека. «Понятие здесь, как и всюду в искусстве, бесплодно, – утверждал Шопенгауэр, – композитор раскрывает внутреннюю сущность мира и выражает глубочайшую мудрость на языке, которого его разум не понимает, подобно тому, как сомнамбула в состоянии магнетизма дает откровения о вещах, о которых она наяву не имеет никакого понятия»67.

Но если «чувство» и «рассудок» не абсолютизируются как взаимно противоположные ипостаси, то вопрос о «высшем» и «низшем» искусстве вообще снимается, и взамен любой иерархии искусств в эстетике обнаруживается стремление к синтезу искусств. Именно так обстояло дело у иенских романтиков. «Культура во всех ее течениях и специальностях была представлена в романтическом сообществе, – писал по этому поводу Н. Я. Берковский, – все кипело волей к синтезу всех искусств друг с другом и к синтезу этого синтеза со всеми богатствами отвлеченной мысли»68. Для Шеллинга не только периода «Системы трансцендентального идеализма», но и периода «Философии искусства» – «Синтез есть изначальное»69. И это понятно, так как разум и воображение для него принципиально равноценны, и только рассудок, т. е. формально логисцирующее начало в человеке «подчиняет вещи друг другу, в разуме же и в воображении все свободно и движется в однородном эфире, не стесняя и не задевая друг друга»70. И хотя иенский романтизм в философии и художественной практике решительно реабилитирует чувственность, «ранние романтики, – как с полным основанием утверждал Н. Я. Берковский, – были очень далеки от иррационализма, они вводили в поле зрения иррациональные величины вовсе не ради того, чтобы подчиняться им. Темный хаос ранних романтиков рождает светлые миры»71.

Развивая эстетическую теорию йенского романтизма, подкрепленную фейер-баховской концепцией «осмысленной чувственности» человека, Рихард Вагнер как раз исходит из представления о человеке как исконной целостности, когда пишет, что «свобода человеческих способностей есть универсальная способность или всеспособностъ. Лишь искусство, которое отвечает всеспособности человека, является свободным, но таковым не является вид искусства, основывающийся на отдельной человеческой способности. Танцевальное, музыкальное и поэтическое искусство – каждое в отдельности – ограничены: в соприкосновении их границ каждое чувствует себя несвободным, если оно не захочет протянуть руку другому соответствующему искусству»72. На этом взгляде основывается вся эстетическая теория и вся художественная практика самого Вагнера и не только Вагнера. В европейской культуре ощутима настойчивая тенденция осуществить синтез различных искусств на основе одного из традиционных видов искусства. Еще Вакенродер мечтал о буквальном вторжении музыки в живопись, а для Новалиса оперный спектакль был уже хорош тем, что в нем в известной мере осуществлялся синтез поэзии, музыки и театрального действия^73. Правда, Вагнер весьма метко называл традиционную оперу «Костюмированным концертом» (и здесь можно применить давнишний термин Н. Я. Берковского «коллектив искусств», которым подменялся искомый синтез искусств^74), но в своем художественном развитии немецкий композитор шел все же от оперы. Его «оперная реформа» ставила своей целью исправить ошибку жанра, которая, по мнению Вагнера, заключалась в том, что «средство выражения (музыка) было сделано целью, а цель выражения (драма) – средством»75. Именно на основе драмы – наиболее смыкающегося с диалектикой жизни рода искусства – и осуществлялся вагнеровский синтез музыки, поэзии и декоративной живописи. Синтез видов искусства не потерял своей актуальности и в XX веке. В своем «Прометее» Скрябин сочетает звук и цвет, а в «Мистерии», кроме того, по мысли композитора, должны были сочетаться поэзия и центральное действие. Сотрудничество Скрябина и Вяч. Иванова в работе над «Мистерией» на практике развивало давнюю мечту Вагнера о коллективном творчестве музыканта и поэта в создании произведения искусства. Начало же содружества музыки и слова в европейской культуре нового времени Вагнер видел в Девятой симфонии Бетховена, так много значившего в его собственной художественной эволюции.

Но более распространенным оказалось осуществление синтеза внутри вида, т. е. обогащение одного вида искусства выразительными средствами другого. Строго говоря, этот тип синтеза вообще связан с природой искусства. Поэзию, скажем, объединяет с музыкой не только метр и ритм, но также характер и фонетический уровень звучания стиха, а в метафоре и аллегории получает самостоятельное значение живописная образность^76. Но только в эпоху романтизма это стремление к насыщенности одного вида искусства изобразительными средствами другого становится осознанной и настоятельной потребностью музыкантов, поэтов и художников. Со стремлением к синтезу искусства связана так называемая «программная музыка»; сугубо инструментальные произведения прямо указывают на свою сопричастность литературе (например, соната для фортепиано «По прочтении Данте» Ф. Листа, «Фантастическая симфония» и «Гарольд в Италии» Г. Берлиоза и т. д.). Вся романтическая живопись находится под влиянием литературы и музыки. Удивительная глубина синтеза литературы и музыки с живописью – потрясает в искусстве М. Врубеля. В русле романтизма появляются литературные произведения, композиционно и стилистически прямо ориентированные на инструментальную музыку, как, например, построенные по сюитному принципу «Серапионовы братья» Гофмана. Музыка открыто вторгается в поэзию, т. е. признается огромное значение всякой музыкальной выразительности стиха, от рифмы и аллитерации до общей мелодии поэтического произведения (А. Белый даже думал новую после символизма школу в поэзии называть «мелодизмом»). О бурном развитии в литературе романтизма метафорической образности, связующей поэзию и живопись, и говорить нечего: это очевидность.

Ни первый, ни второй путь синтеза искусств нисколько не исключают друг друга. Музыкальная драма Вагнера – высшее художественное воплощение этой романтической идеи – не только не ограничило развитие отдельных видов искусства, но, напротив, стимулировало их развитие. Вагнер, которого некогда Ницше и другие упрекали в музыкальном дилетантизме, ввел такие продуктивные для музыкальной культуры принципы, как сквозное музыкально-драматургическое развитие, лейтмотивная система, симфонизация оперного жанра. Оказал он влияние и на развитие поэзии. Т. Манн интересно писал о значении, которое имело для Шарля Бодлера его встреча с искусством Вагнера: «Для Бодлера встреча с Вагнером явилась ничем иным, как встречей с музыкой. Он не музыкален, он сам писал Вагнеру, что ничего не смыслит в музыке и ничего в ней не знает, кроме нескольких прекрасных композиций Вебера и Бетховена. А после встречи – безудержный восторг, вселивший в него честолюбивое стремление, уподобив слово музыке, сравняться при помощи одного лишь искусства слова с Вагнером, что имело важнейшие последствия для французской лирики»77. Дело здесь, разумеется, не просто в «честолюбивом стремлении» поэта… И уже вовсе ни о каком честолюбии не может идти речь в отношении Александра Блока, создавшего поэзию, до предела насыщенную музыкой (Б. В. Асафьев замечательно сказал: «Я не знаю высшего музыкального наслаждения вне самой музыки, чем слушание стихов Блока»78). Не только для Бодлера, но и для Блока встреча с Вагнером явилась встречей с музыкой. «Еще в предыдущем 1909 году, – свидетельствует М. А. Бекетова, – прослушав генеральную репетицию «Тристана и Изольды», поэт писал матери: «Музыка – вещь самая влиятельная… Ее влияние не проходит даром»79. Для Блока «упругие ритмы, музыкальные подтягивания и волевые напоры» вагнеровского творчества (VI, 112) далеко выходят за пределы музыковедения, в них выражается неистребимая и решительно противостоящая всему миру буржуазной цивилизации – культура, которая, в свою очередь, получает вполне музыкальную характеристику: «Она – есть ритм» (VI, 395). Со всем этим связан факт непосредственного влияния Вагнера на Александра Блока.

И прежде всего это влияние коснулось блоковской драматургии.

Пронзительный, шутовской и трагический «Балаганчик», предвосхищавший вовсе не вагнеровскую, а скорее брехтовскую драматургию, где образ Автора привносит столь важное для немецкого драматурга и режиссера «разрушение иллюзии», «Балаганчик», отразившийся в творчестве Мейерхольда, Стравинского и Прокофьева, тем не менее по-своему связан и с творчеством Рихарда Вагнера. Дело не только в том, что «грустный Пьеро сидит среди сцены на той скамье, где обыкновенно целуются Венера и Тангейзер» (VI, 14), и не только в том, что говорящий «звонким детским голосом» Пьеро мимолетно назван «простецом», совсем, как Парсифаль в русских переводах вагнеровской мистерии^80. Все это указывает лишь на тот факт, что Вагнер и его искусство существовало в сознании автора «Балаганчика», и по-детски простой и доверчивый Пьеро мог как-то связаться с вагнеровским Парсифалем. Хотя, конечно, положение грустного и обманутого Пьеро весьма мало напоминает победу Парсифаля над Клингзором. Важнее другое: вся камерная музыкальность, сопутствующая развитию блоковской пьесы («тихие звуки танца», «тихий танец масок и паяцев» и пр.), вся эта атмосфера двойственности, сладострастности и псевдоглубины – решительно преобразуется в последнем монологе и действии Пьеро:

И вот, стою я, бледен лицом,

Но вам надо мной смеяться грешно.

Что делать! Она упала ничком…

Мне очень грустно. А вам смешно?

Пьеро задумчиво вынул из кармана дудочку и заиграл песню о своем бледном лице, о тяжелой жизни и о невесте своей Коломбине (IV, 21).

Это не напускная сентиментальность, а именно чистота и простосердечие, детскость, что особенно видно при сопоставлении речи Пьеро с последним шаблонно-высокопарным монологом Арлекино («О, как хотелось юной грудью // Широко вдохнуть и выйти в мир! // Совершить в пустом безлюдьи // Мой веселый весенний пир! // Здесь никто понять не смеет, // Что весна плывет в вышине!» и т. д.), после чего он и полетел «вверх ногами в пустоту» (IV, 20). Песня Пьеро о прозаической «тяжелой жизни» правдива, как правдива и сама эта «тяжелая жизнь». И если верно, как утверждал Вагнер, что «поэзия в соприкосновении с музыкой произвольно рождает мелодию»81, то и мелодия песни Пьеро противостоит своей простотой и подлинностью камерно-сладострастным напевам, которые сопровождали танцы масок. Этот композиционный ход повторится и в «Песне Судьбы», где уже ясно прозвучит «победно-грустный напев» народной «Коробушки», и петь ее будет прохожий Коробейник. (Вагнер: «…Искусство народа создает вне всяких научных законов и в силу непогрешимости инстинкта свои простые песенки (Lieder), в которых чувство естественно и одновременно передается при помощи поэзии и музыки, и стих сам собою развертывается в мелодию»82).

Мелодия, приводящая в гармонию всю внешнюю и суетную раздробленность или даже двойственность жизни, если жизнь проявляется в статике момента (мига), какой она и предстала в «Балаганчике», мелодия как композиционное решение драмы и как символ непреходящего (вечности), прямо связывает драматургию Блока с искусством Рихарда Вагнера^83. И в переходной «Песне Судьбы», и в высшем достижении блоковского театра, пьесе «Роза и Крест», станет явным лейтмотивный принцип организации материала, что также восходит к вагнеровской «оперной реформе».

Принцип музыкального развития, намеченный в «Балаганчике», был в полную меру развит в «Песне Судьбы», где мы сталкиваемся не только с символикой слова, но и с символикой цвета и звука^84. Фаина, олицетворение и высшее средоточие динамического начала мира (в противоположность безжизненной непорочности дома Германа, куда не ведут никакие пути), тем не менее, двойственна, что необходимо подчеркивается символикой цвета: «Ее волосы покрыты черным платком /…/. На ней праздничное русское платье» (IV, 142). Но более всего проявляется двойственная природа Фаины в разрыве слов и мелодии ее песни, т. е. Песни Судьбы: «Человек в очках». Она принесла нам часть народной души. /…/ Вы не слушайте слов этой песни, вы слушайте только голос: он поет о нашей усталости и о новых людях, которые сменят нас. Это – вольная русская песня, господа. Сама даль, зовущая, незнакомая нам. Это – синие туманы, красные зори, бескрайние степи. И что – слова этой песни? Может быть, она поет другие слова, ведь это только мы слышим…» (IV, 134–135). За словами песни Фаины, вернее, за внешним их смыслом, – мир «народной души», которому принадлежит будущее, ведь он неистребим, вечен. Но вот разрыв «сущности и явления» в песне, и во всем облике героини – это безусловная констатация кризиса нравственного самосознания человека. Фаина – при всей значительности ее образа – все же только этап на пути «вочеловеченья» Германа. По-настоящему гармонизирующее начало привносится в пьесу только народной песней Коробейника.

Впрочем, в «Песне Судьбы» значимы не только песня Фаины или песня Коробейника. Не менее важен и не менее символичен весь музыкальный фон произведения. В отличие от двух первых картин, в центре которых дом Германа и которые, при всей своей насыщенности символикой цвета, безмузыкальны, третья картина сразу начинается с «музыкальной гаммы» (восемь выкриков газетчиков; IV, 120). Так, музыкант перед исполнением разыгрывается гаммами. Здесь же становится понятным, что ветер, который слышался Герману еще в пору его жизни в доме, единосущен музыке и движению: «Герман: Господи, как это хорошо! Всюду – ветер! И всюду – такая музыка! Если бы я ослеп, я слышал бы этот несмолкающий шум! Если бы оглох, – видел бы только непрерывное, пестрое движение!» (IV, 120). В третьей же картине звучит и сама Песня Судьбы, которую Фаина поет «голосом важным, высоким и зовущим» (IV, 127). Надо сказать, что вообще для Блока очень много значил в музыке голос. Не только в «Песне Судьбы», но и в цикле «Кармен» («Дивный голос твой, низкий и странный») он несет высшую правду о жизни. (Для Вагнера – именно человеческий голос является связующим звеном слова и музыки). После «безмузыкальной» четвертой картины (уборная певицы) следует картина, чрезвычайно насыщенная музыкой (место за городом): «При поднятии занавеса некоторое время стоит тишина. Издали доносится пение раннего петуха. Проползает поезд. И опять тишина. Потом набегает ветер, клонит колючий бурьян, шуршит в крапиве и доносит звон колокольчика и конский топот» (IV, 142). Фаина бросает с обрыва алую ленту навстречу ищущему ее Герману. «Тишина. Далекий рокот поезда. Луна бледнеет. Заря. Петухи начинают перекличку – все дальше и дальше. Утренник налетает, шелестя все смелый и вдохновенней. – И медленно возрастая и ширясь, поднимается первая торжественная волна мирового оркестра. Как будто за дирижерским пультом уже встал кто-то, сдерживая до времени страстное волнение мировых скрипок» (IV, 145).

Вся эта симфоническая картина не просто иллюстрирует действие, она сливается с репликами героев, образуя единый «словесно-музыкальный» напор. «Фаина идет. Движения ее неверны, точно ее захлестнуло смертной тоской, и нет ей исхода, как грозовой туче; ее несет певучий, гнущий бурьян, утренний ветер. Лебедь кричит и бьет крылами. Наполняя воздух страстным звоном голоса, вторит ему Фаина: «Приди ко мне! Я устала жить! Освободи меня! Не хочу уснуть! Князь! Друг! Жених!» – Весь мировой оркестр подхватывает страстные призывы Фаины. Со всех концов земли набегают волны утренних звонов. Разбивая все оковы, прорывая все плотины, торжествует победу страсти все море мировых скрипок» (IV, 149).

Все это не что иное, как партитура симфонии, и симфония эта соединена с драматическим действием. Блок сознательно переносит эстетические принципы вагнеровской музыкальной драмы в свою «драматическую поэму». Здесь становится очевидным и то, что жанровое определение «Песни Судьбы» тоже связано с именем Вагнера. Причем, так же, как Вагнер, Блок огромное значение придает оркестру, который наиболее способен отобразить в музыке весь мир.

Замечательно, что в «Песне Судьбы» мы встречаемся и с вполне определенной инструментовкой сопутствующих развитию действия симфонических картин. В связанном со «стихийными ливнями вагнеровской музыки» (V, 95) блоковском «мировом оркестре» доминируют скрипки. На их фоне слышен «трубный» голос белого лебедя (явившегося, вероятно, прямо из «Лоэнгрина» и как рок, и как память о доме), этому голосу вторит Фаина (IV, 149). В музыкально-драматическом финале Пятой картины, когда «голос колокольчика, побеждая бубенцы, вступает в мировой оркестр, берет в нем первенство, а потом теряется, пропадает, замирая где-то вдали на сияющей равнине», обнаруживается, что эти скрипки и «непостоянный и неверный голос ветра», который «переходит в стон и рыдание» (IV, 150–151), – одно и то же. Но ведь и в «пояснительной» Увертюре к «Тангейзеру» «неистовую песнь» героя ведут именно скрипки. И у Вагнера, и у Блока скрипки выражают страсть. Однако это победно– чувственное начало не абсолютно. В «Тангейзере» дрожание сумерек, которое слышится в скрипках^85, рассеивает величественная и суровая песнь. В «Песне Судьбы» – «Доносится с равнины какой-то звук: нежный, мягкий, музыкальный: точно ворон каркнул, или кто-то тронул натянутую струну» (IV, 157). Этот звук и побудил Елену оставить дом и двинуться в путь, чтобы отыскать душу Германа. Этому одинокому звуку соответствует, наконец, песня Коробейника, который и выводит Германа из вьюжного хаоса.

Символическое значение скрипок обнаруживается и в лирике, и в прозе Блоке. В докладе «О современном состоянии русского символизма» (1910), связывая судьбу художника с судьбой его родины, Блок говорил: «В данный момент положение событий таково: мятеж лиловых миров стихает. Скрипки, хвалившие призрак, обнаруживают наконец свою истинную природу: они умеют разве громко рыдать, рыдать помимо воли пославшего их; но громкий, торжественный визг их, превращаясь сначала в рыдание (это в полях тоскует мировая душа), почти вовсе стихает. Лишь где-то за горизонтом слышны теперь заглушённые тоскливые ноты. Лиловый сумрак рассеивается; открывается пустая равнина – душа, опустошенная пиром. Пустая, далекая равнина, а над нею – последнее предостережение – хвостатая звезда. И в разреженном воздухе горький запах миндаля (несколько иначе об этом – см. моя пьеса «Песня Судьбы»)» (V, 431–432).

Как видим, связанная с искусством Вагнера «инструментовка» симфонических картин «Песни Судьбы» стала органичной частью блоковского художественно– философского мышления. Что же касается собственно художественного творчества, то без учета его смыслообразующей музыкальности оно вообще не может быть глубоко понято. Прекрасно назвал свою работу о поэзии Блока Б. В. Асафьев: «Видение мира в духе музыки»86. И это вовсе не метафора, а вполне точное определение сущности блоковской поэзии. Разумеется, эта сущность не может быть сведена к влиянию Вагнера или влиянию эстетической теории романтизма. Наоборот, искусство Вагнера и эстетика романтизма были близки и понятны Блоку потому, что они отвечали характеру его мировоззрения и сущности его художественного творчества. И когда в 1919 году Блок говорил актерам Большого драматического театра, что «музыкой стиха романтики выражают гармонию культуры», что «стих есть знамя романтизма, и это знамя надо держать крепко и высоко» (VI, 371), то говорил он и о своей поэзии, которую также относил к романтизму. То же следует сказать и о музыкальной насыщенности блоковской драматургии, ведь романтиков, как говорил Блок, «влекла к театру прежде всего возможность соединения разных искусств, о которой они всегда мечтали; между прочим, соединение поэзии с музыкой, или музыкальная драма, есть создание того же романтизма – через Глюка к Вагнеру» (VI, 369). Этот, столь естественный для поэта взгляд, и был той гранью его мировоззрения, которая открывала возможность прямого влияния искусства Вагнера на творчество Александра Блока.

«Соединение музыки с поэзией» составляет также структурную основу самой совершенной драмы Блока «Роза и Крест», которая задумывалась сначала и как балет, и как опера, и последняя сцена которой была написана «под напевами Вагнера» (VII, 208). О Вагнере в связи с «Розой и Крестом» думал Блок ив 1916 году, когда размышлял о так и не осуществившейся постановке драмы в Художественном театре: «Песни. Музыка? Не Гнесин (или – хоть не его Гаэтан) Мой Вагнер»87.

«Роза и Крест» сразу начинается с музыки: с отрывка песни Гаэтана, его «глухо поет» Бертран. Но музыка входит в драму не только с мелодией этой песни, вся первая сцена, включая самые «прозаические» реплики героев, прямо подчинена законам симфонического развития. «Что происходит в жизни, когда в нее вторгается непрошенный, нежданный гость? – писал об этом Блок. – В ней начинается брожение, беспокойство, движение. Можно изобразить это симфонически: раздается длинный печальный, неизвестно откуда идущий, звенящий звон; в ответ – многообразие сонных шорохов, стуков, шумов. Первый монолог Бертрана играет роль этого печального звука; слова Алисы спросонья, потом – шепот в переходах замка во второй сцене – первый сонный, смешанный ответный гул жизни» (IV, 536). Драматизм соотношения песни Гаэтана – лейтмотива «Розы и Креста» – и «ответного гула жизни» определяет всю композицию произведения. Причем, «гул жизни» предстает весьма разнообразным: он содержится в облике всех героев драмы, кроме Гаэтана, который «есть прежде всего некая сила, действующая помимо своей воли. Это – зов, голос, песня. Это – художник» (IV, 535).

Контрастирует с песней Гаэтана то, что поет о соловье и розе Алискан и что состоит исключительно из поэтических красивостей и штампов, ничего общего не имеющих с народной поэзией и народной песней. «Только имя Аэлис в этой песне заимствовано мной, – писал Блок, – (по его созвучию с именем Алисы) из известной старофранцузской народной песенки» (IV, 512). Контрастирует с песней Гаэтана и то, что поют на весеннем празднике два менестреля, «свободный перевод трех строф /…/ знаменитой сервенты Бертрана де Борн» (IV, 519), т. е. воинственная песня, и «вольное переложение песенки пикарского трувера XIII века» (IV, 520), т. е. фривольная песня. Все это лишено и народности, и подлинности, все это – только мелодически проясненный «ответный гул жизни».

Напротив, своей народностью связана с лейтмотивом драмы «песня, словами которой перекликаются Гаэтан и рыбак; она, говорит Блок, была записана «виконтом de la Villemarque в его собрании народных бретонских песен» (IV, 514). В песне звучит древняя легенда о затонувшем городе Кэр-Ис, которую потом Гаэтан будет рассказывать Бертрану. Народной интонацией связана с основным мотивом «Розы и Креста» и песня девушек, которая была «взята» Блоком «Из разных майских песен» (IV, 519). Кстати, у нее та же функция в драме, что и у «Песни девушек» в «Евгении Онегине» и потом в опере Чайковского. «Непрошенный, нежданный гость» в замке Арчимбаута – Гаэтан и его песня, – будучи воплощением связанной с мировой сущностью художественности, является также выражением народного начала. Констатируя, что эта песня «принадлежит ему», Блок, тем не менее, подчеркивает, что «некоторые мотивы ее навеяны бретонской поэзией», и указывает мотивы Страдания и ветра (IV, 520). Для Блока в эти годы настойчиво решавшего проблему «народа и интеллигенции», высоко ставившего такое человеческое качество, как демократизм, кстати, свойственный Изоре в противовес «плебейству» Алисы. Это соединение сущности мира, народности и художественности – совершенно естественно. (Вспомним, что еще иенские романтики говорили об универсуме как грандиозном художественном произведении, подчеркивая этим единосущность мира и искусства, причем, подлинным творцом искусства признавался народ. Многократно этот взгляд утверждал и Вагнер).

Сказанным определяется мифологическая основа драмы, а, следовательно, и отнесение ее идейного стержня во временную и внепространственную сферу (на чем Блок особенно настаивал, объясняя пьесу актерам Художественного театра; IV, 527). Этому соответствуют и вполне условные для русского читателя и зрителя имена героев. Но эти абстрактные и условные имена неожиданно раскрывают свою смысловую значимость – через их звучание. В самом деле, «Арчимбаут» – само звучание этого имени вполне соединяется с обликом персонажа и характеризует своего носителя как тупое, в меру солдафонское, в меру сладострастное и не в меру деспотичное существо; напротив, «Гаэтан» – необыкновенно звучное, стремительное имя; «Бертран» – имя простое и достойное, вполне «историческое», человеческое, что и соответствует облику героя в драме; «Алиса» и «Алискан» – это одно имя, стоящее в женском и мужском роде, в нем проворотливость, «сила» бездуховно-житейского («Алиса» = «Сила»); звучание имени «Изора», красивого, но не зовущего, как «Гаэтан», вполне совпадает со звучанием слова «роза» («Изор– а» = «Рози», т. е. по-русски – «Роза»). Эта, как в детстве, игра в перевертывание слов в данном случае серьезна: имя сохраняет звучание того, что обозначает сущность персонажа.

Музыка «Розы и Креста» звучит не только в песнях, которые вступают между собой в полифонические отношения, но и в самом тексте стиха, который тоже звучит, как песня:

…За то же святой Гвеннолэ

Превратил ее в фею морскую…

И, когда шумит океан,

Влажным гребнем чешет злая Моргана

Золото бледных кудрей.

Она поет, но голос ее

Печален, как плеск волны…

(IV, 197)

На музыкальность стиха в пьесе Блок обращал самое серьезное внимание; готовясь объяснить драму в Художественном театре, он записал: «некоторые аллитерации: «Бх/лг/сь вы, как храбрый вог/н» (значение их)»88. Но музыкальность стиха – это, конечно, не только аллитерации, т. е. его тембральный рисунок, это и метрическая организация, и характер рифмы, и, может быть, самое главное – общая динамика его звучания. Последнее, т. е. звук, звучащий человеческий голос, и есть то, что реально объединяет поэзию и музыку и что дает основание всякому стремлению к их синтезу. «Проследим теперь за литературной драмой, куда с такой пуританской суровостью наши эстетики заградили доступ прелестному дыханию музыки /…/, – писал Вагнер в «Опере и драме». – Что же мы увидим? Мы приходим к живому человеческому разговорному звуку, являющемуся в конце тем же самым, что и звук пения, без которого мы не знали бы ни фортепиано, ни литературной драмы»89. Эта мысль тем более плодотворна, что применительно к «Розе и Кресту» речь идет не только о «разговорном звуке», но и о звуке, ритмически организованном, т. е. о поэзии.

Рассмотрим с этой точки зрения сам лейтмотив «Розы и Креста», который звучит и в первом монологе Бертрана, открывающем драму, и в первых словах Изоры, и в каждом действии, пока не прозвучит полностью в устах Гаэтана; короткое эхо его отзовется потом во вздохе очнувшейся после обморока Изоры, чтобы в последний раз повториться в устах умирающего Бертрана.

Гаэтан (поет)

Ревет ураган,

Поет океан,

Кружится снег,

Мчится мгновенный век,

Снится блаженный брег!

В темных расселинах ночи

Прялка жужжит и поет.

Пряха незримая в очи

Смотрит и судьбы прядет.

Смотрит чертой огневою

Рыцарю в очи закат,

Да над судьбой роковою

Звездные ночи горят.

Мира восторг беспредельный

Сердцу певучему дан.

В путь роковой и бесцельный

Шумный зовет океан.

Сдайся мечте невозможной,

Сбудется, что суждено.

Сердцу закон непреложный

Радость – Страданье одно!

Путь твой грядущий – скитанье,

Шумный поет океан.

Радость, о, Радость-Страданье —

Боль неизведанных ран!

Всюду – беда и утраты,

Что тебя ждет впереди?

Ставь же свой парус косматый,

Меть свои крепкие латы

Знаком креста на груди!

Ревет ураган,

Поет океан,

Кружится снег,

Мчится мгновенный век,

Снится блаженный брег!

(IV, 232–233)

Совершенство звуковой организации стиха проявляет себя уже на метрическом уровне, где мы встречаемся с удивительной четкостью и законченностью рисунка каждой строфы. Во всех тридцати пяти строках стихотворения лишь однажды появляется облегченная стопа, в остальных случаях закономерность чередования ударных и безударных слогов не допускает никаких исключений. Впрочем, и эта облегченность стопы (в стихе: «Да над судьбой роковою») тут же компенсируется словоупотреблением: сочинительный союз «и» заменен его энергичным синонимом «да».

Однако вся эта жесткая закономерность ни в коей мере не сводится к однообразно– статичной чеканке марша, четкость здесь не исключает разнообразия:

В темных расселинах ночи

Прялка жужжит и ноет.

Пряха незримая в очи

Смотрит и судьбы прядет.

Перед нами – сочетание хорея, амфибрахия и ямба: хорей энергично (прямо с ударения) начинает строку, амфибрахий развивает это начало в своей трехсложной и уравновешенной длительности, а ямб, появляющийся в каждой второй строке, придает этому развитию энергичное завершение^90. Причем, ямб здесь не только завершает каждую вторую строку, он всегда также завершает законченное предложение. Так внутри каждой строфы образуются метрически и синтаксически организованные двустишия; перекрестная рифма и тематическое единство объединяют их в строфы. Однако и эта закономерность не сводится к статическому однообразию: последняя перед рефреном строфа (с которой, кстати, начинается вся драма) состоит не из четырех, а из пяти строк, что уничтожает ощущение абсолютной симметрии в строфической организации стихотворения.

Особо следует сказать о двух первых строфах, которыми и начинается, и заканчивается песня Гаэтана. Их метрическая организация созвучна остальному тексту и в то же время совершенно самостоятельна:

Ревет ураган,

Поет океан,

Кружится снег…

Первые две строки представляют собой знакомые нам уже сочетание амфибрахия и ямба, третья – сочетание хорея и ямба («хореямб»); в этой строфе, следовательно, потенциально заключен метрический рисунок всей песни.

Роль ямба и здесь – в энергичной законченности каждого стиха. Но опять симметрия строфы разрушается ее последней строкой, единственной в первых двух строфах, которая лишена внутренней жесткой рифмы. Она прихотливо меняет метр строфы и неожиданно рифмуется со следующей строфой. Оказывается, однако, что эта «стихийная» рифма – важное связующее звено следующих двух строк с остальным текстом песни:

Мчится мгновенный век,

Снится блаженный брег!

Метрически – это сочетание хорея и ямба.

Как видим, размер этих стихов также перекликается с размером следующих строф, но отсутствие здесь всякой живописной образности («полный аниконизм» стиха^91) оставляет нас наедине с мощной музыкальной энергией, напором, не допускающим даже «описательной» плавности амфибрахия последующих строк. Сквозная рифмовка всех без исключения слов, обилие сонорных, интонация восклицания, смысловая насыщенность, – все это ставит строку в исключительное положение, значение которого открывается в контексте звучания всей песни Гаэтана.

Метрический анализ лейтмотива драмы «Роза и Крест» раскрывает закономерность звуковой организации поэтической речи – с точки зрения чередования ударных и безударных слогов. Эта закономерность приводит нас к некоторым выводам: 1) практически полное отсутствие облегченных или утяжеленных стоп проявляет необыкновенную четкость музыкальной организации стиха; 2) сочетание хорея, амфибрахия и ямба рождает ощущение равноударности начала, развития и конца каждого двустишия, что соответствует и синтаксической организации речи (предложения), здесь проявляется чувство законченности и высшей объективности лексической семантики текста; 3) однако строгая метрическая организация стиха не исключает элемента стихийности, который всегда разрушает начавшуюся было симметрию (т. е. выражение геометрически-пространственной статики) и – в диалектическом единстве с этой строгой организованностью – обращает читателя к глубокому ощущению гармонии как динамической сущности отраженного в поэзии мира^92.

Между тем, метрическая характеристика, касаясь исключительно чередования ударных и безударных слогов, исследует только внешнюю грань музыкальности стиха, так сказать, ее явление, а не сущность: метр ничего не может сказать о реальной звуковой наполненности поэзии, о звучании человеческого голоса, «без которого мы не знали бы ни фортепиано, ни литературной драмы». С точки зрения этой звуковой наполненности (или, как еще говорят лингвисты, «сонорности», «гласности») песня Гаэтана оказывается подлинным поэтическим шедевром.

Самого высокого звучания достигает строка «Ревет ураган»: она звучит на едином порыве, как будто и нет здесь согласных, даже глухой взрывной «т» растворяется в этой общей гласности звучания^93. Блоковский «ветер», пронизывающий и лирику Второго тома, и «Двенадцать», «ветер», пробудивший в «Песне Судьбы» Германа, – в драме «Роза и Крест» оказался «ураганом», который прямо связан с динамичной сущностью мира. На это указывает вторая строфа песни Гаэтана:

Мчится мгновенный век,

Снится блаженный брег!

Здесь и в самом деле речь идет о вневременной и внепространственной сущности мира: тождество столетия и мига выводит нас за грань механического времени, остается только стремительное движение вне времени, реальность которого обусловлена, конечно, не логически, а музыкально, звучанием стиха. Вневременность выводит нас естественно и за грань пространства: «блаженный брег» – не берег реки, к тому же он «снится», т. е. видится в том состоянии, когда механическое время менее всего подчиняет себе человека (так и Изоре снился Гаэтан со своей влекущей и тревожащей песней). Словом, здесь – сама сущность мира, наделенная движением, и она – прекрасна. (В «Возмездии» Блок скажет: «Сотри случайные черты – И И ты увидишь: мир прекрасен»).

То исключительное положение, которое занимает эта строфа с точки зрения метра, аллитерации и рифмы, ярко выражено также динамикой звучания всей песни Гаэтана. Среди остальных строк «Ревет ураган» достигает наибольшей звучности, и это объясняется тем, что в отдельном стихе скорее отразится непосредственность эмоционального порыва. В строфе, напротив, вполне проявится законченность поэтической мысли, и потому вполне оправдано, что среди остальных строф «Мчится мгновенный век, // Снится блаженный брег!» – отличается наибольшей гласностью звучания.

И после этого напряжения и подъема – сразу переход к непонятному, таинственному, к древней мифической теме зарождения судеб людей и мира (так и в «Кольце Нибелунга» свою нить плетут Норны). Эта строфа звучит завороженнее, глуше, и как сама «жужжащая» песня прялки, на которой прядутся судьбы: «В темных расселинах ночи» не бывает громко.

Но следующая строфа, знаменующая собой появление человека («рыцаря»), со своей судьбой и в окружении «заката» и «звездных ночей», – максимально приближается к средней, т. е. самой характерной звучности всей песни Гаэтана: здесь главная тема произведения – человек и мир. И этому прекрасному трагическому миру, звучащему (как в «Соловьином саду») в шуме поющего океана, отвечает высокий трагизм человеческой жизни: «Сердцу закон непреложный – // Радость-Страданье одно!». Тут нет никакой почвы для пессимизма, напротив: «Мира восторг беспредельный // Сердцу певучему дан». Здесь художественно воплотилось глубочайшее убеждение Блока в том, что, в противоположность «оптимизму» и «пессимизму», именно «трагическое миросозерцание /…/ одно способно дать ключ к пониманию сложности мира» (VI, 105). Все это развито в четырех строфах стихотворения, объединенных и тематически, и почти одинаковым – наиболее характерным для всего текста – уровнем фонетического звучания.

Напротив, следующая строфа, которая состоит из пяти строк и потому привносит с собой элемент стихийности, взрывающий строфическую симметрию песни Гаэтана, – находится ниже всех по уровню своего звучания, а внутри нее глуше всего звучит вопрос: «Что тебя ждет впереди?». Неуверенность, незнание, тревога сомнений, – может ли все это быть полнозвучным? Замечательно, что Блок, начавший «Розу и Крест» именно с этой строфы, поместил ремарку: «Бертран (глухо поет)» (IV, 169). Однако после этого тревожного вопроса звуковая наполненность поэтической речи неукоснительно увеличивается с каждым стихом, чтобы в повторенной здесь первой строфе – взлететь в почти невозможной в поэзии гласности:

Ставь же свой парус косматый,

Меть свои крепкие латы

Знаком креста на груди!

Ревет ураган…

И это повышение звучности текста в полную меру «содержательно»: оно выразило движение от сугубо житейского («Всюду – беда и утраты, // Что тебя ждет впереди?») – к осознанию человеком своего «высокого посвящения» (VII, 89), к внутреннему становлению личности, к обретению мужества. (Этим своим движением песня Гаэтана – как и вся драма – перекликается со стихотворением Тютчева «Два голоса», которое, по словам Блока, может служить эпиграфом ко всей пьесе; IV, 460).

И наконец, две первые и две последние строфы песни, при всем их «орфографическом» тождестве, вовсе не тождественны в смысловом отношении. Вначале, говоря о сущности мира, они вводили в драму этико-гносеологическую проблематику стихотворения, в конце – отраженная в них объективная сущность мира становится высшим оправданием крепнущей нравственной активности человека. Графическая симметрия расположения строф, как видим, не ведет и не может привести к «смысловой симметрии», статика не подменяет динамическую природу поэзии. Кроме того, финал песни Гаэтана – повторение высокого звучания двух первых строф – образует необыкновенно мощный и красивый аккорд, одновременно завершающий целое и (по аналогии с употреблением этих строф в начале песни) заключающий в себе потенцию дальнейшего мелодического развития.

Эта завершенность-незавершенность – сродни «бесконечной мелодии» вагнеровских лейтмотивов, причем не менее, чем лексическая семантика текста, важна здесь его звуковая, музыкальная организация. Именно так и понимал роль песни Гаэтана в драме «Роза и Крест» сам автор: «Есть песни, в которых звучит смутный зов к желанному и неизвестному, – писал Блок. – Можно совсем забыть слова этих песен, могут запомниться лишь несвязанные отрывки слов; но самый напев все будет звучать в памяти, призывая и томя призывом. Одну из таких туманных северных песен спел в южном французском замке заезжий жонглер» (IV, 527).

«Напев» этой песни и становится главным организующим началом блоковской драмы. Песня Гаэтана начинается с высочайшей для поэзии гласности: «Ревет ураган…», которая подкреплена четким полнозвучием двух первых строф; затем – с изменением размера – происходит падение звучности стиха («В темных расселинах ночи…»), а тема «человек и мир», ярко развитая в четырех следующих строфах, обнаруживает самый характерный для стихотворения, средний уровень звучания, после чего строфа, вводящая тему житейского («Всюду – беда и утраты…»), звучит наиболее глухо, но в ней очень важный для концепции драмы неуклонный подъем звучности, сливающийся затем с ее самым высоким уровнем повторенных в конце двух первых строф песни. И всегда динамика полнозвучности стиха точно соответствует лексической семантике песни Гаэтана. Причем, она ни в коей мере не «раскрашивает» стихотворение, а напротив, является первым проявлением того сгустка творческой энергии или, как говорил Блок, «нервного клубка» (IV, 531), который и реализуется затем в поэзии. Реальное звучание и музыкальная организованность стиха максимально насыщается у Блока идеей и смыслом и становится художественным смыслом, который в структуре драмы «Роза и Крест» играет роль подлинного лейтмотива произведения.

Но ведь в европейской культуре именно Вагнер был создателем музыкального символа – лейтмотива, который в зависимости от контекста до бесконечности углубляет свое символическое значение, чем и смыкается с символом в поэзии, также бесконечно углубляющим свое значение в зависимости от контекста.

И характерно то, что музыкальная символика вызывает к жизни символику слова (которой насыщен литературный текст музыкальной драмы Вагнера), а поэтический символ стремится к смыслообразующей музыкальности стиха, а вовсе не к формальной логике. Именно благодаря ему стала доступной нашему восприятию и внутреннему пониманию строка: «Мчится мгновенный век». При всем этом естественно, что, размышляя о постановке «Розы и Креста», Блок мечтает о музыке к драме, созвучной ее характеру: «Не Гнесин (или – хоть не его Гаэтан). Мой Вагнер»94.

Между тем, поставить пьесу в театре оказалось невозможно. Блок, в этот период особенно напряженно искавший простоту и правду в искусстве, мог доверить ее только Художественному театру. Но дневниковая запись его разговора со Станиславским говорит только о том, что знаменитый режиссер был очень далек от поэтики драмы, высказывал озабоченность сугубо актерскими ходами, даже «бенефисностью» ролей, после чего признался, что «не усвоил и четверти в пьесе» (VII, 244). Блок не сомневался в том, сможет ли он пойти навстречу «театральным» требованиям Станиславского. «Сомневаюсь и теперь, надо ли «огрублять», досказывать, подчеркивать, – писал Блок. – Может быть, не я написал невразумительно, а театр и зритель не готовы к моей «сжатости» (VII, 244–245). И заключил: «По-видимому, и с Художественным театром ничего не выйдет, и «Розу и Крест» придется только напечатать, а ставить на сцене еще не пришла пора» (VII, 245).

Тем обстоятельством, что драматургические принципы Блока не находили своего сценического воплощения, и следует, вероятно, объяснить то, что после удивительной в своем художественном совершенстве драмы «Роза и Крест» поэт не написал ни одной законченной пьесы (если не считать переводов), хотя с театром был связан до последних дней своей жизни. Дело в том, что, строго говоря, «Роза и Крест», подверженная принципу музыкального развития, – не драма в обычном понимании этого термина, а именно своего рода музыкальная драма, требующая собственно музыкального оформления и соответствующей режиссуры.

Повторяем, музыка «Розы и Креста» – не только в предполагавшихся мелодиях песен, она – в музыке блоковского стиха и решительно во всей структуре этого удивительного произведения, так что применительно к этой драме мы с полным правом можем говорить о реализации музыкального мышления ее автора^95. В 1916 году Блок записывал у себя: «Бертран и яблоко /…/. Привычное место, всегдашнее, его «мир». Весь монолог – печальный удар гонга. Шелестанье постылой жизни начинается словами Алисы и продолжается во второй сцене. Третья сцена. Сразу вступает нота Изоры (чем-то отвечающая первой ноте – Бертрану). Кругом – шорох (доктор, Алиса, Алискан). Доходя до звона в последних словах Изоры (вскрик ее: «Нет, теперь все постыло» – пытается разбить атмосферу), сцена шестью репликами сходит на нет. Четвертая сцена. Сразу – нота Графа и Капеллана, – подыгрывает в миноре. Граф вообще шумит». В последующей записи собственно музыкальная терминология исчезает, зато яснее становится музыкальная сущность «шума океана» и «ударов воды», «снега и ветра» и того, как «Гаэтан и рыбак перекликаются сначала совершенно по-птичьи, как какие-то приморские существа»96. Словом, «Роза и Крест» – музыкальная драма, требующая при сценической постановке сплошного музыкального звучания.

Итак, «Балаганчик», «Песня Судьбы» и «Роза и Крест» обнаруживают в блоковской драматургии становление принципа музыкального развития действия. В «Балаганчике» этот принцип намечался песней Пьеро «о своем бедном лице, о тяжелой жизни и о невесте своей Коломбине». В «Песне Судьбы» «мировой оркестр» обрамлял действие драмы, главный стержень которой был связан с песней Фаины, точнее, с ее голосом и глубокой народностью мелодии этой песни. Здесь музыкальность привносила в драму важную символику, но все же сопутствовала развитию действия (что, в частности, и определило переходный характер «Песни Судьбы» в блоковской драматургии). В «Розе и Кресте» музыка поэтической речи – это уже «перводвигатель» драматического развития, его внутренняя пружина. Теперь – на материале слова – Блок добивается того же по сути сквозного музыкально-драматического действия, к которому пришел в своем творчестве Вагнер, так что для сценического воплощения «Розы и Креста» уже настоятельно требуется реализация присущей блоковской драме потенции собственно музыкального звучания.

Однако невозможность постановки драмы в соответствии с авторским замыслом («еще не пришла пора») уводит поэта от драматургии, и смыслообразующая музыкальность получает свое развитие в собственно поэтическом творчестве Блока. Музыкальна вся блоковская поэзия, но вершиной поэтического симфонизма следует, конечно, считать «Двенадцать», где именно музыка стиха объединяет весь разнородный и разностильный словесный материал поэмы. Впрочем, анализ этого гениального произведения с точки зрения его музыкальности требует специальной работы^97.

В соответствии же с задачей нашей статьи, следует констатировать только то, что романтическая идея синтеза искусств обусловливалась у Блока художественной практикой, которая является прямым выражением его концепции мира и человека. Потому связь Блока с искусством и эстетикой Рихарда Вагнера есть одновременно связь генетическая и связь типологическая: художественное чувство и мировоззрение поэта влекло его к искусству немецкого художника, а искусство и эстетические теории последнего прочно входили в «творческий актив» Александра Блока.

Мы говорили уже о синтезе различных видов искусства и о синтезе искусств внутри одного из его видов, а также о том, что один путь синтеза естественно предполагает возникновение второго пути. В самом деле, в произведениях Вагнера мы не только встречаемся с синтезом отдельных видов искусства, важно и то, что при создании литературного текста своих музыкальных драм Вагнер, по его словам, был тем поэтом, «который предвидит момент музыкального выражения»98. В той же степени, в какой у Вагнера музыка стремится к определенности и ясности слова (лейтмотивы), слово стремится к музыкальной выразительности. Укажем только на обилие шипящих в партии Миме (сцена ковки меча) в «Кольце Нибелунга» и на обилие сонорных, звучность рифмы и чистую музыкальность стиха в последнем монологе Изольды («Тристан и Изольда»). Но ведь и у Блока, как мы видели, смыслообразующая музыкальность поэтической речи приводит в «Розе и Кресте» к лейтмотивному строению текста и «предвидению музыкального выражения» всей драмы.

Налицо, таким образом, единство не только абстрактно-теоретической, но прежде всего практической эстетики обоих художников. И не удивительно, что мы здесь наблюдаем «встречное» движение: композитора – к слову, поэта – к музыке. Опираясь на Девятую симфонию Бетховена, Вагнер утверждает, что «там, где бессильна музыка, вступает слово»… Слово выше звука»99. А Блок, находясь под сильным впечатлением только что прослушанной в Бад-Наугейме музыки Вагнера, приходит к тому выводу, что «дойдя до предела своего, поэзия, вероятно, утонет в музыке»100. И эта тяга великого музыканта и великого поэта к «смежному» для них искусству – безусловно, романтического свойства.

Между тем, вызванные искусством Вагнера блоковские размышления о музыке важны не только с эстетической точки зрения, не менее важны они с точки зрения сложившейся у Блока концепции мира, которая определяла и характер его художественного творчества, и отношение поэта к явлениям литературы и искусства, и его социальные взгляды. Здесь нам придется прокомментировать довольно объемную запись Блока, раскрывающую, как нам представляется, смысл его важнейшего «символа-категории» (Д. Е. Максимов), категории «музыки».

Музыка потому самое совершенное из искусств, что она наиболее выражает и отражает замысел Зодчего. Ее нематериальные, бесконечно малые атомы – суть вертящиеся вокруг центра точки. Оттого каждый оркестровый момент есть изображение системы звездных систем – во всем ее мгновенном многообразии и текучести. «Настоящего» в музыке нет, она всего яснее доказывает, что настоящее вообще есть только условный термин для определения границы (несуществующей, фиктивной) между прошедшим и будущим. Музыкальный атом есть самый совершенный – и единственный реально существующий, ибо – творческий.

Музыка творит мир. Она есть духовное тело мира – мысль (текучая) мира («Сон – мечта, в мечте – мысли, мысли родятся из знанья» (цитата из вагнеровского «Зигфрида»; см. комментарий в А. Блок. «Записные книжки». – С. 549. -С.Б.)). Слушать музыку можно только закрывая глаза и лицо (превратившись в ухо и нос), т. е. устроив ночное безмолвие и мрак – условия «предмирные». В эти условия ночного небытия начинает втекать и принимать свои формы – становится космосом – дотоле бесформенный и небывший хаос.

Позиция исчерпаема (хотя еще долго способна развиваться, не сделано и сотой доли), так как ее атомы несовершенны – менее подвижны. Дойдя до предела своего, позиция, вероятно, утонет в музыке.

Музыка предшествует всему, что обусловливает. Чем более совершенствуется мой аппарат, тем более я разборчив – и, в конце концов, я должен оглохнуть вовсе ко всему, что не сопровождается музыкой (такова современная жизнь, политика и тому подобное)101.

В этом наскоро внесенном в записную книжку рассуждении очевидно, что, во-первых, «музыка» понимается одновременно и как реальное звучание (например, оркестровое), и как выражение сущности и смысла жизни и мироздания; что, во-вторых, возможность столь широкого толкования «музыки» обусловливается самой природой музыки как вида искусства, ее абсолютной динамической непрерывностью, а это вполне согласно всему мироустройству: в «системе звездных систем» постулирование любой закономерности немыслимо вне сплошного и непрерывного движения; и что, в-третъих, динамическая непрерывность и осмысленность жизни соотносится у Блока с актом творчества: «Музыка творит мир». На этом положении следует остановиться.

Естественно, что Блок, постоянно ощущавший в себе энергию творчества, не мог и не считал нужным в своей концепции мира абстрагироваться от этого ощущения. Ведь он не был спекулятивным философом и не создавал никакой рассудочной системы мира. Напротив, исходя из синтетической, рационально-чувственной, как он считал, природы человека, Блок стремился к осознанию синтетической и целостной картины мира. Причем, именно этот элемент чувственного восприятия вполне соответствовал его философской поэзии и в равной мере ограждал его от какой-либо абстрактной идеалистической философской системы, «так как идеализм, конечно, не знает действительной чувственной деятельности как таковой»102.

Заметим сразу же, что буквально то же можно сказать и о мировоззрении Вагнера, который даже проблему общего и единичного, т. е. «основной вопрос действительности в ее диалектическом понимании» также решал не столько отвлеченно философски, сколько художественно^103. В трактате «Искусство и Революция» философия и искусство резко противопоставлены, и предпочтение решительно отдается искусству: «Там, где сейчас государственный муж // и философ бессильны, – // Снова вступает в свои права художник», – читаем мы в эпиграфе к этой работе^104. Синтетическая, рационально-чувственная природа искусства более всего, по Вагнеру, соответствует гармоническому человеку, «человеку-артисту» и более всего соответствует истинному познанию мира. Вместе с тем, искусство Вагнера предельно насыщено философской мыслью. Так что вполне естественно, что внимательный слушатель «Кольца Нибелунга» мог воскликнуть: «Вот когда мне был преподан подлинный предмет философии!»105.

Вернемся, однако, к блоковской концепции музыки и проблеме творчества. Итак, динамическая непрерывность и осмысленность музыки и вообще мироздания соотносятся Блоком с творческим актом, так что поэт говорит даже о «замысле Зодчего», который выражается и отражается в музыке. Налицо простое генетическое рассуждение: «Зодчий» создал замысел (причина), этот замысел отразила музыка (следствие). Однако кто такой Зодчий и почему именно музыка способна выразить его замысел?

«Причиной» слышанной Блоком в Бад-Наугейме музыки был Вагнер, который написал эту музыку, а вовсе никакой не «Зодчий». Но Блок в своем рассуждении о музыке не упоминает имени немецкого композитора в качестве «Зодчего», а настойчиво говорит об отражении в музыке мировой сущности, о платоновском познании как воспоминании, об исполненном смыслом движении и динамической непрерывности, так что и все дискретные обозначения времени (например, «настоящее») оказываются только условностью. Словом, на самом деле Блок вполне агенетически говорит о музыке как таковой, т. е. о самодовлеющем творческом продукте (А. Ф. Лосев), и в рассуждении поэта о соотношении музыки и творчества причиной оказывается не деятельность композитора, а именно само уже свершившееся музыкальное звучание. А значит, и представление о Зодчем имеет своим исходным непосредственное восприятие музыки, «Зодчий», следовательно, есть гипостазирование и своеобразная персонификация творческого акта и вообще осмысленности мироздания.

Однако почему именно в музыке видит Блок самое совершенное искусство, способное наиболее неадекватно выразить мировую сущность? Нам представляется, что здесь есть две причины. Во-первых, музыкальное произведение прямее и непосредственнее, чем все другие искусства, обнаруживает динамическую непрерывность всякого творчества, что согласуется с категорией становления, одинаково распространяемой на сферу жизни и на сферу искусства. В работе «Диалектика творческого акта» А. Ф. Лосев пишет в этой связи: «Каждый момент времени или пространства в одно и тоже мгновение и появляется, и исчезает, чем и обеспечивается их сплошность, непрерывность и невозможность составить их из отдельных и дискретных точек. В творческой деятельности человека, несомненно, наличен этот момент становления, т. е. момент сплошной и непрерывной текучести»106. И хотя понятие творческого акта не сводится, как отмечает ученый, ни к самой по себе категории становления, ни к самой по себе категории движения, А. Ф. Лосев совершенно прав, ставя на первое место при исследовании творческого акта его динамическую непрерывность. Как видим, строгий диалектический анализ оказался вполне созвучным блоковским размышлениям о сущности музыки и о процессе творчества. Любопытно даже терминологическое совпадение: и Блок, и Лосев подчеркивают «текучесть» происходящего.

Во-вторых, музыка как непосредственная реализация творческого начала была определяющим фактором в творчестве самого Блока. В декабре 1906 года поэт сделал большую выписку из «Происхождения трагедии» Ницше^107, где, в частности, были строки: «Шиллер описывает процесс своего творчества: состояние, предшествующее акту творчества, не ряд проходящих образов и мыслей, а музыкальное настроение. Когда проходит известное музыкальное настроение духа, является уже поэтическая идея /…/. Тождество лирического поэта с музыкантом»108. Этот взгляд в полную меру отвечал художественному чувству самого Блока. «С раннего детства, – писал поэт в автобиографии, – я помню постоянно набегавшие на меня лирические волны, еле связанные еще с чьим-либо именем» (VII, 12–13). Эти «лирические волны», есть, конечно, не что иное, как «музыкальное настроение духа». Причем, как уже мы имели случай убедиться, «лирические волны» или «музыкальное настроение духа» реализовалось в музыке блоковского стиха и музыкальных принципах развития действия в драматургии Блока. Более того, музыкальное развитие оказывается одной из важнейших особенностей блоковской прозы. Интересно, что исследователи творчества Блока склонны сближать его статьи не только с поэзией^109, но и с музыкой: говорится и об объединяющих творчество Блока «лейтмотивах в тексте» его разных произведений^110, и о «лейтмотивном эпитете цивилизации»111. Что же касается «музыки», то по наблюдениям Д. М. Поцепни, это слово «постоянно включается (Блоком – С.Б.) в образные контексты, где лексические связи, характерные для прямого значения слова, ощутимо воссоздают образ музыки – звучания»112.

Итак, музыка приобретает в блоковской концепции мира универсальное значение потому, что этот вид искусства наиболее непосредственно отражает творческий акт, его динамическую непрерывность («текучесть»), и взгляд этот основан у Блока не на каких-либо абстрактных дефинициях, а на живом чувстве художника. Далее, поскольку мировоззрение Блока складывалось не как мировоззрение спекулятивно мыслящего философа, а как мировоззрение рационально-чувственно, «синтетически» воспринимающего мир поэта, принцип творчества становится у него определяющим не только в сфере эстетики, но также в сферах онтологической и социальной. Все это сближает Блока с иенскими романтиками. «Позиция романтиков, покамест они становились романтиками, – пишет Н. Я. Берковский, – всюду одна и та же: творимая жизнь – в природе, в истории, в обществе, в культуре, в индивидуальном человеке. Творимая жизнь – в ней первоосновной импульс к эстетике и стилю романтиков, к их картине мира»113.

В самом деле, и Блок, и Вагнер, и иенские романтики, а в свое время и стоики, распространяя принцип творчества на все мироздание, ставили знак равенства между созиданием и творчеством. А. Ф. Лосев говорит по этому поводу, что «созидательный акт можно понимать как творческий акт, но для этого необходимо привносить в него еще другие моменты, кроме одного только созидания»114. Вот этим дополнительным моментом в мировоззрении Блока являлось не какое-либо рассуждение или понятие, а именно живое чувство художника, не только глубоко сопереживающего музыку или живопись, но и сознающего смыслообразующую роль музыки и живописной образности в собственном поэтическом творчестве. Ведь и романтический «культ музыки», и осуществление синтеза музыки и поэзии на основе сценического действия в творчестве Вагнера, – все это явление одного порядка. Исходя из сознания органичной, рационально-чувственной природы человека, романтики в конечном итоге приходили к абсолютизации творческого начала в мире; блоковская «музыка» и как «символ– категория», и как динамика реального звучания стиха (эти две сферы у Блока взаимообусловлены) и есть художественная, т. е. синтетическая, рационально– чувственная конкретизация абстрактно-логического понятия «творчество».

Все те «грани» или «аспекты» «смыслового комплекса «музыка», которые перечисляет в своей книге Д. М. Поцепня^115, глубоко взаимосвязаны и вполне сводимы к творческому акту как таковому: «музыка – дух цельности и гармонии» – и «цельность», и «гармония» принципиально исключают всякую дискретность и, следовательно, сопричастны абсолютному движению и «текучести», т. е. в романтической концепции – творчеству; «музыка – творческий дух и движущее начало жизни» – здесь комментарии не нужны; «музыка – волевое, организующее начало» – организующее, следовательно, созидающее и, по Блоку, как мы видели, творческое; «Музыка – живительная сила» – естественно, что в романтической концепции мира творческая сила – единственное, что дает жизнь мирозданию (отсюда и отмечаемые исследователем ассоциативные образы воды и влаги); «музыка – природная стихия» – мы уже говорили о том, что отождествление у романтиков творчества с категорией созидания распространяет первое на человеческую деятельность и на природу одновременно; «Музыка – духовное начало мировой жизни» – т. е. исполненное смысла творческое начало жизни.

Все эти «грани смыслового комплекса» легко можно было бы умножить или сократить, поскольку, не только «музыка», но и всякое вообще слово в зависимости от контекста обладает бесконечным количеством смысловых оттенков. Потому любая лингвистическая классификация, основанная на дискретном принципе описания материала, остается в известной мере необязательной и условной. Блоковская «музыка» в логико-семантическом отношении неисчерпаема уже потому, что включает в себя элемент чувственного, художественного восприятия и познания мира. Ее природа раскрывается, как мы видели, не только даже в языковом контексте, но и в сфере смыслообразующего звучания поэтической речи, а этого уже ни в каком словаре не опишешь.

Между тем, установка на целостное восприятие блоковского творчества (Д. Е. Максимов, Д. М. Поцепня и др.) нам представляется единственно правильной. Блок обладал чрезвычайно развитым художественно-философским мышлением и был принципиально чужд дискурсивному, абстрактному логисцированию. Потому всякая попытка противопоставления какой-то сугубо рассудочной системы взглядов, будто бы свойственной Блоку, живой стихии его собственно художественного творчества заранее обречена на неудачу.

В статье «Концептуальный стиль и художественная целостность» С. В. Ломинадзе поднял важную и актуальную проблему соотношения мировоззрения Блока и стиля поэмы «Двенадцать» (Контекст, 1981. – М., 1982. – С. Мб-191). В основе блоковской концепции революции, считает автор статьи, лежит идея музыки. О том, что значит «музыка» в этом контексте, мы из статьи не узнаем, зато узнаем, что «не раз в ответственные моменты жизни иная идея «вещи», возникавшая в «голове», была «сердцу» Блока драгоценнее самой «вещи». Несоответствие же реальной «вещи» ее априорной идее, рано или поздно вскрывавшееся, оборачивалось личной драмой и трагедийными поворотами в творчестве» (с. 148). Этот неожиданный и в самом прямом смысле слова априорный (т. е. никак не базирующийся на исследовании жизни и творчества поэта) тезис приводит к такой авторской схеме:

В «голове» у Блока «сразу в готовом виде, как Афина в голове Зевса» возникла «концепция революции как торжества духа музыки» (с. 152). Но в самой поэме «Двенадцать», по наблюдениям С. В. Ломинадзе, доминируют диссонансы и ирония, а «возникновение иронии в «Двенадцати» (в «преломленном слове») – знак того, что концепция Блока в весьма важном пункте не выдержала, как говорится, проверки художественной практикой» (с. 190). Правда, здесь приходится оговориться, что «Блок не заметил своей иронии в поэме (потому и не извлек урока из собственного художественного опыта)» (с. 190), т. е., следует полагать, не только не ведал, что творил, но и не понял, что сделал. Появление в поэме Христа объясняется сугубо негативным образом: «Не заметив иронии, Блок чутьем художника (которое, видимо, действовало избирательно. – С.Б.) заметил-таки отсутствие «величавого рева» в нагнетаемых им «диссонансах». Возможно, тем и объясняется появление в поэме Христа, как образа, восполняющего его отсутствие», и через несколько строк увереннее: «но «величавого рева» в «диссонансах» не прозвучало, и Блок бросил на чашу весов «Иисуса Христа» (с. 190). Столь же негативно постулируется и вообще «художественный статус» «Двенадцати», исключительно как противоположность некоему абстрактному «музыковедению» Блока (с. 191).

Все это, конечно, никак не согласуется не только с блоковским подходом к своему произведению (поэт «не заметил» в поэме того, что Ломинадзе считает главным), не только с нашим непосредственным восприятием поэмы (на которое прежде всего и рассчитывал автор «Двенадцати»), априорная концепция С. В. Ломинадзе не согласуется вообще с аналитическим отношением к природе и характеру блоковского мышления, а следовательно, и к значению и функционированию слова в контексте творчества Александра Блока. Постоянно прилагая теорию М. Бахтина к поэзии Блока и постоянно полемизируя со статьей о «Двенадцати» Л. Долгополова (почему не с появившейся в следующем году его монографией о поэме?), С. В. Ломинадзе просто «не заметил», как подменил блоковский символ – однозначным логическим понятием. В результате этого некритического отношения к слову, «музыка» сразу же превратилась в абстрактнотеоретический и потому непонятный термин и, как следствие этого, возникло глобальное противопоставление «теории» и «художественной практики» в творчестве Блока. Подкрепить это противопоставление должна была наметившаяся в самом начале статьи аналогия между Блоком и Толстым как «художниками с сильно выраженной и крупно проявившейся теоретической ипостасью» (с. 146). Но опять же, если применительно к Толстому и можно говорить о «теоретической ипостаси», имея ввиду, конечно, его философско-религиозные или эстетические трактаты, то относительно Блока «теоретическая ипостась» приобретает иной, а именно – ярко выраженный художественно-философский характер.

И в поэзии, и в прозе Блока «идея» не существует в качестве рациональной логической однозначности, а только как «соединение чувственного образа смысла», т. е. в качестве символа^116. Понятно, что этот глубокий синтез рационального и чувственного, обнаруживаемый и в художественном творчестве, и в эстетике Блока, основывался на его представлении о природной целостности человека, в котором «рациональное» и «чувственное» начала не только одинаково ценностны, но принципиально едины. Взгляд этот, как мы уже говорили, романтического свойства, он был в одинаковой степени свойственен и Блоку, и Вагнеру. Поэтому, в соответствии с темой статьи, нам необходимо еще определить значение символа в блоковском творчестве в связи с искусством Рихарда Вагнера.

Согласно определению А. Ф. Лосева, символ «есть такая образная конструкция, которая может указывать на любые области инобытия, и в том числе также на безграничные области». Вообще ученый считает, что «нулевая образность в поэзии – это один, крайний предел. Другой крайний предел – это бесконечная символика, которая /…/ оказывается еще более богатой, когда символ становится мифом»117. Нам, однако, представляется, что живописная образность, которую имеет здесь ввиду А. Ф. Лосев, не исчерпывает понятие символа. Мы говорили уже о смыслообразующем характере музыки вообще и музыки стиха в частности. В творчестве Вагнера музыкальная мелодия оказывается в высшей степени насыщенной художественно-философским смыслом. Сам А. Ф. Лосев в философско-эстетическом анализе «Кольца Нибелунга» говорит не только о литературном тексте, но, конечно, и о самой музыке вагнеровского произведения. И когда ученый пишет, что «оркестр комментирует самозамкнутость Эрды после насильственного дифференцирования ее как веления судьбы» или параллельно с цитируемым литературным текстом музыкальной драмы помещает ремарки: «Лейтмотив гибели богов», «Лейтмотив договора» и пр.118, становится совершенно понятна поэтически-смысловая и – в общем контексте «Кольца Нибелунга» – именно символическая природа вагнеровских лейтмотивов. С другой стороны, смыслообразующая музыкальность поэтической речи также не формальна; она указывает на художественную идею произведения, может составлять и его композиционную основу. Иными словами, беря за основу рассуждения «слово как живописный образ», мы приходим к символу как «образной конструкции», беря за исходное слово как звучание, мы приходим к «звучащему смыслу», который вполне способен быть и смыслом символическим. Потому вагнеровская музыкальная символика (лейтмотивы) необходимо соответствует символу и мифу литературного текста музыкальной драмы, а музыка поэтической речи становится смыслообразующим началом в поэзии Блока и композиционным принципом в его драматургии. Связь поэтики Блока и Вагнера, таким образом, очевидна и с точки зрения музыкальности, и с точки зрения художественной символики. Характерно, как писал Блок в своем предисловии к «Возмездию»: «Вся поэма должна сопровождаться определенным лейтмотивом «возмездия»; этот лейтмотив есть мазурка…» (III, 229). Лейтмотив, таким образом, – и в структурных принципах поэмы, и в звучании ее стиха, и он же одновременно указывает на вполне определенную область своего инобытия, на Возмездие, т. е. приобретает значение художественного символа.

Вряд ли имеет смысл перечислять здесь все случаи заимствования вагнеровской символики в творчестве русского поэта. Такое перечисление лишний раз только подтвердит то, с чего мы начали эту статью: в истории мировой культуры Вагнер Блоку был близок. Для примера укажем лишь на одно, но принципиально важное использование вагнеровского символа в творчестве Блока. В «Кольце Нибелунга» меч – Нотунг – это символ творческой активности, преобразовывающего мир действия, символ подвига. С помощью Нотунга бесстрашный Зигфрид уничтожает зло, персонифицированное в драконе Фафнере, с помощью Нотунга он разбивает копье верховного бога Вотана и утверждает этим свою любовь к Брунгильде.

Если для А. Белого, например, эта вагнеровская символика была чужда, так что он даже писал о «дубоватом Зигфриде, размахивающем на сцене картонным мечом и глупо дудящем в загнутый рог», противопоставляя ему ницшевского Заратустру^119, то для Блока, например, эти символы Вагнера близки и значительны. Меч связывает Блок с любовью и подвигом в докладе «О современном состоянии русского символизма» (1910). Здесь же «золотой меч» противопоставлен «скрипкам», которые хвалят «лиловый сумрак». По Блоку, «подвиг мужественности» – основа подлинного творчества, и потому, «когда гаснет золотой меч, /…/ происходит смешение миров, и в глухую полночь искусства художник сходит с ума и гибнет» (V, 434). «Или гибель в покорности, или подвиг мужественности, – заключает Блок. – Золотой меч был дан для того, чтобы разить» (V, 455). Генетически связанный с именем Вагнера символ меча положен также в основу пролога к поэме «Возмездие»:

Так Зигфрид правит меч над горном:

То в красный уголь обратит,

То быстро в воду погрузит —

И зашипит, и станет черным

Любимцу вверенный клинок…

Удар – он блещет, Нотунг верный,

И Миме, карлик лицемерный,

В смятеньи падает у ног!

Кто меч скует? – Не знавший страха.

А я беспомощен и слаб,

Как все, как вы, – лишь умный раб,

Из глины созданный и праха, —

И мир – он страшен для меня.

Герой уж не разит свободно, —

Его рука – в руке народной,

Стоит над миром столб огня,

И в каждом сердце, в мысли каждой —

Свой произвол и свой закон…

Над всей Европою дракон,

Разинув пасть, томится жаждой…

Кто нанесет ему удар?..

(III, 301)

Весь этот отрывок насыщен символикой «Кольца Нибелунга». Важнейшие проблемы современной жизни, поставленные Блоком в «Возмездии», решались поэтом в своеобразном творческом содружестве с Рихардом Вагнером. В использовании здесь символа меча сказалась и самая главная общность обоих художников: выдвижение на первый план творческого, преобразующего начала мира, т. е. того, что составляет саму сущность романтизма. Романтизм, по Блоку, есть «жадное стремление жить удесятеренной жизнью; стремление создать такую жизнь» (VI, 367).

Еще об иенских романтиках Н. Я. Берковский с полным основанием писал: «Связь с идеей творчества как с универсальнейшей из всех идей указывает и на внутреннюю связь романтиков с революцией, независимо от того, что они сами могли думать и утверждать по этому поводу. Идея творчества имела свои вековые традиции и связи, но романтики впервые для себя освоили его и превратили в свое духовное достояние через революцию, которой они были живыми свидетелями»120. Рихард Вагнер всем своим жизненным и художественным творчеством уже прямо призывал к уничтожению раздробленной и лживой индивидуалистической цивилизации. Александр Блок увидел начало преображения жизни в Октябрьской революции и приветствовал то будущее, которое должно было, по его мысли, создать новый мир и нового человека, человека– артиста, творчески активную, гармоничную и согласную своему высшему предназначению личность. Вот почему, по Блоку, «романтизм есть дух, который струится под всякой застывающей формой и в конце концов взрывает ее» (VI, 367). Вот почему в своем предисловии к трактату Вагнера «Искусство и Революция» Блок писал: «Вагнер все так же жив и все так же нов; когда начинает звучать в воздухе Революция, звучит ответно и Искусство Вагнера; его творения все равно рано или поздно услышат и поймут; творения эти пойдут не на развлечение, а на пользу людям; ибо искусство, столь «отдаленное от жизни» (и потому – любезное сердцу иных), в наши дни ведет непосредственно к практике, к делу; только задания его шире и глубже заданий «реальной политики» и потому труднее воплощаются в жизни» (VI, 24).

ГРАФИКИ МЕЛОДИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ СТИХА

№ 1 (А. С. Пушкин. «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит…»)

№ 2 (Е G. Lorca. Memento)

№ 3 (W. Blake. Song)

№ 4 («Добрый реет шелест…»)

№ 5 («En Avila del Rio…»)

№ 6 (M. Ю. Лермонтов. «И скучно, и грустно, и некому руку подать…»)

№ 7 (М. Ю. Лермонтов. Утес)

№ 8 (Т. Г. Шевченко. «Не тополю високую…»)

№ 9. (А. А. Блок. Песня Гаэтана)

№ 10 (К. М. Симонов. «Жди меня, и я вернусь…»)

№ 11 (Д. Дебеляков. «Помнишь ли, помнишь ли тихий двор…»)

№ 12 (S. Т. Coleridge. Phantom)

№ 13 (Е. Diego. «Entristecen las telas escagidas…»)

№ 14 (Леся Украинка. «Ви щасливц пречистн зорь.»)

№ 15 (Ф. И. Тютчев. «Восток белел. Ладья катилась…»)

№ 16 (Ф. И. Тютчев. «Певучесть есть в морских волнах…»)

№ 17 (Ф. И. Тютчев. «Певучесть есть в морских волнах…» 4– я строфа)

№ 18 (Ф. И. Тютчев. «Как медлит путника вниманье…»)

№ 19 (E. Byron. «As o’er the cold sepulchral stone…»)

№ 20 (M. Ю. Лермонтов. «Нет! – я не требую вниманья…»)

№ 21 (М. Ю. Лермонтов. «Как одинокая гробница…»)

№ 22 (Андрей Белый. Мотылек. 1-й вариант)

№ 23 (Андрей Белый. Мотылек. 2– й вариант)

№ 24 (В. В. Маяковский. Прощанье. Традиционная запись)

№ 25 (В. В. Маяковский. Прощанье. Авторская запись)

№ 26 (А. С. Пушкин. Медный всадник)

№ 27 (А. Блок. Двенадцать)

№ 28 (А. Блок. Двенадцать. Финал)

Примечания

1 Блок А. А. Собр. соч.: В 8-ми т. – М. – Л., 1962. – Т. VI. – С. 24. (В дальнейшем ссылки на это издание приводятся в тексте).

2 Бекетова М. А. Александр Блок. Биографический очерк. – 2-е изд. – Л.: Academia, 1930.-С. 132.

3 Блок А. А. Записные книжки 1901–1920. – М.: Худож. лит., 1965. – С. 150.

4 Там же. – Забегая вперед, отметим, что в той же степени, в какой поэт обнаруживал тягу к музыке, композитор Вагнер стремился к четкости и определенности слова, что и составляет суть его «оперной реформы». В набросках к «Искусству и Революции» (1849) читаем: «Там, где бессильна музыка, вступает слово… Слово выше звука» (Вагнер Р. Избранные статьи. – М.: Музиздат: 1935. – С. 78).

8 Блок А. А. Записные книжки. – С. 287.

6 Лосев А. Ф. Исторический смысл эстетического мировоззрения Рихарда Вагнера // Вагнер Р. Избранные работы. – М.: Искусство, 1978. – С. 18.

7 Вопросы эстетики. – М, 1968. – Вып. 8. – С. 103–104.

8 Толстой Л. Я Собр. соч.: В 20-ти т. – М.: Худож. лит., 1964. – Т. 15. – С. 116 – 117, 198, 155,170.

9 Ницше Ф. Сумерки кумиров. – М., 1902. – С. 38.

10 Толстой Л. Я. Собр. соч.: В 20– ти т. Т. 15. – С. 166.

11 Ницше Ф. Вагнерианский вопрос. (Проблема). – К., 1899. – С. 21.

12 Там же. – С. 11.

13 Стравинский И. Ф. Статьи и материалы. – М: Советский композитор, 1973. – С. 38–39.

14 Вагнер Р. Письма. Дневники. Обращение к друзьям. – М., 1911. – Т. IV. – С. 350.

15 Манн Т Собр. соч.: В. 10-ти т. – М.: Худож. лит., 1961. – Т. 10. – С. 123.

16 Вагнер Р. Письма. Дневники. Обращение к друзьям. – Т. IV. – С. 313–314.

17 Вагнер Р. Избранные работы. – С. 492.

18 Вагнер Р. Письма. Дневники. Обращение к друзьям. – Т. IV-$5. 180.

19 Вопросы эстетики. – М, 1968. – Вып. 8. – С. 194.

20 О роли любовного напитка в «Тристане и Изольде» хорошо сказал А. Ф. Лосев: «В нем выражено общечеловеческое, неизбывное, никакими силами не уничтожимое стремление вечно любить, вечно жить и вечно творить в любви и в жизни» (Вагнер Р. Избранные работы. – С. 47).

21 Вагнер Р. Избранные работы. – С. 34.

22 Вагнер Р. Письма. Дневники. Обращение к друзьям. – Т. IV. – С. 173.

23 Там же.

24 Друскин М. С. Зарубежная музыкальная культура второй половины XIX в. – М., 1964. -С. 38.

25 Вагнер Р. Статьи и материалы. – М.: Музыка, 1974. – С. 44–45.

26 Там же-С. 65.

27 Вагнер Р Письма. Дневники. Обращение к друзьям. – Т. IV-$5. 172 – 173. Замечательно почти дословное совпадение этих слов с положениями В. С. Соловьева из его – высоко ценимой Блоком – статьи «Смысл любви». Ср. также соответствующее место из «Критики отвлеченных начал» (Соловьев В. С. Собр. соч. – М., 1901–1907. – Т. П. – С. 36).

28 Манн Т Собр. соч. – Т. 10. – С. ПО.

29 Там же.-С. 123.

30 См.: БэланД. Я, Рихард Вагнер… – Бухарест, б. г. – С. 191.

31 Ницше Ф. Вагнерианский вопрос. (Проблема). – К., 1899. – С. 8.

32 Там же – С. 10.

33 Цитируется по кн.: Лиштанберже А. Философия Ницше. – СПб., 1906. – С. 11.

34 Там же – С. 11.

35 Берковский Н.Я. Романтизм в Германии. – Л.: Худож. лит., 1973. – С. 23.

36 См.: Лосев А. Ф. История античной эстетики. Аристотель и поздняя классика. – М.: Искусство, 1975.-Ч. 1.

37 Кант И. Сочинения: В 6-ти т. – М.: Мысль, 1964. – Т. 3. – С. 123–124,155.

38 Вагнер Р. Опера и драма. – М., 1906. – С. 146, 227.

39 Там же. – С. 153. См. также: Вагнер Р. Избранные работы. – С. 413.

40 Вагнер Р. Письма. Дневники. Обращение к друзьям. – Т. IV-$5. 101.

41 Шестаков В.П. Гармония как эстетическая категория. – М.: Наука, 1973. – С. 17.

42 Об этом подробнее см.: Бураго С. Б. Александр Блок. Очерк жизни и творчества. – К.: Дншро, 1981.-С. 206–219.

43 Об этическом пафосе в поэзии Бодлера см. статью и комментарии Н. И. Балашова в кн.: Бодлер Ш. Цветы зла. – М.: Наука, 1970.

44 См. например: Соловьев Б. И. Поэт и его подвиг. – М., 1965. – С. 514.

45 Там же-С. 516.

46 Манн Т Собрание соч. – Т. X. – С. 137–138.

47 Левик Б. В. Рихард Вагнер. – С. 395.

48 Там же.-С. 398.

49 Там же. – С. 399.

50 Кенигсберг А. К Рихард Вагнер. -2-е изд. – Л.: Музыка, 1972. – С. 111, ПО.

51 Вопросы эстетики. – М., 1968. – № 8. – С. 128.

52 Кенигсберг А. К Рихард Вагнер. – С. ПО.

53 Манн Т Собрание соч. – Т. X. – С. 172.

54 Вагнер Р. Парсифаль. Перелож. Р. Клейнмихеля. – М., 1898. – С. 10.

55 Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. Труды по языкознанию. – М.: Моск, ун-т, 1982. – С. 443.

56 Вагнер Р. Парсифаль. – С. 8.

57 Лиштанберже А. Рихард Вагнер как поэт и мыслитель. – М., 1905. – С. 301 и др.

58 Вагнер Р. Парсифаль. – С. 14.

59 Лиштанберже А. Рихард Вагнер как поэт и мыслитель. – С. 305.

60 Там же.-С. 303.

61 Вагнер Р. Парсифаль. – С. 10.

62 Там же.-С. 17.

63 Вагнер Р. Письма. Дневники. Обращение к друзьям. – Т. IV. – С. 366.

64 Мандее К Рихард Вагнер. – К., 1909. – С. 59–60.

65 Гегель ГВ. Ф. Эстетика: В 4– х т. – М.: Искусство, 1968. – Т. I. – С. 34.

66 Гегель. Сочинения. – М., 1958. – Т. XIV. Лекции по эстетике. – С. 13.

67 Антология мировой философии: В 4– х т. – М.: Мысль, 1971. – Т. 3. – С. 694.

68 Берковский Н.Я. Романтизм в Германии. – Л.: Худож. лит., 1973. – С. 23.

69 Шеллинг Ф.-В. Философия искусства. – М.: Мысль, 1966. – С. 109.

70 Там же.-С. 93.

71 Берковский Я.Я. Романтизм в Германии. – С. 37.

72 Цитируется по кн.: Ванслов В. В. Эстетика романтизма. – М.: Искусство, 1966. – С. 295.

73 См.: Литературная теория немецкого романтизма ⁄ Под ред. Н. Я. Берковского – Л., 1934.-С. 85.

74 Там же.

75 Вагнер Р. Избранные работы. – М.: Искусство, 1978. – С. 269.

76 См.: Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. – С. 427.

77 Манн Т Собрание соч. – Т. X. – С. 123.

78 Блок и музыка: Сб. статей. – М – Л., 1972. – С. 14.

79 Бекетова М.А. Александр Блок. – Л., 1930. – С. 132.

80 Вагнер ведет этимологию этого имени от арабского «Фаль-парси», что означает «простой-чистый». См.: Лиштанберже А. Рихард Вагнер как поэт и мыслитель. – С. 307; Таберио Н. Парсифаль. Историческое происхождение сказаний о Парсифале, содержание и краткий музыкальный обзор драмы-мистерии этого же названия Р. Вагнера. – СПб., 1914.-С. 40.

81 Лиштанберже А. Рихард Вагнер как поэт и мыслитель. – С. 146.

82 Там же. См. также: Вагнер Р. Опера и драма. – М., 1906. – С. 32.

83 Свидетели Мейерхольдовской постановки «Балаганчика» отмечали, что музыка к драме, написанная М. А. Кузминым, была «обаятельная, вводящая в очарованный круг» (Блок и музыка. Хроника. Нотография. Библиография ⁄ Сост. Т. Хопрова и М. Дунаевский. – Л., 1980. – С. 63). Это в самом деле талантливая и изящная музыка. Но в ней отразился только поверхностный план пьесы, она как-то все сгладила, увела зрителя от трагического подтекста. «Флейта Пьеро» наигрывает в финале «Балаганчика» присутствовавший еще во «Вступлении» мотив, красивый, но выдержанный в ключе «Вальса масок» и других номеров (см. там же. – С. 199–204). Так что музыка Кузмина, да и вся блестящая постановка В. Э. Мейерхольда во многом содействовали тому, что Блок в письме к А. Белому мог отозваться о «Балаганчике» как о «ничтожной декадентской пьеске не без изящества» (VIII, 199). Между тем, вдумчивое прочтение текста приводит к иным выводам, мимо которых в пылу своей литературной полемики прошел А. Белый (см. содержательный разбор произведения в кн.: Родина Т.М. Блок и русский театр начала XX века. – М., 1972. – С. 127–149). Скорее всего, категорический отказ Блока ставить у Мейерхольда «Песню Судьбы» вызван именно блестящей постановкой «Балаганчика», а конкретное указание на подлинную народность песни Коробейника в драме 1908 года вызвано талантливой и изящной музыкой М. А. Кузмина.

84 Подр. о символике цвета в «Песне Судьбы» и лирике Блока см.: Бураго С.Б. Александр Блок. Очерк жизни и творчества. – С. 104–105,123 и др.

85 См.: Мандее К. Рихард Вагнер. – С. 59–61.

86 Блок и музыка: Сб. статей. – М – Л.: Сов. композитор, 1972. – С. 8– 57.

87 Блок А. А. Записные книжки. – С. 287.

88 Там же. – С. 286.

89 Вагнер Р. Избранные работы. – С. 345.

90 Метрику этого стихотворения можно было бы записать и так:

_/_ _ | _/_ _ | _/_

_/_ _ | _/_ _ | _/_

Но появившийся здесь «трехкратный дактиль» в своей последней стопе мало понятен: усеченная стопа бросается в глаза своей недостаточностью и ущербностью: в трехсложном размере недостает сразу двух слогов (что такое в таком случае трехсложность?) Ведь песня Гаэтана абсолютно лишена какой-либо звуковой недостаточности или ущербности, кроме того, в ней очевидна прочная взаимосвязь всех без исключения входящих в нее стихов. А этот, принятый во имя формального единообразия, безликий дактиль скрыл бы реальную метрическую связь приводимой строфы с началом песни Гаэтана.

91 Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. – С. 417.

92 Это разрушение симметрии стихийностью и постулирование гармонического начала мира составляет также основу «Двенадцати», что проявляется и на строфическом, и на композиционном уровнях поэмы. (См.: Бураго С. Б. Александр Блок. – С. 207 и др.).

93 Уровень фонетической звучности поэтического текста вполне поддается самому строгому обоснованию, выражающемуся даже графически, о чем мы подробно говорим в специальной работе, которая сейчас готовится к печати. А пока нужно полагаться на «поэтическое чутье» читателя.

94 Это подчеркнутое Блоком «мой», как и «мой Шекспир» в той же записи, имеет смысл явного противопоставления своего понимания творчества художника и общепринятых о нем мнений. Среди литературного окружения поэта велись дискуссии о будущем театра и о значении творчества Вагнера. Блок оказался единственным, кому Вагнер был по-настоящему близок. См. об этом в статье: Бураго С. Б. До проблеми «Блок i театр» // Радянське лпературознавство. – 1972 – № 11. – С. 75–80.

95 Мы исходим из того очевидного факта, что «музыкальное мышление не является прерогативой композитора или музыкального профессионала вообще, но присуще в принципе всем» (Арановский М. Г. Мышление, язык, семантка//Проблемы музыкального мышления. – М., 1974. – С. 91). Но поскольку, и это тоже очевидно, «Музыкальное мышление предстает прежде всего как особый вид продуктивного, творческого мышления, требующего соответствующих способностей» (там же. – С. 90), нам следует констатировать необыча но тонкую, вероятно, наследственную (от отца) внутреннюю музыкальность Блока, проявившуюся не в вокале или инструментальном исполнительстве, а в обостренной музыкальной восприимчивости и – главное – в его литературном творчестве.

96 Блок А. А. Записные книжки. – С. 289 – 290.

97 Пока мы можем только сослаться на некоторые предварительные выводы, следующие из такого анализа, которые мы высказали в кн.: Александр Блок. Очерк жизни и творчества. – С. 206–219.

98 Вагнер Р. Письма. Дневники. Обращение к друзьям. – Т. IV. – С. 406.

99 Вагнер Р. Избранные статьи. – М.: Музиздат, 1935. – С. 78.

100 Блок А. А. Записные книжки. – С. 150.

101 Там же.-С. 150–151.

102 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – Т. 3. – С. 1. О «поэтической мысли» Блока в этой связи неоднократно и убедительно писал Д. Е. Максимов (см. например: Максимов Д. Е. Поэзия и проза Ал. Блока. – Л., 1981. – С. 342 и след.). С его мнением солидаризуется Д. М. Поцепня, исследующая «словесное воплощение» «художественных идей» Блока (Поцепня Д. М. Проза А. Блока. – Л., 1976. – С. 15).

103 Лосев А. Ф. Проблема Рихарда Вагнера в прошлом и настоящем // Вопросы эстетики. – № 8. – М., 1968. – С. 153, 156.

104 Вагнер Р. Избранные работы. – С. 107.

105 Лосев А. Ф. История философии как школа мысли // Коммунист. – 1981. – № 11. – С. 63.

106 Контекст – 1981. Литературно-теоретические исследования. – М, 1982. – С. 49.

107 В пору написания этой работы Ф. Ницше считал себя соратником Вагнера, книга «Рождение трагедии из духа музыки» есть вообще результат бесед Ницше и Вагнера в Трибшене (См.: БэланДж. Я, Рихард Вагнер… – Бухарест, б. г. – С. 191). Однако впоследствии, как известно, этот философ отрекся и от Вагнера, и от своей книги. Блоку поздний Ницше был абсолютно чужд.

108 Блок Л. Записные книжки. – С. 79.

109 См. например: Максимов Д.Е. Поэзия и проза Ал. Блока. – С. 351.

100 Там же.-С. 343.

111 ПоцепняД.М. Проза А. Блока. – С. 134.

112 Там же.-С. 129–130.

113 Берковский Н.Я. Романтизм в Германии. – С. 25.

114 Контекст – 1981-С. 52.

115 Поцепня Д. М. Проза Блока. – С. 19–68.

116 Гегель. Эстетика: В 4– х т. – М, 1969. – Т. 4. – С. 18.

117 Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. – С. 443.

118 Вопросы эстетики. – М., 1968. – № 8. – С. 168–169.

119 Белый А. Арабески. – М., 1911. – С. 23.

120 Берковский Н.Я. Романтизм в Германии. – С. 25.

Страница русской жизни (Александр Блок и Леонид Семенов)[8]

В канун нового, 1912 года Блок отметил у себя: «Иметь ввиду многое не записанное здесь (и во всем дневнике), что не выговаривается – пока. О Л. Семенове, о гневе на него находящем (был здесь весной). О Маше Добролюбовой. Главари революции слушали ее беспрекословно, будь она иначе и не погибни, – ход русской революции мог бы быть иной» (VII, 115)1.

Запись эта значительна. Она не только наталкивает на исследование сферы общения поэта, но и выражает, как мы дальше увидим, отношение Блока к важнейшей проблеме, проблеме взаимодействия искусства и жизни.

Знакомство Блока и Семенова относится к 1902 году^2, ко времени их учебы в университете. Леонид Семенов уже в то время был человеком, обладающим яркой индивидуальностью. По воспоминаниям Е. П. Иванова, «Это был пылкий, стройный юноша, с курчавой головой, с острым как нож лицом и с шеей несколько удлиненной, просящейся на плаху. Героичен он был до позирования, напрашивающегося на карикатуру. Лицо его было мне уже раньше знакомо по концертам и театрам, где он часто бывал. Издали он казался мне идеально красивым… Был он популярен в университете не только как поэт, но как передовой товарищ, и даже избран был в старшины факультета вместе с известным ныне Ивановым– Разумником»3.

Блок и Семенов посещали в университете кружок поэтов под руководством Б. И. Никольского. Участники кружка выпустили в свет свой сборник, где помещено было пять стихотворений А. Блока и восемь стихотворений Л. Семенова^4. Оба они «вышли вместе». Во многом общими были условия их домашнего воспитания и их сфера общения. Естественно, что в юности Блок и Семенов могли стать и стали близкими приятелями. Не случайно письмо к Андрею Белому от 20 ноября 1903 г. Блок заканчивает шутливым стихотворением, во второй строфе которого мы встречаем упоминание о Л. Д. Семенове:

Мы Семенова с Смирновым

И с Кондратьевым найдем!5

О близком знакомстве Блока с Семеновым свидетельствует в своих воспоминаниях А. Белый^6. Е. П. Иванов так писал о встрече Семенова и Блока в редакции «Нового пути» 6 марта 1903 года: «Я любовался на этих обоих курчавых юношей. Блок говорил немного, постоянно куря и кивая через «покуры», соглашаясь с тем или другим мнением – «Ну – да». «Пожалуй, что», «Очень хорошо», или «да не очень» – при возражении»7.

Впоследствии Блок и Семенов несколько разошлись. Причиной этого Е. П. Иванов считает присущую юному Семенову необычайную самоуверенность^8. Эту же черту характера Семенова отмечают и другие мемуаристы^9. О тогдашнем презрении к определенным слоям студенчества «с высоты своей начитанности Кантом и другими философами», подводя итог прожитому, с горечью говорил и сам Л. Семенов («Дневник»)10.

Но вряд ли эта особенность характера молодого поэта оказалась решающей причиной расхождения с ним Блока. За нею скрывалось душевное одиночество человека. В письме к Белому от 13 октября 1903 года Блок писал: «…не всякий успеет зажечь свою лампадку. Потому что лампадка у каждого своя – и, увы! мы в этом еще глубоко, нескончаемо индивидуальны, да еще, чтобы «продолжить удовольствие», носим маски и масочки. К чему? Я говорю, например, про Семенова. Зачем он никогда не решится «плакать при чужих?» А может быть, и решится? Пусть поскорее зажигает свою лампадку» (VIII, 671). Через год с небольшим, а именно 9 января 1905 года, «лампадка» Леонида Семенова зажглась и зажглась очень ярко.

Между тем, до 1905 г., в пору тесной дружеской связи^11, их развитие шло параллельно: совместное участие в университетском Кружке поэтов, в сборнике стихотворений участников Кружка, встречи в редакции «Нового пути» и на квартире у Блоков, многие и долгие разговоры и споры, в результате – взаимное влияние, наконец, выход в свет сборников стихотворений в одном и том же 1905 году^12.

Разумеется, ретроспективный взгляд на творчество обоих поэтов «первым» должен признать Блока. Однако, размышляя о литературном даровании Л. Семенова, следует учесть, что его поэтическое творчество не имело столь блестящего развития, как у Блока по причине впоследствии наступившего сознательного отхода поэта от литературы. Ранние же его стихи дают полное право и основание сравнивать их с ранними стихами Александра Блока.

Вряд ли можно согласиться с Андреем Белым, утверждавшим: «Он (Семенов. – С.Б.) писал стихи, подражая Блоку»13. Блоковские «Стихи о Прекрасной Даме» – однострунны, мы не встретим здесь подчеркнутого тематического разнообразия. Естественно, что сборнику стихов Блока предпослано заглавие, собирающее в фокус все содержание книги.

Иное у Семенова. Разные разделы его «Собрания стихотворений» – это какие-то трудно между собой сочетающиеся напластования; единого названия сборнику дать просто нельзя. Если стихи раздела «Ожидания» могут еще напомнить по настроению Первый том блоковской лирики, то стихи «Бунтов» естественней было бы сравнивать со Вторым томом Блока, который в то время написан не был. Автору же «Стихов о Прекрасной Даме» были чужды оргические мотивы «Бунтов» Леонида Семенова. Маленький цикл Семенова «Гимны огню», написанный в 1903 году, может напомнить блоковские стихи 1907 года и мотивом крушения идеала, и темой «мига», и сознаваемой «гордостью падений» (ср. у Блока: «И гордость нового крещенья // Мне сердце обратила в лед»). Но, с другой стороны, если мы у Блока встречаем – «Снежный костер», какое– то «замороженное» язычество, то у Л. Семенова:

Жарче, жарче, пламя злое! 14

У Л. Семенова язычество «традиционное», с соборными оргийными плясками и песнями. Сама форма гимна (ср. также ст– е «Гимн»15), форма призывного общения, не была свойственна поэзии Блока, более интимной, более «выстраданной», но и более замкнутой, чем ранние стихи Леонида Семенова.

В поэзии его отразилась и основная для блоковских «Стихов о Прекрасной Даме» – тема вечной Женственности. Но насколько противоположно, чем у Блока, она способна развиться! Блок никогда бы не смог в этой сфере применить ницшеанский тезис «Бог умер!». Для Семенова – поиски «Царевны» изначально лишь погоня за призраком:

ЗАМОК

Екатерине Р^16

Спешите юные, спешите!

Царевна в замке ледяном.

Скорее двери отворите,

Царевна близко за окном.

Идут по залам – залы пусты

Взирают, молча, в зеркала,

На шум шагов, как стон стоустый

Им молвят своды: умерла!

…………………………………….

И слышен плач их: отворите,

Одни мы в замке ледяном!

Спешите старые, спешите,

Царевна близко за окном!17

Говорить о подражании Л. Семенова поэзии Блока вряд ли можно, хотя следы влияния современных ему поэтов, в том числе и Блока, в стихах его найти можно. Последнее отметилось и в откликах критики на его «Собрание стихотворений»18.

Но повторяем, что говоря о Блоке и Семенове в пору их близкого знакомства, следует иметь в виду не одностороннее влияние Блока на Семенова, этого опять же, по словам А. Белого, «поражавшего некогда (т. е. в то самое время, о котором идет речь. – С.Б.) талантом студента»19, а их взаимовлияние.

О хорошем знакомстве Блока с ранним поэтическим творчеством Л. Семенова говорит не только близкое знакомство поэтов, но и включение Блоком отдельных строк из Семенова в свои стихи. Любопытно, что строка поэта, включенная Блоком в шуточное стихотворение 1903 г. «Правдивая история, или вот что значит жить за границей!» (I, 552), взята из стихотворения Л. Семенова, которое не вошло в сборник его стихов. Еще любопытный факт. В письме к С. М. Соловьеву от 8 марта 1904 года Блок помещает свое стихотворение «Подражание» с характерным подзаголовком: «Скандировать на голос Валерия Брюсова – «Приходи путем знакомым». В этом же письме к С. М. Соловьеву Блок много пишет о Брюсове, восхищается его «Urbi et Orbi». Казалось бы, нет сомнений, что стихотворение Блока – «подражание» В. Брюсову. Так и понял это, комментируя его, В. Н. Орлов. И имел основание: «Сохранился, – пишет исследователь, – отдельный автограф с датой:? февраля 1904 г. и с подписью: «Ал. Блок (Валерий Брюсов)» (II, 389)20.

Однако впоследствии стихотворение лишилось своего, указывающего на его несамостоятельность, названия и получило посвящение: «Л. Семенов» (И, 35). С нашей точки зрения, переадресовка стихотворения связана и с преодолением Блоком своего увлечения поэзией Брюсова, и с фактором использования в нем образности, свойственной ранним стихам Леонида Семенова. Особенно характерен здесь образ древнего мифического «царя» -

Опусти прозрачный полог

Отходящего царя —

образ не органичный для поэзии Блока и развитый Л. Семеновым во многих стихотворениях (циклы «Видения», «Царевич»; стихотворения «Жертва», «Глас к заутрени» и др.).

Постоянное общение двух поэтов побуждало Блока к разработке определенных тем в собственном художественном творчестве. Так «Петербургская поэма» (впоследствии разделившаяся на стихотворения «Петр» и «Поединок») своим существованием обязана разговорам Блока о значении для России «дела Петра» с двумя близкими ему людьми: Е. П. Ивановым и Л. Д. Семеновым^21.

Не одни мысли молодого Семенова были важны для Блока, но и весь его облик, облик Ивана – Царевича, как выразился Е. И. Иванов. Любопытно, что свою рецензию на «Собрание стихотворений» Семенова, опубликованную в августовском номере «Вопросов жизни» (1905), Блок начинает именно с упоминания об Иване– Царевиче в «Бесах» Достоевского, причем даст понять, что Л. Семенов, в отличие от «дрянного, блудливого, изломанного барчонка» Ставрогина (V, 590), действительно может претендовать на роль сказочного Иван– Царевича. Такой «зачин» свидетельствует о том, что в представлении Блока Леонид Семенов– поэт был неотделим от Леонида Семенова – яркой личности, способной с головой броситься в общественную деятельность. Верность этого взгляда не замедлила подтвердиться. Но обратимся к блоковской оценке стихов Л. Д. Семенова.

В ранних рецензиях на сборники стихов Брюсова и Бальмонта Блоку свойственно было, наряду со стремлением дать объективную оценку творчества писателя, выделять те стороны его творческих поисков, которые позволили бы опереться на них в собственном художественном развитии^22. Рецензия Блока на «Собрание стихотворений» Л. Семенова здесь не исключение.

Стремясь определить «ядро поэзии Леонида Семенова» (V, 592), Блок несколько «выравнивает» тематическое разнообразие сборника, сводит общий тон его к единому – «весеннему» – настроению. В рецензии отмечена оригинальность обращения поэта к русской древности, выделены его стихи о «мифическом царе» (V, 591); отмечены и языческие мотивы книги: «Стихи Леонида Семенова, – пишет Блок, – покоятся на фундаменте мифа. Я обозначаю этим именем не книжную сухость, а проникновение в ту область вновь переживаемого язычества, где царствуют Весна и Смерть» (V, 589).

Однако, чуждая Блоку языческая оргийность, нашедшая свое место в книге, в рецензии не отмечена. Не подчеркивается Блоком и диаметрально противоположный этой оргийности мотив сборника, воплотившийся ярче всего в таких стихотворениях, как «Молитва» и «Свеча», и «Гимны огню» самому Блоку вряд ли могли казаться вполне органичными: каждая книга Блока отражала определенный этап «истории души» и в соответствии с этим, при всем разнообразии и богатстве настроений, была строго подчинена некоему единому началу. У Блока взаимоисключающие поэтические концепции возникли лишь с течением времени, у Л. Семенова они представлены одновременно.

«Ядром» же его поэзии Блок увидел мотивы, близкие своим стихам этого периода. 1904–1905 годы – время перехода Блока от «Стихов о Прекрасной Даме» ко Второму тому, время создания «Пузырей земли». Оттого Блок и подчеркивает в стихах Леонида

Семенова тему природы, весенней земли. Скоро в стихах Блока прозвучит тема родины. Но не в поэзии ли Семенова отчасти истоки символики блоковских стихов, посвященных России? А. Белый некогда упрекал Блока в том, что в России он увидел «мерю, да чудь», но ведь до Блока близкие его стихам о родине мотивы среди современных поэтов присутствовали именно в стихах Л. Семенова:

Мчались мы на конях

Ветер рвал и метал,

в конских гривах свистал,

заливался в безлюдных полях.

Но устали и вымылись кони.

Ты коня осадила, смеясь,

ты сказала мне: князь,

нам бояться ли рабской погони?

1904^23

Сам образ летящего коня, присутствующий у Блока во многих стихотворениях (в том числе и посвященных России), в поэзии развит был до него отчасти А. Белым и Вяч. Ивановым, но наиболее полно – Леонидом Семеновым. И не случайно, заключая разговор о его поэзии, Блок в рецензии пересказывает вторую и третью и цитирует первую и четвертую строфы стихотворения Л. Семенова «Священные кони несутся…»:

Все ближе, все ближе их топот

и фырканье гордых ноздрей!

Спасайся, кто может и хочет!

Но свят, кто в пути устоит:

он алою кровью отмочит

священную пыль от копыт!24

Через три года «священные кони» связались у Блока с летящей гоголевской тройкой: «Гоголь представлял себе Россию летящей тройкой… Тот гул, который возрастает так быстро, что с каждым годом мы слышим его все ясней и ясней, то есть «Чудный звон» колокольчика тройки. Что, если тройка, вокруг которой «гремит и становится ветром разорванный воздух», – летит прямо на нас? Бросаясь к народу, мы бросаемся прямо под ноги бешеной тройке, на верную гибель?» (V, 328). Летящие «прямо на нас» кони – это уже образ не тот, гоголевский, этот образ обнаруживает свою связь с приведенным стихотворением Л. Семенова. Да и вывод статьи Блока «Народ и интеллигенция» (из которой слова о тройке мы привели) вполне соответствует последним строкам стихотворения молодого Семенова.

Даже этот далеко неполный экскурс в историю взаимоотношений и взаимовлияний Блока и Семенова в период между 1902 и 1905 гг. приводит к выводу о том, что отношения между молодыми поэтами не были ни внешними, ни случайными. Леонид Семенов был яркой личностью и интересным поэтом, привлекающим серьезное внимание Блока и заслужившим, кстати, единодушное признание поэтического современной ему критикой^25.

Дальнейшее развитие художественного таланта Л. Д. Семенова находится в прямой зависимости от происходящих в России событий. Л. Семенов бурно переживал начало русской революции. Андрей Белый вспоминает: «Помнится, часто приходил ко мне Л. Д. Семенов и вызывал меня от Мережковских в Летний Сад, где рассказывал о своем потрясении, о резком сдвиге сознания, – он шел вместе с рабочими к царю, надеясь, что царь выйдет к рабочим, и прямо попал на расстрел, вокруг него валялись люди, и он переживал бурный переворот от монархизма к эсерству. Одно время его мечтой было убить кого– нибудь из царской фамилии»26.

Отметим сразу же, что Л. Семенов, хотя и считался в свое время «правым» студентом^27, монархистом в собственном смысле слова никогда не был; не стал он впоследствии и эсером. Но сам резкий поворот его в сторону социального радикализма отмечен мемуаристом верно. В окружавшей А. Белого в те дни петербургской среде Семенов оказался единственным человеком, дошедшим в своих радикальных настроениях до логического конца, т. е. до практического участия в революции.

«Так мысль броситься в революцию, – вспоминает в своем «Дневнике» Семенов, – родилась у меня на улицах Санкт– Петербурга 9 января 1905 года, когда влекомый больше всего, конечно, любопытством, я бродил среди расстрелянных рабочих и видел кровь их и слышал возглас мести, даже и сам чуть не был убит у Полицейского моста на Невском.

Теперь чувства вины моей перед этим народом, чувства, которые никогда не умирали во мне совсем, а иногда даже и мучительно грызли сердце… стали мне казаться выходом из моего положения. Незадолго до этого, летом 1904 года в деревне, в усадьбе моего отца (П. П. Семенова– Тян– Шанского. – С. А), я помогал ему в раздаче пособий женам запасных солдат, призванных на войну. Видел горе их и нужду и слезы. Целый день толокся среди них, записывая сведения о них и слушая их рассказы, и это дело, хотя и могло отвечать лучшим моим стремлениям во мне, более, чем остальное, что я в это время делал, оставило во мне грустный осадок сознания бесполезности и ничтожности того, что образованные люди таким путем хотят сделать для народа, – и незаметно для меня вместе со всем тем, что и всеми переживалось и переоценивалось кругом в горьких испытаниях войны, послужило началом переворота во взглядах на значение правительства и отношение господствующих классов к низшим. Теперь же люди, которые отдают себя народу и борьбе с высшими классами и с правительством, все эти студенты, социалисты, революционеры и другие, которых презирал я до сих пор с высоты своей начитанности Кантом и другими философами и с которыми слепо боролся в Университете, когда выступал в нем против студенческого движения, они– то и стали казаться мне знающими тайну жизни и, вместе с тем, – теми сильными и смелыми людьми, которым принадлежит будущее в жизни, не у них ли я должен смиренно учиться жить? Эта мысль стала понемногу все чаще и чаще тревожить сознание, и уже с завистью я начал смотреть на них».

Сказанное подтверждается письмами Семенова к Блоку. «Набросился на Маркса, Энгельса, Каутского, – писал он 10 сентября 1905 года. – Открытия для меня поразительные. Читаю Герцена, Успенского. Все новые имена для меня!» А вот что пишет Семенов Блоку о романе Чернышевского «Что делать?»: «Поразительная вещь, мало понятная, неоцененная, единственная в своем роде, переживет не только Тургенева, но боюсь, и Достоевского. Сие смело сказано. Но по силе мысли и веры она равняется разве явлению Сократа в древности»28.

Подобный ход мыслей Семенова, если и не прямо влиял на отношение Блока к окружающему, то, во всяком случае, содействовал пробуждению у него социальной активности. 22 сентября 1905 года он пишет Андрею Белому: «В Петербурге очень много бодрости. Меня очень интересуют события. Университет преобразился – все оживлено. Слежу за газетами» (VIII, 135).

«На одной из общественных демонстраций по поводу Цусимы в Павловском вокзале» («Дневник») Семенов знакомится с замечательной девушкой. Она только что вернулась с русско– японской войны, куда добровольно ездила сестрой милосердия. Необычайно красивая, нежная и хрупкая, она «пережила весь ужас отступления армии, а теперь, вернувшись оттуда, сгорала таким огнем жажды жить, отдать себя всю людям, что ни минуты не сидела покойной, на все рвалась и всех других, кто ее видел, умела заражать своей жизнью» («Дневник»). Весь облик этой девушки был призывом к жизненному подвигу и производил необычайное впечатление на современников. По Петербургу о ней ходили легенды. На митинге в Царском Селе раздались выстрелы. Толпа разбежалась, она одна идет на солдат, красный крест на груди: «Братья, стреляйте первыми!» Вернувшись с войны (где получила Георгиевский крест), она работает на голоде в Угличе, участвует в раздаче хлеба. «Строгая доброта» ее действовала на окружающих магически^29. Девушка эта – Мария Михайловна Добролюбова, «сестра Маша» – как называли ее в Петербурге.

Духовная связь Леонида Семенова и сестры Маши оказалась необычайно сильной. «Ведь он жених по духу и крови ей», – говорил Е. П. Иванов, сам тайно влюбленный в сестру Машу^30. Внешние отношения их не выходили за рамки искренней дружбы. «Личное», глубокая любовь их друг к другу, отодвигалась тем, что виделось более нужным и важным: служению людям. В скором времени Маша стала совестью Леонида Семенова. Именно она побудила поэта провести свое решение «броситься в революцию» – в действие. «Но к ноябрю месяцу, – пишет Семенов в «Дневнике», – уже невозможно было оставаться в Петербурге, слишком много пыла было в душе, пыла от нее (Маши – С.Б.)> пыла от новой жизни, от всего, во что ввела она меня и что бурлило вокруг. И пыл не находил себе приложения в городе. Хотелось отдать себя делу, настоящему делу и подвигу».

Здесь приходится внести поправку в интересную статью Ю. К. Герасимова «Об окружении Александра Блока во время первой русской революции». «Добролюбова была невестой Л. Семенова, – пишет исследователь. – Их сближали общие идеалы и, вероятно, участие в нелегальной революционной организации»31. Дело в том, что Семенов и Маша Добролюбова состояли в разных партиях. Маша примыкала к социал– революционерам, имела связи с И. А. Морозовым и «бабушкой русской революции» Брешко– Брешковской; Леонид Семенов – к социал-демократам. В «Дневнике» прямо сказано: «Я примкнул к С. – Д. Она была в рядах С. – Р.». В другом месте «Дневника», где Семенов вспоминает о своем пребывании с Машей в Москве, читаем: «В Москве мы разошлись. У каждого были свои дела, свои «явки»32. Новейшее указание на причастность Семенова к РСДРП встречаем в заметке о поэте, написанной старым подпольщиком-революционером, товарищем Семенова по заключению в Курской тюрьме (его образ выведен – со слегка измененной фамилией «Стропушкин» в повести Л. Семенова «Проклятие»): «И вот снова Курск, сюда направила социал-демократическая организация»33.

Установив связи с социал-демократами в Петербурге, Леонид Семенов в начале зимы 1905–1906 гг. отправляется в Курскую губернию. «Через несколько дней, – читаем мы в «Дневнике», – я пришел к ней (Маше. – С.Б.) и сказал, что еду в Курскую губернию. Все уже готово у меня. И связи есть и дело… Из Курской губернии приходили вести о сильном крестьянском движении, я еду в самый разгар его… Связи имею с крестьянским союзом. Его и буду держаться».

А через месяц после отъезда из Петербурга Семенова в Тульскую губернию в качестве сельской учительницы и заведующей продовольственным пунктом для голодающих едет сестра Маша.

В Курской губернии Семенов собирал сходы, готовил речи, «сражался иногда со священниками и призывал крестьян подавать голос в Думу не за них («Дневник»). За ним охотился целый отряд стражников. Крестьяне прятали его по хуторам и мельницам. Однако вскоре Семенов был арестован и посажен в Старооскольский острог, откуда вышел в начале мая 1906 г.

После выхода из острога Семенов возвратился в Петербург. «А в Петербурге первый, о ком услышал, – пишет он в «Дневнике», – была опять сестра Маша, и в то же утро шел с нею рядом по светлым весенним улицам Петербурга. Она тоже только что вернулась из деревни и была, как и я, преисполнена всем, что видела и слышала там, и весной, которая окружала нас здесь».

В Петербурге Семенов не прекращает связей с революционными кругами: «Кругом опять сходки, митинги, газеты, первая дума, крестьянский союз, трудовая группа… Попал даже на один тайный революционный съезд в г. Гельсингфорсе. Мысль была одна: работать, как серый рядовой работник в рядах партии за народ» («Дневник»).

С Машей он видится ежедневно. Деньги становятся общими. Ночи напролет ходят они по улицам Петербурга и говорят, говорят… Наконец в июне решают уехать из города. Маша опять в Тульскую, Семенов – в Курскую губернию. До Москвы едут вместе, там расстаются, Семенов обещает Маше вскорости приехать в Тульскую губернию.

«В Курске я не знал никакого покоя, – вспоминает Семенов. – Лихорадочно делал все, за что взялся. Учительский съезд. Крестьянский союз. Партийная газета. Был присоединен к губернскому комитету партии. Выступил на митинге… Вдруг стал в глазах других чем-то значительным – приехал из Петербурга, из Гельсингфорса, из самой Думы» («Дневник»).

По заданию партии Семенов едет в деревню предупредить крестьян о необходимости избежать столкновения с войсками. На обратном пути в Курск его арестовывают и отводят в участок. Семенов бежит, его ловят, избивают до полусмерти и помещают в Рыльский острог, откуда впоследствии помещают в Курскую тюрьму. Слухи об этом доходят до Петербурга^34. Сидя в тюрьме, Семенов в последний раз видится с сестрой Машей, которая приехала навестить его. Семенов привлекается к суду за революционную агитацию среди крестьян; побуждение их к поджогам помещичьих усадеб, за попытку бегства и за «оскорбление его Величества». Последнее (ст. 103) грозило 12 годами каторжных работ.

В конце ноября 1906 г. состоялся суд, решение которого оказалось, тем не менее, весьма благоприятным: оправдательный приговор по двум первым (большую роль сыграли здесь показания крестьян, данные ими следователю по особо важным делам Абрамовичу) и минимальное наказание по третьему делу: год крепости с учетом срока предварительного заключения. Однако предстояла еще административная ссылка в Нарымский край. Семенов просил отмены ссылки. Ее отменили.

Столь легкий исход дела, разумеется, был бы невозможен без активного вмешательства высокой родни. Указание на это находим в дневнике Е. П. Иванова, который так передает слова Леонида Семенова: «А держали (после оправдательного приговора – С.Б.) из-за родных. Они мешкали^35. Очень любопытно в этой связи отметить, что дед поэта, П. П. Семенов стремится сейчас подчеркнуть свои заслуги перед царем и отечеством и подает императору прошение о присоединении к фамилии его и его потомства названия исследованной им области Тянь-Шань. И 23 ноября 1906 года, т. е. одновременно с проводимым над Леонидом судом, появляется высочайший именной указ, данный правительством сенату», который удовлетворил просьбу знаменитого географа^36. Так Леонид Семенов, получив оправдательный приговор, одновременно стал: Семеновым Тян-Шанским! Освободили его 12 декабря 1906 г.

А днем раньше, 11 декабря, после полуторанедельного сидения в Тульской тюрьме и освобождения из заключения «по болезни» скоропостижно скончалась Маша^37.

Смерть сестры Маши потрясла Леонида Семенова. Последующий поворот в его жизни (близость с Л. Н. Толстым, батрачество у крестьянина) безусловно связан с этим потрясением. Е. П. Иванов записал в дневнике: «19 декабря. Был на кладбище и видел Л. Семенова. Ему тошно от тоски и скорби»38. В стихах Семенова звучит острая безутешная боль и психическая подавленность:

Она позвала меня к себе,

Позвала на свою могилку.

На ее могилке весна,

На могилке трава.

Я стою просветленный,

В этой травке весна,

В этой травке она,

Сестра, сестра моя,

Ты ведь рада? Скажи же, шепни мне^39,

Ах, вот и она…

Нам теперь никто не мешает…

Мы можем теперь расспросить друг друга обо всем,

О чем не успели,

Я могу тебя поцеловать,

Я могу провести рукой по твоим волосам…

Как этого раньше не смел,

Я держу твою руку и мне хорошо…

Сестра, ты ведь здесь?!

Ты ведь рада?! Скажи, шепни мне!..

Вместе с тем, Семенов продолжал сохранять свои связи с революционными кругами Санкт-Петербурга. «Еще раз пробую воскресить в себе старое, освященное днями с ней… Дума, редакции, сходки партии и кружки рабочих…», – пишет он в «Дневнике». Именно Семенов рассказывал 22 января 1907 года Е. П. Иванову о том, что отчим Блока, Ф. Ф. Кублицкий-Пиоттух, участвовал в расправе с революционерами^40. Семенов печатается в радикальном журнале тех лет «Трудовой путь». Его автобиографическая антиправительственная повесть «Проклятие», напечатанная в 3 номере этого журнала, заканчивается строками, посвященными сестре Маше: Мария Добролюбова и революция существовали в его сознании безраздельно. В том же номере журнала напечатано не менее оппозиционное по настроению стихотворение Семенова «Проклятие» («Они цветы мои сорвали…»).

В том же номере журнала напечатаны два стихотворения Блока («На весенний праздник света…» и «Голос в тучах»).

1 февраля 1907 года Блок и Семенов выступали на собрании литературнохудожественного «Кружка молодых» в Петербургском университете. Как свидетельствует в своем дневнике М. Кузмин, Блок, кроме драмы «Незнакомка», читал также социально окрашенные стихи^41.

Возобновившееся после возвращения Семенова в Петербург общение старых университетских товарищей^42 не могло не влиять на формирование взглядов Блока. Все пережитое Семеновым Блоку было известно и входило в его «социальный опыт». Смерть Маши Добролюбовой потрясла и семью Блока. Е. П. Иванов записывает в дневнике: «18 декабря. Был у Александры Андреевны (А. А. Кублицкой-Пиоттух, матери Блока. – С.Б.). Она сказала: завтра 9– ый день Марии Добролюбовой. Весь день говорили о ней»43. Есть все основания предполагать, что еще в январе 1906 г., заканчивая рецензию на «Stephanos» Валерия Брюсова, Блок, говоря о «Новом имени: Мари» и упрекая поэта в том, что им «не угадано Имя», имел ввиду именно сестру Машу, чей облик связывался поэтом с русской революцией. Блок так и пишет о брюсовском образе: «Но нет, это не Мари – не сестра – не Маша»44 (V, 606), т. е. говорит, что в брюсовских стихах этих лет не отразился пафос современного ему социального движения.

Вскоре после посещения Шахматова тайно и страстно влюбленным в сестру Машу Е. П. Ивановым (18–26 июля 1906) Блок, размышляя о социальных вопросах^45, пишет четверостишье, воплотившее, вероятно, облик М. М. Добролюбовой:

ДЕВЕ-РЕВОЛЮЦИИ

О, дева, иду за тобой —

И страшно ль идти за тобой

Влюбленному в душу свою?

Влюбленному в тело свое?

В связи с русской революцией поэт вновь вспоминает о Маше Добролюбовой и накануне нового, 1912 года (VII, 115).

Семенов не исчезает из поля зрения Блока и после 1907 года, судьба писателя по-прежнему волнует его. В 1908 году «Вестник Европы», в восьмом номере печатает рассказ Леонида Семенова «Смертная казнь». В художественном отношении он стоит выше «Проклятия». Написанный, как и «Проклятие», в реалистической манере, он замечателен своей психологической достоверностью. Л. Семенов подчеркивает обыденность и повседневность происходящих в России казней.

Вопрос о смертной казни в тех условиях приобретал особую остроту. Любая газета, мало-мальски претендовавшая на свободолюбивый дух, выносила на первую страницу материалы о смертных казнях. Постоянно печатались сведения о казненных. Глубоко был возмущен происходящим в России Лев Толстой. В мае 1908 г. Толстой получил от друга Л. Д. Семенова Л. О. Левинсона гранки рассказа «Смертная казнь». И 23 июня Толстой писал редактору «Вестника Европы» М. М. Стасюлевичу: «Посылаю вам отрывок рассказа Леонида Семенова. По-моему, это вещь замечательная и по чувству, и по силе художественного изображения. Хорошо было бы ее напечатать, и напечатать поскорее»46. В результате рассказ Л. Д. Семенова «Смертная казнь» был опубликован вместе с рекомендательным письмом Толстого в дни 80-летнего юбилея великого писателя, в августовском номере «Вестника Европы».

Отношение Александра Блока к правительственным репрессиям, выраженное в словах: «Перевешать надо правительство и за то, что оно вешает»47 и в попытках помочь людям, которым грозила казнь^48, – формировалось под влиянием не только толстовского «Не могу молчать», но и литературной деятельности Л. Семенова. Блок писал матери 18 июля 1908 г.: «Действительно, мама, удивительная вещь – «Не могу молчать…». В мае Толстой получил статью Леонида Семенова (тоже о казнях) и был очень взволнован ее концом (говорил, что ему давно не приходилось читать ничего подобного, это рассказывал мне Женя^49, и написал, очевидно, под влиянием Семенова» (VIII, 247).

Случайно ли, что статья Ал. Блока о Толстом, появившаяся в № 7–9 «Золотого руна», сплошь «социологична» и начинается с разговора о смертной казни? (V, 301). Размышляя о проблеме «народа и интеллигенции», только ли о Толстом писал Блок в одной из заметок 1908 года: «Интеллигенции надо торопиться понимать Толстого в юности, пока наследственная болезнь призрачных «дел» и праздной иронии не успела ослабить духовных и телесных сил» (V, 677)?

Думаю, что речь идет здесь не только о Л. Н. Толстом, определенном жизненном принципе, могущем, по мысли Блока, уничтожить пропасть между интеллигенцией и народом. Эти размышления не могли не обусловить пристального внимания Блока к жизни Леонида Семенова после 1908 года.

Трагически переживая смерть Маши Добролюбовой, с одной стороны, и спад социального движения, с другой, Семенов обращается в своем творчестве к новым мотивам^50. Основное место в нем занимает тема человеческого страдания.

Слова, сказанные им Е. П. Иванову под впечатлением смерти Маши: «Бедные маленькие люди! Уж на что Мария Михайловна, а и она маленькая страдающая»51, были не случайными. В новеллах, напечатанных литературно-художественным альманахом «Шиповник» (1909), Семенов критически переосмысливает свой социальный радикализм и приходит к выводу о предпочтительности пути нравственного совершенствования.

В революции он искал прежде всего личного нравственного самоутверждения. «А кругом кипело то, что казалось нам всем жизнью, – пишет он в «Дневнике». -Агитация, сходки, великая забастовка, 17-е октября. Я примкнул к С-Д. Она (сестра Маша. – С.Б.) была в рядах С. – Р. Но разве это было важно? Не учения, а люди и их подвиг был нужен ей, все, что есть высокого, чистого в них. Это захватывало, умиляло. Об этом она не умолкала, могла плакать и о собачке Орлике. И я был повсюду возле нее. Слышал ее прерывистую, страстную речь, видел огромный сияющий взор, чувствовал все преисполненное жизнью, захлебывавшееся всем сердце ее… мог учиться у нее…».

Стремление к нравственному самоутверждению сначала привело Семенова к практическому участию в русской революции, и оно же позднее обусловило его уход из революции. У него появляется мысль все бросить и уехать из города. Из Петербурга Л. Семенов направляется к сосланному в то время в Череменецкий монастырь близкому сестре Маше человеку, священнику Григорию Спиридоновичу Петрову. Это был известный в то время человек в Петербурге, он «работал в газетах и пользовался популярностью среди своих читателей»52. Г. Петров после того, как похоронил М. М. Добролюбову, был лишен сана^53 и сослан в монастырь. Но Семенов при свидании «почти не видел его», как вспоминает он в «Дневнике». Во время этого путешествия неизгладимое впечатление произвела на него окружающая природа: ему пришлось до монастыря от Луги верст двадцать пройти пешком. Вспыхнувшее в нем настроение укрепило его решимость «Уйти к земле».

В апреле 1907 года Л. Семенов посещает в Ясной Поляне Льва Толстого, у которого бывал затем в 1908 и 1909 годах. Переписка между ними велась до 1910 г. включительно^54. В 1907 году прямо из Ясной Поляны Л. Д. Семенов намеревается ехать в какую-то приволжскую губернию, где жил в это время брат сестры Маши, один из первых русских поэтов-символистов А. М. Добролюбов. Но в поезде уже решает поселиться невдалеке от имения родных в Рязанской губернии. Там приучает он себя к крестьянскому труду, денег не берет за работу (хорошо Л. Семенов клал печи), ест и спит у крестьян, в усадьбу своих родных заходить избегает. Однако время от времени Семенов все же наезжает в Петербург^55. Литературу, как мы говорили, он оставляет не сразу.

Неверно было бы думать, что «опростившись», Семенов не стал питать неприязнь к своему прошлому. Теперь ему казалось, что важнее батрачить у крестьянина, чем быть литератором или участвовать в тайных революционных кружках и партиях, но революционеры оставались для него людьми бескорыстно и самоотверженно преданными народу. «Не согласен с вами все-таки во многом, – писал Семенов Толстому 23 июня 1907 г. – Все-таки не решусь резко высказаться о революционерах. Знаю среди них все-таки настоящую любовь к людям, живую любовь, полную самозабвения, а то, что она одевается не в те одежды мыслей, теорий и слов, так это только трагично, но тем более любишь их, тем более тянет к ним <…> И про себя могу сказать, что не игра, не жажда риска и не самолюбие только^56 вовлекли меня в революцию, и тем более Машу Добролюбову, а, наоборот, желание умалить себя, желание отказаться от гордыни своих самостоятельных исканий и смиренно подчиниться знанию других людей, которые казались авторитетными, умными, чистыми. А в том, что не решаюсь поставить себе в упрек, в том, что не упрекну и других, тем более, что не могу забыть, что Маша была революционерка и такою умерла. И поэтому было больно услышать Ваше резкое слово о всех революционерах огулом. Уж Маша была чистая, светлая и такая высокая в любви, как я никого еще не знаю»57.

Неверно было бы думать также, что «опростившись», Л. Семенов утратил свой оппозиционный дух по отношению к русской государственности. В прессу просачивались слухи о преследованиях, которым подвергался Семенов, живя в Рязанской губернии^58. Слухи эти подтверждаются архивными данными. В документах фонда канцелярии Рязанского губернатора говорится, что «Военную службу он (Л. Д. Семенов-Тян-Шанский. – С.Б.) отрицает, и, несмотря на то, что зачислен отбывать воинскую повинность на правах вольноопределяющегося, добровольно для освидетельствования в Воинское присутствие не явился. Взятый при содействии полиции, он открыто высказывал, что исполнять воинскую повинность, как установленную земными властями, не будет» (сообщение Рязанского губернатора кн. Оболенского начальнику Тамбовской местной бригады от 20 сентября 1911 г.59 Имеются также сведения о том, что 8 марта 1912 г. Дм. Семенов Тян-Шанский «для отбытия воинской повинности отправлен Данковским уездным воинским начальником в 195 пехотный Оровайский полк, расположенный в г. Екатеринбурге Пермской губернии^60. В «Дневнике» писателя гонения на него со стороны церкви описаны довольно подробно. Вторая часть тетради Л. Д. Семенова, т. е. собственно дневник, велся Л. Д. Семеновым всего около месяца: с 4 ноября до 12 декабря 1917 года. Он был убит бандитами во главе с беглым каторжником-уголовником неким Чванкиным накануне венчания с крестьянской девушкой Соней 13 декабря 1917 г. Вероятно, последнее прижизненное упоминание о Л. Д. Семенове в печати появилось 29 сентября 1917 г.61 Блок знал о гонениях, которым подвергался Семенов. В дневнике поэта читаем: «Корреспонденция в русскую мысль» о гонениях на Л. Семенова (запись от 27 января 1912; VII, 127). А в канун нового 1912 года он записывает в дневнике: «Иметь в виду многое не записанное здесь (и во всем дневнике), что не выговаривается – пока. О Л. Семенове, о гневе, на него находящем (был здесь весной), О Маше Добролюбовой» (VII, 115).

Блок, безусловно, по его выражению, «Слагал в сердце» и вести о сестре Маше, и встречи с Леонидом Семеновым, но что-то связанное с обликом этих людей, у Блока «не выговаривалось – пока». Что же?

Александр Блок постоянно отстаивал необходимость нравственной активности человека в окружающем его мире. Основное расхождение поэта со «старшими символистами» касалось вопроса принципиальной возможности и осмысленности человеческого действия в мире. Художник, по убеждению Блока, должен быть, прежде всего, – человеком, а значит, и живым участником происходящих событий.

Такой образ мыслей должен был привлекать и привлекал пристальное внимание Блока к личности Леонида Семенова.

Андрей Белый писал, что в «момент отказа от форм, школ искусства каждый искал по-своему жизненного искусства, а не абстрактного «кредо»62. Стремление к жизненному творчеству свойственно было далеко не всем символистам. Но Белый был абсолютно прав, когда подтверждал свой тезис ссылкой на доклад Блока «О современном состоянии русского символизма»: «возникают вопросы о проклятии искусства, о возвращении к жизни, об общественном служении» и сопоставлял с этими блоковскими словами судьбу Леонида Семенова: «Так же жизнью ответил поэт символист Л. Семенов; так именно, что стал крестьянский батрак»63.

Да, но сам-то Блок не стал и не мог бы стать крестьянским батраком. Никакой попытки последовать пути Л. Семенова или ранее него ушедшего «в народ» А. М. Добролюбова Блок никогда не предпринимал. Жизнь Семенова была для него далеко не безразлична. Но жизненная установка Леонида Семенова в ее целом Блоку была чужда.

Думая о Марии Добролюбовой и Л. Семенове, Блок видел перед собой не голые «принципы», а живых людей, которые ни в чем не останавливались, чтобы утвердить свою жизненную позицию. И, даже не принимая в их жизни многого (например, самоубийства Маши, или толстовства Л. Семенова), Блок не мог в то же время не восхищаться их готовности жертвовать собой. Очень лично воспринимая (как это и было во всем свойственно поэту) судьбы Леонида Семенова и Маши Добролюбовой, и в то же время зная, что для него путь Семенова неприемлем, чувствуя здесь противоречие, Блок заносит в дневник: «многое… не выговаривается – пока». И все же свидетельство об отношении Блока к последнему периоду жизни Семенова имеется: «И так ясно, и просто в первый раз в жизни – что такое жизнь Л. Д. Семенова и даже – А. М. Добролюбова. Первый – Рязанская губ., 15 верст от именья родных, в семье, крестьянские работы, никто не спросит ни о чем и не дразнит (хлысты, но он – не). «Есть люди, которые должны избирать этот «древний путь», – иначе не могут». Но это не лучшее, деньги, житье – ничего, лучше оставаться в мире, больше «влияния» (если станешь в мире «таким»)» (VII, 71)64.

Из этих слов следует, что, сравнивая А. М Добролюбова и Л. Д. Семенова, Блок дает понять: жизнь Семенова ему ближе (вероятно, потому, что представление о старом университетском товарище у Блока определеннее, чем о Добролюбове); что основа сравнения Семенова и Добролюбова – их принципиальный уход из «общества» – сама по себе признается Блоком имеющей право на существование: «есть люди», которые «иначе не могут», и в этом «иначе не могут» выразилась личная отстраненность Блока от подобного типа жизни; что смысл пути Добролюбова и Семенова (в основном Блок говорит о Л. Семенове) он видит в уходе от пошлости «общественной бюрократии»65; «никто не дразнит» и, вместе с тем, в обретении успокоения: «никто не спросит ни о чем». Этой жизненной позиции Блок противопоставляет свою: зло не в том, что пользуешься деньгами и житьем, т. е. живешь «в мире», уход – это не «лучшее», уход лишает человека «влияния» на современность, «таким» как Семенов быть нужно лишь скорее всего в смысле решимости собой жертвовать.

Итак, жизненная позиция Леонида Семенова опровергается Блоком необходимостью влияния человека на ход истории^66. Влияние же писателя должно осуществляться посредством нравственного облика, т. е. и творчеством и жизнью. Этическое и эстетическое начала у писателя должны быть нераздельны.

«Пока же слова остаются словами, жизнь – жизнью, – констатирует Блок в статье «Три вопроса» (1908). – Художник, чтобы быть художником, убивает в себе человека, человек, чтобы жить, отказывается от искусства. Ясно одно: что так больше никто не хочет, что так не должно» (V, 239).

Исходя из этого положения, Блок в статье «О реалистах» (1907) критикует и повесть Семенова «Проклятие»: «Впрочем, над этой революционной в узком смысле литературой пока еще висит какой-то роковой бич, который всех загоняет в слишком узкую клетку. Так, например, жестокие прутья этой клетки чувствуются даже в новом творчестве Леонида Семенова – писателя, который имеет в прошлом хорошую драму «Около тайны» (напечатанную в «Новом пути» – май 1903 г.) и интересную книгу стихов. Рассказ Семенова «Проклятье» (в журнале «Трудовой путь» № 3 этого года) потрясает и отличается во многом от сотни подобных же описаний правительственных зверств, но отличается от них более в чисто описательной части. Что же сверх того – показывает только еще раз, что трудно «служить богу и маммоне», хранить верность жизни и искусству» (V, 114).

Размышления об отношении искусства к жизни и жизненной деятельности на протяжении многих лет не оставляли и Семенова, и Блок, решение каждым из них этого вопроса многое определило в их судьбах.

«Мы очень легки и быстры на бумаге, – пишет в своих «Листках» Л. Д. Семенов. – На бумаге мы можем сочинить все, что угодно, бумага все терпит. На бумаге мы расписываем и планы переворотов, и сверхчеловеков, и целые системы религий, и спешим обогнать друг друга, побить рекорд, потому что и наше писательство подвержено закону конкуренции. Этот страшный закон господствует во всем этом страшном мире… Законы конкуренции буржуазного мира царствуют и в писательской братии. И кто из них искренен? И вот еще почему ненавижу я свое писание, потому что оно отдаляет от меня свет, приближает к мертвой, пустой работе. Писание – это окостенение всего живого… Я чувствую, каким становлюсь мертвым, холодным к людям, когда пишу, потому что тут огненная лава, которая есть в душе, стынет и превращается в готовые камешки, которые очень красивы, но которые годны только для игры и украшений… Писать – это значит – не верить живому делу….»67. После этого Леонид Семенов навсегда уходит из литературы.

Александр Блок в 1908 году, решая проблему интеллигенции и народа, писал о необходимости интеллигенции «понимать Толстого», т. е. Толстого последнего периода жизни (V, 677). А Семенов, ушедший «к земле» и считавший себя «толстовцем», оказался именно тем интеллигентом, который «понял Толстого». И Блок постоянно и пристально следит за жизнью Семенова. У него ведь более, чем у кого-либо, возникли и стремительно разрешились «вопросы о проклятии искусства, о возвращении к жизни», об общественном служении» («О современном состоянии русского символизма», 1910, V, 431). Но уже к 1911 году у Блока твердо складывается диалектическое «сознание нераздельности и неслиянности искусства, жизни и политики». «Именно трагическое веяние преобладало: трагическое сознание неслиянности и нераздельности всего – противоречий непримиримых и требовавших примирения» (III, 296).

По Блоку, жизнь и искусство фатально не противостоят друг другу: раз «примирение противоположностей» требуется, оно принципиально возможно. С точки зрения Блока, творчество писателя должно быть не «словесным», а «жизненным», должно идти навстречу жизни, питаться ее соками, но и не смешиваться с жизнью, не отрицать жизнь и не отрицаться жизнью. «Художник должен быть трепетным в самой дерзости, зная, чего стоит смешение искусства с жизнью, и, оставаясь в жизни простым человеком», – писал Блок в статье «О современном состоянии русского символизма» (V, 436). Если литература и подвержена в буржуазном обществе законам буржуазной конкуренции, как утверждал Л. Семенов, то дело и долг художника не отказываться от литературной деятельности, а противостоять деляческому духу буржуазной промышленной цивилизации.

«И кто из них (писателей) искренен?» – спрашивает Л. Семенов. «Писатель – обреченный, – пишет Блок в своей статье «О театре», – он поставлен в мире для того, чтобы обнажать свою душу перед теми, кто голоден духовно… Если он ответственен, он таскает на спине своей слова бунта и утешения, страдания и радости, сказки и правду о земле и небе – сколько ему под силу» (V, 246, 247–248). В конечном итоге, искренность признается Блоком не только принципиально возможной у писателя, но «искренность самопожертвования» осознается им критерием подлинности, «вечности» произведения искусства.

Поэтому Блоку, как он записывает в дневнике, – и «не было больно» от того, что философ упрекал его в «эстетизме», противопоставляя «высшим аристократам» Добролюбову и Семенову (VII, 105). Блок, во всяком случае, в 1911 году не знал за собой греха «эстетизма», напротив, ясно ощущал в своем творчестве развитое этическое начало. Но нравственная установка Блока была качественно иной, чем нравственная установка Леонида Семенова. Для Блока абсолютно ясно, что «спастись одному нельзя». И его позиция – это «взваливание» на себя всего груза эпохи, всей боли разрываемой противоречиями современности:

Двадцатый век… Еще бездомней,

Еще страшнее жизни мгла.

(Еще чернее и огромней

Тень Люциферова крыла)…

(III, 305)

Позиция с сознанием трагизма окружающего мира – жить, «влиять» на ход истории, содействовать рождению «человека-артиста», свободной творческой личности. Этим (частью сознательно, частью подсознательно) определяется все творчество Александра Блока: от «Стихов о Прекрасной Даме» до «Двенадцати» и «Скифов» в поэзии, от ранней рецензии о переводах из Овидия до статей «О назначении поэта» и «Без божества, без вдохновенья» в прозе. Путь Александра Блока – целостен: единая трилогия «вочеловечения».

Жизнь Леонида Семенова, при всем ее динамизме, воплощенное стремление к личной нравственной удовлетворенности. «Но я жажду полноты ощущения каждый миг, – читаем мы в «Листках» Семенова, – и не говорите, что это невозможно, что это не есть, – потому, что это бывает… Я хочу, чтобы вся жизнь была, как тот миг. Мы ведь все томимся половинчастостью жизни, жаждем полноты ее. Так почему же боимся вступить на путь к ней?.. Есть один путь: оставьте всякие заботы, потому что полнота ощущений есть самозабвение, самоотречение, оставление всяких забот…»68.

«Мгновение, остановись!» Стремление в миге достичь всей «полноты ощущений» есть духовный максимализм, который и определил путь Леонида Семенова: «правый» студент – и противоположность: революционер, поднимающий крестьянское восстание; членство в Курском губкоме РСДРП – и противоположность: идейная близость с поздним Толстым; толстовство – и противоположность: русское православие^69. И за всем этим сплошные гонения властей, светских и церковных, и, в то же время, постоянно ощущаемая не-воплощенность и до боли нелепая, случайная какая-то смерть.

Трудно судить о том, писал ли Л. Д. Семенов в последние годы жизни: архив его был разграблен, уничтожен, осталось только несколько бумаг и его исповедь – «Дневник». И «Дневник» этот говорит о большом и подлинном литературном даре Леонида Семенова и о его острой тоске по художественному творчеству.

Примечания

1 Здесь и в дальнейшем ссылаемся на издание: Блок. Собр. соч.: В 8-ми т. – М– Л.: ГИХЛ, 1960 – 1963. Примыкающее к изданию «Записные книжки» А. Блока (М., 1965) обозначаем томом IX.

2 Об окружении Александра Блока во время первой русской революции – в кн.: Блоковский сборник. Труды научной конференции, посвященной изучению жизни и творчества А. А. Блока (май 1962 г.). – Тарту, 1964. – С. 541.

3 Там же.

4 Литературно-художественный сборник. Стихотворения студентов С.-Петербургского ун-та ⁄ Под ред. Б. В. Никольского; Рисунки студентов Художественной Академии ⁄ Под ред. И. Е. Репина. – СПб.: Изд-во Суворина, 1903.

5 Александр Блок и Андрей Белый. Переписка. – М.: Изд– во Гослитмузея, 1940. – С. 68.

6 Андрей Белый. Воспоминания об Александре Александровиче Блоке // Записки мечтателей. – 1922. – № 6. – С. 32.

7 Блоковский сборник. – 1964. – С. 386–387.

8 Там же.-С. 376.

9 Бекетова М. А. Александр Блок. Биографический очерк. – Л., 1930. – С 99; Андрей Белый. Начало века. – М – Л.: ГИХЛ, 1933. – С. 252.

10 Сохранилась тетрадь Л. Д. Семенова, которую называют «дневником» писателя. Однако это скорее исповедь, ретроспективный взгляд на прожитое; собственно, дневник начинается только с 4 ноября 1917 г. и образует особый раздел тетради. Машинописная копия «Дневника» хранится в составе личного фонда Л. Д. Семенова-Тян-Шанского, в музее Л. И. Толстого (Москва). Еще одна копия у В. Д. Семеновой Тян-Шанской-Болдыревой (сестры поэта), она – с объяснительными пометами Веры Дмитриевны и проф. Б. Е. Райкова. На нее-то, с любезного разрешения сестры поэта, мы и будем в дальнейшем ссылаться. Первая часть тетради Семенова под названием «Записки» была напечатана в «Ученых записках» Тартуского университета (Вып. 414. – С. 109–146), вторая часть тетради под названием «Дневник» напечатана в журнале «Collegium» (1993.-№ 2.-С. 132–158).

11 Блок и Семенов виделись часто и постоянно в 1903, 1904 и 1905 годах. Ср. записные книжки Блока, которые свидетельствуют о ряде таких встреч (IX, 52, 55, 58, 60, 61, 68), такие письма к С. М. Соловьеву от 20 декабря 1903 (VIII, 78) и от 8 марта 1904 гг. (VIII, 96). М. А. Бекетова период интенсивного общения между Семеновым и Блоком относит к 1905 г. (Бекетова М.А. Александр Блок. – С. 98–99). Здесь же она ошибочно к 1905 г. относит и знакомство Блока с Семеновым.

12 Блок. Стихи о Прекрасной Даме. – М.: Гриф, 1905. – 136 с. 1200 экз.; Леонид Семенов. Собрание стихотворений. – СПб.: Содружество, 1905. – 110 с, 100 экз.

13 Андрей Белый. Воспоминания об Александре Александровиче Блоке // Записки мечтателей. – 1922. – № 6. – С. 32.

В своих мемуарах Белый посвящает Л. Д. Семенову отдельную главу. Здесь он тоже пишет, что Семенов выпустил книгу стихов, – «не дурных; и под Блока», или «В ту весну поэзия Блока нас сблизила; Семенов ей подражал неудачно…» (Андрей Белый. Начало века. – С. 252, 254). Иначе, неудачно подражая Блоку, Л. Семенов выпустил хорошую книгу стихов: парадокс. Но парадокс весьма типичный для стиля мемуариста.

14 Леонид Семенов. Собрание стихотворений. – С. 82.

15 Там же. – С. 83.

16 Стихотворение это посвящено, по всей видимости, Е. Райковой, в которую одно время Л. Семенов был влюблен. Судим об этом на основании записи на полях машинописной копии «Дневника» поэта, хранившейся у В. Д. Семеновой-Тян-Шанской-Болдыревой, сделанной проф. Б. Е. Райковым: «Моя сестра Катя, в которую одно время был влюблен Леонид (до Маши), тоже хотела красивой смерти…».

17 Семенов Л. Собрание стихотворений. – С. 67–68.

18 Наир., рец. В. Гофмана в «Ежемесячный журнал для всех» (1905. – № 10. – С. 662).

19 Андрей Белый. Начало века. – С. 253.

20 Кстати, в этом комментарии В. Н. Орлов ошибочно указывает год рождения Л. Д. Семенова: 1884. Писатель родился, по утверждению его родных, в один год с Блоком (1880 г.) См. также указатель имен и названий, составленный А. М. Бихтером (VIII, 724), кн.: Булгаков В. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. – М.: ГИХЛ, 1957; Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 20– ти т. – М.: Художественная литература, 1965.-Т. 18.-С. 580.

21 Блоковский сборник. – С. 376 – 377.

22 Бураго С. Б. Валерий Брюсов в литературно-эстетической оценке А. Блока // Русская литература XX века (дооктябрьский период). – Калуга, 1971.

23 Леонид Семенов. Собрание стихотворений. – С. 58.

24 Там же.-С. 105.

25 Рецензия В. Гофмана на «Собрание стихотворений» Л. Семенова в «Ежемесячном журнале для всех» (1905. – № 10) кончается словами: «В общем, автор бесспорно, талантлив и стихи его красивы» (с. 662); признавал «поэтическое дарование» автора и критик А. Измайлов (Биржевые Ведомости. – 1905. – 23 сентября); сочувственно отозвался о сборнике стихов Л. Семенова В. Брюсов (Весы. – 1905. – № 9 – 10. -С. 113–114); в книге Н. Пояркова «Поэты наших дней (Критические этюды)» (с. 130); в обзорной статье Н. Я. Абрамовича «Стихийность в молодой поэзии» (Образование. -1907. – № До) «Собрание стихотворений» Л. Семенова рассматривается в одном ряду с произведениями Бальмонта, Брюсова, Блока, В. Иванова и др.

26 Записки мечтателей. – 1922. – № 6. – С. 107; см. также: Белый А. Начало века. – С. 417–418.

27 Хорошо знавший поэта в молодости Б. Райков записал на полях хранящейся у сестры поэта копии «Дневника» Семенова: «Леонид Семенов был моим товарищем по университету. Тогда, в 1902–1903 гг. мы были на разных полюсах. Я был «левым студентом», радикалом-революционером, он был в числе «правых студентов», наших идейных соперников. Мы оба были в университете старостами (в 1902 г.). Не раз мне приходилось спорить с Леонидом на сходках. Помню, меня и других товарищей страшно удивило, что Леонид позднее переменил свои убеждения и примкнул к социал-демократам, как он сам потом рассказывает».

28 Блоковский сборник. – Тарту, 1964. – С. 541.

29 Записано мной летом 1965 года со слов младшей сестры Марии Михайловны Добролюбовой – Ирины.

30 Блоковский сборник. – С. 415.

31 Там же. – С. 542.

32 Таким образом, вполне оправдывается предположение Ю. К. Герасимова, сделанное им в указанной статье, что криптоним «С-Р-ъ», которым подписан некролог «Памяти М. М. Добролюбовой» в газете «Товарищ» (1906. – № 142. – 17 декабря) расшифровывается как «эс-ер».

33 Слепушкин Н. Поэт и революционер // Курская правда. – 1917. – № 3.-5 января.

Николай Петрович Слепушкин, на которого Семенов в свое время произвел глубокое впечатление, проделал большую работу по собранию его произведений и восстановлению о нем памяти; с двумя интересными докладами о Семенове он выступал в Филиале гос. лит. музея «Никитинские субботники». Пользуясь случаем, выражаем искреннюю благодарность Н. П. Слепушкину за ряд ценных указаний, которые мы учли в этой статье.

34 Блоковский сборник. – С. 409, 542.

Факт пребывания Семенова в тюрьме подтверждается также архивными данными. В фонде канцелярии Рязанского губернатора имеется дело «О привлечении к ответственности дворянина Семенова-Тян-Шанского за незаконные поступки по отношению к религии». В нем содержится упоминание о том, что Семенов был замешан в 1905 и 1906 году в политике и «отбыл наказание, 9-ти месячное заключение в крепости» (Государственный архив Рязанской обл. Ф. 5, ст. 3, он. 204, св. 20. д. 1017, к, 35,1910 г.).

35 Блоковский сборник. – С. 415.

36 Товарищ. – 1906. – № 141– 16 декабря.

37 Товарищ. – 1906. – № 142. – 17 декабря. «Ее внезапная смерть, – пишет Ю. К. Герасимов, – породила слух о том, что доведенная до галлюцинаций преследованиями жандармов и переживаниями по поводу готовящегося ею террористического акта, она покончила жизнь «самоубийством». Необычность ее погребения усиливает правдоподобность слуха. (Блоковский сборник. – С. 542). Факт подготовки ею террористического акта, несмотря на ссылку исследователя на дневник Е. П. Иванова, – проблематичен. М. М. Добролюбова мучилась сознанием постоянной и беспрерывной насильственной смерти вокруг. Заканчивая повесть «Проклятие» (Трудовой путь. – 1907. – № 3), Л. Семенов цитирует письма к нему сестры Маши (в повести Серафимы): «Вы подумайте об этом. Какой ужас смерти в палачах и судьях… и писать трудно, и никому не говорю». Галлюцинациями сестра Маша мучилась еще со времени возвращения с русско-японского фронта (свидетельство об этом – в «Дневнике» Л. Семенова). Одна из галлюцинаций, как рассказывала ее младшая сестра, Ирина Михайловна Добролюбова, в разговоре с автором этих строк, – «три пансионерки и лампа». Осталась записка: «Дорогие мои, любимые, из любви к вам ухожу, так глубоко, беззаветно люблю. Наступите ногой на черный камень могилы моей и идите вперед и выше». Умерла она в возрасте 24 лет (род. 22 июля 1882 г. в Италии, сад Фроскате – ум. 11 декабря 1906 г., в Петербурге). Отрывки из дневника и писем М. Добролюбовой напечатаны: Collegium. – 1993. – № 1. – С. 118–131.

38 Блоковский сборник. – С. 415.

39 Семенов Л. Строки из серии «Свобода» // Трудовой путь. – 1907. – № 7. – С. 37.

40 Блоковский сборник. – С. 541.

41 Там же.-С. 542–543.

42 Там же.-С. 543.

43 28 декабря, например, Л. Семенов присутствует на репетиции «Балаганчика» А. Блока. (Блоковский сборник. – С. 415), где рассказывал о себе Е. И. Иванову.

44 Там же. – С. 394.

45 Ср. записи А. Блока в записной книжке за август 1906 г. – IX, 75–76.

46 Толстой Л. К. Поли. собр. соч.: В 90 т. – 1956. – Т. 78. – С. 169.

47 Блоковский сборник. – С. 543.

48 Там же.

49 Т. е. Е. И. Иванов.

50 В. И. Орлов ошибочно полагал, что Л. Д. Семенов «в 1905 г. прекратил литературную деятельность и ушел «в народ», сблизился с сектантами, позже – с толстовцами» (II, 389). Л. Семенов сблизился не с толстовцами, а с Л. Н. Толстым (в 1907 г.), с сектантами он позднее жил под одной крышей (в Гремячке Данковского уезда Рязанской губ.) но сектантом сам не был. От литературной деятельности Семенов отошел значительно позднее. Его вещи появились в журналах в 1907–1909 гг.

51 Блоковский сборник. – С. 415.

52 Товарищ. – 1906. – 21 декабря (3 января).

53 Там же.

54 Судя но записям Толстого, Л. Д. Семенова он полюбил, называл его попросту «Леонидом». Свидетельство о том, что Толстой его полюбил, больше, чем хочет, и не перестанет его любить даже тогда, когда он изменит себе, со ссылкой на их переписку, есть в «Дневнике» Семенова. Известно 11 писем Л. Н. Толстого к Л. Д. Семенову, его имя неоднократно встречается в дневниках писателя, все это открывает интересную и важную тему «Лев Толстой и Л. Д. Семенов».

55 См. например, запись в дневнике Блока о приезде Семенова в Петербург весной 1911 г. О поездке этой пишет и сам Семенов в «Дневнике».

56 Слово это вставлено Л. Д. Семеновым.

57 Архив Госмузея Л.Н. Толстого (Москва). Ф. А– 7, № 54559, л. 1,1. об.

58 См. корреспонденцию «Упорный боец» // Русское слово. – 1912, № 21. – 26 февраля.

59 Гос. архив Рязанской обл. Ф. 5, ст. 3 ст. 3, он. 204, св. 20, д. 1017, л. 93.

60 Там же. – Лл. 104,111.

61 Земля и воля. – 1917.-29 сентября.

62 Андрей Белый. Начало века. – С. 476.

63 Там же. – С. 475–476.

64 По всей видимости, обо всем этом Блок говорил с Н. Клюевым, после чего и записал свои мысли в дневнике.

65 Через день после этой записи о Л. Д. Семенове Блок пишет в дневнике: «Кроме «бюрократии», как таковой, есть «бюрократия общественная» (VII, 73).

66 Именно в 1911 г. написана основная часть поэмы Блока «Возмездие»: «Возмездие» же за человечность окружающей жизни, по мысли автора поэмы, должен «творить» последний первенец рода» и «он готов ухватиться своей человечьей ручонкой за колесо, которым движется история человечества» (III, 298).

67 Шиповник. – СПб., 1909. – Кн. 8. – С. 47–48.

68 Там же. – С. 39–40.

69 «Я изменил Льву Николаевичу, я перестал быть Толстовцем, – записывает Л. Д. Семенов в «Дневнике» 4 ноября 1917 г., – я уверовал в Христа и его Пречистую Матерь…» «Обращение» это произошло в 1916 г. при содействии Н. Я. Грот, возившей Л. Семенова в Оптину Пустынь.

О смысле поэзии[9]

Не старомодно ли сейчас размышлять о смысле поэзии, когда не очень-то и понятно, каков смысл, и есть ли вообще смысл в жизни, которой мы живем, и жизни, которая нас окружает? Не старомодно ли и вообще рассуждать, когда навалилось нечто, бескомпромиссно разрушающее сложившийся уклад личной, семейной, общественной жизни, так что человек заметался, хватаясь за наиболее, кажется, реальное – за принцип личной и даже сугубо материальной выгоды, и это бросает его то ли в рынок, то ли в чужие страны. Впрочем, и это все не ново. Социальные перемены, радикальные и не очень, так или иначе переламывают жизнь людей, особенно если их жизненная установка полностью определяется внешним, то есть социальным опытом. Мы же со времен Джона Локка как-то привыкли думать что иного, кроме внешнего опыта и не существует, что душа наша есть отподобление социума, так что нам только и остается, что оглядываться по сторонам, не придавая серьезного значения ни звездному небу над нами, ни той духовной глубине, которая предощущается в самих себе, но так и остается не освоенной.

Между тем инстинкт выживания не может удовлетвориться принципом материальной выгоды, и нас, как это ни кажется парадоксальным, все больше и больше захлестывают волны стихов, короткой прозы, картин и прикладного промысла. Как хорошо и удобно было бы определить все это расцветом исскуства в посттоталитарном обществе! Тем более, что наши художники и наши поэты обрели спрос в «цивилизованных странах», отчего, если повезет с каким-нибудь иностранным фондом, они путешествуют по свету со своими выставками и лекциями. И правильно делают: Запад должен «знать наших»… Запад и пытается знать: платит, выставляет, издает, поддерживает, в том числе и Бориса Парамонова, который рассказывает им и нам по «Свободе» о лицемерии русской классической литературы и о том, как Достоевский изменил своему знанию человека, поскольку имел идеалы.

Передо мной прекрасное мюнхенское издание переводов современных русских поэтов, и я открываю наугад страницу:

Ау-Ау

На стене детской больницы:

Андрюха – сын мой…

Мама, ау-ау!

И нарисован

Человечек.

«Передачи

Больным детям

Принимаются…

Вторник,

Пятница…

Посторонним

Вход

Воспрещен». Андрюха – сын мой, Ау-ау!1

Это стихотворение Генриха Сапгира. Усталое отупение ожидания, сквозь которое как-то еще будоражатся в рефрене «Андрюха – сын мой…» боль и тревога. Не очень понятно, правда, откуда само «Ау-ау!». Вряд ли это голос ребенка: говорящий «ау», еще не говорит «мама»… Но дело здесь не в логике, дело – в состоянии души человека. Так сказать, реализм психологического состояния, чистое отражение действительности: Хотя, для чего ее «отражать»?.. Открываю еще одну страницу:

Жертва транспорта

Был он юный и влюбленный,

Подарил ей нитку бус,

Ярким солнцем упоенный

Он попал под автобус.

Говорили: как попал он?! —

И росла, росла толпа…

Окрававленный лежал он

У трамвайного столба^2.

Это стихотворение Евгения Кропивницкого. Жаль человека. И не спасла его любовь и щедрость, материализовавшаяся в «нитке бус»: «автобус» как орудие Рока тут как тут. И чего тогда вообще стоит и эта любовь и эта щедрость? Все равно ведь «трамвайный столб» – последний и нелепый причал. А может, все это просто «черный юмор»? Ну чего бы, кажется, размышлять о такой роковой безысходности и хореически приплясывать над трупом? А вот это уже, вероятно, искренне и серьезно:

Я был из тех – московских вьюнцов,

с младенческих почти что лет усвоивших,

что в мире есть один поэт, и это Владим Владимыч;

что Маяковский единственный, непостижимый,

равных – нет и не было; все прочее – тьфу, Фет^3.

Это стихотворение Яна Сатуновского как-то вторит счастливой мысли Бориса Парамонова о лицемерии русской классической литературы, но только оно более выиграшно, поскольку не столь прямолинейно. Ну, был «из тех вьюнцов», но теперь-то уж нет, и раньше – да, но сейчас, быть может, и вовсе не «тьфу, Фет»…

Стихотворение – констатация; «отражает действительность» юношеских лет автора. Ну и что? Не у него одного было… Хорошо ли это, плохо ли? – Думайте сами: поэт ни к чему не обязывает – свобода! Давайте же наслаждаться свободой в разряженном пространстве смысла… Впрочем, следующее стихотворение того же автора много определеннее:

На носу декабрь. На дворе снежок.

Под снежком ледок, как заметил Блок.

Вот и Блока нет, Пастернака нет,

одиноко мне в ледяной стране^4.

Такие вот «легенькие» стишки, от которых может стать по-настоящему страшно… Но все это – сквозь призму рассеянной задумчивости из-за стола в окно. Как бы несерьезная серьезность. Хотите – страшитесь. Хотите – констатируйте факт. Поэт не насилует ваше восприятие, он не тоталитарен, он не агрессивен, а вы – свободны. Хотя те же Пастернак, Блок, а через него же и Фет свое восприятие – деваться некуда – навязывали, а вот без них и страна льдом покрылась, и одиноко стало, и пусто, и бессмысленно… Странны все-таки все эти флуктуации постмодернизма, когда, как говорят Делез и Гуаттари, «нет ни единой оси для объекта, ни единства, разветвляющегося в субъекте»5. Что же тогда могут затронуть в человеке совсем отдельные от него субъекты, скажем, Пастернак и Блок, и как вообще вне этого единства возможны какие бы то ни было восприятие и понимание? Найти потенцию тоталитаризма и даже террора в принципе единства, вспоминая о марширующих колоннах, вовсе не трудно, но бывает ли любовь «по ту сторону» этого самого единства? Конечно же, и от любви можно отказаться, и от чреватого террором языка, предпочитая, по славу Фука, «анонимное бормотание», но только ведь и останется тогда одиночество «в ледяной стране»…

А все дело в том, что отрицаемое в постмодернизме, в позитивизме, и вообще в скептическом мироотношении единство, единство как таковое, и в самом деле не существует: единство эсэсовских шеренг и единство живописца и модели – это совершенно разные единства: первое – внешнее, так сказать социальное, второе – внутреннее, обнаруживающее и актулизирующее гармонию мироздания.

Первое или подложное единство – тоталитарно и террористично, и именно потому, что оно создает внешнее подобие, замыкая в человеке его творческую или, как говорил Пушкин (а за ним и Блок), «тайную свободу». Террор и есть подчинение внутреннего человека внешним обстоятельствам. Изощренное проявление террора вынуждение человека отказаться от самого для него дорогого, например, от веры, как в «Плахе» Чингиза Айтматова или от любви, как в «1984» Джорджа Оруэлла. Возможность этого тоталитарного единства в скептическом отношении к себе и миру, в никогда не удающемся бегстве от себя внутреннего. Первопричина всего этого по-настоящему страшного процесса – в соблазне легкости, нравственной пассивности человека, ибо, как говорил Блок, «вскрытие духовной глубины так же трудно, как акт рождения»6.

Второе или подлинное единство в осуществлении «тайной свободы» и творческой потенции человека, в установлении его подлинной связи с людьми и миром, в его нравственной активности, в гармонизации внутренней и окружающей его жизни.

Дело, таким образом, не в так называемой «террористической сущности языка», а во внимательном отношении к слову, чтобы его более общее значение не «покрывало», как говорит Оруэлл, определенный и конкретный смысл. А, следовательно, дело и не в «языковых играх», устраиваемых в пространстве поэтической речи. И говоря о сущности поэзии, нам придется отвернуться от «ситуации постмодернизма», которая в своих истоках и сущности не выбирается из просветительской традиции скептицизма, и потому ничего нам не скажет об интересующем нас предмете.

Ни поэзия, ни язык, ни что бы то ни было вообще не может непосредственно «отражать окружающую нас действительность», каким-то немыслимым образом, минуя человека. Поэзия без поэта не рождается и без воспринимающего ее читателя не существует. «Стирание человека», о чем говорил Фуко^7, в этом контексте есть фикция весьма поверхностного мироотношения, если оно искренне, или есть выражение некоей интеллектуальной игры, замещающей ответственную жизненную позицию.

Но если поэзия не рождается без поэта, то что побуждает человека к существованию в сфере поэтического творчества и что нас побуждает к восприятию его стихов?

В своей предсмертной речи о Пушкине Блок назвал поэта «сыном гармонии»8. Но что такое гармония и в чем ее притягательная сила?

В трактате «О душе» Аристотель дает следующее определение гармонии: «… говоря о гармонии, мы имеем в виду два ее значения: во-первых, гармония в собственном смысле есть сочетание величин, которым свойственны движение и положение, когда они так прилажены друг к другу, что больше уже не могут принять в себя ничего однородного; во-вторых, гармония есть соотношение частей, составляющих смесь»9. Итак, прилаженность друг к другу, или соотношение частей. В любом случае должна существовать некая множественность и та или иная связь компонентов этой множественности. Гармония и касается этой связи единичных компонентов целого.

Однако этого не достаточно: «гармония» не сводится к чисто рассудочному понятию, слово это заряжено сильным положительным эмоциональным смыслом, который проявляет себя и в учении Лейбница о предустановленной гармонии, и в «Критике чистого разума» Канта, где божественный или самостоятельный разум составляет «причину мироздания посредством идей величайшей гармонии и единства»10, и в «системе трансцендентального идеализма» Шеллинга, где наше Я «отражается в качестве необходимости, вечного образа божественной гармонии вещей, как бы неподвижного отражения единства, из которого они все вышли»11.

Итак, это не просто соотношение частей целого и даже не только связь, это именно «божественная гармония вещей». Иначе, гармония осознается и переживается как безусловное благо, как божественный закон мироздания, как высший смысл бытия. Гармония и есть проявление божественного в нашей жизни. Замечательно об этом сказано у древних китайцев в «Хань-Фей-цзы»: «Если поры пусты, то гармониия каждый день проникает в человека»12, Впрочем, если гармония есть также связь субъекта и объекта, то она не только проникает в человека извне, но и задана внутри нас по крайней мере как возможность.

Необычайно точно об этом сказано у Фета:

И так прозрачна огней бесконечность,

И так доступна вся бездна эфира,

Что прямо смотрю я из времени в вечность

И пламя твое узнаю, Солнце мира.

Не «познаю», а именно «узнаю», то есть осознаю глубинную связь основы своего духа и основы мироздания.

В истории культуры гармония понимается также как упорядоченность в противовес беспорядку – хаосу. Однако «упорядоченность» – слишком рациональное измерение, вызывающее ассоциацию с внешним единством, с тоталитарными шеренгами или схоластическими схемами, измерение, мало что говорящее о сущности гармонии. Да и хаос – не просто беспорядок и безначалие, чем-то он привлекателен, чем-то тревожит душу.

Между тем дихатомия хаос – гармония представляется все же справедливой. И вот в какой связи. Подлинное познание – это не сбор информации с последующим ее складированием в резервуарах памяти. Познание – это усвоение познаваемого, то есть идентификация.

Я и не-Я на основе их глубинной общности в общемировом единстве. В процесс познания нечто до того чужое и отстраненное становится безусловно своим, то есть усвоенным, «узнанным», как сказал Фет. Этот процесс освоения есть одновременно процесс проявления в сознании связи нашего Я со всем тем, что становится предметом нашего познания.

Но ведь именно обнаруживаемая нами связь вещей и связь нашего Я с этим миром и является основой переживания, по слову Шеллинга, «вечного образа божественной гармонии вещей». Гармония, таким образом, открывается человеку только в активном усвоении окружающего, в постоянной работе души, иначе говоря, в творчестве. Эта работа души – «Душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь» (Пастернак) – и есть процесс гармонизации хаоса, то есть того, что еще отстранено от нашего Я и потому представляется темным и беспорядочным. Эта работа души есть одновременно и процесс сигнификации, т. е. смысло-полагания, наблюдаемого нами решительно во всех проявлениях человеческой деятельности и легко обнаруживаемого даже в мельчайшей частице вербального языка, ведь вне сферы смысла наша жизнь, не только духовная, но и физическая просто невозможна.

Деятельное преодоление отстраненности или гармонизация хаоса есть, таким образом, непременное (хотя и не всегда осознанное) условие самого нашего существования. Но было бы слишком плоско и самонадеянно думать, что человеческое Я столь самодостаточно, столь индивидуально (т. е. неделимо), что благодаря этой своей самодостаточности у него появляется возможность привносить в мир хаоса смысл и гармонию. В том-то и дело, что наше Я не только индивидуально, но и, так сказать, дивидуально, т. е. делимо, даже, может быть, многоярусно. И основой нашего смыслополагания, нашей гармонизации хаоса и нашего творчества есть не волюнтаристское Я, а те, как говорил Блок, «Бездонные глубины духа, где человек перестает быть человеком»13, то есть та сфера Я, в которой воплощена наша единосущность всему мирозданию.

Именно оттуда, из этой глубины неразличимости Я и не-Я и черпает свою энергию поэтическое слово, привносящее в мир смысл и гармонию. Впрочем, не только поэтическое слово, но и всякое вообще творчество, в том числе и творчество жизненное.

Менее всего хотел бы я говорить об иерархии искусств и вслед гегелевской традиции называть поэзию высшим искусством. Любое проявление творчества человека есть смысл и гармония, и довольно претенциозно здесь выстраивать какую-либо иерархию. Но поскольку речь идет о поэзии, хотелось бы утвердиться в нескольких, касающихся ее аксиомах.

Во-первых, поэзия есть словесное искусство, и потому все то, что касается сигнификативной (т. е. смыслопологающей) природы языка, в полной мере относится и к поэзии.

Во-вторых, поэзия есть предельная концентрация семантики слова, и потому поэтическая строка много значимее предложения прозаического текста.

В-третьих, поэзия есть синтез смыслополагания слова как знака, слова как зрительного образа и слова как звука, и поэтому она обусловливает воплощенность синтеза сознательного и бессознательного начал человеческой личности.

В-четвертых, поэзия есть синтез непосредственности и глубочайшей обдуманности материала, и потому она несводима к чистой эмоциональной импульсивности или чистой рассудочности.

И наконец, в-пятых, поэзия есть концентрированная реализация гармонического начала мира видимого, и потому в ней наиболее явно утверждается связь мира видимого и мира невидимого.

Это последнее обстоятельство обусловливает необходимость ценностной ориентации в сфере поэтического творчества, и вне этой ценностной ориентации не существует ни один, даже мельчайший элемент поэтического языка. Здесь речь не идет о морализаторстве и так называемой «воспитательной роли литературы», которая обычно надумана и лицемерна. Речь идет о свободной воплощенности в поэтическом слове первоосновы человеческого Я поэта, побуждающей самораскрытие человека, воспринимающего это поэтическое слово и становящегося поэтому не «адресатом», не «потребителем» искусства, а человеком, переживающим подлинный процесс творчества, то есть процесс гармонизации раздробленного доселе и хаотичного мира простой видимости. Иерархия ценностей или нравственные постулаты нашей жизни и есть осознанное и рационально сформулированное, как, например, у Канта, выражение все той же гармонической сущности мироздания, которая в поэзии воплощается прямо и непосредственно. Вот почему поэт – это по определению Пушкина, «пророк», несущий в себе огромную ответственность за верность божественному смыслу и предназначению поэзии.

Стихи, в которых мы сталкиваемся с «пространством вне иерархии», стихи, в которых все без разбора одинаково самоценно, а значит, и все лишено своей ценности, затрагивают слишком внешнее в нашем Я, до того внешнее, что не выходят, даже при удачной образности, за грань констатации внешнего опыта, то есть хаоса повседневности:

Поговорим с тобой

как магнитофон с магнитофоном,

лихая душа,

Некрасов Николай Всеволод,

русский японец.

(Ян Сатуновский)14.

Ну, поговорим… А зачем, если «магнитофон с магнитофоном» и если все равно «русский японец»?» Этот внешне понятный и трансформированный в бесстрастие стих Тютчева, конечно же, никакое не преодоление хаоса, а напротив, преодоление в себе себя же, помещение своего внутреннего Я в камеру самонадеянного умственного безверия. Какая уж тут поэзия? Беда, да и только. Время открыть бутылку и забыться… Но вот немцы переводят, печатают, вероятно, за «антитоталитаризм» поэтической формы…

И все же это не поэзия: хаос побеждает тогда, когда творческие силы души дремлют, когда главные устремления того, кто сочиняет стихи, всецело обусловлены внешним опытом и направлены вовне.

Смысл же поэзии, напротив, в том, чтобы пробуждать творческую, то есть гармоническую потенцию души, «обиды не страшась, не требуя венца». Смысл поэзии – в актуализации созвучия человека сущности универсума. И все это опять же лучше всего сказалось в стихах:

Жизнь – без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами – сумрак неминучий,

Иль ясность Божьего лица.

Но ты, художник, твердо веруй

В начала и концы. Ты знай,

Где стерегут нас ад и рай.

Тебе дано бесстрастной мерой

Измерить все, что видишь ты.

Твой взгляд – да будет тверд и ясен.

Сотри случайные черты —

И ты увидишь: мир прекрасен.

Познай, где свет, – поймешь, где тьма.

(А. Блок).

Примечания

1 Lianosouro. Gedichte und Bilder aus Moskau. Munchen – 1992 – S. 108.

2 Там же, с. 40.

3 Тамже, с. 132.

4 Тамже, с. 134.

5 Новое литературное обозрение. – 1995 – 11 – С. 204.

6 А. Блок. Собр. соч. в 8-ми тт. – Т.6 – М.-Л.Д962 – С. 163.

7 Новое литературное обозрение. – 1995 – 11 – С.220.

8 А.Блок. Там же, с. 161

9 Аристотель Соч. в 4-х тт. – Т. 1 – М, 1976 – С. 348.

10 И.Кант. Соч. в 6-ти тт. – Т. 3 – М., 1964 – С. 575.

11 Ф.Шеллинг. Соч. в 2-х тт. – Т. 1 – М., 1987 – С. 552.

12 Древнекитайская философия. Собр. текстов в 2-х тт. – Т. 2 – М. – 1973 – С. 244.

13 А. Блок. Там же, С. 163

14 Lianosouro…, S. 150

Размышления о верлибре[10]

Поводом для этих размышлений о верлибре явилась по-настоящему подвижническая деятельность Карена Джангирова, благодаря усилиям которого появился ряд журнальных публикаций и сборников, актуализировавших проблему верлибра в сознании современного читателя.

Размышляет о верлибре в своем кратком предисловии «К антологии русского верлибра» (М., «Прометей», 1991 г.) и сам К. Джангиров. Если говорить кратко, его позиция относительно жанровой принадлежности верлибра сводится к следующему. В литературе существуют:

1. Канонические стихи.

2. Проза.

3. Верлибр.

Каждый из этих жанров неформален, поскольку каждый из них реализует определенный метод освоения действительности. Причем, если «устоявшиеся методы» (канонические стихи и проза) вполне сочетаются с провозглашенной сверху идеей построения канонического мира, населенного каноническими душами, умами, литературами и прочими его составляющими (с. 7), то «верлибр не терпит фальши и лжи», что опять-таки не способствовало его признанию теми, для кого «литература была и остается сферой обслуживания» (там же).

Что же касается поэзии, то поэзия, с точки зрения Карена Джангирова, – не какой-либо отдельный жанр, но «апогейное состояние» любого жанра литературы и искусства (в том числе, например, графики).

Это очень отчетливый взгляд на вещи, может быть, даже чрезмерно отчетливый. Во всяком случае, говоря строго, нам теперь о Пушкине, имея в виду его основную литературную деятельность, следует сказать, что Пушкин – не поэт, а «канонический стихотворец»; поэт же он только в тех стихах, которые достигают своего «апогейного» жанрового состояния.

Честно говоря, на слух все это не ложится, то есть язык откровенно сопротивляется всей этой нашей отчетливости.

Мешает привычка? Или нечто более глубокое? Попробуем разобраться.

И прежде всего в том, что есть поэзия как «апогейное» состояние любого жанра. А почему, собственно, только жанра? Разве мы не можем сказать: «Как поэтичен весь ее облик – её голос, взгляд, походка?» или «Посмотрите, сколько поэзии в этом ландшафте?» Согласен – здесь налицо «апогейное» состояние человека и «апогейное» состояние природы. Но дело в том, что и человек, и природа, и графика, и любой литературный жанр сопрягаются в нашем сознании с самой сущностью поэтического мировосприятия, которое полнее всего реализуется в поэзии как литературном жанре. Вспомним: «Что такое поэт? Человек, который пишет стихами? Нет, конечно. Он называется поэтом не потому, что он пишет стихами; но он пишет стихами, то есть приводит в гармонию слова и звуки, потому что он – сын гармонии, поэт». Так (и очень точно) сказал Блок в своей знаменитой речи о Пушкине. Это чувство гармонии как выражение сущности мира может, конечно же, реализовываться в любом виде и жанре искусства, может реализовываться и в науке, и в практической деятельности человека, и вообще во всей его жизни. Но признанная его родная обитель в литературе – поэзия, понимаемая как определенный жанр литературы, и именно от названия жанра мы получили такие выражения, как «поэтическая душа» или «поэзия ландшафта», или как в автоэпитафии Сирано де Бержерака Э. Ростана:

Он был поэтом, но поэм не создал, Зато всю жизнь он прожил как поэт. Случайно ли то, что литературный жанр дал название тому особому складу мировосприятия и даже особому характеру жизненных поступков, которые мы называем поэтическими? Ничего случайного, уверен, здесь нет. Ведь поэтическая речь – это не что иное, как становление и коммуникативная реализация понимания и пересоздания мира простой видимости на основе рационально-чувственного проникновения в сущность жизни и мироздания, причем важнейшей отличительной характеристикой поэтической речи следует считать ее смыслообразующую музыкальность.

В самом деле, во-первых, как это следует из диалектического понимания языка, поэтическая речь – как и вообще язык – есть, прежде всего, становление, то есть она не есть некая неподвижность с четко очерченными границами, поскольку она не есть вещь, данная нам исключительно нашими ощущениями; но это и не просто выражение движения как простой подчиненности механическому времени: в ней заключен ритм, по природе своей начало, преодолевающее время в повторе тех или иных его элементов. Без этого повтора, без воссоздания прошлого в настоящем, без памяти вообще – невозможна деятельность человеческого сознания, и сама деятельность сознания поэтому есть одновременное временное начало, и начало, преодолевающее время. Это именно становление, то есть движение, сопряженное с определенной целью, что и придает смысл этому движению; иными словами, поэтическая речь – это осмысленное движение.

Вместе с тем, во-вторых, поэтическая речь есть явление человеческого языка и потому явление человеческой коммуникации, причем эта коммуникация не есть некие внешние для нашего Я «правила общения»: сама сущность языка – в глубинной связи индивидуального и надындивидуального начал. Употребляя то или иное слово, мы употребляем его в его собственном неповторимом контексте, определяемом стилем и характером нашего мышления, но это слово вместе с тем принадлежит и вообще тому языку, на котором мы говорим, то есть оно принадлежит всему народу, или, по крайней мере, определенной его части. А поскольку язык есть непосредственная действительность сознания, то и сама деятельность нашего сознания есть безусловная связь нашего Я с другими людьми, и потому необходимо подчеркнуть также коммуникативную природу поэтической речи.

Из сказанного, в-третьих, следует принципиальная возможность подлинного понимания человеком других людей: ведь если само наше сознание, при всей его неповторимости есть также и начало надындивидуальное, то именно здесь – залог возможности понимания людьми друг друга. Но человек принципиально не отъединен также и от всей природы и мироздания, следовательно, деятельность его сознания обусловливает также и понимание им природы и мира.

Но ведь понимание, в-четвертых, не есть простой фотоснимок с действительности в сознании, а есть осмысление этой действительности, познание причин существования тех или иных явлений и познание их взаимосвязи. Понимание, таким образом, невозможно без творческого пересоздания мира простой видимости, проникновения в сущность того, что надлежит понять. И все это является также характернейшей чертой поэтической речи.

В-пятых, поэтическая речь есть наивысшая концентрация реализующегося в слове смысла, и обусловливается это наивысшей степенью синтеза рационального и чувственного начал, свойственных человеческому сознанию и языку.

Вместе с тем все эти пять пунктов нашего определения поэтической речи уточняют ее родовую принадлежность человеческому языку вообще, но нам также необходимо определить ее специфику. И эта специфика обусловливается прежде всего реализованным в поэзии музыкальным (слуховым) восприятием мира.

Разумеется, и зрение, и слух у человека произрастают «из одного корня», так что их абсолютное противопоставление – вещь нелепая, мы можем говорить лишь о доминанте того или другого начала в художественной литературе. Так, в прозе мы встречаемся с доминантой рационального и зрительного восприятия мира, хотя странно было бы говорить об отсутствии своеобразной музыки прозы или отсутствии в ней чувственного начала. Нет, художественной прозе свойственно прежде всего то, что определяет сущность художественного восприятия мира вообще, то есть глубокий синтез разума и чувства, зрения и слуха, но в этом, так сказать, общехудожественном синтезе доминируют все же разум и зрение. Поэтому опыты А. Белого по ритмизации прозы воспринимались многими его читателями как насилие над природой художественной прозы.

Тот же общехудожественный синтез является также основой поэзии, но здесь доминируют слух и чувство. Именно развитие поэтического слуха предопределяет степень художественного совершенства творчества того или иного поэта. Поэтому рационализированная и сознательно сопряженная со зрительным восприятием мира поэзия В. Брюсова обладает все-таки лишь поверхностным совершенством, а опыты по рациональному конструированию поэтической речи или широко распространенная сейчас «интеллектуальная поэзия» хотя и требуют от читателя напряжения умственной деятельности, но вовсе не рождают ответного поэтического чувства; как сказал Блок, рецензируя стихи одного поэта, все это интересно, но выучить наизусть не хочется.

Мощный синтез звучащего слова и зрительного восприятия мира дается драмой, но здесь доминирует реальное действие, и в своем естественном воплощении – на сцене – она выходит за грань собственно художественного текста, становясь определяющим, но все же компонентом более универсальной, чем сам текст пьесы, цельности – театрального спектакля; и потому разговор о драме событий особый, выходящий за пределы нашей темы. Но и говоря о поэзии и художественной прозе, необходимо подчеркнуть то, что «незыблемость границ» между ними не может считаться абсолютной. Сколько споров мы пережили, желая понять, прозой или стихами написано «Слово о полку Игореве»! Вероятно, все же это был некий синтез того и другого, тот самый синтез, к которому уже в нашу эпоху устремились и ритмическая проза, и интеллектуальная поэзия. Именно на этом пересечении прозы и поэзии легче всего определить и место верлибра. Причем сделать это тем соблазнительней, что существование верлибра освящается таким образом многовековой традицией, восходящей не только к «Слову о полку Игореве», но и к Библии, и даже к более древним текстам.

И все же «методы освоения действительности» в «Слове…» и современном верлибре явно не совпадают. Достаточно наугад открыть указанную выше «Антологию русского верлибра» или даже ровную и прекрасную «Книгу, удивлений» Элисео Диего и положить рядом «Слово о полку Игореве» или Евангелие, как станет совершенно очевидной натяжка в нашем сопоставлении. Ведь границы, разделяющие современный верлибр и древние литературные памятники, пролегают в самой сущности этих явлений. И Библия, и «Слово…» прежде всего внеличностны. За ними – не отдельный автор, а общенародное, общечеловеческое или божественное начало.

В современном же верлибре тоже может быть общенародное или общечеловеческое начало, но оно обязательно и даже подчеркнуто преломляется через призму личностного восприятия мира, что, как известно, является определяющей характеристикой лирики. Синтез поэзии и прозы в древних памятниках эпичен, верлибр – личностей. И здесь, конечно же, мы имеем дело с различными типами мировосприятия и различными типами самоощущения человека в мире.

Потому говорить о некой в сопоставлении с поэзией и прозой третьей (верлибрической) линии в развитии искусства слова хотя и соблазнительно, но все же не совсем корректно. Исторически современный верлибр возник и утвердился в творчестве вполне «канонических» стихотворцев, т. е. в лирической поэзии, и это вовсе никак не унижает верлибр, а напротив, ставит серьезнейший вопрос о причинах его появления как особого жанра поэтической речи.

Но говоря о поэтической речи, мы тем самым говорим о реализующемся в ней поэтическом мышлении, так же, как мы можем говорить о философском мышлении, музыкальном мышлении и т. д. «Мышление» в этом контексте не означает, разумеется, сугубо рациональной деятельности человеческого сознания. Будучи художественным (рационально-чувственным) вообще, поэтическое мышление особенно ориентировано на звук, на музыкальное восприятие мира. Очень точно сказано об этом у Блока:

Приближается звук.

И, покорна щемящему звуку,

Молодеет душа.

И метр, и рифма, и ассонансы, и аллитерации (в тех стихах, где все это существует), т. е. и динамическая, и тембральная, и звучностная характеристика стиха – его сокровенная мелодия (а она присутствует в любом поэтическом тексте), – все это собственно языковое богатство языка в его неразрушимой связи с семантикой слова, являясь смыслообразующим началом поэтической речи, оказывается и ее главным отличительным признаком. Реализующееся в человеческой речи поэтическое мышление, таким образом, в самых существенных своих качествах есть звуковое или музыкальное мышление. И если это так, то взамен предварительного, развернутого и по необходимости описательного определения поэтической речи можно предложить теперь иной вариант: поэтическая речь есть непосредственная действительность музыкального мышления в пределах языковой стихии.

Разумеется, и это определение (как всякое определение вообще) не исчерпывает всей сущности определяемого, да и не в этом его задача. Перед нами лишь зафиксированная рассудком стрелка компаса, указывающая путь нашего личного духовного проникновения в природу поэтического слова.

Нужно сказать и то, что обозначенные в определении «пределы языковой стихии» постоянно колеблются и со стороны музыкального искусства, которое обладает тенденцией воплотиться в слове («программная музыка» во всех ее модификациях и развитии), и со стороны искусства слова, которое обладает тенденцией разворачиваться в собственно музыкальную мелодию (песня, особенно народная песня, музыкальная поэзия «бардов», да и вся инструментальная музыка, родившаяся от звучащего слова). И, тем не менее, поскольку существуют поэзия и музыка как различные виды искусства, существует пусть и колеблемая, но все же реальная между ними граница: предел, очерчиваемый собственно языковой стихией человеческого мышления.

Универсальное языковое мышление человека, при всем разнообразии его оттенков, имеет всего два средоточия наивысшей смысловой насыщенности: философию и поэзию. (Прав был Хайдеггер, сближая эти два вида человеческой деятельности.) И хотя философия не лишена своей особой эмоциональности и даже чувственного основания различных теоретических построений, сокровенный смысл ее реализуется в преодолевающей слепой эмпиризм и в сгущающей семантику слова рассудочной абстракции. Поэзия, при неоспоримом присутствии в ней и собственно рационального, есть тем не менее – сердце нашего сознания: ее смысловая насыщенность обусловлена осуществленным синтезом рационального и чувственного начал на основе музыкального мышления человека. И именно эта ее музыкальная сущность не позволяет сводить какое бы то ни было поэтическое произведение к его якобы сугубо рациональному «содержанию» (Гегель). Но если мы поэзию определили как реализацию музыкального мышления в пределах языковой стихии, в каком отношении к ней оказывается верлибр? Если верлибр – не поэзия, то что это? Проза?

Нет, не проза. И прежде всего потому, что в прозе любое предложение (то есть, по А. Ф. Лосеву, минимальный элемент языка как непосредственной действительности мысли) дано в обязательном обрамлении других предложений, составляющих необходимый для его понимания контекст. Прозаический текст – это всегда объемное языковое пространство, и всякая законченная в нем мысль (предложение), при всей ее метафоричности, образности или даже художественной символике вне этого контекста теряет свой первоначальный смысл.

Изъятое из этого своего языкового пространства отдельное предложение (например, афоризм) приобретает иной контекст, который можно условно назвать контекстом чистого поля. Это предложение из минимального элемента прозаического текста превращается в законченный текст, т. е. приобретает характер самодостаточности, а, следовательно, и смысловая нагрузка его многократно увеличивается. То есть это предложение приобретает важнейшую характеристику, свойственную поэтической речи: большую смысловую нагрузку строки, обрамленной «контекстом чистого поля».

Приведем такой вот прозаический отрывок:

«Он долго лежал в некошеной траве, не отрываясь, смотрел и смотрел на небо, проплывающее над ним с востока на запад, и в памяти его невольно всплывали то лермонтовские стихи об облаках – вечных странниках, то небо, которое преобразило душу князя Андрея. И как-то смутно вначале, но потом все ясней и ясней он стал понимать, что в человеческой жизни все измеряется скитанием небес. А облака все так же мерно и значительно уплывали с востока на запад, чтобы раствориться в загорающемся на горизонте закате. Не так ли и мое земное существование, думал он, некогда растворится в этом вечном огне, беспредельно вбирающем в себя и все человеческие жизни, и даже жизни богов Валгаллы, – всю природу и всю Землю».

А теперь выделим отсюда часть предложения:

все измеряется скитанием, небес

(автор его Сергей Шаталов и помещено оно в «Антологии русского верлибра» на стр. 677). Нетрудно заметить, что весь наш прозаический отрывок как законченный текст не совпадает и не может совпадать по своему смыслу и значению с этой одной строкой – все измеряется скитанием небес, – хотя бы потому, что скитание небес вовсе не обязательно означает «скитание облаков по небу», а приобретает художественно-символическое значение, которое одно способно противостоять всему этому сочиненному нами отрывку. Изъятая из языкового пространства прозы строка эта вводится в «контекст чистого поля» и вследствие этого до предела активизирует процесс нашего восприятия слова, уже поэтического слова, до предела концентрирующего свою смысловую нагрузку.

Верлибр ли эта строка? Во всяком случае, это уже не проза. С точки зрения метрики здесь 2 дактиля, 1 амфибрахий, и 1 анапест, что, конечно же, возможно в метрической поэзии, но исключительно в пространственном контексте целого ряда строк, которые позволили бы выявить некоторую закономерность… О метрике, то есть ритме ударности, здесь говорить не приходится. С точки зрения ритма тембральной окраски стиха здесь тоже не найти никакой закономерности, нет ни аллитераций, ни ассонансов, ни, естественно (в одной-то строке!), никакой рифмы.

А звучит завораживающе:

все измеряется скитанием небес.

Непосредственное наше чувство, наш слух улавливает глубинную музыку строки, а значит ее поэтическую природу.

Очень хочется определить верлибр так: верлибр – это поэтический текст, лишенный динамического и тембрального ритмов. И это определение было бы совсем верным, если бы оно не сводило существо дела к простому отрицанию так называемой «канонической поэзии». Определение через отрицание не дает возможности понять положительный смысл явления. Нам предстоит ответить на вопрос: «А для чего, собственно, необходимо отказываться от динамического и тембрального ритмов?» Неужели вся поэзия, этим ритмам приверженная, так-таки уж и была ангажирована «каноничностью» тоталитарного мышления? И Пушкин, и Фет, и Блок, и Ахматова? Но Пушкина уже сбрасывали «с корабля современности», вот только «корабль» этот все бродит кругами по мелководью литературных страстей, интересующих разве что скрупулезных историков нашей культуры. Верлибр же – уверен – достоин лучшей участи. И потому нам нужно все же ответить на вопрос, что же за музыка в нем слышна и как эта музыка связана с семантикой строки?

Словом, нам не остается ничего иного, как обратиться к теории мелодии стиха, описанной в моей небольшой книжке «Музыка поэтической речи» (Киев, «Дншро», 1986). Суть ее сводится к следующему.

1. Человеческая речь есть единый звуковой поток, образующий (поскольку мы имеем дело с голосом) музыкальное звучание. Однако это музыкальное звучание не тождественно звучанию музыки как вида искусства, поскольку, кроме гласных, в языке есть ведь и согласные звуки (чего метрика учесть не может).

2. Все звуки человеческой речи обладают разной звучностью и могут быть условно разделены на семь уровней: 1 – пауза; 2 – глухие взрывные; 3 – щелевые и аффрикаты; 4 – взрывные звонкие; 5 – сонорные; 6 – безударные гласные; 7 – ударные гласные.

3. Минимальная единица поэтической речи – это строка.

4. Имея все эти данные, нам легко счислить звучностный эквивалент каждой строки и сопоставить его с ее лексической семантикой.

5. Построенный на этой основе дискретный график дает представление о ритме звучности всего произведения. А поскольку большая звучность связана с повышением тона, то, говоря об изменении звучности стиха, мы одновременно говорим и о его собственно стиховой мелодии.

Надо сказать, что вся эта математика и все эти графики есть безнадежная формализация в подходе к поэтической речи без главного компонента – сопоставления мелодических колебаний с лексической семантикой текста. И вот здесь-то происходят удивительные вещи. Оказывается, что наиболее звучностны те строки и те части текста, в которых лексико-семантически выражена открытая эмоция, наименее звучностно то, что в лексической семантике несет на себе отпечаток эмоциональной закрепощенности, и средний уровень звучности связан со строками, наиболее значимыми в идейно-тематическом отношении.

Обнаружение сокровенной мелодии стиха является лишь переводом в область анализа того, что всегда было ощутимо нашим внутренним слухом. Скажем, некая монотонность и распевность авторского прочтения стихов, сглаживание внешнего интонационного многообразия поэтической речи, уход от всякой ее орнаментальности, – все это обусловливается необходимостью выявить эту внутреннюю мелодию стиха, то есть важнейшее его смыслообразующее начало. Здесь уместно сравнение с инструментальной музыкой. Аранжировка простой мелодии может быть необычайно сложной и интересной. Даже если эта мелодия бедна и банальна, аранжировка может создать впечатление чего-то подлинно грандиозного. Но ведь есть прелесть и в чистой мелодии. Если она по-настоящему богата, как, скажем, в старинных народных песнях, то сложные пассажи, которые ее «раскрашивают», звучат бестактно. Но, с другой стороны, нельзя всю музыку сводить к простой мелодии. Песня не отрицает симфонию, как впрочем, и симфония не отрицает песню.

Динамические и тембральные ритмы в поэзии вполне законны, хотя они и не являются основой музыкальности стиха. Но так же законна и обнаженная стиховая мелодия верлибра. Верлибр всецело сосредотачивает наше внимание на самой основе поэтической речи. И потому-то, как верно говорит К. Джангиров, «особенно верлибр не терпит фальши и лжи» («Антология русского верлибра», стр. 7). Только строгая верность гармонии, только развитый поэтический слух, обращенный к самой сущности языка и сквозь него к сущности человека и мироздания, обусловливают существование по-настоящему хорошего верлибра. Поэтому верлибр – жанр труднейший, он требует максимального самораскрытия поэта в процессе творчества. А, следовательно, он требует и верности правде, и нравственной высоты человека.

Всего три примера из «Антологии».

Стихи ее составителя Карена Джангирова.

Исходя из нашего графика, первая строка здесь самая тематически значимая, чем звучность ее распадается абсолютно равномерно: в эмоциональную открытость (трагедия безвозвратности) и, наконец, характеристика на этом фоне «оставшейся жизни», то ли растерянность, то ли смутное сознание ее быстротечности. Грустно. Второй пример.

Стихотворение состоит из двух строф. Ближе всего к идеальному среднему уровню звучности находится последняя строка, то есть основная тема, тема бессилия. Абсолютно совпадают по своей звучности самые эмоционально напряженные строки: «думаю!» и «И мысли мои», которые обладают практически полугласным звучанием («5» – сонорный, «6» – безударный гласный). Самая глухо звучащая строка («как осколки кипящей звезды» (4,43) создает и самый большой контраст в перепаде звучности строк (1,24 единицы контрастности), то есть самую большую напряженность в мелодии стиха. И наконец, общее элегическое настроение стихотворения яснее всего видно в «масштабе» строф: первая строфа несколько (на 0,06 ед. звучности) выше второй. Интересны сопряженные по звучности и по лексической семантике строки «выросшем из крупиц» (4,63) и «нашей неисчерпаемой древности» (4,69): все отнесенное в далекое прошлое дано в памяти и переживается через воспоминание, а не непосредственно: отсюда группа низкого звучания в первой строфе. И все-таки самый низкий уровень звучности дан строкой «как осколки кипящей звезды» (4,43) – прекрасный образ, в котором не только, и, пожалуй, не столько – о мыслях, сколько о символе родины – Арарате. И наконец, третий пример.

Армения! 5,88

Из какого металла 4,87

этот тяжелый крест, 4,44 4,98

веками сгибавший к земле 4,90

твой стебель?! 4,80

Не правда ли, дочитав это стихотворение до последней строки, мы все же слышим первую строку: «Армения!» Обратимся к графику мелодии стиха.

Обратите внимание на необычайную внутреннюю напряженность стиха, выраженную в контрасте звучности первой и последующих строк. Ни одна из строк не совпадает с идеальным средним уровнем звучности, как это было в первом примере. Отчасти приближается к нему лишь строка «веками сгибавший к земле» (4,90), но и она не несет в себе всей полноты смысла произведения. Какая уж тут «идейная заданность» стихотворения… Обнаженная боль и в звуке и в семантике слов.

И еще. Первая строка «Армения!» (5,88) явно противостоит всем остальным, данным в относительно низком звучании, в которых речь идет о ее трагической судьбе. Контраст, несовпадение судьбы и сущности, отсюда боль и отчаяние. Но здесь же и доминанта сущности (мощное звучание первой строки не оставляет нас до конца произведения), а значит, и залог преодоления трагической судьбы.

Как видим, мелодия стиха вполне отвечает движению смысла в верлибре, сосредоточенном на самой сущности музыкальной организации поэтической речи.

Разумеется, мелодия стиха свойственна не только верлибру, но и поэтической речи вообще. Но здесь она в большой степени выявлена, так как в момент творчества поэта и сотворчества его читателя или слушателя все внимание сконцентрировано на сущности поэтического мышления.

Выше шла речь о «контексте чистого поля» в поэзии. Это, конечно, «зрительный» образ, чистым полем страницы обрамлены верлибр или метрическое стихотворение. Но значение этого феномена для верлибра еще существеннее, что особенно ощутимо при его чтении вслух. «Чистое поле» выражается обилием пауз. Тут уже не протараторишь стихотворение. Но ведь чем больше пауз в стихе, тем значительнее смыслообразующая роль каждой из них. Верлибр не только не проза, но, напротив, сконцентрированная до предела поэзия.

Внешняя граница верлибра ясна: это стих, освобожденный от своей метрической и тембральной аранжировки в качестве обязательного условия существования поэзии. Внутренняя же граница верлибра полностью совпадает с границей поэзии. И потому – верлибр есть поэтический жанр, непосредственно реализующий саму суть поэтического мышления человека.

Но если поэтическое мышление – это как бы сердце человеческого сознания, то поэтическая речь – это сердце человеческого языка. А, следовательно, тот высокий синтез ума и чувства на основе музыкального мышления, который составляет отличительную особенность поэтической речи, так или иначе, присущ и языку как таковому. Живой организм языка не сводим ведь к сугубо логическим конструкциям и бесчувственным терминам. И в лексиконе, и в грамматике, и в фонетике всегда есть спасительные для любого организма «исключения» из правил, заданных языку ориентированной на логику лингвистикой. Выше, говоря о специфике поэтической речи, следовало разграничить поэзию и прозу, и их несовпадение очевидно. Но очевидно также и то, что в стиле художественной прозы, да и вообще в нашей речи звучание слова занимает не последнее место. Наш слух коробит тавтология слов и грамматических форм, звуковая незавершенность фразы и т. д. И то, что в прозе есть свои, отличные от поэзии принципы музыкальной организации, не говорит ведь о безмузыкальности человеческого языка вообще. Само звучание человеческого голоса – не случайный скрип и шум, а именно музыкальное звучание.

И вовсе не далек был от истины «романтик и лирик» Александр Блок, когда он настойчиво говорил о музыке мира. Ведь, если сущность человеческого сознания сопряжена с поэтическим мышлением, которое есть не что иное, как музыкальное мышление в пределах языковой стихии, и если человек единосущен окружающему его миру (без чего невозможно не только познание мира, но даже и утверждение о том, что он реально существует), то естественно, что своеобразная музыкальность должна быть присуща не только человеческому сознанию, но и миру вообще. Она дана нам ритмом природных явлений, она дана нам внутренней гармонией мира и его красотой, которая есть, по точной формуле Достоевского, залог его спасения и смысла. Поэту – и нам вместе с ним – она дана гармонией звучащего слова, которая и проявилась, в частности, в том явлении поэтической речи, которое я назвал смыслообразующей мелодией, и которая неизбежно присутствует как в метрическом стихе, так и в верлибре.

Живой смысл в поэзии Элисео Диего[11]

На Гавану обрушился багряно-голубой закат. Привычно бились о набережную тяжелые волны, и к шумной радости от предстоящей встречи с Домом исподволь примешивалась затаенная струя глухого отчаяния. Внезапно суета исчезла. Привычные улицы и вертикальные облака над закатным морем приобрели свой изначальный смысл. Из магического синтеза всеобщности и неповторимости смотрел на затухающее великолепие красок старый двухэтажный дом, и брошенные в его портале качалки встречали людей с постоянным и серьезным дружелюбием. Высокое окно, как всегда, открыто: достаточно было негромко поздороваться. Элисео оторвался от старинной книги и поспешил распахнуть дверь. Последние объятия… И вот уже закружились внизу огни тонущего в темноте города.

Отчаяние притаилось. Всем существом завладела беспредельная благодарность судьбе за пережитое, и предстоящая встреча с Домом стала еще желанней. Скорей бы все упорядочить, осмыслить, сохранить… А за окном – бесприютное свечение звезд. И только на дальнем горизонте неба еще угадывается бурая полоса отгоревшего заката. Скоро объявят посадку в Гандере.

Грандиозным перемещением в пространстве, сонно-бодрящим воздухом чужого аэропорта обозначилась и область, не подвластная житейской сутолоке, заповедная зона собственного я. Нет, не все суета: иначе отрицался бы смысл жизни, который ведь есть изначальная данность – как воздух, которым мы, не замечая того, дышим, как угасший закат, как эти опять плывущие рядом звезды. Только духовная сосредоточенность соединяет нас с миром. И это главное в стихах Элисео – бескомпромиссная духовная сосредоточенность…

Мы летим на Восток, и рассвет наступает неожиданно быстро: розовая полоска на небе вдруг сменяется обилием света и голубизной горизонта, хотя в глубине небесного купола еще царит ночь, и созвездия все так же осознают себя полноправными распорядителями Вселенной. Но всего через миг сплошная стена света заслоняет собой звезды. И открывается – бесконечная даль Океана. Время и условно, и неумолимо… Облака, вначале редкие, наплыли откуда-то огромными скоплениями. Их освещенные солнцем сугробы надолго закрыли Океан, и мы неподвижно зависли между двумя безднами – верхней и нижней. Как совместить условность и неумолимость времени? Как понять время?

У Элисео оно может быть совсем «предметным»:

.. и если скрипнет невзначай ботинок,

нам так и кажется, что это время —

что это время старое скрипит.

Здесь ощущение предметности времени достигает, кажется, своего апогея. Но вот что удивительно: когда скрип ботинка отождествляется со скрипом времени, происходит не только «опредмечивание» времени, но и преображение «ботинка» (а заодно и его владельца): из мира простой видимости человек ступает в мир сущности вещей. Так что это опредмечивание времени есть не что иное, как одухотворение предмета, а само время здесь – неразрывная с материальным миром субстанция одухотворенности.

А внизу – все та же бесконечность пространства и ленивое движение сверкающих под небесной синью облаков…

Боевые тучи, и за ними большими ватагами хмурые

тучи бредут с песней в сторону воскресенья…

Рождение нового дня, воскресенья, то есть сфера времени, оказывается и областью пространства, куда бредут «боевые тучи». И само это медленное движение туч сливается с огромным пространством неба, которое ведь не фон для движения, а само движение, ибо нет ничего, кроме неподвижно глядящего человека, что оттеняло бы это движение. Да и сам неподвижный человек как бы вовлечен в бескрайнее движение неба, даже обобщенно-историческое движение, раз в стихотворении упомянуты и библейский Давид и даже «доисторические животные». Это конкретно-образно доказанное единство времени и пространства опять приводит нас к живой сущности мироздания. Время и в этом случае есть одухотворяющее начало мира.

И вот, что важно. Время в стихах Элисео не только сливается с материальным миром или с пространством, но и персонифицируется. Можно вспомнить «святое сердце беглого мига», «дряхлое сердце времени», «тот, что в дремоту погружен»… Но время – поскольку оно может одушевляться – неизбежно обладает нравственной характеристикой. И в самом деле:

Время рая – прозрачность воды,

Время ада – прозрачность зеркала.

И поэтому:

Не пора ли прийти доброму времени с мешком,

полным цветов, скарабеев, голышей и шумных

сверчков?

Пора бы прийти доброму времени – вглядеться

спокойными голубыми глазами в древнюю радость.

И вдруг посерьезнеть, и провести теплой рукой

по лицу и прошептать бессмысленные слова,

наводящие грусть.

В мешке у доброго времени удивительнейшие чудеса.

(«Мешок»),

Оказывается, есть доброе время и злое, время сущности мира («прозрачность воды») и время его искусственно отраженного лика («прозрачность зеркала»)…

И ведь в самом деле: в воде, как в зеркале, отражаются небо и прибрежные деревья, отражаемся и мы, заглядевшиеся в эти отражения. Но вода не отражает мир безучастно: она ведь обладает собственной сущностью, в ней самой прозревается глубина, она трансформирует отражение рябью волн, всплеском рыбы, – всей своей жизнью. И в этой трансформации, в этом «отношении» воды к окружающему – глубинная связь явлений: ветер колышет листву и он же волнует поверхность воды, солнце освещает деревья и оно же просветляет глубину водоема, небо – не только фон для деревьев: оно наделяет цветом прозрачную воду. Связь живого и торжество жизни в этой «прозрачности воды».

И напротив, «прозрачность зеркала» ложна. В противоположность воде, зеркало непроницаемо, оно всего лишь плоскость, в нем ложная глубина, в нем отсутствует собственная его сущность, его «отношение» к окружающему: глубинная связь явлений рвется, вместо торжества жизни – оторопь смерти. У Элисео, как в народной мифологии, зеркала всегда «удостоверяют умерших»:

А говоря о паузах судьбы, давайте скажем:

пусть зеркала удостоверяют всех умерших.

Но смерть – это прежде всего отсутствие движения, отсутствие, следовательно, и времени…

Облака за окном бесконечны, и глядя на них кажется, что мы медленно и лениво движемся назад. И послушна этому призрачному движению память. Она воскрешает огромный стол с бумагами и Элисео, утонувшего в своем мягком некогда зеленом кресле. Я настаиваю на том, что у него в стихотворении «Грустят выбранные вещи» именно зеркало своим отражением девушки с картины возвращает жизнь и ей, и всему тому, что люди оставили в этом доме. Элисео соглашается:

– Наверное, здесь это так и есть. Но вообще, зеркало – смерть.

– Почему?

– Не знаю. Но только это так.

Как всегда, кофе принесла Бэлья, сквозь все годы такая статная и красивая, и мы «двумя семьями» священнодействуем. Элисео заговорил о переведенных ему стихах моей жены, а через минуту Бэлья уже держит на руках улыбающийся комочек новой жизни – с золотыми точечками в ушках! Общее оживление, шутки… Глубокий взгляд Элисео искрится, и отошли на время тяжелые мысли, и жизнь в ее высшем проявлении – радости ощущения и осознания всеобщего смысла – жизнь, такая простая и значительная в своем естестве, торжествует, оттесняя прочь бездушное механическое время.

Паузы

Отец – во главе стола, мать – по правую руку,

младший сын – по левую, а старший – напротив отца.

Не это ли добрый каждодневный закон, исполнение

которого делает чистым воздух семейного крова,

какими бы ни были ухищрения времени?

Когда улыбка матери предшествует вопросу

младшего сына, а спокойная расположенность

старшего – вопросу отца, разве не праздничный

свет разгорается над созвездием четырех голов?

В паузах всплывают, как корабли, большие блюда.

Будто с полотен старых мастеров сошла эта картина обеда, такая реальная в своей национальной традиционности и одновременно в своей общечеловеческой значимости. Здесь не мечта о прошлом, а утверждение должного: уж слишком индивидуалистична наша эпоха, ломающая не только уклад семьи, ломающая и многие семьи. Но выше эпохи, выше механического времени вообще эта осуществленная одухотворенность взаимопроникновения людей, где все четверо – единое созвездие, скрепленное притяжением любви. «Добрый каждодневный закон» – не рутинное насилие над личностью, а закрепленная в народной традиции форма должного отношения между людьми. И насыщенные полнотой общения паузы… Слова – лишь вехи, определяющие движение доброго разговора. Самое главное там, где слова не дробят чувство, и оно разливается свободно и полно. В этом семейном обеде – весь мир (и звезды и море с кораблями) и все времена, вернее, одно светлое время, которое не убивает жизнь ударами маятника, а напротив, утверждает се неизбывность.

Не случайно пауза так много значит в поэтике Элисео. В каком-то смысле можно сказать, что это поэзия пауз: столь обильны они в стихах, столь многогранны и столь насыщенны глубоким смыслом. В стихах этих много воздуха, до предела наэлектризованного высокой духовностью мироотношения, так что читатель чуть ни физически ощущает резкую свежесть и чистоту поэтического мира Элисео Диего.

Снова снижаемся. Сквозь дымку мелькают квадратики сочных ирландских полей. «Free Airport of Shannon». Нас высаживают в многолюдный торговый центр. Продавщицы по-дружески советуют купить то, на что обычно нет денег. Толпа наших туристов с безразличными лицами жадно листает «Плейбой». Оазис цивилизации.

Цивилизация и культура… Элисео решительно вырывает изнутри все аморальное, он преображает цивилизацию в культуру. Не существует в мире явления или предмета, которые не ввергались бы поэтом в горн онтологии, пронизанной высочайшей духовностью.

Как и «время», «пам’ять» в стихах Э. Диего безраздельно слита с предметностью мира. Она и «робкий шорох», она и «запах»:

Беглый случайный запах или воспоминанье,

Словно бы слабый отсвет древней луны в тумане…

Память ассоциируется с возделываемым полем: «вымышленный дол, чья рыхлота – // чтоб зерна памяти принять, дать всходы», с костром:

… костра, чью память мы щепой питаем,

скорбя, что свет природы всей угас (140).

И вместе с тем память – субстанция, без которой невозможно осмысление мира.

… Разве порою тьма —

не зарница из глуби памятливого ума?…

Осмысление с детства знакомого явления неожиданно вскрывает самую сущность памяти. Вот поэт следит за дыханием канатоходца:

идешь из тьмы на свет

и так спокойно

опять во мглу ныряешь,

ничего

не доставляет нам

для утешенья, —

кто это видел, тот познал

все счастье

жить и почти не жить,

отдавшись риску,

как будто в область

памяти проник.

«Светлое чудо памяти»…

Оно как раз во «все счастье/жить и почти не жить», чудесного слияниябытия и небытия. И ведь в самом деле, сущность памяти в осознании прошлого («небытия») в настоящем («бытии») и таким образом в их синтезе. Без памяти невозможны ни одна мысль и ни одно чувство человека. Само человеческое сознание поэтому возможно как преодоление однонаправленного времени, и если последнее – неумолимая реальность, то память – чудо, но это чудо на поверку реальнее самой реальности времени, ибо без памяти мы ничего не в состоянии мыслить, в том числе и само время. Память в поэзии Элисео Диего – залог преодоления времени, безжалостно уносящего все в нашей жизни.

Слитая одновременно с предметностью мира и с человеческим сознанием память у Элисео – символ осмысленности мироздания, всего того, что мы вкладываем в понятие «жизнь». Вот почему в стихотворении, обращенном к чилийской военной хунте, Элисео Диего предрекает тоталитаризму самое страшное – забвение. В контексте творчества поэта «забвение» – это не просто то, что когда-нибудь кого-то забудут. Все, что заслужило забвения, принципиально стоит вне жизни в ее положительном нравственном смысле. И напротив, «светлое чудо памяти» – из сферы сущности миропорядка, в нем смысл и надежда человеческой жизни.

Итак, «забытье породило смерть». Что же надлежит помнить? В чем животворная сущность мира и как она соотносится с проблемой времени?

Есть здесь некое таинство, проникнуть в которое – значит выйти за грань «человеческого, слишком человеческого». Нужно отыскать то общее, что соединяет человека со всей природой и миром. И вот оказывается, что «чужестранки коровы», обладающие собственной сутью и собственной тайной

(Ни стервятники в небе, ни время

ни томления поля, ни солнце

в их дремучий покой не проникнут) —

не такие уж «чужестранки», если они «безгрешны» и пасутся они

… в самом центре предвечерней земной чистоты…

При всей своей отстраненности от человека, их сущность наделяется привычно человеческими этико-эстетическими критериями. Оттого сами критерии эти неизбежно выводятся за сферу собственно человеческого и распространяются на весь универсум. Человек у Э. Диего не противостоит природе, а является органической ее частью и средоточием.

«Чужестранки коровы», «недоступный кот», – все обладают собственной сущностью, но эта их сущность глубоко связана с сущностью жизни как таковой, в том числе и жизни человека:

Кот закрутил свое блаженство

вокруг себя, – спит, недоступный,

весь, целиком.

Даже кувшины и кастрюли готовы сражаться с «царством сна». А он

все так же

наипростейше спит, бесстрастный

к забвению, к памяти, довольный,

что существует, —

эталон!

(«На кухне»).

Не является ли здесь в чистом виде приятие жизни как таковой? Ведь фундаментом всех перипетий этой жизни все же есть само бытие, и оно, это само-по-себе-бытие уже, как мы видим, освящено смыслом. Потому мир изначально не враждебен всему живущему на земле. Так в поэзии Элисео Диего утверждается самоценность жизни.

И все-таки, как совместить самоценность жизни с убийственной силой механического времени? Ведь если жизнь человека – лишь случайный миг в неотвратимом потоке бесконечных мгновений, трудно говорить о ее смысле… И это было бы действительно так, если бы человек был насильственно извлечен из естественного контекста реальности. Если бы он был вообще и абсолютно один.

Сборник стихов «Дни твоей жизни» (1977) открывается такими стихами:

Я сяду, где посветлее, на склоне горы

и вглядываясь в самую тишину леса,

представлю, каким было время, когда еще не было

ни злобы, ни зависти, ни омерзительного дыхания

сластолюбивой смерти. Так вот, в ту пору

гигантские животные бродили среди влажных теней,

занятые только жизнью, и конец одной жизни

был началом другой,

и был этот акт наипростейшим и совершенным,

как хруст веточки, которая переломилась

в незапамятные времена.

(«К созвездию Геркулеса»).

«Хруст веточки, которая переломилась» – не гибель дерева, и «конец одной жизни» не сам по себе, а во внутренней связи с «началом другой» – это не «омерзительное дыхание сластолюбивой смерти», которого ведь в те незапамятные времена вообще не было. Следовательно, сама «смерть», в ее обыденном понимании, есть только продукт индивидуалистического сознания, следствие разрушения в этом сознании естественной, божественно обусловленной внутренней связи человека с другими людьми и природой.

Неестественность смерти утверждается в стихах Элисео Диего постоянно, специально об этом говорится в «Стихах на погребение сеньоры Смерти».

Восприятие смерти человека как полного краха, обесценивающего самую жизнь, неизбежно связано с восприятием времени как однонаправленного, ни с чем не связанного и ни отчего не зависящего потока мгновений. Так можно мыслить о времени, углубившись в созерцание циферблата. Но, связав его с пространством, или связав его со скоростью, с огромным или микроскопическим объемом вещей, мы отдаем себе отчет в его относительности. Это всегда было понятно поэту, решавшему проблему времени в живой связи явлений мира.

Потому время как объективно безучастный к нам поток мгновений, вернее, такое его понимание, может и должно быть преодолено восприятием жизни, естественным для человека, как средоточия и органической части природы и мира.

Мы летим все дальше на Восток, все ближе к Дому. Под нами – далекие огни огромного города. Яркий желтый свет фонарей очерчивает линии улиц. Отчетливо видно «колесо обозрения»: где-то там парк, какая-то иная, по-своему устроенная жизнь… Говорят, мы летим над Стокгольмом. Почему-то это важно, узнать название города…

Все нареку – певучие балконы,

где ветер гомонит навеселе,

покой порталов: их резные створы —

заслон безмолвию и вечерней мгле.

Назвать, «наречь» – средство отнять у забытья то, что мы нарекаем, я значит, это средство дать жизнь нареченному.

Все нареку, не торопясь, и если

я потеряю этот рай, из сна

моя родная улица вернется,

лишь только трону эти имена.

В иллюминаторе ночь. Укрывшись пледами, дремлют утомленные перелетом спутники. Вдруг ощущаю, что Элисео остался в иной, уже пережитой полосе жизни, хотя и сутки не минули с нашей последней встречи. С этим нельзя согласиться, и я достаю последнее, что читал ему, сбиваясь в переводе и краснея от чудовищной неловкости:

«Завещание» – последнее стихотворение сборника Элисео Диего «Poesia» – составляет целый раздел книги, названный цитатой из «Дон Кихота»: «Странны Вы, Ваша честь, – сказал Санчо». Этим же стихотворением заканчивается книжка стихов поэта, изданная в Нью-Йорке, причем Элисео Диего сам перевел его на английский язык. Очевидно, что автор придает этим стихам особое значение. Вот они:

Завещание

Достигнув времени, когда сумерки

уже не служат мне утешением

и сердце сжимают робкие страхи, —

достигнув этого времени;

и так как с недавних пор

осадок в кофейных чашечках

напоминает мне черные омуты, —

достигнув этого времени;

и перестав надеяться на отсрочку,

когда бы я мог любоваться

спокойным струением сумерек, —

не владея ничем, кроме времени;

не владея больше ничем,

кроме памяти о минувших ночах

и ее бесконечно трепетной сладости;

не владея в конечном счете ничем

между землею и небом,

кроме памяти и этого времени;

и решив написать завещание,

я пишу, сбрасывая с себя

это бремя:

я завещаю вам Время, все Время.

Традиционная тема поэтического завещания, дань которой, начиная с Горация, отдали многие большие поэты, у Элисео Диего звучит столь неповторимо, что излишними кажутся все литературные ассоциации.

Значительность темы обусловливает строгое совершенство композиции, скрепленной ритмичными повторами его первой строки, – «Habiendo llegado al tiempo en que» – которая стала строкой-строфой – «habiendo llegado a este tiempo» – и затем превратилась в «у no poseyendo mas que este tiempo», чтобы дать импульс дальнейшему развитию темы и отозваться в первых строках предпоследних двух строф: «по poseyendo mas, en fin» – «no poseyendo mas». Этот повтор-развитие отвечает общему движению смысла стихотворения: от себя – к людям.

Поэзия и позиция*

О поэзии Александра Дольского говорить непросто, поскольку многие его стихи обрели музыкальную мелодию и исполняются автором со сцены и под гитару. Жанр, не очень удачно названый «авторской песней» (будто бы иные песни обязательно безличны), обуславливает популярность поэта среди слушателей, но как-то с трудом признается критикой серьезной и полноценной поэзией. Есть какой-то соблазн рассматривать поэтический текст как «слова песни», обладающие весьма относительной самостоятельностью. Даже в редакционной аннотации к сборнику ощутимо беспокойство: не будет ли воспринята книга как публикация «слов песен». И чтобы подчеркнуть полноценность поэзии А. Дольского, незаметно отодвигается в сторону Дольский-композитор и исполнитель: «В дальнейшем публиковать стихи не удавалось, поэтому исполнял их, напевая под гитару». И через пять строк снова: Дольскому «удается записать первый альбом своих стихотворений, напетых под гитару». Музыкальное исполнение признается чем-то вынужденным, хотя любой человек, слышавший А. Дольского и запомнивший его мелодии и виртуозную игру на гитаре (созданной черниговским мастером Н. Ещенко), вряд ли согласится свести авторское исполнение к какому-то невнятному «напеванию».

Тот же мотив и в редакционных строках, сопутствовавших публикации стихов А. Дольского в еженедельнике «Семья» (8 июня 1988 года): «Для него вначале было не слово, а звук, мелодия. Виртуозно владеющий гитарой музыкант-импровизатор и композитор, <…>, он с годами все острее испытывает жажду определить именно через слово свое отношение к миру, свою гражданскую позицию». И что кажется совсем удивительным, о том же пел и сам автор:

… я напечатан буду после смерти,

и поэтому сегодня я пою.

Может быть, это общая тенденция развития творчества «бардов», и они, так сказать, «дорастают» до самоценной поэзии? Вот и Б. Окуджава говорит, что он «надоел сам себе в качестве выступальщика» и что «авторская песня в том понимании, в каком она существовала, благополучно умерла» («Правда», 1988, 23 сентября).

* Collegium. – Вып. 10. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2001. – с. 16–23.

Но если это тенденция, то как соотнести с ней постоянный аншлаг на концертах А. Дольского? И, с другой стороны, как соотнести с этим аншлагом постоянный и требовательный вопрос публики: «Когда же выйдет Ваш сборник стихов?».

Но вот первая книга вышла, и перед нами возникла проблема: правомерно ли рассматривать вошедшие в нее стихи без учета их собственно музыкальной интерпретации? Ведь исполняемое со сцены и положенное на музыку стихотворение есть определенная эстетическая цельность, которая будет уничтожена, как только мы станем рассматривать лишь один компонент этого произведения. Разве мы ничего не теряем, знакомясь с жалкими остатками стихов Алкея и Сапфо, известными нам лишь как литературный текст, вне его музыкальной и хореографической интерпретации? Кстати, для А. Дольского высокая классика – один из реальных истоков его поэзии, некая точка опоры, нравственный и эстетический абсолют культуры:

Но вот в монотонные дикости дней

является слово из древней Эллады…

(Игры).

Или:

И идем, пока идем мы по Европе,

пилигримы из Эллады в Магадан.

(диск «Оглянись не во гневе», 1988).

Разве достаточен нам один лишь литературный текст в творчестве бродячих поэтов Средневековья? Кстати, сопричастность поэзии А. Дольского этой странице человеческой культуры не менее явна, чем его связь с античной поэзией. В диске «Пейзаж в раме» (1988) звучит вполне современная по проблематике средневековая «Баллада о бродячем музыканте» (из Е. Брассанса)», большое влияние на творчество поэта-музыканта оказали английские баллады, даже на его сатирические песни, скажем, о «Гражданине товарище-Звереве» или о горьких пьяницах, седлающих коня.

Но и после размежевания в XIV веке музыки и поэзии стремление к утраченному синтезу было несбыточно сильным, что наиболее ярко проявилось в эстетике и искусстве романтизма. Но вот что интересно, «апогей романтизма» Рихард Вагнер, осуществивший синтез музыки и поэзии на основе сценического действия, все же считал, что поэзия – выше музыки. А восторженный ценитель творчества Вагнера Шарль Бодлер решил достичь всей глубины музыки и стиха средствами одной только поэзии, придав своему стиху необычайную музыкальность. Другой ценитель и последователь Вагнера Александр Блок, достигший почти невероятного в музыкальной инструментовке стиха, под впечатлением вагнеровской музыки, пришел к выводу, что поэзия, достигнув своего предельного развития, растворится в музыке. Так сложилось два пути синтеза поэзии и музыки – через соединение музыкального искусства с поэтическим словом и, напротив, через насыщение смыслообразующим звучанием, то есть музыкой самой поэтической речи. Обе эти тенденции сказались и на творчестве наших поэтов-музыкантов, на творчестве А. Дольского в том числе, рождая и притягательность, и внутренние проблемы развития жанра «авторской песни».

Музыкальная мелодия в сочетании с поэтическим текстом производит сильное впечатление на слушателя, но для идеального сочетания обоих компонентов стихотворение должно быть столь «однострунным», чтобы необходимое повторение музыкальной мелодии от строфы к строфе поэтического текста не превращалось в ее насилие над мелодией поэтической. (Вагнеровский синтез может непосредственнее связываться с движением слова, так как не столь прочно связан с песенной традицией).

Есть стихи, сведенные к единому внутреннему чувству, которое выражается в великолепном сочетании их музыкальности и собственно музыкальной мелодии. В книге А. Дольского их достаточно. Например, лирическое стихотворение-метафора «Самолет» или, напротив, очень жесткие стихи «Жестокая молодежь». Но есть и стихи, вмещающие в себя широкое разнообразие чувств и мыслей, их свободное развитие. И тогда смыслообразующая мелодия стиха, заключенная в обязательную повторяемость музыкальной мелодии, стремится к своему высвобождению. Не всегда помогает и мастерство исполнения. И вот оказывается что, чем стихи разнообразнее, тем более автору хочется видеть их самодельным произведением искусства. Потому можно понять и признание автором вынужденности обязательной интерпретации своих стихов («я напечатан буду после смерти, и поэтому сегодня я пою»). Снять противоречия можно было бы двояко: либо отказаться от песенной повторяемости музыкальной мелодии, ведя ее за мелодией поэтической речи (вагнеровский путь), либо вообще отказаться от музыкальной интерпретации, предоставив полную свободу развития смыслообразующей мелодии стиха. Но есть, разумеется, и третье: любое стихотворение, подчиненное повторяющейся музыкальной мелодии, – независимо от замысла и ощущений автора – оказывается все же полноценным произведением искусства, смысл которого рождается своеобразным сочетанием семантики текста, смыслообразующих поэтической и музыкальной мелодий. Иными словами, творчество поэта-музыканта, воплощающее в себе двоякий синтез музыки и поэзии, позволяет рассматривать себя также двояко: как музыкально-поэтическое единство и как вполне оригинальную поэзию. И в этом богатство жанра «авторской песни», или «поэзии бардов», одного из высоких достижений современной музыкальной и поэтической культуры.

Итак, книга Александра Дольского «Пока живешь…» – это поэтический сборник, позволяющий рассматривать себя в отвлечении от собственно музыкальной интерпретации стихов (тем более, что не все стихи автора положены на музыку). И вот при таком подходе особенно явно становится ощутимой музыкальность стиха поэта, прямо связывающего его с эстетикой романтизма. Но не только это.

Романтизм А. Дольского также в полной свободе словоупотребления в поэзии, в бескомпромиссном смещении «штилей», осуждаемым прошлым классицизмом и его нынешними модификациями. Философская лирика поэта не гнушается языка улицы. В одном стихотворении встречаются «око», «паперть нового храма» и – «катализатор непрухи» («Информация»), в другом «донна Анна» рифмуется с «рылом Хуана». И это – в пронизанном живой болью стихотворении об афганской трагедии «Видишь, мама…», в котором есть среди много прочего и такая неординарная мысль погибшего солдата:

Хитрость же фокуса

в том, что я жив, но в вашей системе.

Вся наша противоречивая и воплощенная в Слове жизнь брошена в единое горнило поэтического творчества.

В стихотворении «Язык» идет речь о том, что современного обиходного языка как раз и не хватает, поскольку «трусливый ротишка» лишь

… тысячу слов

с бедой пополам произносит,

не вызвав у пращуров молви основ,

и мат с междометьями в духе ослов

риторики – по миру носит.

И вот этой-то «тысяче слов» противостоит русский язык:

Но русский струится, слепит и трещит,

как речка, огонь и валежник,

и шуйцей по струнам, и саблей о щит,

и груздем во кузов, и куром в ощип —

прибоя и дождика смежник.

Земля, огонь и вода, – все объединено и заключено в русском языке. И сам язык – во всем величии, нежности и трагизме жизни. Это осознание единосущности языка и универсума не декларируется в «высоком штиле», а внутренне переживается в той обиходности словоизъявления, которое свойственно горожанину конца 80-х годов.

Соединение разнородного в едином – глубокое свойство всей поэтики А. Дольского. Особенно замечателен в этом отношении его сложный синтаксис, даже толстовские какие-то периоды, обуславливающие подчинение всего материала единому жесткому и динамичному ритму. Чуть ли не вся история России, Европы и Востока заключена в стихотворении «Слово», и вот его финал:

Будет ли свет, как монтер восклицал?

будет ли бульба без гнили?

будет ли слово – ликующий царь

хотя бы на нашей могиле?

или и слово убили?

Что для Галактики горе Руси? —

гибель каких-то бактерий…

Слушай вселенную и не проси

счастья, а только – о, Боже, спаси

истину от суеверий!

Живое слово несет истину, и только тогда она познаваема, когда слово, пусть даже воспринимаемое как «форма», не самоцель, а воплощение сущности мироздания:

Я истину люблю внутри,

внутри сосуда из моих понятий.

Она еще не познана – смотри,

смотри, как сфера формы вся помята.

Высокая требовательность к поэтическому творчеству опять же не декларация, а суть жизненной позиции автора, в том числе и позиции гражданской. Впрочем, у А. Дольского его гражданская лирика – не дань времени, а глубоко интимное переживание судьбы своей родины, неотделимой от судьбы собственной и судьбы любимых им людей:

Там, где сердце всегда носил я,

где песни слагались в пути,

болит у меня Россия,

и лекаря мне не найти.

В этом смысл настоящего и смысл будущего. Замечателен финал стихотворения «И сын мой скажет…»:

И он прочтет мою строку, и в смысл ее проникнет духом,

И станет мной – рукой и слухом, и повернет лицо к врагу.

Но не найдет его лица… И обесцветится тревога,

И будет новая дорога, как в песнях старого отца.

Связь времен как смысл и основание дела культуры. И образ дороги, наполняющий смыслом человеческую жизнь…

Нет в мире высшего блаженства,

чем осознание пути…

Этот мотив пути был важнейшим и в лирике Блока. «Путь» – развитие человека во времени, движение самой жизни, постоянно меняющейся, но сохраняющей свой единственный смысл. Здесь в подвластности времени заключено его преодоление. «Осознание пути» не может быть подчиненностью механически однонаправленному потоку мгновений. Осознание – это уже пересоздание. У А. Дольского осознание истории – залог пересоздания современной жизни («Воспоминание об утопистах»), осознание современности – залог достойного будущего родины («Дома»). И самые горькие стихи в книге («Информация», «Недостреленная птица», «Видишь, мама…», «Жестокая молодежь», «Азийские мотивы»), а заодно и «Холуи» («Огонек», 1988, № 13) и многое, записанное на дисках и исполняемое в концертах, – все это во Имя. Во Имя единственной и абсолютной Правды и жизни нашей по этой Правде.

Для поэта, обращенного к миру, нет «личного» и «общественного». Все лично. Поэзия Александра Дольского начисто лишена налета абстрактного морализаторства, и поэтому его неприятие всякой фальши, лжи и преступлений в нашем социальном прошлом и настоящем рождает в нас глубокую уверенность в том, что, как сказал Пушкин, «истина сильнее царя». Не давая никаких конкретных рецептов выхода из той или иной ситуации (не в этом функция поэзии), художник вызывает такое восприятие своего творчества, которое точно определил С. Федоров: «Я слушаю его строки, когда не знаю, как поступить, когда надо найти одно единственно правильное решение. И нахожу его» («Огонек», 1988, № 13).

Есть, верно, в мире и в каждом из нас ключи, «возмущение» которых ведет к пониманию (а значит, и к обретению) себя, других людей, переживаемой нами жизни, нашего прошлого и нашего будущего. Сфера их существования – детство. Тот младенец, который живет еще в сожженной душе (Блок) и просто дети, даже «дети зверей» («Игра»), – пожалуй, главное измерение творчества А. Дольского. Дело не только в том, что в этом небольшом сборнике как минимум пять стихотворений посвящено сыновьям поэта («Три сына», «Два мальчика», «Младший сын», «Вопросы на кладбище», «И сын мой скажет…») и еще два опубликованы 8 июня 1988 г. в еженедельнике «Семья» («Александр» и «Павел»), важнее то, что во всех без исключения стихах поэта ощутим ребенок, чьими глазами виден мир и в радости, а чаще в тревоге и безобразиях, ведь именно в детстве наиболее выявлена точка опоры нравственного развития человека и человечества. Есть в авторском голосе и каким-то чудом уцелевшая доверчивость. Она и в определенной искренности каждой интонации стиха, и в некоторой даже озорной бесшабашности отдельных строк, и во всем, в сущности, светлом облике поэта.

Когда это было – не помню, и где это было – как знать?

Я солнцем однажды наполнил клееную эту тетрадь.

Оно разлилось по страницам, как воды весенней реки,

запели веселые птицы на ветках двадцатой строки.

Это было давно, но осталось и по сей день и – дай Бог – будет всегда. Ведь именно здесь, в «младенце в душе» – начало, общее для всех людей и для всех эпох жизни человечества. В этом хрупком и дорогом нам ракурсе видения мира – сила и неизбывность правды. Именно этой глубиной нашего Я соприкасаемся мы с поэтом, если, слушая его строки, находим верные решения своих проблем.

Жизнь учит тому, чему предрасположены учиться. У одних рождается сочетание истонченно злого ума и (как следствие этого) тоскливой душевной опустошенности, у других рождается мудрость, то есть ум добрый и светлый. Таков Александр Дольский. И как бы резко он часто ни пел и ни писал, в этой резкости нет мироотрицания, напротив, – всепоглощающая любовь. Вероятно, он мог бы повторить за Вагнером: «Я ненавижу все то, что мешает мне любить».

Есть ли «любовная лирика» у А. Дольского? Легче всего отсортировать на эту полочку, скажем, «Государство синих глаз» или «Две птицы»… А как быть с «Ленинградскими акварелями»? Разве не то же чувство щемящей свежести, не любовь пронизывает это стихотворение? А «Балет» – сколько понимания, добра и любви упорным мученикам сцены…

Нет в поэзии А. Дольского всепоглощающей и роковой любовной страсти, тень Мити Карамазова здесь не мелькает. В поэзии А. Дольского есть любовь и гармония, есть нравственная ответственность за близких и дальних, за все, что происходит в мире. И, что особенно важно для искусства, не только в поэзии, но и в жизни поэта.

Еженедельник «Семья» удачно назвал две полосы, посвященные Дольскому (от 8 июня 1988 г. и 3–9 апреля 1989 г.) двумя смежными строками его стихотворения «Семья»:

… вот все, чем живу и владею,

в чем вижу и счастье, и толк…

Причем, в 1988 году публиковалась подборка из шести стихотворений поэта, а в 1989 – интервью с Надеждой Александровной и Александром Александровичем Дольскими. Так две смежные строки соединили поэзию и жизнь в единую творческую ипостась.

Александр Дольский традиционен. В век безбытности и отчаянного индивидуализма он пишет и поет о своей семье. В век судорожных поисков «новых форм» в поэзии он прямо обращается к Пушкину, Тютчеву, Некрасову и Блоку (перекличка с которыми ощущается и в некоторых стихах сборника). В век утонченного и элитарного интеллектуализма он естественно демократичен, и этот внутренний, выражающийся и в поэзии, и в повседневности его демократизм, – свидетельство и залог высокой духовной значимости его искусства. Дольский традиционен: он хранит верность не только духу античного мелоса, поэзии трубадуров или великих романтиков прошлого и нынешнего веков, он хранит верность чувству «тайной свободы» поэта и его человеческого достоинства:

И если есть в поэзии цена,

она имеет вес такой свободы,

которая сравнится лишь одна

с неторопливой мудростью Природы.

В творчестве Александра Дольского просто и естественно дышит традиция многовековой европейской культуры, и поэтому его искусство современно и открыто будущему.

Пушкинская юбилейная конференция в Киеве[12]

Институт литературы им. Т. Г. Шевченко АН УССР, Киевский ордена Ленина государственный университет им. Т. Г. Шевченко и Общество «Знание» Украинской ССР 30–31 мая 1974 г. провели научную конференцию, посвященную 175-летию со дня рождения А. С. Пушкина.

Конференция открылась вступительным словом члена-корреспондента АН УССР Н. Е. Крутиковой, в котором сказано было о творческой личности Пушкина.

Было проведено два пленарных заседания, работали секции литературы и языка. В докладах условно можно выделить четыре тематических направления: вопросы творческой эволюции А. С. Пушкина; поэтика пушкинского творчества; роль Пушкина в развитии русской литературы; А. С. Пушкин и Украина.

Вопросы творческой эволюции А. С. Пушкина полнее всего отразились в двух докладах, прозвучавших на конференции. Первый из них, доклад Д. В. Чалого (Институт литературы АН УССР) «Пушкин и реализм русской литературы 40-х годов XIX века», был посвящен эволюции пушкинской лирики в сторону усиления ее обличительного начала, о ее близости к поэзии Н. А. Некрасова («Румяный критик мой» – «Железная дорога»). Пушкину, по мнению докладчика, свойственно было предощущение появления разночинца как нового исторического типа. Возникновение и развитие пушкинской прозы Д. В. Чалый как раз и связывает с усилением у Пушкина обличительного начала. Ссылаясь на слова В. Г. Белинского о необходимости прозы во время развития общественного сознания, Д. В. Чалый намечает общие закономерности развития прозы тех лет. Именно творчество Пушкина в этом отношении влияло не только на Гоголя («Физиологический очерк», тема «маленького человека»), но и на Шевченко.

Цель второго доклада этого направления, прочитанного У. Р. Фохтом (Институт мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР), – «Лирика Пушкина в развитии русской поэзии» – представить логику развития пушкинской лирики, наметить ее «систему». В 1814–1815 гг., – утверждает докладчик, – Пушкин развивал анакреонтическую концепцию человека. Подлинный смысл жизни поэт видел в дружбе, любви. Эта концепция была своего рода реакцией на кризис феодализма. К концу 1816 г. Пушкин обращается к общественной проблематике, причем личное счастье и личная свобода ставятся им в прямую зависимость от счастья и свободы окружающих его людей («Деревня»). Не только любовь и дружба питают личность, важнейшим стимулом жизнедеятельности признается творчество. Развитие этого мироотношения дано в лирике 1821–1822 годов. Однако родственная декабризму безграничная устремленность Пушкина к свободе сталкивалась с общественной пассивностью большинства «образованного общества». Из этого противоречия по-разному выходили поэты пушкинской эпохи. Рылеев и Кюхельбекер видели залог победы в будущем. Вяземский и Языков капитулировали перед общественной позицией большинства. Пушкина интересуют причины этой пассивности среди «образованного общества». В «Вакхической песне» дано трагическое жизнеутверждение, а в знаменитом послании к Керн дано глубокое чувство внутренней опустошенности (3-я строфа), но здесь же дан и залог преодоления этой опустошенности, «пробужденье», В дальнейшем Пушкин приходит к мысли о возможности разрешения противоречий между человеческой личностью и самодержавным государством, возможности в перспективе развития страны в результате социальных перемен, связанных у поэта с мыслью о потомках и крестьянской Руси. Пушкин утверждает действенность сближения честного дворянина с народом («Дубровский») и этим открывает новую тему в русской литературе, продолженную ближайшими его последователями – Гоголем, Лермонтовым. Герой пушкинской лирики 30-х годов далек от гармонии, но у поэта нет разрыва между личным и общественным, как у поэтов тютчевской школы. Основная проблема творчества зрелого Пушкина, как считает ученый, – проблема взаимоотношений человека и объективно-исторической и природной закономерности, диалектическая проблема субъекта и объекта.

Вопросам поэтики Пушкина посвятили свои доклады 3. В. Кирилюк (Киевский университет) и М. А. Пейсахович (Ровенский пединститут).

В докладе 3. В. Кирилюк «Концепция личности и принцип построения характера в творчестве Пушкина» показано, как в процессе формирования концепции личности у Пушкина начинают складываться новые критерии художественного освоения действительности и как в связи с этим эволюционируют принципы художественного изображения личности. Понимание социальной обусловленности характера дает возможность, считает 3. В. Кирилюк, не только объективировать героя, принципиально отделив его личность от личности автора, но и исследовать сущность характеров, чуждых автору в своей «общественно-психологической основе». В творчестве Пушкина, говорится в докладе, утверждается принцип общественно-исторической и социальной детерминированности характера. Развитие пушкинских принципов изображения личности способствует тому, что литература становится не только средством познания действительности, но и фактором ее революционного преобразования.

В более специальном смысле слова поэтика Пушкина исследуется в докладе М. А. Пейсаховича «Стихотворное мастерство Пушкина (произведения астро-фической формы)». Астрофическая организация стихотворения, – утверждает докладчик, – разрушила устаревшую регламентарность строфики и полностью отвечала специфике пушкинского восприятия мира, выявляя идеальное единство содержания и формы в творчестве великого русского поэта.

С докладом «Некоторые вопросы изучения «Египетских ночей» А. С. Пушкина» выступил А. А. Белецкий (Киевский университет). Докладчик подробно остановился на образе Клеопатры у Пушкина, проанализировал «Египетские ночи», «Мы проводили вечер на даче», «К Чаадаеву» (первое послание) и другие произведения поэта; заострил внимание на специфике пушкинского восприятия свободы, связанной с его восприятием любви как действенной силы человеческой жизни.

Тема «Пушкин и Украина» открылась докладом Н. Е. Крутиковой (Институт литературы АН УССР) «Пушкин и украинская литература», посвященном освоению пушкинской традиции в дореволюционной и советской украинской литературе. Докладчик останавливается на первых переводах Пушкина на украинский язык, в частности, переводах Гребинки и Боровиковского, в которых сказалась традиция «бурлескно-травестийного стиля», идущего от Котляревского и Гулака-Артемовского. Но в целом обращение украинских литераторов к Пушкину было «делом исторически прогрессивным и плодотворным для украинской поэзии», оно неизбежно вело к «расширению границ национальной литературы и языка». Велико значение Пушкина в повороте украинской литературы на путь критического реализма и народности. Так, в процессе формирования идейно-эстетических взглядов Т. Г. Шевченко сказалось влияние вольнолюбивой лирики и зрелого реалистического творчества Пушкина. Шевченко не только хорошо знал Пушкина, он чутко улавливал идейный, политический подтекст в его творчестве. Близок украинскому поэту был и пушкинский образ Пугачева. Наконец, влиял Пушкин и на художественное творчество Т. Г. Шевченко. Так, по свидетельству самого Шевченко, замысел его неосуществленной поэмы «Сатрап и Дервиш» был связан не только с реальными фактами, но и с пушкинской поэмой «Анджело». В противоположность Н. Петрову, писавшему о внешнем влиянии Пушкина на Шевченко, докладчик утверждает глубинные корни этого влияния, говорит о преемственности и развитии пушкинских традиций на новом этапе освободительного движения и, в частности, в творчестве Шевченко.

Затем в докладе характеризуются переводы из Пушкина, сделанные М. Старицким, И. Франко, П. Грабовским. Франко, – замечает ученый, – совершил творческий подвиг, дав украинскому читателю перевод всех драматических произведений Пушкина. В Пушкине Франко привлекает глубина исследования человеческой души, вольнолюбивые мотивы лирики. Докладчик отмечает также влияние «маленьких трагедий» Пушкина на творчество И. Франко и Л. Украинки. Развернутый сравнительно-исторический анализ, – утверждается в докладе, – помог бы уяснить вопрос о роли пушкинской традиции в формировании украинской социально-психологической драмы конца XIX – начала XX вв. и, более того, в развитии реализма того нового типа, который формируется в это время.

Докладчик говорит о новом характере развития пушкинской традиции на Украине после Октябрьской революции, о том, какое большое внимание уделяют украинские литераторы творческому наследию русского поэта. Н. Е. Крутикова рассматривает советские переводы Пушкина на украинский язык, начиная с 1925 года. Первое место среди них принадлежит переводам М. Ф. Рыльского. Особо говорится о его классических переводах «Медного всадника» (1939), «Евгения Онегина» (1937). Докладчик указывает также на роль Пушкина в становлении и развитии оригинального творчества Рыльского. Переводили Пушкина, обращались к могучему источнику его творчества также П. Тычина, М. Бажан, В. Сосюра, А. Малышко, Н. Забила, О. Новицкий, С. Крыжановский, Л. Первомайский, М. Стельмах, О. Гончар, О. Вишня и другие украинские писатели. Ныне многонациональная советская культура, – заключает докладчик, – новаторская по своему существу, опирается вместе с тем на достижения своих великих предшественников, на бессмертные традиции гения А. С. Пушкина.

Ранние переводы Пушкина на украинский язык анализируются в докладе Н. Н. Павлюка (Институт литературы АН УССР). Подробно останавливаясь на поэме «Полтава» в переводе Гребинки, докладчик указывает, что понятие «бурлескно-травестийный» стиль переводов Пушкина требует к себе дифференцированного подхода. В рассматриваемом переводе бурлескный налет особенно ощутим в характеристике отрицательных персонажей. Любопытно также, что Гребинка избегает усиления местного украинского колорита даже там, где соответствующие мотивы имеются в оригинале. Особенно же важно, – считает Н. Н. Павлюк, – что при всех стилистических отступлениях от подлинника Гребинка правильно уловил и воспроизвел историческую концепцию Пушкина, в частности его трактовку Мазепы, что было замечено и поддержано передовыми деятелями украинской культуры, в частности – М. М. Максимовичем.

Из докладов, посвященных теме «Пушкин и Украина», был интересен также доклад О. Е. Быковой (Черновицкий университет) «Пушкин на Буковине». Выступление основывалось на архивных материалах, обзоре «Родимого листка», «Буковины» и других органов местной прессы. Много места уделено в докладе борьбе вокруг имени Пушкина в 1899 г., в столетний юбилей поэта. Отношение к великому русскому поэту определяло позицию той или иной общественной группировки на Буковине. Хотя, как считает докладчик, наибольшее влияние на развитие литературы на Буковине имело творчество Некрасова и Шевченко, тем не менее, знаменательно значение художественного наследия Пушкина для становления творческого почерка О. Кобылянской.

Теме «Пушкин и Украина» были посвящены также доклады Е. М. Черницкого (Ровенский пединститут) «Пушкин и Франко»; Л. И. Барабана (Институт искусствоведения, фольклора и этнографии им. М. Ф. Рыльского АН УССР) «Творчество А. Пушкина в оценке М. Рыльского (по новым материалам»); Т. Н. Резниченко (Институт литературы АН УССР) «Пути освоения пушкинских традиций в поэзии М. Рыльского».

Несколько докладов и сообщений было посвящено влиянию пушкинского языка на украинский литературный язык: «Пушкин и украинский язык» П. Д. Тимошенко (Киевский университет), «Пушкинские традиции в языковом творчестве Т. Г. Шевченко» Т. К. Черторижского, «Принципы использования синонимов у А. С. Пушкина и Т. Г. Шевченко» А. В. Лагутиной (Институт языковедения АН УССР). О роли Пушкина в обогащении семантической структуры слова шла речь в сообщении Д. М. Барзилович (Киевский университет).

О роли А. С. Пушкина в развитии русской советской литературы говорилось во всех докладах, прочитанных на конференции. Специально этому вопросу было посвящено выступление А. В. Кулинича (Киевский университет) «Наследие Пушкина в литературной борьбе первых лет революции». В докладе Пушкин рассматривается – для 20-х годов вполне справедливо – как репрезентант традиции всей классической литературы. В первые послереволюционные годы связь молодой советской литературы с пушкинской традицией, утверждает докладчик, не была несомненной: многие революционные писатели недооценивали пушкинскую традицию, считая ее выражением отжившей аристократической культуры. Говоря о полемике В. Перцова и А. Метченко с В. Кожиновым по поводу отношения Маяковского к классике, А. В. Кулинич высказывает свою точку зрения по этому поводу: в противовес собственным антипушкинским декларациям зрелый Маяковский в стихотворной практике следует пушкинской традиции. Отмечается решающее влияние Пушкина на творческую эволюцию Блока и Брюсова. Пушкинскую традицию в литературе отстаивал в 20-е годы А. В. Луначарский. Пушкин был близок С. Есенину, А. Н. Толстому, М. Горькому. Наконец, пушкинский ямб, говорит докладчик, звучит в творчестве Исаковского, Твардовского, Суркова и новейших советских поэтов.

В самом деле, воздействие Пушкина на отечественную культуру не ограничивается XIX веком. Ясность и непосредственность звучания пушкинского стиха, открытый порыв поэта к вольности, его живая мудрость – все в Пушкине – от интимных лирических стихотворений до «Медного всадника», от «Евгения Онегина» до «Повестей Белкина», от «маленьких драм» до «Бориса Годунова» – живо для нас, будет живо и для наших потомков. Одно из свидетельств этому – нынешние торжества, в частности – юбилейная пушкинская конференция в Киеве.

Профессор Сергей Борисович Бураго

Сергей Бураго. Белгород, 1961 г.

Пединститут, I-к., филфак

Лариса Грабовская (Бураго).

Одесса, 1964 г.

Сережа Бураго с мамой А. П. Бураго и бабушкой А. М. Бураго. Винница, 1955 г.

Сергей Бураго.

Винница, 1963 г.

Лариса Бураго.

Винница, 1965 г.

Сережа Бураго с сыном Димой. Киев, 1971 г.

У памятника А. С. Пушкину. Гавана, 6 июня 1979 г.

Пушкинские дни. Филиал Института русского языка в Гаване. 1979 г.

Элисэо Диего в гостях у Сергея Бураго. Гавана, Наутико, 1986 г.

В гостях у Бураго (слева направо): переводчик Хусто Баско, Элисэо Диего, Лариса Бураго, Бэля Диего, Ани Лин, Анна Бураго и Сергей Бураго. Гавана, Наутико, 1986 г.

Гавана, 1985 г.

Творческий вечер Э. Диего.

Ведущие: Сергей Бураго и Даниэль Матоло

Киев, 1994 г. Вечер памяти поэта Элисэо Диего

Сергей Борисович ведет вечер памяти кубинского поэта Элисэо Диего.

Дом актера, Журнал на сцене «COLLEGIUM», 1994 г.

Сергей Борисович с артистами, участниками традиционных вечеров Журнал на сцене «COLLEGIUM» в Доме актера

Киевская детская Академия искусств. Ведущий творческого вечера Никита Полищук, артист В. Завальнюк, поэт Л. Бураго, проф. С. Бураго и преподаватели КДАМ (театральный факультет)

Сергей Борисович Бураго и Андрей Леопольдович Гришунин на первой Международной научной конференции «Язык и культура», 1991 г.

Сергей Борисович Бураго с оргкомитетом Муждународной научной конференции «Язык и культура»

Сергей Борисович Бураго, Дмитрий Владимирович Затонский и Ефим Григорьевич Эткинд в Киево-Печерской Лавре

«Филологический десант» под предводительством Сергея Бураго

На прогулочном катере после конференции «Язык и культура»

Руководитель секции «Национальные языки и культуры в их специфике и взаимодействии» проф. Маргарита Александровна Карпенко и проф. Сергей Борисович Бураго

С. Б. Бураго с друзьями Ю. Г. Кобринским и А. П. Иващенко

Киев, ИМО.

Праздник посвящения в студенты

Сергей Борисович Бураго в Филиале Института русского языка имени А. С. Пушкина в Гаване

Сергей Борисович Бураго в Греции

Лариса и Сергей Бураго в Крыму

Сергей Борисович, его дочь Анна, зять Вадим и кубинский друг Карлос

Японский профессор в гостях у семьи С. Б. Бураго:

Дмитрия, Елены, Ларисы и Сергея

Сергей Бураго декламирует стихи Элисэо Диего.

Журнал на сцене «COLLEGIUM»

Павел Грушко и Сергей Бураго с представителем Кубинского посольства

Журнал на сцене «COLLEGIUM».

Одно из последних выступлений Сергея Борисовича Бураго, 1992 г.

Рабочий стол С. Б. Бураго дома на Приозерной.

Киев, 2000 г.

Лариса Николаевна Бураго. Киев, 17 июня 2001 г.

Мелодия стиха[13]

Предисловие

Странно было бы думать, что автор в этой книжке надеется объяснить и мир, и человека, и язык, и поэзию, то есть неким кавалерийским наскоком решить проблемы, над которыми на протяжении тысячелетий бились лучшие умы человечества. Самонадеянность такого рода достойна горькой усмешки, и автора подобного опуса – при самом добром к нему отношении – следует молча похлопать по плечу, после чего вздохнуть глубоко и отойти подальше.

Но что же делать, если, казалось бы, частный литературоведческий или даже стиховедческий вопрос принципиально нерешаем без определенного понимания того, что же такое язык в его отношении к проблеме человека и бытия человека в мире? Потому мир, человек, язык, поэзия – это те необходимые сферы, внутри которых движется мысль автора, они так или иначе присутствуют в решении самой что ни на есть конкретной и частной проблемы, вне этих сфер, наконец, не существует ни автор, ни его читатель.

И еще. В стиховедении, как в капле воды, отражаются динамика и борения, свойственные всей нашей жизни. Здесь нет уединенной замкнутости, здесь – как и в любой области гуманитарного знания – сквозь специфику исследования легко различима жизненная позиция его автора.

Противоречит ли это обстоятельство объективности самого исследования? Нет, не противоречит: в любом виде творчества внеличностной объективности не существует, все объективное проявляется через индивидуальное и личное. Ни одна теория не являет собой абсолютную истину, ибо ограничена индивидуальностью ее создателя и ограничена историческим временем, в которое она создавалась. Но так же, как в отдельном человеке различимо общечеловеческое, то есть некое по отношению к своеобразию личности объективное начало, в научном исследовании может быть заключена та степень объективности, которая способна преодолеть и индивидуальность исследователя, и само историческое время.

Приступая к изложению теории стиховой мелодии в ее прямой связи с движением смысла в поэзии, я отдаю себе отчет в дискуссионности ряда ее положений, что обусловлено различным пониманием в филологии сущности языка вообще и художественной речи, в частности.

Глава I

Человек и его язык

В этой книге поэтическая речь рассматривается как становление и коммуникативная реализация понимания и пересоздания человеком мира простой видимости на основе рационально-чувственного проникновения в сущность жизни и мироздания, причем важнейшей отличительной характеристикой поэтической речи признается ее смыслообразующая музыкальность.

Это определение безусловно разделяет всю недостаточность определения как такового. Определение в лучшем случае формулирует результат какой-либо части исследования, оставляя в подтексте логику развития этого исследования, его процессуальную природу. Взятое же аконтекстуально, оно сводит движение на статику, и этот момент статики – не естественный ни для человеческого познания, ни для языка – неизбежно преодолевается: он разрешается читательским контекстом представления о соответствующем предмете, вовсе не обязательно соотносимым с тем, благодаря которому родилось само это определение. Иными словами, определение вне его контекста имеет слишком мало шансов быть понятым адекватно намерениям автора; и даже в качестве результата какой-либо части исследования оно не выходит за рамки этого исследования^1 и не обладает самодельной достаточностью.

Таким образом, мы оказываемся в непростом положении: дать возможно полный контекст определению поэтической речи означает посвятить этой теме отдельную и большую специальную работу, что сейчас в наши намерения не входит. Оставить же определение вне формирующего его контекста означает обречь его на неполное понимание читателем. И наконец, опустить всякое определение поэтической речи значит и вовсе дезориентировать читателя.

Ясно, что для продвижения вперед нам необходимо отречься от всякого максимализма и принять за основу понятие степени, в данном случае степени контекстуальной полноты. Не возможно полный контекст, а, по возможности, достаточный контекст, обеспечивающий понимание исходных позиций и намерений автора.

Потому здесь нет претензии на полноту отбора исторических источников в рассмотрении проблемы, но есть ограничения темы, которые представляются нам наиболее значимыми в прояснении собственной позиции. Нет здесь претензии и на полноту анализа этих отобранных источников, каждый из которых требует специального исследования или даже серии таких исследований. Здесь только рассматриваются основоположения некоторых теорий, касающихся избранной нами темы.

§ 1. Два принципа

У нас поэтическая речь определяется, в частности, как становление и коммуникативная реализация понимания и пересоздания человеком мира простой видимости на основе рационально-чувственного проникновения в сущность жизни и мироздания.

Ясно, что такой подход к проблеме – определение речи через понимание и пересоздание действительности – ставит наше определение в ряд новейших антипозитивистских философских и лингвистических работ, осуществивших в 80-е годы, по определению В. В. Петрова, «трансформацию от философии языка к философии сознания»2.

Основания для такого поворота, собственно, существовали со времени выделения языкознания в отдельную науку, то есть со времени Вильгельма Гумбольдта. В работах этого великого филолога (не слишком, к сожалению, повлиявших на развитие советской лингвистики^3) язык, как известно, вообще не рассматривается в отрыве от человеческого сознания. Он не только не отчуждается от человека, язык даже «нечто большее, нежели инстинкт интеллекта, ибо, – как считает Гумбольдт, – в нем сосредоточивается не свершение духовной жизни, но сама эта жизнь; тип и функция языка есть организм духа, как устройство мышечных волокон, круг кровообращения, разветвление нервов – организм тела»4.

Этот «органический» взгляд на язык – романтического свойства. И у немецких романтиков, и у «одного из глубочайших наших романтиков» Вл. Соловьева^5 весь мир рассматривается как единый организм, все элементы которого, выполняя свойственную им функцию, и вследствие этого индивидуализированные и потому друг другу противополагающиеся, вместе с тем взаимообусловлены и едино су щностны. В этом ионическом взгляде – исток диалектики как философского метода, исток свойственного романтикам трагического миросозерцания, исток идеи синтеза искусств в эстетике и художественном творчестве романтизма, в нем же и исток гумбольдтовской концепции языка.

Прямая аналогия между мирозданием и живым организмом вызывала разного рода критику, и мы не станем здесь углубляться во все стороны онтологической и гносеологической проблематики. Подчеркнем только, что у Гумбольдта язык есть сама духовная жизнь человека, подобно живому организму целостная в своей противоречивости. Тут важно отметить, во-первых, то, что организм духа есть нечто природное, а не чистая логическая абстракция, поскольку организм чистой логической абстракцией быть не может, и во-вторых, то, что язык ни в каком отношении нельзя понимать как форму воплощения духовности: если функция языка и есть сам организм духа, то мы никак не можем мыслить духовное начало человека вне его языка, как некую самодостаточную субстанцию. Это сразу же противопоставляет гумбольдтовскую концепцию языка жесткому идеализму Гегеля и соотносит ее с тем взглядом, согласно которому «язык есть непосредственная действительность мысли»6.

Возражения против описанного понимания языка можно свести к следующему. Если язык есть непосредственная действительность то ли духовной жизни, то ли мышления человека, то у каждого индивида есть свой язык, а это противоречит главной (коммуникативной) функции языка. Кроме того, нельзя говорить об общности людей в масштабе всего человечества, ибо факт наличия разных языков в мире должен свидетельствовать о принципиальном духовном противостоянии их носителей^7. Тем более, что Гумбольдт прямо утверждал: «Разные языки – это отнюдь не различные обозначения одной и той же вещи, а различные видения ее…»8.

Все эти возражения выглядят убедительными только при одном условии, далеко выводящем за пределы лингвистики как специальной науки. Они выглядят убедительными тогда, когда мы решимся индивидуум рассматривать в прямой зависимости от этимологии этого слова: individable = неделимое^9. Если для нас человек есть неделимая целостность, то с признанием единства его языка и его же мышления мы и в самом деле приходим к отрицающему коммуникативную функцию языка парадоксу: язык каждого человека замкнут на его принципиально обособленной и неповторимой личности. Так концепция языка оказывается в прямой зависимости от концепции человека.

Но в самом ли деле имманентна индивидуальность человека, абсолютна ли наша обособленность, как, впрочем, и обособленность любого предмета или явления? Ясно, что, признав эту абсолютную обособленность, мы не способны представить себе мир как единое целое: все предметы и явления, а также все механически дробящиеся части этих предметов и явлений, будучи самодостаточными, то есть не связанными друг с другом в их сути, являют собой некую «дурную бесконечность». И мы теряем всякую возможность мышления, ибо мыслить, как верно формулирует А. Ф. Лосев, – «это значит различать и отождествлять, находить противоположности и противоречия, разрешать эти противоречия и тем самым ставить те или иные проблемы…»10. Но ведь различать и отождествлять можно только соизмеримое, то есть чем-то поверх этого различения или отождествления объединенное. Более того, если бы идея всеобщей отъединенности была верна, мы вообще не были бы способны употребить ни единого слова, так как любое слово уже есть обобщение предметов или явлений на основе осознаваемой человеком их сущностной связи. И уж совсем абсурдной представляется проблема языковой коммуникации: при самодостаточной индивидуализированности каждого человека она просто невозможна.

Словом, критика гумбольдтовской концепции языка, основанная на признании имманентной целостности человека, не может быть признана справедливой, поскольку ею вообще исключается возможность существования языка и мышления человека.

Надо сказать, что для самого Гумбольдта прежде всего была очевидна взаимосвязь общего и индивидуального, и именно на основании этой очевидности он и строит свою концепцию языка: «субъективность отдельного индивида, – читаем мы у Гумбольдта, – снимается, смягчается и расширяется субъективностью народа, субъективность народа – предшествующими и нынешними поколениями, а субъективность этих последних – субъективностью человечества вообще. Без учета этой глубокой, внутренней связи всех языков абсолютно невозможно постичь действие какого-либо отдельного языка»11.

Однако в истории этого вопроса активное противостояние «тайне, благодаря которой особенное может быть включено в абсолютное, оставаясь тем не менее особенным» (Шеллинг)12, приводит к тому, что в концепции человеческого языка человек вообще отодвигается в сторону. Причем, касается это в полной мере и Гегеля, для которого уже никакая тайна невозможна, философа, чья историческая миссия заключалась, вероятно, в том, чтобы создать до предела рационализированную формализацию диалектики.

Мы помним, что для Гумбольдта «разные языки – это отнюдь не различные обозначения одной и той же вещи, а различные видения ее». Для Гегеля, напротив: «различие между языками в том преимущественно и состоит, что одно и то же представление выражается в них разными звуками»13. То есть для Гумбольдта, как он и сам утверждал, «о каком бы предмете ни шла речь, его всегда можно соотнести с человеком, а именно с целым его интеллектуального и морального организма»14. Для Гегеля же, напротив, «одно и то же представление» существует вполне независимо от обладающего им человека. И это независимо от человека существующее представление есть отподобление гегелевского Абсолютного духа, то есть предельной рационалистической абстракции, первичной и по отношению к человеку, и, естественно, по отношению к языку.

Правда, Гегель специально возражал против сведения достигаемого в его философии единства к «простому тождеству и пустому абсолюту» на том основании, что философия имеет дело «с конкретным единством (с понятием) и на всем своем протяжении только им и занята»15. Однако нетрудно увидеть, что эта «конкретность» весьма условна, так как здесь само понятие гипостазируется в самодостаточную сущность, минуя и человеческое восприятие этого понятия и его текстовую контекстуальность. «Для нас, – писал Гегель, – дух имеет своей предпосылкой природу, он является ее истиной, и тем самым абсолютно первым в отношении ее. В этой истине природа исчезла, и дух обнаружился в ней как идея, достигшая своего для-себя-бытия – как идея, объект которой, так же как и ее субъект, есть понятие»16. Или: «природа предмета – понятие – есть именно то, что движется вперед и развивается, и что это движение есть в такой же мере и деятельность познания, – вечная в-себе-и-для-себя-сущая идея, вечно себя проявляющая в действии, себя порождающая и собой наслаждающаяся в качестве абсолютного духа»17.

Вот это-то гипостазированное и самодовлеющее понятие, сводящее саму природу к собственной своей предпосылке, обрекло также и человека быть предпосылкой этого самого понятия. Далее, понятие, по Гегелю, есть «природа предмета»: в обход восприятия и понимания этого предмета человеком, в обход всякой интерпретации человеком действительности. Человек, таким образом, во всех отношениях категорически отодвинут в сторону. Не будучи «мерой всех вещей», он вообще оказался вполне сводимым к средству достижения любой «высшей» цели.

Противоположность трактовки языка Гумбольдтом и Гегелем основана, таким образом, на антиномии антропологии и жесткого идеализма, а в социальной сфере – гуманизма и антигуманизма.

Примеры гумбольдтовской и гегелевской концепций языка с достаточной отчетливостью, как нам представляется, демонстрируют два противоположных принципа в подходе к проблеме. В одном случае трактовка любого явления, в том числе и языка, сопряжена с человеком как «мерой всех вещей». В другом, – человек вообще отодвинут в сторону. Первый подход связывает язык с человеческим, в том числе и личностным человеческим сознанием, предоставляя этим самым ключ к познанию человеческого духа через познание языка. Второй подход дает начало разнообразным исследованиям «языковых средств» как явлений, существующих в отвлечении от человека; анализ этих «средств» принципиально ограничивается спецификой языковых закономерностей и непосредственно не связан с постижением духовного мира «носителя языка».

Истоки этих противоположных подходов к языку лежат за пределами лингвистики или поэтики, но без их учета невозможно и решение собственно филологических проблем. Оставляя в стороне античность и средневековье, ограничимся в настоящей работе лишь Новым временем.

§ 2. Истоки противостояния

Основная проблема заключается в том, что, признавая человека лишь малой частью мироздания, мы должны были бы отнестись к добытым им знаниям о мире как «человеческим, слишком человеческим» (Ницше). Ясно, что ограничение познания природой человека должно говорить и о качестве самого познания. Ведь и муравей, живя в этом мире, как-то его воспринимает и как-то его познает. Мы не можем изнутри проникнуть в мировосприятие муравья, из чего ведь вовсе не следует, что человеческий мир истиннее муравьиного или наоборот^18. Кроме того, миропонимание людей зависит от условий их жизни, и европеец XX века представляет себе мир не так, как одинокий горец минувших эпох, а в XXII веке, вероятно, для человечества концепция мира изменится настолько, что те познания, которыми мы живем сейчас, представятся и недостаточными, и ложными. То же можно было бы сказать и относительно ограниченности каждого индивида его неповторимой природой, и, следовательно, его познания относительно жизни и мироздания не могут быть истинными, поскольку выйти за грань самого себя никому не дано.

Ограничивая возможность познания природой человека, Юм прямо утверждал: «Человек – существо разумное, и, как таковое, он находит себе надлежащую пищу в науке; но границы человеческого познания столь узки, что можно питать лишь слабую надежду на то, чтобы как объем, так и достоверность его приобретений в этой области оказались удовлетворительны»19. Это то, что касается науки. Что же касается философии, то она, считает Юм, не только по справедливому мнению многих, «тяжела и утомительна», но «самое справедливое и согласное с истиной возражение против большей части метафизики заключается в том, что она, собственно говоря, не наука, и что ее порождают или бесплодные усилия человеческого тщеславия, стремящегося проникнуть в предметы, совершенно недоступные познанию, или же уловки общераспространенных суеверий, которые, не будучи в состоянии защищаться открыто, воздвигают этот хитросплетенный терновник для прикрытия и защиты своей немощи»20.

Итак, человек не способен познать мир, каков он есть на самом деле, потому что он – всего лишь малая часть этого мира, и ему дано только то, что имманентно этой малой части мира. Приведенное умозаключение предполагает наличие, по крайней мере, двух оснований:

1) Существуют объект (мир) и субъект (человек), но какая-либо внутренняя связь между ними отсутствует, поскольку реальный жизненный опыт вне специального умозрительного анализа эту связь не обнаруживает. Если бы это было иначе, путь познания едино сущностного человеку мира был бы возможен через самопознание («познай самого себя», как учили древние).

2) Человек есть неделимая (individable) замкнутая в себе целостность. Природа человека обусловливает ограничение познания, что, естественно, вытекает из отсутствия внутренней связи субъекта и объекта.

Последовательное логическое развитие любого из этих оснований неизбежно приводит к солипсизму. Стремление же в скептической философии все же избежать солипсизма путем всяких логических смещений основывается на свойственном человеку чувстве очевидности^21. Солипсизм есть безусловное выражение конфликта между естественным самоощущением человека в мире и спекулятивным рассудком, действующим в насильственной изоляции от этого самоощущения. Не случайно скептицизм разных эпох, прежде всего, резко противопоставлял чувство и рассудок, отдавая решительное предпочтение последнему.

Еще у Юма, как мы видим, отдается предпочтение науке перед философией^22, что оказало прямое влияние на современный нам сциентизм. Наука же – сфера спекулятивного рассудка, и чем менее научное исследование пронизано чувством, тем более оно видится объективным. Механика этой концепции проста: чувство по природе своей противится сведению его к какому-либо логическому алгоритму и, следовательно, признается реализацией субъективно человеческого начала. А ведь при отсутствии сущностной связи субъекта и объекта оно не может признаваться полноценным актом познания мира и должно быть отвергнуто. Тем более важно, что наука имеет дело с экспериментом, в котором все-таки может отчасти раскрываться объективная реальность хотя бы потому, что субъектом действия в процессе познания человеком природы выступает в эксперименте как бы сама природа. Словом, наука, с точки зрения философского скептицизма, хоть и недостаточный, но единственно возможный путь преодоления человеком его собственно человеческой ограниченности. (Правда, можно возразить на все это, что эксперимент проводится опять же человеком, и результаты любого научного эксперимента воспринимаются опять-таки человеком и собственно по-человечески…).

Не признавая сущностной связи субъекта и объекта^23, скептицизм не может трактовать человеческий язык как непосредственную действительность мысли: последнее означало бы как раз признание внутренней взаимосвязи людей через общность их языка. Потому язык в философии скептицизма вполне сопоставим с… деньгами, а использование языка обусловливается выгодой. «Так, золото и серебро, – писал Юм, – делаются мерилом обмена, а речь, слова и язык определяются человеческим соглашением и уговором»24.

Понятно, что «соглашение и уговор» относительно языка так же, как и просветительский «общественный договор» относительно законов и морали, не сопрягая ни язык, ни мораль с сущностью человека, тем самым изначально формализуют эти важнейшие сферы человеческой жизни. Не зря именно философский скептицизм дает начало нравственному релятивизму, оказавшему, к сожалению, слишком сильное воздействие на всю нашу жизнь.

Основываясь на чувстве очевидности, Иммануил Кант, как известно, предпринял фундаментальную попытку вывести философию из тупика скептицизма, занявшись, прежде всего, критическим исследованием познающего мир человеческого разума. Он предложил знаменитое рассуждение: «правильно считая предметы чувств лишь явлениями, мы ведь тем самым признаем, что в основе их лежит вещь в себе, хотя мы не знаем, какова она сама по себе, а знаем только ее явление, т. е. способ, каким это неизвестное нечто воздействует на наши чувства. Таким образом, рассудок, допуская явления, тем самым признает и существование вещей в себе»25.

Таким образом, если предметы нам явлены, они существуют. Это рассудочное положение по крайней мере имеет своей целью гарантировать нам существование объективного мира. Вместе с тем, по Канту, мы можем лишь рассудочно констатировать его существование в «вещи в себе», которая ни при каких условиях не может быть познана в содержательном плане. Противостояние субъекта и объекта (человека и мира), таким образом, остается тем же, что и у скептиков: сущностная связь между ними отрицается. (Это противостояние снимется у Фихте). Человеческая природа все так же играет роль решающего ограничения в объективном познании мира. Противопоставляются рассудок и чувство человека. Во введении к «Критике чистого разума» Кант специально подчеркивает, что «существуют два основных ствола человеческого познания, вырастающие, быть может, из одного общего, но неизвестного нам корня, а именно чувственность и рассудок: посредством чувственности предметы нам даются, рассудком же они мыслятся»26.

Примечательна, однако, эта оговорка об «общем, но неизвестном нам корне». Это ведь не что иное, как указание на неразличимость (по терминологии Шеллинга) рационального и чувственного в основе человеческой природы. И если чувственность и рассудок суть «два ствола познания», то прежде всего к познанию должно отнести и тот «корень», из которого они произрастают. На практике же отфильтровать рассудок от чувства вообще не представляется возможным^27, и категорическое их противопоставление следует воспринимать как условность. Но так или иначе, Кант в рассуждении о едином корне чувственности и рассудка, безусловно, сделал свой шаг в сторону от философии скептицизма.

Настоящий же бой Кант дал ей в учении об априорности человеческого знания, прямо направленном против эмпиризма как основания скептической философии.

Дело в том, что еще Джон Локк, продолживший в философии линию Демокрита и Гассенди, то есть сводивший человеческое познание к чувственному опыту («На опыте основывается все наше познание, от него в конце концов оно происходит»28) и, отрицая наличие «врожденных идей», сводивший человека к просветительскому tabula rasa, естественно пришел и к скептическому принципу ограничения человеческого познания и ратовал за то, чтобы «деятельный дух человека был осторожнее и не занимался превышающими его познавательную силу вещами, останавливался на своих крайних границах познания и оставался в спокойном неведении относительно таких вещей, которые по исследовании окажутся превосходящими наши способности»29. Причем, «у нас не будет причины жаловаться на ограниченность сил своего разума, – замечал философ, – если мы воспользуемся ими для того, что может принести нам пользу, ибо к этому они весьма способны»30.

Так теория познания у Локка оказывается в полном согласии с ее полезностью для человека. Критерий истинности (а постижение объективной истины для эмпирического скептицизма невозможно), как видим, легко подменяется критерием полезности.

Но для того, чтобы определить «полезность» той или иной теории, прежде всего, необходимо считать возможным объективное знание о человеке и мире, который его окружает, а это объективное знание (истина) не может быть дано при ограничении человеческого познания самой природой человека. Полезность, следовательно, может пониматься эмпиризмом и скептическою философией, прежде всего, как биологическое выживание человека и его душевный комфорт.

Таким образом, сопрягая теорию познания с категорией полезности, скептическая философия тем самым затрагивает сферу морали. И понятно, что в своем преодолении скептицизма Кант должен был самым серьезным образом сосредоточиться на нравственной сфере человеческой жизни, что он и сделал в своей знаменитой «Критике практического разума».

Полезность в эмпирическом смысле неизбежно подчинена времени: жизнь меняется, и то, что было необходимо и полезно человеку каменного века, бесполезно или даже вредно человеку современному: то, что было хорошо вчера, плохо сегодня. Юм прямо говорит по этому поводу: «С моральными принципами дело обстоит иначе, чем со всякого рода умозрительными взглядами. Они находятся в постоянном движении и изменении. Сын избирает иную систему, нежели отец»31. А поскольку сущностная связь между людьми (как и между всеми предметами и явлениями мира) отсутствует^32, то отсутствует и объективный критерий должного; прав и отец, прав и сын, конфликт их «систем» неизбежен: и отец, и сын приспосабливаются к обстоятельствам каждого из них для того, чтобы выжить и максимально удовлетворить собственные имманентные наклонности.

Но в жизни эта имманентная каждому индивиду «полезность» не может быть удовлетворена без разумного самоограничения. «Ведь поскольку очевидно, – пишет Юм, – что человек любит самого себя больше, чем кого-либо другого, он от природы склонен как можно больше расширять свои владения; и ничто не может ограничить его в этом стремлении, кроме размышления и опыта, из которых он узнает о губительных последствиях такого своеволия и полном развале общества, которое должно последовать за ним. Поэтому его врожденная склонность, или инстинкт, здесь сдерживается и ограничивается последующим суждением или наблюдением.

«Абсолютно так же, как с естественным долгом справедливости и верности, обстоит дело с политическим или гражданским долгом верноподданства. Наши врожденные инстинкты толкают нас либо к тому, чтобы дать себе неограниченную свободу, либо к тому, чтобы добиваться господства над другими. И только размышление побуждает нас жертвовать столь сильными страстями во имя интересов мира и общественного порядка»33.

Из приведенного рассуждения нам нужно иметь в виду, во-первых, убеждение философа в том, что человек по природе себялюбив, властолюбив, агрессивен и анархичен; и во-вторых, то, что «интересы мира и общественного порядка», как, впрочем, и «верноподданство», касаются его постольку, поскольку все это может быть условием его личного благополучия, то есть полезно для удовлетворения его эгоистического себялюбия. Почему столь сурово и односторонне относится Юм к человеку не очень понятно, но зато понятно, что обуздание всех этих присущих человеку темных страстей возможно лишь через его верноподданство, трактуемое как гражданская добродетель. Здесь Юм, как мы видим, протягивает руку будущему: теории Ницше и практике тоталитарных режимов. Впрочем, не будем пока отвлекаться на более близкие нам времена.

Мораль, по Юму, соотносится и с пользой, и с удовольствием.

Человек, считает философ, обязательно должен делать «различение между тем, что полезно, и тем, что пагубно. И это различение полностью совпадает с моральным различением, истоки которого столь часто и столь тщетно исследовались»34. А поскольку для индивида, как мы знаем, полезно существование общества, то «главным источником моральных идей является размышление об интересах человеческого общества»35.

Но ведь еще «полезность приятна и вызывает наше одобрение. Это действительный факт, подтверждаемый повседневным наблюдением»36, и «вообще какая похвала заключена в самом эпитете полезный, какой упрек – в противоположном этому!»37.

Полезность приятна и потому нравственна: ведь «неудовольствие или удовольствие, вызываемые в наблюдателе, составляют существо порока и добродетели. Одобрять какое-нибудь качество – значит чувствовать непосредственно наслаждение при его появлении. Не одобрять его – значит ощущать по его поводу некоторое неудовольствие»38. «Гипотеза, которую мы выбираем, – писал Юм, – ясна. Она утверждает, что нравственность определяется чувством. Она определяет как добродетель всякое духовное действие или качество, которое доставляет тому, кто его наблюдает, приятное чувство удовлетворения: порок же – как нечто обратное»39.

Поскольку полезность, как мы уже говорили, определяется в философии эмпирического скептицизма не сущностью человека и не объективной истиной (которая, по убеждению скептиков, принципиально не может быть познана), а определяется изменяющейся жизненной ситуацией, и удовольствие абсолютизируется вне всякой зависимости от его причины, как самодовлеющая ценность, следует сказать, что мы имеем дело не с чем иным, как с нравственным релятивизмом в качестве неизбежной составной гносеологической теории скептицизма. Нам это тем более важно констатировать, что в сциентизме и многих авторитетных лингвистических и отчасти литературоведческих теориях нашего времени влияние философии скептицизма достаточно очевидно.

Именно против этого нравственного релятивизма решительно выступил Иммануил Кант: «эмпиризм же – утверждал философ, – с корнем вырывает нравственность в образе мыслей (именно в нем, а не в одних лишь поступках заключается то высокое достоинство, которое человечество этим путем может и должно приобрести себе) и вместо долга подсовывает ей нечто совершенно другое, а именно эмпирический интерес, с которым склонности вообще имеют дело; кроме того, эмпиризм именно поэтому связан со всеми склонностями (какого бы характера они ни были), которые, если они возводятся в степень практического принципа, приводят человечество к деградации; тем не менее эти склонности очень удобны образу мыслей всех; вот почему эмпиризм гораздо опаснее всякой экзальтации, которая никогда не может быть продолжительным состоянием многих людей»40.

Думается, что нам, переживающим катаклизмы XX века, не остается ничего иного, как отдать должное предостережениям великого философа.

Дело, в сущности, сводится к единственной проблеме, проблеме человеческого эгоизма. Рассмотрим по этому поводу удачную формулировку Канта: «Эпикуреец говорил: добродетель – это сознание своей максимы, ведущей к счастью; стоик говорил: счастье – это сознание своей добродетели. Для первого благоразумие было то же, что нравственность; для второго, который выбрал более высокое название для добродетели, только нравственность была истинной мудростью»41.

«Счастье» эпикурейца и «удовольствие» Юма в качестве максимы собственной жизни и есть, по совести, ничто иное, как концентрация в этих терминах умонастроения эгоизма. Опять же заметим, что это умонастроение единственно возможно при допущении неизбежной отъединенности человека от других людей и мира, отсутствии внутренней связи человека и мироздания. Действительно, ведь суть вопроса не в самом чувстве удовольствия, удовлетворения или счастья, а в том, что является основанием этого чувства. Если основание счастья – интенсивное переживание духовной связи с другими людьми и природой (в любви, в творчестве, в переживании красоты мира и совершенных произведений искусства), то это основание счастья есть одновременно и основание добра. И напротив, если основание удовольствия и счастья видится в удовлетворении своих, не свойственных, как кажется, другим людям интенций, то и природа, и окружающие люди воспринимаются человеком исключительно как предпосылка к его собственному существованию; и он, таким образом, приобретает убеждение о вседозволенности своих действий по отношению к другим и природе, его гордость (в соответствии с этимологией этого слова, т. е. как «отгороженность» от людей и мира) может смиряться только соображениями полезности для утверждения своего вполне неделимого, самобытного и имманентного Я; но даже и выверенные правилами общежития его поступки ни в малой степени не снимут в нем комплекс безразличия к другим, а это, как точно заметил О. Мандельштам, есть форма безумия^42. Такое основание удовольствия, удовлетворенности и счастья^43 есть единственное и подлинное основание зла.

Никакая гносеология невозможна вне моральной проблематики, поскольку гносеология есть наука о человеческом познании, а сфера морали – важнейшая сфера человеческого же бытия. Гносеология скептицизма потому не внеморальна, но аморальна, и этот интеллектуальный аморализм скептицизма разражается в социальной сфере жестокими конфликтами и человеческой кровью.

В своем преодолении аморализма скептической философии Кант формулирует основной закон чистого (то есть не зависимого от опыта бесконечно меняющейся повседневности) практического разума: «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла в то же время иметь силу принципа всеобщего законодательства»44.

Очевидно, что, во-первых, этот моральный закон существует независимо от опыта и является, напротив, принципом, определяющим ценностность любого человеческого опыта. Кант такой постановкой вопроса стремится как бы выбить саму эмпирическую основу скептицизма и, следовательно, преодолеть также аморализм, ведущий, как он справедливо полагает, к «деградации» человечества. Философ убежден, что «значение нравственного закона до такой степени обширно, что он имеет силу не только для людей, но и для всех разумных существ вообще, не только при случайных обстоятельствах и в исключительных случаях, а безусловно необходимо; тогда становится ясным, – заключает Кант, – что никакой опыт не может дать повода к выводу даже о возможности таких аподиктических законов»45.

Таким образом, во-вторых, моральный закон Канта основан на признании безусловной и подлинной внутренней связи человека не только с другими людьми, но и со всеми разумными существами и даже с «бесконечным существом как высшим мыслящим существом»46.

Заключение «Критики практического разума» начинается знаменитыми словами, исполненными настоящей поэзии: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне. И то, и другое мне нет надобности искать и только предполагать как нечто окутанное мраком или лежащее за пределами моего кругозора; я вижу их перед собой и непосредственно связываю их с сознанием своего существования. Первое начинается с того места, которое я занимаю во внешнем чувственно воспринимаемом мире, и в необозримую даль расширяет связь, в которой я нахожусь, с мирами над мирами и системами систем, в безграничном времени их периодичного движения, их начала и продолжительности. Второй начинается с моего невидимого Я, с моей личности, и представляет меня в мире, который поистине бесконечен, но который ощущается только рассудком и с которым (а через него и со всеми видимыми мирами) я познаю себя не только в случайной связи, как там, а во всеобщей и необходимой связи. Первый взгляд на бесчисленное множество миров как бы уничтожает мое значение как животной твари, которая снова должна отдать планете (только точке во вселенной) ту материю, из которой она возникла, после того как эта материя короткое время неизвестно каким образом была наделена жизненной силой. Второй, напротив, бесконечно возвышает мою ценность как мыслящего существа, через мою личность, в которой моральный закон открывает мне жизнь, независимую от животной природы и даже от всего чувственно воспринимаемого мира, по крайней мере поскольку это можно видеть из целесообразного назначения моего существования через этот закон, которое не ограничено условиями и границами этой жизни»47.

Казалось бы не Кант, связывающий звездное небо с моральными законами, а как раз скептицизм исходит из реального представления о человеке и его повседневного опыта, а немецкий философ только фантазирует, принимая желаемое за действительное. На самом же деле все обстоит как раз наоборот. Дело в том, что скептицизм вообще сводит реального человека к некоему предмету, способному – в качестве единственно возможного источника познания – воздействовать на наши ощущения. Суть скептицизма – в отрицании действительной реальности всего, что хотя бы в нашем восприятии не поддается своеобразному опредмечиванию. Ведь именно предмет (в соответствии с его внешним восприятием) занимает, прежде всего, определенный объем и обладает вполне доступными ощущениям границы, и следовательно, он есть прежде всего нечто individable – неделимое, единичное и самодостаточное. Какая-либо внутренняя связь между этими предметами, разумеется, отсутствует. И все это прямо касается человека и его мира, который в скептическом сознании разделен на принципиально не связанные друг с другом самодостаточные индивидуальности. Но если отсутствует сущностная связь между людьми, то, естественно, отсутствует и какой-либо объективный моральный закон, отсутствует и язык как действительность человеческого сознания: мораль оказывается относительной и всецело зависит от принципа приспособления человека к меняющейся жизни на основании инстинкта психобиологического выживания (человек-предмет должен оставаться в собственных границах!); язык же, несмотря на то, что его коммуникативная природа очевидна, оказывается не менее относительным, чем мораль: он признается простым результатом «уговора» (как деньги) между людьми, и потому может рассматриваться вне всякого его отношения к человеческому сознанию – как предмет, как неделимая и самодостаточная целостность.

Исходя в теории познания из человека, сведенного к какому-то физическому предмету, скептицизм основан на глубоком чувстве недоверия к духовному миру человека, и потому реальный человек из гносеологии скептицизма категорически удален и подменен неким выдуманным человеком-вещью. Кроме того, единственно возможное логичное развитие основополагающих принципов эмпирического скептицизма необходимо приводит к солипсизму, который есть безусловный тупик всякого человеческого познания, поскольку кричаще противоречит присущему человеку чувству очевидности. Впрочем, скептики всячески пытаются избежать солипсизма и при этом не очень смущаются своей логической непоследовательностью: столь требовательно в своей философской реализации недоброе чувство подозрительности и недоверия к себе и миру.

Кант первым дал бой скептическому мировоззрению, именно с него начинается вочеловечение философии. Человек здесь и внутренне свободен («я называю свободу условием морального закона», – писал Кант^48), и внутренне связан с другими разумными существами и вообще со всем мирозданием. Разумеется, не одни ощущения являются для Канта источником знания: поскольку человек, – как убежден философ, – не рождается tabula rasa и поскольку констатируется его сущностная связь с миром, существует не только эмпирическое, но и априорное познание. К последнему Кант относит и знание каждым человеком морального закона; его можно нарушить, но не знать его нельзя, поскольку он – сама сущность человеческого духа и связующее начало человека с другими людьми и всем миром, «Не существует злодея, – говорил философ в своих «Лекциях по этике», – который не мог бы различить добро и зло и не хотел бы быть добродетельным. Таким образом, у него присутствуют и нравственное чувство, и добрая воля, но не хватает лишь силы воли и побуждения»49. Человек у Канта, не будучи сведенным к отъединенному от всего в мире предмету, необходимо становится «мерой всех вещей». Практический императив гласит: «поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого также как к цели и никогда не относился бы к нему только как к средству»50.

Здесь же нам следует констатировать, что любое обесчеловечение философии ведет к аморализму в теории и жестокости в практике повседневной жизни; ее вочеловечение ведет к нравственным основам культуры и гуманизму.

Именно вочеловеченная Кантом философия вела к концепции языка Вильгельма Гумбольдта, для которого, как мы знаем, «о каком бы предмете ни шла речь, его всегда можно соотнести с человеком, а именно с целым его интеллектуального и морального организма»51. И напротив, отстранение человека в концепции языка у Гегеля сопрягает его позицию, весьма отличную от миропонимания Юма, все же с обесчеловеченным скептицизмом, так что с этой точки зрения гегельянство вполне может рассматриваться как возрождение скептицизма в новой диалектической философии. Происходит же это по причине предельной рационализации гегелевской философской мысли.

И нам ничего не остается сейчас, как затронуть еще вопрос о соотношении чувства и рассудка в духовной деятельности человека, в том числе и применительно к его познанию мира и его собственно языковому творчеству.

§ 3. Диалектика романтизма

В этической философии Канта, сыгравшей выдающуюся роль в преодолении нравственного релятивизма скептической философии, все же существует начало, способствующее возрождению скептицизма в будущем. И находится оно не где-то на периферии его учения, а напротив, в самой его сердцевине. Речь идет о полярном противоположении «двух стволов» человеческого познания – рассудка и чувственности. И хотя, как мы уже отмечали, Кант признает их «общий корень», но поскольку этот корень остается принципиально непознаваемым, реально мы можем иметь дело исключительно с антиномией рассудка и чувства. «Рассудок ничего не может созерцать, – писал Кант, – а чувства ничего не могут мыслить»52.

Разумеется, эта антиномия рассудка и чувства, по намерениям Канта, заострена против эмпирического скептицизма. В самом деле, если чувственность – это, по Канту, «способность (восприимчивость) получать представления тем способом, каким предметы воздействуют на нас»53, то чувственностью предметы нам только даются, и хотя без этой данности вообще не осуществимо никакое познание, и всякое мышление имеет прямое или косвенное отношение к этому чувственному созерцанию, но исключительно в деятельности рассудка, то есть в нашем очищенном от чувственности мышлении формируются понятия^54, только нашему мышлению свойственно подлинное осмысление мира и человеческого Я, в том числе, разумеется, и осмысление самого «чистого разума» как «способности, дающей нам принципы априорного знания»55. Если чувственность (за исключением «чистых форм» ее созерцания – пространства и времени^56) всецело зависима от ощущения и, следовательно, является основанием эмпирического знания, то преодоление эмпиризма в философии связано для Канта исключительно с деятельностью рассудка.

Потому и в «Критике практического разума» чувственность безусловно подчинена осознаваемому рассудком долгу. Ведь поступать хорошо, чтобы ощутить счастье, значит поступать своекорыстно и себялюбиво, то есть, по сути, нехорошо. И тогда естественно, что «всякая примесь мотивов личного счастья препятствует тому, чтобы моральный закон имел влияние на человеческое сердце»57. Вообще, добро, совершаемое из страха или из надежды^58, то есть подчинение морали чувственным склонностям человека (как это наблюдается у эмпириков) неизбежно ведет, как считает философ, к нравственному релятивизму, рассудок же сопряжен не только с чувствами, но и способен формулировать априорные принципы чистого разума. Потому нравственность понимается Кантом как преодоление чувственности, «разум, – написано в «Критике способности суждения», – должен принуждать чувственность»59. «Долг же, – читаем мы в «Лекциях по этике», – это всегда принуждение: или я должен заставлять себя сам, или же меня принуждают другие»60. И даже любовь, поскольку она неотделима от человеческих склонностей, ставится Кантом – ниже морального долга^61.

Словом, всячески избегая постулатов эмпиризма, приводящего, как мы видели, к нравственному релятивизму, философ полагается на разумное начало в человеке, а не на его чувства и склонности. Кант прекрасно формулирует, что «мораль: собственно говоря, есть учение не о том, как мы должны сделать себя счастливыми, а о том, как мы должны стать достойными счастья»62. Но на путях к этому человеческому достоинству он исходит из дуалистической разделенности человека на противоположные ипостаси – рассудок и чувство, – отдавая решительное предпочтение первому над вторым.

Здесь-то (в противовес намерениям философа) и заключен исток будущего возрождения скептицизма. По сути, скептицизм остается до конца не преодоленным, поскольку чувственность человека, сопрягаясь с внешним миром, не является у Канта реализацией его положительной основы. Положительно определяется моральным законом лишь умопостигаемый мир^63. Склонности же человека видятся и своекорыстными, и случайными, и всецело зависящими от внешних явлений окружающего нас мира. Таким образом, скепсис по поводу человека как такового Кантом не снят, а лишь ограничен скепсисом по поводу существа и познавательной способности одного из двух «стволов» познания – чувства, недоверие к человеку вообще ограничилось недоверием к его эмоциональной природе.

Шиллер, как и многие современники философа находившийся под влиянием идей Канта, все же счел уместным по этому поводу написать ставшую популярной эпиграмму:

Ближним охотно служу, но – увы! – имею к ним склонность.

Вот и гложет вопрос: вправду ли нравственен я?…

Нет тут другого пути: стараясь питать к ним презренье

И с отвращеньем в душе, делай, что требует долг^64.

Вообще же, после «критической философии» появилась возможность, не рискуя впасть в эмпирический скептицизм, отстаивать – в том числе и у самого Канта – живую цельность человеческой личности (в противовес ее фантастической неделимости!). Именно с этим связана вся бурная «реабилитация чувственности», столь характерная для немецкого романтизма.

«Как высоко мы ни ставим разум, – говорил Шеллинг в своей речи «Об отношении изобразительных искусств к природе», – мы все же считаем, что никто из чистого разума не стал добродетельным или героем или вообще большим человеком, и не разумом, по известному выражению, продолжается род человеческий. Только в личности жизнь, а все личное покоится на темном основании»65. Так в философии восстанавливается живая цельность человеческой личности, причем бессознательное получает даже приоритетное по отношению к чистому разуму значение. «Любовь – вот высшее», – в противоположность Канту утверждает Шеллинг^66.

Этот поворот мысли стал возможен при единственном и непременном условии: признании сущностной связи цельного человека и универсума. Об этой связи, как мы знаем, глубоко и поэтично говорил еще Кант, но он имел в виду связь человека с миром через разум; Шеллинг же связывает человека с миром через сущность, через тот самый «общий корень» рассудка и чувства, о котором писал в свое время Кант. Но если для Канта этот «корень» принципиально непостижим, для Шеллинга сущность человека и мира открыта, но, конечно, не чистому разуму, а рационально-чувственной природе человека. Шеллинга не удовлетворяет формально-логическое положение Канта о «вещи в себе», саму эту постановку вопроса он даже назвал однажды «бессмысленной»67, и потому в «Системе трансцендентального идеализма» он возвращается к проблеме преодоления «абсолютного скептицизма», который стремится уничтожить «основное предубеждение», заложенное в человеке не посредством обучения или искусства, а самой природой». «Основное предубеждение, к которому сводятся все остальные, – пишет Шеллинг, – состоит в том, что вне нас существуют вещи; эта уверенность, которая не опирается на какие-либо основания или выводы (ибо серьезных доказательств этого не существует), но которую все-таки невозможно искоренить доказательством обратного (naturam furca furca expellas, tamen usque redibit)68 претендует на непосредственную достоверность; поскольку же эта уверенность направлена на то, что совершенно от нас отлично, даже нам противоположно, так что совершенно не понятно, как оно может проникнуть в непосредственное сознание, ее можно считать только предубеждением, правда, врожденным и изначальным, но не перестающим вследствие этого быть предубеждением.

Разрешить противоречие, заключающееся в том, что суждение, которое по самой своей природе не может быть непосредственно достоверным, тем не менее слепо и без всяких оснований принимается в качестве такового, трансцендентальный философ способен, лишь исходя из предпосылки, что это суждение скрытым образом, не будучи до сих пор осознано, не просто связано с непосредственно достоверным, а тождественно с ним, что оно и это достоверное – одно и то же. Выявить эту тождественность и будет, собственно говоря, делом трансцендентальной философии»69.

Итак, в этом определении задач трансцендентальной философии, обостренно сформулировав вопрос скептицизма о существовании вещей вне человека и назвав уверенность в их существовании «предубеждением», Шеллинг попросту лишает «предубеждение» его негативного значения. Напротив, «предубеждение» для него тождественно непосредственной достоверности. Таким образом, невозможность (скептицизм) или ограниченность (Кант) человеческого познания заменяется у Шеллинга положением об ограниченности познавательной деятельности человеческого рассудка. В познании мира, следовательно, участвует весь человек, включая все то «сознательное» и «бессознательное», что есть в его личности. Знание не дается только логической деятельностью рассудка, так как сама эта логическая деятельность – лишь один из компонентов познавательной способности человека. Заметим также, что там, где у Канта речь идет о мышлении, у Шеллинга говорится о деятельности сознания, а это само по себе уже расширяет границы возможного познания, поскольку сознание не ограничивается ведь сугубо рациональной сферой человеческой психики.

Далее, Шеллинг считает, что «природа трансцендентального рассмотрения должна вообще состоять в том, что все то, что в любом другом мышлении, знании или деятельности оказывается вне сознания и абсолютно необъективно, здесь доводится до сознания и становится объективным: короче говоря, в постоянной самообъективации субъективного»70.

Так вводится важнейшее понятие процессуальности познания: процесс осознания есть процесс самообъективации.

Между тем, философия, по Шеллингу, «рассматривает бессознательную деятельность как изначально тождественную сознательной и как бы выросшей из общего с ней корня (как видим, сравнение взято из «Критики чистого разума» – С. Б.): это тождество философия обнаруживает непосредственно в той, безусловно, одновременно сознательной и бессознательной деятельности, которая находит свое выражение в творениях гения: опосредствованно вне сознания – в продуктах природы, ибо в них всегда обнаруживается полнейшее слияние идеального и реального»71. Здесь – основание натурфилософии Шеллинга, его преклонения перед объективной природой^72, здесь же и главная идея всей его философии, идея синтеза идеального и реального.

Синтез идеального и реального осуществляется не только в природе, но, разумеется, и в человеке как неотъемлемой части природы. В «Философских письмах о догматизме и критицизме» молодой Шеллинг утверждал даже, что «человек не должен быть ни безжизненным, ни только живым существом. Его деятельность необходимым образом направлена на объекты, но столь же необходимо она возвращается к самой себе. Первое отличает его от безжизненного, второе – от только живого (животного) существа»73. Но человек, будучи частью природы, в то же время есть существо, наделенное наивысшей способностью ее разумного постижения. Поэтому в «Философии искусства», написанной уже в зрелый период творчества, Шеллинг утверждает: «Неразличимость же организма и разума или единое, в котором абсолютное объективируется в равной мере реально и идеально, есть человек»74. Причем в познании мира человек связан и вообще с природой, но прежде всего – с другими людьми, то есть с «родом». А следовательно, процесс «самообъективации субъективного» или процесс познания – историчен. Это убеждение дает возможность рассматривать историю человечества (как и весь универсум) в качестве динамического (а не неделимого, как у скептиков) целого, где каждая историческая эпоха и вполне самобытна, и в то же время заключает в себе потенциально другие эпохи. (Диалектическая связь общего и индивидуального утверждается Шеллингом повсеместно). Важнейшая тенденция эпохи христианства, по его мнению, – быть «миром идей, выраженным в действовании». «Отныне, – пишет философ, – не к природе, но к человеку, не к бытию, но к действованию было предъявлено требование быть символом мира идей»75.

Человек, таким образом, глубочайшим образом связан с природой и другими людьми, он – деятельное осуществление синтеза реального и идеального в мире, он, в конечном итоге, есть творческое осознание организмом природы самого себя. И поскольку в самом человеке, с точки зрения познания мира, рациональное начало и собственно логика не могут претендовать на объективное и достаточное знание (иначе, как это и произошло у скептиков, не существовало бы уверенности даже в том, что нас окружают реальные предметы), но важно также и чувственное, и бессознательное его постижение, вернее, синтез сознательного и бессознательного в творческой деятельности человека, то высшей сферой познавательной деятельности является не рациональная философия, а синтетическое по своей природе, чувственно-рациональное – искусство. Объективность, таким образом, ставится в прямую зависимость от действенного участия всего человека в процессе познания, а не только его сугубо мыслительной способности. «Абсолютная объективность дана одному искусству, – писал Шеллинг еще в «Системе трансцендентального идеализма». – Можно смело утверждать: лишите искусство объективности, и оно перестанет быть тем, что оно есть, и превратится в философию; придайте философии объективность, и она перестанет быть философией и превратится в искусство. Философия достигает, правда, наивысшего, но она приводит к этой точке как бы частицу человека. Искусство же приводит туда, а именно к познанию наивысшего, всего человека, каков он есть, и на этом основано извечное своеобразие искусства и даруемое им чудо»76.

Следует ли нам сегодня принимать эту диалектику Шеллинга? Во всяком случае без нее объяснить возможность познавательной функции искусства невозможно. Надо сказать, что в этом представлении о чуде искусства заключены не одни собственно эстетические переживания и даже не только их синтез с приобретаемым знанием о мире: и красота, и познание принципиально неотделимы от нравственности. А. В. Гулыга точно пишет о концепции искусства у Шеллинга: «Искусство рассматривает природу сквозь призму человека, сквозь призму нравственности. Красота, в которой чувственная привлекательность пронизана нравственной благостью, действует как чудо»77.

Ранний Шеллинг в своем неприятии эвдемонистической этики практически совпадал с Кантом, он говорил, что разумный человек должен быть «выше этого чувственного идеала счастья», что «так же как разум требует от человека, чтобы он становился все разумнее, самостоятельнее, свободнее, он требует от него и того, чтобы он не нуждался в счастье как награде». Ведь счастье – это всего лишь «блаженство, которым мы обязаны не самим себе, а случайности»78, Всякий эгоизм, который Юм возводил в общественную добродетель, Шеллингу чужд, как чужда и ориентация человеческого духа на относительность внешнего опыта. Но поскольку, как мы видели, в своем дальнейшем развитии Шеллинг отвергает приоритет рассудка в познании, нравственность у него не может, как у Канта, прямо противополагаться чувству, и место морального долга как самопринуждения в его этике занимает – любовь. Поэтому Шеллинг вполне определенно и сказал: «Любовь – вот высшее»79.

Н. Я. Берковский имел полное основание говорить не только о Шеллинге, но и обо всех немецких романтиках: «Они отринули насильственную этику Канта, Шиллера, Фихте, веруя в этику естественную, диктуемую из самих недр природы. Для них органическое строение мира и общества – залог неизбежности для жизни этических норм, отсутствие причин и поводов колебать или нарушать их»80. Итак, Шеллинг, которого справедливо считали философским главой немецкого романтизма, отвергает рассудочный эмпиризм и скептицизм гораздо решительнее Канта. Вместо умозрительного постулирования «вещи в себе» в качестве гаранта существования реального мира он, отталкиваясь именно от солипсического тупика сугубо рассудочного познания, реабилитирует чувство очевидности существования реального мира и вообще чувственное и бессознательное в человеке в качестве полноправных компонентов познания. Именно такая постановка вопроса дала возможность придать всей концепции мира динамический характер, то есть ввести в нее фактор времени: универсум находится в динамике постоянного развития, и вне этой динамической сущности и человека, и мира вообще невозможна деятельность сознания, как, впрочем, и любая деятельность. Но ведь время (наряду с пространством), как это доказывается у Канта, есть одна из двух «чистых форм чувственного (курсив наш – С. Б.) созерцания как принципов априорного знания»82.

Учитывая, что основной диалектический закон единства противоположностей в статической картине мира (где действует аристотелевский закон исключенного третьего) невозможен, и констатируя, что динамика есть воплощенное в реальности время, учитывая также то обстоятельство, что само время дается в чувственном созерцании, нам ничего не остается, как прийти к единственно возможному выводу: само диалектическое мышление основывается на синтетической, рационально-чувственной природе человеческого Я и вне этого рационально-чувственного единства не существует.

На смену статическому опредмечиванию человеческого Я до его неделимости в эмпиризме у Шеллинга приходит положение о внутреннем и необходимом динамическом единстве человеческого Я с миром – через самосознание. Шеллинг писал, что «в понятии Я заключено нечто более высокое, чем простое выражение индивидуальности, что оно является актом самосознания вообще, одновременно с которым, правда, должно возникнуть и сознание индивидуальности, но который сам по себе не содержит ничего индивидуального»: это Я «объективно являет собой вечное становление, субъективно – бесконечное продуцирование». И поскольку «существует более высокое понятие, чем понятие вещи, а именно понятие действования, деятельности»83, то этим вообще снимается вопрос скептицизма об иллюзорности существования реального мира.

Гностицизм романтизма основывается, таким образом, на осознании деятельного единства человеческого Я и универсума, и поэтому принципиально исключает любые формально-индивидуалистические подходы к взаимоотношениям человека с другими людьми и природой; этим же, понятно, исключается и всякий нравственный релятивизм. Исключает он также и формально-логическую философскую спекуляцию, поскольку исходит именно из рационально-чувственной природы человека, который, как и у Канта, является у романтиков «мерой всех вещей» и не может сводиться к средству достижения какой бы то ни было лежащей вне него цели.

В русле этого миропонимания находятся и антропология, и языкознание Вильгельма Гумбольдта.

Однако диалектика философии романтизма – при всем ее выдающемся и даже определяющем влиянии на культуру XIX и XX веков – вызывала и продолжает вызывать протесты и глубокое раздражение оппонентов, вплоть до истерического негодования позднего Ницше, о чем, впрочем, речь впереди. Особенно это касается Запада. А. В. Гулыга говорит, что «Шеллинг значил для России больше, чем для Германии»84. Так или иначе, но воплотившуюся в его философии диалектику начали интенсивно преодолевать двумя способами: путем ее сведения к абсолютной формальности и путем формально-логического отрицания ее основоположений.

Первый путь преодоления диалектики романтизма был осуществлен знаменитым диалектиком Гегелем, у которого «логическое становится природой, а природа – духом»85.

Такое подчинение природы – логике и такое представление о живой жизни как о саморазвитии какого-то понятия, да еще столь неутомимо и тщательно технически разработанное, создало ощущение конца философии как сферы человеческого познания. На основании попранного логикой чувства очевидности гегелевской философии стали противопоставлять позитивное знание, основанное на результатах естественно-научных исследований. Так, начиная с Огюста Конта, возродился чистый эмпиризм, прямо связанный с философией Давида Юма; человеческое знание о мире теперь рассредоточилось в специфических исследованиях частных явлений, так что предложить какую бы то ни было картину мира оказалось невозможным, вследствие чего попранное Гегелем чувство очевидности не удовлетворяется и естественно-научным эмпиризмом.

Между тем, еще Кант, при всем своем пиетете по отношению к разуму, говорил: «Общая логика разлагает всю формальную деятельность рассудка на элементы и показывает их как принципы всякой логической оценки нашего знания. <…>. Но так как одной лишь формы познания, как бы она ни соответствовала логическим законам, далеко еще не достаточно, чтобы установить материальную (объективную) истинность знаний, то никто не отважится судить о предметах с помощью одной только логики и что-то утверждать о них, не собрав о них уже заранее основательных сведений помимо логики <…>. Тем не менее есть что-то соблазнительное в обладании таким мнимым искусством придавать всем нашим знаниям рассудочную форму, хотя по содержанию они и были еще пустыми и бедными; поэтому общая логика, которая есть лишь канон для оценки, нередко применяется как бы в качестве органона для действительного создания по крайней мере видимости объективных утверждений и таким образом на деле употребляется во зло. Общая логика, претендующая на название такого органона, называется диалектикой»86.

Нельзя не видеть, что панлогизм Гегеля в конечном итоге сомкнулся именно с этим пониманием диалектики как «логики видимости»87, свойственной еще древнегреческим софистам. Мы уже достаточно говорили о том, что диалектика как метод познания мира может опираться только на признание рационально-чувственного единства познавательной способности человека (тождество противоположностей, данное в движении необходимо включает в себя тем самым время, в свою очередь данное нам именно чувственным восприятием мира). Бессодержательный же панлогизм, к которому Гегель свел философскую диалектику романтизма, лишил ее практического смысла и, по сути, превратил в чистую идеалистическую схоластику. В дальнейшем изложении нам придется столкнуться с принципиально недиалектическими взглядами этого философа на язык и поэзию и убедиться в том, что рационализм гегелевского идеализма неизбежно вступает в противоречие с диалектикой как методом познания человеком окружающего мира.

«У Гегеля, – писал Шеллинг в «Истории новейшей философии», – нельзя отнять заслугу, что он хорошо понял логическую природу той философии, которую он стал разрабатывать», но его панлогизм привел к тому, что природа оказалась лишь «агонией понятия»88, то есть к абсурду. И случилось это именно потому, что гегелевский идеализм изо всех сил преодолевал принцип непосредственного знания. Именно этому принципу, писал В. Ф. Асмус, «Гегель противопоставил свое твердое убеждение в том, что истина находит адекватное выражение лишь в форме понятия»89.

Принцип тождества бытия и мышления, провозглашенный Гегелем, неизбежно приводит к сознанию превосходства философии над всеми другими видами человеческого познания; а в самой философии – безусловного превосходства конкретной философской школы, а именно, гегелевской как абсолютной и предельной истины, завершающей всякий исторический процесс познания. Никакое «непосредственное знание» Шеллинга и никакой «моральный закон» Канта не может мыслиться выше или объективнее этой философии, если даже сама природа и все мироздание склоняется к ее подножью. Но сведение всего мира к собственному его восприятию и осознанию Гегелем вполне ведь согласуется – с последним выводом эмпирического скептицизма. Конечное – мышление самого проф. Гегеля – вбирает в себя бесконечное, то есть весь универсум в его развитии, и сводит его (вследствие естественных границ личности проф. Гегеля), по сути, к той же предметности, к которой сводил человека скептицизм, с той лишь разницей, что пустой сосуд скептицизма сменился наполненным бурлящей водой сосудом гегельянства. Если же, напротив, благодаря этому тождеству бытия и мышления личность самого проф. Гегеля становится бесконечной, то его философия и вовсе принципиально ничем не отличается от крайнего скептицизма, то есть солипсизма.

Потому принцип движения в философии Гегеля – лишь предпосылка абсолютного покоя, что явно отразилось и в его знаменитом тезисе: «Все разумное действительно, и все действительное разумно»90.

«Когда я как-то возмутился положением «все действительное – разумно», – рассказывал Г. Гейне о своей встрече с Гегелем, – он странно усмехнулся и заметил: «Это можно было бы выразить и так: все разумное должно быть действительным»91. Особенно примечательно это «и так»: перед нами, кажется, сам нравственный релятивизм в действии. Очень точно по поводу последнего в связи с «абсолютной философией» Гегеля высказался В. С. Соловьев: «По Гегелю, история окончательно замыкается на установлении бюргерско-бюрократических порядков в Пруссии Фридриха-Вильгельма III, обеспечивающих содержание философа, а через то реализацию содержания абсолютной философии»92.

Но так или иначе, философия Гегеля имела широкий резонанс, во-первых, как развитие диалектической логики философии романтизма (потому, даже отвергая выводы Гегеля, всегда говорили с восторгом о его методе) и, во-вторых, как отрицание самой «органической» теории романтизма. Гегель, который, как казалось, развил шеллинговскую диалектику и привел ее к неизбежному идеалистическому пределу, этим самым вроде бы подытоживал развитие всей немецкой классической философии и расчищал место для сциентистски-эмпирического «позитивного знания», передавая сциентизму свое полное презрение к человеческому чувству как компоненту познания мира.

Второй путь преодоления диалектики романтизма заключался, казалось бы, совсем в обратном: вместо гегелевского панлогизма, подчинившего себе весь мир, постулировался, прежде всего, реальный мир, подчиняющий себе человека. Речь идет о философии способного ученика Гегеля, который от него отмежевался. Мы имеем в виду Л. Фейербаха и его работу «Отношение к Гегелю», при жизни автора так и не опубликованную^93.

Фейербах называет Гегеля «холодным, безжизненным мыслителем», который тем не менее заставил его в свое время «осознать задушевную связь ученика и учителя». Но, «идя по стопам Гегеля, – пишет Фейербах, я пришел бы лишь к абстрактной единичности, совпадающей со всеобщностью, к единичности, представляющей логическую категорию, и никогда не пришел бы к подлинной единичности, являющейся лишь долом чувств, опирающейся лишь на достоверность чувственности; логика ничего не знает и не хочет знать о такой единичности»94.

Как видим, заложенное в человеке чувство очевидности существования реального мира возмущено внежизненной абстракцией Гегеля, его абсолютной и умозрительной всеобщностью и ищет пути (как бы по закону маятника) от этой абстрактной всеобщности к конкретно-чувственной единичности. Тем более, что Фейербах прекрасно ощущал связь гегельянства с солипсизмом: «Философия Гегеля, – говорил он, – возникла из Я Канта и Фихте с предположением абсолютного тождества идеального и реального (имеется в виду Шеллинг – С. Б.). Я, не имеющее в виде своей противоположности вещи в себе, но усматривающее в этой вещи само себя или нечто ею положенное, составляет понятие гегелевской философии»95.

Потому Фейербах прежде всего отверг основу диалектической логики: «Свойства, благодаря которым вещь отличается от других вещей или им противоположна, – говорится в разделе «Тождество и различие», – должны соответствовать закону тождества, согласно которому она есть это и ничто другое, иначе различие не есть ее различие, противоположность не есть ее противоположность. Поэтому закон тождества не стоит рядом, а возвышается над другими законами рефлексии – это правило, согласно которому устанавливается различие, противоположность»96.

Так, протестуя против рассудочной абстракции гегелевской диалектики, в которой он видит завершение линии «Кант – Фихте – Шеллинг», Фейербах возвращается к принципу статической разъединенности и тем самым превращает мир в скопление первичных самодостаточных вещей, что, как мы помним, уже было в философии скептицизма. Рассудочность диалектическая сменяется рассудочностью формально-логической. Не движение, не продуктивность мира первичны, а именно взятые сами по себе отдельные, ощущаемые в своей конечности предметы, вещи. Естественно поэтому, что для Фейербаха и «сознание есть не что иное, как осознанное, ощущаемое ощущение»97. Словом, – назад к эмпиризму!

Фейербах, рассыпав мир на самостоятельные единичности, разумеется и человека свел к такой же единичности. Положение романтической диалектики о рационально-чувственной цельности человека и его внутреннем единстве с другими людьми и универсумом сначала формализовалось у Гегеля в тождество бытия и мышления, а это последнее, уже не дифференцируя с романтической идеей единства, Фейербах «снял» знакомым нам по философии эмпирического скептицизма положением о внутренней целостности человека как его неделимости и его четкой отграниченности от мира физическим пребыванием «здесь и теперь»98. Фейербах убежден, что «человек составляет единство как результат совместной гармонической деятельности различных органов»99. Даже мышление, по Фейербаху, расчленяется на единичные мысли, которые «следуют одна за другой, приходят и исчезают так же быстро, как молния, и даже быстрее, – но и в материальном смысле; ведь мышление в XIX столетии другое, чем в XVIII; оно одно – ранним утром и другое – ночью, одно – в юности и другое – в старости»100. Так и кажется, что эти слова принадлежат Давиду Юму.

Такая постановка вопроса естественным образом приводит к признанию множественности истин, то есть ко все тому же эмпирическому нравственному релятивизму. «Для Гераклита, – писал Фейербах, – сам поток есть нечто неизменное, постоянно пребывающее, для Парменида – то, что течет. Между тем можно оправдать оба взгляда, которые коренятся как в природе предмета, так и в природе человека; оба взгляда повторяются на тысячи ладов в жизни и мышлении человека. Для одного, например, достаточно собственной жены, чтобы познать женщину, как таковую, другой же считает, что он познает женщину, если изучит большое их количество. Первый взгляд есть взгляд спокойного, сосредоточенного человека рассудочного типа; второй взгляд свойствен чувственному, горячему человеку»101. Должного, таким образом, в представлении о потоке, как и должного в поведении человека – нет: все зависит от склонностей и от характера. Но ведь тогда нет и объективной истины, или она нам принципиально недоступна.

И последнее о потоке. «Гегелевский метод, – пишет Фейербах, – в целом страдает тем недостатком, что он рассматривает историю лишь как поток, не исследуя дна, над которым данный поток протекает»102. Хорошая метафора, многое поясняющая в позиции самого Фейербаха и прежде всего подмену им движения статикой, разделение мира на отдельные самодостаточные предметы, то есть его возвращение к основополагающим принципам эмпиризма.

В своем предсмертном письме к сыну Фридриху, которое известно как его философское завещание, Шеллинг написал: «Лессинг в свое время сказал: все – единое, я не знаю ничего лучше. Я тоже не знаю ничего лучшего»103.

Глубокое недоверие к этому «лучшему», сведение человеческого существа к прифантазированному какому-то голому рассудку либо подводило живое единство человека с миром к мертвой логической абстракции, как это было у Гегеля, либо – как у Фейербаха – разбивало универсум на бесконечные единичности. В философии «дна» не в меньшей степени, чем в философии «понятия» давала себя знать знакомая нам по эмпиризму интенция к опредмечиванию всего сущего, когда бесконечное становится конечным, движение – неподвижностью, «поток» либо проносится как-то независимо от «дна» (то есть основы мироздания), либо он бурлит в замкнутом пространстве понятия, обладающего безусловно четкими (предметными) границами в качестве абсолютности и единственности своего значения.

Именно за этот рационалистический идеализм критиковался впоследствии Гегель, и за эту метафизику остановленного движения критиковался впоследствии Фейербах. Соединение же диалектики с жизненно очевидным взглядом на мир обусловило, в частности, и сформулированную позднее Марксом концепцию языка как «непосредственной действительности мысли»104, которая, по существу, вполне согласуется с пониманием языка у Вильгельма Гумбольдта и теоретиков немецкого романтизма.

§ 4. Язык и нравственность

На языке можно выразить любую мысль, верную или ложную, добрую или злую, так правомерно ли ставить вопрос об этической природе самого языка! Неправомерно, если язык трактовать как отчужденную от человека систему знаков, или если видеть в человеке некую tabula rasa и вообще отрицать всякую этическую характеристику человеческой природы; словом, с точки зрения эмпиризма соотношение языка и нравственности есть полный абсурд.

Однако не меняется ли в реальности сам язык в связи с тем, что на нем выражается? Одинаково ли свойственны красота и богатство языка любой выражаемой мысли и любому объективированному в нем чувству? Можно ли, скажем, беззастенчиво лгать, да так, чтобы сам строй языка эту ложь не обнаруживал? Будь это так, отчего же все неискреннее и внутренне ложное никогда не становится искусством, и самые пышные или, напротив, экспериментально-вычурные, «лабораторные» словосочетания и целые тексты остаются за пределами искусства слова? Проблема стиля – это не проблема формы выражения мыслей, а проблема самого мышления^105.

Один из самых значительных теоретиков немецкого романтизма, Фридрих Шлегель, глубоко осознал внутреннее единство того, что мы пишем, с тем, как мы пишем. И исходя из этого единства «что» и «как», он критиковал даже близкого ему по духу, Шеллинга.

Мы знаем, что Шеллинг еще в «Системе трансцендентального идеализма» пришел к выводу: в познании мира поэзия стоит выше философии, так как исходит от всего человека и обращена опять же ко всему человеку, а не только к его рассудочней деятельности. Но этот вывод вытекал из собственно логического анализа (хотя и включавшего в себя через диалектику сферу чувственного представления) и систематического изложения предмета его исследования, то есть из системы. По этому поводу Ф. Шлегель пишет брату 15 апреля 1806 года: Шеллинг «вполне владеет буквой Спинозы, но и только ею. Духа же Спинозы, а именно любви и красоты, короче говоря, того в Спинозе, что несравненно лучше его системы, в нем нет и следа»106.

Само по себе это замечание нельзя признать справедливым. Суть творческой эволюции Шеллинга – в преодолении некоторой «математичности» композиции «Системы трансцендентального идеализма» к более свободному, местами перекликающемуся с художественным, построению и языку его произведений. Целые страницы «Философии искусства» не только будят мысль, но и вызывают у читателя вдохновенный эмоциональный отклик. Впрочем, «Философия искусства», как и многие другие его зрелые произведения, публиковались уже после смерти философа, и в сознании современников он оставался прежде всего создателем натурфилософии и автором «Системы трансцендентального идеализма».

Замечание Ф. Шлегеля важно не его несправедливостью относительно Шеллинга, а его протестом против системы как приоритетного метода философского исследования. Он вообще убежден, что «наставление в методе, называется ли он при этом по старой привычке логикой или как-то еще» для философии недостаточно: «упражнение в философском мышлении – это только подготовка к философии, а не сама философия»107. Системность как выражение панлогического и сугубо рационального мышления не ведет к истине, ибо не опирается на цельность человеческого сознания.

Мы помним, что у Канта два ствола человеческого познания – рассудок и чувственность – вырастали из одного, но абсолютно неизвестного корня; у Шеллинга вся его философия направлена на исследование этого «корня», то есть тождества сознательного и бессознательного, идеального и реального. Ф. Шлегель переносит свой взор с корня на живое дерево, и нам необходимо привести его рассуждение с возможной полнотой:

«Представим себе, например, – пишет Ф. Шлегель в «Философии жизни», – большое прекрасное, ветвистое, великолепно раскинувшееся дерево; казалось бы, для постороннего взгляда оно образует довольно беспорядочное и не строго завершенное целое, подобно тому как ствол вырос из корня, разделился на столько-то ветвей и листьев, и они свободно колышутся в воздухе. Но если пристальнее присмотреться к нему – какая совершенная структура целого, какая удивительная симметрия и тонкая упорядоченность видна во всем создании вплоть до любого его листка и любой прожилки! Именно таким способом следовало бы, как я думаю, изображать в философии вечно растущее древо человеческого сознания и человеческой жизни, которое истинная наука должна постигать и запечатлевать для духа в его жизненности, а не обрывать с него листья и не лишать его корней, как это делает ложное познание. Однако как порядок целого, так и связь отдельных мыслей в философском развитии или высказывании более высокого рода, чем чисто механическое соединение, с помощью которого, например, сколачивают или склеивают две доски. Беря сравнение из живой природы, я напомнил бы о том, как железная стрелка, возбужденная землей, сразу же вступает в связь и незримое соприкосновение со всем земным телом и его противостоящими частями и полюсами. И подобно тому как эта магнетическая нить вела кругосветного путешественника через далекие моря к неведомым странам мира, так и внутренняя живая связь отдельных мыслей в философии имеет, скорее, магнетический характер, так что упомянутое выше грубое, механическое, в основе своей чисто внешнее соединение мыслей не могло бы удовлетворить ее. Однако высшее внутреннее единство философского способа мышления или хода мыслей совершенно иного рода, чем все до сих пор упомянутые; оно принадлежит не природе, а жизни и извлечено из нее не на манер сравнения, но само образует составную часть жизни и восходит к глубочайшей основе и корню нравственного бытия. Я имею в виду единство умонастроения, твердый, верный себе самому характер, внутреннюю последовательность мысли, неизменно производящие на нас большое и глубокое впечатление и вызывающие уважение как в жизни, так и в системе и философском воззрении даже там, где наше убеждение не могло бы быть вполне таким же. Но оно не зависит ни от какой формы и не может быть достигнуто никаким методом самим по себе»108.

Нам пришлось привести это рассуждение Ф. Шлегеля полностью прежде всего из-за его стиля, реализующего в себе единство философской мысли и художественного образа. И мы должны констатировать, что самый прямой путь к содержанию высказывания лежит именно через образы и дерева, и магнитной стрелки. «Магнетизм» – понятийное отподобление живого образа. И поскольку в этом возникшем понятии образ все же присутствует, само это понятие в данном контексте обладает рационально-чувственной, а не сугубо рациональной природой. Вот это ускользающее от рационального опредмечивания и в то же время не менее реальное, чем любой предмет, явление магнетизма оказалось прообразом и «единства умонастроения», и «твердого, верного самому себе характера», и «внутренней последовательности мысли», о чем идет речь в конце рассуждения. И наконец, это выраженное в образе живое чувство действенного единства познания («магнетизм») обусловливает и вполне рациональный вывод о невозможности абсолютизации какой бы то ни было формы и какого бы то ни было метода. Вообще, признание самодостаточности метода и есть то, что мы сегодня называем формализмом, то есть насилием, свойственным, как мы видели, скептицизму предметной конечности этого самого метода над живым развитием смысла.

Важно для понимания стиля, свойственного Ф. Шлегелю, философского мышления его преодоление антиномии «вечность – время». «Обычно или по крайней мере очень часто, – говорил Ф. Шлегель в четвертой лекции цикла «Философия языка и слова» (работу над которым прервала его смерть), – вечность объясняется и понимается как просто полное прекращение, совершенное отсутствие или безусловное отрицание всякого времени. Это означает одновременно и полное отрицание жизни и всего живого бытия, и тогда не остается ничего, кроме никчемного понятия вполне пустого бытия, или ничто в собственном смысле слова. Но вместо бесконечных противоречий, вечной бездны непостижимого ничто, к которой можно было бы отнести слова английского поэта (Байрона – С. Б.) о «зримом мраке» и куда нас привело это пустое отрицание вообще и абсолютное отрицание времени в особенности, – вместо всего этого понятие вечности можно было бы, вероятно, сделать более понятным, постичь его яснее и правильнее, сказав: вечность – это полное, исчерпывающе всеохватывающее, вполне завершенное время, то есть не просто внешне бесконечное, непрерывно текущее без начала и конца, но и внутренне бесконечное, где в бесконечно живом, светозарном настоящем и в блаженном чувстве этого настоящего все прошлое, а также все будущее присутствует с той же жизненностью, ясностью и явственностью, как и само настоящее»109.

Чистая логическая антиномия «время – вечность», по Ф. Шлегелю, вполне бессмысленна, поскольку «вечность» оказывается всего лишь отрицательным понятием: это не более, чем «не время». Но мироздание не статично, то есть все пронизано временем; следовательно, вечность как «не время» есть отрицание мироздания, то есть пустое «ничто». Вместе с тем, представление человека о вечности никак не согласуется с мыслью об абсолютном отрицании мироздания. Когда мы говорим, например, о вечности Вселенной, мы вовсе не имеем в виду ее отсутствие. Представление человека о вечности, закрепленное в семантике слова, вступает, таким образом, в противоречие с «вечностью» как компонентом логической антиномии, и это противоречие разрешается Ф. Шлегелем в пользу естественного человеческого представления. Естественно поэтому, что философ решительно выходит за грань рассудочной абстракции – в сторону художественного познания мира. Так появляются эпитеты «светозарное настоящее», «блаженное чувство этого настоящего» и т. д. Таким образом, смысл рассуждения оказывается – при всей его определенности – принципиально не сводимым к сугубо логическому значению понятия «вечность», но включает в себя также нравственно-эстетическое переживание всего того, что в представлении человека связано с вечностью. Чуть ниже Ф. Шлегель прямо говорит, что «вечность сама по себе есть не что иное, как жизненно полное, еще не испорченное и существенно истинное время», когда еще – и здесь он обращается к Шекспиру – не «пала связь времен»110.

Именно такая трактовка вечности была широко развита в словесном художественном творчестве, в том числе и в русской поэзии^111.

Оба приведенные рассуждения Ф. Шлегеля объединяются тем стилем мышления, который реализует глубочайший синтез мысли и чувства при анализе самых глобальных проблем бытия и человеческого познания. Если Шеллинг высшую реализацию этого синтеза мысли и чувства относил к поэзии, то Ф. Шлегель и саму философию насыщал художественностью и тем самым, по его глубокому убеждению, открывал дорогу, выводящую философию к действительному, а не однобоко рационалистическому и потому ложному познанию мира.

Вернемся, однако, ненадолго к шлегелевской философии времени. Итак, время для него – не разделенность прошлого, настоящего и будущего: реально существует лишь настоящее, но это настоящее не есть некая умозрительная геометрическая точка между исчезнувшим прошедшим и не появившемся еще будущим. Настоящее включает в себя как действительную реальность и все прошлое, и все будущее. Сама его реальность есть длительность (ибо геометрическая точка всего лишь умозрительная фантазия), а следовательно, сама реальность настоящего обусловливается включением в него прошедшего и будущего. Эта реальность настоящего и есть истинное время, то есть вечность^112, которой человек может быть достоин лишь через верность собственной своей сущности, то есть через осознание и утверждение своего единства и своей связи с другими людьми и всем мирозданием, что в индивидуальном сознании объективируется как любовь. «Воспоминание вечной любви <…>, – говорил Ф. Шлегель в «Философии языка и слова», – хотя и представляет собой лишь единое чувство, или единую врожденную идею, если угодно так называть ее, однако его воздействие может быть всеобщим и простираться на всю область сознания в целом. Все прочие чувства внутреннего человека, все мысли, представления и идеи мыслителя, или все образы, картины, идеалы художника, погруженные в это единое чувство вечной любви, как в море или поток высшей жизни, духовно преображаются и возвышаются или превращаются в чистую красоту и совершенство»113.

Заметим, между тем, что речь идет о воспоминании этой вечной любви. Здесь две причины. Во-первых, Ф. Шлегель не может не констатировать, что в окружающем нас человеческом обществе «внутренний раздор, если даже рассматривать его чисто психологически, не вдаваясь в то, насколько он умножается в моральной сфере», слишком «глубоко вплетен во всю структуру нашего теперешнего сознания вплоть до его первоосновы»114. И во-вторых, осознавая внутреннюю ложность и аморальность этого бесконечного раскола и человеческого Я, и всего универсума на опредмеченные самодостаточные элементы и, следовательно, осознавая должным противоположность этого «раздора», то есть всеединство, он склонялся к платоновскому познанию через воспоминание о должном. Важнейшей сферой познания поэтому у Ф. Шлегеля оказывается память как начало, непосредственно реализующее в человеческом сознании связь времен и обусловливающее через это постижение истины в подлинном времени (вечности), которое никак не сводится к механическому движению стрелки часов, но обладает высшим нравственно-эстетическим смыслом. Что же касается «внутреннего раздора» человеческого ли сознания, человеческого ли общества, – этот раздор должен быть преодолен в творческом постижении и нравственном преображении окружающей нас жизни.

С точки зрения романтизма не голая логика, в силу ее однобокой рассудочности, но человеческий язык, в силу его рационально-чувственной природы, является путеводной нитью, ведущей к истинному знанию о мире. Первопричина раскола человеческого сознания видится Ф. Шлегелем в абсолютизации то ли разума, то ли фантазии^115, но язык – безусловный синтез, обоих компонентов. Мы уже видели, что в противопоставлении панлогического значения слова «вечность» и его языкового смысла Ф. Шлегель отдает решительное предпочтение именно традиционной семантике слова. И это естественно, поскольку для него «язык вообще как нить воспоминаний и традиции, соединяющая все народы друг с другом в их последовательности, это как бы общая память и великий орган воспоминания всего человеческого рода»116. Итак, язык – это воспоминание и, следовательно, в шлегелевском контексте одновременно и познание, в той же степени, как и поэзия, которую ведь «вообще можно было бы назвать трансцендентальным воспоминанием вечного в человеческом духе, подобно тому, как исконная, первоначальная и древнейшая поэзия идет от века к веку, от нации к нации в качестве общей памяти, или высшего органа воспоминания, всего человеческого рода, неизменно указывая на изначальное и вечное в меняющемся одеянии времен и сквозь всякое время вообще»117.

Единство познавательной функции языка и поэзии тем более очевидно, что, как утверждает Ф. Шлегель, «искусство вообще не только по внешней форме, но и по своей глубочайшей сути не только в какой-то одной форме или ее разновидности, но и во всех формах, составляющих, по существу, полный его круг, представляет собой высший духовный естественный язык, или, если угодно, внутреннее иероглифическое письмо и праязык души…»118.

Что может быть интимнее души человека? Но именно «праязык души» реализует связь человека с другими людьми. Подчеркнем специально, что общность между языком и искусством как «высшим духовным естественным языком» может постулироваться при единственном условии – признании наличия надындивидуального начала в человеческой личности в качестве ее глубочайшей основы. Иными словами, коммуникативная функция языка и искусства возможна только в том случае, когда возможна сама коммуникация, то есть в том случае, если человек сущностно связан с другими людьми и всем миром, а не является некой самодостаточной и фантастически сведенной к предметной ограниченности «неделимостью». Человек безусловно есть единый организм, но в то же время – и не в ущерб этому – он есть также часть рода, нации, человечества, всей природы и мироздания. И вместе с тем, род, нация, человечество, природа и мироздание существуют в каждом человеке с той же степенью реальности, с какой человек является их частью.

Это утверждение основывается на диалектической связи общего и единичного, а следовательно, – поскольку здесь диалектика – в основе утверждения лежит деятельность цельного сознания, которое не сводится к какому-то фантастическому, лишенному всякой аффективности рассудку.

Именно эта диалектика общего и единичного лежит в основе гумбольдтовской и вообще романтической концепции языка, согласно которой -

Во-первых, язык не есть некая отчужденная от человека и основанная на всеобщем договоре система знаков, которую впору было бы сравнить, как это и делал Д. Юм, с условностью функционирования денежных знаков. Напротив, язык есть непосредственная действительность мысли и чувства, то есть человеческого сознания.

Во-вторых, поскольку индивидуальное сознание человека не сводится к его предметной ограниченности, но признается его сущностная связь с духовным миром других людей, язык по своей природе является реализацией этой духовной взаимосвязи людей. В. Гумбольдт неоднократно говорил об общем человеческом языке, который «проявляется в отдельных языках различных наций»119. И хотя этот язык как целое обнаружен не был, от идеи общечеловеческого языка романтики не отказались, поставив на его место искусство, которое, как говорил Ф. Шлегель в «философии языка и слова», «у многообразно различных по языку, нравам, стилю и духу наций следует рассматривать именно как различные диалекты одного и того же языка, близко родственные и одного происхождения, где общее понимание, согласно внутреннему, высшему художественному чувству, идет через все века и народы, связуя их и соединяя между собой этими духовными узами любящей и подвижной в любви фантазии»120.

В-третьих, эта диалектика общего и индивидуального не может не проявиться и в самом языке как живой реализации деятельности человеческого сознания. На этом положении всецело основана и лингвистическая теория Б. Гумбольдта, о чем, впрочем, уже говорилось в § 1 настоящей работы.

В той же мере, в какой человеческая личность является частью мира, но и включает этот мир в себя, язык человека есть составная часть национального языка, но и национальный язык (а через него и связанные с ним языки других народов) есть существенная характеристика самосознания этой личности.

И поскольку это так, то, в-четвертых, язык, коммуникативно реализующий взаимосвязь общего и единичного, не может быть нейтрален относительно человеческой природы и приобретенного человеком исторического опыта. В языке необходимо воплощено собственно человеческое начало в его развитии. Это собственно человеческое начало есть начало нравственно-эстетическое. Следовательно, язык в своем естественном развитии – безусловно прекрасен и нравственен. Все безобразное, выраженное на языке, есть насилие над его природой. Нельзя говорить вульгарно, выражая трепетное чувство прекрасного, и нельзя говорить прекрасно, выражая заведомую ложь: духовность и опыт нации и человечества, реализованные в качестве сущности того или иного языка будут неизбежно противиться эгоистическому волюнтаризму индивидуального сознания, и ложь или аморализм неизбежно проявятся в языке как фальшь и нарушение свойственной языку внутренней гармонии.

И наконец, в-пятых: поскольку диалектика есть философия процессуальной связи вещей и явлений, а не философия их статической и предметно-ощущаемой ограниченности, то и в самом языке она отвергает существование каких бы то ни было незыблемых и статичных элементов, будь то словесное значение, грамматическая форма или какая-либо синтаксическая структура. Каждый элемент языка обретает свое значение в естественной связи с другими его элементами и всем целым, и потому сам по себе не может быть отъединен от контекста своего употребления: будучи вырванным из одного контекста он неизбежно попадает в другой контекст, часто вообще меняющий заключенный первоначально в нем смысл на противоположный, но он никогда не остается вообще вне всякого контекста, иначе он должен был бы превратиться в недоступную нашему пониманию кантовскую «вещь-саму-по-себе». Но и все целое находится в прямой зависимости от этого элемента: исчезни он, изменится и это целое.

Вообще, язык – это поток сознания^121, и в этом потоке наиболее важно – живое движение смысла. Понять чужую речь – это не значит «остановить мгновение» и овеществить то или иное значение слова и текста (здесь методика и тупик скептицизма), понять – это воссоздать движение смысла чужой речи в собственном сознании, то есть осуществить духовную связь говорящего и слушающего. И через эту не мнимую (как считают скептики), а вполне реальную реализующуюся в языке духовную связь людей – пролегает также путь познания мира.

Коммуникативная и познавательная функции языка, по сути, слиты воедино, ибо деятельность сознания и, следовательно, ее реализация в языке вне сферы познания вообще не мыслимы, так же как и не мыслим язык вне его коммуникативной функции. Ф. Шлегель писал, что «даже когда мы наедине с собой или думаем, что мы наедине, мы все же неизменно мыслим как бы вдвоем и обнаруживаем это в своем мышлении и должны признать наше сокровенное глубочайшее бытие по существу своему драматическим. Разговор с собой, или внутренний разговор <…> образует естественную форму человеческого мышления <…>»122.

Этот феномен диалогичности внутренней речи, как известно, будет в дальнейшем плодотворно разрабатываться; сейчас же нам важно только подчеркнуть проявляющуюся в этой диалогичности коммуникативную природу языка и сознания и констатировать единство коммуникативной и познавательной деятельности человека.

Коммуникативность же нашего «сокровенного глубочайшего бытия» сама по себе противостоит сведению человека к какой-то опредмеченной единичности. Напротив, констатация этой коммуникативности говорит о глубочайшей связи человека с другими людьми и миром. Но мы уже достаточно говорили выше, что признание духовной связи между людьми есть основание нравственности и любви, а, разрыв или отрицание реальности этой связи (как это мы видели в скептицизме) есть основание эгоизма и зла.

Таким образом, язык – в качестве реализации единой коммуникативно-познавательной деятельности сознания – сам по себе обладает безусловной нравственно-эстетической природой, как, впрочем, и вообще все, что относится к творческой деятельности человека.

§ 5. Феномен Сайма

Все сказанное выше (и тот вывод, который мы сделали) может быть воспринято как слишком абстрактное теоретизирование, прямо соотнесённое с давно пережитой уже теорией романтизма и мало соприкасающееся с реальностями сегодняшней жизни. Но ведь любая теория есть не что иное, как осмысление действительности, и потому слишком много теории не бывает, как не бывает и слишком много осмысления действительности. Иное дело, если мы встречаемся, так сказать, с теорией для теории, – тогда это так же бессмысленно, как и «искусство для искусства». Но в этом случае она уже не является осмыслением действительности, даже ошибочным, а становится псевдотеорией и подлежит теоретическому же опровержению.

Что же касается романтизма, то в самом деле нельзя не признать продуктивным выработанный им стиль философского мышления. Мы не можем не видеть также и его огромную историческую значимость, во всяком случае для европейской культуры. Характер постановки важнейших гносеологических, этических и эстетических проблем на рубеже XVIII и XIX веков оказался определяющим не только в развитии культуры прошлого века, но и непосредственно связанным с самой жгучей нашей современностью.

Противопоставление скептицизма и романтизма, данное здесь преимущественно в историческом аспекте, важно для прояснения двух, вполне противоположных подходов к жизни.

В первом случае мы имеем дело с восприятием мира, базирующимся на признании безусловной РАЗДЕЛЁННОСТИ всех вещей и явлений и их внешнем соединении без какой-либо между ними внутренней связи^123, то есть с тем, что мы назвали процессом сведения бесконечного к конечному или процессом опредмечивания явлений (так как именно предмет обладает данными нам в ощущениях явными и четкими границами). Этот подход, как мы видели, приводит к гносеологическому тупику (солипсизму) и аморализму в этике; опирается он на эгоистическое по своей сути чувство подозрительности и недоверия к жизни.

Во втором случае мы имеем дело с восприятием мира, базирующимся на признании безусловной СВЯЗИ всех вещей и явлений, которое оказалось возможным при отказе от голого рационализма в самом мышлении, то есть при разработке диалектики, основывающейся на деятельности цельного сознания. Этот подход ведет к осмысленности человеческой жизни и реальности познания мира, к безусловности этико-эстетических ценностей; опирается он на альтруистическое по своей сути чувство любви ко всему живому и ведет он к приятию мира в его динамической сущности.

На первом подходе зиждется концепция языка как отчужденной от человека «системы знаков», на втором – как непосредственной действительности его сознания.

Но ведь – либо есть внутренняя связь между всеми элементами мироздания, либо ее нет. В данном случае третьего не дано (ибо диалектическое тождество противоположностей основывается как раз на признании этой связи). Поэтому неизбежен выбор между двумя изложенными концепциями. И для того, чтобы окончательно объяснить мотивы произведенного нами выбора (на котором основано все дальнейшее исследование), нам придется еще коснуться вопроса об исторических последствиях каждого из описанных подходов.

Известно, что теория романтизма предшествовала во времени великим достижениям романтического искусства. Но из этого, конечно, вовсе не следует, что теория романтизма каким-то образом трансформировалась в его художественную практику: на умозрительной почве искусство не произрастает. «Апогей» романтизма – Рихард Вагнер – «напрасно ломая голову», «успел освоить лишь несколько страниц сочинения «О трансцендентальном идеализме» и отложил Шеллинга в сторону^124. Для него вообще не было никакой разницы между Шеллингом и Гегелем, и он даже говорил в одном из писем к А. Рекелю обо «всей Фихте-Шеллинго-Гегелевской бессмыслице и шарлатанстве»125, так чужда была ему чистая умозрительность. Шопенгауэр и Фейербах, которых он все же читал, не произвели никакого влияния на его художественное творчество^126; показательно, что Фейербаха он ценил как раз за его критику Гегеля, поскольку увидел в ней (как и многие его современники) реабилитацию живого чувственного начала^127, что для искусства, конечно же, совершенно необходимо. И вместе с тем мировоззренческий накал художественного творчества самого Вагнера был таков, что оно оказалось лучшим уроком философии для такого замечательного мыслителя нашего времени, каким был А. Ф. Лосев^128. Вообще, философия и художественное творчество столь глубоко связаны, что взаимное влияние этих сфер творческой деятельности человека факт, можно сказать, обычный.

Романтическое искусство не выводилось из романтической философии, но у них был единый источник – это чувство любви и приятия мира. «Существо музыки, – говорил Вагнер, – я не могу увидеть ни в чем ином, кроме любви»129. И здесь отправная точка всего его искусства.

Творчество Вагнера вообще – живое воплощение романтического и диалектического принципа связи всех элементов мира и искусства. И его создание – музыкальная драма – есть синтез поэзии, музыки, живописи, мифологии и даже филологии, осуществленный на основе сценического действия. Пламенной мечтой Вагнера было осуществить высший синтез этого его синтетического искусства с самой жизнью и таким образом преобразовать окружающий его мир жестокого эгоизма и бездуховности. Поэтому и участие его в Дрезденском восстании, и создание им Байрейтского театра, и теоретические его работы, – все это несет на себе отпечаток художественности, а его музыкальная драма философски насыщена, «выстрадана» и прямо обращена к современной жизни и будущему человечества. Вагнер не был ни абсолютным музыкантом (что большим пороком считал, например, И. Ф. Стравинский^130), ни чистым поэтом, ни спекулятивным философом. Неверно и то, что, как говорил Томас Мани, «гений Рихарда Вагнера слагается из совокупности дилетантизмов»131. Неверно потому, что разговор о дилетантизме базируется на чуждой Вагнеру узкоспециальной точке зрения, а художника – прав Пушкин – следует все же судить по им же созданным законам. В самом деле, был ли Вагнер дилетантом в области музыкальной драмы? Его искусству и его мировоззрению свойственно совсем иное: пафос утверждения динамической целостности.

Прежде всего, Вагнер никогда не мыслил раздельно художника и живущего в нем человека. «Разобщение художника и человека, – писал он в «Обращении к друзьям», – так же бессмысленно, как и отделение души от тела, и можно утверждать с уверенностью, что ни один художник не пользовался любовью, что никогда его искусство не постигалось без того, чтобы не любили и его самого – хотя бы бессознательно и непроизвольно, чтобы при этом не сливали его жизни с его творениями»132. В соответствии с этим взглядом Вагнер определяет и высшую цель искусства: «художник <…> ясным взором видит образы как они представляются тому стремлению, которое ищет единственной истины – человека!»133. Взгляд Вагнера на соотношение художника и человека и на цель искусства есть исходное для его эстетики вообще и для его теории музыкальной драмы, в частности. Потому ключом к творчеству композитора оказывается его концепция человека. (Так же, как и у В. Губольдта в связи с его теорией языка.)

Человек в этой концепции, разумеется, ни в коей мере не сводим к его общественной функции, то есть, как и для Канта, является не средством, но высшей целью в жизни общества. Человек, весь сводимый к осуществляемой в обществе функции, теряет свою, как говорит Вагнер, «чистую человечность» и наоборот, общество, нуждающееся в функционерах, а не людях – общество античеловечное. И вся глубокая неприязнь художника к буржуазной цивилизации – это его неприязнь к античеловеческой сути общественного мироустройства. Но социальное устройство мира – не воплощенная воля богов Олимпа или Вальгаллы: в мировоззрении вполне современного человека существуют начала, губительные для справедливой и достойной жизни. Важнейшим из них Вагнер признает индивидуализм. Его «чистая человечность», есть не что иное, как общечеловеческое начало, противостоящее самодовлеющей обособленности единичного человека. Само понятие человека у Вагнера исключает его трактовку в духе отъединенности: «Зигфрид, взятый отдельно от всего мира, – читаем мы в его письме к А. Рекелю от 25 января 1854 г. – мужчина как нечто обособленное – не является цельным человеком. Он лишь половина человека. Лишь соединившись с Брингильдой, он становится искупителем человечества»134.

Весь этический пафос искусства Рихарда Вагнера – в страстном отрицании индивидуализма. Проанализировав «Кольцо Нибелунга», А. Ф. Лосев приходит к убедительному выводу, что «проблема Вагнера также есть проблема всех этих чересчур развитых, чересчур углубленных, чересчур утонченных героев индивидуального самоутверждения, проблема гибели всей индивидуалистической культуры вообще»135.

Отрицая всякий индивидуализм, преодоление его Вагнер видел в любви. А. Ф. Лосев в своих работах, посвященных Вагнеру, неизменно приводит не положенный на музыку заключительный монолог Брингильды (1-ая редакция «Кольца Нибелунга»), где есть такие слова: «Ни богатство, ни золото, ни величие богов, ни дом, ни двор, ни блеск верховного сана, ни лживые узы жалких договоров, ни строгий закон лицемерной морали – ничто не сделает нас счастливыми; и в скорби, и в радости сделает это только одна любовь», и заключает: «Что это за любовь – Брингильда не говорит, да и весь текст «Кольца» тоже ничего не говорит на эту тему в положительном смысле. Ясна только отрицательная сторона: новая жизнь будет строиться уже без погони за золотом»136.

Однако мы должны здесь немного задержаться и обратить внимание на вагнеровскую концепцию счастья, которая как раз и даст нам представление о положительном смысле любви в понимании Вагнера.

Вагнер не отрицает, как мы видим, стремления человека к счастью. Но он далек от понимания счастья в духе эпикурейца или скептика: человек может быть счастлив не только в радости, считает художник, но и в скорби, что для эпикурейца или для ставящего превыше всего ощущения скептика – полный абсурд. Между тем, нет счастья и в рациональном кантовском долге. Счастье у Вагнера – и здесь он единомышленник непонятого им Шеллинга, а также и Ф. Шлегеля – это переживаемая человеком любовь как осуществление его подлинной духовной связи с другими людьми и всем миром. «Все то, чего я не могу любить, – пишет Вагнер, – все это остается вне меня – от всего этого я отрешен окончательно»137. Но утверждение реальной духовной связи человека с миром есть одновременно решительное противостояние пониманию человека в качестве замкнутой в себе самодостаточной единичности, или как говорит Вагнер, «высшее успокоение эгоизма мы находим в полном отрешении от него, а это возможно только в любви»138.

Эта альтернатива эгоизма – любви проходит через все творчество Рихарда Вагнера. «По мысли Вагнера, – пишет М. С. Друскин, – спасение от страданий, вызываемых теми преградами, которые стоят на пути к счастью, – в самоотверженной любви: в ней высшее проявление человеческого начала. Но любовь не должна быть пассивной, жизнь утверждается в подвиге»139. В справедливости этих слов легко убедиться.

В «Кольце Нибелунга» именно любовь Зигфрида дает ему возможность и силу преодолеть огненное кольцо, окружавшее Брингильду, его меч Нотунг разбивает копье самого бога Вотана. И этот подвиг Зигфрида пробуждает Брингильду к жизни. Что же касается самой Брингильды, то вся она – воплощение живой и самоотверженной любви. Сочувствуя любви Зигмунда и Зиглинды, она нарушила запрет Вотана и была низвергнута с Вальгаллы на землю («Валькирия»). Во имя любви к людям она в конце тетралогии восходит на костер Зигфрида и возвращает золотое кольцо, несущее в себе проклятие власти, невозможности любить и насильственной смерти, – Дочерям Рейна. Это восхождение на костер во имя любви, – страстный порыв к жизни в высшей ее точке. Вот последние слова Брингильды (она обращается к своему коню):

Чуешь ли, Гране,

Как я горю?

Пламя желанья

Пылает в груди.

Друга скорее

Рукой охватить

И в страстном объятьи

С ним слиться навек!

Хейа-хо! Гране!

Вот господин твой!

Зигфрид! Зигфрид!

Я снова, снова твоя!

Здесь гибель – вовсе не смерть в обыденном понимании этого слова. Небытие, ожидающее Зигфрида и Брингильду, – при всем трагизме возмездия за героический индивидуализм Зигфрида – одновременно и возрождение правды. И не только для тех, кто останется на земле после исчезновения Вотана и других богов, но и для самих героев. Их небытие – это небытие в мире «договоров» Вотана, где малая ложь неизбежно порождает ложь вселенскую. Так же и в «Тристане и Изольде»: торжество любви есть одновременно отрицание «лживого дня» (Вагнер сам склонен был видеть в «Тристане» вариацию мифа о нибелунгах и проводил прямую параллель между Зигфридом и Тристаном, Брингильдой и Изольдой). Зигфрид и Брингильда, так же, как и Тристан и Изольда, не просто умирают, а как бы продолжают существовать в ином измерении. «Назовем ли мы это чудесное царство – смертью? – писал Вагнер во вступлении к «Тристану». – Или лучше – чудесным миром вечной ночи, посланцами которого явились к нам плющ и виноградная лоза, выросшие из могилы Тристана и Изольды, чтобы сплестись в сердечном объятии, как гласит предание?»141. В этом пояснении, которое Вагнер вместе с партитурой своей музыкальной драмы отослал Матильде Везендонк, так же, как и в последнем монологе Брингильды, – не смерть и разложение, а свободное торжество любви.

Для Брингильды любовь к миру, искупление которому она несет, и любовь к Зигфриду неразделимы. Но и для Вагнера любви, лишенной живой чувственности, просто не существует. В письме к А. Рекелю, протестуя против метафизического презрения к чувственному, Вагнер утверждал: «Любовь в своей живой полноте возможна только в пределах пола. По настоящему любить можно только как мужчина, как женщина. Всякая иная любовь имеет своим источникам любовь сексуальную, является ее отподоблением, тяготеет к ней, рождена по образу ее»142.

Замечательна полная концептуальная общность этого взгляда Вагнера и статьи В. С. Соловьева «Смысл любви», которую А. В. Гулыга называет «проникновенным философским гимном земной любви» и ставит в один ряд с «Пиром» Платона. Этот же взгляд высказал В. С. Соловьев и в «Критике отвлеченных начал». А. В. Гулыга был убежден, что во всем этом проявилось определяющее влияние Шеллинга^145. Возможно. Но для нас сейчас не так важно, создал ли Соловьев «Смысл любви» «по Шеллингу» или «по Вагнеру». Важно еще раз подчеркнуть, что романтизм в лице его самых замечательных философов и художников – видел любовь главным условием приятия мира, во взаимосвязи всех его компонентов и в его динамическом развитии. Вместе с тем, любовь у романтиков – не просто принцип спекулятивной философии, а именно реальное и живое чувство, соединяющее человека с миром и возвышающее его до осознания предназначения собственной жизни.

Между тем, процитировав приведенное нами письмо, Томас Манн, для которого Вагнер всегда был одной из мучительных проблем духовной жизни, комментирует его таким образом: «Это сведение всех решительно проявлений «любви» к сексуальному – несомненно аналитического свойства. В нем сказывается тот же психологический натурализм, который обнаруживается и в метафизической формуле шопенгауэрского «средоточия воли» и в фрейдовских теориях культуры и сублимации. В ней подлинно выражен девятнадцатый век»146. Так у Т. Манна XIX век соединил Вагнера не только с Шопенгауэром, но и с Фрейдом. Однако «любовь» у Вагнера вообще никак не сводится к «сексуальному», как это – в интерпретации Т. Манна – понимали Шопенгауэр и Фрейд. Будучи чувственной, подлинная любовь у Вагнера столь же и духовна. И всегда связана с положительной сущностью мира (финал «Тристана», финал «Кольца», весь «Парсифаль»), что само по себе никак не совпадает с шопенгауэровским «средоточием воли» (от которой ведь следует у Шопенгауэра отречься) или с психоаналитическим определением любви как «совокупности всяческих извращений»147.

Любовь у Вагнера в той же мере, в какой она противостоит аскетизму, не имеет ничего общего и с бездуховной чувственностью. В самом начале «Золота Рейна» возникает уродливый образ вожделения: карлик Альберих. Вот как он обращается к беззаботно резвящимся Дочерям Рейна:

Хе-хе! Резвушки!

Как вы красивы!

Славный народ!

И свой Нибельхейм

Я б позабыл,

Если б подплыли вы.

Вот с этим-то угодливо-плотоядным «Хе-хе!» и вступают на сцену силы зла. За светлым весельем Дочерей Рейна, плеском волн, за беззаботной жизнерадостностью – в музыке следует мрачный аккорд, и тут же «Хе-хе! Резвушки!». Дочери Рейна ошиблись, спутав вожделение с любовью, и эта ошибка стоила им клада. Вожделеющий к трем сестрам одновременно, карлик предельно пошл. Дочери Рейна только смеются над ним. В результате Альберих проклинает любовь и захватывает золотой клад Рейна, владение которым несовместимо с любовью, но дает всю полноту власти над миром:

Владеть миром

Поможет золото мне.

Любви не добился,

Так власть себе захвачу!

Эта альтернатива пронизывает вою тетралогию и разрешается в пользу подлинной любви в последнем монологе и последнем действе Брингильды. Гибель старого мира и есть, по Вагнеру, торжество светлой и гармоничной любви.

Таким образом, все то, к чему в свое время, отталкиваясь от спекулятивной философии, пришел Шеллинг, все то, что было сущностью «Философии жизни» Ф. Шлегеля, достигло своего подлинного апогея в синтетическом искусстве Рихарда Вагнера, чье влияние, в свою очередь, претерпели не только Верди или Малер, но и Шарль Бодлер, и Аполлон Григорьев, и русские символисты, чье творчество и по сей день находится в центре непримиримых мировоззренческих дискуссий.

Тон непримиримости в отношении к Вагнеру и ко всей эстетике и философии романтизма задал, конечно, бывший молодой друг прославленного мастера – Фридрих Ницше. Ко времени полемики с уже покойным композитором этот философ публично отрекся от своей книги «Рождение трагедии из духа музыки», написанной им в результате бесед с Вагнером в Трибшене. Наступил период «Ницше contra Вагнер» (по названию его трактата), когда философ «уничтожал» своего бывшего учителя и друга бескомпромиссно, желчно и постоянно. И прежде всего атаковал Ницше вагнеровскую концепцию любви. «Артисты, – писал он в «Вагнерианском вопросе», – обыкновенно так же, как и все, и даже более – не знают любви. Сам Вагнер не знал ее. Они верят тому, что они освобождены от самих себя, потому что они желают счастья другому созданию, и часто даже за счет своего собственного. Но в награду за это они желают обладать этим созданием…»149. После этой спекуляции на слове «обладать», которая позволила незаметно отождествить любовь с похотью (совсем в духе Альбериха), Ницше продолжает: «Человек всегда был трусом перед вечноженственным. Наши любовницы это знают. Из многочисленных примеров любви – и по справедливости, может быть, самых знаменитых – мы можем заключить, что любовь – не что иное, как самый утонченный паразитизм, способ залезать в чужую душу. Но как все это дорого стоит всегда!»150.

А. В. Михайлов в своем предисловии к публикации работы Ницше «По ту сторону добра и зла» очень правильно обращает внимание читателя на единство стиля и мышления в работах философа. Конечно, «просто адекватен ведь и стиль Канта его мысли», но особенность Ницше в том, считает исследователь, что он «предпочитал мыслить на стилистически-эстетическом уровне, как бы передавая в максимальной ненарушенности саму ситуацию вслушивания» в самого себя: «что мне подумается, какая мысль мне придет в голову»151. Единство языка и мышления у нас сомнений не вызывает, а вот мышление «на стилистически-эстетическом уровне» вещь не очень понятная: получается, что мышление вроде бы подчиняется эстетизированному стилю, но тогда чем обусловлен сам этот стиль? Что же касается «ситуации вслушивания», то это вещь, присущая вообще любому творческому процессу; и Кант, и Михайлов, конечно же, берясь за перо, вслушивались в ситуацию рождения собственных мыслей, то есть находились в ясном сознании относительно предпринимаемой ими работы.

У Ницше – как и у любого человека вообще – дело вовсе не в какой-то фантастической подчиненности мышления обособленной от этого мышления эстетике стиля; дело в характере самого мышления, реализующегося в авторском стиле. Это положение дает нам, в частности, возможность пристальней всмотреться в приведенное только что высказывание Ницше о любви, чтобы представить себе его философское основание.

В основе этого высказывания лежит признание единственно возможного пути познания любви – из внешнего опыта, «из многочисленных примеров любви», как говорит Ницше. Такой эмпиризм, как мы знаем, соотносится в скептической философии с пониманием человека как замкнутой в себе неделимости (индивидуальности). То же происходит и здесь: «залезать в чужую душу» скверно, поскольку не может сулить это никакой подлинной духовной связи, а надежда на такую связь – это обман, который слишком «дорого стоит всегда». Человек, залезающий в чужую душу, вероятно, подобен прижившемуся паразиту, питающемуся чужими соками. Потому – при невозможности подлинной внутренней связи – любовь есть ложь и утонченный паразитизм. На этой «лжи», между тем, замешано не только искусство Вагнера, но и вообще романтизм, более того, вся христианская культура.

И вот против Вагнера, против романтизма и против христианства Ницше начинает свою ожесточенную до истерики полемику, которая принесла ему широкую известность среди нигилистически настроенных слоев европейского общества.

Следует, вероятно, иметь в виду и собственно личный мотив этого антиромантизма Фридриха Ницше. В одном из писем его к сестре можно прочитать следующее: «…лишь между парами может существовать действительное, полное и совершенное общение. (Это ведь абсолютно созвучно тому, что писал Вагнер А. Рекелю – С. Б.) Между парами. Упоительное слово, полное успокоения, надежды, обольщения, радости для того, кто всегда и неизменно был одинок; для того, кто никогда не встретил существа, созданного для него, несмотря на то, что долго искал это существо на разных путях…». Так разве не горечью одиночества продиктованы слова о любви «как способе залезать в чужую душу»? И благо ли с подозрительностью к людям и миру – замыкать свою душу? Ведь это и есть одиночество, настолько невыносимое, что, как говорит Ницше в том же письме, «одинокий бросается на шею первого встречного и смотрит на него как на друга, на посланника неба, на бесценный дар, чтобы час спустя оттолкнуть его с отвращением, с отвращением отречься и от самого себя и раскрыть в себе ощущение какого-то позора, словно нравственного падения, стать чужим самому себе, больным в своем собственном обществе»152. Так и кажется, что в сочинениях позднего Ницше, в его антивагнерианстве звучит изощренная месть больного человека за эти свои страдания. И вот боль одиночества оборачивается вызывающим индивидуализмом, а горечь от невозможности найти любимое существо – разговорами о «любовницах». При всем этом естественно, что, отвергнув любовь, Ницше громко заговорил о воле к власти. Получилось так, что в лице Ницше Вагнера желчно атаковал в целой серии памфлетов и трактатов герой его тетралогии – Альберих.

А. Ф. Лосев говорил в этой связи о Ницше, что «жизнь изранила, исковеркала, изуродовала его сердце и душу, совершенно лишила его целительного бальзама оптимизма и веры в те или иные высшие жизненные ценности, довела до полного морального одиночества, погрузила в невылазное болото анархизма и нигилизма, привела к душевному расстройству и умертвила в клинике психически больных и неизлечимых идиотов. Вот что значило для Ницше расстаться с Вагнером, и вот та жуткая судьба, которой должен страшиться всякий активный и безоговорочный антивагнерианец»153.

Не слишком ли резко ставит вопрос А. Ф. Лосев? Нет, не слишком, поскольку «активность и безоговорочность» антивагнерианства может основываться лишь на том типе мировосприятия, который связан с философией эмпиризма, неизбежно приводящей, как это замечал еще Кант, к деградации человечества. Антивагнерианство Ницше и в самом деле было основным показателем этой деградации. А. М. Руткевич напоминает, что «с 1873 г. появляются первые симптомы болезни, которая заставила его (Ницше – С. Б.) в 1879 г. оставить преподавание»155. И, конечно же, искренне жаль переживающего катастрофическую трагедию болезни, которая влечет жизнь одаренного человека к столь ужасному и неотвратимому концу. И потому то, что написал о Ницше А. Ф. Лосев, может показаться по меньшей мере бестактным. Но – увы! – Ницше, создавая и публикуя свои главные произведения, уже не принадлежал только самому себе. Впоследствии он имел достаточное количество учеников, которые вдохновлялись его идеями, и что страшнее всего, осуществляли их в социальной практике. Если и можно как-то медицински оправдать Ницше за полное отсутствие ответственности в его деятельности, то его последователей уже не может оправдать ничто: история тоталитарных режимов XX века преподала слишком тяжелый урок.

Связан ли Ницше с романтизмом? Безусловно. Он шел от романтизма, а в свой поздний период стал его заклятым врагом. Но в своей творческой манере – остался эпигоном романтизма.

Ф. Шлегель, как мы помним, отстаивал свободу философского мышления от математизированно-системной схемы и от панлогизма абсолютно рационалистического мышления. Отсюда и свободный – с элементами художественности – стиль его работ. Правда, одновременно с этим он настаивал на внутренней строгости и честности мышления. Так вот. Ницше в полной мере использовал эту тенденцию философствования и создал свой и уже вполне независимый ни от какой логики изложения стиль «свободного» философического парения, подчиненного исключительно произволу собственной и весьма внешне осознаваемой личности.

А. В. Михайлов, между тем, предупреждает, что «выделять различные, независимые друг от друга основания мысли Ницше, никоим образом не увлекаясь тем, что своей резкостью немедленно бросается в глаза, – таким путем, видимо, должна идти любая интерпретация Ницше в наши дни. Она же должна полностью учитывать философскую значимость всего поэтического и «дофилософского», стилевого и жанрового в работах Ницше. Однако ошибиться, интерпретируя Ницше, легче, чем быть уверенным в своей правоте!156. Этот «режим наибольшего благоприятствования» основан, вероятно, на весьма простом рассуждении: Фридрих Ницше занимает в истории культуры видное место, тексты же его сочинений преимущественно злы и вульгарны, следовательно, понять Ницше можно каким-то образом минуя то, что мы реально читаем в его сочинениях. И здесь мы сразу же оказываемся втянутыми в суть и основание всех резкостей стиля и мысли Ницше, то есть в утверждаемый им принцип ОТСУТСТВИЯ СВЯЗИ а) между различными основаниями мысли философа, б) между «поэзией» его работ и последовательностью мышления, в) между сочинениями немецкого философа и их читателем (который, по утверждению А. В. Михайлова, вряд ли их может понять и не ошибиться при этом).

Надо сказать, что в отличие от А. В. Михайлова (автора многих талантливых работ по истории философии) мы все же предпочитаем более всего доверять реальному тексту и реальному факту высказывания философа. Не только все творчество Ницше как неделимая целостность обусловливает понимание отдельной мысли философа, ной каждый контекстуально понятый элемент этого творчества (отдельная мысль) включает в себя суть этого целого (так мы можем отличить по одному абзацу Ницше от других авторов) и потому полноценна для читательского восприятия и анализа.

Когда Ницше говорит о том, что нужно «взалкать неистины»157, это не изыск отторгнутого от мысли резкого стиля, но именно важное и вполне оправданное в контексте работы философа положение, объективирующее его «недоверчивый подход к вещам» вообще^158.

В своем «Антихристе» (смягченном в переводе А. В. Михайлова до «Антихристианина»159) Ницше писал: «Надо ли говорить, что во всем Новом завете только одно лицо вызывает уважение к себе и что это Пилат, наместник Рима? Принимать всерьез иудейские перебранки? Нет, на это он не пойдет. Иудеем больше, иудеем меньше – что ему?.. Аристократическая насмешка римлянина, перед которым бесстыдно злоупотребляют словом «истина», обогатила Новый завет единственно ценным высказыванием – в нем критика и уничтожение самого же христианства: «Что есть истина?…»160.

Итак, самое ценное в Новом завете – скепсис Понтия Пилата. Ведь мы познаем, считал Ницше, «не сущность вещей, а свою природу», поскольку «человек застит нам вещи»161. И для того, чтобы хоть в какой-то мере приблизиться к истине (если она хоть гипотетически существует), необходимо преодолеть в себе «человеческое, слишком человеческое». Но поскольку природа этого «человеческого» сама по себе нравственна, прежде всего необходимо преодолеть мораль. «Вера в «непосредственную достоверность», – парирует Ницше убеждениям романтиков – это моральная наивность, делающая честь нам, философам, – но не пора ли быть не только моральными личностями! Отвлекаясь от морали, эта самая вера – глупость, которая не делает нам чести! <…> У философа как существа, которое до сих пор водили за нос как никого на целом свете, есть право на «дурной характер», сегодня его долг в том, чтобы не доверять, чтобы злобно коситься, выглядывая из каждой бездны подозрения…»162.

Здесь Ницше очень точен, во-первых, сопрягая мораль с чувством очевидности существования мира и, во-вторых, выводя свой философский скепсис из чувства недоверия и подозрительности к людям и мирозданию. Не понятно только, каким образом, принципиально отвергая мораль как таковую, можно говорить о «долге» и вообще какой-либо ценностной оценке жизни и человеческого мышления или позиции. (Одно из самых «частотных» слов у Ницше – «совесть», контекстуальное значение которого совершенно отлично от общепринятого.) Между тем, Ницше намерен сокрушить понятие истины, опираясь на вовсе ничем не определенное понятие ценности, то есть надеется «перевернуть мир», принимая за «точку опоры» какое-то ничто: «Что истина ценнее видимости, – заявляет Ницше, спекулируя на общепринятом понимании «ценности», – простой моральный предрассудок, вообще самая бездоказательная гипотеза, какая только есть на свете».

Традиционный скептицизм доводится Ницце до полного нигилизма со стороны морали, что, впрочем, вполне закономерно соотносится с его склонностью к солипсизму в гносеологии^164. Для Ницше, как писал в своей прекрасной статье о Достоевском и Ницше Ю.Н. Давыдов, «не существует не только истины, но даже и самого бытия, а есть лишь одна-единственная реальность – “воля к власти”, принимающая иллюзорный облик “бытия”, постоянно меняющийся в зависимости от перспективы, в какой проецируют эту иллюзию живые существа с целью увеличения своей “власти”»165.

Нам следует сейчас со всей определенностью осознать то, что, противопоставив себя мировоззрению и диалектике романтизма, Ницше мог лишь возродить основные положения скептической философии, придав им, правда, безапелляционно-агрессивный характер.

Для Ницше 1) реальны только наши ощущения; 2) неизвестно поэтому, существует ли реальный мир вообще; 3) разумеется, человек в силу своей психо-биологической ограниченности не может претендовать на знание истины; 4) принятое противопоставление истины и лжи потому – абсурдно; 5) но поскольку сущность мира, открывавшаяся в том, что понималось под истиной, нравственна (этого Ницше не отрицает), то абсурдно и противопоставление добра и зла; 6) приблизиться к гипотетической истине можно, лишь преодолев в себе собственно человеческую природу, то есть прежде всего мораль; 7) следует поэтому перенестись «по ту сторону добра и зла», освободившись от груза моральных предрассудков, смело неся страдание окружающим людям, ибо для преодоления человеческого в человеке необходимо пройти через страдание, а «страдание, которое причиняют, более реально, чем то, от которого страдают»166; 8) человек, разумеется, никакая не «мера всех вещей», а разновидность животного мира, которая является средством достижения «воли к власти» (вспомним концепцию «биологизации» человека в застенках тоталитарных режимов); 9) за исключением «двух-трех скептиков – в истории философии это приличный тип»167 остальные философы – просто обманщики: «Что жрецу знание! Он слишком высок для наук!..»168, то есть эмпирическая наука должна безраздельно вытеснить философию, и наконец, 10) поскольку не только чувство очевидности, но и весь строй языка противится всему этому напору агрессивного аморализма, «Разве не стоит философу чуть-чуть подняться над слепой верой в грамматику? Гувернанткам наше почтение, но не пора ли философии отрешиться от веры гувернанток?»169.

Все эти перепевы скептицизма достаточно скучны, но последний пункт по-своему замечателен. Общенациональное и общечеловеческое сознание, воплотившееся в языке, через который ребенок приобщается к миру (ирония по поводу «веры гувернанток»), будучи по своей природе нравственным, – этого Ницше не отрицает – сопротивляется потоку построений немецкого философа, что вызывает необходимость специальной реконструкции языка как непосредственной реализации этого общечеловеческого сознания. Так, насилие над человеческой природой и нравственностью обусловливает неизбежность насилия над человеческим языком.

Фридрих Ницше прозорливо протянул руку не только мировоззренческим основам будущих тоталитарных режимов, но и их языковой политике. Языковую политику тоталитаризма мы и назвали условно – так озаглавлен этот параграф – «феноменом Сайма».

Сайм – один из героев знаменитой антиутопии Джоржа Оруэлла «1984», филолог, работавший в громадном научном коллективе, который подготавливал одиннадцатое (окончательное) издание словаря «новояза», обслуживающего «ангсоц».

«Одиннадцатое издание – окончательное издание, – с жаром говорит Уинстону Сайм. – Мы придаем языку завершенный вид – в этом виде он сохранится, когда ни на чем другом не будут говорить. Когда мы закончим, людям вроде вас придется изучать его сызнова. Вы, вероятно, полагаете, что главная наша работа – придумывать новые слова. Ничуть не бывало. Мы уничтожаем слова – десятками, сотнями ежедневно. Если угодно, оставляем от языка скелет. В две тысячи пятидесятом году ни одно слово, включенное в одиннадцатое издание, не будет устаревшим»170.

Главный принцип лингвистических усилий Сайма и его коллег, как видим, в преодолении языкового развития, в сведении его к предметной единичности и окончательности (столь свойственной основам философии скептицизма). Цель этой операции, между тем, формулируется предельно четко. Сайм продолжает:

«Неужели вам не понятно, что задача новояза – сузить горизонты мысли? В конце концов мы сделаем мыслепреступление попросту невозможным – для него не останется слов. Каждое необходимое понятие будет выражаться одним-единственным словом, значение слова будет строго определено, а побочные значения упразднены и забыты. В одиннадцатом издании мы уже на подходе к этой цели. Но процесс будет продолжаться и тогда, когда нас с вами не будет на свете. С каждым годом все меньше и меньше слов, все уже и уже границы мысли. Разумеется, и теперь для мыслепреступления нет ни оправданий, ни причин. Это только вопрос самодисциплины, управления реальностью. Но в конце концов и в них нужда отпадает. Революция завершится тогда, когда язык станет совершенным. Новояз – это ангсоц, ангсоц – это новояз, – проговорил он с какой-то религиозной умиротворенностью»171.

Как видим, Сайм, в той же мере, что и Ницше, не разрывает язык и сознание, но использует их единство для насилия над человеческим духом через насилие над языком. Конечно, все это не безумная фантазия Оруэлла: он строго основывался на реальностях XX века. Известно, например, что после падения фашизма одной из первостепенных задач новой власти в Германии было преодоление нацистских языковых штампов. Но разберемся в сущности «новояза».

«Новояз, – пишет Оруэлл, – должен был не только обеспечить знаковыми средствами мировоззрение и мыслительную деятельность приверженцев ангсоца, но и сделать невозможным любые иные течения мысли»172.

Каково однако «течение мысли» самого «ангсоца»? Проанализируем приведенное положение. Прежде всего бросается в глаза его логическая непоследовательность. С одной стороны признается внутреннее единство языка и мышления, поскольку редукция языка признана уничтожить разнообразие мыслительной деятельности человека. С другой стороны допускается разрыв языка и мышления, поскольку «знаковые средства» «обеспечивают» мировоззрение ангсоца, наподобие того, как горючее обеспечивает движение транспортного средства. Внутреннее единство не отрицается, но используется с помощью механического соотношения. Сама по себе концепция, таким образом, внутренне лжива и преследует цели, совершенно отличные от какой бы то ни было объективности, «Мировоззрение ангсоца» – вовсе и не мировоззрение в обычном понимании этого слова, а всего лишь орудие подчинения людей тоталитарной власти. Ведь искусственно создавая «новояз», идеологи ангсоца все же мыслят и общаются между собой на «староязе». Иное дело, что их собственная деградация и их собственное безумие реализуются в том образчике стиля, который у них принят, хотя Оруэлл и не дает образца их общения между собой. Ясно только, что «течение мысли» самого «ангсоца» и не течение мысли вовсе, а лишь последовательно реализующаяся воля к власти. «А цель власти, как точно установил Джордж Оруэлл, – сама власть!»173.

Основывается эта воля к власти, естественно, на концепции человека как неделимой и самодостаточной, опредмеченной и замкнутой в себе индивидуальности. Ницше со всей его терминологией остался в подтексте романа Оруэлла, но этот подтекст легко различим. Крайний индивидуализм есть гордость (то есть отгороженность от других людей), гордость ведет к концепции «сверхчеловека».

В антиутопии Оруэлла такой «сверхчеловек» есть. Это член «внутренней партии» О’Брайен, которому Смит доверил свои крамольные мысли и который затем пытал его в застенках Минилюба (Министерства любви). О’Брайен жил так, как и не снилось не только «пролам» (пролетариям), но и членам «внешней партии», от последних требовались только аскетизм и исполнительская дисциплина. Были у него и уютный дом, и бесшумные в этом доме лифты, и прислуга, и настоящий кофе, и вино, и, надо полагать, иные радости. Все это вместе взятое – при полной нищете остального общества – возвышало члена внутренней партии в собственных глазах, и, разумеется, он всеми средствами сохранял свои привилегии. Правда, пить вино и настоящий кофе можно назвать привилегией лишь на фоне обнищания народа, но, с другой стороны, дело ведь не в кофе, а в ощущении вседозволенности и всевластности собственного и вполне самодостаточного Я, для чего, в частности, это обнищание народа и необходимо. «Сверхчеловек» О’Брайен, между тем, совершенно по Ницше, стал таким, каков он есть, постоянно проходя через страдания… других людей, в данном случае, через страдания арестованного за мыслепреступление и разврат Уинстона Смита, которого он пытает. Пытка имеет задачу расколоть человека на духовное и биологическое начала, чтобы затем подчинить дух человека слепому инстинкту, то есть возвысить его таким образом до «нормального животного».

Все это совсем в духе рассуждений о человеке Фридриха Ницше: «Никакой он не венец творения – любое существо стоит на той самой ступени совершенства, что и он… И того много: в сравнении с другими человек получился хуже, – самое больное и уродливое среди животных, он напрасно отклонился от своих инстинктов жизни…»174. (Кант тоже ведь не составлял жесткую оппозицию «человек – животные», и даже его моральный закон действовал не только для человека, но и для «всех разумных существ вообще». Дело здесь не в оппозиции, а в том, на каких началах усматривать общность. Для Канта это духовность, для Ницше – очищенный от всякой духовности инстинкт выживания биологической особи и биологического вида, причем этот «биологический подход» понадобился ему вовсе не для некоей отвлеченной естественно-научной объективности, в которую он не верит, а как раз для преодоления «слишком человеческого» в человеке, то есть для его тотальной борьбы с моралью.)

О’Брайен добивается своего, когда при последней пытке крысами Уинстон Смит готов отвести от себя страшную казнь за счет Джулии, единственного любимого им человека. И этот миг инстинктивного страха Смита есть одновременно высший миг самоутверждения О’Брайена в его скептицизме. Уинстона и Джулию нужно уничтожить, но зачем? Ведь он вполне обеспечен, у него власть, привилегии… И здесь следует иметь в виду, что власть в Океании может принадлежать только и именно «сверхчеловекам», иначе не возможен был бы и сам «ангсоц». О’Брайен не может не быть палачом так же, как и Уинстон Смит обречен на участь жертвы. Разница между ними – это разница между «сверхчеловеком» и человеком, доведенным до крайней степени унижения и моральной подавленности, но не способным изменить своей сущности. Не случайно в последний день жизни Уинстон вспоминает себя ребенком, вспоминает сестренку и мать, хотя он вдруг и почувствовал, что любит идола ангсоца – Старшего Брата, – и вот «он сидел на скамье подсудимых, во всем признавался, на всех давал показания» и «шагал по вымощенному кафелем коридору с ощущением, как будто на него светит солнце, а сзади следовал вооруженный охранник», и в это мгновение «долгожданная пуля входила в его мозг»176.

Здесь явная перекличка с «Фаустом». Мефистофель получил формальные основания лишить Фауста земной жизни, поскольку роковые слова были произнесены. Но по существу свой спор с Богом он проиграл. А в романе Оруэлла? Конечно, никакому фантастическому Мефистофелю и не снились реальности XX века, но надо думать, что и здесь человек остался непобежденным. Ведь несмотря на то, что Уинстон Смит почувствовал в конце концов «любовь к Старшему Брату», этой «любовью» ангсоц предусмотрительно не воспользовался, и он был убит. Кроме того, он сам желал вовсе не привилегий О’Брайена, но смерти, и потому долгожданная для него пуля входила в мозг. Смерть спасительно прекращала муки его совести от мига раздвоенности духовного и биологического начал во время пытки и совершенного им предательства Джулии. Это внутреннее стремление к смерти и было в условиях тотального духовного террора залогом неуничтожимости его человеческой природы.

Но почему О’Брайену мало физически уничтожить Уинстона, а так необходимо отречение последнего от любви и предательство им самого близкого ему человека? Дело в том, что индивидуалистический волюнтаризм «сверхчеловека» противоестественен, то есть противен Я всякого человека, в том числе и носителя этой идеологии. Внутренняя раздвоенность, ведущая к психическим болезням и деградации личности, мучительна и для него. О’Брайен, как и все ему подобные и уже вполне реальные персонажи самой истории, обречен на постоянное самовнушение относительно трезвости и объективности собственного скептицизма. Но поскольку они не могут найти опоры этому взгляду в самих себе (ибо общечеловеческое начало в них, как и в любом человеке, неистребимо), они ищут эту опору во внешнем опыте. Так Иван Карамазов коллекционировал газетные вырезки об убийствах и преступлениях, так и О’Брайен доводил своих жертв до биологического страха и лукаво обманывался, принимая момент их затмения за момент истинного раскрытия человеческой природы. Самообман, между тем, необходимо рождает ощущение душевной зыбкости и тоски, которое О’Брайен безнадежно пытается преодолеть количественным наращиванием опыта биологизации своих жертв. Это своеобразная наркомания, то есть болезнь, в прямом медицинском значении этого слова.

Естественно, что главный враг «ангсоца» – любовь, которая для романтиков являлась средоточием нравственности и человечности. Мужчина и женщина были обязаны производить потомство, но так, чтобы не испытывать при этом никакой радости. Радость любви каралась смертью. Потомство свое следовало холить, но это же потомство должно было освободиться от всякой любви к родителям и доносить на них полиции мыслей. Словом, совсем по Юму: «Сын избирает иную систему ценностей, нежели отец»177. Как и у Вагнера, в романе Оруэлла власть и любовь исключают друг друга. Можно сказать, что в Океании властвует возведенный в степень «сверхчеловека» нибелунг Альберих.

Этот-то Альберих и есть подлинный автор «новояза». Ведь любящая Джулия вообще не употребляла новоязовских слов^178. И это естественно, поскольку «новояз» не совместим с человеческой природой, с любовью и нравственностью в той же мере, в какой он противоположен свободному развитию естественного человеческого языка.

Но мы уже говорили, что «новояз» – не беспочвенная фантазия Дж. Оруэлла, а сгусток его тревожных наблюдений над языковой реальностью и развитием лингвистических концепций XX века. И нам эти наблюдения весьма полезно иметь в виду.

1) Прежде всего нужно отметить абсолютную рационализацию структуры «новояза». И это понятно: ведь и вообще, как размышлял Уинстон Смит, «ужасную штуку сделала партия: убедила тебя, что сами по себе чувство, порыв ничего не значат, и в то же время отняла у тебя всякую власть над миром материальным»179. Весьма знакомое убеждение, не правда ли?

2) В соответствии с этим, так сказать, панрационализмом производится прежде всего сведение грамматики к логике. Грамматика «новояза» отличается двумя особенностями: а) «чисто гнездовым строением словаря», причем «любое слово в словаре могло породить гнездо, и в принципе это относилось даже к самым отвлеченным, как, например, “если”: “еслить”, “есленно” и т. д.»; «второй отличительной чертой грамматики новояза была ее регулярность».

3) Уничтожалась полисемия: «все неясности, оттенки смысла были вычищены», слово выражало «лишь одно четкое понятие». Опять же весьма знакомая тенденция, зародившаяся в философии Гегеля, – все сводить к однозначности понятия.

4) Особое значение приобретали слова-обобщения, которые «покрывали и тем самым отменяли несколько обобщающих слов. Например, все слова, группировавшиеся вокруг понятий свободы и равенства, содержались в одном слове «мыслепреступление»… Великолепное наблюдение над языком демагогии: отсутствие всякой конкретности и подмена ее лжеэмоциональным обобщающе-оценочным клише!

5) Эвфемизмы: «радлаг» (лагерь радости, то есть каторжный лагерь) или «Минмир» (министерство мира, то есть министерство войны)». Нужно ли приводить примеры таких эвфемизмов, распространенных, скажем, в эпоху сталинщины? Эвфемизмы, может быть, лучшее выражение в языке одного из важнейших принципов «ангсоца», принципа «двоемыслия».

6) Особо отмечены (по терминологии автора) «членистые слова» типа «Коминтерн»: «Сначала к этому методу прибегали, так сказать, инстинктивно, в новоязе же он практиковался с осознанной целью. Стало ясно, что, сократив таким образом имя, ты сузил и незаметно изменил его смысл, ибо отрезал большинство вызываемых им ассоциаций. Слова «Коммунистический Интернационал» приводит на ум сложную картину: всемирное человеческое братство, красные флаги, баррикады, Карл Маркс, Парижская коммуна. Слово же «Коминтерн» напоминает всего лишь о крепко спаянной организации и жесткой системе доктрин». Наблюдение точное, противопоставляющее, между прочим, сталинский режим историческому марксизму.

7) Вся лексика «новояза» четко разделяется на три словаря: «А», в который входят слова, «необходимые для повседневной жизни»; «В», «сконструированный для политических нужд», и «С», состоящий «исключительно из научных и технических терминов». Собственно говоря, Дж. Оруэлл имеет в виду лингвистическое разделение лексической массы по принципам функциональной стилистики. Наши школьники среднего и старшего возраста, например, должны твердо усвоить, что «для большинства современных литературных языков можно выделить следующие функциональные стили: обиходно-бытовой («словарь “А”» – С. Б.), газетно-публицистический («словарь “В”» – С. Б.), профессионально-технический, официально-деловой и научный («словарь “С”» – С. Б.)»180. И в романе Оруэлла, и в современной нашей энциклопедии для школьников стиль («словарь») существует вполне самостоятельно, вне всякой зависимости от реализующихся в языке мыслей и чувств.

8) Да и вообще, весь смысл лингвистической деятельности «ангсоца» сводился к тому, чтобы «сделать речь – в особенности такую, которая касалась идеологических тем, – по возможности независимой от сознания». «Предполагалось, – пишет Оруэлл, – что в конце концов членораздельная речь будет рождаться непосредственно из гортани, без участия высших нервных центров».

9) И вот, «когда старояз окончательно отомрет, порвется последняя связь с прошлым». В. Гумбольдт писал, что «изучение языков мира – это также всемирная история мыслей и чувств человечества»181. Вот этого-то «ангсоц» и не мог допустить. Должна «порваться связь времен», тогда только станет вечной и нерушимой класть «сверхчеловеков» из «внутренней партии» над презренными «пролами» и функционерами «внешней партии».

Но вот беда, даже в такой экстремальной ситуации весь строй языка (то есть материала для «новояза») – как это понимал и Ницше – сопротивляется насилию тоталитаризма. При всей «регулярности» грамматики, «отдельные неправильности словообразования пришлось сохранить ради быстроты и плавности речи». Впрочем, и здесь нашелся выход:

10) для того, чтобы слова «рождали минимальное количество отзвуков в сознании слушателя», благозвучие речи устраивалось таким образом, чтобы «побуждать человека тараторить» и чтобы «речь его становилась отрывистой и монотонной»182.

Подчеркнем еще раз: лингвистические страницы романа Дж. Оруэлла сконцентрировали реальность определенных тенденций в развитии лингвистической практики и теории XX века. Эта реальность обусловлена развитием и распространением философии скептицизма и нигилизма, породившей тоталитаризм и решительно противостоящей романтической диалектике. Потому «феномен Сайма» – важная для нас точка отсчета при определении возможности и смысла филологического анализа художественной литературы и филологического анализа как такового.

§ 6. О возможности и смысле филологического анализа

Казалось бы, что может быть общего между философским парением Ницше и неторопливым, основательным, вполне и до конца рационалистичным позитивизмом, в различных своих ответвлениях заполнившим Европу и Америку XX столетия? Но ведь и «ангсоц» весьма рационалистичен: безумие вообще не всегда истерично, часто оно облачается в строгие рационалистические одежды. Позитивизм – это, конечно, не «ангсоц». Более того, он видимо противостоит всякой тоталитарной и искусственной мифологии, его цель не закрепощение, а освобождение человека. Хотя вот и о Ницше говорят, что он деятельно участвовал в освобождении человека^183. Весь вопрос в том, от чего следует человека освободить.

Огюст Конт в своем шеститомном «Курсе положительной философии» освобождал человека от теологических и метафизических предрассудков, провозглашая эру «положительного знания», основанного на методологии естественных наук. Но ведь и Ницше, а еще раньше и Юм^184 считали, что эмпирические науки, и только они несут истинное знание о мире, разумеется, в той мере, в какой человек вообще может на него рассчитывать^185.

Д. И. Писарев, убежденный популяризатор позитивизма в России, в своей работе «Исторические идеи Огюста Конта» писал как о чем-то новом, что «человек убеждался понемногу в том, что его способность объяснить явления природы имеет определенные границы, через которые уму никогда не удастся перешагнуть; человек признает ту великую истину, что он может только наблюдать явления и подмечать, в каком порядке одно явление следует за другим или каким образом одно явление совмещается с другим. На вопрос: почему данные явления следуют одно за другим именно в таком, а не в другом порядке, у него нет ответа и никогда не будет»186. Но ведь и Ницше (а еще раньше и Юм^187) считал, что «человек застит нам вещи»188. Кроме того, и Ницше, а еще раньше и Юм считали, что сущностной связи человека с явлениями и явлений между собой не существует, что, как говорил Юм, «одно явление следует за другим, но мы никогда не можем заметить между ними связи; они, по-видимому, соединены (conjoined), но никогда не бывают связаны (connected) друг с другом»189.

А разве не кажется переписанным у Ницше положение Конта-Писарева о том, что «огромное большинство нашей породы (то есть людей, надо полагать, как биологического вида – С. Б.) состоит из бесцветных личностей, для которых полная самостоятельность даже обременительна и которым гораздо удобнее подчиняться неодолимой необходимости и жить по предписанной программе, чем выбирать себе дорогу и составлять план действий собственным умом»190?

Но особенно интересна полемика Писарева с Контом, где русский критик, исходя из исторических положений французского математика и философа^191, приходит к собственным выводам о сущности морали. Писарев прямо говорит, что «основной принцип всей человеческой деятельности заключается везде и всегда в стремлении человека к собственной выгоде, то есть к тому, что соответствует потребностям его организма. <…> Понимание собственной выгоды, – продолжает Писарев, – есть не что иное, как практический вывод из всего миросозерцания, то есть из совокупности всех взглядов человека на природу, на самого себя и на окружающих людей. <…> Составив себе известное понимание личной выгоды и приноровившись к тем средствам, которыми достигается выбранная цель, человек втягивается в известный комплект привычек. Та часть этого комплекта, которая обнимает собою отношения человека к другим людям, называется нравственностью. <…> Высшая точка нравственного развития будет достигнута тогда, когда понимание выгоды сделается безукоризненно верным и когда средства уравновесят желания, то есть тогда, когда человек дойдет до крайних пределов теоретического знания и практического могущества. Составные элементы нравственности заключаются, таким образом, в чистой и прикладной науке»192.

Итак, выгода – это то, что соответствует потребностям человеческого организма, и именно этим потребностям подчинена нравственность, которая выработается окончательно при окончательном же пределе развития чистой и прикладной науки. Человек, таким образом, – и как индивид, и как вид млекопитающих – ограничен собственной природой не только в познании мира, но и в определении целей собственного существования. И в той мере, в которой отрицается сущностная связь предметов и явлений мира, это естественно. Здесь же эта связь, как и в скептицизме Юма или Ницше, отрицается абсолютно. И именно отрицание всеобщей связи явлений ведет к обоснованию эгоизма человека по отношению к обществу и эгоизму человечества по отношению к природе. Социальные и экологические последствия этого эгоизма в наши дни слишком красноречивы и не нуждаются в комментариях. Но важно подчеркнуть, что и на этом витке развития скептицизма концепция человека, свойственная этой философии, остается той же: человек неизменно сводится к своей предметной (и потому доступной нашим ощущениям) ограниченности.

В отличие от русского критика О. Конт, как это отмечает и Писарев, «видит главную задачу нравственности в систематическом ослаблении эгоизма», но, по мнению его оппонента, он «увлекся своими морализаторскими пристрастиями» и своей «неосновательной ненавистью к эгоизму»193. (Замечательна здесь даже стилистическая перекличка Писарева с Ницше.) Русский критик решительно не принимает установку О. Конта на смирение человеческой гордости, и для него вовсе не аргумент то, что «положительные науки ежеминутно убеждают человека в слабости и ограниченности его ума»194.

Но так ли был непоследователен Огюст Конт, как это представлялось нашему соотечественнику? Не случайно же концепция обусловленного эмпирической наукой смирения человека перед непостижимостью мира получила свое развитие в неопозитивизме. И разрушение нравственности как объективной данности, присущей нашему Я (что осознавалось в романтической диалектике), и у Писарева, и у Конта – при всей полемичности русского критика – имело единые основания. В самом деле, если человек сведен к его предметной ограниченности и самодостаточности его индивидуальности, то есть все основания и для утверждения принципа эгоизма («выгоды»), но есть основания и для того, чтобы в процессе познания мира вообще отодвинуть человека в сторону, со всеми его «слишком человеческими» моральными интенциями, так как именно эти интенции «застят нам вещи». В этом случае смирение человека означает лишь нейтрализацию его собственно человеческого, то есть нравственного начала. Словом, никакое здесь не противоречие, а две стороны добротной медали скептицизма.

Продолжая Конта, Бертран Рассел не без лукавства писал: «Смирение, которое религия внушает действию, в сущности, близко по духу к тому смирению, которому учит наука; и этическая нейтральность, с помощью которой достигались научные победы, есть результат именно этого смирения»195. Такая вот, как говорил Ницше, «переоценка всех ценностей»196. На смену смирения собственной гордости (в смысле отгороженности от людей и мира) – «Смирись, гордый человек!» – призывал а своей знаменитой Пушкинской речи Достоевский, – приходит смирение перед эмпирически непостижимым миром, на смену нравственности приходит имморализм сциентизма.

Причем, мораль изгоняется не только из эмпирических наук, но и из философии: «Вытесненное из частных наук убеждение, что понятия добра и зла дают ключ к пониманию мира, – пишет Б. Рассел, – обрело пристанище в философии. Но даже из своего последнего убежища эта вера должна быть изгнана, если философия не хочет остаться приятным мечтанием^197. И это естественно, поскольку ведь и вообще, по Расселу, «до тех пор, пока мы остаемся беспристрастными, мы можем спокойно говорить, что добро и зло, присущее действию, суть иллюзии»198. Нравственность, думает Рассел, – это принадлежность нашей «мистической эмоции», и эта эмоция «открывает возможности человеческой природы – возможности более достойной, счастливой, свободной жизни, не достижимой никаким другим способом. Но она ничего не открывает в мире вне человека или в природе Вселенной в целом. Добро и зло, и даже высшее благо, которое мистицизм находит везде, суть отражения наших собственных эмоций в других вещах, а не субстанция вещей, как они есть сами по себе. И потому беспристрастное созерцание, освобожденное от поглощенности собою, не станет судить, хороши вещи или плохи, хотя с радостью присоединится к тому чувству всеобщей любви, которое заставляет мистика говорить, что весь мир добр»199.

Здесь необходимо разобраться. Понятно, что 1) «мистическая эмоция» или «мистицизм» есть принадлежность собственно человеческой природы, что это то самое «человеческое, слишком человеческое», которое является основанием моральных ценностей и вообще ценностного подхода к миру; понятно также, что 2) беспристрастное созерцание или, что то же самое, рациональное научное мышление, освободившееся от моральных пут и их изменчивой субъективности, способно, наконец, приблизиться к серьезному познанию мира. Все это понятно, поскольку и у Юма, и в большей мере у Канта, и, разумеется, у Гегеля мы уже встречали эту оппозицию чувства и рассудка, причем чувство признавалось абсолютно субъективным началом в человеке, а рассудок в той или иной степени приближался к сверхчеловеческой объективности. Но не понятно 1) на каком основании Рассел (в противоположность Канту) относит мораль исключительно к области чувства; не понятно также 2) на каком основании человек может «с радостью присоединиться к <…> чувству всеобщей любви», если он отчетливо осознает, что в мире ни добра, ни зла, ни любви вовсе не существует, и что все это лишь признаки его субъективной природы, ничего общего с истинным положением дел в мире не имеющие. Понять рассуждения Рассела можно лишь при единственном условии – признании абсолютной двойственности человеческой личности, исконной разорванности его сознания, когда каждая из составляющих это сознание частей живет своей, ничем не связанной с другой частью жизнью. Таким образом, у Рассела не только разрывается связь человека с миром, но и сам человек лишается всякой внутренней цельности, он уже даже не «неделимость», а сразу две механически друг к другу приставленные «неделимости». Притом, никакого «единого корня» чувства и рассудка в отличие от того, как это было у Канта, здесь не наблюдается. Фантастические все же вещи провозглашает «научная философия»…

Не только в статье 1917 года, на которую мы сейчас ссылались, но и почти через двадцать лет, в 1936 году, Рассел не устает повторять, что «природа безразлична к нашим ценностям, и постигнуть ее можно только в том случае, если мы отвлечемся от наших понятий о добре и зле»200. «Ницше, – продолжает Рассел в статье «Есть ли жизнь после смерти?» – приводит аргументы в пользу этики, которая глубоко отличается от христианской, и некоторые могущественные государства восприняли его учение. Если знание о том, что правильно и что неправильно, служит аргументом в пользу бессмертия, мы должны сначала решить, кому верить – Христу или Ницше, а затем лишь доказывать, что христиане бессмертны, а Гитлер и Муссолини – нет; или же наоборот. Решение, очевидно, будет получено на поле сражения, а не в кабинете. Этика будущего за теми, у кого отравляющий газ эффективнее. Им, следовательно, и принадлежит бессмертие»201.

Менее всего английского аристократа Бертрана Рассела можно упрекнуть в каком бы то ни было сочувствии нацизму. Напротив, он считает, что «человеческие жертвоприношения, преследования еретиков, охота за ведьмами, погромы и, наконец, массовое уничтожение отравляющим газом» – есть мерзость. Но «являются ли все эти мерзости, – спрашивает Рассел, – а также этические учения, на которых они основаны, действительно свидетельствами существования разумного творца?». Разумеется, нет: «мир, в котором мы живем, – с горечью заключает английский философ, – может быть понят как результат неразберихи и случая…»202.

Так сам факт существования и реализации на практике аморализма лукаво преподносится Расселом как основание для утверждения имморализма. Хотя оценочной характеристики идеологии «некоторых могущественных государств» он ни в коей мере не бежит: она определена словом «мерзость». Разумеется, «по-человечески понять» Рассела можно: у какого же воспитанного человека не вызовет горечи и негодования массовое удушение людей газами? Но вот как последовательного мыслителя понять Бертрана Рассела мы категорически отказываемся.

В самом деле, заявление о том, что этика будущего прямо зависит от эффективности удушающего газа, – это прямой и логичный вывод из принципа нравственного релятивизма скептической философии и имморализма сциентического течения мысли, ведь, согласно этим воззрениям, моральные принципы субъективны, и они мешают трезвому взгляду на мир. Но зачем же тогда называть действия реализовавших этику Ницше тоталитарных режимов – «мерзостью»? Из-за надежды на большую эффективность отравляющего газа англичан? Ну конечно же, не из-за этого, а из-за внутреннего понимания нравственных принципов самим философом, противоречие вытекает из той же раздвоенности личности, чей умозрительный имморализм существует как бы независимо от ее собственно человеческого, то есть морального самоощущения. Объективация этой внутренней раздвоенности и противоречивости и рождает у провозвестника «научной философии» мысль о мире как результате «неразберихи и случая». Сциентизм здесь, конечно, менее последователен, чем Ницше. Хотя именно Ницше был одним из его предшественников. Например, в таком кардинальном вопросе, как проблема объективной истины.

Казалось бы, люди, считающие науку единственно верным путем интеллектуального развития человечества, должны думать, что наука может и должна создать для нас истинную картину мира. Тем более, что наука принципиально отказывается от «субъективных эмоций» и основывается исключительно на очищенном от всяких эмоций рассудке. Но выясняется, что это не так. По Расселу, наука безоговорочно подчинена бесконечному потоку однонаправленного физического времени, и потому «сам ее метод не допускает полного и окончательного доказательства». «Наука, таким образом, – пишет Рассел, – отказывается от поиска абсолютной истины и заменяет ее «технической истиной», принадлежащей любой теории, которая успешно используется в предсказаниях или в изобретениях. «Техническая» истина относительна: теория, которая предлагает более удачные изобретения и лучше предсказывает, обладает и большей истинностью. «Знание» перестает быть разумным отображением Вселенной и становится практическим орудием управления материей»203.

«Разумное отображение Вселенной», таким образом, невозможно. Понять что есть мир не дано не только человеку, но и всему человечеству, ибо движение времени и развитие науки бесконечны. Наука же, добывающая «техническую истину», служит лишь практическому интересу человека, той самой выгоде, о которой так страстно говорил Писарев. Так смирение перед принципиальной непостижимостью мира проявляется эгоизмом, которому и поставлена на службу наука, которая разрабатывает бесконечно сменяющие друг друга «технические истины».

Все это не только тоскливо, но и страшно. На основе такого понимания дела возникла концепция «науки для науки», смысл которой заключается именно в утверждении принципиального имморализма научного знания. И тот факт, что все это поставило мир на грань экологической и ядерной катастрофы, красноречивее всего свидетельствует о следующем: «технические истины» прямо противоположны «разумному отображению Вселенной» и разумному самосознанию человека, а ориентация на эгоистическую выгоду и иллюзорна и губительна, даже со стороны столь излюбленной скептицизмом категории пользы.

Мы должны прийти к прямому выводу о том, что «смирение» сциентизма, оборачивающееся принципом эгоизма в отношении человека к окружающему его миру, не только в теории, но и на практике выявляет единую основу аморализма Ницше и имморализма «положительного знания», и что основой этой является скептическое умонастроение чистого эмпиризма. Преодоление человека у Ницше или отстранение человека в сторону в сциентизме, словом, любое «освобождение от морали» ради «объективности знаний» содержит в своей основе концепцию, сводящую человека к самодостаточной и внутренне никак не связанной с миром (но смыкающейся с предметной неподвижностью и ее ощутимой и четкой ограниченностью) индивидуальности как неделимой целостности.

Бертран Рассел прав, когда в статье «Мистицизм и логика» видит основание монизма и диалектики в чувстве любви, обусловливающем приятие мира. Но ему кажется, что само чувство – начало абсолютно субъективное, и он настаивает на «безличной незаинтересованности»204 в познании мира. Но ведь и его концепция – как и все течение скептической философии – также основана на чувстве, только на чувстве недоверия к человеку и миру (что у каждого человека может иметь и весьма личные психологические основания). Сам же миф о полной противоположности чувства и рассудка, а также о неуклонном развитии человечества по пути замещения чувства интеллектом следует признать совершенно безосновательным. И если уж говорить о различном чувственном «перводвигателе» диалектики и скептицизма, то знаменитая мысль Достоевского о том, что красотой мир спасется, окажется самым точным и самым трезвым определением верного и должного развития человеческой мысли – по пути, основанном на чувстве красоты и гармонического единства мироздания.

Принцип органической взаимосвязи явлений – единственный, дающий нам возможность признать смысл жизни и возможность познания себя и окружающего нас мира. И одновременно, это основание гуманизма, не подверженного никакой конкретно-исторической конъюнктурности. Именно диалектическому мировоззрению свойственно также и безусловное осознание объективной и абсолютной истины как существующей реальности. «Я еще не знаю, – говорил А. Ф. Лосев, – существую ли я сам; но я уже знаю, что существует абсолютная истина»205.

Нам следует учесть, что «объективность», как она понимается в сциентизме, не есть синоним «истинности» (абсолютную истину Рассел отрицает так же категорично, как и Ницше), а есть выражение внечеловечности и бесчеловечности (поскольку постулируется имморализм = аморализм науки) знания. Не следует обманываться таким пониманием «объективности» и тогда, когда мы определяем свою позицию в контексте современных филологических дискуссий о сущности языка вообще и поэтической речи в частности. Тем более, что «чистая наука», основанная на эмпирических началах, с не меньшим основанием, чем Ницше или незабвенный Сайм, обязательно оказывается в оппозиции реализующегося в языке естественного человеческого сознания. Объединяющий в себе субъекта и объект язык с точки зрения обесчеловеченной «объективности» представляется чем-то бесконечно субъективным, так сказать, «слишком человеческим» и в силу этого тормозящим стремительное познание мира.

Г. В. Рамишвили так пишет по этому поводу, и нам представляется необходимым привести его рассуждение полностью: «“Субъективность” естественного языка часто становится предметом упреков со стороны науки из-за того, что возникает впечатление, будто она создает препятствие на пути постижения объективной истины. Однако к истине, “открывающейся” в живых языках, неприложимы логические критерии верификации. Неоправданно подойти к языку с позиции (как это нередко происходит) обнаружения в нем “ошибок”, ибо каждой проверке “правильности” тактов и логических следований уже предшествует наличие таковых в данном языке.

Научная картина мира не в состоянии устранить естественную картину мира (например, солнце в астрономии не устраняет солнца, увиденного естественным глазом). Это было бы и бессмысленным, и не только потому, что наше зрение имеет для нас силу подлинной реальности, но и потому, что истина, высказанная наукой, сама релятивна и отнюдь не может претендовать на окончательное постижение целого. Следует к тому же учесть, что наука, как и зрение естественного глаза, в определенной степени сами обусловлены языком, целиком охватывающим наши отношения с миром»206.

На релятивизме научной истины настаивал и Рассел, да и вряд ли кто стал бы это положение отрицать. Но ведь жизнь конкретного человека не естественна без того или иного свойственного ему целостного понимания мира. Признать здесь монополию бесконечно сменяющих друг друга «технических истин» значит признать принципиальную непознаваемость мира, что, естественно, возвращает нас к истокам скептического течения мысли. Однако сам факт нашей жизни как жизни осмысленной говорит об обратном. Ведь ощущение смысла для нашего сознания – это как воздух для нашего организма. Отсутствие воздуха приводит к гибели организма, полное ощущение бессмысленности существования приводит к гибели сознания человека, то есть к безумию, и следующей за этим той же физической гибели организма. Агностицизм не выдерживает критики даже с вульгарно-позитивистской точки зрения пользы и выгоды.

Мы сегодня, как и люди в древности, в средние века и в новое время (которого мы коснулись в этой главе) стоим перед неизбежным выбором: либо верность своей человеческой природе и, следовательно, приятие динамического, противоречивого и внутренне единого данного нам мира, либо самоотчуждение человека от всего человеческого и человечного, что ведет к неизбежному безумию (в той степени, в какой это миросозерцание проводится последовательно) и неизбежному духовному и физическому самоуничтожению. Либо «красотой мир спасется», либо «этика будущего за тем, у кого газ эффективнее», иного не дано.

Естественный язык в этом нашем выборе – огромная и не вполне еще оцененная жизненная сила, хотя поворот философии к языку, особенно после работ Хайдеггера, и стал реальностью нашего времени. Но в самой лингвистике, а затем отчасти и в литературоведении под влиянием антиромантических и антидиалектических тенденций развития философии нового времени произошла, пожалуй, наиболее ощутимая «переоценка всех ценностей», так что поставилось под сомнение определенное В. Гумбольдтом основание филологической науки, а именно «равновесие между языком и мышлением»207. Подробная и логически убедительная критика формалистической лингвистики, предпринятая А. Ф. Лосевым в его последней книге по языкознанию^208, позволяет нам коснуться лишь некоторых тенденций в развитии современной лингвистики.

Мы знаем из прошлого параграфа, что для лингвиста Сайма и его коллег важнейшей задачей было добиться того положения, чтобы слово выражало лишь «одно четкое понятие». Но ведь еще для Гегеля процесс преодоления всякой «двусмысленности» слова, и даже не просто слова, а символа, преодоления «двусмысленности», проистекающей от соединения в символе «чувственного образа» и рационального «смысла» виделся и возможным, и необходимым. От привычности для обыденного сознания этого совпадения «образа» и «смысла» (поскольку привычка притупляет чувство) символ превращается у Гегеля в «простой знак», с его вполне единичным значением; и не только отдельный символ, но даже и целая притча, как утверждает философ, «представляется чем-то придуманным для данного случая, чем-то единичным, которое явно само по себе, так как само приводит с собою смысл»209. Проведенная Гегелем операция несомненно допускает возможность «кодирования» притчи, предполагая тем самым в читателях некое привычное единомыслие, привязанное к единичной жизненной ситуации. Человек, таким образом, обезличивается, так как независимо от его склада и жизненного опыта он обречен реагировать на одну и ту же ситуацию абсолютно так же, как и все остальные. Что же касается символа, то, превращаясь в «простой знак», он сводится к той однозначности, которой как раз и добивались лингвисты «ангсоца» и которую часто приписывают научному термину.

Комментируя положение Хайдеггера о «двусмысленности в существе философии»210, В. В. Бибихин пишет, что для немецкого философа «наука подчеркнутым образом имеет дело только с предметами, поэтому она соблюдает однозначное соответствие термина и факта. Философия погружена в сущее по крайней мере не меньше науки, но всегда пытается дать слово как раз тому, что не вмещается в предметные рамки, и хотя вглядывается в факты, но стремится увидеть целый мир. Отсюда неизбежная расплывчатость философии для всех тех, кто сам не отдал себя такому стремлению»211. О связи эмпирической науки с «предметными рамками» мы говорили достаточно, и с тем, что в философии, как и в поэзии, самое существенное – за словом, можно согласиться, но все-таки возможна ли в принципе однозначность слова, даже как научного термина?

Обратимся к реальной научной терминологии. И сразу же скажем, что ее однозначность – не более, чем лингвистическая утопия: ведь в процессе развития той или иной научной дисциплины или теории развивается также и ее терминология. Если, как писал А. Эйнштейн, «теория поля поколебала фундаментальные понятия времени, пространства и материи»212, стоит ли оговариваться, что термин «время» изменил свое значение в физике? «Закон не может быть точным, – писал Эйнштейн, – хотя бы потому, что понятия, с помощью которых мы его формулируем, могут развиваться и в будущем оказаться недостаточными»213. Словом, общепризнанный релятивизм научной истины сам по себе противоречит представлению об однозначности научного термина. Представление это, однако, возникло не на пустом месте. После Аристотеля, чей основной метод сводился, как говорит А. Ф. Лосев, к тому, чтобы «бесконечно всматриваться в разные детали и давать их соответствующее описание»214, обозначился путь к абсолютной рационализации научного познания. И любой научный термин, происходя из естественного языка, должен был прежде всего избавиться от целого ряда свойственных слову ассоциативных связей, и прежде всего от его эмоциональных связей. Но к абсолютной однозначности научного термина этот процесс все же не привел: будучи отторгнутым от естественного языка и став термином, слово немедленно обрастает новыми оттенками значения и новыми ассоциативными связями, но уже в контексте той научной теории, в познавательно-коммуникативной реализации в которой оно участвует. И потому совершенно прав Г. В. Степанов, когда он пишет, что «термины, как правило, являются элементами определенной теории, а их значение – это их место в теории»215.

Если бы путь научного термина к собственной «однозначности» не компенсировался его новыми контекстуальными связями и живым развитием языка соответствующей научной дисциплины (который может включать в себя не только слова, пришедшие из естественного языка, но математические и иные символы), мы имели бы как раз тот самый идеал однозначного безмыслия, к которому так стремился правоверный Сайм. Проблема научной терминологии – это всегда проблема научной теории и ее развития, и вряд ли стоит категорично заявлять, как это делает Ю. Б. Борев, что «определенность прочтения однозначно заключена в научном тексте благодаря однозначности научных терминов»216.

Еще в 1926 году П. А. Флоренский задумал опубликовать свои материалы по истории научной терминологии^217, и вот как он пишет о своем замысле В. И. Вернадскому: «…за долгое время моих занятий в области истории мысли, в связи с физиологией, историей философии и т. д., у меня накопился значительный материал по истории научной терминологии и отдельных научных понятий и концепций, причем мое внимание особенно привлекли далеко прослеживаемые корни терминов и понятий. <…> Содержание этих статей – главным образом история терминов (минералогических, химических, физических, математических и т. д.), конечно в связи с историей понятия, и историей тех или иных других открытий в соответственных областях, в частности, установление, что известные знания существовали до официально принятой их даты»218. Как видим, научный термин ни в коей мере не рассматривается ученым как некая сама по себе разумеющаяся однозначность, но его смысл определяется – историей соответствующего понятии и соответствующих научных открытий.

Обращает на себя, однако, стиль письма П. А. Флоренского: он явно убеждает своего корреспондента в неформальности собственного замысла. Но кажется, что для В. И. Вернадского – автора известной и с 1902 по 1922 год трижды издававшейся работы «О научном мировоззрении» – все же этот замысел не показался достаточно убедительным: при всей связи термина с историей науки, сама наука здесь обособлялась от иных сфер духовной деятельности человека. Между тем, в указанной работе Вернадский убежденно доказывает, что «научное мировоззрение развивается в тесном общении и широком взаимодействии с другими сторонами духовной жизни человечества. Отдаление научного мировоззрения и науки от одновременно или ранее происходившей деятельности человека в области религии, философии, общественной жизни или искусства невозможно. Все эти проявления человеческой жизни тесно сплетены между собою, и могут быть разделены только в воображении. Если мы хотим понять рост и развитие науки, мы неизбежно должны принять во внимание и все эти другие проявления духовной жизни человечества. Уничтожение или прекращение одной какой-либо деятельности человеческого сознания сказывается угнетающим образом на другой. Прекращение деятельности человека в области ли искусства, религии, философии или общественной жизни не может не отразиться болезненным, может быть, подавляющим образом на науке. В общем мы не знаем науки, а следовательно, и научного миросознания, вне одновременного существования других сфер человеческой деятельности; и поскольку мы можем судить из наблюдения над развитием и ростом науки, все эти стороны человеческой души необходимы для ее развития, являются той питательной средой, откуда она черпает жизненные силы, той атмосферой, в которой идет научная деятельность»219.

Ясно, что в таком контексте невозможно вести речь не только об «однозначности» научного термина, но и довольно широкий замысел П. А. Флоренского оказался весьма проблематичным: согласно подходу В. И. Вернадского, каждое слово должно было бы рассматриваться одновременно в сферах науки, религии, философии и искусства и в то же время во взаимосвязи всех этих сфер – задача сама по себе «неподъемная». И кроме того, сведение бесконечности контекстуального значения слова к конечности значения слова словаря – малопродуктивный метод исследования истории науки, поскольку ведь на всех созданиях человеческого духа, как считает В. И. Вернадский, «лежит, если можно так выразиться, печать бесконечности», том более, что новые идеи вообще механически не отменяют предшествующие, и великие создания человеческого мышления никогда не теряют своего значения. «Они так же бесконечны, и их понимание так же безгранично, как бесконечно все, к чему прикасается человеческий дух»220. Словом, любой поворот мысли к предметной конечности и ощутимой ограниченности – в данном случае лингвистической – противоречит мировоззрению, основанному на «стремлении к нахождению мировой гармонии». А ведь именно «живые и глубокие проявления этого древнего чувства, – говорит В. И. Вернадский, видим мы во всех течениях современного научного мировоззрения»221. Так можно ли его стремление и это чувство запереть в предметную ограниченность, а тем более в «однозначность» научных терминов, то есть подменить живое движение мертвой статикой?

Так или иначе, замысел П. А. Флоренского остался неосуществленным и, конечно, не по одним методологическим соображениям. В размышления ученого об истории научной терминологии грубо и зримо ворвался физически уничтоживший этого замечательного человека кровавый сапог сталинской уголовщины.

Между тем, в отечественной науке специальная работа в области научной терминологии продолжалась. Г. В. Степанов писал, что «в результате активной работы специалистов различных отраслей знания над терминологическими проблемами можно констатировать, что в 30-е годы у нас была создана советская терминологическая школа, намного обогнавшая терминологов Европы»222. Заметим: терминологическую школу создали специалисты разных отраслей науки. И это правильно. Если все же создавать «терминологическую школу», то делать это надлежит ученым, понимающим содержание той или иной научной теории, ведь «место термина, – как справедливо утверждал Г. В. Степанов, – в теории».

Но в той же работе акад. Г. В. Степанова встречаем и любопытный сдвиг: «Мощным средством интегрирования науки, – пишет ученый, – является ее язык, основу которого составляет терминология»223.

Как видим, речь здесь идет о терминологии как о сугубо лингвистическом явлении, вне ее связи с существом той или иной научной концепции; язык науки здесь некий «подъязык» естественного языка. «Интегрирование науки», то есть различных концепций физики, химии, астрономии, психологии и т. д. предлагается осуществить на основе лингвистически понятого термина, и уже, конечно, вне всякой связи с «историей научных открытий», то есть термина как застывшего в своем развитии однозначного слова. Это сведение бесконечного к конечному, то есть опредмечивание процессуальных явлений, в философии, как мы видели, приводит либо к солипсизму, либо к прямой непоследовательности мышления. То же и в лингвистике: когда Г. В. Степанов сожалеет, что в советской науке терминологическая работа ведется «без участия лингвистов»224, задумываешься, в чем же причина этого сожаления, если, по утверждению самого ученого, советская терминологическая школа еще в 30-е годы намного обогнала терминологов Европы…

Можно ли отделять язык науки от ее терминологии? Странный вопрос, конечно нельзя. Можно ли отделять терминологию определенной теории от ее, этой теории, содержания? Сам Г. В. Степанов утверждал, что место терминологии – в теории. Каким же образом язык науки, в частности, ее терминология могут становиться предметом исследования не специалиста в области той или иной научной дисциплины, а специалиста и области лингвистики?

В работе 1954 года, переизданной Р. А. Будаговым уже в наше время, читаем: «Разумеется, было бы глубоко несправедливо, если бы лингвисты лишили экономистов или математиков права судить о достоинствах или недостатках стиля их специальных сочинений. Не подлежит никакому сомнению, что следить за ясностью стиля своего изложения – святая обязанность каждого ученого, каждого исследователя, каждого популяризатора. Но одно дело стремиться к ясной передаче своих мыслей, другое – судить о природе языковых стилей. Разумеется, судить о природе языковых стилей должны языковеды»225. Но почему все сказанное так уж аксиоматически «разумеется»? Читаем дальше: «…стремление сделать предмет стилистики предметом всех наук на деле ликвидирует стилистику как прежде всего филологическую науку. Становится неясным и другое: кто должен нести ответственность за состояние разработки стилистики? «Представители всех наук» или филологи? По нашему мнению ответ ясен: так как стилистика является филологической наукой, то и за состояние ее научной разработки отвечают только филологи – языковеды и литературоведы»226.

Такое вот административно-ведомственное обоснование, в основе которого лежит логическая ошибка idem per idem. Но кроме простого недоумения – чем же заниматься лингвистам, если придется признать полную компетенцию ученого в языке и стиле его теории? – в этом взгляде на проблему заключено и более теоретическое основание, которое можно смело назвать лингвистическим экстремизмом.

Присмотримся внимательней. Р. А. Будагов пишет: «Языковой стиль – это разновидность общенародного языка, сложившаяся исторически и характеризующаяся известной совокупностью языковых признаков, часть из которых своеобразно, по-своему, повторяется в других языковых стилях, но определенное сочетание которых отличает один языковой стиль от другого»227. Из этого несколько импрессионистичного определения стиля ясно лишь то, что языковой стиль есть разновидность общенародного языка. Но ведь если под языковым стилем разумеется, в частности, и «научный стиль», то мы прежде всего разрушаем вполне своеобразный язык той или иной науки. Не можем ведь мы всерьез относить, скажем, школьную формулу квадратного уравнения к «разновидности общенародного языка», а с другой стороны, без этой и иных, подобных ей формул слова естественного национального языка, существующие в математических исследованиях, попросту теряют всякий смысл.

Послушаем, что говорит по этому поводу не лингвист, а Альберт Эйнштейн. В статье 1942 года «Всеобщий язык науки» великий физик подчеркивает то обстоятельство, что язык – это «инструмент мышления в подлинном смысле этого слова», что «умственное развитие индивидуума и в особенности характер формирования и комбинирования понятий в значительной мере связаны с языком», что «мышление и язык связаны друг с другом». И основываясь на примере языка эвклидовой геометрии и алгебры, делает вывод: «Наднациональный характер научных понятий и научного языка обусловлен тем, что они были созданы лучшими умами всех времен и народов»228.

Итак, «всеобщий язык науки» или «разновидность общенародного языка»? Понятно, что, если видеть язык орудием человеческого мышления, а не простым набором слов и знаков, следует признать правоту Эйнштейна. Стремление лингвистики распространить свою компетенцию решительно на все сферы человеческой деятельности, то есть лингвистический экстремизм, неизбежно формализует концепцию языка и приводит к необходимости сводить филологическую науку к бесконечному, как выразился П. А. Флоренский, «схемостроительству и системоверию»229.

Какова же мировоззренческая основа «функциональной стилистики»? Г. В. Степанов определяет «современнее понимание стиля как определенного типа языковое варьирование», причем основывается оно на той мысли, что «одно и то же» может быть выражено разными словами»230. Что же это за «одно и то же»? Разумеется, идея или смысл, в том самом гегелевском понимании смысла как рациональной субстанции всего сущего. Ведь именно Гегель сказал, что «различие между языками в том преимущественно и состоит, что одно то же представление выражается в них разными звуками»231.

И вот опять перед нами абстрактный, бесчеловечный какой-то человек, независимо от той или иной национальной принадлежности, не говоря уже о его индивидуальности, обладающий одним и тем же представлением, облекающим это одно и то же либо в форму разных языков, либо в форму разных функциональных стилей общенационального языка. Г. В. Степанов так прямо и пишет: «Пожалуй, “инвариантом” определения стиля является сведение его к специфической форме текста, рассматриваемой либо как отклонение от нормы, либо как результат выбора одной из возможных форм выражения одного и того же содержания»232. То же и в семиотике. Со ссылкой на Б. Успенского Ю. Б. Борев резюмирует: «стиль в осмыслении семиотики предстает как явление “внутриязычного многоязычья”, как способность к эквивалентному переводу смысла одного “микроязыка” на другой»233. В любом случае «одно и то же остается незыблемым. А язык и стиль сводятся к форме воплощения этого «одного и того же», независимо от языка и стиля существующего содержания или смысла высказывания. Даже в художественной литературе, по утверждению Г. В. Степанова, «динамичность образа (образ в процессе формирования и развития), выраженная средствами языка, определяется содержательным заданием, лежащим вне сферы языка»234. И здесь мы должны констатировать тот факт, что примат содержания над воплощением, примат «одного и того же» над языком и стилем как некоей формой есть не что иное, как трансляция примата первичной и независимо ни от чего существующей Абсолютной Идеи (Понятия) Гегеля надо всем материальным миром.

Естественно, между тем, что «примат содержания над формой» оказался дорогой к полной бессодержательности, ибо «содержанием» в такой ситуации неизбежно становится одна из бесчисленных модификаций пустого гегелевского Понятия. (Вспомним пресловутую школьную «идею» художественного произведения, это знаменитое «Что хотел сказать автор в этом стихотворении?» – все, что естественно отвращает наших детей от литературы.)

Нет ничего удивительного и в том, что гегельянство нашло свое продолжение в позитивистски ориентированных семиотике и структурализме: в обоих случаях человек в процессе познания отодвинут в сторону. И остается либо некое пустое и внежизненное Понятие, фантастическим образом закодированное в предметном мире, либо схоластическая систематизация «очищенных» от примеси чувства безличностных «научных наблюдений». Именно постулируемый скептицизмом распад человеческой личности на противостоящие друг другу чувство и рассудок является фундаментом филологического формализма.

Один из ведущих представителей «лингвистического литературоведения» Роджер Фаулер писал: «Романы, как и предложения, кодируют некоторый опыт, так что есть все основания предполагать, что их основные структурные категории имеют много общего с элементами структуры предложения… Достаточно лишь заметить, что повествования демонстративно сводимы к резюме длиною в предложение» (пример: «Раскольников убил старуху»)235. Здесь уже безо всякой сатиры и преувеличений повторишь за Саймом из антиутопии Оруэлла: «Чосер, Шекспир, Мильтон, Байрон останутся в новоязовском варианте, превращенные не просто в нечто иное, а в собственную противоположность»236. С грустью и недоумением приходится признать то, что работа в этом направлении уже ведется. Следует признать и то, что все многочисленные теории стиля как формы, требуемой для воплощения независимо от этой формы существующего где-то и, следовательно, первичного по отношению к ней содержания (Идеи, Понятия, Духа) ведут в конечном итоге к активной «минимизации» языка и неизбежно поэтому – к саймовскому «сужению горизонтов мысли».

В. 3. Панфилов выделяет три основополагающих принципа современного языковедческого структурализма: «1) язык есть совокупность, сеть отношений, и языковые единицы всех уровней есть всецело продукт тех отношений, в которых они находятся в языковой системе, так что их качественная определенность целиком порождается этими отношениями; 2) язык есть имманентное явление, то есть он не подвержен воздействию экстралингвистических факторов, а потому при исследовании должен рассматриваться в себе и для себя (fur sich und an sich) и при объяснении языковых явлений не должны привлекаться экстралингвистические факторы, то есть социальные факторы и мышление; 3) язык есть система знаков, и в том числе знаковой природой характеризуется идеальная сторона знаковых единиц». Первый из приведенных принципов ученый характеризует как «антисубстанционализм, или релятивизм»237. Нам остается лишь добавить, что отрицание субстанции – характернейшая черта любых направлений скептического течения мысли и что, поскольку речь идет о сети отношений и языковой системе, мы имеем дело с подходом рассудочным «очищенным» от всей чувственной сферы, что опять же, как мы видели, приводит нас в лоно скептической философии.

Принцип «fur sich und an sich» есть принцип самодостаточной специфики языка, то есть отторжения массива знаковых единиц от жизни и сознания человека. Здесь наблюдается все та же, свойственная скептицизму, тенденция предметизации явлений, то есть сведения бесконечности к конечной и дающейся нам в ощущениях четкой их ограниченности, что по существу противоречит всякой диалектике: эта «объективация» как обесчеловечение может основываться лишь на мысли об отсутствии внутренней связи человека с миром вообще. (Что касается социальной «сервисности» этой концепции, то есть лингвистической «асоциальности», то она четче всего была изложена оруэлловским Саймом.) И, наконец, определение языка как системы знаков прежде всего требует отчетливого представления о том, что есть знак.

Знак, читаем мы в Словаре лингвистических терминов О. С. Ахмановой, есть «показатель, выразитель данного языкового значения»238. Но поскольку «знак» определяется через «значение», необходимо выяснить, что есть «значение». Значение, читаем мы далее, есть «отображение предмета действительности (явления, отношения, качества, процесса) в сознании, становящееся фактом языка вследствие установления постоянной и неразрывной связи с определенным звучанием, в котором оно реализуется; это отображение действительности входит в структуру слова (морфемы и т. и.) в качестве его внутренней стороны (содержания), по отношению к которой звучание данной языковой единицы выступает как материальная оболочка, необходимая не только для выражения значения и сообщения его другим, но и для самого его возникновения, формирования, существования и развития»239. Громоздкость этого определения можно оправдать сложностью самого предмета словарной статьи, в которой предпринята попытка представить чуть не все возможные трактовки «значения» в лингвистике. Однако, поскольку это определение все же есть некое единство, в нем должна существовать и некая определенная мировоззренческая направленность. В чем же она заключается?

Здесь, как мы видим, – и это вполне справедливо – учитывается взаимная связь звучания и значения. Хотя, если «отображение предмета» устанавливает постоянную и непрерывную связь с определенным звучанием, следовало бы, вероятно, уточнить, со звучанием чего эта связь устанавливается, то есть имеется ли здесь в виду фонема, корень, все слово в целом… То, что отображение действительности входит в структуру слова, ни о чем определенном не говорит, так как неизвестно, что же в этом слове остается помимо отображения действительности, и существуют ли в слове вообще элементы, не отражающие действительность. Потому приходится признать, что учет взаимосвязи звучания и значения носит здесь не строго логический, а скорее декларативный характер.

И это естественно, поскольку в данном определении вовсе не имеется в виду общая взаимосвязь действительности и человеческого сознания: речь идет лишь о пассивном отражении действительности в сознании человека, как будто человек – это некое безучастное зеркало. Но ведь даже и марксистская теория отражения вовсе не сводит человека к зеркалу и определяет совсем иной масштаб постановки проблемы; вторичность человеческого сознания по отношению к данному нам миру ни в коей мере не отрицает деятельность сознания человека как деятельность творческую и преобразующую.

Если существует независимое от человеческой личности некое сознание, которое отражает мир, то это, по сути, то же самое, что и мир, который отражает сознание. Дело здесь не в перестановке зеркал, а в гипостазировании сознания как такового. Но отвлеченное от живого и реального человека сознание есть не что иное, как пустое гегелевское Понятие. Если же не идти все-таки за гегелевским идеализмом, то следует признать творческую активность восприятия человеком данного ему мира, то есть его неизбежную личностную интерпретацию действительности в процессе восприятия. Общечеловеческое, то есть надындивидуальное начало в человеческой личности и дает определенную и всегда подвижную общность интерпретации действительности, реализуемую в общенациональном и – при другом уровне обобщения – человеческом языке вообще. До тех пор, пока диалектика общего и индивидуального останется живым принципом нашего мироотношения, человек не сможет быть попросту отодвинут в сторону, ибо он «застит вещи» лишь для отчаявшегося в добре и истине скептически настроенного мыслителя.

В определении «значения», суммирующем многие лингвистические взгляды, у О. С. Ахмановой человек, несмотря на декларируемую взаимосвязь содержания и выражения, все же, как это и естественно для большинства специально лингвистических исследований, решительно отодвинут в сторону. Таким образом, и «знак», определенный ранее через «значение», есть элемент языка, принципиально не связанный с его человеческой природой, ибо само «значение», как и вообще язык, если исключить интерпретационную деятельность человеческого сознания, сводится к самодовлеющей и отчужденной от человеческой жизни «системе знаков», что и постулируется в выделенном В. 3. Панфиловым третьем основополагающем принципе структурализма.

Показательно и то, что при этом устранении из определения «знака» и «значения» интерпретирующей, то есть творчески преобразующей мир, человеческой личности, невозможно избежать логической ошибки idem per idem, когда «знак» определяется через значение, а «значение», по сути, определяется через «систему знаков». Отбрасывая всякую «экстралингвистическую» реальность и оставаясь строго в рамках самодовлеющей лингвистики, следует согласиться с А. Ф. Лосевым, что «такие слова, как знак или значение, в своих логических истоках просто неопределимы»240.

Таким образом, третий основополагающий принцип структурализма – «язык есть система знаков» – ничего не добавляет к двум предшествующим. И в целом становится ясно, что для определения важнейших семантических категорий языка, а тем более языка как такового необходимо решительно ступить в ту самую «экстралингвистическую» реальность весьма нелюбимую структуралистами, но совершенно необходимую для понимания языковых явлений. Нам необходимо отдать себе отчет и в том, что, совершая этот шаг, мы движемся от воплощенного в структуральной лингвистике скептического течения мысли в сторону живой диалектики миропонимания, от лукавой саймовской языковой политики – к познанию сущности личностного и общечеловеческого сознания, непосредственной действительностью которого и является язык.

Часто все же лингвистический структурализм – как и позитивизм в целом – видится освобождением науки от слишком навязчивой опеки идеологов тоталитаризма; именно в этом, вероятно, одна из серьезных причин его широкого распространения в XX веке. Но мы уже говорили об иллюзорности уловки уйти в «чистую науку», ибо сама эта «очищенная» от человека наука безнравственна и потому неизбежно едино сущностна тоталитаризму.

Вообще, с Саймом в лингвистике связано многое. Но прежде всего – обесчеловечивание языка, сведение его к некоей в этом смысле «объективной» независимой от человека реальности, когда язык рассматривается как внешняя форма выражения мыслей и некая имманентная система знаков, попытаться познать которую можно лишь вооружившись скальпелем расчленяющего и систематизирующего рассудка.

А. В. Бондарко в своей известной книге «Грамматическая категория и контекст» писал: «Выделяя среди частотных значений главное или основное (иногда – несколько таких значений), мы основываемся на критерии наименьшей зависимости от контекста (иначе говоря, наибольшей самостоятельности) и критерии специфичности»241. Но что такое «наименьшая зависимость от контекста» и что такое «специфичность»? Кажется все просто: если какое-либо значение определенной грамматической категории остается одним и тем же в разных текстах, то оно и оказывается вполне самостоятельным и независимым. Но рассуждая так, нам придется заранее абстрагироваться от многих «частностей», и прежде всего от смысла и стиля высказывания, составной частью которого эта категория является. Потому речь может идти лишь об относительной самостоятельности этой категории, которая может постулироваться лишь условно и для определенных практических целей. Так, скажем, лексикологи создают словари, выделяя опорные вехи значения слова. Но абсолютизация семантических вех есть не что иное как опредмечивание языка и его саймовская «минимизация», то есть тот самый случай, когда общее значение «покрывает» собой все «частные» значения слова.

Кроме того, наиболее частотное значение слова или грамматической категории, выделенное из ряда текстов как самостоятельное, абсолютно таковым быть не может, поскольку существует ведь и исторический общеязыковой контекст, и каждый элемент языка, как и любой текст, необходимо связан с прошлым и будущим языкового процесса. Будучи относительно самостоятельным по значению в целом ряде текстов, слово или грамматическая категория теряют эту свою иллюзорную самодостаточность с точки зрения этимологии и исторической грамматики, являясь убедительным показателем вечного становления самого языка. Сведение же этой бесконечной процессуальности к предметно ощутимой конечности одного или нескольких значений есть выражение все того же, расчленяющего мир на механические элементы скептического течения мысли.

Но скептическое течение мысли в разных его проявлениях – и мы уже достаточно говорили об этом – ведет к тупику в познании мира и к бесчеловечности в жизненной практике. И потому возможность и смысл филологического исследования могут обусловливаться исключительно диалектикой, а в самой филологии – направлением Гумбольдта, Потебни, Лосева и их единомышленников.

Считая вслед за Гумбольдтом, что «язык есть человеческая деятельность»242, А. А. Потебня этим самым, разумеется, ни коим образом не «преодолевал» субъекта этой деятельности, и вся его языковая концепция основывается именно на отношении к человеку как «мере всех вещей». Потому и язык для ученого «не есть совокупность знаков для обозначения готовых мыслей, он есть система знаков, способная к неопределенному, к безграничному расширению».

Или иначе: «слово служит не только для того, чтобы записывать мысль, но и чтобы находить ее»243. Язык, таким образом, нисколько не отчуждается от человека, напротив, является непосредственной реализацией его сознания, которая опять же на это сознание и воздействует. И поскольку это процесс и деятельность, то и значение слова А. А. Потебня безраздельно подчиняет контексту высказывания. Ученый на только не «покрывает» наиболее частотным значением все прочие значения слова, но считает даже, что «нам в словарях изобразили знаками знаки слова, отделяя все прочее». Слово, считает А. А. Потебня, может иметь лишь одно единственное значение, определяемое всегда неповторимым контекстом его употребления. Не может оно в таком случае как бы постоянно не рождаться заново. «Но предположим, – говорил ученый, – что одно и то же слово имеет множество значений. Такое предположение, что слово имеет множество значений, и есть именно сильное отвлечение. Это делается только с целью сокращения труда, чтобы не повторять одних и тех же звуков. В действительности же мы с несомненностью можем утверждать, что каждый раз, когда слово произносится, оно не может иметь более чем одно значение»244.

Ничего общего с саймовской однозначностью или с положением об однозначности научного термина (и тем более символа или притчи) эти мысли А. А. Потебни, разумеется, не имеют: здесь вполне справедливо однозначность диктуется не звуковой целостностью слова, а контекстом его конкретного употребления, то есть, если слово традиционно определять как некую звуковую целостность, то у Потебни речь идет как раз о бесконечности значений этой звуковой целостности. По сравнению с догматической лингвистикой это, конечно, большой шаг вперед, и со всем этим можно было бы безусловно согласиться, если бы мы получили ответ, что же обусловливает само звуковое единство таких бесконечных, по Потебне, слов, как, например, «конь», или любое другое звукообразование. Очевидно все-таки, что здесь мы сталкиваемся со строгой диалектикой общего и единичного, и значение слова «конь», кроме контекста его конкретного речевого употребления, обусловливается также и его историческим контекстом. Именно внутренняя связь этих двух контекстов, то есть контекста индивидуального речевого употребления слова и его надындивидуальной природы (общенационального и общечеловеческого контекстов языка), реализует на практике естественную диалектическую связь человека с другими людьми и человечеством в целом. С этой точки зрения каждый смыслообразующий элемент языка, как волна в потоке, несет в себе то самое единство противоположностей, которое, согласно диалектическому мировосприятию, вообще составляет основу мироздания.

Необычайно ценен тот факт, что А. А. Потебня к важнейшим своим выводам и о «внутренней форме слова», и о поэтической природе языка, и о решающей роли контекста в определении истинного значения слова, пришел в большой степени благодаря скрупулезному анализу огромной массы явлений, характерных для разных европейских языков.

Исходя из своего анализа, А. А. Потебня в классическом четырехтомном труде «Из записок по русской грамматике» приходит, в частности, к весьма важному и по своей сути антигегелевскому выводу о том, что сущность грамматических явлений ни в коей мере не сводится к логике. Эмпирико-аналитическая доказательность этого факта значительна как в философском, так и в практическом планах. Примечательно (и должно было бы быть поучительным для наших методистов в области преподавания русского языка), что Ф. И. Буслаев именно этот факт несводимости грамматики к логике учел в четвертом издании своего учебника. Вот как он писал об этом А. А. Потебне: «Исправляя мои ошибки, Вы только разъяснили мне то, что мне самому смутно мерещилось. Хоть я исходил от твердого намерения противопоставить грамматику против логики, но, делая уступки обычаю, сворачивал с прямого пути. Теперь по Вашим Запискам я окончательно убедился в тех принципах, которых нетвердо держался»245.

Этот индуктивный метод А. А. Потебни в истории русской филологии по своим главным выводам глубоко связан с той философско-диалектической дедукцией, которую мы встречаем в лингвистических работах А. Ф. Лосева. Правда, говоря строго, вести речь о собственно лингвистических исследованиях ученого можно лишь условно: поскольку А. Ф. Лосев исходил из признания глубочайшего и безусловного единства языка и сознания человека, его философия языка есть одновременно и философия сознания.

Если В. В. Виноградов, создавая свою теорию поэтической речи, обратился к чистому эмпиризму и отказался от всяких теоретических положений о слове и речи во имя того, чтобы «обратиться сразу» к изучению конкретных словесных структур, прильнув таким образом «к “живой воде” языка литературно-художественных произведений»246, то А. Ф. Лосев был далек от намерения абсолютизировать известные слова Гете о мертвой теории и зеленеющем древе жизни. Все дело в том, какова эта теория и в какой мере она жизненна. Единственно жизненной теорией, начиная с первой его «лингвистической» работы («Философия имени») и кончая последней («Языковая структура»), Лосевым признается диалектика.

«Диалектика, – читаем мы в «Философии имени», – есть единственный метод, способный охватить живую действительность в целом. Более того, диалектика есть просто ритм самой действительности. И нельзя к столь живому нерву реального опыта как слово или имя, подходить с теми или иными абстрактными методами. Только такой конкретный метод как диалектика, и может быть методом подлинно философским, потому что он сам соткан из противоречия, как и реальная жизнь. А то, что имя есть жизнь, что только в слове мы обращаемся с людьми и природой, что только в имени обоснована вся глубочайшая природа социальности во всех бесконечных формах ее проявления, все это отвергать значит впадать не только в антисоциальное одиночество, но и вообще в античеловеческое, в антиразумное одиночество, в сумасшествие»247. Говоря откровенно, нам ничего к этому добавить, кроме разве что ссылки на предыдущие параграфы этой главы, непосредственно касающиеся скептического принципа индивидуализма и его высшей точки, то есть социального и медицинского сумасшествия.

В эпоху интенсивного влияния позитивизма на филологию, в том числе и на русское литературоведение и лингвистику, А. Ф. Лосев, в противоположность знаменитым русским формалистам, убеждал в «нелепости» противопоставления языкознания и философии, и для того, чтобы быть понятым, ссылался как раз на методологию естественных наук: «и как нелепо говорить о прикладной механике, астрономии и математике, не строя и не используя эти науки предварительно в их теоретической части, – доказывал Лосев, – так же точно нелепо и вздорно сведение психологии и языкознания на одно прикладное знание и отказ от теоретического их обоснования, как от ненужного балласта и «философского тумана»248.

Сознательный отказ от философии – тоже философия, но философия лукавая, уходящая в эмпирическую стихию и ее бесконечные расчленения, описания и систематизацию, избегающая прямого ответа на важнейшие проблемы жизни. «Диалектика – абстрактна. Но как же в таком случае она есть непосредственная основа жизни? – читаем мы в «Философии имени». – А так, что она есть как бы скелет жизни, ритм жизни, оформление и осмысление жизни. Не ищите реальности только в безымянном, бессловесном и хаотическом. Скелет, стержень, форма, фигура жизни так же реальны, как и сама жизнь. <…> Диалектика есть ритм жизни, но не просто сама жизнь, хотя это то же самое и значит, что она есть жизнь, ибо ритм – тоже жизненен»249.

Такое понимание и ощущение диалектики естественно обращают нас к органической теории романтизма, и именно в этом следует видеть причину того факта, что, как говорит Л. А. Гоготишвили, «Лосев на несколько десятилетий опередил поворот лингвистики в сторону коммуникативно-прагматических аспектов языка»250. Впрочем, дело, видимо, не в опережении на какой-то единой беговой дорожке, дело в том, что А. Ф. Лосев с самого начала своей творческой деятельности был глубоко связан (прежде всего через Вяч. Иванова и философию В. С. Соловьева) с романтической диалектикой и потому менее всего был способен поддаться какому-либо соблазну позитивизма. Впереди Лосев оказался просто потому, что миновал – и не мог не миновать – обусловленного влиянием позитивизма «кризисного состояния», которое переживает современное теоретическое языкознание^251.

«Язык, – говорил А. Ф. Лосев через пятьдесят шесть лет после «Философии имени», – в настоящее время представляется нам как живой организм. Но для этого необходимо, чтобы все его составные части были чем-то таким, что связано с целым тоже органически, а не механически. Однако как бы ни был самостоятелен какой-либо элемент и как бы ни был он изолирован от других элементов языка, сам по себе он тоже является органическим целым, каким-то маленьким языковым организмом. А это значит, что каждый элемент языка в зародыше уже содержит в себе то целое, из которого получаются те или другие языковые образования. Другими словами, о валентности в языке имеет смысл говорить только в случае остро динамического понимания языка в противоположность механическому»252.

Перед нами – чистая трансляция романтической диалектики на лингвистические проблемы. Язык – как и вообще все в этом мире – прежде всего признается динамической цельностью, что само по себе утверждает существование подлинной связи явлений, а не их механического соединения (о котором говорил Д. Юм). Но если существует эта связь, то невозможна никакая абсолютная обособленность и самодостаточность отдельного языкового элемента, и его природа, и возможности могут быть выявлены исключительно в контексте, то есть в безусловной связи с другими элементами языковой или внеязыковой реальности. Но из этого следует также и то, что каждый элемент, взятый для аналитического рассмотрения отдельно, содержит в себе возможность его связи с другими элементами, которую А. Ф. Лосев и называет «валентностью». Причем, валентность «не просто есть или существует в слове, но она является его смысловой мощью, ее (его? – С. Б.) разносторонней и даже трудно исчислимой семантической потенцией. Валентность слова действительно, можно сказать, есть его основное значение. Но это не просто основное значение, а еще и заложенная в нем потенция весьма разнообразных значений»253.

В противоположность А. А. Потебне, определявшего само существование слова конкретным контекстом речевого высказывания, А. Ф. Лосев поступает логически строго и наделяет единое слово (например, «конь») бесконечным количеством значений в связи с бесконечным количеством контекстов. С семантической точки зрения, между тем, единство слова определяется не каким-либо просто наиболее частотным его значением, по-саймовски «покрывающим» все реальные и диктуемые контекстом речевого высказывания его значения, а напротив, его валентностью, то есть его семантической потенцией, которая в отличие от саймовской опредмеченности есть смысловая способность. Принцип движения, таким образом, пронизывает решительно все «уровни» языка, от звука до целого текста. Что же касается значения слова, то А. Ф. Лосев говорит, что оно «несмотря на известную устойчивость своего ядра, все время находится в состоянии становления, которое бывает настолько интенсивным, что порой бывает даже трудно отделить одно значение слова от другого», а с другой стороны, «реальное значение данного слова в разных контекстах очень часто совмещает в себе даже вполне противоположные оттенки и даже вполне противоречивые. <…> Совмещать противоречивые оттенки слова в разных контекстах – это и значит подходить к семантике диалектически»254.

Можно смело сказать, что какого бы положения А. Ф. Лосева мы ни коснулись, всегда перед нами логически безупречная диалектика, и как метод мышления, и как мироощущение. В самом деле, говоря о валентности как потенции, Лосев практически возрождает диалектику Шеллинга: «Всякая потенция, – говорил немецкий философ, – составляет подлинное звено целого, лишь поскольку она есть совершенное отображение общего и целиком вмещает его в себе. Это и есть как раз то соединение особенного с общим, которое мы обнаруживаем в каждом органическом существе, как и в любом поэтическом произведении, в котором, например, каждый отдельный образ есть служебная часть целого, и все же он при полной законченности произведения опять-таки сам по себе абсолютен»255.

Диалектика, примененная к действительности, языку или поэзии – едина, она сама по себе есть «непосредственное знание». Лосев убежден также в том, что «диалектика есть подлинный и единственно возможный философский реализм»256.

Разумеется, в работах А. Ф. Лосева человек не может быть хоть в какой-то мере отодвинут в сторону. «Человеческое сознание или, попросту говоря, человек, – читаем мы в «Языковой структуре», – вот та специфика, которая делает валентность языковедческой категорией. В этом смысле мы и говорим не просто о валентности, но о смысловой валентности», и даже об «интерпретативно-смысловой валентности»257.

Противостоя всякому «отстранению» и «преодолению» человека, А. Ф. Лосев настаивает именно на интерпретативной сущности языка: «Язык всегда есть некоторого рода интерпретация»258. Иными словами, не действительность – язык, а действительность – человек – язык.

«В самом лучшем случае, – пишет философ, – отражением действительности можно было бы считать не язык, а мышление, хотя и такая концепция была бы тоже слишком большим упрощением всей проблемы. Но считать язык только отражением действительности и находить в этом его специфику, – это значит не только отрицать возможность лжи и также заблуждения (потому что в таком случае все предложения необходимо было бы считать истинными), но и не признавать языка как орудия общения. Не отражение действительности, как она есть сама по себе, а понимание ее с той или иной точки зрения и сообщение этого понимания другому сознанию – вот что такое язык»259.

Этот взгляд – подчеркнем специально – может базироваться исключительно на обусловленном диалектикой признании сущностной связи человека с другими людьми и всем миром. Ведь само существование языка как явления, находящегося во взаимозависимости с личным сознанием и мышлением человека, и вместе с тем явления общественного, возможно лишь тогда, когда человеческая личность не понимается как замкнутая в себе некая предметизированная и доступная лишь нашим простым ощущениям индивидуальность (неделимость). Здесь неизбежна диалектика целого и частей. Если же человек признается этой предметизированной самодостаточной обособленностью, то язык вообще не определим через сознание и мышление (сразу же объявится столько же «языков» сколько имеется имдивидуумов); либо же само мышление человека должно быть гипостазировано и, таким образом, навсегда оторвано от конкретного мышления конкретного человека, и тогда мы получим гегелевский идеализм. Одним словом, отстранение человека в формуле «действительность – язык» есть положение скептической философии.

И здесь мы сталкиваемся с важнейшей проблемой, методологически значимой для всего нашего дальнейшего изложения. Это проблема свободы языкового выражения.

В самом деле, в формуле «действительность – язык» ни для какой свободы языка просто нет места: свободно ли зеркало по отношению к тому, что в нем отражается? Здесь в прямом смысле, как это и отмечал А. Ф. Лосев, нельзя ни обмануть, ни ошибиться. Но, к сожалению, и обманов, и ошибок в нашей жизни достаточно.

С другой стороны, формула «действительность – человек – язык» предполагает полную свободу языкового выражения, обусловленную разнообразием понимания человеком действительности и свободой его интерпретации этой действительности. А. Ф. Лосев пишет, что «язык вполне свободен, как свободна интерпретируемая им стихия чистого мышления и как свободно само мышление, призванное быть отражением самой действительности»260.

Но не противоречит ли это утверждение о полной свободе языка ранее сделанному нами выводу (§ 4) о его безусловной нравственно-эстетической природе? Нет, не противоречит. Еще Кантом, как мы знаем, «моральный закон» рассматривался как «закон свободы»261. И это естественно: к роботу, выполняющему заданную программу, нравственные оценки и требования не применимы. Нравственность – собственно человеческая категория, и мы видели, что любая попытка «отстранения» человека или «преодоления» человека в гносеологии обязательно включала в себя в качестве первоочередной задачи ниспровержение морали. Потому объективность нравственного начала – при всей разнице его определений у Канта или романтиков – не есть «объективность», как ее понимают в позитивизме («объективность» как вне– и бесчеловечность), а есть именно указание на диалектику свободы и необходимости. Человек свободен следовать или изменить собственной природе, из чего, однако, не следует, что человеческой природы вовсе не существует в реальности. Противоречия мира не отменяют его единства, так же как и реальные противоречия человеческой личности не отменяют ее природы, так же как и различные противоречия, встречающиеся на каждом шагу и в лексике, и в грамматике ни в коей мере не отменяют сам по себе язык. Но как человек, подверженный порокам, неизбежно становится уродливым (что и случилось, скажем, с портретом Дориана Грея), так же и человеческий язык всегда реагирует на реализуемую в нем личную и социальную безнравственность.

На встрече советских философов-участников Всемирного философского конгресса в Брайтоне (август 1968 года) Н. В. Мотрошилова говорила: «Язык, конечно, вместе с действием и мыслью принадлежит к главным опорам здания человеческой культуры. И не примечательно ли, что в нашей истории были органично взаимосвязаны такие, казалось бы, разноуровневые явления и процессы, как философская недооценка роли языка, с одной стороны, и пренебрежение к сохранению, развитию национальных языков, как деградация, обюрокрачивание повседневного языка, утрата традиций высококачественного обучения родному, в частности, русскому языку?»262. Обесчеловечивание общества неминуемо проявляется как деградация языка. Но это значит лишь то, что язык по своей сущности – человечен.

Мысль Достоевского о том, что мир красотою спасется, проявляется в нашем контексте этико-эстетическим единством языка и сознания. И потому смысл филологической работы – не в бесконечном «схемостроительстве» во имя «системоверия»263, а в познании и творческом пересоздании окружающей нас реальности на основе этико-эстетической сущности человеческого Я в его подлинной и естественной связи с другими людьми и всем миром.

Возможность осуществления этой филологической деятельности заключена в диалектической философии языка как философии человеческого сознания.

Примечания

1 Ср. интересное суждение об этом в работе Г. фон Вригта «Объяснение и понимание»: «Связь между действием и его результатом является внутренней, логической, а не каузальной (внешней) связью. Если результат не реализовывался, действие просто не было совершено. Результат – это существенная «часть» самого действия. Грубая ошибка – считать действие причиной результата» (Г фон Вригт. Логико-философские исследования. Избр. труды. – М.: Прогресс, 1986. – С. 101).

§ 1

2 Философия. Логика. Язык: Сб. статей ⁄ Составление и предисловие В. В. Петрова. – М., 1987.-С. 17.

3 См.: Виноградов В. В. История русских лингвистических учений. – М., 1978. – С. 227.

4 В. фон Гумбольдт. Язык и философия культуры. – М., 1985. – С. 365.

5 Блок А. А. Собр. сочинений: В 8-ми т. – М.-Л., 1962. – Т. 6. – С. 366.

6 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – Т. 3. – С. 448.

7 Интерпретация гумбольдтовой концепции языка, сводящая все к агностицизму, проявилась у ряда «неогумбольдтианцев». См.: Панфилов В. 3. Гносеологические аспекты философских проблем языкознания. – М., 1982. – С. 20.

8 В. фон Гумбольдт. Указ, издание. – С. 349.

9 Здесь происходит то же самое, что и с понятием атома в естественных науках. К признанию самодостаточной целостности человека иногда подталкивает и вполне либеральное стремление вывести личность из-под пресса государственной машины. Не признающий этой имманентности романтизм часто упрекают в том, что он стал идейной предпосылкой жесточайших тоталитарных режимов XX века. Это неверно не только исторически (о чем будет сказано ниже), неверно это и теоретически: тоталитаризм есть крайнее выражение замкнутого в себе индивидуализма, а вовсе не его противоположность.

В самом деле, основа гуманизма (и это общее место) в признании сущностного равенства всех людей, в признании права за каждым на его свободное развитие; причем, ограничение этого свободного развития существует лишь в том, что собственная свобода не должна исключать свободу другого человека. Но эти гуманистические принципы строятся на признании существования человеческой общности, а не имманентности человеческой индивидуальности. Напротив, тоталитаризм предполагает насилие одних людей и даже одного человека над другими именно потому, что не признается эта духовная общность и основанные на ней взаимосвязь и взаимозависимость людей, но признается их самодостаточная индивидуализированность. Вождь любого калибра, непостижимый в величии собственной обособленности, относится к другим людям как к необходимой предпосылке собственного вполне имманентного и самодостаточного бытия; постулированное в его сознании отсутствие духовной связи с людьми освобождает его от всякой моральной ответственности за свои действия. Между тоталитарным и гуманистическим обществами примерно то же соотношение, что между преступной группой и тесным кругом искренних друзей.

Словом, признание самодостаточности человеческой индивидуальности не только не противостоит, как это может показаться при поверхностном взгляде, тоталитарным режимам, но с социальной точки зрения является условием их существования, их порождением и их вольной или невольной поддержкой.

10 Лосев А. Ф. Языковая структура. – М., 1983. – С. 136.

11 Цит. по статье Г. В. Рамишвили «От сравнительной антропологии к сравнительной лингвистике» (В. фон Гумбольдт. Указ, издание. – С. 316).

12 Шеллинг Ф.В. Философия искусства. – М., 1966. – С. 90.

13 Гегель ГВ. Ф. Эстетика: В 4-х т. – М., 1966. – Т. 2. – С. 14.

14 В. фон Гумбольдт. Указ, издание. – С. 161.

15 Гегель. Сочинения. – М.: АН СССР, 1956. – Т. 3. – С. 362.

16 Там же. – С. 32.

17 Там же. – С. 265–366.

§ 2

18 Ср. у Бертрана Рассела: «Путь от амебы к человеку казался философам очевидным прогрессом – хотя неизвестно, согласилась бы с этим мнением амеба или нет» (Рассел Б. Почему я не христианин. – М., 1987. – С. 54). Через двенадцать лет в статье «Есть ли жизнь после смерти?» философ по сути, повторяет свое замечание, правда, «амеба» уже сменилась «мухой с теологическим умонастроением» (там же. – С. 210).

19 Юм Д. Сочинения: В 2-х т. – М.: Мысль, 1966. – Т. 2. – С. 11.

20 Там же. – С. 14.

21 Б. Рассел в своей известной статье «Мистицизм и логика» (1917) критикует классическую философию именно за то, что в ней «чувство очевидности, открытости истины приходит раньше, чем какое-либо конкретное понимание. «Последнее, – замечает философ, – уже результат рефлексии над неартикулируемым опытом, полученным в момент откровения» (Рассел Б. Указ, издание. – С. 42–43). Однако поскольку доверять этому «чувству очевидности» нельзя (ибо чувство слишком субъективно, да к тому же, по Расселу, и ошибается чаще рассудка), вся эта ложная «мистическая философия» противостоит у философа истинной «научной философии».

Можно, видимо, согласиться с английским философом в том, что «чувство очевидности» определяет и философию Платона, и работы многих других философов. Однако это само по себе вовсе не обесценивает их исследования. Ведь и скептическое течение мысли, в том числе и сциентизм, основывается на чувстве, но на чувстве недоверия ко всему, что выходит за грань повседневного опыта. И как много в статье Рассела умозаключений рождается именно из чувства, из бурлящего в нем чувства негодования по отношению «к мистицизму»! Особенно в разделе «Единство и множественность» (там же. – С. 50–51).

22 Ср. с наблюдением Б. Рассела: «У Юма, например, научный импульс властвует безраздельно…» (Рассел Б. Указ, издание. – С. 37).

23 Ср. у Д. Юма: «Все явления, по-видимому, совершенно отделены и изолированы друг от друга; одно явление следует за другим, но мы никогда не можем заметить между ними связи; они по-видимому, соединены (conjoined), но никогда не бывают связаны (connected) друг с другом. А так как у нас не может быть идеи о чем-либо, чего мы никогда не воспринимали своими внешними или же внутренними чувствами, то необходимо, по-видимому, прийти к тому заключению, что у нас совсем нет идеи связи или силы, и эти слова совершенно лишены значения независимо от того, употребляются ли они в философских рассуждениях или же в обыденной жизни» (Юм Д. Указ, сочинение. – С. 76). Или: «Мы не знаем реальной связи между одной или другой вещью. Мы знаем только, что идея одной вещи ассоциируется с идеей другой и что воображение осуществляет легкий переход от одной из них к другой» (там же. – С. 201). Разумеется, воображение, по Юму, в процессе истинного познания участия не принимает.

24 Юм Д. Указ, сочинение. – С. 351.

25 Кант И. Сочинения: В 6-ти т. – М., 1965. – Т. 4 (I). – С. 134.

26 Кант И. Указ, издание. – М., 1964. – Т. 3. – С. 123–124.

27 Основоположник советской психологической школы Л. С. Выготский, например, пришел к выводу об эмоциональной наполненности вообще всякой идеи. См.: Ярошевский М. Г. Послесловие // Выготский Л. С. Собр. сочинений. – М., 1984. – Т. 6. -С. 347.

28 ЛоккД. Избранные философские произведения: В 2-х т. – М., 1960. – Т. 1. – С. 128.

29 Там же.-С. 72.

30 Там же.-С. 73.

31 Юм Д. Указ, сочинение. – С. 742.

32 См. примеч. 23.

33 Юм Д. Указ, сочинение. – С. 775.

34 Там же. – С. 278.

35 Там же. – С. 803; ср. также: С. 432–433.

36 Там же. – С. 260.

37 Там же.-С. 221.

38 Там же.-С. 183.

39 Там же.-С. 333.

40 Кант И. Указ, издание. – Т. 4 (I). – С. 395–396.

Надо сказать, что Юм предвидел возражения против своей теории с точки зрения ее опасности для общественной морали и защищался следующим образом: «Нет более обычного и в тоже время более достойного порицания метода рассуждения, – писал он в “Исследовании о человеческом познании”, – чем попытка опровергать в философских спорах какую-нибудь гипотезу посредством указания на ее опасные последствия для религии и нравственности. Когда какое-нибудь мнение ведет к абсурду, оно несомненно ложно, но, если оно ведет к опасным последствиям, это еще не доказывает его ложности» (Юм Д. Указ, сочинение. – С. 97–98).

Это рассуждение вполне в духе современного нам сциентизма, выводящего нравственную проблематику за грани гносеологии. Однако в гносеологии самого Юма, как мы видели, моральные проблемы (в качестве нравственного релятивизма) занимают видное место.

41 Кант И. Указ, издание. – Т. 4 (I). – С. 442.

42 В 1913 году О. Мандельштам писал: «…безумный не считается с вами, вашим существованием, как бы не желает его признавать, абсолютно не интересуется вами. Мы боимся в сумасшедшем главным образом того жуткого абсолютного безразличия, которое он высказывает нам. Нет ничего более страшного для человека, чем другой человек, которому нет до него никакого дела» (Мандельштам О. Слово и культура. – М., 1987.-С. 48).

43 Немаловажно, что А. Блок в своей поэзии счастью как самоудовлетворенности противопоставляет – творчество. Подробнее об этом см.: Бураго С.Б. Александр Блок. Очерк жизни и творчества. – К., 1981. – С. 184.

44 Кант И. Указ, издание. – Т. 4 (I). – С. 347.

45 Там же. – С. 245.

46 Там же. – С. 349.

47 Там же. – С. 499–500.

48 Там же.-С. 314.

49 Кант И. Из «Лекций по этике» // Этическая мысль. 1988. Науч. – публицистические чтения. – М., 1988.-С. 309.

50 Кант И. Собр. сочинений: В 6-ти т. – Т. 4 (I). – С. 270.

51 См. примеч. 14.

§ 3

52 Кант И. Указ, издание. – Г 3. – С. 155.

53 Там же.-С. 127.

54 См. там же.

55 Там же. – С. 120.

56 См. там же. – С. 129.

57 Кант И. Указ, издание. – Г 4 (I). – С. 493.

58 См. там же. – С. 483.

59 Кант И. Указ, издание. – Г 5. – С. 278.

60 Кант И. Из «Лекций по этике»… – С. 305.

61 См. там же.

62 Кант И. Указ, издание. – Т. 4 (I). – С. 463.

63 См. там же. – С. 362.

64 Шиллер Ф. Собр. сочинений: В 8-ми т. – М.-Л., 1937. – Т. I. – С. 164.

65 Цит. по статье А. В. Гулыги «ФилософскоенаследиеШеллинга»(Шелл1/нг Ф. Сочинения: B2-XT.-M., 1987.-Т. 1.-С. 30).

66 Там же.

67 Шеллинг Ф. Указ, издание. – Т. 1. – С. 419.

68 «Вилой природу гони, она все равно возвратится» (лат.). Гораций. Послание I 10, 24 (Примечания к кн.: Шеллинг Ф. Сочинения: В 2-х т. – Т. 1. – С. 601).

69 Шеллинг Ф. Указ, издание. – Т. 1. – С. 235–236.

70 Там же. – С. 237.

71 Там же.-С. 182.

72 В литературе не раз подчеркивалось плодотворное влияние Шеллинга на русскую культуру. См., например, прекрасную книгу Ю. В. Манна «Русская философская эстетика» (М., 1969). Недавно в цитировавшейся уже нами статье «Философское наследие Шеллинга» (см. примеч. 65) А. В. Гулыга выделил специальный раздел «Шеллинг и Россия», где напомнил, в частности, знаменитые строки Ф. И. Тютчева:

Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик —

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык.

См. также: главу-заключение А. В. Гулыги «Русская звезда» (Гулыга А. В. Шеллинг. – М., 1984.-С. 289–309).

73 Шеллинг Ф. Указ, издание. – Т. 1. – С. 74.

74 Шеллинг Ф. Философия искусства. – М., 1966. – С. 161.

75 Там же.-С. 137.

76 Шеллинг Ф. Собр. сочинений. – Т. 1. – С. 486.

77 Гулыга А. В. Философское наследие Шеллинга. – С. 29.

78 Шеллинг Ф. Собр. сочинений. – Т. 1. – С. 72.

79 См. примечание. 66.

80 Берковский Н.Я. Романтизм в Германии. – Л.: Худ. лит., 1973. – С. 122.

81 См. об этом, в частности: Попов П. С. Состав и генезис «Философии искусства» Шеллинга // Шеллинг Ф. Философия искусства. – С. 5.

82 Кант И. Собр. сочинений. – Т. 3. – С. 129.

83 Шеллинг Ф. Собр. сочинений. – Т. 1. – С. 262, 263.

84 Хулыга А. В. Шеллинг. – С. 289.

85 Гегель. Сочинения. – Т. 3. – С. 365.

86 Кант И. Собр. сочинений. – Т. 3. – С. 160–161.

87 Там же.-С. 161.

88 Шеллинг Ф. Собр. сочинений. – Т. 1. – С. 496; Гулыга А. В. Философское наследие Шеллинга. – С. 35.

89 Асмус В. Ф. Проблема интуиции в философии и математике. – 2-е изд. – М., 1965. -С. 93.

90 Гегель. Сочинения. – М.-Л., 1934. – Т. 7. – С. 15.

91 Гейне Г. Собр. сочинений: В 10-ти т. – М.: Гослитиздат, 1958. – Т. 7. – С. 428.

92 Цит. по кн.: Гулыга А. В. Шеллинг. – С. 306.

93 На русском языке впервые эта работа опубликована в издании: Фейербах Л. История философии. Собр. произведений: В 3-х т. – М., 1967. – Т. 3. – С. 373–389.

94 Фейербах Л. Указ, сочинение. – С. 373, 379.

95 Там же.-С. 389.

96 Там же.-С. 384.

97 Там же. – С. 377.

98 Там же. – С. 379.

99 Там же.-С. 387.

100 Там же. – С. 379.

101 Там же.-С. 381.

102 Там же.-С. 382.

103 Цит. по кн.: Гулыга А. В. Шеллинг. – С. 287.

104 См. примеч. 6.

§ 4

105 Хорошо сказал об этом в одном интервью А. Битов: «Пишущий познает мир в момент, когда пишет. И у меня нет сомнений, я не ошибаюсь, только когда пишу. В жизни – сплошь, в тексте – никогда. Меня иной раз это пугает – откуда такая уверенность, это знание? Не безумие ли? Но она есть, она идет не от меня, она вне меня – значит, она мне даруется» (Огонек. – 1989. – № 38. – С. 11). Это многократно констатируемое художниками и философами (например, Шопенгауэром) ощущение объективности своего творчества, безусловно, связано с сущностью языка именно как «непосредственной действительности мысли».

106 Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика. – М., 1983. – Т. 2. – С. 413.

107 Там же. – С. 337.

108 Там же.-С. 338–339.

109 Там же.-С. 365.

110 Там же. – С. 366.

111 Применительно к Александру Блоку, который в своей поэзии всегда овеществлял лшг, но олицетворял вечность, см. в нашей кн. «Александр Блок. Очерк жизни и творчества».

112 Как известно, такое ощущение времени близко было, в частности, Э. Хемингуэю, что решительным образом отразилось в стиле его произведений.

113 Шлегель Ф. Указ, издание. – Т. 2. – С. 367.

114 Там же.-С. 345.

115 Там же.-С. 373.

116 Там же. – С. 364.

117 Там же. – С. 368.

118 Там же.-С. 371.

119 В. фон Гумбольдт. Язык и философия культуры. – С. 382.

120 Шлегель Ф. Указ, издание. – Т. 2. – С. 367.

121 См.: Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. Труды по языкознанию. – М., 1982. – С. 475–476 и др.

122 Шлегель Ф. Указ, издание. – Т. 2. – С. 367.

§ 5

123 См.: Юм Д. Указ, издание. – Т. 2. – С. 71, 76 и др.

124 См.: Лосев А. Ф. Проблема Рихарда Вагнера в прошлом и настоящем // Вопросы эстетики.-М., 1968.-№ 8.-С. 131.

125 Вагнер Р. Моя жизнь. Мемуары. Письма. Дневники. Обращение к друзьям. – М., 1911.-Т.4.-С. 192.

126 См. об этом: Лосев А. Ф. Указ, сочинение. – С. 140, 137.

127 См.: Вагнер Р. Указ, издание. – Т. 2. – С. 212–214.

128 См.: Лосев А. Ф. История философии как школа мысли // Коммунист. – 1981. – № 11.

129 Вагнер Р. Указ, издание. – Т. 4. – С. 350.

130 См.: Стравинский И. Ф. Статьи и материалы. – М., 1973. – С. 38–39. В конце жизни И. Ф. Стравинский (как и Пьер Булез) все же принял искусство Вагнера.

131 Манн Т. Собр. сочинений: В 10-ти т. – М.: Худ. лит., 1961. – Т. 10. – С. 123.

132 Вагнер Р. Указ, издание. – Т. 4. – С. 313–314.

133 Вагнер Р. Избранные работы. – М.: Искусство, 1978. – С. 492.

134 Вагнер Р. Моя жизнь… – Т. 4. – С. 180.

135 Лосев А. Ф. Проблема Рихарда Вагнера в прошлом и настоящем. – С. 194.

Для краткости мы опускаем здесь мировоззренческий анализ художественных произведений Р. Вагнера. Частично этот анализ представлен в нашей статье «Блок и Вагнер. Концепция человека и эстетическая позиция» (Известия АН СССР. Серия лит. и яз. -1984.-Т. 43.-№ 6).

136 Лосев А. Ф. Исторический смысл эстетического мировоззрения Рихарда Вагнера // Вагнер Р. Избранные работы. – С. 34.

137 Вагнер Р. Моя жизнь… – Т. 4. – С. 173.

138 Там же.

139 Друскин М. С. Зарубежная музыкальная культура второй половины XIX в. – М., 1964. -С. 38.

140 См.: Вагнер Р. Статьи и материалы. – М., 1974. – С. 44–45.

141 Там же. – С. 65.

142 Вагнер Р. Моя жизнь… – Т. 4. – С. 172–173.

143 Гулыга А. В. Шеллинг. – С. 305.

144 Соловьев В. С. Собр. сочинений. – М., 1901–1907. – Т. 2. – С. 36.

145 Гулыга А. В. Шеллинг. – С. 305.

146 Манн Т Указ, издание. – Т. 10. – С. ПО.

147 Там же.-С. 123.

148 См. об этом: Бэлан Дж. Я, Рихард Вагнер… – Бухарест, б. г. – С. 191.

149 Ницше Ф. Вагнерианский вопрос. (Проблема). – К., 1899. – С. 8.

150 Там же. – С. 10.

151 Михайлов А. В. Предисловие к публикации (работы Ф. Ницше «По ту сторону добра и зла») // Вопросы философии. – 1989. – № 5. – С. 116, 117.

152 Цит. по кн.: Лихшанберже А. Философия Ницше. – СПб., 1906. – С. 11.

153 Лосев А. Ф. Проблема Рихарда Вагнера в прошлом и настоящем. – С. 78.

154 См. примеч. 40.

155 Руткевич А.М. Примечания // Сумерки богов. – СПб.-М., 1989. – С. 345.

156 Михайлов А. В. Указ, сочинение. – С. 119.

157 Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. – С. 124.

158 Ницше Ф. Антихристианин // Сумерки богов. – СПб.-М., 1989. – С. 345.

159 Ср.: Нитче. Антихрист ⁄ Пер. Н. Н. Полилова. – СПб., 1907.

160 Ницше Ф. Антихристианин. – С. 68.

161 Цит. по: Михайлов А. В. Указ, сочинение. – С. 120.

162 Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. – С. 142.

163 Там же.

164 А. В. Михайлов справедливо замечает, что для Ницше вопрос о реальности мира не решен. См.: Михайлов А. В. Указ, сочинение. – С. 117.

165 Давыдов Ю. Два понимания нигилизма. (Достоевский и Ницше) // Вопросы литературы. – 1981.-№ 9. – С. 139.

166 Цит. по: Давыдов Ю. Указ, сочинение. – С. 134.

167 Ницше Ф. Антихристианин. – С. 26.

168 Там же. – С. 152.

169 Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. – С. 142.

170 Оруэлл Дж. 1984 // Новый мир. – 1989. – № 2. – С. 151.

171 Там же. – С. 152.

172 Оруэлл Дж. Указ, сочинение // Новый мир. – 1989. – № 4. – С. 123.

173 Нуйкин А. Открытое письмо… // Огонек. – 1989. – № 40. – С. 5.

174 Ницше Ф. Антихристианин. – С. 28.

175 См. примеч. 45.

176 Оруэлл Дж. Указ, сочинение // Новый мир. – 1989. – № 4. – С. 122.

177 См. примеч. 31.

178 См.: Оруэлл Дж. Указ, сочинение // Новый мир. – 1989. – № 3. – С. 150.

179 Там же. – С. 164.

180 Языкознание // Панов М. В. Энциклопедический словарь юного филолога. – М., 1984. -С. 323–324.

181 В. фон Гумбольдт. Язык и философия культуры. – С. 349.

182 Оруэлл Дж. Указ, сочинение // Новый мир. – 1989. – № 4. – С. 122–128.

§ 6

183 См.: Яковлев А. А. Предисловие // Сумерки богов. – С. 16.

184 См. примеч. 22.

185 См. примеч. 168.

186 Писарев Д. И. Исторические эскизы // Писарев Д. И. Избр. статьи. – М.: Правда, 1989. -С. 343.

187 См. примеч. 19.

188 См. примеч. 161.

189 См. примеч. 23.

190 Писарев Д. И. Указ, издание. – С. 440.

191 Эти положения Д. И. Писарев изложил там же. – С. 374–375.

192 Там же. – С. 444–445.

193 Там же. – С. 445, 446.

194 Там же.-С. 433.

195 Рассел Б. Почему я не христианин. – С. 59–60.

196 Ницше Ф. Антихристианин. – С. 93.

197 Рассел Б. Указ, издание. – С. 59.

198 Там же. – С. 56.

199 Там же. – С. 210.

200 Там же.

201 Там же.

202 Там же.-С. 211.

203 Там же.-С. 135–136.

204 Там же. – С. 49.205Лосев А. Ф. Вл. Соловьев. – М., 1983. – С. 77.

206 Рамишвили Г. В. От сравнительной антропологии к сравнительной лингвистике // В. фон Гумбольдт. Язык и философия культуры. – С. 316–317.

207 Там же.-С. 317.

208 См.: Лосев А. Ф. Языковая структура. – М., 1983.

209 Гегель Г. В. Ф. Эстетика. – Т. 2. – С. 18.

210 См.: Хайдеггер М. Основные понятия метафизики // Вопросы философии. – 1989. – № 9. – С. 122 и др.

211 Там же.-С. 159.

212 Эйнштейн А. Собрание научных трудов: В 4-х т. – М., 1967. – Т. 4. – С. 106.

213 Там же.-С. 143.

Ср. у А. Ф. Лосева: «Подлинное научно отработанное понятие не есть какая-то неподвижность, но, наоборот, является законом всех подчиненных ему частностей и методом возникновения из него всех его единичных представителей. Таковы, например, физико-механические понятия, вроде массы, объема, плотности, скорости, ускорения. Именно из таких категорий и строится механика, точная физика и все прочие науки, основанные на механике и физике» (Лосев А. Ф. Языковая структура. – С. 152).

214 Лосев А. Ф. История античной эстетики. Аристотель и поздняя классика. – М., 1975. -С. 39.

215 Степанов ГВ. Язык. Литература. Поэтика. – М.: Наука, 1988. – С. 92.

216 Борее Ю. Б. Художественное обобщение и его языки // Теории, школы, концепции. (Критические анализы). -М., 1986.-С. 27.

217 Они отчасти опубликованы в кн.: Ученые записки Тартуского университета. Труды по знаковым системам. – Тарту, 1971. – Кн. 5.

218 Переписка В. И. Вернадского и П. А. Флоренского // Новый мир. – 1989. – № 2. – С. 200.

219 Вернадский В. И. Труды по всеобщей истории науки. – 2-е изд. – М.: Наука, 1988. -С. 58.

220 Там же. – С. 62.

221 Там же. – С. 54.

222 Степанов Г. В. Указ, издание. – С. 96.

223 Там же. – С. 98.

224 Там же.

225 Будагов Р.А. Писатели о языке и язык писателей. – М., 1984. – С. 18.

226 Там же.

227 Там же.-С. 33.

228 Эйнштейн А. Указ, издание. – Т. 4. – С. 245, 246.

229 Переписка В. И. Вернадского и П. А. Флоренского. – С. 197.

230 Степанов Г. В. Указ, издание. – С. 129.

231 См. примеч. 13.

232 Степанов Г. В. Указ, издание. – С. 136.

233 Борее Ю. Б. Указ, издание. – С. 26.

234 Степанов Г. В. Указ, издание. – С. 151.

235 См.: Теории, школы, концепции. – С. 68.

236 Оруэлл Дж. 1984 // Новый мир. – 1989. – № 2. – С. 152.

237 Панфилов В. 3. Гносеологические аспекты философских проблем языкознания. – М.: Наука, 1982.-С. 7, 8.

238 Ахманова О. С. Словарь лингвистических терминов. – М.: Сов. энциклопедия, 1966. -С. 158.

239 Там же.-С. 160–161.

240 Лосев А. Ф. Аксиоматика знаковой теории языка // Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. – М., 1982.-С. 33.

241 Бондарко А. В. Грамматическая категория и контекст. – Л.: Наука, 1971. – С. 107.

242 Потебня А. А. История русского языка. Лекции, читанные в 1882/3 академ, году в Харьковском университете. (Публикация С.Ф. Самофленко) // Потебнянсып питания.-К., 1981.-С. 133.

243 Там же.-С. 134, 133.

244 Там же.-С. 130.

245 Полностью письмо опубликовано В. Ю. Франчук в кн.: Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. – М., 1985. – Т. 4. – Вып. 1. – С. XVII–XVIII.

246 Виноградов В. В. О художественной прозе. – М.-Л., 1930. – С. 28.

247 Лосев А. Ф. Философия имени. – М., 1927. – С. 8–9.

248 Там же. – С. 30.

249 Там же.-С. 16, 17.

250 Гоготишвили Л. А. Ранний Лосев // Вопросы философии. – 1989. – № 7. – С. 148.

251 Панфилов В. 3. Указ, сочинение. – С. 5.

252 Лосев А. Ф. Языковая структура. – С. 133.

253 Там же. – С. 139.

254 Там же.-С. 169.

255 Шеллинг Ф. В. Философия искусства. – С. 65–66.

256 Лосев А. Ф. Философия имени. – С. 10, 12.

257 Лосев А. Ф. Языковая структура. – С. 135, 138.

258 Там же.-С. 179.

259 Там же.-С. 205.

260 Там же. – С. 148.

261 См.: Кант И. Сочинения: В 6-ти т. – Т. 4 (I). – С. 457.

262 Вопросы философии. – 1989. – № 2. – С. 77.

263 См. примеч. 228.,

Глава II

Поэтическая речь и ее мелодия

В начале предыдущей главы мы дали предварительное определение поэтической речи и далее попытались обосновать его первую часть. Напомним ее. Поэтическая речь – это становление и коммуникативная реализация понимания и пересоздания человеком мира простой видимости на основе рационально-чувственного проникновения в сущность жизни и мироздания…

Понятно, что речь здесь идет о языке в соответствии с тем, как он понимается в диалектике. И поскольку язык признается непосредственной действительностью сознания, то речь одновременно ведется и о человеческом сознании. Поэтическая речь, таким образом, есть определенный тип языка и сознания, специфики которого нам и предстоит коснуться, обосновывая вторую часть определения, а именно то, что важнейшей отличительной характеристикой поэтической речи признается ее смыслообразующая музыкальность. Причем, принцип возможной достаточности контекста этого определения у нас остается в силе, и мы не стремимся к анализу всей литературы, посвященной поэтической речи.

Нам придется предварительно сделать только одно терминологическое объяснение. Тот подход к проблеме человеческого языка, который был изложен выше, принципиально противостоит всякой нормативной схематизации явлений, противостоит он и весьма известному, ставшему для многих лингвистов классическим противопоставлению языка (la langue) и речи (la parole), произведенному Ф. де Соссюром и женевской лингвистической школой (Ш. Балли, А. Сеше). Согласно взгляду названных лингвистов и их многочисленных последователей язык есть система знаков, нормативно определяющая любой отдельный речевой акт, то есть речь.

Механистичность этого противопоставления нам представляется очевидной в той же мере, как и его обусловливающий разрыв связи субъекта и объекта, а также разрыв языка и человеческого сознания. Получается забавная картина, когда некий индивид при необходимости вытаскивает из независимо от него существующего гардероба «языковых средств» то, что отвечает его пристрастиям и характеру, чтобы в следующий момент вновь оказаться в языковом вакууме. Но слова и фразы – это не постоянно меняющиеся мундиры индивидуального сознания, и весь этот гардероб языковых средств – всего лишь фикция расчленяющей и опредмечивающей явления теоретической мысли. Мы уже достаточно говорили об обосновании принципа опредмечивания в философии скептицизма и повторяться не станем. Заметим только, что в русском языке этимологически восходящий к имени (и потому более абстрактный) «язык» и восходящая к действию (и потому более конкретная), но уже ставшая именем «речь» не находятся во взаимной оппозиции, как не находятся во взаимной оппозиции вообще имя и действие, между которыми прежде всего очевидна необходимая для их существования взаимная связь. Терминологическая оппозиция «языка» и «речи», таким образом, равно чужда и диалектике, и духу естественного человеческого языка.

Приведем специальное рассуждение на эту тему из книги А. В. Чичерина «Очерки по истории русского литературного стиля». «Строгое разграничение понятий языка и речи, занимающее значительное место в современной лингвистике, в литературоведении не только нарушило бы устойчивые традиции, идущие от Пушкина до Горького и от В. Гумбольдта до В. В. Виноградова («Наука о языке художественного произведения»), но и было бы делом совершенно бесполезным.

Некоторые литературоведы, поспешившие употреблять слово «речь» вместо слова «язык», оказались в неловком положении: если назвать статью – «Речь Пушкина», это вызовет недоумение, Пушкин никаких речей никогда не произносил, если назвать «Речь Достоевского», все поймут, что это о речи, произнесенной при открытии памятника Пушкину. И литературоведу удобнее пользоваться этими двумя словами, различая их стилистически, а не по Ф. де Соссюру. Кстати, ведь и по-французски невозможно сказать «Le language de Flaubert». Такое выражение имело бы отношение к манере разговаривать, а не к языку литературных произведений.

Лингвисты различают эти понятия в своих целях, литературоведу отказаться от понятия язык Ломоносова или стилистические свойства языка… невозможно и бесцельно. Наша терминология менее наукообразна, но она не лишена традиций, в ней есть своя гибкость и своя точность. Она соответствует духу родного исследователю языка»1.

Заметим однако, что это вынужденное противопоставление литературоведения и лингвистики лишь констатирует современное положение дел в расколотой позитивизмом филологической науке. Восстановление ее целостности обусловлено «восстановлением равновесия между языком и мышлением, нарушенным как в философии, так и в теоретической лингвистике» (Рамишвили)2, что представляется нам безусловной и настоятельной необходимостью.

Потому в нашем определении поэтической речи мы ни в коей мере не следуем антиномии «языка» и «речи», произведенной женевской лингвистической школой, и точные значения этих терминов в настоящей работе строго определяются ее контекстом.

§ 1. О смысле филологического анализа художественной литературы

Если возможность и смысл филологического анализа как такового обусловливаются – как это явствует из предшествующего изложения – диалектической философией языка, то в чем следует видеть смысл конкретного анализа художественной литературы и, в частности, поэзии? Вопрос этот далеко не праздный, так как различное понимание смысла деятельности филолога обусловливает различную методологию его работы. Скажем, знаменитая и оказавшая серьезное влияние на развитие отечественной и зарубежной филологии XX века русская формальная школа обнаруживала эту взаимосвязь смысла и методологии своей деятельности вполне определенно. На первой же странице известной книги В. Б. Шкловского «О теории прозы» (1929) читаем: «Я занимаюсь в теории литературы исследованием внутренних законов его (т. е. слова – С. Б.). Если провести заводскую параллель, то я интересуюсь не положением хлопчатобумажного рынка, не политикой трестов, а только номерами пряж и способами ее ткать. Поэтому вся книга посвящена целиком вопросу об изменении литературных форм»3.

Этот смысл литературоведческого труда основывался на вполне определенном отношении к языку: «Слово – вещь, – утверждал В. Б. Шкловский. – И изменяется слово по своим словесным законам, связанным с физиологией речи и т. д.». Сказано предельно точно: овеществление (опредмечивание) языка и слова ведет к разъединению содержания и формы, созданию методологии анализа литературной формы как таковой. Причем сутью литературы неизбежно признается эта взятая сама по себе форма, и потому постулируется «обычное правило: форма создает для себя содержание». Форма – начало самодовлеющее: «…мы можем наблюдать обычное для искусства явление: определенная форма ищет заполнения по типу заполнения словами звуковых пятен в лирических стихотворениях…»5. «Сказка, новелла, роман, – утверждал Шкловский, – комбинация мотивов; песня – комбинация стилистических мотивов; поэтому сюжет и сюжетность являются такой же формой, как и рифма. В понятии «содержание» при анализе произведения искусства, с точки зрения сюжетности, надобности не встречается». Что же касается мысли, то «мысль в литературном произведении или такой же материал, как произносительная и звуковая сторона морфемы, или же инородное тело»6.

Нельзя не согласиться с В. Б. Шкловским в том, что «каждая мысль, выраженная словами особо, – теряет свой смысл, отрадно понижается, когда берется одна из того сцепления, в котором она находится. Само же сцепление составлено не мыслью <…>, а чем-то другим, и выразить основу этого сцепления непосредственно словами никак нельзя; а можно только посредственно – словами, описывая образы, действия, положения…»7. Но дело в том, что в двадцатые годы у русских формалистов место внежизненной абстракции восходящего к Гегелю «примата содержания над формой» заняла не менее внежизненная абстракция овеществленного слова.

«К чему обязательно осязать перстами? – заметил как-то О. Мандельштам. – А главное, зачем отождествлять слово с вещью, с предметом, который оно обозначает?». Но именно в этом по своим истокам скептическом желании «осязать перстами» и заключен корень древа русского формализма, попавшего в прямую зависимость от набиравшей силу позитивистской лингвистики. Опредмечивание слова («Слово – вещь») привело к разработке методики выявления различных типов комбинаторики статичных композиционных элементов художественных произведений. Вот как писал об этом В. Б. Шкловский, невольно повторяя Ф. де Соссюра, который приводил сравнение с шахматами для иллюстрации своего понимания «системы языка»9: «Действие литературного произведения совершается на определенном поле; шахматным фигурам будут соответствовать типы-маски, амплуа современного театра. Сюжеты соответствуют гамбитам, то есть классическим розыгрышам этой игры, которыми в вариантах пользуются игроки. Задачи и перипетии соответствуют роли ходов противника»10.

Такая опредмеченная рационализация художественного творчества, сведение его на дискретные самодостаточные элементы текста как вещи, намеренное игнорирование личности, мировоззрения и целей автора, то есть решительное отстранение в сторону человека, имеет под собой вполне осознанную и строго позитивистскую основу. В программной работе «Теория «формального метода» (1926) Б. М. Эйхенбаум писал: «новый пафос научного позитивизма, характерный для формалистов: отказ от философских предпосылок, от психологических и эстетических истолкований и т. д.»11. Мы уже видели, что та же концепция преднамеренного отказа от философии легла и в основу филологической концепции В. В. Виноградова, сильно повлиявшей на развитие современной отечественной лингвистики^12.

«Разрыв с философской эстетикой и с идеологическими теориями искусства, – говорил в указанном докладе Б. М. Эйхенбаум, – диктовался самым (самим? – С.Б.) положением вещей, Надо было обратиться к фактам и, отойдя от общих систем и проблем, начать с середины – с того пункта, где нас застает факт искусства. Искусство требовало, чтобы к нему подошли вплотную, а наука – чтобы ее сделали конкретной»13. Но что такое «факт» вне его восприятия и осмысления человеком, то есть вообще вне всякой философии и эстетики? Каким образом возможно разорвать связь человека с этим «фактом»? Разорвать нельзя, но игнорировать эту связь для «вступления в борьбу с символистами, чтобы вырвать из их рук поэтику и, освободив ее от связи с их субъективными эстетическими и философскими теориями, вернуть ее на путь научного исследования фактов»14 оказывается можно.

Нам необходимо отдавать себе ясный отчет в том, что истоки многих современных литературоведческих и лингвистических подходов, всецело замкнутых на «факте» и занимающихся исключительно систематизацией и перераспределением всевозможных схем и подсхем, имеющих дело с «языковым материалом» как статикой, есть выражение позитивистского, в своей основе скептического мировосприятия, принципиально закрывающего для нас познание мира, ибо описание и расчленение самодостаточных и отстраненных от человека фактов познанием не является: в основе этого подхода лежит принцип разрыва связи человека и мира, и о каком же познании реальности может идти речь в сфере, содержащей потенцию солипсизма?

Сциентизм русской формальной школы, как и всякий сциентизм вообще, отодвигая человека в сторону, отстраняется в теории и от этических и даже эстетических оценок. «Система, – говорил Б. М. Эйхенбаум в своей речи о Мандельштаме (1933), – не может быть плохой или хорошей, – если она система. Если говорят о “мастерстве”, это значит, что системы нет, потому что иначе неоткуда явиться этому понятию. “Мастер” – понятие эстетское, т. е. именно свойственное людям, для которых искусство – любование, а не потребность. “Мастер” – понятие типично буржуазное: буржуазия этим словом допускает искусство жить. В культуре социализма слово “мастер” должно вернуться на свое место – к станку, где оно есть простой термин квалификации, и не кокетничать метафорой. Поэты не будут ходить толпами и при социализме. Их будет немного – и давать им квалификацию не придется. Если ученый делает открытие в математике, – его не назовут “мастером математики”. Поэт – изобретатель словесных систем, словесных орудий»15.

Что делать, – «буржуазный» писатель, например М. А. Булгаков, и в самом деле допускал искусство жить, и это безусловно творческий подход к жизни. Да и поэт все же не математик. К счастью, поэт в качестве «изобретателя словесных систем» всего лишь теоретическая фикция Эйхенбаума. Во-первых, потому что фикция сами эти «словесные системы» (как и независимо от человека существующая «система языка» вообще); во-вторых, потому что поэт – не «изобретатель», а, как говорил А. Блок, «по преимуществу человек», который «поставлен в мире для того, чтобы обнажать свою душу перед теми, кто голоден духовно»16. И художественное творчество есть одновременно творчество жизненное.

В приведенном отрывке из речи о Мандельштаме Б. М. Эйхенбаум в качестве синонима «словесных систем» употребил и терминологию поэта – «словесные орудия». Однако статичность «словесных систем» никак не соответствует утверждаемой Мандельштамом процессуальности поэтической речи. «Поэтическая речь, – читаем мы в «Разговоре о Данте», – создает свои орудия на ходу и на ходу же их уничтожает»17.

Вообще, любое сведение движения на статику внежизненно, поскольку сама жизнь дана во времени, то есть процессуальна по своей сути. Единичный факт (вещь, предмет), рассматриваемый в его самодостаточности, неизбежно этим самым вырывается из жизненного контекста. Подчеркнутый эмпиризм русского формализма, чувствовавшего себя движением радикальным и революционным, на деле всего лишь повторял логику старых скептиков, согласно которой «путем опыта мы только узнаем часто происходящее соединение объектов, никогда не будучи в состоянии постигнуть что-либо вроде связи между ними»18. Соединение – механистично, и именно эта механистичность становится методологической характеристикой формализма.

Между тем, механистическое соединение самодостаточных фактов в жизни или литературе не в состоянии отрешиться от всякого контекста вообще, методология формализма не в состоянии преодолеть естественного течения жизни. Просто не учитываемый реальный контекст того или иного факта подменяется контекстом искусственным, контекстом сконструированной теории, отрешившейся от всякого сопереживания и сочувствия как начал принципиально ненаучных. В литературоведении происходит прямая подмена художественного произведения – однобоко-рационалистическим трактатом об этом произведении, который становится самоцелью «науки о литературе». Против такого положения дел еще в 20-е годы протестовал А. В. Чичерин, чье творчество великолепно противостоит литературоведению, отчуждающему читателя от литературы^19.

В этой связи весьма показательна и эволюция одного из вождей русской формальной школы – В. Б. Шкловского. В своей новой книге, названной как и прежде – «О теории прозы» (1962) – ученый пересматривает многие основоположения более, чем полувековой давности и рассматривает их как раз со стороны преодоления абсолютизации формы, выделения самодостаточного литературного факта и вообще всякого механицизма. «Формой мы занимались, – пишет В. Б. Шкловский. – И случайно про форму говорили много ненужного. Как-то я говорил, что искусство состоит из суммы приемов, но тогда – почему сложение, а не умножение, не деление, не просто взаимоотношение». Впрочем, вряд ли, как говорит ученый, это было сказано «наспех для статьи». Сложение – идеальная математическая модель как раз соединения фактов, и иначе сказать в то время он, вероятно, не мог. Важен, однако, новый пафос книги В. В. Шкловского. Хотя форма для него все еще привычно остается вещью, но сама эта вещь уже «не изолирована, не вынута из ряда, из системы и системы систем»22, и вообще – «надо учиться видеть единичное как часть общего; корабельную остановку как часть пути»23.

«Все связано, – говорит В. Б. Шкловский в своей новой книге. – Но надо прежде всего понимать трудности связи. Вот тут и есть возможности выхода на широкий плацдарм». Это признание внутренней связи всех явлений обусловливает и взгляд на язык, выходящий за рамки его имманентной самодостаточности: «Автор настаивает на том, – читаем мы здесь же, – что слово не столько сигнал, сколько рассказ о столкновении отношений, – эти отношения повторяются»25. Последнее делает понятным критику В. Б. Шкловским современного структурализма, ограничивающего филологический анализ рамками текста как чисто пространственного массива «от первого слова до последнего». «Ошибки структуралистов, – утверждает В. Б. Шкловский, – это ошибки людей, которые занимаются грамматикой и не занимаются литературой. Слово может анализироваться только в сцеплении обстоятельств его произнесения. <…> Структуралисты разводят термины и полагают, что создают новую теорию. Говоря иначе, они занимаются упаковкой предмета, а не самим предметом»26.

Словом, В. Б. Шкловский решительно пересматривает и саму цель работы в области теории литературы, как она была им определена в предисловии к работе 1929 года («я интересуюсь <…> только номерами пряжи и способами ее ткать»). Бывший противник А. А. Потебни теперь убежденно заявляет: «Мое мнение: литература явление не только слова, она явление мышления»27. Концепция языка В. Б. Шкловского теперь – во многом через посредство Л. Н. Толстого – смыкается с пониманием языка в трудах В. фон Гумбольдта:

«Слова, – пишет В. Б. Шкловский, – лишь только эхо событий человека и, вырванные из этого контекста, обесцениваются, наступает инфляция слова.

Но каждый человек говорит на своем языке, то есть душу свою облекает в слова, – свои.

Переходя к общему, можно сказать, что подобное явление существует и в отдельной национальной культуре.

Одна национальная культура отличается от другой культуры особенностями своего понятийного строя, тем, как она обращается с миром действительности, делит его, как она его расчленяет и как она обращается и с каждой такой частью, и с единством этих частей»28.

И наконец – замечательное напутствие всякому, кто размышляет о поэтической речи: «Структуру стиха надо решать, как проблему смысла, взятого как целое в движении» (курсив наш – С. К)29.

Так основные постулаты русского формализма 20-х годов были впечатляющим образом преодолены «изнутри». Естественно, что и смысл филологического анализа художественного текста оказался менее всего сводимым к самодельному и самодостаточному «схемостроительству», а «системоверие» сменилось твердой убежденностью в том, что «путь понимания искусства – познание жизни»30.

Все это возвращает филологическую науку к принципу доверия к миру и материалу исследования. Подозрительность скептицизма сменяется осознанием положительных основ окружающей филолога реальности. А вместе с тем и смысл филологической работы не сводится к естественно-научной рационалистической точности, но приобретает характер диалога с художником и читателем, как бы выполняя роль хора в античной трагедии.

Здесь уместно вспомнить глубокое замечание М. М. Бахтина о том, что «научно точная, так сказать, паспортизация текстов и критика текстов – явления более поздние (это целый переворот в гуманитарном мышлении, рождение недоверия). Первоначально вера, требующая только понимания – истолкования»31. Какой же путь – «паспортизация» текстов или понимание и истолкование текстов – должен быть признан верным для развития филологии?

Но ведь каждый из двух упомянутых подходов предполагает и свой собственный предмет исследования. «Паспортизация» имеет дело исключительно с «номерами пряжи и способами ее ткать», о чем говорил молодой Шкловский, понимание текстов предполагает объектом исследования саму жизнь, взятую в обязательной связи с истолкованием этих текстов. В первом случае текст – самодостаточная и вырванная из жизненного контекста вещь, предмет, обладающий безусловными границами «от первого слова до последнего»; во втором случае текст сам по себе контекстуален и обладает лишь относительной самостоятельностью, и его понимание (как и понимание любого отдельного слова) дается всей той сферой жизни, в которой он существует; контекстуален и каждый элемент этого текста, и вся его внутренняя структура; границы текста поэтому не определяются первым и последним его словами, но всей сферой его бытия в сознании воспринимающих его людей, то есть границы текста нисколько не напоминают границы противостоящих друг другу государств, и очертить их с решительностью офицеров генштаба невозможно.

В отличие от «паспортизированного» текста, текст, взятый в его жизненном, то есть реальном контексте, можно было бы назвать произведением. В работе М. М. Бахтина «К методологии гуманитарных наук» (1974) читаем: «Текст – печатный, написанный или устный = записанный – не равняется всему произведению в его целом (или «эстетическому объекту»). В произведение входит и необходимый внетекстовый контекст его. Произведение как бы окутано музыкой интонационно-ценностного контекста, в котором оно понимается и оценивается (конечно, контекст этот меняется по эпохам восприятия, что создает новое звучание произведения)»32. Однако при всем соблазнительном удобстве такого разграничения (кстати, довольно широко вошедшего в научный обиход) в нем заключен какой-то слишком внешний компромисс: наряду с «произведением» признается реальное существование также и «текста», но что он значит, кроме массива слов «от первого до последнего» совершенно неизвестно, как неизвестно и то, как связаны и связаны ли вообще отдельные элементы этого «текста» с находящейся за его пределами реальностью. Сосуществование двух противоположных подходов, имеющих в мировоззренческом плане своим истоком скептицизм и диалектику и воплотившихся в терминах «текст» и «произведение», не может не носить поверхностного характера. Во всяком случае мы в нашем изложении не станем противопоставлять «произведение» – «тексту», рассматривая любой текст (произведение) контекстуально, то есть в соответствии с диалектическим пониманием языка как непосредственной действительности человеческого мышления и сознания.

Вообще, компромисс между скептическим и диалектическим типами мышления весьма непрочен и, строго говоря, неправомерен, что, в частности, выразилось в представлении о диалоге филолога и художника, представленном в филологической концепции М. М. Бахтина.

«Стенограмма гуманитарного мышления, – писал М. М. Бахтин в начале 60-х годов, – это всегда стенограмма диалога особого вида; сложное взаимоотношение текста (предмет изучения и обдумывания) и создаваемого обрамляющего контекста (вопрошающего, возражающего и т. п.), в котором реализуется познанная и оценивающая мысль ученого. Это встреча двух текстов – готового и создаваемого реагирующего текста, следовательно, встреча двух субъектов, двух авторов»33. Все сказанное – очевидно, но каков характер этой встречи двух авторов?

«Текст, – читаем мы ниже, – как субъективное отражение объективного мира, текст – выражение сознания, что-то отражающего. Когда текст становится объектом нашего познания, мы можем говорить об отражении отражения. Понимание текста и есть правильное отражение отражения. Через чужое отражение к отраженному объекту»34. Итак, по Бахтину, функция филолога – достичь объект (то есть жизненную реальность) через его отражение в художественном произведении. И это правильно, но при одном невозможном условии: при том условии, что человек, занимающийся филологией, оказывается абсолютно сведенным к своей профессиональной функции и, будучи филологом, уже автоматически перестает быть человеком, непосредственно так или иначе относящимся к тому же объекту (то есть к той же жизненной реальности), отражение которой мы находим в произведении художника слова. Но ведь любая «познающая и оценивающая мысль ученого» просто невозможна без сопоставления им позиции автора и его собственной позиции по отношению к жизненному объекту, отраженному в художественном произведении. Совпадение или несовпадение этих позиций зависит от степени приближения художника и ученого к единственной и единой абсолютной истине, психологическая возможность которой дана сознанием сущностного единства всех людей, того самого «общечеловеческого начала», которое и создает основу понимания людьми друг друга, а следовательно, и понимания ученым (и вообще читателем) художественного текста.

М. М. Бахтин вроде бы и не сводит процесс восприятия художественного произведения к двум субъектам, но постулирует для его автора еще «какую-то высшую инстанцию ответного понимания, которая может отодвигаться в разных направлениях. Каждый диалог, – говорит ученый, – происходит как бы на фоне ответного понимания незримо присутствующего третьего, стоящего над всеми участниками диалога (партнерами)»35. Однако у Бахтина «третий» не является ни своеобразной персонификацией абсолютной истины, ни персонификацией общечеловеческого начала. Присутствие «третьего» – «вытекает из природы слова, которое всегда хочет быть услышанным, всегда ищет ответного понимания и не останавливается на ближайшем понимании, а пробивается все дальше и дальше (неограниченно)»36.

Таким образом, М. М. Бахтин в этом важнейшем пункте обходит познавательную функцию языка, все сводя к чистой коммуникативности. Спору нет, слово должно быть услышанным. Но так же ясно, что слово должно быть правдивым и должно быть нравственным. Между тем, М. М. Бахтин так продолжает свою мысль: «Для слова (а следовательно, для человека) нет ничего страшнее безответности. Даже заведомо ложное слово не бывает абсолютно ложным и всегда предполагает инстанцию, которая поймет и оправдает, хотя бы в форме: «всякий на моем месте, солгал бы также»37. Язык хотя и не лишается у М. М. Бахтина своей познавательной и своей нравственной характеристик (о чем есть специальная оговорка)38, но вся эта сфера находится на периферии эстетики Бахтина, всецело занятой диалогической (коммуникативной) природой словесного творчества.

Собственно говоря, М. М. Бахтин в своих работах продолжил, развил и даже абсолютизировал романтическое учение об иронии, основанное на констатации того, что, как писал Ф. Шлегель, «даже когда мы наедине с собой или думаем, что мы наедине, мы все же неизменно мыслим как бы вдвоем и обнаруживаем это в своем мышлении и должны признать наше сокровенное глубочайшее бытие по существу своему драматическим»39. Согласно Ф. Шлегелю, «ирония означает именно удивление мыслящего духа самому себе». Беря в пример Платона, немецкий философ утверждает, что «если убрать все надписи и имена лиц, все обращения и ответные речи, вообще все диалогическое облачение и выделить только внутреннюю нить мыслей в их связи и движении, то целое осталось бы все же разговором, где каждый ответ вызывает новый вопрос и находится в живом движении, в меняющемся потоке речи или, скорее, мысли и ответной мысли. Во всяком случае, – заключает Ф. Шлегель, – эта внутренняя форма разговора существенна и вполне соответствует живому мышлению и его изложению, в высшей степени естественна для него, хотя она и не применима и не безусловно необходима повсюду в равной мере; и в этом смысле и связанная непрерывная речь одного человека может походить на разговор или принимать форму и характер разговора»40.

Для Бахтина – «слово хочет быть услышанным, понятым, отвеченным и снова отвечать на ответ, и так ad infinitum^41. Оно вступает в диалог, который не имеет смыслового конца (но для того или иного участника может быть физически оборван)»42. И еще: «В любой момент развития диалога, – пишет Бахтин, – существуют огромные, неограниченные массы забытых смыслов, но в определенные моменты дальнейшего развития диалога, по ходу его они снова вспомнятся и оживут в обновленном (в новом контексте) виде. Нет ничего абсолютно мертвого: у каждого смысла свой праздник возрождения»43.

При всей очевидности генетической связи концепции диалога у М. М. Бахтина с диалектической природой романтической иронии, не менее очевидна и существенная между ними разница! Ф. Шлегель говорит о характере человеческого мышления, М. М. Бахтин – об отвлеченных от человека слове и смысле. Хотя «смысл, – говорит Бахтин, – персоналистичен: в нем всегда есть вопрос, обращение и предвосхищение ответа, в нем всегда двое (как диалогический минимум). Это персонализм не психологический, но смысловой». Но что есть смысловой персонализм при всем том, что диалог «не имеет смыслового конца (но для того или иного участника может быть физически оборван)»? Очевидно, что если смысл у Бахтина и персоналистичен, то сама эта «персона», то есть реальная человеческая личность, оказывается лишь необходимым условием для существования диалога. Слово, смысл и диалог, таким образом, гипостазируются и теряют свою связь с реальными участниками этого диалога, человек отодвигается в сторону, мелькает концепция «науки для науки». И все это происходит при том неприятии Бахтиным формализма, который он критиковал еще в 1924 году, и при том его неприятии структурализма, который он справедливо критиковал именно за деперсонализацию и панлогизм в 70-е годы^46. Здесь все дело в том, что у Бахтина деперсонализация совершается не на уровне текста, ограниченного его первым и последним словами, а на более абстрактном уровне, на уровне диалога, пронизывающего, как считает ученый, всю нашу жизнь. В какой мере концепция М. М. Бахтина справедлива?

В своем понимании сущности словесного творчества ученый исходил из концепции человека, согласно которой мое Я равновелико миру или даже объемлет его. «Интуитивно убедителен, во всяком случае понятен солипсизм, помещающий весь мир в мое сознание, – писал М. М. Бахтин в 20-е годы, – но совершенно интуитивно непонятным было бы помещать весь мир и меня самого в сознание другого человека, который столь очевидно является лишь ничтожной частью большого мира»47. Это и есть исходная точка всей теории Бахтина.

Дальше происходит следующее. Поскольку «свое сознание я переживаю как бы объемлющим мир, охватывающим его, а не вмещенным в него»48, я ничего не могу знать о себе как одном из людей, как части природы; «эта внутренняя активность моя внеприродна и внемирна, у меня всегда есть <…> как бы лазейка, по которой я спасаю себя от сплошной природной данности. Другой (нрзб.) интимно связан с миром, я – с моей внутренней внемирной активностью»49. Таким образом, с одной стороны весь мир заключен и моем сознании, с другой – он все же существует объективно, но я спасаю» себя от него и, следовательно, остаюсь к нему внутренне непричастным. Мое соединение с «большим миром» происходит через другого, ибо только через другого (других) я в состоянии увидеть себя со стороны, как часть природы и человеческого общества. Но поскольку именно так я воспринимаю себя в повседневной реальности, то это мое бытие обусловлено общением с другими людьми. Поэтому для М. М. Бахтина «быть – значит общаться», «быть – значит быть для другого и через него – для себя», поэтому «у чело века нет внутренней суверенной территории, он весь и всегда на границе, смотря внутрь себя, он смотрит в глаза другому или глазами другого»50. Но если это так, то сознание человека и, естественно, его язык по своей сути диалогичны, не говоря уже о диалогичности художественного произведения.

Диалог вообще первичен как живой закон существования мира, так что и диалектика – всего лишь «абстрактный продукт диалога»51.

Как видим, принципы филологического анализа текста базируются у М. М. Бахтина на вполне определенной антропологической концепции, что и определяет стройность и последовательность его конкретных литературоведческих работ. Однако сама эта антропологическая концепция представляется нам попыткой осуществления синтеза эмпиризма и диалектики. Между тем, такой синтез принципиально невозможен: ведь принцип тождества противоположностей и есть сама диалектика; применение же диалектического принципа к гносеологической антиномии эмпиризм – диалектика есть лишь размывание диалектики, то есть того же основания, на котором осуществляется попытка связать указанные гносеологические оппозиции. И попытка эта оборачивается простой эклектикой.

В самом деле, если «интуитивно убедительно» то, что весь мир помещен в мое сознание, то что может дать уверенность в существовании другого сознания и вообще всего внешнего мира? Но М. М. Бахтин убежден, что другое сознание и «большой мир» существуют. Несомненно, что это убеждение также основано на «интуитивной убедительности» (даже не оговариваемой в силу ее очевидности). Вместе с тем, чувство очевидности, постулирующее существование «большого мира», противоречит взгляду на то, что он весь, во всем его объеме, пространстве и времени, помещен в моем сознании, то есть противоречит «интуитивной убедительности» солипсизма; здесь можно говорить лишь о том, что он едино сущностей моему я. Но в таком случае нет необходимости искать «лазейку, по которой я спасаю себя от сплошной природной данности»: смысл моей свободы – не в оппозиции «большому миру», а в верности собственной моей природной сущности, которая есть одновременно и сущностью бытия вообще. Именно в этой сфере заключено мое единство с миром и людьми, именно здесь истоки общечеловеческого начала, данного каждому конкретному человеку.

Диалог, о котором справедливо говорит М. М. Бахтин, есть, таким образом, не противостояние человека другим людям и мирозданию, а реализации диалектики общего и единичного в динамике жизни. «Смотря внутрь себя», я не только «смотрю в глаза другому», но и вижу в этих «глазах другого» момент моего с ним тождества, на чем и основана возможность понимания этого другого, самого себя и «большого мира» вообще. Потому понимание художественного» произведения есть понимание творческой субстанции его автора и есть сотворчество, то есть погружение в ту сферу моей личности, где проявляется мое внутреннее родство и с автором, и с воплощенным в его творчестве миром. Диалог как мое противостояние автору преодолевается моим ощущением единства с ним на уровне общечеловеческого начала, и уровень этот задается степенью искренности и художественного совершенства, воплощенных в произведении, с одной стороны, и способностью понимания как сотворчества с другой. Самораскрытие как необходимое условие творчества автора обусловливает самораскрытие как необходимое условие сотворчества читателя. И в этом взаимном и глубоком человеческом контакте утверждается общечеловеческое и вполне объективное начало, в котором реализуются одновременно познание и переживание нашего бытия.

Словом, диалог, реально данный нам в нашем сознании (Ф. Шлегель), диалог, реально существующий во взаимосвязи людей (М. М. Бахтин), ни в коей мере не отменяет определяющей этот диалог сферы сущности единства человека с другими людьми и миром в той же мере, как наличие отдельных вещей не отменяет целостности мироздания, и в той же мере, как вообще наличие всяких противоположностей не отменяет их сущностного единства. И это нам нужно в полной мере учесть, размышляя о смысле филологического анализа поэтической речи.

Не самодельная классификация тех или иных элементов текста или текстов как отдельных элементов литературы и даже не классификация отстраненных от автора и филолога «речевых жанров» составляют смысл и значение «науки о литературе». Смысл филологического анализа художественного текста – в активном сотворчестве художника и ученого, в полноценном диалоге между ними, когда преодолевается их внешнее взаимопротивостояние («парящий за облаками поэт» – «твердо стоящий на земле исследователь»), и открывается сфера глубокого и искреннего их единения в познании и преображении мира на основе его объективной ценностной характеристики, соединяющей воедино истину, добро и красоту.

В силу общечеловеческой (нравственно-эстетической) природы языка объектом литературоведения не может быть художественный текст как взятая в отвлечении от человека и ценностной характеристики мира самодостаточная «словесная структура» (В. В. Виноградов)52, как отвлеченная от его автора вещь, «предмет»: природа языка противится любой операции обесчеловечивания; объектом литературоведения может быть только сама жизнь, переживаемая и осмысляемая филологом в его полноценном диалоге с художником, до общечеловеческих основ своего Я, воплощенном в искусстве слова. Не менторская указка и не бухгалтерский учет, а подлинное сотворчество филолога и художника, расширяющее и углубляющее сферу воздействия литературы, дает основание объективности филологической работы. Ибо объективность и истина даны не в невозможном и фантастическом отвлечении человека от самого себя, а в преодолении им субъективно-внешних и случайных сторон собственной личности, когда реализуется его духовное самостояние, а следовательно, и понимание им других людей, жизни и всего мира.

§ 2. О понимании поэзии и объективности филологического анализа стихотворной речи

Итак, как верно заметил М. М. Бахтин, подозрительность предполагает «паспортизацию» текстов, доверие – понимание текстов. Сама же «эра подозрения», которую мы пережили и которая в большой степени переживается нами и сегодня, обязательно характеризуется положением об относительности и, следовательно, принципиальной необязательности нравственного бытия человека. Последнее обусловило стремление ряда мыслителей и их последователей разыскивать «за масками моральных ценностей и социальных источников волю к власти, экономический интерес или бессознательное влечение» (Руткевич)53. Но мы уже достаточно говорили о псевдопознании в сфере скептического мировоззрения и неестественной жестокости сформированных этим мировоззрением принципов социальных отношений.

Дело однако заключается в том, что любой вопрос, связанный с проблемой объективности нашего познания текста предопределен этой общегносеологической проблематикой. «Исследование текстов, их взаимосвязей и взаимодействий, а также реализованных в них механизмов смыслообразования, – пишет С. А. Васильев, – сталкивается с рядом трудностей, причины которых кроются, видимо, в наиболее глубоком и фундаментальном противоречии разума, порождаемого самим способом бытия человека в мире^54. Противоречие это, по мысли философа, заключено в одновременном признании человеком «нечеловеческого» основания мира и невозможности выделить это «нечеловеческое» в чистом виде. Самым сжатым образом это противоречие формулируется следующим образом: «Разум, поскольку он осознает ограниченность человека противостоящей ему мощью внешнего мира, не может не искать внечеловеческих оснований этой мощи, но то, что он в итоге находит, всякий раз оказывается человеческим «нечеловеческим» <…>. Мы полагаем, – заключает С. А. Васильев, – что данное противоречие неразрешимо, и потому его следует признать антиномией»55.

Безо всякого сомнения следует согласиться с С. А. Васильевым в том, что здесь мы сталкиваемся с фундаментальной проблемой, без разрешения которой нечего и надеяться на серьезное исследование «механизмов смыслообразования» в текстах. (Этим соображением обусловлено, в частности, и существование первой главы настоящей работы.) В то же время нетрудно увидеть, что указанная философом антиномия базируется на признании абсолютного противостояния человека и мира. «Ограниченность человека», о которой здесь идет речь, есть его предметная ограниченность, не допускающая сущностного единства человека и мира, что, как мы видели, в полной мере свойственно скептической философии. Она-то и приводит к мертвой точке: неразрешимости фундаментального противоречия разума. Разумеется, преодоление указанной антиномии разума принципиально возможно, если принять предлагаемую С. А. Васильевым концепцию «синтеза смысла на основе деятельности воображения»56; воображение как полноценный участник процесса человеческого познания раздвигает сферу деятельности разума и тем самым снимает все его антиномии. Однако здесь необходимо выяснить взаимоотношение разума и воображения как таковых и определить тот «общий корень», из которого они произрастают, а также констатировать тот факт, что именно этот «корень» и имеет самое существенное отношение к процессу человеческого познания. Иными словами, поставленный С. А. Васильевым вопрос о «синтезе смысла» закономерно возвращает нас к концепции человека, то есть к наиболее фундаментальной проблеме, краткий очерк решения которой в философии скептицизма и в диалектике и был представлен в первой главе нашей работы. Причем выяснилось, что плодотворное познание не может основываться на безусловной опредмеченности человека и на самодостаточной опредмеченности явлений вообще и что сущностная связь человека и мира есть не досужая выдумка кабинетного философа, а самая что ни на есть жизненная реальность. И если это так, то «нечеловеческое», то есть мир, сущностно с человеком не связанный, – всего лишь фикция, произведенная определившей «эру подозрения» философией скептицизма.

Таким образом, познание истины не может и не должно рассекать познающего на исследователя или художника и «просто человека», которого следовало бы каким-то немыслимым образом отодвинуть в сторону во имя объективности его работы. Напротив, объективность – в том числе и объективность понимания художественного текста – дается через самораскрытие личности в процессе познания. И здесь мы неизбежно касаемся круга проблем, очерченных «наукой о понимании», то есть философской герменевтикой. Однако каково отношение понимания текста к познанию истины?

Разбирая взгляды Шлейермахера на понимание, А. И. Ракитов, в частности, делает вывод, что для немецкого мыслителя понимание как объект герменевтического исследования есть элемент или подпроцесс процесса познания, и этим регулируются отношения между герменевтикой и диалектикой»57. Исследователь в этом своем выводе отталкивается от следующего «наиболее концентрированного» изложения Шлейермахером своих взглядов:

«1. Речь является посредником для общественного характера мышления, и отсюда объясняется взаимная принадлежность риторики и герменевтики и их общее отношение к диалектике.

2. Речь также является посредником мышления для индивида. Мышление изготавливается посредством внутренней речи, и постольку речь сама есть лишь ставшая мысль. Но там, где мыслящий находит необходимым зафиксировать мысль для самого себя, там возникает также искусство речи, преобразование первоначального, и поэтому также становится необходимым истолкование.

3. Взаимопринадлежность состоит в том, что каждый акт понимания есть обратная сторона акта речи; благодаря этому должно осознаваться то, какая мысль лежала в основе речи.

4. Зависимость заключается в том, что любое становление знания зависит от обоих»58.

А. И. Ракитов пишет: «Из приведенной выдержки со всей определенностью следует, что для Шлейермахера: 1. Понимание есть социально значимый процесс; понимание интеллектуальных процессов или мышления индивида и самопонимание возможно и необходимо для установления взаимопонимания в рамках социума…» – Все это само по себе бесспорно: общество не может существовать без того, чтобы его члены вовсе друг друга не понимали, именно об этом – миф о Вавилонской башне. Но от внимания комментатора ускользнула наиболее важная мысль Шлейермахера об общественном характере мышления, которое может быть возможно лишь при одном условии, при наличии общечеловеческого в каждом отдельном человеке, ведь мышление – одновременно интимно-индивидуально и обладает «общественным характером». Исследователь, между тем, пишет далее: «2. Понимание реализуется в мыслительной деятельности и ее продуктах…» – Разумеется, но почему только в мыслительной? Шлейермахер ведь говорит об «искусстве речи», не замыкая тем самым речь в сферу чистого рационализма. Хотя можно ведь говорить и о художественном мышлении, и в том случае, если бы «мыслительная деятельность» не сводилась А. И. Ракитовым к голому рационализму, этот пункт комментария следовало бы считать справедливым. Далее: «3. Мыслительная деятельность осуществляется лишь через язык и речь, существует лишь в них и через них…» – Вероятно, здесь следует признать, что у Шлейермахера сказано определенней: «речь есть лишь ставшая мысль». Кроме того у немецкого мыслителя отсутствует разграничение «языка» и «речи», которое привносит в свой комментарий современный исследователь. Нюанс существенен: позитивистское разграничение «языка» и «речи» должно обусловить их трактовку как формы выражения мысли. И в самом деле: «4. Язык и речь, – комментирует исследователь Шлейермахера, – суть формы выражения мысли и понятия как продукта мыслительной деятельности…» – Вот этого у немецкого мыслителя нет и быть не может. В самом деле, само возникновение герменевтики как специального знания основывается на диалектической трактовке языка как непосредственной действительности мысли и сознания («речь есть лишь ставшая мысль»). Причем, как видно из сказанного Шлейермахером, мышление порождается («изготавливается») внутренней речью человека, но когда мысль необходимо зафиксировать, возникает «искусство речи», то есть риторика, которая преобразует первоначальную внутреннюю речь и мысль. Важно между тем, что в итоге мы получаем не совершенно другую мысль, но преобразованную первоначальную мысль и внутреннюю речь. Заметим, во-первых, что только фиксированная мысль составляет любой текст, и во-вторых, что сам процесс фиксации мысли или искусства речи («риторики») есть не что иное как интенсивное сопряжение в языке личностного с общенациональным и всечеловеческим. Фиксация мысли и возникновение речи в тексте, таким образом, есть реализация общего в единичном (личности) и единичного в общем (нации, человечестве). И если «риторика» есть искусство речи, есть авторский стиль, то герменевтика есть искусство понимания речи и авторского стиля. Причем сам этот авторский стиль – в силу общечеловеческого начала в личности и языке его создателя – предполагает понимание ого сущности другими людьми, а искусство понимания (герменевтика) – в силу того же общечеловеческого начала в личности и языке читателя или слушателя высказанной фиксированной мысли – предполагает собственное активное проникновение в этот авторский стиль и реализованную в нем личность говорящего или пишущего, то есть предполагает дивинацию как творчество. Таким образом, становление знания зависит одновременно от искусства речи и искусства понимания этой речи. Любая высказанная и воспринятая мысль и любой текст, таким образом, необходимо обусловливают духовное сближение людей, что и составляет основу общенациональной и общечеловеческой культуры. Конечно, мысль может быть верной или ошибочной, текст – правдивым или ложным, и все это необходимо скажется в языке и стиле (см. § 4 первой главы этой работы), но само существование фиксированной мысли и текста, рассчитанных на их восприятие, если условие самосознания человека и его познания других людей, а следовательно, (поскольку человек единосущен миру) и условие познания мира. Иными словами, герменевтика есть необходимое условие истинного познания. Разумеется, о языке и речи как «форме выражения мысли и понятия» в этом контексте говорить не приходится. Крен комментария А. И. Ракитова в сторону позитивистской лингвистики («язык и речь») и гегелевского идеализма (язык как «форма выражения мысли и понятия») характеризует исследователя как нашего современника, органично впитавшего в себя традиции философствующего языкознания XX столетия, но прямого отношения к основателю герменевтики нового времени все же не имеет.

И наконец последний пункт комментария взглядов Шлейермахера, с которого мы и начали наш диалог с А. И. Ракитовым: «5. Понимание как объект герменевтического исследования есть элемент или подпроцесс процесса познания, и этим регулируются отношения между герменевтикой и диалектикой»59. Но у Шлейермахера речь идет об «общем отношении» риторики и герменевтики к диалектике, а вовсе не о каком-то «подпроцессе процесса познания». Здесь опять сказался стереотип теоретической лингвистики, обнаруживающей различные «подъязыки» языков. Налицо некая геометрическая фигура, сводящая и этот «подпроцесс процесса» к двухэтажной статике. Между тем, у Шлейермахера прежде всего налицо единство риторики и герменевтики по отношению к диалектике, и это понятно, поскольку без искусства речи нет искусства понимания, и наоборот. Что же касается диалектики, то она как принцип мышления обусловливает и буквально пронизывает всю герменевтическую теорию Шлейермахера, а как теория познания обусловливается все той же герменевтикой. Эта взаимосвязь герменевтики и диалектики есть теоретическое отражение взаимосвязи понимания и познания, которые не находятся ни в оппозиции друг к другу, ни в какой-либо механической субординации, а являются, по сути, обозначением единого процесса познания истины, но коррекцией либо на антропологическую сторону конкретного знания (герменевтика), либо на обобщенные принципы знания как такового и на целостную картину мира (диалектика). Так, понимание текста и его автора есть в то же время также и познание воплощенной в этом тексте живой реальности.

Однако можно ли понять текст адекватно намерениям его автора? Излагая универсальную герменевтику Шлейермахера X.-Г. Гадамер пишет, что, согласно взглядам немецкого мыслителе «конечным основанием всякого понимания всегда должен быть дивинационный акт конгениальности, возможность которого основывается на изначальной связи всех индивидуальностей». И далее: «Шлейермахер на самом деле предполагает, что всякая индивидуальность – манифестация всей жизни, и потому «каждый носит в себе некий минимум каждого, а дивинация в соответствии с этим получает импульс от сравнения с самим собой». Он может поэтому заявить, что индивидуальность автора надо постигать

непосредственно, «как бы превращая себя в другого». Когда Шлейермахер таким образом фокусирует понимание на проблеме индивидуальности, задача герменевтики предстает перед ним как задача универсальная. Ибо оба полюса – и чуждость, и близость – даются вместе с относительным различием всякой индивидуальности. «Метод» понимания должен держать в поле зрения как общее (путем сравнения), так и своеобразное (путем догадки); это значит, он должен быть как компаративным, так и дивинационным. С обеих точек зрения он остается «искусством», ведь его нельзя свести к механическому применению правил. Дивинация ничем не заменима»60.

Здесь следует прямо сказать, что такое решение вопроса о понимании устной ли, письменной ли речи нам представляется вполне убедительным. В самом деле, если исходить из принципа связи всех элементов мира (диалектика), а не их внешнего и механического соединения (скептицизм) – а мы исходим именно из принципа связи, – то для нас так же, как и для Шлейермахера, очевидно, что «каждый носит в себе некий минимум каждого». А раз так, то и понимание другого есть в большой степени понимание самого себя, и наоборот. И конечно, когда речь заходит о том, что читатель может понять произведение лучше, чем его автор, из этого следует только то, что процесс восприятия отличается от процесса создания большей степенью аналитичности, хотя и это читательское восприятие не сводится и не может сводиться к чистому рассудочному анализу. Филологический анализ художественного текста не должен отрываться от его эмоционального переживания, и во всяком случае должен учитывать это переживание как критерий верности самого анализа. Филологический субъективизм рождается именно тогда, когда умозрительное «схемостроительство» признается истиннее непосредственного переживания произведения словесного творчества, хотя именно филология и призвана скорректировать то эмоциональное читательское восприятие, которое может быть основано и на неверном понимании текста, то есть на недоразумении. Функция филологии, таким образом, по сути смыкается с задачами герменевтики, поскольку, как говорил Шлейермахер, герменевтика – это прежде всего «искусство избегать недоразумения»61.

Для немецкого мыслителя, таким образом, любой продуктивный диалог, в том числе и диалог автора художественного произведения и его читателя должен быть герменевтически обусловлен, что и является необходимым условием познания смысла этого произведения. У Шлейермахера сам смысл текста принципиально не существует где-то в стороне от личности его автора и личности его читателя, но может существовать лишь в сфере того общего, надындивидуального в личности, которое и обусловливает возможность подлинной связи и взаимного понимания между людьми.

Иначе дело обстоит у Гадамера. Создатель «Истины и метода» убеждает, что «стремясь понять какой-либо текст, мы переносимся вовсе не в душевное состояние автора, но если уж вообще говорить о перенесении, в ту перспективу, в рамках которой другой (то есть автор) пришел бы к своему мнению». Это относится, как считает Гадамер, и к устному, и в еще большей мере к письменному тексту: «мы движемся в таком измерении осмысленного, которое само по себе понятно и потому никак не мотивирует обращение к субъективности другого. Задача герменевтики и состоит в том, чтобы объяснить это чудо понимания, которое есть не какое-то загадочное общение душ, но причастность к общему смыслу»62. Нетрудно заметить, что герменевтическая концепция Гадамера противостоит романтической герменевтике (Шлейермахер) прежде всего тем, что в ней живая человеческая личность (и автора, и читателя) решительно отодвигается в сторону, и взамен ее гипостазируется некий «общий смысл». Естественно, что и человек вообще сводится к его «субъективности», т. е. к самодостаточной и противопоставленной миру единичности. Вернее, именно это представление о человеке как противопоставленной всему миру субъективности и обусловило переориентацию герменевтики в сторону понимания некоего не связанного ни с реальным автором текста, ни с его реальным читателем «общего смысла» или «истины». «Поскольку речь идет теперь не об индивидуальности и ее мнениях, но о фактической истине, – пишет Гадамер, – постольку и текст предстает не как простое жизненное проявление, но воспринимается всерьез в его притязании на истину»63.

Таким образом, для понимания истины необходимо преодолеть «человеческое, слишком человеческое». Это направление мысли мы уже подробно разбирали выше, в связи с философией скептицизма и гегелевским идеализмом. Естественно поэтому, что и язык, по Гадамеру, «вариативен, поскольку представляет человеку различные возможности для высказывания одного и того же»64, а речь (Sprechen) сама причастна к чистой идеальности смысла, возвещающего в ней о себе. В письменности, – убеждает современный философ, – этот смысл сказанного в устной речи (das Gesprachenen) существует в чистом виде и для себя; освобожденный от всех эмоциональных моментов выражения и сообщения. Текст хочет быть понятым не как жизненное проявление (Lebensansdruck), но в том, что он говорит. Письменность есть абстрактная идеальность! языка»65. Итак – Гегель, возрожденный гадамеровской герменевтикой. Мы не станем повторяться и вновь дискутировать по поводу реальности «идеи» или «понятия», а в данном случае «смысла», существующего «в чистом виде и для себя». Заметим лишь, что, по Гадамеру, в тексте важнее всего лишенное всяких эмоций «то, что он говорит».

Однако то, что говорит текст невозможно понять вне того, как это сказано, и это касается не только поэтической речи, где единство «плана содержания» и «плана выражения» особенно явно^66, но, как мы говорили в предыдущей главе, касается это и вообще языка как такового. Потому понимание текста не сводится к вышелушиванию из него некоего очищенного от эмоций и для себя существующего «понятия» или (что у Гадамера идентично «понятию») – «смысла». Смысл того или иного текста воспринимается не только рассудком, но и чувством. То, что говорится, и то, как говорится, одновременно аппелируют к рассудку и чувству читателя, или, точнее, – текст в его идейно-стилистическом единстве воспринимается человеком в его рационально-чувственном единстве, и даже в единстве его сознания и подсознания.

Потому сплошь и рядом наше непосредственное понимание художественного произведения может быть и глубже, и истиннее целого литературоведческого исследования этому произведению посвященного, особенно если последнее ставит своей целью выявить лишенную всякой эмоциональности «идею» или «композицию», или, наконец, описать «языковые средства» этого произведения. Мы можем понимать только одновременно умом и сердцем. И наш отклик на прекрасное стихотворение – это то движение души, когда мы ощущаем это стихотворение выражением своего сокровенного мира, ощущаем самих себя как бы автором любимых строк. Произошло понимание как самораскрытие до уровня надындивидуального, до уровня тождества читателя и поэта, а вместе с тем, тождества человека и всего мира. Словом, нашему непосредственному пониманию художественной литературы прежде всего свойственна дивинация.

И здесь не может идти речь о том, что каждый понимает одно и то же произведение словесного творчества абсолютно по-разному. Признание того, что одно и то же произведение можно понимать совершенно по-разному возвращает нас к концепции человека как замкнутой в себе имманентной самодостаточности, не связанной, а лишь внешне соприкасающейся с другими людьми и миром. Но тогда никакое понимание чего бы то ни было принципиально невозможно. В самом общем смысле понимание есть переживание человеком своего сокровенного единства с другими людьми и всем миром.

Но ведь нельзя думать и так, что все люди одно и то же произведение словесного творчества понимают абсолютно одинаково. Такой взгляд нивелировал бы человеческую личность, превратил бы живого человека в нечто роботоподобное и даже был бы не просто неверен, но и социально опасен. Все дело в том, что любой факт жизни (как и любое слово в языке) – контекстуален. Наша встреча со стихотворением, о котором идет речь, есть факт нашей жизни, вписывающийся в контекст всего пережитого и переживаемого нами, и этот факт нашей жизни не может быть нами понят вне всего нашего жизненного контекста, как и вне нашего мировоззрения и врожденных или сложившихся особенностей нашего восприятия.

Таким образом, неверно говорить об абсолютно едином для всех понимании стихотворения точно так же, как неверно говорить и об абсолютно разном его понимании каждым отдельным человеком. Но из этого следует лишь то, что сама абсолютность в наших рассуждениях – величина неприемлемая: она есть указание предела развития, исчерпанности смысла произведения, остановки жизни. А ведь сам смысл нашего стихотворения не внечеловечен (как считал Гадамер), и само стихотворение – не какой-нибудь куб, в углу которого скрывается его смысл. Смысл стихотворения личностен; он дан автором и воспринят читателем. Причем и автор, и читатель оказываются далеко не наедине: между ними и в них – язык, сам по себе соединяющий индивидуальное с общенациональным и через него со всечеловеческим, и все это – на волне динамически развивающейся жизни. Смысл стихотворения личностен, но сама личность человека неповторимо-всемирна, потому и определенность смысла стихотворения подвержена бесконечному развитию, нисколько не теряя этой своей определенности.

Наше непосредственное – гипотетически-дивинативное понимание стихотворения обращает нас к основанию личности его автора и к глубинным пластам собственной личности, и это проникновение в сущность текста есть одновременно и наше познание взаимосвязи человека и мира в том его измерении и в том его аспекте, который представлен этим художественным произведением. Однако степень этого проникновения может быть разной, и во всяком случае – поскольку процесс понимания несводим к статике абсолюта – всегда есть возможность понять что-либо глубже и в иных ассоциативных связях. Филологический анализ поэтической речи и призван обнаружить некую характерную определенность смысла того или иного произведения, или путь его герменевтически обоснованного прочтения, которым вдумчивый читатель может воспользоваться. Конечные выводы будут, разумеется, за ним. Но чем тоньше искусство анализа и чем глубже этот анализ соотнесен с непосредственным чувством, которое рождает произведение искусства у филолога, тем глубже его сотворчество одновременно с художником и читателем и тем шире, благодаря его работе, становится сфера воздействия искусства, преображающая нашу повседневность на основе высших человеческих ценностей.

Гадамер считал, что понимание текста ведет к пониманию истины, минуя всякую «субъективность» автора этого текста. Но ведь если и можно как-то условно вывести из поля зрения личность автора текста, то уж никак нельзя не учесть личность того, кто этот текст читает и интерпретирует. Признав за человеком статус замкнутого в себе и противопоставленного всему миру субъекта, мы и любую интерпретацию текста должны признать абсолютно субъективной и необязательной, речь же об объективной истине в этом контексте вестись и вовсе не может. Между тем, анализ текста производится как раз во имя истины, иначе он просто бессмыслен. Объективность филологического анализа, следовательно, предполагает своей основой не гадамерову, а именно романтическую герменевтику, признающую подлинную и глубокую связь между людьми, которая реализуется в языке вообще и в поэтической речи в частности.

Показательно, что именно на этой романтической герменевтике и на диалектической философии вообще основалось и отчасти получило свое развитие отечественное стиховедение. Речь идет о стиховедческой концепции Андрея Белого, чьи работы в этой области филологии, начатые еще в первом десятилетии века, завершились «Ритмом как диалектикой» (1929)67 и серией лекций и докладов, прочитанных им в различных научных обществах. Нужно сказать, что здесь было бы некорректно утверждать прямую зависимость Л. Белого от герменевтики Шлейермахера, но тем важнее для нас констатировать общеметодологическое родство обеих теорий, основанное на диалектической концепции мира.

Для А. Белого, как и для немецких романтиков важнее всего не существование отдельных вещей, а всеобщая связь вещей и явлений, в том числе и связь личности со всеми людьми и мирозданием. В самой же человеческой личности важнейшим фактором ее бытия оказывается опять же безусловная связь разума и чувства, сознания и «бессознания». Все это и определяет характер поэтического творчества. В своем курсе лекций «Теория художественного слова» Л. Белый говорил: «Факт: плановая работа бессознания; оно, бытие, определяющее само до-сознание «Я» поэта – «Мы» – коллектива. Поэт – рупор коллектива»68.

«Плановая работа бессознания…» – противоречие? «разумная неразумность»? Но именно стиховедческие труды Белого привели его к мысли о неслучайности и совершенной разумности строения поэтической речи в тех ее аспектах, которые явно находятся за гранью сознания автора и за гранью сознания читателя, но тем не менее составляют саму суть поэзии. Собственно говоря, и любое стиховедение, даже если оно и не решается перебросить прямой мостик от звука к смыслу, все равно имеет в виду взаимосвязь «формы и содержания», – иначе к чему все эти описания метрических и всяких иных структур? Но для А. Белого «плановая работа бессознания» не только «определяет сознание», но – что не менее важно – является ничем иным, как «Мы» – коллектива». Иначе говоря, углубление поэта в свое бессознательное есть одновременно его углубление в стихию надындивидуального, которое выражается не только в поэтической речи, но и вообще в языке как таковом, «в самой стихии язычности, описуемой и поддающейся анализу в принципе»69. Основываясь на Гумбольдте и Потебне, А. Белый говорит об их нерешительности в отождествлении «художественного творчества с творчеством языка»70 и так обусловливает «два условия возможности «теории слова»: «1) наблюдающий психолог речи есть художник; 2) художник – психолог есть наблюдающий точно, т. е. он одновременно есть ученый. Условия возможности теории слова суть здесь всегда: условия возможности художественного слова; и во-вторых: условия возможности теории только в совпадении в теоретике художника и ученого»71.

Разумеется, последнее утверждение – не столько из области теоретической филологии, сколько из области литературной борьбы А. Белого с позитивистски ориентированным русским формализмом 20-х годов. Утверждение это неверно и по существу: если, как утверждает А. Белый, творчество языка есть, по сути, художественное творчество, то не только автор стихотворения, но и его читатель – по крайней мере в момент восприятия написанного – причастен к этому художественному творчеству, что конечно же дает ему право размышлять над теорией слова вообще и теорией художественного слова в частности.

Но важнее всей этой противоречивости здесь другое; важнее всего то, что для А. Белого художественное творчество, наиболее полно воплощающее в себе сознание и «бессознание» человека, дает ему верный ключ к объективному познанию мира, то, что в эпоху расцвета сциентизма Андрей Белый решительно настаивал на приоритете художественного познания мира. Именно в этом ключе и следует рассматривать все его стиховедческие работы.

«Содержание поэтической жизни, – писал А. Белый в наброске статьи «Ритм и смысл», – жизнь образов: слово – образ поэзии; мифология его породила; а история философии есть рождение понятий из образов мысли; в современности слово разбито: на образ и термин.

Но эти две половинки разбитого слова убиты в отдельности; и – неслиянны в единстве; смерть души слова – в термине; и смерть плоти его – в раскричавшейся ныне материи футуристических звуков, желающих свергнуть смысл; глоссалализм и логизм, уничтожая себя, уничтожают друг друга; двоякое пожирание смысла в пределах понятий и звуков ведет к угасанию ритма давно.

И ритмический смысл, и осмысленный ритм – кажутся невероятными парадоксами для поэтик и логик.

Жест ритмической линии в специальном анализе доказывает обратное: есть ритмический смысл, есть осмысленный ритм; указывает он на то, что какая-то область доселе не вскрыта нам в слове; и есть Слово в слове, соединяющее ритм и смысл в нераздельность; и рассудочный смысл, поэтический ритм лишь проекции какого-то нераскрытого ритмосмысла»72.

Таким образом, язык для А. Белого есть не только «непосредственная действительность мысли», но в той же мере и непосредственная действительность чувства, в нем объективируется не только сознание, но и «бессознание». Потому слово по его природе – есть синтез всех духовных начал жизни. Превращение же его то ли в однозначный логический термин, то ли в самодельный живописный или звуковой образ есть смерть этого слова. И это было бы, конечно, так, если бы слово как таковое могло быть сведено то ли к абсолютной рассудочности, то ли к абсолютной чувственности. Но дело в том, что ни рассудочности, ни чувственности в их абсолютной противопоставленности друг другу просто не существует (о чем уже мы выше более или менее подробно говорили), и потому слово как единство сознания и «бессознания» принципиально неуничтожимо. Можно говорить лишь о тенденции к этому уничтожению синтетического слова в логике и у стихотворцев-экспериментаторов, но пристальный анализ логического текста всегда способен обнаружить скрытую в нем авторскую эмоцию, не говоря уже о том, что стихотворные опыты, в которых звук или цвет приобретают самодовлеющее значение, ближе всего связаны не с чувствами, а именно с рассудочной деятельностью их авторов.

Однако существует ли «Слово в слове», проектирующее себя в сферы рассудочного смысла и поэтического ритма, и может ли оно быть определено как «ритмосмысл»? Для А. Белого это «Слово в слове» есть явление «чистого смысла» в нашем языке и в нашей духовной жизни. Но «что есть чистый смысл»? «Обыкновенно мы думаем, – отвечает на этот им же самим поставленный вопрос Андрей Белый, – чистый смысл есть понятие; и вот нет понимания – превращение слов в номенклатуру понятий. Идеал же понятия – невообразимая, вне обычная значимость; отношение математических величин. И понятия логики – средства: для построения внесодержательных формул, имеющих технический смысл.

Мышление в средствах рассудка – не имеет самостоятельной значимости, потому что рассудочный смысл определяется приложением смыслового понятия к кругу данного опыта…»73.

Это антигегелевское рассуждение А. Белого нам представляется вполне убедительным. В самом деле, предел нашей рассудочной деятельности – чистая логика, но сама по себе логика лишь предполагает определенное мировоззрение, сущность которого самой по себе логикой не исчерпывается. Это касается, в частности, и знаменитой логики Гегеля, проистекавшей, как мы уже говорили, из скептического мироощущения.

Итак, «чистый смысл» не есть понятие. Что же? А. Белый пишет: «Он – ритм теченья понятийных смыслов; живой организм (нрзб.). Он – живая динамика, ритм; он – внеобразен, внедушевен, неуловим, переменен и целен. И мысль, взятая в нем, – глубина, подстилающая обычную мысль; чистый смысл постигается в вулканической мысли, в пульсации ритма, выкидывающего (в подлиннике: «выкидывающий» – С. Б.) нам поток расплавленных образов на берег сознания. Область чистого смысла – в пределах иного сознания, могущего отпечатлеться на гранях сознания нашего – ритмом; и – только.

Обратно: уразумение ритма поэзии утверждает его как проекцию чистого смысла на образном слове; ритм поэзии – жест ее Лика, а Лик – это смысл.

Чистый ритм, чистый смысл – вот пределы, в которые опирается осознание образных и рассудочных истины; откровенье внеобразной, внерассудочной истины и жестикуляции ритма лежит за пределами всех учений о слове и всех учений о смысле; разрешенье вопроса о смысле и ритме – в вопросе: передвигаемы ли границы сознания»74.

Итак, «Слово в слове», «Лик» поэзии есть чистый смысл» или «живая динамика, ритм». Ритм поэзии – «жест» этого «Слова», «Лика», «чистого смысла», «живой динамики, ритма».

Но ведь и в самом деле, диалектическое понимание мира опирается на образ живого организма, данного в постоянном динамическом развитии. И развитие это не лишено смысла хотя бы потому, что каждый человек живет ощущением смысла собственного существования и существования всего того, что его окружает. Когда мы говорим, что что-либо не имеет смысла, или даже, что сама жизнь потеряла для нас смысл, мы лишь констатируем нарушение, гармонии в наших взаимоотношениях с окружающим, и если это нарушение гармонии достигает предела, человек духовно, а затем и физически гибнет, точно так же, как он гибнет без воды и без воздуха. Ощущение смысла – есть необходимое условие существования человека. Но поскольку человек не является самодостаточной и абсолютно отчужденной от всего мира ипостасью, а является его частью и средоточием, то это главнейшее условие своего собственного существования – ощущение смысла жизни – он не вправе считать чем-то сугубо субъективным, произвольным или случайным, а должен признать и наличие смысла жизни у окружающих его людей, природы и всего мира. Причем, это именно ощущение наличия смысла, а не рационально выводимое из тех или иных предпосылок понятие смысла. Рационально мы можем лишь констатировать его наличие, а всем своим существом – переживать его как данность нашего бытия.

Нельзя, как мне кажется, не согласиться с А. Белым и в постановке вопроса о том, передвигаемы ли границы сознания, как и с его ответом на этот вопрос; да, передвигаемы, и, в частности, смысл стиховедческого анализа поэтической речи заключен именно «в опыте передвиженья сознания»75. Хотя распространение сферы сознания на всю без остатка духовную жизнь человека невозможно, но ее расширение есть одновременно углубление понимания поэтической речи. а вместе с тем, и нашего понимания жизни вообще.

Следует, однако, весьма осторожно отнестись к употребляемому А. Белым термину «чистый смысл». Его, с нашей точки зрения можно и должно принять исключительно в качестве обозначения смысла жизни вообще, данного нам в нашем непосредственном переживании положительной основы мироздания. Расширение сферы сознания, то есть процесс осознания действительности, есть, вместе с тем, и процесс «поиска смысла жизни», то есть осмысление действительности. Причем процесс этот столь же личностен, сколь и надындивидуален; «чистый смысл» поэтому находится не где-то за гранью человеческой личности и обозначает он вовсе не какую-то на новый лад понятую гелелевскую «Абсолютную Идею», отстраняющую человека с дороги познания. Напротив, «чистый смысл» есть момент тождества индивидуального и всеобщего, это – момент Истины, дающийся нам в самоуглублении и преодолении всего свойственного нам внешнего, поверхностного и субъективно-случайного. Потому ощущение «чистого смысла» и расширение на этой основе сферы нашего сознания есть одновременно и процесс становления нашей личности; осмысление всегда нравственно.

Разумеется, кроме категории «чистого смысла», мы должны видеть и смысл какого-либо явления или (поскольку мы размышляем о поэтической речи) поэмы, стихотворения, элемента этого стихотворения и т. д. Но ведь ничто единичное не является замкнутой самодостаточностью, и потому, как говорит А. Белый, существует и «Слово в слове», и «Лик» поэзии (то есть ее смысл) проявляется в любом элементе поэтической речи. Познание сути стихотворения или поэмы – в осмыслении соотношения в нем индивидуального и всеобщего. Именно характер этого соотношения составляет неповторимость произведения искусства. И сквозь эту неповторимость всегда явлен «чистый смысл» – Истина, связующая автора и читателя со всем миром в едином переживании его движения и гармонии.

Поэтическая речь есть концентрация смысла в духовном опыте человечества. Строка хорошего стихотворения по смысловой насыщенности стоит страницы хорошей прозы. И причина здесь в том, что отличает поэзию от прозы, то есть в смыслообразующей музыкальности поэтической речи. Не зря А. Белый, говоря о «чистом смысле», постоянно говорит и о ритме. Напомним: «уразумение ритма поэзии утверждает его как проекцию чистого смысла на образном слове; ритм поэзии – жест ее Лика, а Лик – это смысл». Поэтому и возникает у Белого понятие «ритмосмысла». Таким образом, «ритм» в словоупотреблении А. Белого – это живое движение смысла, сама динамика бытия универсума, наиболее проявляющаяся в музыке и поэтическом творчестве. И со всем этим следовало бы согласиться, если бы само слово «ритм» не было здесь столь – как верно заметил М. Л. Гаспаров – «расплывчато-многозначным»76 и не сводилось к движущему поэтом «духу музыки» или «чистому смыслу». Слишком общее значение «ритма» затрудняет применение этого слова в конкретном анализе стиха, а между тем без него обойтись невозможно, и ниже мы попытаемся дать краткий анализ термина «ритм» в связи с его воплощением в поэтической речи.

Главная же заслуга стиховедческих работ А. Белого в их диалектической основе, в выраженном в них четком представлении о проявлении смысла в каждом элементе поэтической речи, и в связи этих элементов между собой живого движения смысла, смысла, доступного нашему непосредственному восприятию и требующего от нас своего осознания, ведущего к дивинации – высшей степени понимания как сотворчества читателя и автора и как проникновения в сущность окружающего нас мира. Нельзя не согласиться с М. Л. Гаспаровым, когда он пишет, что «из «Символизма» Бело выросло все сегодняшнее русское стиховедение, хотя при этом отпали все дорогие ему «ритмические фигуры»; очень может быть, что из «Ритма как диалектики» вырастет стиховедение завтрашнего дня, хотя при этом отпадут все дорогие Белому «ритмические жесты»77.

Впрочем, не будем судить о том, что впоследствии отпадет и что сохранится в теории Андрея Белого. Будем благодарны ему за то, что в этой теории буйно зеленеет древо жизни и начисто отсутствует мертвенная сухость «схемострои-тельства» и «системоверия» его позитивистски настроенных оппонентов. И хотя в дальнейшем нам придется дискутировать с автором «Ритма как диалектики», прежде всего отметим то серьезное методологическое воздействие, которое оказал поздний А. Белый и на нашу теорию стиховой мелодии, изложение которой мы начинаем с проблем музыки и ритма поэтической речи.

§ 3. Звук и ритм

В каком смысле справедливо говорить о музыке стиха? Почему именно о музыке, а не просто о «своеобразной организации» поэтической речи? Ведь ни генетическая, связь двух искусств – поэзии и музыки, – ни метрическая структура стиха сами по себе еще не свидетельство того, что в поэзии заключена музыка.

Однако абсолютное большинство поэтов, размышляя о сущности своего искусства, настойчиво говорят именно о музыке стиха. А. Блок, например, свою речь «О романтизме» (1919) закончил формулой: «Музыкой стиха романтики выражают гармонию культуры»78. Не менее определенно говорят и о «музыке прозы»79.

Но не является ли музыка в сочетании с «поэзией» и «прозой» лишь благозвучной метафорой? Стоит ли за всем этим подлинная реальность, то есть музыка как смыслообразующее организованное звучание! Мог ведь замечательный композитор и музыковед Б. В. Асафьев так писать о поэзии: «Песенное наваждение, заклинание звучанием как первичная и важнейшая суть музыки отражены в поэзии Блока с ярчайшей убедительностью». Правда, Асафьев имеет в виду преимущественно музыкальную природу художественной символики поэта. Но, когда он пишет, что не знает «высшего музыкального наслаждения вне самой музыки, чем слушание стихов Блока», то речь здесь идет не только о поэтических образах или символах. «Быть этого не может, – читаем мы дальше, – чтобы поэт так напряженно стремившийся к охвату в своем творчестве духа музыки, считавший даже темы своих романтико-поэтических статей музыкальными, не слышал бы сам своих слов в их звучащей сущности». Вот почему, как утверждает композитор, «музыка поэзии Блока, конечно, познается лишь в самом процессе слышания стихов его, и всякий анализ, как и всегда, не заменит целостного ощущения пребывания в духе музыки в моменты восприятия»80.

Словом, не только поэт или писатель, но и музыкант-теоретик решительно утверждают: в искусстве слова заключена музыка. Причем «музыка» здесь вовсе не метафора, а именно смыслообразующее организованное звучание. Чего? Разумеется, самого совершенного музыкального инструмента – человеческого голоса.

Общность материальной основы человеческой речи и музыки – звука – очевидна и никогда не вызывала сомнений, но значение этой общности осознается далеко не одинаково.

В своих «Лекциях по эстетике» Гегель так констатировал эту очевидность: «Всего ближе музыка к поэзии, причем и музыка и поэзия пользуются тем же чувственным материалом – звуком». Но тут же философ спешит подчеркнуть и «величайшую разницу» между этими искусствами как в «способе обработки звуков», так и в «характере выражения». Дело в том, что, согласно философии Гегеля, среди искусств самоутверждение духа достигает своего апогея в поэзии, ибо именно в поэзии мы встречаемся с «изоляцией духовного содержания от чувственного материала», т. е. от звука. Правда, в поэзии все же сохраняется «фигурация темпа слогов и слов, а также ритм, благозвучие», однако «не в качестве существенного элемента для содержания, но как более случайная внешняя форма». Поэтому «для поэзии в собственном смысле безразлично, читаем ли мы или слушаем поэтическое произведение; без существенного ущерба для его достоинства оно может быть переведено на другие языки, может быть переложено из стихотворной в нестихотворную речь и приведено в совсем другие связи в звуковом отношении»81.

Так мы столкнулись с диаметрально противоположными взглядами. Для поэта и для композитора звук в поэзии содержателен, в философии Гегеля он формален. Лишь для внешнего благозвучия, как считает философ, существуют ритм и «фигурация темпа слогов и слов». Дух «изолируется» от чувственного материала (звука) и независимо от него утверждает свое бытие в поэзии. В качестве же «внешней и объективной стороны» вместо звука и тона выдвигается «внутреннее представление, само созерцание»82.

Естественно, казалось бы, задать вопрос: как же складывается у читателя стихотворения или поэмы это «созерцание» вне материальной и чувственной основы поэзии – звука? Но, обращая этот вопрос к Гегелю, мы нарушили бы логический закон тождества: ведь для философа первичен проявляющий и утверждающий себя через материальный и чувственный мир – Дух, который не возникает из чувственного материала, а лишь привлекает последний в меру необходимости самоутверждения. Диалектический идеализм Гегеля, как оказывается, и в этом случае не очень диалектичен: искусственно отделяя организацию «чувственного материала» в поэзии от ее содержания, эта философия дает начало как самоцельному формотворчеству и анализу формы в отрыве от смысла произведения, так и концепции «непосредственного содержания», каким-то непонятным образом существующим вне его конкретной материальной и чувственной реализации.

В рамках философии Гегеля закономерно, что содержание поэзии», то есть самоутверждающийся в ней Дух, практически индифферентен к «различным связям в звуковом отношении», а заодно и к национальному языку, на котором создано стихотворение, драма или поэма. Между тем не только для поэта и переводчика, но и для любого вдумчивого читателя вполне очевидно, что перевод поэзии на другой язык требует огромного труда и вдохновения. Что же касается переложения стихотворной речи в нестихотворную, о чем упоминает Гегель, то ведь стоит нам пересказать «своими словами» любое стихотворение, как мы обнаружим, что в нем не осталось не только формы, но и содержания, и что понятийный скелет его имеет лишь отдаленное отношение к его смыслу. Видно, «содержание» поэзии не может быть тождественно «Понятию» или «Духу» гегелевской философии.

Конечно, не нужно быть последователем Гегеля, чтобы в анализе художественного произведения проходить мимо глубокой связи его смысла и организации «чувственного материала». Но, вероятно, всякое сознательное разъединение этих начал содержит в себе именно ту абстрактную и умозрительную дедукцию, классическое выражение которой мы встречаем в эстетике Гегеля.

Художественному сознанию (т. е. сознанию поэта и его читателя в момент непосредственного восприятия стихов) напротив – свойственен глубокий синтез смысла и «чувственного материала» и синтез этого синтеза с реальным миром. Осознанное чувство родства слова и музыки в поэзии воплощается многообразно; у Мандельштама оно связалось с образом Афродиты:

Она еще не родилась,

Она – и музыка и слово,

И потому всего живого

Ненарушаемая связь.

(«Она еще не родилась…»)

Очень точно о внутренней музыкальности слова говорил Б. В. Асафьев: «Действо (или динамика звучания) в поэзии очень и очень зависит от слышимого и от видимого сквозь слово. Даже не «сквозь» – это неверно, ибо вносит что-то рассекающее в единый акт, – а в самом слове…»83.

Б. В. Асафьев, как видим, настойчиво избегает всего «рассекающего» единый акт словесного творчества, и в этом сказывается понимание поэзии, основанное на живом чувстве художника. «Динамика звучания» стиха с этой точки зрения – не внешняя и случайная для его содержания благозвучность, как полагал немецкий философ, а смыслообразующее начало в поэзии, т. е. то, что мы и назвали музыкой поэтической речи.

Уточним, что «музыка» в нашем словоупотреблении – не отдельный вид искусства, а организованное смыслообразующее звучание, которое реализуется и в музыке как отдельном виде искусства, и в поэзии, и, по-своему, в художественной прозе.

Говоря о музыкальности поэзии, обычно имеют в виду ритм, метр, аллитерацию, ассонансы, рифму, а Б. В. Асафьев говорит в этой связи и о музыкальной образности и музыкальной символике. Однако эта символика, вызывая ассоциацию реального звучания, сама реальным звучанием не является. Образ журчащего ручья, например, несомненно вызовет у нас звуковые ассоциации, но реально звучат лишь слова «журчащий» и «ручей». Таким образом, музыкальная образность лишь опосредованно входит в сферу музыки поэтической речи, в отличие от ритма, метра, ассонансов и рифмы, которые имеют к нашей теме самое непосредственное отношение.

Прежде всего заметим, что если метр выражает закономерность колебания силы звука на слоговом уровне (сочетание ударных и безударных слогов), то в аллитерации, ассонансах и рифме воплощена тембральная окраска поэзии. Поэтому нам нужно определить реальную значимость для общего смысла произведения тембральной и динамической (в данном случае выраженной метром) характеристик звучания стиха.

Как и все, что касается «формы», тембральный рисунок является выражением общего смысла произведения и никогда не становится самоцелью. Навязчивость тембрального колорита особенно бросается в глаза, она «некрасива, вычурна. Печально знаменитый бальмонтовский «чуждый чарам черный челн», где аллитерация на «ч» беспредельно доминирует над семантикой строки, – пример однобоко рассудочного отношения к аллитерации. Напротив, удачное применение аллитерации и ассонансов создает ощущение завораживающей музыкальности стиха. К. И. Чуковский, например, всю жизнь восхищался бархатными а, у и контрастирующими с ними резкими е в блоковской «Незнакомке»84.

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

Здесь тембральная окраска стиха легко ощутима на слух и имеет самое прямое отношение к смыслу этого поэтического шедевра. Ведь в контрастирующем со строками, ассонированными на а, стихе «И веют древними поверьями…» проявляется главное: преодоление настоящего. Оказывается, Незнакомка – это не просто дама, только что вошедшая в трактир, нет, в ней заключена вневременная сущность, поскольку «древние поверья» – не что иное, как вечность, отраженная в универсальной природе мифа.

Но можем ли мы, исходя из фоники блоковской «Незнакомки», утверждать, что в русской поэзии вообще ассонирование а обозначает тему настоящего, а е – тему вечности? Разумеется, нет. В «Ветке Палестины» Лермонтова, например, на а ассонирована вовсе не тема настоящего, а как раз тема прошлого^85. Словом, для уяснения конкретной смысловой значимости ассонансов необходим живой контекст поэтической речи. Как и в музыкальном искусстве, тембр в поэзии – это окраска звука, т. е. то, что находится как бы на поверхности звучания. Его функция исключительно важна: именно тембр обусловливает членораздельность, а следовательно, и осмысленность человеческой речи. Поэтической же речи, как и речи вообще, свойственно разнообразие тембра. Эстетическая значимость звукового повтора (аллитераций, ассонансов, рифмы) и возможна как нарушение этого привычного разнообразия. Но звуковой повтор, конечно, не может вытеснить разнообразия тембра: тогда терялось бы различие звуков, т. е. вообще не возможен был бы язык. Звуковой повтор поэтому есть только тенденция унификации тембра^86. Очевидно, однако, что эта тенденция не может быть фундаментом всей звуковой организации поэзии, хотя бы потому, что имеет дело не со всеми, а лишь с отдельными звуками поэтической речи.

Словом, не будучи универсальным смыслообразующим звучанием, но лишь окраской звука, тембр выявляет свое смыслообразующее значение при конкретном анализе стихотворения как необходимый, но дополнительный компонент его музыкально сти.

Гораздо более универсальным началом, чем тембр, в стихосложении может считаться динамика звучания, которая на слоговом уровне организуется метром. И все же эта универсальность весьма относительна: и хорей, и ямб, и трехсложные размеры, отражая закономерность повторения в строке ударного гласного, принципиально игнорируют звучание согласных, будто бы этих согласных и вообще в стихе нет.

Это ограничение проистекает, по всей видимости, от скрытой аналогии поэзии и музыки. Ведь гласный звук человеческой речи – основа вокала, этого сердца музыкального искусства. Если музыкальная мелодия возникла из поэзии, то именно благодаря гласным, которые способны удлиняться, на которых возможно повышение и понижение тона. Р. Вагнер писал в «Опере и драме»: «Если мы устраним согласные и представим себе, как бы в одних гласных могла выразиться разносторонняя и возрастающая смена внутренних чувств с их различным грустным и радостным содержанием, то мы получим картину первоначального языка человека, языка чувства. Возбужденное и повышенное чувство выражалось тогда, конечно, лишь одним соединением звучащих гласных, что само по себе представляло подобие мелодии. Гласная, как звук чистого языка чувства, хочет так же характерно выразиться в слове, как хочет внутреннее чувство определить воздействующие на него внешние предметы, объяснить их и, таким образом, сделать понятной саму необходимость их выражения… Для того же, чтобы ясно и разнообразно определять внешние предметы, чувство должно было одеть эти звучащие гласные в одежду, соответствующую впечатлению, произведенному предметом, так, чтобы они выражали это впечатление, а следовательно, и соответствовали самому предмету. Такой одеждой явились немые согласные буквы, которые так дополняли звучащие гласные, что эти последние должны были обусловливаться ими»87.

Итак, по Вагнеру, гласные выражают чувства человека и образуют подобие музыкальной мелодии, согласные соответствуют впечатлениям от внешних предметов. Но отчего же гласные (например, междометия «О!», «А-а-а!» и пр.) не выражают впечатления, человека от предметов? Или отчего согласные не выражают чувства? Разве аллитерации не передают чувств поэта? И вообще, стоит ли противопоставлять чувства – впечатлениям (ведь впечатления от внешних предметов и вызывают те или иные чувства у человека), гласные – согласным (ведь соединение гласных и согласных в речевом потоке и составляет характерное звучание человеческой речи)?

В основе этого противопоставления и лежит такого рода подспудная аналогия поэзии и музыкального искусства, при которой в нашем представлении об организации поэтической речи доминирует не что иное, как музыкальная мелодия. Вагнер, хоть и «не в хронологическом последовании, а в смысле архитектонического подчинения», все же выводил «происхождение языка из мелодии»88. Здесь нет никакого произвола, но есть ощущение музыки стиха, которая по невольной аналогии с музыкальной мелодией традиционно и неправомерно ограничивается звучанием гласных. Вагнер говорит о «немых согласных буквах» (имеются в виду, разумеется, звуки), но ведь они «немые» опять-таки лишь с точки зрения музыкальной мелодии, которая не может облечь их в необходимую ей длительность и высоту тона^89. С точки же зрения человеческой речи, согласные – менее всего «немые» звуки, и от п до л дистанция полнозвучности больше, чем от л до безударного гласного.

Насколько традиционно сопоставление поэзии и музыки исключительно через звучание гласных видно из следующего примера. В статье В. Т. Шаламова «Звуковой повтор – поиск смысла (Заметки о стиховой гармонии)» утверждается, с нашей точки зрения, парадоксальное мнение: «Стихи очень далеки от музыки. Даже в ряду смежных искусств – танец, живопись, ораторское искусство ближе стихам, чем музыка»90. В этом решительном размежевании музыки и поэзии также заключена скрытая аналогия звучания гласных и музыкальной мелодии. Шаламов пришел к тому выводу, что «для русского стихосложения важны только согласные буквы (разумеется, звуки – С. Б.), их сочетания и группировки…», что «повторяемость определенного рода согласных букв (звуков – С. Б.) и дает ощущение стихотворения»91. Отсюда и вывод о принципиальной чуждости поэзии и музыкального искусства: ведь музыка родилась из звучания гласного.

При всем том, что в статье содержатся интересные наблюдения, в результате которых согласные решительно теряют несвойственную им «немоту», очевидна другая односторонность подхода к звучанию поэтической речи: здесь игнорируются гласные.

Но если в речи сначала абсолютизируются и противопоставляются друг другу «гласные» и «согласные», а затем применительно к поэзии исключается то значение гласных, то значение согласных, – прежде всего разрушается понимание естественной целостности человеческой речи, о которой в свое время очень хорошо сказал Шеллинг: «Во внутренней конструкции самой речи все единичное становится целым; невозможна ни одна форма или отдельный элемент речи, который не предполагал бы целого»92. Кроме того, гипостазируя отдельный звук или группу звуков, мы не только разрушаем целостность речи, мы лишаем ее движения и развития, сводим живой процесс к дискретным, статичным элементам. А человеческая речь – это единый поток звуков, единый поток мыслей и чувств.

«В самом деле, – пишет по этому поводу А. Ф. Лосев, – можно ли сказать, что живая человеческая речь состоит из отдельных звуков. Этого никак нельзя сказать. Вот мы произнесли слово дерево. Можно ли сказать, что мы сначала и вполне изолированно произнесли звук д и, поскольку он изолирован, тут же его и забыли? И дальше мы произнесли звук е и опять тут же перестали его произносить и забыли? И этот вопрос об изоляции мы должны поставить относительно всех звуков, из которых состоит слово дерево.…Если употребленные нами звуки указывают именно на «дерево» и наш собеседник так нас и понимает, то это возможно только в результате слияния составляющих данное слово звуков в одно нераздельное целое, в один целостный континуум. Это значит, что когда мы произносим звук д, то тут же переживаем и последующий звук е, а при звуке е – последующий звук р и т. д.»93. Поэтическая речь, как и вообще человеческая речь, – прежде всего процесс, движение, постоянное изменение и на фонетическом, и на смысловом уровнях. А наши ямб и хорей или трехсложные размеры оказываются не универсальными по крайней мере по двум причинам: во-первых, метр имеет дело только с ударными и безударными гласными, нисколько не учитывая большую половину звуков в слове, т. е. согласные, и, во-вторых, метр представляет собой некий статичный закон, которому живая поэзия практически никогда не соответствует, так что нам приходится постоянно говорить об облегченных, а иногда и об утяжеленных стопах, т. е. о вечных «исключениях из правила». Ощущение метра чем-то абстрактным и неживым, сковывающим свободу организации поэтической речи, привело в стиховедческой, концепции Андрея Белого к противопоставлению метра и ритма. С точки зрения Белого, «лад, напев, интонация, ритм (зовите, как хотите) древней родовой жизни не знает замкнутых в себе отдельностей метра» и вообще: «форма размера, данная в метрической схеме, есть процесс окостенения одного участка родовой ткани: метр – вид рода; как таковой, он его антитеза; и отсюда его стремление – к единообразию, к эмансипации от ритма. Но его участь в том, что он сам распадается в разновидностях»94.

Это желание уйти от абстрактной и статичной по своей природа «отдельности метра», желание учесть ритмическую неповторимость каждой строки и связать найденный ритм стиха с его содержанием более, чем оправдано. Но дело в том, что свои поиски ритма А. Белый ведет в недрах все того же метра, ведь точкой отсчета «его концепции является метрическая мера – стопа. Но только в метре она берется статично, в своей отдельности, а в ритме – динамично, во взаимоотношении с другими стопами^95, в результате чего ритм, как считает исследователь, оказывается «вынут из метра и существует в виде самостоятельной и от метра не зависящей величины»96. А. Белый учитывает все отступления от идеальной метрической схемы, все «исключения из правила». Слов нет – эти факторы действительно для каждого произведения поэзии конкретны и лишены абстрактной и статичной безликости метра. Но, размышляя об основах этой концепции, нельзя не заметить, что определение ритма здесь только негативное: ритм есть антиметр. А. Белый своим учетом отступлений от метрической схемы выявил реальное функционирование ударных и безударных гласных в потоке поэтической речи и прямо связал свои наблюдения с трактовкой содержания художественного произведения, но, кладя в основу своей теории метрическую единицу – стопу, – не учел градацию звучания согласных. Его ритм действительно не зависит от метра в том смысле, что здесь безразлично – ямбом или амфибрахием написано стихотворение, но этот ритм все же не выходит за грань метрического: принципа анализа стиха, который, учитывая силу звучания гласного, ничего не может сказать о согласных звуках. О скрытой аналогии звучания гласных и музыкальной мелодии идет речь и в «Ритме как диалектике» Андрея Белого.

Ясно, однако, что в поисках универсального принципа звуковой, организации поэтической речи нам следует остановиться на ритме. В самом деле, мы знаем, что тембральная окраска стиха выявляется в аллитерациях, ассонансах, рифме, соотношение ударности и безударности – в метре. Но все это слишком самостоятельные, слишком отдаленные друг от друга характеристики, между тем как наше непосредственное впечатление от музыки стиха нерасчленимо и цельно. При анализе же, прислушиваясь к тембру, мы забываем об ударности, прислушиваясь к гласным, забываем о согласных, прислушиваясь вместе с В. Т. Шаламовым к согласным, начинаем отрицать значение гласных и т. д. Так не является ли ритм тем общим, что способно соединить все отдельные характеристики звучания стиха в некий универсальный принцип? Как вообще следует понимать ритм и в чем какая-то особая притягательность этого термина?

Мы говорим о ритмах вселенной и о ритме сердца, о ритме работы и о ритме в музыке, о ритме дыхания и о ритме стиха. Кстати, ритм стиха А. Белый связывал с ритмом дыхания человека и через дыхание – с ритмом биения сердца^97. Надо сказать, что взгляд этот получил подтверждение и в современной науке^98. Вообще категория ритма представляется универсальной для важнейших сфер бытия и человеческого знания, в том числе и для эстетической мысли. В статье, предваряющей один из сборников Комиссии комплексного изучения художественного творчества, Б. С. Мейлах писал, что связь ритма, художественного времени и пространства «вытекает из самой трактовки ритма как чередования во времени определенных единиц, как расположения и последовательности пространственных форм, а также из понимания пространственно-временного континуума»99.

Что же касается определенного ритма, здесь исследователь, ссылаясь на слова Шеллинга о том, что «ритм принадлежит к удивительнейшим тайнам природы и искусства», вслед за К. Заксом констатирует: «Имеется около пятидесяти общих определений ритма. Нет и удовлетворительной классификации ритмов»100. На наличие «множества зачастую противоречащих друг другу определений ритма» указывает и В. Н. Холопова^101. Ее объемная статья о ритме интересна тем, что здесь мы встречаемся с классификацией принятых определений ритма. Они, с точки зрения исследователя, делятся на три категории: во-первых, «в самом широком понимании ритм – временная структура любых воспринимаемых процессов»; во-вторых, «в более узком смысле – последовательность длительностей звуков, отвлеченная от их высоты» и, в-третьих, ритм – это «особое качество, отличающее ритмичные движения от неритмичных», но это качество понимается диаметрально противоположным образом: либо рационально и статично, как «закономерное чередование или повторение и основанная на них соразмерность», либо эмоционально и динамично, как «трудно объяснимое «чувство жизни», энергия и т. и.»; впрочем, две последние точки зрения «не исключают, а дополняют друг друга».

Ритм и в самом деле явление сложное, но вряд ли нам имеет смысл к «пятидесяти общим определениям ритма» прибавлять свое, пятьдесят первое. Попробуем вместо этого проанализировать три приведенные В. Н. Холоповой категории этих определений и найти, а затем и осмыслить простейшее понимание ритма.

Итак:

1) ритм как «воспринимаемая форма протекания во времени каких-либо процессов» или «временная структура любых воспринимаемых процессов». Но разве понятия «формы» и «ритма» тождественны? А получается именно так, потому что все «протекает во времени» и все, о чем можно мыслить в этой связи, «воспринимаемо»; следовательно, мы имеем в виду всякую форму, форму как таковую, которая и отождествляется с понятием ритма. Ясно, что это определение о специфике ритма ничего нам не говорит;

2) ритм как «последовательность длительностей звуков, отвлеченная от их высоты». Здесь явно только то, что ритм существует в мире звуков и имеет дело исключительно с их длительностью. Однако не определяя характер «последовательности», мы опять-таки не даем никакого определения ритму;

3) ритм как «особое качество, отличающее ритмичные движения от неритмичных». В этом определении бросается в глаза объяснение неизвестного через неизвестное, логическая ошибка «idem per idem», ясно лишь то, что ритм – это качество:

а) это качество есть «закономерное чередование или повторение и основанная на них соразмерность». Такое определение ритма автор статьи называет рациональным и статичным, т. е. надо понимать, недостаточным и противопоставляет ему иное;

б) это качество есть «чувство жизни», энергия и т. п.». Разумеется, это не определение ритма, а определение того, что выражается в ритме, или того, что побуждается ритмом. А когда мы читаем, что «основное отличие ритма от вневременных структур – неповторимость: «нельзя дважды вступить в один и тот же поток», становится понятно, что здесь ритм просто сливается с понятием однонаправленного времени.

Из всех перечисленных в статье определений ритма только одно оказалось позитивным, а именно: ритм как повторение и соразмерность, однако и оно, как считает автор, не может быть признано достаточным; остальные определения ритма, при всей их логической несостоятельности, и являются попыткой возместить недостаточность этого определения. Недостаточность же определения ритма через повторение видится в том, что функция ритма в жизни человека и функция ритма в искусстве воспринимаются несравнимо значительней элементарного повтора. Противопоставление ритма и метра, в частности, также связано с тем, что ритм – богаче метра и никак не сводим к математически точному повторению ударных и безударных слогов. Однако и обойти повтор, как мы убедились, при определении ритма невозможно. Поэтому, основываясь на простейшем определении ритма как повторения соизмеримых единиц, рассмотрим это «повторение» с двух сторон: каковы его смысл и его функция в поэтической речи.

Сразу же уточним, что каждый последующий элемент повтора в человеческом восприятии никогда не равнозначен предыдущему. Например, в выражении а = а первое а – это условие тождества, второе а – его результат, и только в отвлечении от чувственного восприятия, умозрительно и идеально оба эти компонента равнозначны и в полной мере тождественны. Математика и имеет дело с этой идеальностью и отвлеченностью значений, чего, разумеется, никак нельзя сказать об искусстве. Здесь всякий следующий элемент повтора – это одновременно то и не то, мы узнаем в нем прежнее, но это прежнее существует в новом окружении, а значит и в новом отношении к окружающему, в новом контексте, если говорить о речи. И поскольку повтор берется в эстетике не как условие идеального тождества, а в его реальном психологическом бытии, становится понятно, что определение ритма как повторения соизмеримых единиц ни в коей мере не однобоко рассудочно, как это утверждается в «Музыкальной энциклопедии». Не является это определение и статичным, поскольку статика, как и тождество, понятие отвлеченное и идеальное, так как реальная жизнь протекает во времени. Но дело в том, что это идеальное понятие заключает в себе вполне реальную тенденцию преодоления механического однонаправленного времени.

И здесь мы сталкиваемся с формообразующей функцией повтора. Его смысл, а значит, по нашему определению, и смысл ритма, в том, чтобы вырвать нужный элемент из общего потока времени и, подключив таким образом механизмы памяти человека, создать определенную целостность. С этой точки зрения мы в каждом художественном произведении встречаем преодоление механического времени. Об этом хорошо писал еще Шеллинг: «Раз музыке, как и речи, свойственно движение во времени, то музыкальные и литературные произведения не могут представлять собой замкнутого целого, если они оказываются подчиненными времени, а не подчиняют скорее время самим себе и не заключают его внутри себя. Такое господство над временем и подчинение его = ритму»102.

«Подчиненное» произведению время – это, конечно, художественное время, вступающее в весьма непростую связь с временем физическим^103. В музыкальном же восприятии (а в музыке ритм играет определяющую роль) довольно часто возникает состояние, «которое совершенно заглушает показания биологических часов и выключает рассудочные операции по оценке объективной продолжительности процесса», в результате чего происходит «преодоление физического времени, сводимого разом к мгновению и к бесконечности, которое составляет одну из важнейших функций искусства в нашей духовной жизни». Не случайно ведь, продолжает эту мысль Г. А. Орлов, «флейта Кришны, пение Орфея – эти и аналогичные эпические мотивы именно с музыкой связывают выход из потока физического времени, духовное освобождение, приобщение к вечному»104.

Повтор, к которому, казалось бы, слишком примитивно сводить ритм, оказывается совсем не прост. Он преобразует механический однонаправленный поток времени в высшей степени одухотворенное время: художественное время, в важнейшее условие существования художественной формы как «системы организации нашей психики»105.

Ведь без выхода из потока физического времени, т. е. без продуцирования устойчивого настоящего или вообще вневременности невозможно ни человеческое восприятие, ни человеческое мышление. В самом деле, для того чтобы логически мыслить тождество а = а, нам нужно воспринимать его как одновременность, нельзя думать, что первое а мелькнуло и исчезло перед нами в потоке времени и лишь после этого появилось второе а. Если бы это было так, оба эти наши а представляли бы из себя ничем между собой не связанные и абсолютно дискретные единицы, и мы не смогли бы их сравнить, поскольку, дойдя до второго а, мы бы уже прочно забыли о первом. Память, т. е. перенесение прошлого в настоящее, является важнейшим условием, позволяющим мыслить одновременность существования обоих компонентов нашего тождества. Так что можно сказать, что мышление есть постоянное преодоление однонаправленного физического времени.

Однако это преодоление времени не абсолютно. Мы уже говорили о том, что тождество а = а возможно как таковое лишь в сфере абстрактного мышления, что каждый новый элемент повтора находится в новом отношении к окружающему. Здесь и господствует и, вместе с тем, преодолевается время. Ритм поэтому лишен статики, ибо осуществляется во времени, и в ритме же заключена тенденция преодоления времени. Словом, в диалектике ритма выражается диалектика живой жизни.

Но сказанного никак не достаточно для того, чтобы ритм стал для нас подлинно смыслообразующим началом в поэзии. Общие рассуждения о ритме привели нас к выводу о его универсальности, но эта его универсальность останется лишь абстрактным принципом до тех пор, пока не будет рассмотрена в своем конкретном воплощении, в нашем случае – применительно к поэтической речи. Кроме универсального принципа организации, следует определить и то, что организуется, то есть определить универсальный «материал» поэзии.

Таким материалом следует, конечно, признать звук.

«Снятие» значения звука и постулирование в качестве «внешней и объективной стороны» поэтической речи «внутреннего представления, самого созерцания», как мы это наблюдали в эстетике Гегеля, было вызвано распространением на поэтику общефилософской концепции мыслителя, согласно которой Понятие (Дух, Идея) тем полнее выражается, чем дальше отстоит от «чувственного материала». Этот рассудочно-идеалистический подход к поэзии, как мы убедимся и в конкретном анализе стиха, не соответствует природе искусства, апеллирующего не к одному рассудку, но к целостной человеческой личности. Хотя и Гегель констатировал исконную общность поэзии и музыки именно в звуке, содержательное значение которого «снималось» только в процессе философской спекуляции.

Все то, что можно сказать об организации поэтической речи, так или иначе касается звука, ибо речь, какие бы мысли, представления и созерцания она ни выражала, есть прежде всего – звучание человеческого голоса. И аллитерация с ассонансами, и характер чередования ударных и безударных слогов, т. е. метрика, – все это касается именно звучания поэтической речи. Поэтому вполне естественно заниматься «изучением произнесенного стиха с раскрытием его содержания и с логической, и с эмоциональной стороны» (С. В. Шервинский)106.

Правда, здесь возникает иная проблема: какова степень объективности этого произнесения? В работе С. В. Шервинского, например, единственным методом был «метод самослушания, самонаблюдения». Другие авторы основываются на актерском прочтении. Причем бросается в глаза то, что анализ полученного материала отличается высокой степенью точности, в то время как исходное, т. е. само прочтение, основано всего лишь на интуиции чтеца. «Мы нисколько не скрываем от себя, – пишет по этому поводу С. В. Шервинский, – что в собственном исполнении могут оказаться черты субъективности, а иногда и невольной предвзятости. Следует лишь надеяться, что раскрытие произведения исполнителем-исследователем будет все же настолько объективным, что окажется убедительным и для других»107. Преодолеть эту субъективность при изучении «произнесенного» стиха крайне трудно, и все же для того, чтобы прийти к объективным выводам, нужно, по возможности, исходить из объективных данных.

Вместе с тем, опираясь в анализе поэтической речи на «произнесенный» стих, – а это представляется единственно верным – нам следует учитывать, конечно, не одни гласные (как это делает и С. В. Шервинский). Мы ведь и произносим и слышим в стихе определенным образом организованный поток всех звуков речи, и значение гласных и согласных в этом потоке нерасчленимо. Нам представляется верной та точка зрения, согласно которой «между согласными и гласными, – как пишет Ж. Вандриес, – есть различие в функции, но нет, в сущности, различия в их природе, и граница, их разделяющая, не ясна. И согласные и гласные составляют часть «естественного ряда, только конечные элементы которого четко отличаются». На одном из полюсов ряда находятся гласные (а, е, о…). На другом полюсе находятся согласные взрывные глухие (р, t, к). Эти согласные не что иное, как шумы…»108.

Вот этот «естественный ряд» и есть, так сказать, материальная сторона поэзии, тот «чувственный материал», от которого отлучал поэзию Гегель и которая роднит поэзию с музыкой. Но здесь следует учесть весьма важное обстоятельство: музыкальная мелодия требует исключительно открытого звучания, соответствующего в речи звучанию гласного; мелодия же стиха должна слагаться из звучания всех звуков человеческой речи, из единого реально слышимого и воспринимаемого звукового потока. Традиционное уподобление мелодии стиха музыкальной мелодии приводит к тому, что при анализе учитываются только гласные звуки, а когда открывается важное значение согласных, то вообще отрицается связь поэзии и музыки. Недостаточность и несоответствующая материалу дискретность того и другого подхода очевидны.

Однако есть ли у нас возможность выявить и сделать материалом литературоведческого анализа мелодию стиха, объединяющую весь звуковой материал поэтической речи? А если это возможно, – каково содержательное значение ее ритмической организации? Способна ли она углублять или корректировать наше понимание поэзии, т. е. оправдан ли ее поиск?

§ 4. Мелодия

В музыке мелодия – это «поступательное продвижение тонов, при котором каждый последующий тон, обусловленный предыдущим, вступает с ним в контрастное (той или иной степени) отношение, вызывает необходимость дальнейшего сдвига или замыкания». В основе этого определения мелодии, сделанного Б. В. Асафьевым, лежит соотношение звуков только с точки зрения их высоты, поскольку сам тон и есть «звук определенной высоты»109. Другие авторы в понятие мелодии, кроме высоты, включают также длительность и силу звука^110. Хотя длительность и сила свойственны не только музыкальному звуку, но и вообще звуку человеческой речи: ударный гласный длительнее и звучнее глухого взрывного (п). Что же касается высоты, то здесь хочется соотнести с музыкальной мелодией открытое звучание гласного, позволяющего в вокале соединять звучание речи с музыкальным звучанием, ведь гласный способен на любую, музыкально необходимую, длительность и высоту. Если верно, что музыка родилась из звучания человеческой речи^111, то ее специфика заключается именно в раздвижении диапазона высоты звучания гласного. По данным экспериментальной фонетики, свойственная разговорной речи интонация способна повысить или понизить высоту звука лишь на два-три интервала^112. Музыкальная мелодия решительно преодолевает это ограничение, поэтому собственно музыкальный звук и целесообразно прежде всего, как считал Б. В. Асафьев, связывать с его высотой.

Но мы уже пришли к выводу о том, что мелодия стиха не может слагаться только из звучания гласных и немыслимым образом перескакивать через большинство звуков речи, т. е. через согласные. И вот тут возникает вопрос: справедливо ли вообще говорить о мелодии стиха, в котором, кроме открытого звучания гласных, есть и согласные, причем даже такие, как р, t, к, которые Ж. Вандриес назвал «шумами» и применительно к которым кажется странным говорить о последовательном изменении высоты звучания, т. е. мелодии? Ведь применительно к «конкретной музыке», где широко используются различные шумы, не говорят о мелодии… Сразу же следует сказать, что эти наши сомнения лишены серьезных оснований, и прежде всего потому, что базируются они не на реальном представлении о человеческой речи как едином потоке звучания, они основаны на традиционной дискретности в отношении к звукам, на принципиальном противопоставлении согласных и гласных. Дело ведь не в том, что в одном случае р звучит высоко, а в другом низко: это невозможно; дело в том, в каком отношении это р находится к другим звукам языка, вплоть до ударного гласного.

Рассматривая звуки языка как «естественный ряд» от р, t, к до а, е, о, мы имеем дело с последовательным увеличением звучности. Лингвисты обычно выделяют несколько ее уровней. У Л. Блумфилда, например, их четыре: 1-й – гласный (а, е, о), 2-й – сонорный (г), 3-й – звонкий согласный (d) и 4-й – глухой взрывной согласный (р, t, Уровней звучности можно выделить и три, и семь, здесь дело в масштабе, и не это сейчас важно: важно то, что, исходя из приведенного принципа, мы получаем возможность выявить собственно стиховую мелодию, основывающуюся на всех без исключения звуках человеческой речи.

По определению О. С. Ахмановой «звучность» – это «слышимость звука на большее или меньшее расстояние», т. е. при одинаковой силе голоса, или, как говорит Ахманова, «амплитуде звукового давления»114 звучность и есть объективно данная в языке сила звука. Мы можем, конечно, прошептать или прокричать слово «дерево», но и в том, и в другом случае самым звучным и сильным останется ударный гласный е, а наименее сильным и звучным – согласный д. Таким образом, между нашими р, t, к и а, о, е существует разница не только в тембре, но и в силе звучания. А раз так, то «естественный ряд» звуков от «шума» (Ж. Вандриес) к ударному гласному есть не только тембральное разнообразие, но и постепенное нарастание силы звучания. Последнее должно привлечь наше особое внимание. Ведь сила звука в человеческой речи необходимо связана с его высотой^115: чем сильнее звук, тем он выше. Значит, последовательное изменение силы звучания есть одновременно и изменение высоты звучания, т. е. не что иное, как мелодия. Причем осуществление силы (= высоты) звучания касается всего без исключения речевого потока и в силу этого является той универсальной динамической характеристикой поэтической речи, которой не могла стать ни метрическая схемизация, ни тем более аллитерация или рифма.

Но обычно применительно к речи «мелодией» называют различные интонационные структуры. Действительно, яркое повышение или понижение тона, свойственное, например, вопросительному предложению, более всего напоминает музыкальную мелодию. Но очевидно, что это тональное повышение или понижение всегда ограничено рамками отдельной синтагмы или отдельного предложения. Между тем ни синтагмы, ни предложения совершенно недостаточно для выявления музыкальной сущности всего поэтического произведения. Потому интонация – при всей ее семантической значимости и мелодичности – не может считаться универсальной характеристикой звучания поэтической речи и ни в коей мере не подменяет собой мелодию речевого потока как целого.

Всем известна разница между традиционно-актерским и авторским прочтением стихов. Актеру, поглощенному задачей создать ряд зрительных образов, всегда трудно связать их в единое целое, так как соединяющим материал поэзии началом является вовсе не зрительный образ, а именно музыка поэтической речи (иначе наименее поэтичным мы должны были бы считать пушкинское «Я помню чудное мгновенье…», где живописная образность практически отсутствует)116. Стремление передать слушателю зрительный образ приводит актера к необходимости использовать все богатство его интонационной палитры, в результате чего – поскольку интонация не распространима на все произведение – стихотворение неминуемо разбивается на отдельные яркие осколки, которые соединяются затем методом монтажа. Однако подлинный смысл стихотворения дан его органической цельностью, нарушение которой ведет к искажению содержания.

Напротив, поэт в своем чтении интуитивно как бы затушевывает интонационное разнообразие. Напевно читал стихи Пушкин; знаменитое чтение стихов Блоком лишено резких тональных спадов и подъемов. В этом напевном и вроде бы монотонном чтении – глубокий смысл: здесь выявляется общая мелодия стиха, то есть глубоко индивидуальная и бесконечно дорогая поэту музыкально-смысловая основа поэтической речи. Все это, разумеется, нисколько не снижает значения интонации. Если поэт и читает монотонно, то «не так, как пономарь», дело лишь в том, что в его чтении интонирование синтагм и предложений строго подчинено общей смыслообразующей напевности произведения. Вопрос в том, как сделать эту напевность материалом анализа, и как она конкретно соотносится с семантикой текста.

Итак, мелодия поэтической речи – это последовательное изменение силы и высоты ее звучания. Рассматривая звуки как «естественный ряд» нарастания высоты тона (= силы = звучности) от глухого взрывного к гласному, мы получаем возможность дать количественную характеристику полнозвучности речевого потока. Подобную попытку, как мы видели, сделал Л. Блумфилд, когда разделил все эти звуки английского языка на четыре категории. Нам, однако удобнее принять другие обозначения, при которых увеличение звучности будет прямо соответствовать увеличению числового эквивалента. Всего чисел окажется у нас не четыре, как у Блумфилда, а семь.

Но прежде, чем перейти к этому математическому выявлению сокровенного напева стиха, нам придется коротко остановиться на проблеме принципиальной целесообразности применения в нашем случае математики: в самом деле, не поверяется ли здесь алгеброй гармония?

Вспомним, как говорит у Пушкина Сальери:

…Ремесло

Поставил я подножием искусству;

Я сделался ремесленник: перстам

Придал послушную, сухую беглость

И верность уху. Звуки умертвив,

Музыку я разъял, как труп. Поверил

Я алгеброй гармонию. Тогда

Уже дерзнул, в науке искушенный,

Предаться неге творческой мечты.

Я стал творить…

Совершено немыслимое: композитор уничтожил живую душу искусства. Его «алгебра» как верх рационализма и есть символ умерщвления «музыки». Сам подход пушкинского Сальери к искусству – сначала познаю, потом сотворю – ложен, поскольку познание включает в себя творчество, а творчество неотделимо от познания. Кроме того, художник не может ограничиваться рамками рационального сознания и в процессе творчества отсекать деятельность подсознания, или, как говорит в этих случаях П. В. Симонов, сверхсознания^117. Нелепо представить себе поэта, усиленно подгоняющего слова под алгебраически вычисленную формулу.

Все это так. Но, во-первых, литературоведение – это не художественное творчество, и мы в нашей попытке обнаружить стиховую мелодию не рискуем попасть в положение пушкинского Сальери уже потому, что «неге творческой мечты» в поэзии предаваться не станем. И, во-вторых, наши математические усилия не являются самоцелью: они лишь способ найти тот сокровенный, «сверхсознательно» данный напев стиха, который сам по себе, вне семантики звучащих слов, решительно ничего не значит. Главное же, анализ мелодии стиха как смыслообразующего начала поэтической речи математике неподвластен. Мы вполне сознаем тот факт, что, как говорит А. Бушмин, «количественные методы, находя свое применение в литературной науке, все же остаются в ней лишь подсобным, частным средством». И менее всего думаем, что вообще все подвластно математическому выражению. Однако формулу ученого – «В изучении художественного произведения, приближаясь к точности (истине) математической, мы удаляемся от точности (истины) литературоведческой»118 – все же принять нельзя. Истина – ведь это соответствие наших представлений реальной действительности, а «точность» – это степень данного соответствия. Потому «истина математическая» и «истина литературоведческая» – выражения фигуральные: в противном случае мы приходим к релятивизму, к сознанию множественности истин, что обесценивает автоматически всякое научное познание предмета и что исследователь, конечно, не имел в виду. Речь идет, следовательно, не о разных истинах, а о разных методах познания единственной и объективной истины.

Конечно, математический метод не может стать основным в литературоведении, и филолог не должен превращаться в бухгалтера. Если результатом упорного труда литературоведа окажется какая-нибудь статистическая таблица, и эта таблица будет иметь самодовлеющее значение, то ни об истине, ни о точности говорить не придется, поскольку результат исследования ничего нам не скажет о самом предмете науки, то есть о литературе. Но из этого вовсе не следует, что в литературе вообще нет количественных соотношений, а следовательно, нет области применения математики. Разве постоянные три или четыре стиха в строфе – это не количественное соотношение? А метр (1 слог ударный – 1 безударный; 2 безударных слога – 1 ударный и пр.) – разве не причастен к математике? А что говорить о музыке, выражающей тончайшие душевные переживания человека, музыке, которую еще Шеллинг определял в целом как «количественное» искусство^119…Древние греки с их «музыкой сфер» находили глубокую общность музыки и математики, и, может быть, именно математика помогла Пифагору слышать музыку движения небесных светил. Математика ведь не самоцель, но, имея дело с количеством, она необходимо приводит нас к уяснению качества. И потому, если мы не боимся объективной истины, заключенной в том или ином художественном произведении, и хотим избежать всякого релятивизма в его трактовке, нам не следует бояться и применения математики в анализе этого художественного произведения. Именно объективность научного исследования имел в виду К. Маркс, когда утверждал, что «наука только тогда достигает совершенства, когда ей удается пользоваться математикой»120. Словом, применение математических методов в исследовании о литературе нам представляется вполне допустимым, но в каждом конкретном случае оно должно быть оправдано решением собственно литературоведческой проблемы.

Наша проблема – выявление поэтической мелодии – проблема не математическая, не фонетическая и не акустическая, а именно литературоведческая, так как мелодия стиха глубочайшим образом связана с его содержанием, и этого достаточно, чтобы оправдать наше обращение к простейшим арифметическим действиям.

Итак, звуки человеческой речи – это «естественный ряд» нарастания звучности от глухого взрывного до ударного гласного. В наших же вычислениях мы намереваемся учесть классификацию согласных на шумные глухие взрывные, шумные фрикативные и аффрикаты; шумные звонкие и сонорные. Классы эти расположены у нас в порядке возрастающей звучности.

Шумные глухие взрывные, т. е. «лишенные голосового тона», – это согласные п, т, к, а также ф (здесь и далее мы имеем в виду одновременно твердые и мягкие согласные, то есть п-п’; т-т’ и т. д. – С. К). Последний находится на грани взрывного и фрикативного, поскольку при его произнесении не образуется полной смычки, но и свойственной фрикативным длительностью он также не обладает. Звучность же в слове его минимальная, так что с этой точки зрения он вполне может быть отнесен к глухим взрывным согласным.

Следующую степень звучности образуют шумные глухие фрикативные и аффрикаты. К этой группе относятся ш, щ, ч, ц, с и х. Мы не относим сюда звук ж, поскольку в его произнесении участвует голос, и с точки зрения звучности его следует отнести к звонким согласным; ж ведь и отличается от ш исключительно участием голоса, т. е. большей звучностью.

Звонкие согласные – это г, б, д, з, ж. Промежуточный между шумными звонкими и сонорными в мы относим к сонорным, поскольку в потоке речи он, как правило, оказывается звучнее, чем при его отдельном произнесении.

Следующую группу составляют сонорные согласные, «в образовании которых голос играет главную роль»121: р, л, м, н, а также в и й.

Затем следует безударный гласный. Мы не учитываем здесь свойственных разговорной речи двух степеней редукции гласных. Дело в том, что речи поэтической свойственно «общее замедление темпа»122, здесь образуется так называемый «полный стиль», обусловливающий «удлинение как ударного, так и неударного гласного»123. «Следовательно, – делает вывод Н. В. Черемисина, – редукция неударных гласных здесь минимальна»124. Общее замедление темпа звучания стиха по сравнению с прозой ведет, в частности, к «ослаблению (в сравнении с разговорной речью) редукции заударных слогов, удлинению заударных в конце строки»125. Словом, в поэтической речи 2-я степень редукции практически отсутствует. Потому и в нашем случае мы должны разделять гласные только на ударные и неударные.

Звук, обладающий наибольшей силой (= звучностью = высотой), – это, конечно, ударный гласный. Силовое преимущество ударного проявляется и в интонации, где в большинстве случаев он произносится выше безударных, в чем проявляется – на интонационном уровне – отмеченная взаимообусловленность силы, высоты и звучности. Правда, иногда он произносится и ниже безударных^126. Но это как раз то исключение, которое только подтверждает общее правило: слухом понижение тона на ударном воспринимается как нечто необычное, полное подтекстового значения. Если мы произнес сем предложение «Он пришел сюда» в «нейтрально-повествовательном» тоне, то звуки о в слове «пришел» и а в слове «сюда» будут несколько выше остальных, поскольку они ударные. Если мы захотим интонационно подчеркнуть действие, то звук о станет еще сильнее и выше: «Он пришел сюда!». Если же мы произнесем это предложение так: «Он пришел сюда…», интонация будет обязательно указывать на глубокий подтекст, может быть на тревожное ожиданий или особую значимость его прихода. Так или иначе, понижений тона на ударном необычно и именно вследствие этой необычности обладает особой силой интонационной выразительности. Нам же, выявляя общую мелодию стиха, от всего этого придется отвлечься», ибо природа понижения тона при произнесении гласного сугубо интонационна, а интонация, при всей ее безусловной смысловой и эстетической значимости, не может все-таки, как мы говорили, считаться универсальной характеристикой поэтической речи. Поэтому в нашей градации звуков по принципу нарастания звучности (= силы = высоты) ударный гласный всегда выше безударного.

И прежде, чем дать каждой группе звуков соответствующий числовой эквивалент, остановимся еще на значении паузы. Поскольку человеческая речь – это поток звучания, а вместе с тем и «вполне непрерывный поток человеческого сознания»127, то пауза есть необходимый элемент этого потока и с точки зрения фонетики, и с точки зрения семантики. Ведь мы воспринимаем речь не так, как машина, которая безучастно фиксирует физическое наличие или отсутствие звука. Пауза – это не молчание. Во время паузы поток сознания не прерывается, и мы продолжаем усваивать, углублять ощущение только что физически прекратившегося звучания, а одновременно с этим и углублять понимание выраженного в этом звучании смысла. Вот почему функция паузы в стихе очень значительна. Эту значительность паузы в свое время подчеркивал А. Белый: «Паузы, – писал он, – являются основным фактором во внутренней интонации; они – потенциальная энергия предудара, определяющая силу удара, следующего за ней; наконец: эта пауза может и не слышаться; она – переживается; она – могучий фактор ритма; и всякий художник в своем искусстве по-своему ее знает…»128. Сказанное одинаково относится и к поэту, и к музыканту. «Динамическая функция пауз в музыкальном становлении, – писал Б. В. Асафьев в классической работе «Музыкальная форма как процесс», – крайне значительна. Пауза – знак молчания – отнюдь не прекращает музыкального движения, не выключает восприятия из круга звуко-сопряжений и потому является фактором музыкального формования. Пауза чаще всего «срезывает» количество звучания, но срезанный звукокомплекс продолжает влиять (не теряет своих функций) и, перестав фактически звучать, усиливает напряжение движения, а значит – вызывает еще большую напряженность внимания, как, например, в начале увертюры «Фрейшюц»129. То же утверждал ученый, анализируя стихи А. Блока: «Быть может, пауза – это звучание, не исчезнувшее вовсе из мира, а лишь переставшее быть действенным и ощутимое слухом как бы в потенции (пока карлик маленький держит маятник рукой»)»130. Словом, в нашем выявлении мелодии стиха как элемент звучности нужно учитывать и паузу. Причем чем больше пауз в стихе, тем значительнее роль каждой из них, и это обстоятельство также должно отразиться в пишем анализе.

Наконец мы подошли к описанию методики, призванной обнаружить мелодию стиха как универсальную (слагающуюся из звучания всех звуков поэтической речи и пауз) его характеристику. Прежде всего каждую из описанных групп, а также паузу мы наделяем числовым эквивалентом в порядке возрастающей звучности: «1» – пауза', «2» – п, т, к, ф; «3» – ш, щ, ч, ц, с, х; «4» – г, б, д, з, ж; «5» – р, л, м, н, в, й; «6» – безударный гласный', «7» – ударный гласный.

Разумеется, эта классификация с точки зрения акустической фонетики грубовата, и все же она точнее тех четырех классов, на которые разделил звуки Л. Блумфилд. Вообще же, всякая классификация есть своего рода огрубление, объединение по общим признакам в ущерб свойственной каждому элементу неповторимости и своеобразию. Однако стремление к абсолютной точности в отношении единичного элемента ведет к полной невозможности увидеть общее: за деревьями не виден лес, за листком не видно дерево, и процесс этот бесконечен.

Избранный нами «масштаб» основан на традиционном и хорошо ощутимом слухом делении согласных на «глухие», «звонкие» и т. д., гласных – на ударные и безударные, и в этом, как нам кажется, есть разумная простота. Мы, конечно, могли бы исходить из данных реального физического звучания стиха, т. е. акустически проанализировать магнитофонную запись, сделанную одним или несколькими чтецами. Однако уточняя абсолютный уровень звучности каждого элемента, мы потеряли бы возможность объективное звучание текста отличить от субъективного интонирования чтеца, а это сделало бы немыслимым соотнесение мелодии и семантики текста; задаваясь целью уточнения частного, мы безнадежно удалялись бы от гармонии целого.

Приняв за основу наши семь уровней звучности, мы легко можем определить и общий уровень звучности каждого стиха: это не что иное, как среднее арифметическое от суммы числовых обозначений звучности и общего количества звуков в строке:

Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит – 12656 565 4572 1265711262756 3753625736211.

Исключая паузы («1»), получается: 151/32 = 4,72.

Однако нам следует помнить и о значении паузы. Длительность ее в стихе может быть различной, и нам нужно это учитывать, тем более, что чаще всего, как и в этом примере, она определена синтаксически. Мы допускаем, что в расстановке пауз может проявиться и известного рода субъективность исследователя, зависящая от его непосредственного прочтения текста, но эта субъективность коснется только синтаксически немотивированных пауз или их долготы, потому на фоне объективных данных, зависящих от уровня звучности всех звуков строки, эта субъективность окажется минимальной и не сможет исказить общей картины. Другое дело, если бы мы взялись учитывать сильное и слабое ударение: здесь субъективность прочтения достигла бы своего апогея, и мало бы нам помог «объективный» синтаксис. Числовое выражение паузы мы видим в среднем арифметическом от суммы общего количества пауз и суммы реально звучащих гласных и согласных. В нашем примере 6 пауз, следовательно, «поправка на паузу» составит 6/32 = 0,19 единицы звучности. Общий уровень силы (= звучности = высоты), таким образом, составляет выражение: 4,72 + 0,19 = 4,91. И еще, каждое стихотворение, строфа или ее графическая разбивка в начале предполагает паузу – первый взмах дирижерской палочки, момент настроя на звучание поэтической речи, поэтому наша числовая запись пушкинской строки и началась с «1».

Но что же такое это выведенное нами число «4,91»? Само по себе оно значит мало, лишь то, что общее звучание строки приближается к уровню звучания сонорного («5»), т. е. согласного, при произнесении которого определяющую роль играет голос. Но подлинное смысловое значение нашего числа выявится только в его сопоставлении с уровнем звучания всех строк стихотворения и в его сопоставлении с семантикой звучащей поэтической речи.

Понятно, что, зная звучность каждой строки, легко определить средний уровень звучности всего произведения: это среднее арифметическое от суммы числовых значений звучности каждой строки и общего количества строк в стихотворении. Вот расчет уровня звучности стихотворения А. С. Пушкина «Пора, мой друг, пора…»:

Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит (4,91)

Летят за днями дни, и каждый час уносит (5,00)

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем (4,83)

Предполагаем жить, и глядь – как раз умрем. (4,84)

На свете счастья нет, но есть покой и воля. (4,81)

Давно завидная мечтается мне доля – (5,27)

Давно, усталый раб, замыслил я побег (5,00)

В обитель дальную трудов и чистых нег. (4,83)

Средний уровень звучности стихотворения равен: (4,91 + 5,00 + 4,83 + 4,84 + 4,81 + 5,27 + 5,00 + 4,83): 8 = 4,94. Это и есть точка отсчета, необходимая для нашего анализа.

Но тут закономерно возникает недоумение и даже протест: музыка стиха, мелодия – это действительно интересно и важно… Но что нового могут сказать нам эти цифры о пушкинском шедевре, да и не кощунство ли превращать слова гениального поэта в какое-то абстрактное «4,94»? Это недоумение и этот протест вполне оправданы: абстрагируясь от художественного текста, мы теряем живое ощущение поэзии. Кстати, также обстоит дело и со всевозможными таблицами и процентными вычислениями, учитывающими соотношение различных размеров или различных тропов в творчестве поэта. Огромная затрата труда и энергии на вычисления разбивается о стену чувственной невосприимчивости результатов такого анализа. Спорить с этим нельзя: анализ произведения искусства, обращенного одновременно и к рассудку, и к чувству человека, не может игнорировать чувственное восприятие как таковое. Тем более, что мы собираемся обнаружить сокрытую напевность, стиха, его внутреннюю музыкальную сущность, т. е. то, что воспринимается подсознательно, что может чувствоваться, а не декларироваться. Словом, наша мелодия стиха должна приобрести при анализе форму, воспринимаемую не только рассудком, но и чувством.

Эта форма есть построенный на основе числовых эквивалентов уровня звучности (= силы = высоты) каждого стиха дискретный график всего произведения. Наша мелодия, таким образом, приобретет необходимую и доступную чувственному восприятию пространственно-временную характеристику, и мы получаем возможность непосредственно соотносить динамику уровня звучности и семантику художественного текста. Соотнесение же этих двух компонентов ведет к углублению понимания реального смысла произведения.

Графический метод, к которому мы обращаемся в нашей работе, впервые в отечественном стиховедении встречается в трудах А. Белого. Наиболее разработанный и законченный его вариант представлен в книге «Ритм как диалектика». Описанию этого метода посвящена и небольшая глава, вошедшая в книгу В. М. Жирмунского «Теория стиха»131.

Ориентирующийся на русскую формальную школу В. М. Жирмунский прежде всего не мог принять методологии стиховедческих работ Андрея Белого вообще и его графического метода, в частности. «Наименее удачная часть «Символизма», – писал В. М. Жирмунский, – это графический метод и связанные с ним подсчеты. Недостатком графического метода, предложенного Белым, является прежде всего невозможность отмечать рядом с пропусками ударений, не менее существенные с ритмической точки зрения отягчения неударных слогов. Даже отмечая добавочные ударения особым знаком (например, звездочкой*), мы не можем ввести их в общую систему записи, учитывающую только фигуры, образуемые пропусками ударений (пиррихиями), в этом, конечно, коренной недостаток всей графической системы, отмечающей не наличные ударения, а только отсутствующие (пропуски, отступления). Далее, таблицы Белого не отмечают деления стихотворения по строфам; между тем ритмические фигуры могут ощущаться прежде всего в пределах стихов, при надлежащих к одной строфе; границы между строфами в значительной степени ослабляют связь между последующими стихами, и объединение таких стихов в составе одной ритмической группы является едва ли не условным графическим приемом, не отражающим никакой доступной восприятию ритмической реальности». Далее, замечая, что «статистический метод показателен только для «больших чисел», В. М. Жирмунский говорит о «возможной случайности наблюдений А. Белого». И наконец, Жирмунский упрекает Белого «в тех субъективных оценках, которыми постоянно перебивается в «Символизме» объективное, научное описание ритмических типов»132.

Мы дали столь пространную цитату из этой критики Жирмунского не с тем, чтобы вступать в старый спор двух русских стиховедов, а с тем, чтобы показать, что в этой критике графического метода критикуется неучет Белым ударений, «субъективизм» его оценок, недостаточная статистика, – все, кроме графического метода как такового.

Между тем, графический метод обладает сочетанием точности и наглядности, он доступен рациональному и чувственному восприятию и, что особенно важно, график – в противоположность любым статистическим таблицам – моделирует реальное движение поэтической речи во времени. Наконец, именно графический метод выявляет ритмическую основу звучности стиха и делает возможным ее сопоставление с «ритмом образа» (А. В. Чичерин)133.

Возьмем, к примеру, пушкинское стихотворение:

«Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…».

В своей знаменитой речи «О назначении поэта» (1921) Александр Блок говорил: «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит. Это – предсмертные вздохи Пушкина, и также – вздохи культуры пушкинской поры»134.

Очевидно, что приведенная строка воспринимается поэтом как сознание трагической обреченности, как ожидание ухода в небытие. Но если «покой» означает «небытие», как понимать три последние строки стихотворения – связанную с «покоем» мечту о свободном творчестве? Блок здесь же об этом и говорит: «Покой и воля. Они необходимы поэту для освобождения гармонии»135, т. е. для творчества…

Обратимся к тексту. Перед нами восемь строк. И размер, и парная рифмовка позволяют записать стихотворение двумя четверостишиями, тем более, что тема конечности человеческой жизни, видимо, исчерпывается именно первыми четырьмя стихами. То, что у Пушкина текст не разорван традиционной строфической разбивкой, идет явно не от «формы», а от «содержания»: сплошной текст не позволяет воспринять первые четыре строки как какую бы то ни было завершенность. А следовательно, и тема конечности человеческой жизни, в них выраженная, не доминанта стихотворения, а условие его дальнейшего тематического развития. Таков первый элемент композиции пушкинского восьмистишия. Единым стремительным и вольным движением объединены три заключительные строки стихотворения, которые также несомненно составляют внутренне целостный и последний элемент композиции. Кстати, и первые четыре строки, и последние три строки образуют вполне определенное единство с точки зрения синтаксиса: в обоих случаях мы имеем дело с законченными предложениями.

Остается, однако еще одно законченное предложение, отличающееся и от первого, и от последнего своей краткостью и категоричностью: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». К какому из двух намеченных нами элементов композиции следует его отнести, и не является ли оно самостоятельным элементом композиции?

«На свете счастья нет, но есть покой и воля»… А ведь в письме Онегина к Татьяне говорилось совсем противоположное^136:

Я думал: вольность и покой

Замена счастью. Боже мой!

Как я ошибся, как наказан.

Но и в письме Онегина (1831), и в разбираемом стихотворении Пушкина (1834) «вольность и покой» противостоят «счастью»; причем «покой и воля» исключают для героя отношения открытой взаимной любви, символизируют одиночество. Не зря в стихотворении Пушкина мы («а мы с тобой вдвоем») неизбежно переходит в я («замыслил я побег»). Здесь дело не в том, что темы одиночества нет в первых строках, и она возникает с появлением авторского я. Напротив, переходя из подтекста в текст, это трагически одинокое я преодолевает свою обособленность. Для Онегина преодоление одиночества и «постылой свободы», как и вообще его вочеловечение возможно в любви к Татьяне; в стихотворении 1834 года единственный смысл жизни видится в соединении творчества и подлинной любви («трудов и чистых нег»). Таким образом, общий смысл стихотворения и отрывка из письма Онегина сходен. Поэтому противоположную онегинской строку «На свете счастья нет, но есть покой и воля» нельзя рассматривать ни как главную мысль стихотворения, ни как самостоятельный элемент композиции; строка эта итог всего, столь чутко уловленного Блоком, элегического начала стихотворения, его трагическое выражение. Затем – сразу же взлет мечты: прочь из ненавистного Петербурга.

Давно завидная мечтается мне доля —

как свободно и широко звучит этот стих!

Итак, композиционно стихотворение делится на две части, включающие в себя соответственно 5 строк и 3 строки текста. Для того чтобы определить мелодическое соответствие обеих частей, достаточно вывести среднее арифметическое их уровня звучности. Оно составит (4,91 + 5,00 + 4,83 + 4,84 + 4,81): 5 = 4,87 и (5,27 + 5,00 + 4,83): 3 = 5,03. С учетом этих данных график динамики уровня звучности стихотворения будет выглядеть так, как он представлен на графике № 1.

Средний уровень звучности, как видим, равен 4,94 единиц. По нашим наблюдениям над звучанием стихов разных поэтов, вокруг среднего, т. е. самого характерного, уровня имеют тенденцию располагаться наиболее важные и характерные элементы поэтического произведения с точки зрения его тематической заданности. В приведенном стихотворении Пушкина также выражена эта закономерность: ближе всего к идеальному уровню звучности (4,94) расположена отстоящая от него всего на 0,03 единицы 1-я строка стихотворения: «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит». Это действительно и выражение главной мысли стихотворения, и его эмоциональный камертон, и звукообраз всего произведения.

График № 1

Вторая строка – «Летят за днями дни, и каждый час уносит» – наиболее высокая точка первой части стихотворения (5,00), здесь – эмоциональная яркость выражения ее трагической темы, темы механического времени, уносящего жизнь. Группу же самого низкого звучания составляют минорные стихи:

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить, и глядь – как раз умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Причем последняя строка – итог элегического начала стихотворения – естественно оказывается на наиболее низком уровне звучности (4,81).

И вдруг – резкий взлет тона и одновременно верх эмоционального накала стихотворения: «Давно завидная мечтается мне доля» (5,27). Напомним, что «5» – это числовой эквивалент сонорного. Следовательно, общий уровень звучания строки находится между сонорным и гласным. Конкретизация же этого эмоционального всплеска ведет кривую вниз, через строку «Давно, усталый раб, замыслил я побег» (5,00) до последней, повторяющей уровень звучания трех элегических строк: «В обитель дальную трудов и чистых нег» (4,83). В самом деле, попробуйте, читая стихотворение, произнести этот стих громко, и вы сразу почувствуете фальшь такого прочтения.

Все это, однако, нисколько не значит, что перед нами элегия. Обратим внимание на соотношение уровня звучности двух частей произведения (на нашем графике – точечная линия): 4,87 и 5,03. Очевиден общий подъем тона стихотворения; для элегии же, по нашим наблюдениям, наоборот, характерна тенденция падения звучности.

Словом, Блок был прав и неправ, говоря о том, что здесь слышны «предсмертные вздохи Пушкина». Строка «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит» действительно дает начало элегическому настроению, но она же, как мы видели, предопределяет и его вторую, более мажорную часть: стремление освободиться от петербургских пут, превращавших Пушкина в «усталого раба». Блоковская трактовка этой строки обнаруживает, таким образом, не столько объективно литературоведческий, сколько глубоко личностный характер. Для нас же сейчас важно, что внутреннее, сокровенное и данное читателю в его непосредственном чувственном восприятии движение стиха – это движение его эмоциональной наполненности, чему вполне соответствует, как мы видели, и мелодика и что вполне соответствует также смыслу стихотворения, который заключается в преодолении мотива апатии, обреченности и утверждении творчества и подлинной любви как высшего оправдания существования человека. Совершенно прав финский исследователь поздней лирики Пушкина Эркки Пеуранен, когда утверждает, что «замыслить свой побег» заставляет поэта «стремление к подлинному бытию»137. Этот взгляд недвусмысленно подтверждается и тем сокровенным напевом стиха, характер которого выявляет наш график динамики уровня звучности.

Относительно же самой мелодии стиха мы должны сделать следующий вывод: она нерасторжима с эмоционально-смысловой сущностью поэзии, и ее выявление и анализ приобретают смысл исключительно в непосредственной связи с семантикой текста.

Разумеется, делать этот вывод на основании разбора одного лишь стихотворения рисковано. В. М. Жирмунский верно сказал, что «статистический метод показателен только для «больших чисел». Ниже мы остановимся на движении внутренней мелодии стиха в целом ряде произведений разных поэтов, но «больших чисел» нам все же не удастся достичь. Впрочем, выход есть: приняв описанную нами методику выявления уровня звучности, при желании можно применить ее в анализе какого угодно количества стихотворений и прийти к убедительным для себя заключениям.

Остановимся еще на одном вопросе: действует ли закономерность соответствия мелодии стиха и его эмоционально-смысловой сущности в поэзии, созданной на других языках? Ведь при всех отличиях в стихосложении литератур разных народов и при всей разнице языков, на которых слагаются стихи, доминирует все-таки общее: «материя» стиха – это звуки человеческой речи, которые необходимо составляют «естественный ряд» нарастания звучности от глухого взрывного до ударного гласного.

Рассмотрим пример из испанской поэзии. В соответствии с принятыми у нас семью ступенями звучности, получим следующее распределение звуков испанского языка: «1» – пауза; «2» – р, t, k, f; «3» – s, х, с; «4» – b, g, d, d, у; «5» – r, l, т, n, h, j, n; «6» – w и безударный гласный; «7» – ударный гласный.

Перед нами – стихотворение Ф.-Г. Лорки:

Cuando yo me muera,

enterradme con mi guitarra

bago la arena.

Cuando yo me muera,

entre los naranjos

y la hierbabuena.

Cuando yo me muera,

enterradme si quereis

en una veleta.

¡Cuando yo me muera!

(«Memento»)[14]

Приводим дословный перевод стихотворения:

Когда я умру,

похороните с моей гитарой

в песке.

Когда я умру,

между апельсиновыми деревьями

и мятой.

Когда я умру,

похороните, если хотите,

во флюгере.

Когда я умру!

Музыкальная сущность этого стихотворения особенно очевидна. Каждая строфа начинается со строки «Cuando yo me muera», ее смысл и звучание – лейтмотив стихотворения. Наше непосредственное восприятие говорит о необыкновенной внутренней цельности этого шедевра. Мы видим, что связаны между собой две первые строфы, и это подчеркнуто рифмой, arena – hierbabuena связаны между собой первая и третья строфы, и это подчеркнуто повторением слова «enterradme». В конце стихотворения удивителен по глубине смысла, неповторимости интонации жест, переносящий наш внутренний взор ввысь: «veleta». Однако в стихотворении все же торжествует кольцевая форма, поскольку последняя стих-строфа возвращает нас к лейтмотиву произведения: «!Cuando yo me muera!». Каков смысл этого лейтмотива, что такое сама смерть в стихотворении и, наконец, почему последние слова о смерти выражены восклицательным предложением?

Обратимся же к динамике уровня звучности стихотворения Лорки. См. график № 2.

Первое, что можно сказать, рассматривая приведенный график, это то, что все стихотворение очень звучно, ведь «5» – это обозначение сонорного, а «6» – безударного гласного. Уровень звучания располагается, следовательно, между сонорным и гласным, т. е. все стихотворение приближено к вокальному пению, так как звучание гласного есть не что иное, как вокальное звучание.

Затем, явным становится необычайно четкий ритм перепада звучности в каждой строфе: первая и третья строки даны в высоком звучании, вторая – звучит сравнительно глухо. Любопытно сопоставить эти вторые строки. Оказывается, что, объединяясь тонально, они объединены и единым звукообразом: enterradme (похороните), который в точности повторился в первой и третьей строфах, но и во второй строфе, где нет этого слова, он незримо присутствует в созвучном ему сочетании «entre lus». Низкий уровень звучания оправдан смыслом: в похоронах – физическая определенность небытия…

График № 2

Обратим однако внимание еще на один фактор, на контрастность звучания, переход от полнозвучия к приглушенности и наоборот: от приглушенности к полнозвучию. Резкость такого перехода создает внутреннюю напряженность поэтической речи, которая так же, как и все в произведении, связана с его смыслом. Обладая числовым эквивалентом уровня звучности строки, нам легко определить и эквивалент уровня контрастности. Так, контрастность звучания строк «Cuando уо те тиега» (5,60) и следующей за ней «enterradme con mi guitarra» (5,09) составит: 5,60 – 5,09 = 0,51 звучности, а контрастность строк «Bajo la arena» (5,64) и следующей «Cuando уо me muera» (5,60) составит: 5,64 – 5,60 = 0,04 единицы. Так вот, средний уровень контрастности каждой строфы стихотворения (за исключением последней, состоящей всего из одного стиха) довольно высок: I – (5,60 – 5,09 + 5,64 – 5,06): 2 = 0,53; II – (5,60 – 5,00 + 5,62 – 5,00): 2 = 0,61; III – (5,60 – 5,06 + 5,64 – 5,06): 2 = 0,56, т. е. для всех трех строф он составит: (0,53 + 0,61 + 0,56): 3 = 0,57 единиц звучности. Однако в масштабе соотношения среднего уровня звучности каждой строфы (обратим внимание на точечную линию нашего графика) контрастность окажется минимальной: (5,44 – 5,41 + 5,43 – 5,41): 2 = 0,03 единицы звучности. Степень контрастности отражена и на графике: она соответствует длине линии, соединяющей точки, которые обозначают уровень звучания каждой строки, т. е. длине черной линии.

Между тем из всех этих арифметических действий следует весьма далекий от всякой арифметики вывод: внутренняя напряженность стиха, обусловленная мыслью о возможной смерти лирического героя, подчинена гармоническому началу стихотворения, выразившемуся в созвучии всех его трех строф, а это значит, что не уничтожение жизни – главная тема стихотворения; есть здесь нечто, стоящее выше смерти.

В стихотворении А. С. Пушкина, как мы помним, важнейшим «тематическим» элементом оказалась его первая строка, своим звучанием максимально приближающаяся к идеальному среднему уровню произведения: «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит»; она дала развитие как первой, так и второй частям стихотворения. У Ф.-Г. Лорки такой строки нет. Зато к среднему уровню (черная жирная линия нашего графика) приближаются все три первые строфы. А это значит, что тема раскрывается не в какой-либо отдельной строке, а только в целой строфе, даже во всех трех строфах стихотворения, поскольку все они почти одинаково приближены к его идеальному среднему уровню звучности.

Вернемся, однако, к последней строке-строфе, благодаря которой образуется своеобразная кольцевая форма стихотворения: «Cuando yo me muera», и сопоставим ее звучание с образным строем произведения. Очевидно, что в этой области мы встречаемся с постепенным «пространственным» переключением нашего внутреннего взора из-под земли («bajo la arena» – буквально: «под песком»), через поверхность земли («entre los naranjos у la hierbabuena» – «между апельсиновыми деревьями и мятой») – ввысь, к небу («en una veleta» – «во флюгере»), ибо флюгер может быть виден только на фоне неба. «Veleta» – закономерно возникающий символ, так как он венчает собой «пространственное» движение, и с другой стороны – это весьма внезапный поворот в стихотворении, поскольку «veleta» в сочетании с «enterradme» появляется все же неожиданно. Свежесть и красота этого образа-символа проявляется также в ассонансном звучании строки «en una veleta», сочетающей напряженные e с бархатными u и a. «Veleta» в стихотворении Лорки – символ вечного, полного и гармоничного слияния с природой, символ неиссякаемого движения, неуничтожимости жизни.

Заключительная строка ни в коей мере не отменяет этот мотив и не окрашивает стихотворение в элегические тона. Последний стих – самый звучный в произведении; его уровень звучности (5,73) оказался выше лексически совпадающих с ним стихов за счет его абсолютной эмоциональной открытости и графической разбивки стихотворения. Наш график обнаруживает не только четкость ритмического рисунка произведения, но и значение его последней строки, которое выразилось в ее эмоционально-смысловой сгущенности итога, а вовсе не в элегической грусти. График показывает повышение уровня звучности стиха к финалу. Для элегии, напротив, как мы уже говорили, характерно обратное движение: постепенное падение звучности. И это понятно: глубокая грусть тиха. Звучность, напротив, соответствует эмоциональной яркости переживаний, в основе которых могут лежать и радостные, и трагические мотивы.

В стихотворении Ф.-Г. Лорки, этом лаконичном, стройном и удивительно музыкальном шедевре его лирики, нет обреченности и пессимизма, но есть высокая трагедия человеческого существования, есть глубокая связь человека с миром, с неиссякаемостью и неуничтожимостью движения и жизни. Смерть в этом контексте не означает простого небытия, а означает полное слияние со всем подземным, наземным и высшим миром. Вот почему последняя строка стихотворения – «!Cuando yo me muera!» – выделена Лоркой в отдельную строфу и выражена восклицательным предложением. Здесь одновременно и смысловой, и музыкальный аккорд: строка эта не только возвращает нам лейтмотив стихотворения, но и преобразует его в широком, вольном и высоком звучании. В целом же, удивительно четкая звуковая организация стихотворения – свидетельство проявляющейся в поэзии тонкости и глубины музыкального чувства и музыкального мышления великого поэта Испании.

Итак, мелодия стиха несет на себе смысловую нагрузку независимо от того, на русском или на испанском языке написано то или иное стихотворение. А между тем это вовсе не родственные языки, и принадлежат они к разным группам, славянской и романской. Рассмотрим теперь пример английского стиха (германская группа языков), чтобы убедиться, что это явление свойственно всей европейской поэзии.

В нашей работе принята следующая градация английских звуков по принципу их возрастающей звучности: «1» – пауза; «2» – p, t, k, θ, f; «3» – s, ſ, ʧ, h; «4» – g, d, b, z, ʒ, ð, ʤ, dz; «5» – r, l, m, n, j, w, ŋ, v; «6» – безударный гласный; «7» – ударный гласный.

How sweet I roam’d from field to field

And tasted all the summer’s pride,

‘Til I the prince of love beheld

Who in the sunny beams did glide!

He shew’d me lilies for my hair,

And blushing roses for my brow;

He led me through his gardens fair,

Where all his golden pleasures grow.

With sweet May dews my wings were wet,

And Phoebus fir’d my vocal rage;

He caught me in his silken net,

And shut me in his golden cage.

He loves to sit and hear me sing,

Then, laughing, sports and plays with me;

Then stretches out my golden wing,

And mocks my loss liberty.

(William Blake. «Song»)

Приводим перевод этого стихотворения:

Как хорошо мне было бродить по полям

И вкушать всю прелесть лета,

Пока я не увидел бога любви,

Который плыл в лучах солнца!

Он дал мне лилии для волос

И цветущие розы для чела;

Он повел меня через свои прекрасные сады,

Где растет все, что приносит счастье.

Мои крылья намокли от душистой майской росы,

И Феб пробудил во мне неистовое желание петь;

Он поймал меня в свои шелковые сети

И запер в своей золотистой клетке.

Он любит сидеть и слушать, как я пою,

Затем, смеясь, веселится и играет со мной;

Затем расправляет мое золотистое крыло

И смеется над тем, что я потерял свободу.

(Вильям Блейк. «Песня»)

Обратимся теперь к графику уровня звучности этого стихотворения. См. график № 3.

Тема стихотворения Блейка – творчество, лишающее человека свободы. Противопоставление творчества и свободы возникает в первой же строфе, где появление «бога любви» кладет конец сладостному и бесцельно свободному скитанию по полям; продолжено оно в третьей строфе, где поэт, который по вдохновению Феба неистово запел, подобно птице попадает в шелковые сети и золотистую клетку; оно присутствует также в третьей строфе, где «бог любви» смеется над тем, что поэт потерял свободу. На нашем графике ясно видно (точечная линия), что первая, третья и четвертая строфы почти одинаково приближены к идеальному среднему («тематическому») уровню звучности всего стихотворения.

Единственная строфа, где нет противопоставления творчества и свободы, – вторая строфа, наполненная радостью прекрасной любви. На нашем графике – это также единственная строфа, более других отстоящая от идеального среднего уровня; она дана в более высоком звучании, что, конечно, эмоционально оправдано.

Однако как решается в стихотворении альтернатива свободы и творчества?

График № 3

Обратим внимание на кривую первой строфы (черная линия). Это прямое и постепенное нарастание звучности от первой до четвертой строки. А ведь именно в первой и только в первой строке представлен отнесенный в прошлое мотив абсолютной индивидуальной свободы. Разумеется, на этом основании мы не может еще сделать вывод о том, что свобода воспринимается поэтом как начало сугубо отрицательное: «sweet» – это, по-русски, «сладостно», «хорошо», «прекрасно». С другой стороны, в контексте стихотворения «sweet» относится и к «майской росе», смочившей крылья поэта и оказавшейся одним из условий его творчества: «With sweet May dews my wings were wet». А это значит, что «sweet» – эпитет не только темы свободы, но и темы творчества, потому для альтернативы свободы и творчества он нейтрален, хотя необходим и важен для создания общей эмоционально-смысловой атмосферы «стихотворения. Подъем же звучности в первой строфе от темы личной и бесцельной свободы к теме явления в солнечных лучах «бога любви» показателен: явление это невозможно вне эмоциональной яркости переживания, последнее подчеркнуто и синтаксически-восклицательным предложением. Здесь, как и в «Memento» Гарсиа Лорки, повышение звучности соответствует обращению внутреннего взора поэта к небу. У Блейка это также движение от некоторой абстракции («And tasted all the summer’s pride» к живописному конкретному образу «Who in the sunny beams did glide!»).

Эта эмоциональная яркость строки поддержана и развита всей второй строфой стихотворения, в которой из четырех стихов три находятся гораздо выше идеального среднего уровня звучности. И лишь одна, третья, строка – «Не led me through his gardens fair» – своей описательностью уравновешивает общее звучание строфы.

Но глуше всего звучащая строка все же связана с потерей свободы: «Не caught me in his silken net». Однако образ «золотистой клетки», надо полагать, созданной из лучей солнца, опять повышает тон стиха, приближая его к идеальному среднему уровню звучности всего стихотворения. Следующая за этим строка «Не loves to sit and hear me sing» «sunny beams»), хотя слово «golden» еще не произнесено; во второй строфе – это «golden pleasures» (то есть «золотистые», а лучше «солнечные» радости); в третьей строфе – это «golden cage» (т. е. «золотистая клетка») и, наконец, в последней строфе – это «golden wing» («золотистое крыло»). Ясно, что в таком контексте «golden» выражает мотив солнечной радости и высокого творчества, чего никак не скажешь об определяемом слове «cage» («клетка»). (Сочетание «golden cage», таким образом, – оксиморон, вскрывающий внутреннюю трагедию творчества. Словом, и в этом случае средний уровень звучности названных строк вполне соответствует тематической заданности произведения.

Интересно проследить неуклонное повышение звучности последних строк стихотворения, когда «бог любви» смеется над тем, что поэт потерял свою индивидуальную свободу. Напомним, что воплощенный в первой строке образ этой свободы дан в низком звучании. А вот насмешке над ней сопутствует эмоциональная полнота и открытость… Но ведь смеется – «бог любви»! В альтернативе свободы и творчества любовь – на стороне творчества, и это понятно, поскольку и любовь и творчество возможны как воплощение надындивидуального начала. Можно сколько угодно грустить о потерянной индивидуальной свободе и даже осознавать это трагически, но закон природы (в стихотворении «бог любви» является в конкретных картинах природы и безусловно ей едино сущностей) обладает высшею силой и властью, подчиняющими себе сугубо личностные волеизъявления поэта. Все это сходно с пушкинской концепцией поэта, особенно ярко выраженной в стихотворениях «Пророк» и «Поэт».

В стихотворении Блейка эмоциональная открытость соответствует именно любви и творчеству (высокий уровень звучности), а вовсе не грусти о потере бесцельной личной свободы (самый низкий уровень звучности первой и одиннадцатой строк). Иначе, Блейк, противопоставив свободу творчеству и любви, неизбежным и оправданным для себя видит соединение любви и поэтического творчества. Последнее доказано не только нашим графиком, но и всей жизнью замечательного английского поэта.

Как видим, наш график вполне применим для анализа мелодии русского, испанского и английского стиха и обнаруживает некоторые общие тенденции соответствия уровня звучности и смысла произведения. В высоком звучании стиха проявляется его эмоциональная открытость, на среднем уровне звучности расположены элементы, наиболее важные в тематическом отношении, и глухо звучит то, что несет на себе отпечаток эмоциональной скованности. Причем в каждом отдельном случае мелодический рисунок вполне своеобразен, и его анализ есть анализ соответствия мелодии и семантики текста. Налицо, таким образом, конкретно выявляемое диалектическое единство содержания и формы поэтического произведения.

Кроме того, учитывая все без исключения звуки, а также паузы и ударения, наш график выявляет то универсальное начало музыкальной организации стиха, которое одинаково характерно для поэзии, созданной на разных европейских языках. Это обстоятельство может стать полезным для сравнительного литературоведения, не говоря уже о теории и практике поэтического перевода.

И еще: будучи универсальным началом музыкальной организации стиха, поэтическая мелодия ни в коей мере не отменяет значения метра, аллитерации, ассонансов и рифмы как реально существующих факторов музыкальности поэтической речи; эти факторы не универсальны, но из этого не следует, что они малозначимы. В анализе стиха, по возможности, должны быть учтены все стороны его музыкальности, которые обретают свой смысл и красоту исключительно в их связи с образно-семантическим строем произведения.

§ 5. Музыка и смысл лирического стихотворения

Что такое стихотворение?

«Говоря прозаически, – пишет Б. Г. Кац, – стихотворение – это грамматика + метрика + рифма + семантика. Оказалось, – продолжает исследователь, – что при наличии метрики и рифмы в стихе семантика = грамматика + воображение читателя!». Исходя из этих посылок, был выработан алгоритм «сочинения» стихов при помощи ЭВМ. Б. Г. Кац считает, что «качество стихов, полученных после введения в программу лишь первых трех компонентов стихосложения, превзошло все ожидания». Вот один из примеров:

Добрый реет шелест

Плачет пустота

Слушают качели

И поет беда

Стань покорно горе

Томно тишь летит

И прозрачно море

Тайно шелестит

И бежит земная

Незаметно тень

Медленно лесная

Славит влажный день^138.

Вероятно, не нужно быть особенно проницательным читателем, чтобы прийти к выводу, что это не стихотворение, а его пустая видимость. Нет здесь самого главного: нет единого настроения и нет общего смысла. Потому о «качестве стихов» говорить не приходится. И ЭВМ здесь не при чем, она со своей задачей справилась блестяще. «Виновато» ложное теоретическое основание всей программы, согласно которому «стихотворение – это грамматика + метрика + рифма + семантика». Во-первых, почему обязательно рифма? Есть ведь и белые стихи. Во-вторых, семантика не есть нечто застывшее в звуковой оболочке слова: слово полисемично, и его точное значение зависит от контекста. Разумеется, здесь играет роль и «воображение», но формула «семантика = грамматика + воображение читателя» абсурдна, поскольку лишает текст всякого признака объективности. И, наконец, в-третьих, все эти «плюсы» («грамматика + метрика» и т. п.) обнаруживают безнадежную механистичность мышления, отразившегося в создании программы. Впрочем, никакая иная программа в машину, сконструированную по аристотелевской логике «исключенного третьего», заложена быть и не может. Здесь машина в полном смысле этого слова подчиняет себе человека, ибо человек исходит не из собственной природы и не из естества того или иного явления, а исключительно из возможностей машины, задающих все эти механические «плюсы».

Понятно, что ничего иного, кроме пустой видимости стихотворения, при таком подходе получиться не может.

Однако как поведет себя наша кривая уровня звучности в случае с этим «стихотворением»? Приводим соответствующий график. См. график № 4.

Следует признать, что наш график обнаруживает даже некоторую закономерность: повышение уровня звучности к концу «стихотворения». Любопытно также, что строка «Плачет пустота» оказывается на самом низком уровне (4,08) и это соответствует ее семантике. Все это может стать интересным для лингвиста, который захочет рассмотреть мелодику слова в связи с его лексическим значением. Прибавим к этому еще две низко звучащие строки: «Томно тишь летит» (4,38) и «Тайно шелестит» (4,46). Понятно, что «тишь» и «шелест» не могут отличаться открытым звучанием. Однако дело здесь, конечно, не в выражении отсутствующих у машины эмоций, а в эмоциональном фоне самого по себе слова, и это, повторяем, весьма любопытное лингвистическое явление.

Но важно и другое. Важно то, что это компьютерное «стихотворение» лишний раз обнаруживает бессмыслицу отстранения человеческой личности от «языковых средств». Слабый налет общего смысла существует лишь за счет фантазии читателя (на что уповает Б. Г. Кац) и за счет семантики слов языка как явления общенационального, и этот налет смысла по-своему отражен в нашем графике. Но уничтожение автора как реальной человеческой личности, реализующей в языке свои мысли и чувства, уничтожение диалектики общего и единичного неизбежно есть и уничтожение полноценности смысла художественной речи.

График № 4

И если говорить о мелодии стиха, то здесь мы встречаемся с ее иллюзией. Спрашивается, какая эмоциональная открытость может сопутствовать самой высокой по уровню звучности строке «Медленно лесная» (5,33), или «И бежит земная» (5,15), или «И прозрачно море» (5,14)? Объяснить это в связи с развитием смысла «стихотворения» нельзя, поскольку смысла здесь нет. И сколько бы мы ни перечитывали «стихотворение», непосредственным слухом ощутить мелодию стиха нам не удастся.

Оказывается, таким образом, что мелодия двусторонне связана со смыслом произведения: она безусловно есть смыслообразующее начало, но это начало воспринимается и функционирует, т. е. становится мелодией как таковой только при наличии семантически связного текста. Не метр и не рифма создают поэтическое произведение, как не создает его и гегелевская «идея», не «форма» и не «содержание», а именно неразличимость, полное единство обоих компонентов, когда в наслаждении музыкой и образами стиха постигаешь его глубокий и объективно данный смысл (а не просто собственное «воображение»!), когда постижение этого смысла открывает красоту поэзии. И только в этом случае кривая звучности, обнаруживающая общую тенденцию музыкального развития поэтического произведения, окажется исполненной смысла и сможет стать необходимым элементом стиховедческого анализа. И в этом своем качестве она многое может сказать нам о внутреннем строе стихотворения.

Возьмем для примера небольшой отрывок из испанской народной поэзии XVI века, о котором кубинский поэт Элисео Диего сказал, что здесь заключена сама сущность испанской поэзии^139.

En Avila del Rio,

dentro, en Avila.

En Avila del Rio

mataron a mi amigo,

dentro, en Avila.

Приводим перевод этого текста:

В Авила-дель-Рио,

в самом Авила.

В Авила-дель-Рио

убили моего друга,

в самом Авила.

(«Dentro» буквально означает «внутри», что гораздо выразительней, чем поневоле принятый нами эквивалент «в самом»).

Какова «информативность» этих строк? Ограничивается ли она тем, что «mataron a mi amigo // dentro, en Avila»? Конечно нет: эти две строки еще не стихотворение. Верно, сущность поэзии выходит за грань голой семантики. Обратимся к динамике звучания этих строк. См. график № 5.

График № 5

Как видим, мы сталкиваемся здесь с очень высоким общим уровнем стихотворения: 5,49. Напомним, что «5» эквивалентно звучанию сонорного, а «6» – звучанию безударного гласного. Следовательно, звучание всего стихотворения в целом и каждой его строки в отдельности приближено к звучанию гласного, т. е. вокальному звучанию. Все это делает особенно очевидной необходимость поиска музыкального смысла поэтического произведения. Разумеется, в поэзии он не самостоятелен, это не инструментальная музыка. Но ведь и в хорошем вокале музыка, при всем ее доминирующем значении, тоже не абсолютно самостоятельна: нам помимо самой музыки далеко не безразличен также и смысл того, что поется. А в некоторых произведениях, например, в Девятой симфонии Л. Бетховена, поэзия венчает собой всю собственно инструментальную часть произведения. В нашем случае мы убеждаемся в том, что так же, как в музыкальной культуре, где слово не внешне соотносится с сущностью произведения, в поэзии музыка стиха вполне способна играть равноправную с семантикой слова роль в выражении содержания. В самом деле, в чем смысл повтора строк «En Avila del Rio» и «dentro, en Avila», как не в создании определенного звучания стиха? И в этом повторе нет никакой нарочитости. Ведь тема произведения – не только сообщение о гибели друга, но и отношение автора к этому событию. Психологическая достоверность переживаемого горя здесь поразительна: в стихотворении точно передано движение от яркого и острого чувства боли, воплотившегося в первой строке, до приглушенной, мучительной грусти, которой исполнен конец стихотворения.

Сначала мы еще не знаем, что произошло, но уже знаем где: «En Avila del Rio». На первое место, как обычно в таких случаях невольно выдвигается какая-либо подробность. Детали трагедии стремятся спасительно заслонить от нас ее сущность. Вот отчего из пяти строк стихотворения в четырех идет речь о том, где произошло трагическое событие, и только в одной, предпоследней строке, о том, что же собственно случилось. Это – естественная реакция человека, переживающего гибель близкого: сущность трагедии не сразу выговаривается именно потому, что глубока боль. В нашем стихотворении эта боль (тема гибели) проявляется еще до четвертой строки, и проявляется она в музыке стиха.

Обратимся к графику. Почти «гласное» звучание первой строки (5,69) подобно непроизвольно вырвавшемуся из груди крику. Вторая строка с семантической точки зрения кажется по отношению к первой простой тавтологией, однако с музыкальной стороны она составляет ей прямой контраст, т. е. смысл существования строки в произведении здесь не логико-семантический, а именно музыкальный. Слово «dentro», этот мрачный звукообраз строки, снижает ее уровень звучности до самого низкого во всем стихотворении (5,38). Контраст звучности первой и второй строк – самый большой, он составляет 0,31 единицы звучности, что безусловно отвечает внутренней напряженности стиха. Третья строка – опять не простое горение первой. Ее серединное положение в стихотворении, сокращение паузы после слова «Rio», – все это снижает уровень ее звучания по сравнению с первой строкой до 5,53 единиц. По сравнению со второй строкой, это подъем тона стиха, но уже не такой резкий. Еще менее резко падение уровня звучности на четвертой, главной, «логикосемантической» строке.

Наконец, последняя строка, идентична и с семантической, и с музыкальной точки зрения второй строке, но все же ей не тождественна. Ее функция в том, чтобы повторить и мрачный звукообраз «dentro», и самый низкий уровень звучания стиха (5,38), но в соседстве со строкой «mataron a mi amigo» она уже не составляет большого перепада звучности, как это было в первом случае. Вследствие этого общая напряженность стиха падает. Вот картина движения контрастности в стихотворении: 0,31 – 0,15 – 0,07 – 0,08. Мы видим закономерное ослабление напряженности стиха. И этот процесс гармонизации звучания сочетается в нашем случае с падением общего уровня его звучности.

Интересно обстоит дело со средним уровнем звучности. Ближе всего к черной жирной линии нашего графика приближаются два стиха: «En Avila del Rio» и «mataron a mi amigo», т. e. наиболее тематически значимые строки; кстати, их общая звучность практически совпадает с идеальным средним уровнем звучности всего стихотворения: (5,53 + 5,46): 2 = 5,495. Это лишний раз подтверждает правило: средний, самый характерный, уровень звучности представлен стихами, наиболее значимыми в тематическом отношении.

А вообще, эти удивительные строки испанской поэзии говорят о том, что содержание стихотворения принципиально не сводимо к рассудочной «идее» или «понятию», что «благозвучность» поэзии – не формальна, что музыка стиха – один из важнейших смыслообразующих факторов произведения.

О гибели друга в Авила-дель-Рио сообщается скупо, без каких-либо эпитетов и впечатляющих метафор. Ощущение жуткой трагедии, психология переживания этой трагедии, т. е. важнейшая сторона содержания произведения, выражена исключительно музыкой поэтической речи.

В случае с компьютерным «стихотворением» эмоциональная пустота текста привела, как мы видели, к пустоте мелодической, и никакое субъективное воображение не смогло придать смысла бессмыслице. Напротив, в стихотворении, где есть глубина и яркость, мелодия стиха полна глубокого смысла и значения. А следовательно, при анализе лирического стихотворения характер соответствия нашей кривой семантике и образному строю произведения может стать своеобразным дополнительным критерием его художественной полноценности. И с другой стороны, анализ стихотворения с точки зрения соответствия мелодии семантике слова вскрывает его внутренний и не всегда явный для логико-семантического анализа смысл.

Но остановимся пока на примерах наиболее однозначно понимаемых произведений. В стихотворении М. Ю. Лермонтова «И скучно и грустно…» мысль поэта выражена предельно ясно. Мы можем как угодно относиться к тому, что сказал Лермонтов, но позиция автора сомнений не вызывает.

И скучно и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды…

Желанья!., что пользы напрасно и вечно желать?..

А годы проходят – все лучшие годы!

Любить… но кого же?., на время» – не стоит труда,

А вечно любить невозможно.

В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:

И радость, и муки, и все там ничтожно…

Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг

Исчезнет при слове рассудка;

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг,

Такая пустая и глупая шутка…

Как же поведет себя кривая, отражающая мелодию этого стихотворения? См. график № 6.

Стихотворение Лермонтова, конечно, элегия^140. Естественно поэтому, что наш график отобразил общее падение звучности стиха к концу произведения.

График № 6

Обратим теперь внимание на строки, максимально приближенные к среднему уровню звучности. Это первая строка: «И скучно и грустно, и некому руку подать» (4,97); В. И. Масловский верно назвал ее «эмоциональным толчком мысли»141, это одновременно и эмоциональный и мелодический камертон всего стихотворения. Затем четвертая строка: «А годы проходят – все лучшие годы!» (4,96); абсолютное совпадение звучания строки с общим уровнем звучности произведения наталкивает на трактовку этого стиха как наиболее тематически значимого. В самом деле, в простых словах здесь соединены трагическое чувство времени, воспринимаемого как единонаправленный поток, и сознание собственной подчиненности этому потоку, утери непосредственно радостного приятия мира и утраты душевных сил. Последнее подчеркнуто концовкой второй строфы: «В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа: И радость, и муки, и все там ничтожно…». По сравнению с четвертой строкой здесь усилен мотив субъективности авторского мировосприятия. Восьмая строка как раз и характеризует лирического героя, оценивающего жизнь вовсе не бесстрастно, а именно исходя из собственного душевного состояния. Этот стих лишь на 0,03 единицы отстоит от среднего уровня звучности стихотворения. Первая, четвертая и восьмая строки, объединенные мотивом одиночества и душевной опустошенности, объединены, как видим, и мелодически; их практическое совпадение со средней звучностью всего стихотворения указывает на то, что тема произведения – не вообще сама по себе жизнь, а именно душевное состояние лирического героя. Потому оценка жизни («Такая пустая и глупая шутка») значима не сама по себе, а как проявление этого душевного состояния. «И скучно и грустно» глубоко связано со знаменитой «Думой», духовным портретом «потерянного поколения» России 30-х годов XIX века.

Что же, однако, в стихотворении Лермонтова соответствует высокому звучанию? Это вторая строка: «В минуту душевной невзгоды…» (5,22), а также пятая и шестая строки: «Любить… но кого же? На время не стоит труда, А вечно любить невозможно» (5,23 и 5,29). Приведенные строки отличаются эмоциональной открытостью и яркостью переживания, неизбежной для лирического героя трагедии. Любовь, традиционно противопоставляемая в романтической поэзии – времени, здесь решительно подчинена времени. Причем по отношению к любви скепсиса нет, напротив: «не стоит труда» любить лишь на время, столь это высокое чувство – любовь, она неизмеримо выше той жизни, с которой приходится лирическому герою сталкиваться и в которой вечная и подлинная любовь невоплотима. Несовместимость глубокого чувства и окружающей жизни и дает начало той трагедии, которая представлена в стихотворении самым высоким звучанием поэтической речи.

Правда, остаются еще страсти, т. е. в противоположность единственной и всеохватывающей любви, некая эфемерная множественность, неизменно исчезающая «при слове рассудка». Тема страстей противопоставлена мелодически теме любви и, как и вся третья строфа, звучит низко, наименее полнозвучна в стихотворении строка: «Исчезнет при слове рассудка» (4,63).

Как видим, мелодия лермонтовского стихотворения вполне соответствует его эмоциональному развитию и его общему смыслу. Вообще в лирике, где концентрация поэтической мысли при небольшом объеме стихов достигает апогея, мелодия поэтической речи наиболее тесно связана с эмоционально-смысловой насыщенностью каждой строки.

Остановимся еще на одном прекрасном элегическом стихотворении М. Ю. Лермонтова.

Ночевала тучка золотая

На груди утеса-великана,

Утром в путь она умчалась рано,

По лазури весело играя;

Но остался влажный след в морщине

Старого утеса. Одиноко

Он стоит, задумался глубоко,

И тихонько плачет он в пустыне.

(«Утес»)

См. график № 7

График № 7

Здесь, как и в предыдущем стихотворении, первая строка – музыкальный и эмоциональный камертон всего произведения. Она же и заявляет тему. Показательно, что три строки, максимально приближенные к среднему уровню, полностью раскрывают «информативную» сторону содержания: «Ночевала тучка золотая» (5,00) – «Утром в путь она пустилась рано» (4,96) – «Старого утеса. Одиноко» (5,00). Последний стих, конечно, читается исключительно в контексте окружающих его строк, но тема одиночества старого утеса выражена именно в нем.

Полнозвучные строки: «На груди утеса-великана» (5,20) и особенно «По лазури весело играя» (5,35). Если звучность первого из этих стихов объясняется выраженным в нем мгновением гармонии, как позднее окажется – зыбкой, то высокое звучание второго закономерно соотносится с образом беззаботного и радостного веселья.

Однако функция полнозвучности приведенных строк этим не ограничивается. Стихотворение – это исконная цельность всех входящих в него компонентов; мелодия стиха также не дробится на дискретные моменты звучания: каждый из них обусловлен общим музыкальным движением и обусловливает это общее изменение звучности поэтической речи. Для того, чтобы возникло столь характерное для второй строфы понижение тона, должна существовать высокая точка звучания. Обратим внимание на неумолимое падение звучности от строки «По лазури весело играя» (5,35) до последней строки «И тихонько плачет он в пустыне» (4,46). Само это движение вниз, характерное для элегии, отвечает существу эмоционально-смысловой природы лермонтовского стихотворения. Словом, при анализе лирики целесообразно не только сравнивать уровень звучности отдельных строк с их семантикой, необходимо также учитывать общее движение мелодии стиха, сопоставимое с общим характером развития поэтической мысли и образа. В финале стихотворения расстояние от слова «задумался» до слова «плачет» – одна строка; мелодически это движение грусти охватывает всю вторую строфу, то есть музыкально оно появилось раньше, чем выразилось в семантике слова. Вообще, взаимосвязь звучания и значения в поэзии вовсе не исключает движения «от музыки к слову», оно весьма характерно не только для Лермонтова и не только для лирики, но также и для большой формы.

Мы уже видели, что смыслообразующее звучание поэтического слова свойственно литературе разных эпох и народов. И всегда обнаруживается некая принципиальная закономерность в поведении нашей кривой: с высоким звучанием связана эмоциональная открытость выражения, со средним уровнем звучности – наиболее тематически значимые строки, с низким – эмоциональная сдавленность. Закономерность эта проявилась и у таких мастеров, как Пушкин, Лермонтов, Блейк, Гарсиа Лорка, и в народной поэзии Испании XVI века. Не менее содержательна мелодия стиха и в глубоко народной по своему духу и стилю поэзии Тараса Шевченко. Приведем одно из характерных стихотворений великого украинского поэта.

Не тополю високую

Вітер нагинає,

Дівчинонька одинока

Долю зневажає.

– Бодай тобі, доле,

У морі втопитись,

Що недаєш мені й досі

Ні з ким полюбитись.

Як дівчата цілуються,

Як їх обнімають

І що тоді їм діється —

Я й досі не знаю…

І незнатиму. Ой, мамо,

Страшно дівувати,

Увесь вік свій дівувати

Ні з ким не кохатись.

Как и в анализировавшихся стихах Лермонтова, первая строка стихотворения Т. Г. Шевченко оказалась эмоциональным камертоном всего произведения: «Не тополю високую» (5,00). Сравнение одинокой девушки со стройным тополем (в украинском стихотворении тополя – женского рода) – это единственный штрих, создающий ее обаятельный образ, и этого штриха нам достаточно, чтобы проникнуться к ней глубоким и искренним сочувствием, ощутить ее трагедию как свою собственную. Сущность этой трагедии лаконичнее всего выражена предпоследним стихом: «Увесь вік свій дівувати». Характерно, что уровень его звучности (5,00) до сотых совпадает со звучностью первого стиха. Так определились две тематически главные точки в стихотворении: девушка и ее трагедия. Подчеркиваем, что поэтический образ девушки дан именно первой строкой, третья строка – «Дівчинонька одинока» – есть только необходимая его конкретизация. Параллелизм картины природы и судьбы героини подчеркнут абсолютным совпадением уровня звучности второй и четвертой строк: «Вітер нагинає» (5,46) – «Долю зневажае» (5,46). Открытый трагизм этих строк обусловливает их высокое звучание. А вообще, здесь образуется необыкновенно красивый аккорд звучания и семантики слов: при явном параллелизме планов природного и человеческого, при одинаково высокой звучности строк субъект действия противоположен: в первом случае действующее лицо – ветер, т. е. стихия, внешний мир, судьба, «доля»; во втором случае – активна в своем протесте против судьбы девушка, которая «Долю зневажає». Эта противоположность внутри единства по своей природе диалектична и поднимает описанную поэтом жизненную драму до уровня высокой трагедии. Во всяком случае непроходимой границы между объективным и субъективным здесь нет: «У морі втопитись» (очень низкий уровень звучности – 4,62), слова, отнесенные к объективной судьбе, по сути выражают ту степень отчаяния, которая может обернуться гибелью самой девушки.

С самого начала стихотворение звучит очень взволнованно. Причина этому – резкий перепад уровня звучности смежных строк, контрастность звучания, которая на нашем графике, напоминаем, соответствует длине линии, соединяющей соседние точки. После одной из самых мрачных строк стихотворения «Ні з ким полюбитись» (4,67), которая и по уровню звучности и тембрально (с помощью точной рифмы) соотнесена со строкой «У морі втопитись» (4,62), начинается постепенный подъем звучности, ведущий к высшей точке эмоционального всплеска: «І не знатиму. Ой, мамо» (5,63). Внутри этого стиха – также подъем звучности: «Ой, мамо» – это уже совершенно гласное звучание (6,00 единиц, что соответствует безударному гласному). «Ой, мамо» – это предел эмоциональной открытости; здесь, как и в лермонтовском стихотворении, слово конкретизирует то, что выражается мелодией поэтической речи. У Шевченко рост полнозвучности поддержан также синтаксически обусловленной речевой интонацией. Не случайно ведь именно в этом месте – скопление придаточных предложений. А после кульминации – резкий спад звучности на строке «Страшно дівувати» (4,87), и затем через небольшой подъем тематически значимой и одновременно психологически необходимой (плач, причитание обусловливают повторение мысли и ее выражающих речевых конструкций, здесь: «дівувати… дівувати») строки «Увесь вік свій дівувати» (5,00) – полный спад звучности, до самой глухой строки: «Ні з ким не кохатись» (4,60). После эмоционального подъема – депрессия, безысходность, беспросветная грусть о несостоявшейся любви.

Предельная психологическая достоверность стихотворения Т. Г. Шевченко обусловлена взаимосвязью всех составляющих поэтическую речь компонентов. Здесь все: мелодия, образность, грамматика, – взаимосвязано и значимо. И значение музыки стиха нам только тогда становится в полной мере понятно, когда мы обнаруживаем ее связь с другими компонентами поэтической речи.

Рассмотрим с этой точки зрения удивительный по своей музыкальной организации отрывок из драмы А. Блока «Роза и Крест», являющийся смысловым центром всей драмы, – «Песню Гаэтана».

График № 8

Ревет ураган,

Поет океан,

Кружится снег.

Мчится мгновенный век,

Снится блаженный брег!

В темных расселинах ночи

Прялка жужжит и поет.

Пряха незримая в очи

Смотрит и судьбы прядет.

Смотрит чертой огневою

Рыцарю в очи закат,

Да над судьбой роковою

Звездные ночи горят.

Мира восторг беспредельный

Сердцу певучему дан.

В путь роковой и бесцельный

Шумный зовет океан.

Сдайся мечте невозможной,

Сбудется, что суждено.

Сердцу закон непреложный —

Радость-Страданье одно!

Путь твой грядущий – скитанье,

Шумный поет океан.

Радость, о, Радость-Страданье —

Боль неизведанных ран!

Всюду – беда и утраты,

Что тебя ждет впереди?

Ставь же свой парус косматый,

Меть свои крепкие латы

Знаком креста на груди!

Ревет ураган,

Поет океан,

Кружится снег,

Мчится мгновенный век,

Снится блаженный брег!

Совершенство звуковой организации стиха проявляет себя уже на метрическом уровне, где мы встречаемся с удивительной четкостью и законченностью рисунка каждой строфы. Во всех тридцати пяти строках стихотворения лишь однажды появляется облегченная стопа, в остальных случаях закономерность чередования ударных и безударных слогов не допускает никаких исключений. Впрочем, и эта облегченность стопы (в стихе: «Да над судьбой роковою») тут же компенсируется словоупотреблением: сочинительный союз «и» заменен его энергичным синонимом «да». Кстати, приведенный факт никак не согласуется с антиметрической концепцией ритма в работах Андрея Белого. Богатство музыки стиха, как видим, не исключает не только разрушения метрического единообразия, но и, напротив, его подчеркнутого использования: все зависит от конкретной художественной задачи, которую поэт перед собой ставит. У Блока вся эта жесткая закономерность ни в коей мере не сводится к однообразно-статичной чеканке марша, предельная четкость метра – не бездушное отбивание сильной доли.

В темных расселинах ночи

Прялка жужжит и поет.

Пряха незримая в очи

Смотрит и судьбы прядет.

/_ _ /_ _ /_

/_ _ /_ _ /

/_ _ /_ _ /_

/_ _ /_ _ /

Перед нами – сочетание хорея, амфибрахия и ямба: хорей энергично (прямо с ударения) начинает строку, амфибрахий развивает это начало в своей трехсложной и уравновешенной длительности, а ямб, появляющийся в каждой второй строке, придает этому развитию энергичное завершение[15]. Причем ямб не только завершает каждую вторую строку, но и всегда – законченное предложение. Так внутри каждой строфы образуются метрически и синтаксически организованные двустишия; перекрестная рифма и тематическое единство объединяют их в строфы. Однако и эта закономерность не сводится к однообразию: последняя перед рефреном строфа (с которой, кстати, начинается вся драма) состоит не из четырех, а из пяти строк, что уничтожает ощущение абсолютной симметрии в строфической организации стихотворения.

Но появившийся здесь «трехкратный дактиль» в своей последней стопе мало понятен: усеченная стопа бросается в глаза своей недостаточностью и ущербностью: в трехсложном размере недостает сразу двух слогов (что это в таком случае за трехсложность?). Ведь песня Гаэтана абсолютно лишена какой-либо звуковой недостаточности или ущербности. Кроме того, в ней очевидна прочная взаимосвязь во всех без исключения входящих в нее стихов. А этот, принятый во имя формального единообразия, безликий дактиль скрыл бы реальную метрическую связь приводимой строфы с началом песни Гаэтана.

Особо следует сказать о двух первых строфах, которыми начинается и заканчивается песня Гаэтана. Их метрическая организация созвучна остальному тексту и в то же время совершенно самостоятельна:

Ревет ураган,

Поет океан,

Кружится снег…

Первые две строки представляют собой знакомое нам уже сочетание амфибрахия и ямба, третья – сочетание хорея и ямба (хореямб); в этой строфе, следовательно, потенциально заключен метрический рисунок всей песни. Роль ямба и здесь – в энергичной законченности каждого стиха. Но опять: симметрия строфы разрушается ее последней строкой, единственной в первых двух строфах, которая лишена внутренней жесткой рифмы. Она прихотливо меняет метр строфы и неожиданно рифмуется со следующей строфой. Оказывается, однако, что эта «стихийная» рифма – важное связующее звено следующих двух строк с остальным текстом песни:

Мчится мгновенный век,

Снится блаженный брег!

Метрически – это сочетание хорея и ямба:

/_ _ / _ /

/_ _ / _ /

Как видим, размер этих стихов также перекликается с размером следующих строф, но отсутствие здесь всякой живописной образности, полный «аниконизм» стиха оставляет нас наедине с мощной музыкальной энергией, напором, не допускающим даже «описательной» плавности амфибрахия последующих строк. Сквозная рифмовка всех без исключения слов, обилие сонорных, интонация восклицания, семантическая насыщенность, – все это ставит строфу в исключительное положение, значение которого открывается в контексте звучания всей песни Гаэтана.

Метрический анализ лейтмотива драмы «Роза и Крест»142 раскрывает закономерность звуковой организации поэтической речи с точки зрения чередования ударных и безударных слогов. Эта закономерность приводит нас к некоторым выводам: 1) практически полное отсутствие облегченных или утяжеленных стоп проявляет необыкновенную четкость музыкальной организации стиха; 2) сочетание хорея, амфибрахия и ямба рождает ощущение равноударности начала, развития и конца каждого двустишия, что соответствует и синтаксической организации речи (предложению), так проявляется чувство законченности и высшей объективности лексической семантики текста; 3) строгая метрическая организация стиха не исключает элемента стихийности, который неизбежно разрушает намечающуюся симметрию (т. е. выражение геометрически-пространственной статики) и – в диалектическом единстве с этой строгой организованностью – обращает читателя к глубокому ощущению гармонии как динамической сущности отраженного в поэзии мира. Забегая вперед, заметим, что это разрушение симметрии и постулирование гармонического начала мира составляет также основу «Двенадцати» Блока, что проявляется и на строфическом, и на композиционном уровнях произведения.

Словом, метрический рисунок песни Гаэтана в полной мере содержателен: в нем отразилась строгая гармония мира. Именно метр вполне соответствует синтаксису стихотворения и соединяет попарно смежные строки, тогда как перекрестная рифма не позволяет тексту распасться на двустишия и формирует четырехстрочную или пятистрочную строфу.

И все же, касаясь исключительно чередования ударных и безударных слогов, метр выражает лишь одну грань музыкальности стиха: он ничего не может сказать о реальной звуковой наполненности поэзии, о полнозвучности человеческого голоса, без которого, как говорил Р. Вагнер, «мы не знали бы ни фортепиано, ни литературной драмы». Обратимся к мелодии стиха: соответствует ли ее динамика тому, что отразилось в метрической организации произведения?

Приводим графическую запись мелодии, как обычно, одновременно в масштабе строки (черная линия) и в масштабе строфы (точечная линия); напомним, что черная жирная линия – это идеальный средний уровень звучности всего стихотворения, который является для нас необходимой точкой отсчета при анализе мелодии стиха. См. график № 9.

Не правда ли, интересен ритм перепада звучности в стихотворении? Как и ритм ударности гласного, который выражается в метрике, ритм движения нашей кривой, конечно, является смыслообразующим началом в поэзии. И то сопоставление строк по принципу их полнозвучности, которое нас в этой работе интересует, есть не что иное, как раскрытие смысловой значимости мелодического ритма.

Самого высокого звучания достигает строка «Ревет ураган» (5,45): она звучит на едином порыве, как будто и нет здесь согласных, даже глухой взрывной «т» растворяется в этой общей гласности звучания. Блоковский «ветер», пронизывающий и лирику, позже и «Двенадцать», «ветер», пробудивший в «Песне Судьбы» Германа, – в драме «Роза и Крест» оказался «ураганом», который прямо связан с динамичной сущностью мира. На это указывает вторая строфа песни Гаэтана:

Мчится мгновенный век,

Снится блаженный брег!

Здесь в самом деле речь идет о вневременной и внепространственной сущности мира: тождество столетия и мига выводит нас за грань привычного однонаправленного времени, остается только движение вне времени, реальность которого обусловлена, конечно, не формально-логически, а музыкально, звучанием стиха. Вневременность выводит нас, естественно, и за грань пространства: «блаженный брег» – не брег реки, к тому же он «снится», т. е. видится в том состоянии, когда механическое время менее всего подчиняет себе человека. Словом, здесь – сама сущность мира, и она – прекрасна.

То исключительное положение, которое занимает эта строфа с точки зрения метра, аллитерации и рифмы, не менее ярко выражено динамикой звучания поэтической речи. Если среди отдельных строк наибольшей звучности достигает «Ревет ураган» (5,45), то это объяснимо тем, что в отдельном стихе скорее отразится непосредственность эмоционального порыва. В строфе, напротив, полнее проявится законченность поэтической мысли, а среди всех остальных строф «Мчится мгновенный век, Снится блаженный брег!» – отличается наибольшей для этого стихотворения гласностью звучания: 5,25.

И после этого напряжения и подъема – сразу переход к непонятному, таинственному, к древней мифической теме зарождения судеб людей и мира. Третья строфа звучит завороженнее, глуше, как и сама «жужжащая» песня прялки, на которой «прядутся» судьбы: «В темных расселинах ночи» должно быть тихо. Уровень звучности строфы – один из самых низких: 4,79.

График № 9

Но следующая строфа, знаменующая собой появление человека («рыцаря») со своей судьбой и в окружении «заката» и «звездных ночей», – чуть выше средней, т. е. самой характерной звучности всего стихотворения: здесь главная тема произведения – человек и мир. И этому прекрасному трагическому миру, звучащему у Блока (как и в его поэме «Соловьиный сад») в шуме поющего океана, отвечает высокий трагизм человеческой жизни: «Сердцу закон непреложный – // Радость-Страданье одно!». Средняя звучность обеих строк – (5,00 + 4,95): 2 = 4,98 абсолютно совпадает со средней звучностью строфы (4,98), которая сама всего на 0,02 единицы звучности отстоит от идеального среднего уровня всей песни. Что же касается строки, включающей в себя центральный символ и стихотворения, и всей драмы – «Радость-Страданье одно!» – то она и вовсе практически совпадет со средним уровнем звучности всей песни Гаэтана (4,95 против 4,96). Отсюда вывод: одновременно и в масштабе строки, и в масштабе строфы, и в звучании, и по смыслу эти слова выражают главную мысль произведения.

Мысль же эта решительно лишена всякого пессимизма; напротив: «Мира восторг беспредельный // Сердцу певучему дан». Здесь художественно воплотилось глубочайшее и романтическое в своей основе убеждение Блока в том, что в противоположность «оптимизму» и «пессимизму» именно «трагическое миросозерцание… одно способно дать ключ к пониманию сложности мира»143. Все это развито в первой, четвертой, пятой, шестой, седьмой и девятой строфах стихотворения, объединенных не только тематически, но и почти одинаковым – наиболее характерным для всего текста – уровнем фонетического звучания (5,00 – 5,01 – 4,97 – 4,98 – 5,00).

Напротив, следующая строфа, которая состоит из пяти строк и потому привносит с собой элемент стихийности, взрывающей строфическую симметрию песни Гаэтана, – находится ниже всех по уровню своей звучности, а внутри нее глуше всего звучит вопрос: «Что тебя ждет впереди?» (4,50). Неуверенность, незнание, тревога сомнений, – может ли все это быть полнозвучным? Замечательно, что Блок, начавший «Розу и Крест» именно с этой строфы, поместил ремарку: «Бертран (глухо поет)»144. Однако после этого тревожного вопроса звуковая наполненность поэтической речи с каждым стихом неуклонно увеличивается, чтобы в повторенной здесь первой строфе – взлететь к самой большой в стихотворении гласности:

Что тебя ждет впереди? (4,50)

Ставь же свой парус косматый, (4,61)

Меть свои крепкие латы (4,68)

Знаком креста на груди! (4,89)

Ревет ураган… (5,45)

И это повышение звучности текста в полную меру содержательно: оно выразило движение от сугубо житейского – к осознанию человеком своего «высокого посвящения»145, к внутреннему становлению личности, к обретению мужества.

И наконец, две первые и две последние строфы песни. При всем их «орфографическом» тождестве, они вовсе не тождественны в смысловом отношении: вначале, говоря о сущности мира, они вводили в драму этико-онтологическую проблематику стихотворения, в конце! – отраженная в них объективная сущность мира становится высшим оправданием крепнущей нравственной активности человека. Графическая симметрия расположения строф не ведет и не может привести к смысловому тождеству, статика не свойственна динамической природе поэзии. Финал песни Гаэтана образует необыкновенно мощный и красивый аккорд, сливающий воедино глубочайшую поэтическую мысль, яркую и широкую образность, характерную для произведения и, вместе с тем, полное звучание мелодии стиха, четкость и богатство его метрической организации, параллельную и точную рифмовку всех без исключения слов. Вся сила поэзии направлена на преодоление беспросветной однолинейности механического времени, как и вообще на преодоление приниженно-житейского («Что тебя ждет впереди?») во имя утверждения высшей реальности, оправдывающей нравственное существование человека.

И в развертывании этой концепции музыка, т. е. смыслообразующее звучание поэтической речи, играет роль не менее важную, чем сама по себе лексическая семантика текста. Блок так писал о песне Гаэтана: «Есть песни, в которых звучит смутный зов к желанному и неизвестному. Можно совсем забыть слова этих песен, могут запомниться лишь несвязные отрывки слов; но самый напев все будет звучать в памяти, призывая и томя призывом. Одну из таких туманных северных песен спел в южном французском замке заезжий жонглер»146. «Напеву» этой песни суждено было стать главным организующим началом блоковской драмы.

Как видим, мелодия стиха все время точно соответствует лексической семантике произведения. Причем она ни в коей мере не раскрашивает» текст, а, напротив, является самым непосредственным проявлением того сгустка творческой энергии или, как говорил Блок, «нервного клубка»147, который и реализуется затем в поэзии. Мелодия стиха максимально насыщается идеей произведения и его смыслом и, в конечном итоге, становится своеобразным художественным символом, который способен играть роль его подлинного лейтмотива.

В музыке лейтмотив в зависимости от контекста до бесконечности углубляет свое смысловое значение; широко известно понимание лейтмотива как музыкального символа. Этим он сродни символу и поэзии, также бесконечно углубляющему свое значение в зависимости от контекста. И характерно то, что музыкальная символика вызывает к жизни символику слова (ею, например, насыщен литературный текст музыкальной драмы Р. Вагнера), а поэтический символ стремится к смыслообразующему звучанию стиха что, в частности, характерно для всего творчества А. Блока). Благодаря музыке стиха, а вовсе не формальной логике стала доступной нашему восприятию и пониманию строка «Мчится мгновенный век»…

Обратим внимание еще на одно обстоятельство. Разбирая песню Гаэтана, мы говорили о полнозвучности стиха, учитывая и отдельную строку, и строфу, и произведение в целом. Оказалось, что средний уровень звучности свойственен шести строфам стихотворения из десяти, что отражает единый эмоциональный напор, выраженный также единообразием синтаксической структуры текста. Однако внутри этих строф уровень звучности изрядно колебался; в первой строфе даже значительно, от 5,45 до 4,64. Что же нам следует в первую очередь учитывать, уровень отдельной строки или уровень строфы? Какой «масштаб» более значим для раскрытия смысла всего произведения? Думается, что и то, и другое. Исходным в поэзии является, конечно, строка. Но строка не существует отдельно, она осмысляется в контексте целого и сама является частью этого контекста для других строк. Потому важнее всего найти взаимосвязь разных компонентов и разных «масштабов» стихотворения. Строка способна выразить яркую эмоцию или поэтическую мысль, строфа – более общую закономерность движения эмоции и мысли, а полное завершение то и другое находит в произведении как целом. Строки соотносятся между собой и со строфами, строфы соотносятся между собой, и все – с общим звучанием и смыслом стихотворения. Покажем это на примерах.

Перед нами известное стихотворение К. Симонова:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: – Повезло.

Не понять не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, —

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Что можно сказать об общем тоне стихотворения? Это своего рода заклинание, если хотите, молитва, единая в своем душевном порыве. Ощущение эмоциональной однострунности создается решительно всеми поэтическими средствами – от синтаксиса до мелодии стиха. Важнейшую роль здесь играет аллитерация. В тридцати шести строках стихотворения корень «жди» повторен восемнадцать раз! Кроме того, ж и жд звучат в словах: «желтые дожди», «жара», «уж надоест», «не желай», «скажет», «выжил». В подкрепление этому ж призван ряд слов с его глухой парой ш и созвучным аффрикатам ч: «очень жди», «вчера», «что забыть пора», «что нет меня», «души», «не спеши», «не ждавшим». Все это создает наиболее характерное звучание стиха с точки зрения тембра и не только выражает не объяснимое словом, но ясное в музыкальном звучании чувство; аллитерации на ж-жд-ш-ч, пронизывая весь текст стихотворения, являются элементом, формирующим его композицию, обусловливающим его необыкновенную эмоциональную цельность, влияющую и на его образность. «Желтые дожди», вызвавшие, как известно, удивление газетного редактора при первой публикации произведения («разве дожди бывают желтыми?») возникли именно из общего тембрального звучания стиха, из аллитерации на жд', в результате – яркий и вполне реалистичный живописный образ. Это прекрасный пример взаимосвязи музыки и живописи, творимых поэтическим словом.

Обратимся, однако, к мелодии стиха (см. график № 10). И здесь перед нами свидетельство удивительного единства: все три строфы очень близки к идеальному среднему уровню полнозвучности произведения: I – отстоит от средней звучности на 0,04 единицы; II – на 0,02; III – на 0,01. И в самом деле, все три строфы подчинены единой поэтической мысли и с возрастающей определенностью – безо всяких отступлений – раскрывают тему стихотворения. Это – «в масштабе» строфы.

В «масштабе» звучания поэтической строки обращает на себя внимание то, что самый звучный стих – «Жди меня, и я вернусь» (5,56), что, конечно, отвечает его эмоциональной природе; каждая строфа, следовательно, начинается с самого высокого звучания. Ближе всего к среднему уровню расположены строки: «Всем смертям назло» (4,88), «Только очень жди» (4,92) и «Ты спасла меня» (4,92); любовь спасает от смерти, это и есть главная мысль произведения, лексически выраженная в его финале. И наконец, низкий уровень звучности образуют строки: «Позабыв вчера» (4,58), «Всем, кто вместе ждет» (4,29); особую группу низкого звучания образуют во второй строфе строки:

Всем, кто знает наизусть, (4,50)

Что забыть пора. (4,58)

Пусть поверят сын и мать (4,56)

В то, что нет меня, (4,62)

Пусть друзья устанут ждать… (4,48)

График № 10

Низко звучат также стихи «Выпить не спеши» (4,58), «Кто не ждал меня, тот пусть» (4,40), «Как никто другой» (4,57). Любопытен постепенный подъем кривой во второй строфе:

Пусть друзья устанут ждать, (4,48)

Сядут у огня, (5,10)

Выпьют горькое вино (5,00)

На помин души… (5,27)

Жди. И с ними заодно… (5,33)

Повышение звучности обусловлено, на наш взгляд, появлением в стихотворении живой картины – тризны по еще живущему человеку. Этот взгляд из-за грани между жизнью и смертью: каков будет без меня мир, что будут делать и чувствовать друзья, близкие?.. – безусловно, трагичен, а трагические мотивы обычно выражаются звучным стихом. Но выше трагического образа призыв: жди!

Так вот, все это обусловленное смыслом и смыслообразующее разнообразие звучания отдельных стихов ни в коем случае не самодовлеюще: оно сливается в едином звучании и едином смысле каждой из трех строф, практически совпадающих с идеальным средним уровнем звучности всего произведения, создавая то удивительное эмоционально-смысловое единство, которое в трагическую минуту истории (написано стихотворение в 1941 году) способно вселить веру, придать людям силу. Таков характер диалектики взаимосвязи общего и единичного в мелодии стиха, таков характер связи музыки и смысла в поэтической речи.

Это – как на большом полотне, где выражение лица, поза, положение руки каждого персонажа, блик солнца на ветвях или полоса заката, – все само по себе исполнено смысла и значения, и одновременно все сливается в единую композицию и единый смысловой напор, подчиняющий себе мысли и чувства остановившегося зрителя.

Приведем еще пример единообразия звучности строф при естественном разнообразии звучания отдельных строк, на этот раз – болгарского поэта Димчо Дебелянова:

Помнишь ли, помнишь ли тихия двор,

тихия дом в белоцветните вишни? —

Ах, не проблясвайте в моя затвор,

жалби далечни и спомени лишни —

аз съем заключеник в мрачен затвор,

жалби далечни и спомени лишни!

Моята стража е моят позор,

моята казън са дните предишни!

Помнишь ли, помнишь ли в тихия двор

шъпот и смях в белоцветните вишни?

Ах, не пробуждайте светлия хор,

хорът на ангели в дните предишни —

аз съем заключеник в мрачен затвор,

жалби далечни и спомени лишни,

сън е бил, сън е бил тихия двор,

сън са били белоцветните вишни!

Приводим подстрочник стихотворения:

Помнишь ли, помнишь ли тихий двор,

тихий дом в цвета белого вишнях? —

Ах, не мерцайте в моей тюрьме

давняя скорбь и ненужные воспоминания —

я – заключенный в мрачной тюрьме,

давняя скорбь и ненужные воспоминания!

Моя стража – это мой позор,

моя казнь – прежние дни!

Помнишь ли, помнишь ли в тихом дворе

шепот и смех в цвета белого вишнях?

Ах, не пробуждайте светлый хор,

ангельский хор минувших дней —

я – заключенный в мрачной тюрьме,

давняя скорбь и ненужные воспоминания,

сном лишь был, сном лишь был тихий двор,

сном были те цвета белого вишни!

Здесь, как и в стихотворении К. Симонова, строфы звучат практически на одном уровне, лишь на 0,03 единицы звучности первая строфа выше второй. Отвечает ли этому единству общий характер произведения? Да, отвечает. Д. Дебелянов использует все средства для того, чтобы создать впечатление единого эмоционального порыва. Этой цели (как и у Симонова) служит единообразие тембральной окраски стиха, которое обусловило повтор нескольких строк и полное единообразие рифмы. Рифм во всех шестнадцати стихах всего две: мужская на – ор (двор – затвор – затвор – позор – двор – хор – затвор – двор) и женская на – ишни (вишни – лишни – лишни – предишни – вишни – предишни – лишни – вишни), а вообще, в шестнадцати строго зарифмованных строках рифмуется всего семь слов: «двор», «затвор», «позор», «хор», «вишни», «лишни», «предишни».

Впечатление цельности создается также метрикой: в стихотворении пиррихий только в последней строке; все остальные пятнадцать строк – это идеальный дактиль.

Что же касается лексической семантики текста, то и в этой сфере мы встречаемся с вариациями единой по своему настроению поэтической мысли, точно и проникновенно передающей ностальгию по дому, с которым связано все самое дорогое в жизни автора. Трагизм стихотворения обусловлен мужеством и трагизмом всей жизни Димчо Дебелянова, шире – трагической борьбой болгарского народа за свою независимость. И теперь в горной Копривштице – родине борьбы против турецкого ига – стоит этот деревянный, с выходящей в сад террасой («тихия дом в белоцветните вишни»), дом, бережно хранящий память о своем замечательном хозяине. А во дворе – скульптура сидящей матери, которая до сих пор ждет сына; и кажется, что вот-вот под тенистыми деревьями появится поэт и своей характерной походкой направится к дому, и воспетый им «тихия дом» озарится светлой радостью встречи.

Обратимся, однако, к мелодии стихотворения. См. график № 11. При всем том, что строфы звучат почти на одном уровне, звучность строк далеко не одинакова. Ближе всего к среднему уровню звучания находятся строки: «тихия дом в белоцветните вишни» (5,00), «Ах, непроблясвайте в моя затвор» (5,00) и «хорът на ангели в дните предишни» (5,00). Что касается первой и третьей из приведенных строк, ясно, что в них выражена главная для стихотворения тема дома: в первой дан образ дома, в третьей говорится о том, чем этот дом был в жизни автора. Таким образом, и в болгарском стихотворении тематически важные строки обладают самой характерной для всего произведения звучностью.

Правда, этого нельзя сказать о стихе «Ах, не проблясвайте в моя затвор», обладающем средней звучностью, но не являющимся самым характерным с тематической точки зрения. Но ведь он не представляет из себя также никакой смысловой цельности: что не должно мерцать мы узнаем только из следующей строки «жалби далечни и спомини лишни». Из этого следует необходимое уточнение: музыкальная значимость строки обусловлена ее смысловой значимостью. И вместе с тем, звучность этого стиха не случайна: она подготавливает высокое звучание строки «жалби далечни и спомини лишни», с которой составляет смысловое единство. Вообще, подчеркиваем: звучность строки не формальна, а двусторонне связана с лексической семантикой текста. И если мы в качестве единицы отсчета берем строку, это вовсе не значит, что, разбирая мелодию стиха, нам следует ограничиваться этой строкой и игнорировать реально существующую лексикосемантическую связь между строками.

Высоко звучит и в первой и во второй строфах стих «жалби далечни и спомени лишни» (5,16 и 5,20 единиц звучности), а также стих «сън е бил, сън е бил тихия двор» (5,23), – это трагические строки.

Обусловливающее эту трагедию положение автора, напротив, дано в низком звучании: «за съем заключеник в мрачен затвор» (4,89); здесь – однозначно отрицательная эмоция. Промежуточное положение между низким и средним уровнями звучности занимают строки «Моята стража е моят позор» (4,96); «моята казън са дните предишни!» (4,92) и «Ах, не пробуждайте светлия хор» (4,92), но самого низкого уровня достигает строка «шъпот и смях в белоцветните вишни» (4,79). Почему? Ведь здесь нет отрицательной эмоции, напротив… Да, но может ли «шъпот» не быть тихим, разве ш, п и т, снижающие звучность строки, не характеризуют и само явление – шепот, т. е. намеренно обеззвученный разговор? Низкое звучание не всегда предполагает отрицательные эмоции, оно может выражать и тишину или интимность переживания.

И вот все эти переливы мыслей и настроения, заключенные в поэтической строке, составляют общее звучание строфы и целого стихотворения, образуя ту полифонию звуков, которая есть не что иное, как смыслообразующая мелодия поэтической речи.

График № 11

Из приведенного материала становится ясно, что уровень звучности стиха соотносится с эмоционно-смысловой наполненностью строки, строфы и всего стихотворения. Вместе с тем, будучи смыслообразующим фактором, мелодия играет в поэзии и важную композиционную роль.

Простейший пример:

All look and likeness caught from earth,

All accident of kin and birth,

Had pass’d away. There was no trace

Of aught on that illumined face,

Upraised beneath the rifted stone

But of one spirit all her own; —

She, she herself, and only she,

Shone through her body visibly.

(S. T. Cleridge. «Phantom»)

Весь земной облик

Вся случайность рождения

и принадлежность к роду

Исчезли. Отсутствовал след

Чего бы то ни было на этом озаренном лице,

Явившемся из-под треснувшего камня,

Кроме всей ее души; —

Она, она сама и только она

Явственно светилась сквозь тело.

(С. Т. Кольридж, «Призрак»)

В основе этого маленького романтического стихотворения Кольриджа – традиционное противопоставление двух начал: земной и случайной жизни и вечной жизни души. Композиционно стихотворение также делится на две части: первую, где речь идет о том, чего нет в облике возникшего перед лирическим героем призрака, и вторую, где речь идет о том, каков этот призрак. Последнее раскрыто в трех заключительных строках стихотворения. С точки зрения метрики эти стихи объединены одной общей особенностью: в отличие от точного ямба первого стиха и пиррихиев следующих четырех стихов, здесь мы встречаемся с утяжеленными стопами. Однако смежная рифма соединяет строку «But of one spirit all her own» с предшествующей, пятой, строкой стиха и разрушает четкость границы между обеими частями стихотворения. Какова же ее роль? Может быть, рифма здесь просто формальна и со смыслом не связана? Кстати, этот стих отделен от двух заключительных строк и синтаксически. Почему?

Обратимся к мелодии стиха (см. график № 12).

Оказывается, что первая часть стихотворения (5 строк) – ниже среднего уровня звучности, вторая часть, напротив, образует высокое звучание: ведь речь идет о существе личности любимой («spirit») и о преодолении смерти. Строка «But of one spirit all her own» соответствует второй части стихотворения и в то же время, являясь из трех последних строк самой низкой по звучанию, по-своему связывает обе части стихотворения, чему соответствует и функция смежной рифмы «stoneown». С точки зрения лексической семантики текста важно то, что синтаксически выделенные две последние строки, и особенно первая из них, – знаменуют эмоциональный подъем, нашедший свое отражение и в трижды повторенном «she», и в мелодии всего стихотворения. Такова в общих чертах полифония этого маленького шедевра. Мелодия стиха, как видим, вполне соответствует композиции произведения.

График № 12

Еще пример, на этот раз из современной кубинской поэзии – стихотворение Элисео Диего:

Entristecen las telas escogidas,

las indeferensas ropas de los muertos,

retratos en la sala. Tu sentida

pamela negra bajo un sol desierto.

Desolada muchacha en la marina —

el absoluto puňo del maestro

y el levantado cuello que termina

por un dobles sinceramento diеstro.

Los alejados ojos aun ardiendo

con aguella orfandad que siempre abruma

en los rotos sillones de la vida

que extranamente quedan persiguiendo

el oro del espejo entre la bruma.

Entristecen sus cosas preferidas.

Грустят некогда выбранные ткани,

беззащитная одежда умерших,

портреты в зале. Дорогая тебе

черная шляпа под безжизненным солнцем.

Одинокая девушка в морском пространстве —

это предельное мастерство художника,

и поднятый воротник оканчивается

замечательно написанной складкой.

Ее отрешенные глаза еще горят

тем сиротством, которое всегда угнетает

в поломанных креслах жизни,

они пристально смотрят, выделяя

золото зеркала в этом тумане.

Грустят ее любимые вещи.

Обратим внимание на графическое отображение мелодии стихотворения (см. график № 13).

График № 13

В сущности, тема стихотворения – оживающие в сознании автора портреты в пустом зале, в конечном итоге, один портрет, о котором речь пойдет дальше. То, что в стихотворении речь идет о портрете, становится ясно из третьей строки – «retratos en la sala…» – абсолютно совпадающей по уровню своей звучности со средней звучностью всего стихотворения: 4,92. В другой строке, ближе всего подходящей к идеальному среднему уровню – «con aguella orfandad que siempre abruma», – звучит мотив сиротства, характерного не только для взгляда девушки, смотрящей с портрета. Это настроение всего стихотворения: печать сиротства и на оставленных бесполезных и беззащитных вещах, и в душе лирического героя, наблюдающего эти вещи. Закономерно, что уровень звучности этой строки»; всего на две сотых отстоит от идеального среднего уровня всего стихотворения.

Не менее характерен здесь и самый низкий уровень звучности, представленный первой и последней строками. Глубокая тяжесть душевного состояния лирического героя, грусть вещей, лишившихся своей внутренней сопричастности живой жизни людей, которым они дороги, – окаймляет произведение. Как видим, не только лексико-семантически, но и музыкально, в звуке, проявляется «кольцевая» композиция стихотворения.

Процесс «оживления» интерьера в зале также поддерживается мелодией стиха. Перед нами постепенное возрастание звучности стихотворения от первой к пятой строке (4,61 – 4,70 – 4,92 – 5,24 – 5,38). Явление девушки – «Desolada muchacha en la marina» (5,38) – высшая точка этого подъема звучности, и в непосредственном нашем восприятии оно не кажется неожиданным или внезапным, так как подготовлено мелодическим развитием стихотворения. Немаловажно, что строки, окружающие эту эмоционально наиболее яркую строку стихотворения, являются единственными привычно зарифмованными строками: diestro-maestro, marina-termina. Это свидетельство сознательного музыкального выделения строки «Desolada muchacha en la marina». Все три самые звучные строки стихотворения связаны только с этим образом. Кроме приведенной строки, высокое звучание образуют стихи «das alejados ojos aun ardiendo» (5,19) и «el oro del espejo entre la bruma» (5,27). Две последние строки – это глаза, живой, «горящий» взгляд, который глядит на нас с портрета и с его зеркального отражения; так что лирический герой стихотворения и мы вместе с ним оказываемся в окружении этих живых, глубоких и прекрасных глаз, которым, как и всему живому, свойственно движение. Этот взгляд преодолевает границу бытия-небытия и живой из небытия неотступно преследует («persiguiendo») и золоченое зеркало, и лирического героя, и нас. Взгляд девушки исполнен трагизма, который передан не только в образах, но и в музыке стиха. Обратите внимание на движение кривой уровня звучности от девятой до тринадцатой строк: тема сиротства, образ «поломанных кресел жизни», – все понижает уровень звучания стиха, чтобы образ золоченого зеркала вновь резко его поднял. Строка «elorodel espejo entre la bruma» дана в самом резком в произведении контрасте звучания: перепад ее звучности с предшествующей и последующей строками составляет 0,53 и 0,72 единицы, а это значит, что внутренняя напряженность стиха достигает своего апогея.

Особое место в произведении занимает тема творчества, представленная строками «el absolute puno del maestro // yellevantado cuello que termina // por un doblez sinceramente diestro». Все строки эти не только «однотемны», но и «однострунны»: на графике видно, что они образуют отдельную группу весьма близких по звучанию стихов (4,88 – 4,77 – 4,83). Тема творчества приближена к среднему уровню звучности стихотворения, тем не менее она приглушенней и образа девушки в морском пространстве, и неотступно глядящих на нас ее глаз. В самом деле, кисть мастера воссоздала жизнь во всей ее полноте, и именно эта, воссозданная им жизнь, а не само мастерство художника привлекает внимание поэта. Хотя он и отдает должное этому мастерству, может быть, несколько нарочито, из необходимости, как несколько нарочито и само мастерство художника, с этой «замечательно написанной складкой».

Одиночество страдающей девушки чувствуется во всем: и в «грустящих» и брошенных в пустом зале вещах, и в ее портрете, и в золоченом зеркале. Под покровом этих «неживых предметов» – подлинная, не исчезнувшая со временем, но как бы притаившаяся жизнь.

Такое ощущение живого через неживое свойственно Элисео Диего и в других его произведениях; например, в стихотворении «В гостях у Ивана Сергеевича», где мир Тургенева предстает перед нами во всем его неповторимом и тонком своеобразии, и где дом, мебель и вещи великого русского писателя хранят «притаившуюся» за ними, невидимую, но никогда не исчезающую жизнь.

Что же касается мелодии стиха, то она, как видим, в стихотворении Э. Диего соответствует смыслу и композиции произведения в той же степени, как это было и у Кольриджа.

А вот стихи, традиционно разбитые на строфы, композиция которых (в отличие от только что разбиравшихся произведений) представляется абсолютно понятной при первом же их прочтении. Отразится ли четкость строения стиха в его мелодии?

Ви щасливі, пречистії зорі,

ваші промені – ваша розмова;

якби я ваші промені мала,

я б ніколи не мовила й слова.

Ви щасливі, високії зорі,

все на світі вам видко звисока;

якби я так високо стояла,

хай була б я весь вік одинока.

Ви щасливі, холоднії зорі,

ясні, тверді, неначе з кришталю;

якби я була зіркою в небі,

я б не знала ні туги, ні жалю.

(Леся Українка. «Ви щасливі, пречистії зорі…»)

В этом стихотворении нет какой-либо отдельной строки, способной вобрать в себя квинтэссенцию смысла всего произведения: его основа – сопоставление «зорі – я», раскрывается только в целой строфе. Каждая строфа обязательно двухчастна: две первые строки – о звездах, две последние – о себе. Первая и третья строфы развивают единую поэтическую мысль, причем в третьей строфе конкретизируется смысл первой: «я б ніколи не мовила й слова», потому что «я б не знала ні туги, ні жалю». Полное слияние с макрокосмом, этим изумительной красоты и безучастным к людским треволнениям небом, обусловливает преодоление трагического начала в жизни как условия поэтического творчества («слова»). Мысль эта композиционно объемлет иную тему, выраженную второй строфой: тему одиночества. Оно как бы запрятано в стихотворении и даже выражено через кажущееся его приятие: «хай була б я весь вік одинока». Но именно здесь вся боль этих стихов, здесь то, что и должно быть преодолено слиянием с бесконечной красотой макрокосма.

Обратимся к мелодии стихотворения (см. график № 14).

График № 14

Из нашего графика прежде всего становится явной вообще высокая звучность стихотворения: ее уровень превышает звучность сонорного и равняется 5,19 единиц. Это говорит об общей эмоциональной открытости произведения, что, конечно, вполне соответствует нашему непосредственному его восприятию. Показательно также, что – как и в лексико-семантической сфере – музыкально значимы не столько отдельные строки, сколько сочетание целых строф. Хотя трижды повторенное полугласное звучание (5,41) строк «ваші промені – ваша розмова», «я б ніколи не мовила й слова» и «я б не знала ні туги, ні жалю» тоже вполне содержательно и говорит о наибольшем эмоциональном накале в развитии темы творчества.

Итак, все три строфы стихотворения строятся одинаково: две первые строки – о звездах, две последние – о себе (что вызывает в памяти композицию знаменитого лермонтовского «Паруса»). Но мелодия стиха не вторит этому логически четкому и слишком явному композиционному рисунку стихотворения, а отражает глубинное: вселенское одиночество героини, ее щемящую и запрятанную боль. И здесь открывается иная композиционная четкость: высоко и почти одинаково звучащие первая и третья строфы (тема творчества) обрамляют привносящую с собой тему одиночества вторую строфу. И при этом вторая строфа не только лексико-семантически, не только синтаксически, но и музыкально не выпадает из общего контекста стихотворения: «зорі» – не простой повтор слова во всех трех строфах, это и тембральное единство в первом, пятом и девятом стихах, т. е. связующая все три строфы рифма; кроме того, третья и шестая строки также зарифмованы: «мала – стояла». А все вместе составляет тот неповторимый аккорд мысли, чувства, звучания и образа, который как нерасчлененное целое обусловливает главное: непосредственное восприятие стихотворения.

Применительно же к нашей задаче, мы должны сделать вывод: композиционная четкость стихотворения, которую мы ощущали при его первом прочтении, обусловлена не только строением каждой строфы, но и сочетанием строф, что в полную меру отразил наш график развития мелодии замечательного стихотворения Леси Украинки.

Большую роль композиционная значимость мелодии стиха играет в лирике Ф. И. Тютчева. Опять же, непосредственное восприятие тютчевских стихов зиждется не только на лексико-семантическом или синтаксическом параллелизме строения строфы: музыка поэтической речи исподволь, но властно формирует то ощущение композиционной четкости и цельности, без которых поэзия Тютчева немыслима.

Вот одно из строгих стихотворений поэта.

Восток белел. Ладья катилась,

Ветрило весело звучало, —

Как опрокинутое небо,

Под нами море трепетало…

Восток алел. Она молилась,

С чела откинув покрывало, —

Дышала на устах молитва,

Во взорах небо ликовало…

Восток вспылал. Она склонилась,

Блестящая поникла выя, —

И по младенческим ланитам

Струились капли огневые…

Как и в разбиравшемся стихотворении Леси Украинки, у Тютчева все три строфы, вплоть до знаков препинания, построены единообразно. И даже принцип рифмовки тот же: в каждой строфе обязательно рифмуются второй и четвертый стихи и, кроме того, между собой зарифмованы первые стихи всех трех строф: «катилась» – «молилась» – «склонилась». Все это единообразие особенно подчеркивает движение времени: «Восток белел…» – «Восток алел…» – «Восток вспылал…». На фоне неумолимо надвигающегося дня и в тесной связи с его приближением меняется и душевное состояние героини стихотворения: безмятежность и гармония бытия среди двух родственных стихий – неба и моря – сменяются истовой молитвой и затем слезами. Но и в слезах – тот же огненный восход, что на небе и в море. Что же это за молитва и что это за слезы? Слезы восторга или слезы раскаяния, высшее счастье или безутешное горе?

Обратимся к мелодии стиха (см. график № 15).

График № 15

Прежде всего здесь показателен ритм перепада звучности стиха, равномерный и четкий (что полностью отвечает характеру композиции произведения). Примечательно изменение контрастности звучания стиха по строфам, она особенно высокая во второй строфе и особенно низкая в третьей; вот ее цифровое выражение соответственно для первой, второй и третьей строф: 0,39 – 0,43 – 0,17. Мы говорили уже, что изменение контрастности звучания стиха выражает изменение его внутренней напряженности и, как и в тексте, является выражением его смысла. Самый высокий уровень звучности (5,35) представлен сразу двумя строками: «Восток алел. Она молилась», «Дышала на устах молитва»; самый низкий (4,68) – строкой «Восток вспылал. Она склонилась». Ни одна из строк стихотворения не совпадает с идеальным средним уровнем и одновременно ни одна из строк не несет на себе квинтэссенцию смысла произведения, который раскрывается лишь через соотношение строф. (То же явление мы наблюдали у Леси Украинки.) Соотношение звучности строф таково: первая практически совпадает с общим уровнем звучности всего стихотворения, вторая на 0,1 выше первой, третья на 0,12 ниже первой. Все эти данные приводят нас к следующей трактовке стихотворения.

Первая строфа – наиболее важна с точки зрения выраженного в ней смысла произведения. В самом деле, именно в первой строфе представлена картина, не исчезающая и в последующих строфах. Здесь все: и «восток», и «ладья», и «ветрило», и «небо», и «море», и «мы». За рамки этого образность второй и третьей строф не выходит. Первая строфа – это апофеоз синтеза, полной неразличимости ночи и дня: «Восток белел», т. е. того момента суток, когда уже не ночь, но еще и не утро; неба и моря: ведь море – это «опрокинутое небо»; движения и неподвижности: «Ладья катилась», но во всем этом сферическом единении неба и моря, – где нет места неподвижному берегу или какой-либо иной точки, относительно которой движение ладьи виделось бы абсолютным, – движение и неподвижность составляют подлинное единство; человека и мироздания, и потому «веселое звучание» ветрила и «трепет» моря – это одновременно веселье и трепет в душевном состоянии растворенных в предрассветном великолепии влюбленных людей. Любовь и полная гармония в мире – вот «тема» первой строфы.

Вторая строфа – это взрыв чувства: молитва. Звучность и напряженность стиха достигают здесь своего апогея. В молитве – средоточие любви к миру, высшее напряжение духовных и душевных сил. Первичная гармония не нарушена, поскольку несомненно единство девушки и стихии: «Во взорах небо ликовало».

Третья строфа – это исход высшего напряжения чувств: слезы. Падение звучности стиха, снижение контрастности, т. е. гармонизация звучания, – все отвечает наступающему умиротворению и тишине. Гармония первой строфы и здесь не нарушена: в самих слезах – огонь и свет наступающего дня.

Но именно то, что гармоническое начало первой строфы является основой смысла последующих строф, приводит нас к вполне определенному выводу: в этих слезах нет ни раскаяния, ни горя. И молитва и слезы – это чувственная конкретизация и поверхностное разложение того синтеза, который составил «тему» первой строфы. Но в основе своей синтез и гармония неколебимы.

Все это позволяет выделить еще один, и очень важный аспект стихотворения: само движение времени («Восток белел… алел… вспылал») подобно движению ладьи в безбрежном просторе двух стихий – моря и неба, – оно и существует и одновременно не существует, растворяясь в извечности гармонии любви и красоты. Но ведь и вообще у Тютчева, как убедительно доказал А. В. Чичерин, «в поэтическом изображении время отвергается и утверждается чувство, стоящее выше времени»148. Именно чувство, огромное и сильное чувство причастности великолепию восходящего дня, соединенное с прекрасной женственностью и молодостью, – выше и сильнее времени, ибо в нем – сама сущность мира.

Вот почему первая строфа (гармония человека и мироздания) максимально приближена к общему для всего стихотворения уровню звучности, вторая (эмоциональный накал) звучит выше остальных, а третья (исход этого накала, слезы) – ниже всех по звучности. Снятие высокой контрастности звучания, характерной для второй строфы, гармонизация поэтической мелодии в конце стихотворения выражают все то же: неодолимость извечной красоты и извечного совершенства мира. Мелодия стиха, как видим, являясь смыслообразующим началом в поэзии, необходимо является также одним из составных элементов композиции стихотворения.

Движение уровня звучности, противоположное описанному, проявляется в другом знаменитом стихотворении Ф. И. Тютчева, «музыкальный» анализ которого дает возможность коснуться также и текстологической проблематики.

Певучесть есть в морских волнах,

Гармония в стихийных спорах,

И стройный мусикийский шорох

Струится в зыбких камышах.

Невозмутимый строй во всем,

Созвучье полное в природе, —

Лишь в нашей призрачной свободе

Разлад мы с нею сознаем.

Откуда, как разлад возник?

И отчего же в общем хоре

Душа не то поет, что море,

И ропщет мыслящий тростник?

См. график № 16.

График № 16

В этом стихотворении Тютчева с общим средним уровнем звучности произведения практически совпадает третья строфа, так ее и должно выделить как наиболее в смысловом отношении важную. Так оно и есть: две первые строфы лишь констатируют отчуждение человека от гармоничной природы, но не в простой констатации суть. Главное – постановка вопроса о причине «разлада», именно здесь в наибольшей степени проявляется та «глубина» стихотворения, которую в свое время отмечал Лев Толстой^149.

При первой публикации была также напечатана и четвертая строфа, в которой эта постановка вопроса получала свое развитие^150.

И от земли до крайних звезд

Все безответен и поныне

Глас вопиющего в пустыне, Д

уши отчаянной протест?

И в наше время в качестве канонического текста публикуются тотри^151, то четыре^152 строфы стихотворения.

И К. В. Пигарев, подготавливавший издание 1966 года, и А. А. Николаев, подготавливавший тексты к изданию 1980 года, ссылаются на И. С. Аксакова, которому в четвертой строфе не понравилось иностранное слово «протест». Пигарев печатает всего три строфы по списку М. Ф. Тютчевой-Бирилевой, считая, что «мнение Аксакова было принято Тютчевым во внимание»153. А. А. Николаев, напротив, думает, что четвертую строфу в издании стихотворений Тютчева 1968 года опустил И. С. Аксаков и печатает все четыре строфы. Каково же истинное положение дел? Можем ли мы, анализируя текст, в частности, мелодию стиха, более или менее аргументированно ответить, из скольких строф должен состоять канонический текст тютчевского стихотворения?

Остановимся на мелодической соразмерности «академического» варианта. Итак, перед нами три строфы, первая из которых звучит по сравнению с остальными приглушенно (4,66), вторая – наиболее звучно (5,03), а третья практически совпадает с общим средним уровнем звучности всего произведения (4,85). Первая и вторая строфы, как мы говорили, являют собой констатирующее начало в стихотворении. Но с точки зрения эмоциональной насыщенности они резко различаются. То, что сказывается в звучании стиха, вполне обусловлено смыслом: первая строфа – описательна, здесь нет человека с его «разладом» или иными проблемами, нет и оснований для эмоционального всплеска. Только природа и гармония. Гармония – изначальна и потому определяюща; само зарождение жизни на земле, связанное с водной стихией (отсюда в первой строфе и «морские волны», и «камыши»), несет в себе гармонию. Строка «Гармония в стихийных спорах» закономерно поэтому совпадает с общим средним уровнем звучности всего стихотворения: гармония в самом начале, в сердцевине зарождения жизни, у простейших, размножающихся при помощи спор, и вот «венец творения» – человек, но именно в нем «разлад» с гармонией мира. Перед нами – целая эволюция жизни от простейших до человека, и собственно применительно к этой картине развития и возможен вопрос: «Откуда, как разлад возник?». Т. е. закономерность развития жизни должна была бы исключить всякую дисгармонию: в природе ведь для нее нет оснований… Но «разлад» существует, это реальность. Отчего так? Немаловажно, что строка «Откуда, как разлад возник?» (4,86) созвучна строке «Гармония в стихийных спорах» (4,84) и почти совпадает с идеальным средним «тематическим» уровнем звучности всего произведения (4,84).

В масштабе же соотношения строф первая из них закономерно расположена на нашем графике ниже остальных, поскольку, повторяем, здесь нет оснований для эмоционального накала. Зато вторая строфа, в которой становится явным разлад человека и природы, дан в высоком для этого стихотворения звучании (5,03), и выше! всего звучит строка, исполненная открытого трагизма: «Разлад мы с нею сознаем» (5,24). Показательно также смысловое и музыкальное созвучье двух первых строк второй строфы:

Невозмутимый строй во всем, (4,97)

Созвучье полное в природе, – (4,97).

Если с эмоциональной стороны первая строфа – теза, а вторая антитеза, то третья строфа – это синтез. Она воссоздает образы первой строфы («море», «камыши» – «тростник»), подчеркивает единосущность человека окружающей природе («мыслящий тростник») и вбирает в себя всю проблематику второй строфы. Так возникает тема последней строфы: «Откуда, как разлад возник?». Составляющие отдельное предложение три последние строки конкретизируют нот вопрос:

И отчего же в общем хоре

Душа не то поет, что море,

И ропщет мыслящий тростник?

Композиция завершена.

Но остается проблема написанной Тютчевым четвертой строфы, где картина раздвигается до бесконечности, «до крайних звезд», и возникает почти экзистенциалистическое ощущение абсолютного и абсолютно неизбежного одиночества человека во Вселенной. И только «протест» души (столь не полюбившееся И. С. Аксакову слово) утверждает через отрицание исконную связь человека и природы. Четвертая строфа не дает ответа на вопрос третьей, но в ней ставится еще вопрос: отчего этот вопрос «безответен»? При всей заключенной в ней живости картины, четвертая строфа ничего не добавляет к цельности композиции. Если учесть эту строфу, на нашем графике тоже существенных изменений не произойдет: общий уровень звучности произведения снизится на 0,02 единицы и составит 4,82 единицы, внутри же строфы звучность строк расположится так, как показано на графике № 17.

График № 17

Общий спад экспрессивности внутри строфы говорит о тяготении к элегической концовке. Но это и не элегия: уровень звучности четвертой строфы (4,75) все же значительно выше первой (4,66). Надо сказать, что с точки зрения мелодии стиха эта строфа вообще лишена какой-либо существенной композиционной значимости и оказывается лишней. Дело здесь не в одном слове «протест», которое славянофил И. С. Аксаков отказывался принять из-за его иностранного происхождения. Ведь в строфе кроме «протеста» есть также «крайние звезды», «глас вопиющего в пустыне»… И ото всего этого Тютчева заставило отказаться то чувство смысловой и музыкальной соразмерности, которое отличает всякого большого поэта.

Разумеется, это гипотеза. Но ведь то, что строфа выброшена и И. С. Аксаковым из издания 1868 года помимо воли автора (из чего исходит А. А. Николаев в своей публикации), гипотеза еще в большей степени. Тем более, что, как убедительно сказал К. В. Пигарев, у нас «нет оснований думать, чтобы дочь поэта (в чьем списке строфа отсутствует – С. Б.) самовольно решилась сократить эту строфу. Вместе с тем очевидно и то, что список предшествует изданию 1868 г., а не наоборот»154.

Возвращаясь к нашей проблеме, отметим, что мелодия стиха и та роль, которую она играет в общей композиции произведения, не внешне относится к текстологическим проблемам литературоведения.

То же касается и проблемы перевода. Если мелодия стиха соотносится с его композицией и с его смыслом, это не может не отразиться на поэтическом переводе. Оправдана ли совершенная нами дедукция? Остановимся на одном лишь примере.

Перед нами стихотворение Байрона «Строки, написанные в альбом на Мальте» и его русские переводы, сделанные М. Ю. Лермонтовым и Ф. И. Тютчевым.

1

As o’er the cold sepulchral stone

Some name arrests the passer-by;

Thus, when thou view’st this page alone,

May mine attract thy pensive eye!

2

And when by thee that name is red,

Perchance in some succeding year,

Reflect on me as on the dead,

And think my heart is buried here.

1

Как над холодным могильным камнем

Какое-нибудь имя останавливает прохожего,

Так, когда твой взгляд упадет на эту одинокую страницу,

Возможно, мое <имя> привлечет твой печальный взор!

2

И когда тобой это имя будет прочитано,

Может быть, в какой-нибудь грядущий год,

Подумай обо мне как о мертвом

И представь себе, что мое сердце похоронено здесь.

Сопоставление могильного камня и исписанной страницы произвело впечатление на русских поэтов; кроме Тютчева и Лермонтова эти стихи переводили И. И. Козлов, П. А. Вяземский, М. Д. Суханов другие поэты. Ф. И. Тютчев перевел стихотворение Байрона в середине 20-х годов. Вот этот перевод:

Как медлит путника вниманье

На хладных камнях гробовых,

Так привлечет друзей моих

Руки знакомой начертанье!..

Чрез много, много лет оно

Напомнит им о прежнем друге:

«Его уж нету в вашем круге;

Но сердце здесь погребено!..».

Энергия стиха и его лаконизм подчеркнуты не только очень близким байроновскому четырехстопным ямбом, но и кольцевой рифмой в каждой строфе, что компенсирует в переводе сплошные мужские рифмы оригинала. И все же в самом существенном – это не Байрон: английский поэт обращается к женщине, Тютчев – к друзьям. Разница весьма значительна. У Тютчева финал стихотворения лишен байроновской элегической интонации, скорее он торжественен, поскольку акцент сделан не на безнадежности разлуки, а на незримом присутствии героя. Естественно поэтому, что эмоциональный накал во второй строфе у Тютчева значительно выше, чем в первой; последнее закономерно сказалось в мелодии стиха (см. график № 18).

Как видим, вторая строфа на 0,21 единицы звучности выше первой. У Байрона же такого контраста между звучностью первой и второй строф нет, да и тенденция развития мелодии стиха противоположна тютчевскому переводу (см. график № 19).

Вторая строфа в оригинале на 0,07 единиц ниже первой. То, что контраст в звучности строф невелик, и то, что вторая строфа расположена ниже среднего уровня, говорит о следующем: стихотворение написано «на одном дыхании» и подчинено единому сильному чувству, в определенной степени оно приближается к элегии. Это и естественно: то, что может звучать весомо и торжественно, когда речь идет о друзьях, оборачивается совсем иной стороной, когда речь идет о женщине, с которой приходится навсегда расстаться. Тютчев практически изменил тему стихотворения и байроновскую поэтическую мысль направил в собственное русло. Но в чем он остался верен оригиналу, так это в общей звучности стихотворения, что очень ощутимо при его непосредственном прочтении. Тютчевские стихи всего лишь на 0,05 единицы уступают звучности стихотворения Байрона, хотя характер развития мелодии у обоих поэтов, как видим, противоположен. А все вместе приводит нас к тому выводу, что стихотворение Тютчева – не перевод в собственном смысле этого слова, скорее это стихотворение «по поводу» одного из байроновских шедевров.

График № 18

График № 19

Иначе переводил это стихотворение М. Ю. Лермонтов. Первый перевод относится к 1830 году, когда шестнадцатилетний поэт написал два восьмистишия под названием «В альбом». В «Лермонтовской энциклопедии» не очень точно сказано, что русский поэт создал еще одну строфу – первую, которой нет у Байрона^155: собственно, второй лермонтовской строфы у Байрона тоже нет, зато перенесение встречи женщины и хранящей след от жизни поэта страницы – в будущее («Perchance in some succesing year») дано в обеих строфах: «Чтоб здесь чрез много скучных лет» и «Быть может, некогда случится». Вообще же, это юношеское стихотворение Лермонтова можно было бы назвать «Подражанием Байрону», как это и было обозначено при первой его публикации в «Библиотеке для чтения»156. Посудите сами:

1

Нет! – я не требую вниманья

На грустный бред души моей,

не открывать свои желанья

Привыкнул я с давнишних дней.

Пишу, пишу рукой небрежной,

Чтоб здесь чрез много скучных лет

От жизни краткой, но мятежной

Какой-нибудь остался след.

2

Быть может, некогда случится,

Что, все страницы пробежав,

На эту взор ваш устремится,

И вы промолвите: он прав;

Быть может, долго стих унылый

Тот взгляд удержит над собой,

Как близ дороги столбовой

Пришельца – памятник могилы!..

В журнальной публикации это, может быть, и должно было быть названо «Подражанием», ведь перевод стихотворения Байрона уже был сделан Лермонтовым в 1836 году…

И тем не менее это не простое подражание: оказывается, что стихи Лермонтова существенно ближе к оригиналу, чем, скажем, известный уже нам перевод Тютчева. Во-первых, стихотворение обращено к женщине и потому его тема не диссонирует байроновской теме. Во-вторых, как и у английского поэта, у Лермонтова дважды подчеркнута возможность (а не обязательность) будущей встречи героини произведения с исписанной страницей. Это очень важный смысловой момент, который и дал повод русскому поэту начать со строк: «Нет! – я не требую вниманья На грустный бред души моей…». И, в-третьих, при всех несовпадениях в тексте английского и русского стихотворений, сами эти несовпадения обусловлены стремлением молодого Лермонтова осмыслить, раскрыть и объяснить поэтическую мысль Байрона. Отсюда и вдвое больший объем русского варианта. Словом, лермонтовское «Подражание Байрону» есть, по существу, перевод-комментарий английского стихотворения.

График № 20

Сравнив этот график с графическим отображением мелодии стихотворения Байрона, мы прежде всего обнаружим, что общий уровень его звучности ниже звучности английского стихотворения на 0,18 единицы (5,03 -4,88 – 0,18); вспомним, что у Тютчева эта разность составляла всего 0,05. Однако характер развития мелодии стиха ближе к оригиналу у Лермонтова: контрастность звучности между строфами здесь меньше, чем у Тютчева (у Байрона – 0,07 у Тютчева – 0,21, а в этом переводе Лермонтова – 0,14); не нарушено и звучностное соотношение строф: первая строфа звучит выше второй, как у Байрона (в переводе Тютчева было наоборот). Все это говорит в пользу того, что Лермонтов не «подражал» Байрону, а именно переводил его: в русском стихотворении та же цельность настроения, та же элегическая тенденция, что и в английском.

И еще наблюдение. Мы сказали, что необязательность (даже в будущем) внимания женщины к исписанной поэтом странице определило и начало, и весь тон лермонтовского стихотворения. (У Тютчева этот мотив вообще отсутствует.) Немаловажно, что обе строки, выражающие эту вероятность и неопределенность, почти совпадают с тематически наиболее значимым идеальным средним уровнем звучности всего произведения (4,88): «Быть может, некогда случится» (4,86) и «Быть может, долго стих унылый» (4,87). Не менее интересно и то, что у Байрона одна из двух строк, где воплотился этот мотив возможного, также созвучна идеальному среднему уровню произведения (5,03): «Мау mine attract thy pensive eye!» (5,00). Второе «может быть» в английском стихотворении дано в сочетании с «каким-нибудь грядущим годом» и звучит глухо: «Perchance in some succeeding year» (4,80), это самый низкий уровень звучности второй строфы стихотворения Байрона, чему соответствует и самый низкий уровень первой строфы лермонтовского перевода: «Чтоб через много скучных лет» (4,52). Случайные ли все это совпадения или попытка шестнадцатилетнего Лермонтова дать русский эквивалент не только лексико-семантическому значению, но и живому звучанию смысла в стихотворении Байрона?

Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к завершающему этапу работы М. Ю. Лермонтова над переводом английского стихотворения (1836 год).

Как одинокая гробница

Вниманье путника зовет,

Так эта бледная страница

Пусть милый взор твой привлечет.

И если после многих лет

Прочтешь ты, как мечтал поэт,

И вспомнишь, как тебя любил он,

То думай, что его уж нет,

Что сердце здесь похоронил он.

Этот вариант уже максимально приближен к стихотворению Байрона. Здесь не шестнадцать, а девять строк (на одну больше, чем в оригинале). Гораздо выше стала степень лексико-семантического соответствия каждой строки. И вместе с тем сохранена свобода и естественность поэтического выражения. Как же изменилась мелодия стиха?

См. график № 21.

Прежде всего отметим, что контрастность звучности между строфами еще в большей степени приблизилась к оригиналу. У Байрона она, как мы знаем, составляет 0,07 единицы, в последнем переводе Лермонтова – 0,10 единицы звучности. (Вспомним, что у Тютчева контрастность равнялась 0,21, а в первом переводе Лермонтова – 0,14.) Этой гармонизации звучания соответствует и синтаксическое строение обеих строф: здесь, как и у Байрона, в каждой строфе по предложению, и объединены они сочинительным союзом «и». Вместе с тем принцип звучностного соотношения строф, соответствующий оригиналу и уловленный еще в первом переводе, нисколько не нарушился: и сейчас первая строфа звучит выше второй, что придает стихотворению необходимый элегический оттенок. А это значит, что свойственная стихотворению Байрона цельность общего настроения и его характер передаются в этом переводе Лермонтова совершенно точно.

Первая строфа английского стихотворения легла у Лермонтова строка в строку. Конечно, дать в поэтическом переводе перевод дословный невозможно, но ведь ощущение подлинности перевода зиждется вовсе не на абсолютности лексико-семантического совпадения с иноязычным текстом. Смысл стихотворения складывается не из одной словарной семантики слов, но также из их живого звучания, из творимой словом звуковой и – часто – живописной образности. Лермонтову при переводе первой строфы пришлось отказаться от «холодного могильного камня» («The cold sepulchral stone») и заменить его «одинокой гробницей», от «имени», которое «останавливает прохожего» («Some name arrests the passer by»), и пр. Но поэт сохранил интонационно важное «Thus» в начале третьей строки: «Так эта бледная страница». Сохранил он и общий характер звучания байроновского стиха, что прежде всего сказалось на принципе движения поэтической мелодии, общем для перевода и оригинала: и у Байрона и у Лермонтова второй стих звучит выше первого, третий – ниже второго и т. д.

Хотя именно в первой строфе мы сталкиваемся с исключением (впрочем единственным во всем стихотворении) из только что обозначившейся закономерности. Речь идет о последней строке – «Пусть милый взор твой привлечет» (4,73), в то время, как у Байрона последний стих первой строфы (5,00) – ниже предшествующей (5,14). Но именно здесь у Лермонтова встречается вполне сознательное и с первого взгляда ничем не оправданное изменение в сфере художественного образа: байроновское «pensive», т. е. «печальный» «грустный», «задумчивый» взор Лермонтов преображает в стилистически менее красочный «милый» взор. А ведь если бы строка звучала так: «Пусть грустный взор твой привлечет», она была бы и буквально точнее и, кроме того, ее звучность составила бы не 4,73, а 4,61 единицы, так что и мелодическое движение в русском переводе, кажется, более соответствовало бы развитию мелодии в стихотворении английского поэта.

Оказывается, однако, что поэтическое чутье не подвело Лермонтова. Сопоставление графиков мелодического развития в английском стихотворении и его русском переводе обнаруживает то, что, как нам представляется, может явиться единственно возможным корректным объяснением переводческой «вольности» русского поэта. Дело в том, что свойственная стихотворению Байрона цельность настроения, которая формируется и словоупотреблением, и синтаксисом, и созвучностью строф, поддерживается также звучанием четвертой строки, т. е. самим переходом ко второй строфе. Байрона звучность строки «Мау mine attract thy pensive eye!» (5,00) – это камертон звучания всей второй строфы, уровень звучности которой тоже равен 5,00 единицам, а значит, строфа эта должна раскрыть смысл, сконцентрированный в четвертой строке, что и происходит в действительности. То же и у Лермонтова. Правда, средний для второй строфы уровень звучности (4,73) представлен сразу двумя строками:

Так эта бледная страница (4,73)

Пусть милый взор твой привлечет (4,73)

Это тоже камертон и звучности и смысла второй строфы. Поэтому, если бы вместо слова «милый» Лермонтов употребил «грустный», то перевод, выигрывая в буквализме, потерял бы в верности музыкально-смысловой композиции произведения, выигрывая в малом, потерял бы в главном. Так описанное нами «исключение» только подтверждает «правило»: в 1836 году Лермонтов стремится сохранить душу стихотворения Байрона, т. е. найти русский эквивалент тому слиянию звука и смысла, без которого нет ни поэзии, ни ее перевода на другой язык.

Вторая строфа – в отличие от первой – не переведена «строка в строку», да и строк здесь пять вместо четырех, как у Байрона. Но характер мелодического развития стиха у Лермонтова вполне соответствует оригиналу, даже «лишний» стих – «И вспомнишь, как тебя любил он» (4,70) не меняет этого развития. Созвучие русского и английского стихотворений, кроме того, подчеркнуто тембрально: рифма, объединяющая во второй строфе концовки трех стихов из нити, т. е. доминирующая рифма строфы – лет – поэт – нет, воссоздает рифму второй строфы английского стихотворения.

Таким образом, в этой строфе еще в большей степени, чем в перной, Лермонтов полагался не на буквализм перевода, а на воссоздание присущего оригиналу музыкально-смыслового единства. Отсюда та свобода выражения, та естественность стиха, которые отличают лермонтовские переводы и которые вообще являются главным условием адекватного восприятия иноязычной поэзии.

И все же полное совпадение оригинала и перевода невозможно. Не только из-за разности языков, но и в результате своеобразия личности переводчика, его поэтической манеры и его осмысления мира. По сравнению с первым вариантом теперь Лермонтов значительно приблизил свой перевод к оригиналу; доминировавший ранее трагический мотив почти случайной возможности встречи женщины с исписанным поэтом листом бумаги («Быть может, некогда случится…», «Быть может, долго стих унылый…») в новом переводе не бросается в глаза и выражается косвенно: «Пусть милый взор твой привлечет…», «И если после многих лет…», хотя он и сейчас существенен (мы уже достаточно говорили о музыкально-смысловом значении первой из приведенных строк). Однако абсолютного совпадения двух стихотворений нет и не может быть. Возьмем для примера превосходно приведенную строку: «Reflect on me as on the dead» (5,00) – «То думай, что его уж нет» (5,00). Оба стиха не только написаны тем же четырехстопным ямбом (правда, у Лермонтова здесь на один пиррихий больше), не только одинаковы по своему уровню звучности, но даже рифмуются. И все же значения их в контексте английского и русского стихотворений различны: у Байрона приведенная строка выражает средний уровень звучания строфы, у Лермонтова – самый высокий; затем у обоих поэтов мелодия понижается (т. е. принцип развития мелодии в обоих стихотворениях совпадает), но у Байрона следующая за этим строка – «And think my heart is buried here» (4,90) – применительно к общей звучности его стихотворения (5,03) звучит низко, в то время, как у Лермонтова – «Что сердце здесь похоронил он» (4,78) – совпадает со средним уровнем звучности русского перевода (4,78). А это дает нам возможность определить разницу в акцентах смысла обоих вариантов: для Байрона во второй строфе, да и во всем стихотворении важнейшим является, пусть не отвечающее действительности, но психологически вполне реальное представление женщины о смерти лирического героя и вызванная этим обстоятельством память о нем; отсюда, в самом начале стихотворения, мрачное сравнение с «могильным камнем». Последняя строка стихотворения является элегическим развитием этой темы: общение людей, столь друг другу необходимых, невозможно, остается лишь воскрешающая былую связь память.

Иной акцент в лермонтовском переводе. Образ заключенного в «бледной странице» сердца поэта более всего привлек переводчика в байроновском шедевре (возможно, здесь также возникла ассоциация с темой творчества). А вот тема смерти – «То думай, что его уж нет» – вызывает наибольшую экспрессию выражения, что объясняет, в частности, и существование «лишней» строки во второй строфе перевода. Дело в том, что у Байрона любовь к героине стихотворения подразумевается, но о ней не говорится (что дало повод Тютчеву вообще переадресовать стихотворение друзьям). Лермонтов же, продолжая традицию своего первого перевода, и здесь оставляет элемент объяснения и комментирования английского текста, и потому вскрывает подтекст стихотворения Байрона:

Прочтешь ты, как мечтал поэт,

И вспомнишь, как тебя любил он…

В результате, кроме образного сопоставления «могильного камня» и «страницы», появляется отсутствующая у Байрона альтернатива любви и смерти, которая в силу своей смысловой значимости и напряженности звучания (контрастность звучности 1–4 строк последней строфы составляет 0,50 единицы звучности; ср. с графиком, где этот перепад звучности отразила длина нашей кривой) приковывает к себе основное внимание читателя.

Вся эта перестановка акцентов, конечно же, связана с мировосприятием Лермонтова, которому Байрон был близок своим напряженным романтизмом, его трагическую сторону русский поэт развил и в своем переводе с английского. Диалектика единства противоположности, необычайно чуткого следования оригиналу и своеобразия собственной поэтической манеры, т. е. живое и с художественной точки зрения единственно оправданное отношение к переводу созвучно вообще отношению Лермонтова к английскому поэту. Трудно удержаться от искушения привести знаменитые строки:

Нет, я не Байрон, я другой,

Еще неведомый избранник,

Как он, гонимый миром странник,

Но только с русскою душой…

Однако, возвращаясь к нашей характеристике музыки поэтической речи, сделаем надлежащий вывод: позволяя конкретно и зримо сопоставлять смыслообразующую сущность музыки стиха в оригинале и переводе, графический метод исследования его мелодии должен быть самым непосредственным образом соотнесен с проблемами художественного перевода.

Да неужели же – можно возразить на это – переводчик стиха должен свой творческий порыв подчинять какому-то графику, основанному на математических расчетах?! Нет, не должен. Подлинная поэзия не может основываться на рационально сконструированных началах, так же, как ее перевод на другой язык не может основываться только на словарном значении слов. Но если переводчик все же сверяет свое понимание фразы со словарем (и не одним), то отчего же ему также не сверить мелодию стиха в оригинале и переводе? Абсолютного совпадения быть не может, да и не должно быть, а вот соответствие перевода общему характеру мелодического развития оригинала, вероятно, необходимо. Но здесь своя проблема, требующая специальной серьезной разработки.

Сейчас же перед нами стоит вопрос более общий: какова степень осознанности подхода поэта к мелодии собственного стиха? В самом деле, если непосредственное чувство того, для кого стихи пишутся, различает эту мелодию, если она, как видно из приведенных нами примеров, основываясь на материальных (как говорил Гегель, «чувственных») реалиях языка – звуках, – является вместе с тем смыслообразующим фактором поэтической речи, т. е. в самом строгом смысле слова – музыкой, то ведь в первую очередь именно поэт, который эту музыку творит, должен знать, что он создает… Так вот, каков характер этого знания?

Конечно, прежде всего, – «слух чуткий» (Пушкин) к звучанию слова, то логически неразложимое чувство сущности музыкального развития стихотворения, о котором говорят решительно все поэты, по-разному это явление называя, но всегда настаивая на том, что оно предшествует отбору «словесного материала». Но процесс поэтического творчества – это не чувственный, а синтетический, т. е. рациональночувственный вид деятельности, захватывающий всего человека без остатка. А если так, то ведь должно существовать также свидетельство осознанного отношения поэта к тому явлению, которое мы здесь назвали мелодией поэтической речи.

Между тем обнаружить эту осознанность при анализе текста одного стихотворения – задача неосуществимая по той простой причине, что в нем воплощается исходная для поэтического творчества неразличимость мысли и чувства. Следовательно, нам необходимо остановиться на сопоставлении двух вариантов выражения поэтического замысла.

Вот пример. Андрей Белый, в конце жизни тщательно и часто до неузнаваемости перерабатывавший старые стихи, в предисловии к сборнику «Зовы времен» изложил принципы своего нового подходи» к стиху. Приведем интересный автокомментарий Белого к переработке одного маленького стихотворения.

«…Стихотворение «Мотылек» – танка (говоря метрически), то есть оно – пятистрочие, в котором первая половина дает образ, а последние две строки раскрывают мысль, влагаемую в образ. Расстановка таночная такова:

1. Над травой мотылек -

2. Самолетный цветок…

3. Так и я: в ветер – смерть-

4. Над собой, стебельком,

5. Пролечу мотыльком.

Строки 1, 2 дают образ, а 4, 5 его раскрывают.

Но то же стихотворение может иметь иную интонацию, подаваемую мной нижеследующим расставом:

Над травой

Мотылек —

Самолетный

Цветок…

– Так

и я: —

В ветер —

Смерть —

Над собой

Стебельком, —

Пролечу

Мотыльком.

Чем отличается интонация второго расстава от первой? Вынесение 3-й строки таночного расстава в иной перпендикулярный ряд и разбиение ее на два двух-строчия не только удвояет, учетверяет акцент третьей строки, т. е. «Так и я»; этим акцент танки переносится с конца в середину: танка перестает быть танкой; распад двух первых строк на двустишия: 1) подчеркивает антиномию «мотылек – цветок», 2) подчеркивает парадоксальность цветка: «летающий цветок»; а распад двух последних строк подчеркивает антиномию между «стеблем» – телом и «венчиком» – мотыльком – духом. Но две антиномии «мотылек – цветок» и «стебелек – венчик» соответствуют друг другу, что выражено тем, что обе антиномии попали в ту же линию перпендикуляра. Обоим противопоставлено «Так и я». Расстав образует интонационный угол.

В таночном расставе смысловая интонация смазана; в ней подчеркнута порхающая легкость; во втором расставе сорван покров с этой легкости; в первом расставе зрю быстрый порх мотылька, во втором зрю философическую углубленность порха; первый расстав «allegretto», второй «andante». Перед расставом я задумался над тем, что мне важнее подчеркнуть, и увидел – важнее подчеркнуть мысль, а не образ (иногда – обратно – важнее мысль утопить в образе), в расстановке слов поэт – композитор ритма; он сочиняет мелодию, вернее, ищет внешним ухом отразить свой внутренний слух»157.

Пример этот особенно интересен тем, что здесь встретились Белый-поэт и Белый-теоретик стиха, осмысляющий собственное поэтическое творчество. Не меняя ни слова, Белый увеличил количество строк, так что практически в каждой строке оказалось по одному слову. Действительно, и интонация и мелодия стиха существенно изменились. Сопоставим графические отображения мелодий первого и второго вариантов. См. графики № 22 и 23.

Достаточно беглого взгляда на оба графика, чтобы обнаружить их абсолютное несовпадение. А ведь Белый не изменил ни единого слова… Что же произошло? Произошло то, о чем говорит сам поэт: гонение «интонации» в зависимости от «расстава». Собственно, не только интонации, но и всей мелодии стиха.

График № 22

График № 23

Во-вторых, повысился общий уровень звучности стихотворения (5,00 против 4,83), а значит и его эмоциональная открытость; во-вторых, в связи с увеличением количества строк расширился объем звучания (что Белый подчеркнул и графически); в-третьих, существенно повысилась степень контрастности произведения (0,62 против 0,12), т. е. стихотворение стало намного напряженнее; в-четвертых, мелодия усложнилась за счет строфической разбивки (появилась полифония звучания строки и строфы) и, наконец, в-пятых, обнаружилась тенденция кольцевой композиции стихотворения, т. е. его подчеркнутой завершенности: обратите внимание на созвучность первых и последних его строк.

Все это, конечно, не могло не повлиять на общий смысл стихотворения. В первом варианте к идеальному среднему уровню (4,83) ближе всего была расположена строка «Самолетный цветок» (4,81). И в самом деле, это центральный образ стихотворения, с которым соотносится вся человеческая жизнь^158. Во втором варианте со средним уровнем звучности (5,00) совпадают строки «Самолетный» (5,00) и «Пролечу» (5,00). Т. е. вместо «летающего цветка» в центре внимания оказывается сам по себе полет: живописный образ отступает на задний план, рельефно очерчивается поэтическая мысль. Точнее, живописный образ лишается своего самостоятельного значения и становится основанием поэтической мысли. Но именно это и входило в художественную задачу поэта, перерабатывавшего свое прежнее стихотворение («Перед расставом я задумался над тем, что мне важнее подчеркнуть, и увидел – важнее подчеркнуть мысль, а не образ…»).

В своем комментарии к переработке стихотворения А. Белый говорил об исключительности строфы

– Так

– И я: —

Но ведь она исключительна прежде всего с точки зрения мелодии стиха. Ее средний уровень (5,50) – самый высокий в стихотворении, это почти гласное звучание, причем строка «И я» – (6,67) по своей звучности приближается к ударному гласному! Кроме того, эти строки образуют между собой почти невероятный контраст звучности (2,34), т. е. внутренняя напряженность стиха достигает здесь своего апогея. Белый действительно «учетверил» акцент третьей строки танки и, как и сказано в автокомментарии, перенес эмоциональный центр стихотворения в его середину.

Верно и то, что «allegretto» танки превратилось в «andante» последнего варианта стихотворения: и увеличение объема звучания, и новая паузная разбивка, – все замедлило общее движение звука и одновременно повысило смысловую значимость каждого слова.

В этом движении от образа к мысли и состоит существо графического разрушения традиционной стихотворной записи. Важнейшую роль в этом процессе играет – мелодия поэтической речи. Как видим, поэт вполне осознанно подходит к «инструментовке» своего произведения. И дело вовсе не в том, назовем мы изменение музыкальной сущности стихотворения «интонацией» (как это сделал А. Белый) или «мелодией» (что представляется нам более точным), дело в том, что речь идет об одном и том же явлении – смыслообразующей функции музыки стиха.

А. Белый пришел к необходимости переработки стихов, отталкиваясь от своих многолетних занятий поэтикой, т. е. «от теории к практике». Но ведь и реформа традиционного для начала XX века стихосложения, предпринятая В. В. Маяковским, – также в большой степени путь «от теории к практике», хотя, разумеется, путь более органичный, чем у Белого: Андрей Белый переделывал старые стихи, невольно лишая их первозданной непосредственности; Маяковский «рассыпал» строку в самом процессе создания стихотворения, таково было его поэтическое мышление. И эта разница также отражается в смыслообразующей функции мелодии поэтической речи.

Перед нами небольшое и широко известное стихотворение Маяковского «Прощанье»:

В авто,

последний франк разменяв.

– В котором часу на Марсель? —

Париж

бежит,

провожая меня

во всей

невозможной красе.

Подступай

к глазам,

разлуки жижа,

сердце

мне

сентиментальностью расквась!

Я хотел бы

жить

и умереть в Париже,

если б не было

такой земли —

Москва.

См. график № 24.

График № 24

Здесь отражена мелодия стихотворения, записанного традиционно, без знаменитой «лесенки». А мелодия этого же стихотворения «по-маяковски» выглядит так: (см. график № 25).

График № 25

Сопоставляя оба графика и сравнивая их с графической записью мелодии двух вариантов стихотворения Белого, нельзя не прийти к выводу, что, разрывая традиционную поэтическую строку, поэты динамизируют стих, повышают его эмоциональный накал, его внутреннюю напряженность, на первое место выдвигая поэтическую мысль произведения. Но если у А. Белого, стремившегося в зрелые годы «верней отразить ритмы и образы» своих юношеских стихов^159, мы все же находим связь в мелодии обоих вариантов («полет»), то у Маяковского мелодия его стихотворения и того, что сконструировали мы из слов поэта, привязав их к традиционной стихотворной записи, имеют мало общего. В самом деле, в нашей поделке на среднем, т. е. тематически наиболее важном уровне (4,87) оказывается «строка» «Париж бежит, провожая меня» (4,87), т. е. живописный, точнее, «кинематографический» образ; на 0,1 единицы от среднего уровня отстоит «строка» «Я хотел бы жить и умереть в Парике» (4,88). И хотя последняя «строка» – «Если б не было такой земли – Москва» (5,00) – звучит наиболее открыто, тема и суть вписанных в строку стихов (средний уровень звучности) оказались вполне противоположны тому, что мы непосредственно воспринимаем, читая стихотворение так, как оно записано автором.

Напротив, график мелодии стихотворения, записанного «лесенкой», на наиболее близком к исполненному тематической значимости среднему уровню звучности (4,98) обнаруживает строки: «сердце» (5,00) – «Я хотел бы» (5,00) – «И умереть в Париже» (5,00) – Москва» (5,00). Т. е. в основе стихотворения – не желание парижской жизни, а именно антиномия «Париж-Москва», что является смысловой сущностью стихотворения.

Любопытно звучание первых пяти «описательных» строк, образующих единую группу низкого звучания: это экспозиция; эмоциональная яркость и напряженность, размах мелодического ритма наминаются со строки «провожая меня» (5,38), и это вполне соответствует нашему непосредственному восприятию произведения.

Словом, «лесенка» Маяковского ни в коей мере не формальный прием: от характера записи зависит смысл целого, и эта сама по сеобе не вызывающая сомнения мысль вполне подтверждается также графической записью мелодии поэтической речи.

Процесс графической записи стихотворения и у А. Белого, и у В. Маяковского, и у любого поэта не сводится к сугубо чувственной или интуитивной стороне творчества, поэт также размышляет о том, как расположить стихи, что говорит о его осознанном отношении к мелодии.

Эта стиховая мелодия дана поэту так, как она реально и существует: в звуке и через «внутренний слух», и читателю она дана в его непосредственном восприятии живого звучания поэтической речи. В этом своем качестве музыка стиха – важнейшее смыслообразующее начало в произведении. Что же касается нашего анализа, то он, как и любой анализ, конечно же, не подменяет собой непосредственное поэтическое чувство в момент творчества (то ли создания, то ли восприятия стихотворения). В процессе художественного творчества подобный анализ вообще не возможен, пагубен для искусства. Поэт не может и не должен ничего вычислять и графически и обосновывать: безо всяких счислений и графиков он обладает самым точным знанием мелодии, которая, воплотившись в слове, властно подчинит себе читателя неизъяснимой красотой и глубоким смыслом музыки поэтической речи. Художественное творчество принципиально не сводимо к деятельности рассудка, не будет тогда ни мелодии, ни смысла, ни поэзии. Поэт творит всем своим существом, а не только рассудком или только чувством, интуицией и т. и.

Кроме того, предложенный нами анализ не исчерпывает всего богатства поэтической речи. Универсальный элемент стиха, на который мы опираемся, – звук – часто приводит к новому прочтению стихотворения как нам представляется, более адекватному его объективному смыслу, но и звук не замыкает в себе границы смысла произведения. Строго говоря, этих границ вообще не существует. Созданное автором произведение отправляется в бесконечное странствование во времени и пространстве и неизбежно отсвечивает бесконечными оттенками смысла в зависимости от личности и жизненного опыта тех, кто его воспринимает, людей определенных условий жизни и определенной эпохи. И в то же время оно несет в себе то, что свойственно исключительно ему и никакому другому созданию художественного творчеств, и в этом смысле преодолевает время. Наш анализ – попытка выявить именно эту, вневременную его сторону. Хотя, повторяем, реальное бытие художественного произведения – в диалектическом единстве двух описанных компонентов.

К каким же выводам и к каким проблемам анализа лирического стихотворения привел нас графический метод выявления мелодии стиха?

Прежде всего, уже не только теоретически, но из анализа ряда лирических стихотворений на русском, украинском, болгарском, английском и испанском языках, стихотворений, написанных разными поэтами и в разные исторические эпохи, становится очевидным, что уровень звучности поэтической речи (мелодия стиха) есть безусловное смыслообразующее начало произведения. Причем высокий уровень звучания соответствует эмоциональной открытости стихотворения, низкий – эмоциональной сдавленности, средний наиболее важен с тематической точки зрения. Кроме того, «содержательным» оказались и общее движение мелодии, и перепад уровня звучности строк (контрастность звучания), который выражает степень внутренней напряженности стихотворения.

Подчеркиваем, что под мелодией стиха ни в коей мере нельзя понимать некое формальное начало в поэзии. Мелодия только тогда мелодия, а не набор звуков, когда она несет в себе смысл. Поэтому у мелодии стиха двусторонняя связь с лексической семантикой текста: мелодия раскрывает подлинное значение слова в данном контексте, семантика слова раскрывает смысл мелодии стиха.

Выдвигая в музыке стиха на первое место мелодию, мы исходим из универсальности ее «материала» (все звуки языка и паузы), но это нисколько не умаляет роли метра и тембральных характеристик поэтической речи – рифмы, аллитераций и ассонансов. Строго говоря, музыка стиха – это вся звуковая его характеристика. И при анализе блоковской «Песни Гаэтана» мы имели случай убедиться в соответствии метрической и мелодической характеристик стихотворения. «Песня Гаэтана» раскрыла нам еще одну функцию мелодии стиха: как и мелодия в романтической музыке, она способна стать лейтмотивом, т. е. музыкальным символом произведения.

Может стать она и характеристикой поэтического жанра: для элегии, как мы видели, характерно постепенное падение звучности стихотворения. И уже обязательно и безусловно мелодия стихотворения связана с его композицией. Причем композиционная мелодии стиха сказывается как на строении строфы, так и на характере сочетания строф в общем контексте произведения.

Будучи столь важным началом в поэтической речи, мелодия стиха, выявленная с помощью графического метода, соприкасается с проблемами текстологии и художественного перевода. Это тем более так, поскольку поэт – безо всяких специальных счислений и графиков – осознанно подходит к мелодии стиха как смыслообразующему началу в поэтическом творчестве.

Конечно, предложенное нами описание этого явления не исчерпывающе. Следует, вероятно, обратить внимание на соотношение мелодии стиха и музыкальной мелодии, на соотношение мелодии стиха и характера образности в поэзии, на то, какую роль она играет в восточной поэзии, на смысловую функцию мелодического ритма, столь явно обнаруживаемого нашим графиком. Есть здесь «выход» и в сторону лингвистики, и в сторону художественного чтения. И все эти проблемы требуют специальных исследований.

Для нас же в данном случае важен тот несомненный факт, что опыт анализа мелодии стиха как его смыслообразующего начала способствует более точному и обоснованному литературоведческому прочтению поэтического текста.

Примечания

1 Чичерин А. В. Очерки по истории русского литературного стиля. Повествовательная проза и лирика. – 2-ое изд., доп. – М., 1985. С. 8–9.

2 Рамишвили ГВ. От сравнительной антропологии к сравнительной лингвистике // В. фон Гумбольдт. Язык и философия культуры. – С. 317.

§ 1

3 Шкловский В. Б. О теории прозы. Статьи. – М., 1987.-С. 42.

4 Там же. – С. 37.

5 Там же.-С. 38.

6 Там же. – С. 62.

7 Там же.

8 Мандельштам О. Э. Слово и культура. Статьи. – М., 1987. – С. 42.

9 См.: Ф. де Соссюр. Труды по языкознанию. – М., 1977. – С. 120–122.

10 Шкловский В. В. Указ, сочинение. – С. 379.

11 Эйхенбаум Б.М. О Литературе. Работы разных лет. – М., 1987. – С. 379.

12 См. С. 109 настоящей работы.

13 Эйхенбаум Б.М. Указ. соч. – С. 379.

14 Там же.

15 Там же. – С. 449.

16 Блок А. А. Собр. сочинений: В 8-ми т. – М.-Л., 1962. – Т. 5. – С. 248.

17 Мандельштам О. Э. Указ, издание. – С. 143.

18 Юм Д. Сочинения: В 2-х т. – М., 1966. – Т. 2. – С. 71.

19 Подробнее об этом см.: Бураго С. Б. (Рец. на кн.:) Чичерин А. В. Возникновение романа-эпопеи. – М., 1975 // Радянське лпературознавство. – 1976. – № 4. – С. 91–92.

20 Шкловский В. Б. Указ, издание. – С. 82.

21 См.: Там же. – С. 65.

22 Там же.-С. 127.

23 Там же.-С. 113.

24 Там же.-С. 103.

25 Там же.

26 Там же.-С. 125.

27 Там же.-С. 101.

28 Там же.-С. 136.

29 Там же.-С. 126.

30 Там же.-С. 118.

31 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – 2-ое изд. – М., 1986. – С. 297.

32 Там же. – С. 390.

33 Там же.-С. 301.

34 Там же. – С. 308.

35 Там же.-С. 323.

36 Там же.

37 Там же.

38 См.: Там же.-С. 324.

39 Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика: В 2-х т. – М., 1983. – Т. 2. – С. 360.

40 Там же.-С. 361.

41 До бесконечности – лат.

42 Бахтин М. М. Указ. изд. – С. 324.

43 Там же.-С. 393.

44 Там же.

45 См.: Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. – М., 1975. – С. 6–71.

46 См.: Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – С. 393.

47 Там же. – С. 40.

48 Там же. – С. 41.

49 Там же. – С. 41–42.

50 Там же. – С. 330.

51 Там же. – С. 337.

52 Виноградов В. В. О художественной прозе. – М.-Л., 1930. – С. 28.

53 Руткевич А. Мятежный век одной теории // Новый мир. – 1990. – № 1. – С. 260.

54 Васильев С. А. Синтез смысла при создании и понимании текста. – К., 1988. – С. 8.

55 Там же. – С. 8–9.

56 Там же. – С. 8.

57 Ракитов А. И. Опыт реконструкции концепции понимания Фридриха Шлейермахера // Историко-философский ежегодник. 1988. – М., 1988. – С. 159.

58 Там же.-С. 158.

59 Там же.-С. 158–159.

60 Гадамер Х.-Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. – М., 1988. – С. 237.

61 Цит. по: Гадамер Х.-Г. Указ. изд. – С. 233.

62 Там же. – С. 346.

63 Там же.-С. 351.

64 Там же. – С. 515.

65 Там же. – С. 456.

66 См.: Там же. – С. 235.

67 См.: Белый А. Ритм как диалектика и «Медный всадник». Исследование. – М., 1929. Наиболее обстоятельная работа, посвященная этой книге, принадлежит М. Л. Гаспарову. См.: Гаспаров М.Л. Белый-стиховед и Белый-стихотворец // Андрей Белый. Проблемы творчества. Статьи. Воспоминания. Публикации. – М., 1988. – С. 444–460.

68 ИРЛИ. Ф. 53, оп. 1, ед. хр. 87, л. 19 об.

69 Там же. – Л. 24.

70 Там же.

71 Там же. – Л. 31.

72 ИРЛИ. Ф. 53, оп. 1, ед. хр. 84, л. 14–15.

73 Там же. – Л. 12.

74 Там же.-Л. 13–14.

75 Там же. – Л. 15.

76 Гаспаров М. Л. Указ, сочинение. – С. 447.

77 Там же. – С. 460.

§ 3

78 Блок А. А. Собр. сочинений: В 8-ми т. – М.-Л., 1962. – Т. 6. – С. 371.

79 См.: Гришман М. М. Ритм художественной прозы.

80 Игорь Глебов (Б. В. Асафьев). Видение мира в духе музыки. Поэзия А. Блока // Блок и музыка. – М.-Л., 1972. – С. 20, 14, 15.

81 Гегель. Сочинения. – М., 1958.-Г 14.-С. 102, 161, 162.

82 Там же.-С. 161.

83 Игорь Глебов. (Б. В. Асафьев). Указ, сочинение. – С. 13.

84 Чуковский К. И. Александр Блок // А. Блок в воспоминаниях современников.-М., 1980.-Г 2.-С. 224.

85 Гаспаров М. Л. Фоника Лермонтова // Лермонтовская энциклопедия. – М., 1981. -С. 546.

86 Асафьев Б. В. Путеводитель по концертам. – М., 1978. – С. 150.

87 Вагнер Р. Избранные работы. – М., 1978. – С. 417–418.

88 Там же.-С. 418.

89 Впрочем, в так называемой «авторской песне» (В. С. Высоцкий, А. А. Дольский и др.) мелодически значимыми оказываются не только гласные, но и опорные согласные, особенно лпр.

90 Семиотика и информатика – М., 1976. – Вып. 7. – С. 134.

91 Там же.-С. 135, 134.

92 Шеллинг Ф.В. Философия искусства. – М., 1966. – С. 187.

93 Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. Труды по языкознанию. – М., 1982. – С. 457–458.

94 Белый А. Ритм как диалектика и «Медный всадник». – С. 21, 22.

95 Там же. – С. 61.

96 Там же. – С. 99.

97 Там же. – С. 57.

98 См.: Черемисина И. В. Русская интонация: поэзия, проза, разговорная речь. – М., 1982.-С. 29–30.

99 Мейлах Б. С. Проблема ритма, пространства и времени в комплексном поучении творчества // Ритм, пространство и время в литературе и искусстве. – Л., 1974. – С. 4.

100 Там же. – С. 6.

101 Музыкальная энциклопедия. – М., 1969. – Т. 4. – С. 657.

102 Шеллинг Ф. Философия искусства. – С. 342.

103 См.: Рудь И.Д., Цукерман И. И. О пространственно-временных преобразованиях в искусстве // Ритм, пространство и время в литературе и искусстве. – С. 262–263.

104 Орлов Г. А. Временные характеристики музыкального опыта // Проблемы музыкального мышления. – М., 1974. – С. 285, 286.

105 Асафьев Б. В. Путеводитель по концертам. – М., 1978. – С. 167.

106 Шервинский С. В. Ритм и смысл. К изучению поэтики Пушкина. – М., 1961. – С. 5.

107 Там же. – С. 7, 8.

108 ВандриесЖ. Язык. Лингвистическое введение в историю. – М., 1937. – С. 33.

§ 4

109 Асафьев Б. В. Путеводитель по концертам. – М., 1978.-С.81, 153.

110 Должанский А. Н. Краткий музыкальный словарь. – Л., 1964. – С. 198.

111 Вагнер Р. Избранные работы. – С. 345.

112 Черемисина Н.В. Русская интонация… – М., 1982. – С. 113, 116, 158.

113 Черемисина Н.В. Русская интонация… – М., 1982.

114 Ахманова О. С. Словарь лингвистических терминов.

115 Вандриес Ж. Язык. Лингвистическое введение в историю. – М., 1937.

116 Лосев А. Ф. Проблема вариативного функционирования живописной образности в художественной литературе // Литература и живопись. – Л., 1982. – С. 39.

117 Симонов П. В. «Сверхзадача» художника в свете психологии и нейрофизиологии // Психология процессов художественного творчества. – Л., 1980. – С. 44.

118 Бушмин А. О научных взаимосвязях литературоведения // Взаимодействие наук при изучении литературы. – Л., 1981. – С. 17, 21.

119 См.: Шеллинг Ф. Философия искусства. – С. 224.

120 Лафарг П. Воспоминания о Марксе. – М., 1938. – С. 8.

121 Ахманова О. С. Словарь лингвистических терминов. – С. 440.

122 Черемисина Н. В. Русская интонация… – С. 115.

123 Златоустова Л. В. О единице ритма стиха и прозы // Актуальные вопросы структурной и прикладной лингвистики. – М., 1980. – С. 40.

См. также: Бычкова О. И. Акустические особенности реализации ритмической структуры в стихотворной и прозаической речи: Автореф. дис… канд. филол. наук. – Казань, 1973.

124 Черемисина Н. В. Русская интонация… – С. 76.

125 Там же. – С. 60.

126 Там же.-С. 73.

127 Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. – С. 459.

128 Белый А. Ритм как диалектика и «Медный всадник». – С. 42.

129 Асафьев Б. В. Музыкальная форма как процесс. – Л., 1971. – С. 65.

130 Игорь Глебов (Б. В. Асафьев). Видение мира в духе музыки. Поэзия А. Блока. – С. 50.

131 Жирмунский В.М. Теория стиха. – Л., 1975. – С. 32–34.

132 Там же. – С. 35, 36.

133 См.: Чичерин А. В. Ритм образа. Стилистические проблемы. – М., 1980.

134 Блок А. А. Собр. сочинений: В 8-ми т. – Т. 6. – С. 167.

135 Там же.-С. 167.

136 Связь приводимых строк стихотворения «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…» и «Евгения Онегина» отмечалась уже в пушкиноведении. См.: Лотман Ю.М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. – Л., 1980. – С. 362.

137 Пеуранен Э. Лирика А. С. Пушкина 1830-х годов. Поэтика: темы, мотивы и жанры поздней лирики. – Ювяскюля, 1978. – С. 159.

§ 5

138 Кац Б. Г. О программе сочиняющей стихи // Автоматика и телемеханика. – 1978. -№ 2.-С. 151, 152.

139 Элисео Диего и посоветовал нам рассмотреть этот отрывок с точки зрения его сокровенной мелодии, за что, пользуясь случаем, мы сердечно благодарим его.

Здесь рассматривается тот вариант стихов, который сохранился в памяти замечательного кубинского поэта в качестве «сущности испанской поэзии». Канонический текст, между тем, несколько отличается от приведенного и звучит так:

En Avila, mis ojos.

Dentre en Avila.

En Avila del Rio

mataron a mi amigo,

dentro, en Avila,

(D. Alonso у J. M. Blecan. Antologia Espanola.

Poesia de Tipo Tradicional. – Madrid, 1956. – P. 21).

Стихи самого Элисео Диего составили на русском языке сборник: Диего Э. Книга удивлений ⁄ Пер. с йен. П. Грушко. – М.: Худож. лит., 1983. – С. 271.

140 Масловский В. И. «И скучно, и грустно» // Лермонтовская энциклопедия. – С. 179.

141 Там же.

142 Наша трактовка этого произведения как целого нашла отражение в кн.: Бураго С. Б. Александр Блок. Очерк жизни и творчества. – К., 1981. – С. 173–182.

143 Блок А. А. Собр. сочинений: В 8-ми т. – Т. 6. – С. 105.

144 Там же. – Т. 4. – С. 169.

145 Там же. – Т. 7. – С. 89.

146 Там же. – Т. 4. – С. 527.

147 Там же.-Т. 4.-С. 531.

148 Чичерин А. В. Ритм образа. – С. 166.

149 Тютчев Ф. Я Лирика.-М., 1966.-Т. 1.-С. 424.

150 Русский вестник. – 1865. – № 8. – С. 432.

151 Тютчев Ф. И. Лирика. – Т. 1. – С. 199.

152 Тютчев Ф. И. Сочинения: В 2-х т. – М., 1980. – Т. 1. – С. 174.

153 Тютчев Ф. И. Лирика. – Т. 1. – С. 424.

154 Там же.

155 Аринштейн Л. М. «В альбом» // Лермонтовская энциклопедия. – С. 75.

156 Библиотека для чтения. – 1884. – Т. 64. – № 5, отд. 1. – С. 6–7.

157 Белый А. Стихотворения и поэмы. – М.-Л., 1966. – С. 565–566.

158 В сборнике А. Белого «Звезда» (Пг., 1922) стихотворение так и называется «Жизнь» (С. 49); см. также: Белый А. Стихотворения и поэмы. – С. 375.

159 Белый А. Стихотворения и поэмы. – С. 562.

Глава III

Смыслообразующая функция мелодии стиха и «большая форма» в поэзии

В предыдущей главе мы представили анализ лирических стихотворений с точки зрения соответствия их мелодии семантике текста и пришли к выводу о смыслообразующей функции мелодического развития в поэзии.

В какой мере это касается поэмы и вообще «большой формы» в поэзии? Рассуждая логически, следует предположить, что большой по объему текст должен ярче выявлять общую тенденцию и либо утвердить, либо опровергнуть ее реальность.

Не менее важно попытаться с помощью мелодии стиха определить путь понимания весьма противоречиво трактовавшихся в литературоведении художественных произведений. И если верно, что любая стиховедческая теория должна быть проверена на поэзии Пушкина, то и мы – вслед за Андреем Белым – займемся прежде всего комментированием самой «непонятной», и самой совершенной поэмы Пушкина «Медный всадник».

§ 1. Мелодия, композиция и смысл поэмы А. С. Пушкина «Медный всадник»

В литературоведении главная проблема, поставленная «самой маленькой, самой последней, самой глубокой и самой совершенной «поэмой А. С. Пушкина «Медный всадник»1 понимается вполне однозначно: это конфликт монархической государственной власти, персонифицированной в образе наиболее яркого ее представителя, первого императора России Петра I, и простого, «маленького» человека, персонифицированного в образе Евгения.

Предложенное Пушкиным разрешение этого конфликта понимается трояко: 1) Петр побеждает Евгения, и это справедливо, поскольку общегосударственные интересы важнее личных субъективных интересов мелкого служащего; 2) Петр побеждает Евгения, и это несправедливо, поскольку деспотизм императора не считается с достоинством и нуждами простого человека; 3) Пушкин сочувствует Евгению и, одновременно, признает правоту Петра: в поэме отражена объективная диалектика развития истории^2. То есть перебраны, кажется, все возможные варианты решения проблемы, и каждый из них базируется на более или менее основательных аргументах.

Нужно сказать, что, конечно же, «виноват» в этой разноголосице трактовок сам Пушкин, который создал столь «загадочное» произведение. Вместе с тем, единодушно признаваемое в литературоведении художественное совершенство поэмы, ощутимое в ней высшее вдохновение поэта противятся всему этому плюрализму трактовок. Ведь разве мог Пушкин не знать, ради чего он написал свою поэму и как в ней решается им же поставленная проблема? И разве это знание могло не отразиться в тексте произведения! Редкая разноголосица в подходе литературоведения к «Медному всаднику» говорит лишь о неразработанности той литературоведческой методологии, которая могла бы подняться на уровень гениального создания Пушкина.

И наша попытка интерпретации поэмы ни в коей мере не претендует на владение этой методологией, которая может быть выработана с течением времени и в работах разных исследователей. Хотелось бы надеяться только на то, что учет мелодии стиха как объективного смыслообразующего начала художественного произведения в какой-то мере приблизит нас к верному прочтению пушкинского шедевра.

Имея в виду мелодию лирического стихотворения, мы брали в основу счисления строку, а затем строфу, полагая, что строфа – не формальная метрическая единица, а единство, обусловливающее некий этап смыслового развития произведения. Имея в виду поэму, мы должны так же неукоснительно следовать авторской разбивке текста, поскольку ничто в подлинном художественном произведении не носит формального характера.

В «Медном всаднике» три части: «Вступление», «Часть первая» и «Часть вторая». Кроме того, «Вступление» графически разделено на шесть частей, например:

Все флаги в гости будут к нам,

И запируем на просторе.

Прошло сто лет, и юный град,

Полнощных стран краса и диво…

«Часть первая» разделена Пушкиным на семь частей, кроме того, здесь возникают и свои подчасти, образованные разрывом строки, например:

И чтобы дождь в окно стучал

Не так сердито…

Сонны очи

Он наконец закрыл. И вот

Редеет мгла ненастной ночи…

«Часть вторая» графически делится на восемь частей и десять подчастей.

Поскольку каждая часть составляет разное количество строк, расстояние, занимаемое разными частями текста, на оси абсцисс нашего графика не одинаковое, а соразмерное их реальному объему. Кроме того, на один график мы наносим одновременно четыре «измерения» звучности поэтического текста: 1) утолщенную линию общего среднего уровня всего произведения; 2) точечные линии среднего уровня каждой из трех основных его частей; 3) точки уровня звучности каждого из графически отделенного Пушкиным отрывка внутри трех частей поэмы (они соединены черной линией) и, наконец, 4) точки, соответствующие уровню звучности подчастей текста (они соединены сдвоенной линией).

В графике не нашла отражения звучность каждой строки поэмы, как это уместно при анализе небольших стихотворений, и не только по причине того, что наш график растянулся бы тогда на несколько страниц. Дело в том, что художественная мысль в поэме объемна, и любая яркая строка сама по себе менее значима, чем в небольшом лирическом стихотворении. Но, разумеется, из этого всего не следует, что мы по мере необходимости не станем привлекать к анализу и отдельные строки поэмы. Ведь основой мелодии стиха (и основой нашего счисления мелодической кривой на графике) является строка, то есть минимальная значимая единица поэтического текста.

Перед нами – выявленная графическим методом мелодия поэмы А. С. Пушкина «Медный всадник» (см. «график мелодического развития»).

Как видим, общий уровень ее звучности (4,98)[16] – особенно для объемного произведения – весьма высок, и здесь подтверждается наше непосредственное ощущение большой эмоциональной насыщенности «Медного всадника». Кроме того, этот абсолютный для поэмы уровень звучности и есть та точка отсчета, по отношению к которой приобретает смысл звучание каждой ее части и каждой ее строки.

При анализе лирических стихотворений мы видели[17], что все, приближенное к средней линии общего уровня звучности произведения, оказывалось наиболее значимым в тематическом отношении. Эта закономерность сохраняется и в поэме. На графике видно, что наиболее полно тема «Медного всадника» раскрывается в Части II, она лишь на 0,01 звучит выше идеального среднего уровня. На 0,03 выше среднего уровня звучит Часть I, что говорит о ее большей эмоциональной открытости. Далее всех частей поэмы от ее «тематического» уровня отстоит Вступление, которое на 0,08 единиц ниже общего уровня звучности поэмы. Вступление, таким образом, – наименее эмоциональная часть «Медного всадника».

Вообще, с точки зрения музыкальной композиции поэмы Вступление явно противостоит остальному тексту произведения. Часть I и Часть II обе несколько выше идеального среднего уровня звучности поэмы, а контраст их звучности равен всего 0,02 единицы. Напротив, Вступление звучит ниже среднего уровня, а контраст его звучности с первой и второй частями равен соответственно 0,11 и 0,09 единицы. Но ведь недаром у Пушкина это именно «Вступление» к поэме, и одно только это название столь значительной части произведения говорит о реально существующем разделе между нею и остальным текстом.

График мелодического развития поэмы А. С. Пушкина «Медный всадник»

Разумеется, этот раздел ни в малейшей степени не абсолютен: поэма целостна, и проблема, в ней поставленная, разрешается только всем ее текстом. И композиционная противопоставленность Вступления первой и второй частям должна быть учтена именно для уяснения общего смысла произведения, столь многозначно понимаемого разными его исследователями.

В одной из своих работ Л. К. Долгополов убедительно разграничил два варианта мифа о Петербурге, бытовавшего в русской культуре. С одной стороны, «в официальном художественном творчестве» Петербург – это «город военной и государственной мощи, олицетворение новой России, под гром побед входящей в состав европейских государств». С другой стороны, «в народных преданиях Петр – антихрист, порождение сатаны, подменный царь. Город, основанный им, нерусский (то есть не истинный, противоестественный) город, его удел – исчезнуть с лица земли». Говоря о «Медном всаднике», Л. К. Долгополов замечает: «Если во вступлении к поэме Пушкин завершает традицию, пришедшую к нему из письменной литературы, то в содержании ее, связанном с устными представлениями и традициями, он открывает путь в XIX и начало XX века». И далее: «Петербург вступления к поэме остался вне сферы творчества русских писателей. Вступление к «Медному всаднику» – едва ли не единственный в русской литературе памятник такому Петербургу», поскольку писателей русских привлекала «проблема судьбы страны не сама по себе, а сквозь призму судьбы отдельного человека»3.

Итак, существуют два взаимоисключающие представления о Петербурге, официальное и народное. Первое отразилось во Вступлении к поэме, второе – в ее основном тексте. Таким образом, вполне уясняется закономерность композиционномелодической противопоставленности Вступления и собственно «Петербургской повести» о наводнении 1824 года. Л. К. Долгополов безусловно прав, говоря, что в «Медном всаднике» отдается дань обоим вариантам мифа. Но значит ли это, что Пушкин вознамерился примирить официальное и народное представление о Петербурге, и это намерение вдохновило его на создание удивительной поэмы? Значит ли это также, что Пушкин в своей поэме не выражает вполне определенного отношения к каждому из двух вариантов мифа о Петербурге? И значит ли это, наконец, что Вступление в контексте всего произведения вовсе не касается судьбы отдельного человека?

Обратимся к тексту поэмы.

В первой графически выделенной части Вступления (строки I–II) возникает фигура живого Петра I, но доминирует все же картина непорабощенной природы. Немаловажно, что в процессе работы Пушкин последовательно «уводит» социально-исторические мотивы и ассоциации, готовые возникнуть в самых первых строках поэмы. В одном из первых черновых набросков мы встречаем такие стихи:

На берегу Варяжских волн

Стоял глубокой думы полн

Великий Петр. Пред ним катились

Уединенная (река)…

Ясно, что «Варяжские волны» – это не столько образ природы, сколько исторический образ, а «Великий Петр» – столь социально и исторически значителен, что в сопоставлении с ним вся окружающая его природа предстает лишь фоном, лишь пассивным материалом его будущих великодержавных деяний. В следующих черновых вариантах эта историческая конкретность ослабляется, Пушкин уже прямо не называет Петра, а ограничивается намеком: «Великий муж», «Великий царь»4. Однако и эти варианты оказались неприемлемы, прежде всего, вероятно, потому, что эпитет «великий» в сочетании с именем Петра (при всей его официально-исторической традиционности) все же слишком явно контрастировал с обликом Петра, действующего во второй части поэмы. Кроме того, почти не менялась роль природы, она по-прежнему оставалась фоном, рельефно очерчивающим огромную фигуру русского самодержца.

Иное дело – окончательный текст:

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел. Пред ним широко

Река неслася…

Эпитет «великий», как видим, сохранился, но в новом контексте потерял свою этическую определенность: «великие думы» – это исторически значимые планы переустройства края, но это не «великий Петр», в какой мере в них проявится величие души русского императора должно показать будущее.

И самое главное: Петр I вообще не назван по имени! На наш взгляд, это необычайно смелое решение может быть объяснено с трех точек зрения. Во-первых, Пушкин внешне снимает авторскую оценку русского царя, предоставляя читателю свободу соотносить его облик с любым из двух вариантов бытовавшего в то время мифа о Петербурге. Во-вторых, одновременно с внешне нейтральным указанием на императора (что было немаловажно и по цензурным соображениям) здесь содержится прозрачный намек на народный вариант мифа, согласно которому Петр – «антихрист, порождение сатаны», а нечистую силу, как известно, грех называть по имени, следует пользоваться эвфимизмами. Впрочем, непосредственным толчком к созданию «Медного всадника» явилась не устная традиция, а литература, точнее III часть «Дзядов» Мицкевича, которую в 1833 году передал Пушкину вернувшийся из-за границы С. А. Соболевский. Но дело в том, что польский поэт вполне разделял именно народный вариант мифа о Петербурге, так что оба источника подтекста второй строки пушкинской поэмы совпали. А. Мицкевич прямо писал:

У зодчих поговорка есть одна:

Рим создан человеческой рукою,

Венеция богами создана;

Но каждый согласился бы со мною,

Что Петербург построил сатана.

(Перевод В. Левика).

Взаимоотношение «Медного всадника» и «Дзядов» особый вопрос, и мы позднее его коснемся. Но пока нам важно проследить перекличку двух великих поэтов в оценке Петра и заметить, что этот еретический в условиях русского самодержавия подтекст содержится именно во Вступлении, видимо противопоставленном сюжетной части «Медного всадника». И, наконец, в-третьих, это «он» освобождает природу от той роли пассивного фона, которая ей была предуготована сопоставлением с «Великим Петром» или «Великим мужем».

Последнее очень существенно. Ведь наша будущая встреча со «злыми волнами» предопределена именно сейчас, в первой же строке пушкинской поэмы, «на берегу пустынных волн». И эти волны, оказывается, нисколько не враждебны человеку, и перед «ним», и перед нами открывается подлинная гармония бытия:

…Пред ним широко

Река неслася; бедный челн

По ней стремился одиноко.

По мшистым, топким берегам

Чернели избы здесь и там,

Приют убогого чухонца;

И лес, неведомый лучам

В тумане спрятанного солнца,

Кругом шумел.

Не напоминает ли эта картина другую, созданную Пушкиным еще в 1819 году? Вспомним:

Везде передо мной подвижные картины:

Здесь вижу двух озер лазурные равнины,

Где парус рыбаря белеет иногда,

За ними ряд холмов и нивы полосаты,

Вдали рассыпанью хаты,

На влажных берегах бродящие стада,

Овины дымные и мельницы крылаты;

Везде следы довольства и труда…

(«Деревня»).

В обоих отрывках чуть ни та же картина: на огромном пространстве рассыпанью крестьянские дома, одинокий рыбак, берега… Есть, разумеется и разница: в «Деревне» картина статична, в «Медном всаднике» больше динамики, что, безусловно, предвосхищает будущие события («река неслася», «челн… стремился», «лес… шумел»). Но главное – в обоих отрывках гармония слияния человека с природой не нарушена, а по Пушкину, именно это естественное состояние вещей определяет единственно достойную – свободную и исполненную смысла жизнь человека:

Я здесь, от суетных оков освобожденный,

Учуся в истине блаженство находить,

Свободною душой закон боготворить…

(«Деревня»).

В «Деревне» природа вовсе не фон, на котором разворачивается картина крепостнической дикости, и вообще, природа для Пушкина – воплощение высшего естественного закона, с которым крепостничество – как и всякая иная форма угнетения – несовместно. То же следует сказать и о концепции природы в стихотворении «Пора, мой друг, – пора…» (см. с. 149–152), то же следует сказать и о концепции природы в «Евгении Онегине», где тип личности главных героев уясняется через призму их отношения к природе, так же, как и впоследствии характеры героев «Войны и мира» станут уясняться сквозь призму их отношения к народу. Финский пушкинист Эркки Пеуранен верно заметил, что можно найти свидетельства противоречивого отношения поэта к Москве или Петербургу, но «ничего подобного мы не находим в стихотворениях, посвященных картинам природы, которая служила своеобразным мировоззренческим стержнем наряду с историей для творчества Пушкина 30-х годов»5. В контексте этого общего отношения поэта к природе мы и должны воспринимать первые строки «Медного всадника».

Поэтому вполне оправдано то, что за исключением последних пяти стихов Вступления (о которых речь впереди) первому отрывку свойственна наибольшая эмоциональность выражения (уровень его звучности составляет 5,02 единицы). Иначе говоря, «Медный всадник» открывается звучным аккордом, в котором доминирует тема непорабощенной природы и где в то же время, если так можно выразиться, эмбрионально поставлена основная проблема произведения: взаимоотношения естественного течения жизни и петровского волюнтаризма.

Далее, в стихах 12–21 кривая звучности поэтической речи падает (4,92): здесь излагается главная идея Петра. Соответствующая этим строкам эмоциональная сдержанность говорит об отсутствии восторга и особого энтузиазма автора при изложении планов русского императора. Пушкин «передает слово» Петру, но, как увидим, не отказывается от скрытого к нему комментария, и не только мелодического. Вглядимся пристальней в знаменитые строки:

Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно…

«Окно в Европу» – это действительно сильно сказано, но почему-то Пушкин в примечаниях к поэме отводит свое авторство относительно этих слов и отсылает читателя к Альгаротти. Вряд ли здесь сказалась простая литературная щепетильность: Пушкин скорее всего вообще не читал «Писем о России», да и тот эпиграф со словами Альгаротти, который был в одной из французских книг, находившихся в библиотеке Пушкина, не совпадает с текстом примечания к «Медному всаднику»6. Кроме того, если бы дело было в литературной щепетильности, Пушкину пришлось бы постоянно ссылаться не только на Альгаротти, Вяземского и Мицкевича, но и на Батюшкова, Шевырева и т. д. и т. п. Вместе с тем, не только нам, но и Пушкину было совершенно понятно, что наличие литературных источников ни в коей мере не снижает самоценность художественного произведения, в котором выражается оригинальная художественная идея. Именно выражению общего смысла поэмы служат и авторские примечания к ее тексту. В данном случае яркость метафоры (которая была «на слуху» у Пушкина еще во время создания «Онегина») могла расцениваться читателем как свидетельство согласия Пушкина с градостроительными планами Петра; отсылка к Альгаротти играла роль введения метафоры в контекст исторической традиции и, одновременно, «снятия» всего личностного, что могло быть приписано в этой ситуации самому Пушкину. Наконец, внеличностная объективация строки «В Европу прорубить окно» убирает психологический заслон с восприятия собственно пушкинского первого из приведенных нами стихов:

Природой здесь нам суждено…

Эта строка Вступления, пожалуй, более других выявляет волюнтаристскую демагогию русского монарха. В самом деле, ведь даже те, кто радовался возникновению Петербурга в устье Невы, не обосновывали основание города природно-географическими мотивами. Напротив, К. Н. Батюшков, например, в статье «Прогулка в Академию художеств» (1814) писал: «Здесь художества, искусства, гражданские установления и законы победят самую природу (курсив наш – С. Б.). Сказал – и Петербург возник из дикого болота»7. Но главное, – сама пушкинская поэма, в основе сюжета которой – борьба порабощенной природы с созданием Петра. О том же и во в Вступлении:

Вражду и плен старинный свой

Пусть волны финские забудут

И тщетной злобою не будут

Тревожить вечный сон Петра!

Как же можно принимать рассуждения Петра в поэме о природно-географической обусловленности строительства города за убеждения самого Пушкина? Ю. Б. Борев, автор в целом интересной и основательной интерпретации «Медного всадника», в этом месте, к сожалению, тоже не избежал смешения позиции автора и его героя. Исследователь так говорит о «прозорливости Петра»: «Ведь он прорубил «окно» в Европу именно там, где это самой природой суждено было сделать». Но в таком случае – о чем вся поэма? Откуда вражда и злоба волн, нападающих на город? «В пушкинской поэме, – продолжает Ю. Б. Борев, – основание Петербурга у устья Невы характеризуется как действие, совершенно обоснованное по следующим причинам». И далее следует стилистически округленный и осовремененный пересказ 12–21 строк. Там, например, где у Пушкина «Отсель грозить мы будем шведу, // Здесь будет город заложен // Назло надменному соседу», у Борева «этот плацдарм имеет выгодное военно-стратегичеекое положение»8. Но ведь у Пушкина, кроме «выгодного военно-стратегического положения» здесь речь идет об угрозе, о том, что город закладывается именно назло «шведу». Поэт стилистически резко говорит о настоящих причинах основания Петербурга, и эти причины – в противоборстве России и Швеции, конкретнее, Петра I и Карла ХП. Что же касается природы, то в таком остро политическом контексте она всерьез не учитывается, и ссылка на нее Петра – не более, чем политическая демагогия. Русского царя волнует военная и экономическая мощь его империи, а вовсе не какой-то там естественный закон, о котором писал Пушкин в оде «Вольность» или «Деревне». Его воля – вот непреложный закон, общеобязательный для исполнения подданными. На то он и самодержец.

Как бы нам сегодня ни понимать всю историческую перспективу реформ Петра, факт есть факт: вторая часть Вступления не дает никаких оснований видеть поэта его сторонником. Автор «Медного всадника» не мог воспринимать и не воспринимал исторический факт вне человека и его судьбы; в полной мере это раскроется в сюжетной части поэмы, но и во Вступлении, как видим, существует подтекст, мало напоминающий апологетику петровских планов. Нам следует помнить, что «Медный всадник» – не внеличностная история развития Петербурга, а именно миф о Петербурге, и он подчиняет все собственно исторические события в своей универсальности, своей глобальной общемировоззренческой проблематике, в основе которой человек и окружающий его мир.

Поэтическое переосмысление истории свойственно, конечно, не только Пушкину, но и всякому большому поэту. А. Мицкевич в «Дзядах» тоже ведь рассматривал Петербург не сам по себе, а сквозь призму человеческой судьбы:

Не люди, нет, то царь среди болот

Стал и сказал: «Тут строиться мы будем!»

И заложил империи оплот,

Себе столицу, но не город людям.

(Перевод В. Левика).

И здесь миф о Петербурге, обладавший вполне современным звучанием, поскольку речь шла не о градостроительной целесообразности, а об отношении к деспотизму.

Что же касается второй части Вступления к «Медному всаднику», то вполне закономерно, что звучность пушкинского стиха падает здесь до 4,92 единицы. Интересно, что в этом отрывке наиболее характерной с точки зрения мелодии стиха оказалась строка «Ногою твердой стать при море» (4,92). Это и есть сущность петровских планов основания города.

Третья часть Вступления (строки 22–43) – это осуществление замысла Петра. И хотя уже «прошло сто лет», принципиальной разницы во взаимоотношении петровского дела и природы не наблюдается, и эта часть Вступления ничем не контрастирует с предыдущей. Хотя Петр здесь и не назван, в мыслях Пушкина, слагавшего своеобразную оду Петербургу, и он, и противоборствующая его делу природа неизбежно присутствовали. Иначе говоря, главная проблема «Медного всадника», проявившаяся в первых строках поэмы и развитая в сюжетной ее части, не снимается и «одическим стихом», хотя бы потому, что он существует в контексте целого. Впрочем, этому есть и документальное подтверждение. В первой черновой рукописи поэмы встречаются знаменательные строки:

(И там где финский рыболов)

(дух Петров)

(Супротивление природы)9

«Дух Петров» неизбежно витает над одическими стихами Пушкина о Петербурге.

Очевидна и музыкально-композиционная связь между вторым (4,92) и третьим (4,93) отрывками: разница между их звучностью составляет всего 0,01 единицы. А это значит, что описание Петербурга эмоциональной открытости пушкинскому стиху практически не прибавило. Музыка стиха, таким образом, вносит значительные коррективы в казавшееся бесспорным положение, согласно которому «энергия и инерция одического стиха захлестывает критическую интонацию (Вступления – С. К), и ее перекрывает пафос – хвала и слава Петербургу и России»10. Оказывается, однако, что по сравнению с другими частями произведения (см. наш график) ни особой энергией, ни особой внутренней напряженностью^11 этот одический стих не обладает. Следовательно, нам нужно пристальнее вглядеться в стихи, славословящие Петербург, в ином случае «загадочность» «Медного всадника» грозит превратиться в «противоречивость понимания Пушкиным роли Петербурга в истории России».

Итак,

Прошло сто лет, и юный град,

Полнощных стран краса и диво,

Из тьмы лесов, из топи блат

Вознесся пышно, горделиво…

Здесь есть все – и громады дворцов, и корабли, и сады, нет только «малости»: здесь нет человека. И это обстоятельство решительно отличает пушкинские строки от стихотворения Мицкевича «Петербург», знакомство с которым непосредственно предшествовало работе поэта над «Медным всадником». Городу как таковому польский поэт отводит всего шесть из двухсот двадцати четырех строк стихотворения. Зато много внимания уделено историческим параллелям и, главное, сатирическому изображению петербуржцев, выходящих на прогулку во время царского выезда (что во многом предвосхищает «Петербургские повести» Гоголя). Так вот, у Пушкина во Вступлении поэмы нет ни одного петербуржца (исключая, конечно, автора, о чем речь ниже). Единственный человек, которого упомянул Пушкин, – это все тот же «финский рыболов), который правил свой «бедный челн») сто лет назад еще в первых строках поэмы. Петербург одических стихов Пушкина – пуст. И это же результат осуществления планов Петра, в которых было учтено все, кроме человека.

Пушкин отказался от сатирического изображения Петербурга, которое он встретил в «Дзядах». Но в этом нет никакой полемики с Мицкевичем, напротив, безлюдье пушкинского Петербурга как нельзя более отвечает словам польского поэта: «И заложил империи оплот, // Себе столицу, но не город людям». Отказ следовать за Мицкевичем в сатирическом изображении города связан не с полемикой, а с принципиальной разницей положения обоих поэтов относительно политической столицы России. Для Мицкевича Петербург – символ национального порабощения польского народ, это принципиально чужой ему город. Поэтому критика «петрова дела» всегда освящается у Мицкевича мотивом борьбы за национальную независимость Польши. У Пушкина этого мотива нет; а Петербург – существеннейший фактор его личной судьбы, и слишком серьезный чтобы стать материалом сатирического описания. У Мицкевича – сатира, у Пушкина – трагедия. Потому в «Медном всаднике» проблема поставлена универсальнее и «общечеловечнее», чем в «Дзядах».

Ее главные составляющие – это индивидуальный волюнтаризм и естественное течение жизни, деспотическая власть и самоценность человеческого существования.

Третья – «одическая» – часть Вступления, как и поэма в целом, прямо касается постановки и решения этой проблемы. Прежде всего, если это и ода, то весьма странная: в ней славословия «юному граду» не касаются человека, зато вызывают скрытую ассоциацию с народным мифом о Петре. Будущая знаменитая формула этого мифа «Петербургу быть пусту» неожиданно воплотилась в одических стихах Пушкина: город действительно безлюден, пуст.

Исследователи поэмы не без основания находили в этом описании «глубоко упрятанную критическую интонацию»12 и ссылались в основном на словоупотребление Пушкина 13. В самом деле, эпитеты «тесный» и «стройный» в работе поэта над «Медным всадником» взаимозаменяемы, причем «тесный» соотносится не только со зданиями Петербурга («Громады стройные теснятся» – в окончательном тексте), но и самим Петром («Тревожить тесный сон Петра» – в Болдинском автографе); точно так же, как «горделивый» не только «юный град», но и – в кульминационной сцене бунта Евгения – сам Медный Всадник:

…Он мрачен стал

Пред горделивым истуканом…

Но более всего «критическая интонация» отрывка проявилась в его заключительных строках, перечеркнутых высочайшим цензором Николаем I:

И перед младшею столицей

Померкла старая Москва,

Как перед новою царицей

Порфироносная вдова.

Казалось бы, если и есть в этих строках какая-либо критика Петра, то «упрятана» она очень основательно. Но сопоставим эти стихи с одним из наиболее законченных черновых вариантов:

И ты Москва, (земли) страны родной

Глава сияющая златом

И ты уже пред младшим братом

Поникла в зависти немой^14.

В черновом варианте дана более полная характеристика Москвы как естественно-исторической столицы «страны родной» (кстати, этот эпитет категорически не применим к пушкинскому Петербургу). Ее образ – это прежде всего золотые купола церквей (мотив, абсолютно отсутствующий в описании Петербурга, что также косвенно приводит нас к мифу о Петре-анархисте). Но все же Петербург назван младшим братом древней столицы, и Москва полна к нему зависти. В окончательном тексте развернутая характеристика Москвы снята (впрочем, в сознании современников Пушкина ее образ и так неминуемо ассоциировался с многочисленными церквами)15, ее золотое сияние «померкло» (это единственный сохранившийся намек на купола московских храмов). Но исчезло и «кровное родство» Москвы и Петербурга, он ей уже вовсе не брат, исчезла и унижающая Москву зависть. И возникло очень жесткое сравнение:

Как перед новою царицей

Порфироносная вдова.

Теперь уже не «зависть» Москвы определяет отношения двух столиц: они исконно враждебны, и враждебны непримиримо, как могут быть враждебны две женщины – потерявшая со смертью мужа и всю свою власть бывшая императрица России и «новая царица», получившая всю полноту власти, но вынужденная как-то считаться и с совершенно чужой ей по крови «порфироносной вдовой». Сравнение было взято из жизни царской фамилии, и его жестокость прежде всего, естественно, бросилась в глаза Николаю I, который и вычеркнул эти строки из поэмы Пушкина. Дело все же не в соблюдении семейных приличий, во всяком случае не только в этом. Николай, надо думать, понял, какая пропасть открывалась благодаря этому сравнению между естественно-исторической столицей России и детищем императора Петра. По части политической интуиции Николай был чутким и опытным человеком. И он не зря подозрительно отнесся не только к сюжетной части «Медного всадника», но и к одическим стихам Пушкина о Петербурге.

Таким образом, третья часть Вступления обусловливает два плана восприятия: внешний, где пушкинская «ода» Петербургу вписывается в литературную традицию прославленного города и перекликается, часто и текстуально, с Кантемиром, Ломоносовым, Тредиаковским, де Местром, Батюшковым, Шевыревым и т. д. и глубинный, где в стиле, в музыке стиха звучит главная связующая нить всей поэмы: проблема взаимоотношения самодержавной воли и естества, насилия и свободы.

Одическая интонация переходит и в четвертую часть Вступления (строки 44–84), но вот что примечательно: звучность пушкинского стиха в этом отрывке катастрофически падает (см. наш график). Это вообще самые «глухие» стихи поэмы (4,73), сопоставимые разве что со строками о графе Хвостове (4,71). А, между тем, во внешней семантике текста – пять раз повторенное слово «люблю». Да, но ведь любовь – это прежде всего открытый эмоциональный порыв, то есть как раз то, что начисто отсутствует у Пушкина в его приглушенном славословии Петербургу. И опять мелодия стиха заставляет нас пристальней вчитываться в текст, чтобы под одическим покровом Майи открылась подлинная реальность отношения поэта к российской столице.

Прежде всего бросается в глаза то, что в «лирическом обращении поэта к любимому городу» (Н. В. Измайлов)18 о Петербурге сказано мало нового, стереотип, созданный в третьей части Вступления ничем не нарушен. И здесь опять «строгий, стройный вид» города (что неизбежно ассоциируется со стихом «дух неволи, строгий вид»17, «береговой гранит» Невы, «спящие громады» // Пустынных улиц» – город все так же безлюден. Но в чем же смысл этого повторения стереотипа? С одной стороны, вероятно, в том, что уже созданный образ Петербурга вполне отвечал тем художественным задачам, которые Пушкин поставил перед собой во Вступлении, и изменяющие его новые мотивы нарушили бы цельность поэтической концепции поэмы. С другой стороны, все же необходимо было привнести в описание Петербурга мотив личного отношения к городу: отсюда и пятикратно повторяющееся «люблю». Ведь предыдущая часть заканчивалась слишком резко, и в контексте целого должно было возникнуть некое равновесие, чтобы текст остался текстом, а подтекст остался подтекстом. Показательно, что в первых набросках, намечавших опорные точки развития смысла поэмы, четвертая часть Вступления вообще отсутствует^18, так что роль отрывка в общей композиции произведения не столько «органическая», сколько «функциональная». Это вполне подтверждается и мелодическим развитием поэмы: строки 44–84 дальше других отстоят от среднего уровня звучности «Медного всадника».

Если перед нами действительно «лирическое обращение поэта к любимому городу», то в нем обязательно должна сказаться неповторимость видения этого города, та конкретность восприятия, где частное, конечно, может быть обобщено и даже стать чем-то универсальным и всеобъемлющим, но прежде всего оно должно существовать… Здесь же Петербург принципиально абстрактен, внеличностен и безлюден. Единственные теплые стихи отрывка относятся не к «северной столице», а к северной природе:

Люблю…………………………

Твоих задумчивых ночей

Прозрачный сумрак, блеск безлунный,

Когда я в комнате моей

Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла,

И, не пуская тьму ночную

На золотые небеса,

Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса.

Люблю зимы твоей жестокой

Недвижный воздух и мороз,

Бег санок вдоль Невы широкой,

Девичьи лица ярче роз…

Что же касается собственно Петербурга, он ничуть не изменился в своей мрачной сущности, он лишь вынужден подчиниться ясности и свету северного неба.

Кстати, в первом наброске начала разбираемого отрывка это пушкинское «люблю» откровенно сочетается с Петербургом как воплощением роковой воли Петра:

(Люблю тебя Петра) (столица)

(Созданье воли) (Силача? – )

(Люблю тво<й>) (вид)

(Люблю твой) (правильный)19.

Сопоставление этих строк со стихами второй части поэмы -

Того, чьей волей роковой

Под морем город основался…

Ужасен он в окрестной мгле! —

только подчеркивает трагический подтекст «легких» и «афористических» стихов Вступления «Медного всадника». И нужно обладать счастливой легкостью восприятия, чтобы зная всю трагедию петербургской жизни поэта, исподволь и неумолимо приводившей его к дуэли, ничего не заподозрить в декларируемой поэтом любви к «блеску», «шуму» и «говору балов», тех самых балов, куда поэт обязан был являться в унижающем его достоинство перекроенном камер-юнкерском мундире, дабы высочайшая в России персона имела случай любоваться его женой. Что же касается строки «А в час пирушки холостой», то все это к 1833 году давно пережито и переосмыслено. Не удивительно, что именно эта строка – самая неполнозвучная в этой самой неполнозвучной части поэмы (4,40).

Но что особенно важно, так это то, что Пушкин намекает читателю на необходимость вообще «снять» всякий личностный мотив обращения поэта к Петербургу. Здесь происходит то же, что и во второй части Вступления: там – самый впечатляющий образ («В Европу прорубить окно») благодаря авторской сноске оказался простой цитатой из Альгаротти, здесь – самые лиричные строки

И, не пуская тьму ночную

На золотые небеса,

Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса

благодаря авторской сноске оказываются «подражанием» Вяземскому! Причем, Пушкин отсылает читателя к тому стихотворению поэта («Разговор 7 апреля 1832 года»), каждая строфа которого начиналась со слов «Я Петербург люблю»:

Я Петербург люблю с его красою стройной,

С блестящим поясом роскошных островов,

С прозрачной ночью, дня соперницы беззнойной,

И свежей зеленью младых его садов.

Процитировав эти стихи Вяземского, Ю. Б. Борев подчеркивает их отличие от «звонкого, одического, афористического стиха» Пушкина^20. Действительно, пушкинский четырехстопный ямб энергичнее шестистопника Вяземского. Хотя четырехстопный ямб не является исключительной характеристикой «одических» стихов поэта: вся поэма написана этим размером. Что же касается априорного утверждения о «звонкости» этих пушкинских строк, то мы уже знаем, что стихи эти – наименее звучные во всей поэме (4,73). Бесспорно то, что Вяземский – это Вяземский, а Пушкин – это Пушкин, из чего однако вовсе не следует, что мы не должны учитывать то влияние, которое оказало стихотворение Вяземского на стихи Вступления, подчеркнутое его автором. Но более всего для нас сейчас значима сама ссылка Пушкина на Вяземского: она снимает всякую тень личностности и интимности с главного слова всего отрывка «люблю» и сопрягает эти стихи с бытовавшей во времена Пушкина литературной традицией.

Литературная традиция просвечивает чуть ни в каждой пушкинской строке. «Твоих оград узор чугунный» вызывает ассоциацию со стихом Мицкевича «Решеткой дома, как зверей, оградили» («Пригороды столицы»). Но главное, сопоставление с «Дзядами» Мицкевича лишает какой бы то ни было стилистической индифферентности важнейшее в пушкинском описании Петербурга словосочетание «военная столица». Любопытно, что у польского поэта сама стройность и упорядоченность города вызывает воинские ассоциации:

Все ровно: крыши, стены, парапет,

Как батальон, что заново одет.

(«Петербург»).

Но ведь и у Пушкина всемерно подчеркивается «стройность» «военной столицы». У Мицкевича Марсово поле вызвало к жизни объемное стихотворение «Смотр войска», с образами которого явно перекликается и пушкинское описание «потешных Марсовых полей»:

МИЦКЕВИЧ

Стоят бок о бок, точно кони в стойле.

И так однообразны их ряды…

И у таких на шапке литер медный

Отсвечивает лысинкою бледной…

ПУШКИН

Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость

И опять же немаловажно то, что в «Примечаниях» Пушкин дважды отсылает своего читателя к разным стихотворениям третьей части «Дзядов» Мицкевича. Так или иначе, литературные ассоциации одических стихов Вступления настойчиво противоречат пятикратно повторенному «люблю», лишая весь отрывок личностного, собственно лирического начала. Ну какая, в самом деле, лирика в словах:

Люблю, военная столица,

Твоей твердыни дым и гром,

Когда полнощная царица

Дарует сына в царский дом…

Есть здесь все тот же Петербург, «твердыня» (ср.: «Ногою твердой стать при море»), то есть осуществленная воля Петра, есть намек на «новую царицу» предыдущей части Вступления, нет здесь только подлинно лирической интонации.

Правильнее, конечно, связывать эти стихи не с лирикой, а с одой. Очевидно, между тем, что ощущение торжественной приподнятости отрывка обусловливается синтаксически, специальным наращиванием однородных членов и придаточных предложений. В результате возникает принципиально единая для всех стихов предложенческая интонация, в которой выражено содержание, вполне благопристойное даже с точки зрения «августейшего» цензора^21. Но всем этим внешним и лежащим на поверхности элементам стиля противостоит внутренняя мелодия стиха, в которой выражено единое для всей поэмы, подлинное ее содержание, обусловившее, в конечном итоге, наложение «высочайшего» запрета на публикацию «Медного всадника».

Вот, казалось бы, совершенно понятные, не несущие в себе никакого подтекста стихи:

Или победу над врагом

Россия снова торжествует…

Но – какую победу и над каким врагом имеет в виду Пушкин? Первая победа была над Карлом XII, в результате которой и основался Петербург. Была победа над Наполеоном. А теперь? Победы на Кавказе? над декабристами? в Польше? Вероятнее всего, речь идет все-таки о военной мощи как таковой, то есть опять же об осуществленной воле Петра. Для Мицкевича Петербург – символ злой воли, поработившей его родину. Для Пушкина Петербург – материализованная воля императора, принципиально противостоящая свободной, непорабощенной природе, а значит, естеству и сущности жизни как таковой.

Это противопоставление вновь энергично подчеркнуто в следующей, пятой части Вступления (строки 85–92). Ее уровень звучности несколько выше предыдущей (4,73) и составляет 4,83 единицы, являясь, таким образом, второй по «неполнозвучности» в поэме (см. наш график), причем любопытно, что самой низкой строкой отрывка оказывается первая: «Красуйся, град Петров, и стой» (4, 48).

Эти восемь строк еще продолжают одическую интонацию предшествующих стихов Вступления, но вместе с тем, они же намечают переход к сюжетной части поэмы. Еще четвертая часть заканчивалась упоминанием Невы:

Или, взломав свой синий лед,

Нева к морям его несет

И, чуя вешни дни, ликует.

Стихи соседствовали со строками о торжестве победы над врагом, что подспудно уже подготавливало читателя к восприятию противоборства «военной столицы» и «стихии». Но именно в пятой части этот конфликт становится явным:

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо, как Россия,

Да умирится же с тобой

И побежденная стихия;

Вражду и плен старинный свой

Пусть волны финские забудут

И тщетной злобою не будут

Тревожить вечный сон Петра!

Осознание двойного смысла этого отрывка необычайно важно. Внешне – все почти так же благопристойно, как и в «лирическом обращении поэта к любимому городу», однако подтекст стихов становится здесь более явным, так что Пушкину уже не требуется отсылать своего читателя к литературным источникам. Хотя, если думать, что авторские примечания – дань литературной щепетильности поэта, нужно только удивиться, почему Пушкин не упомянул имя С. П. Шевырева, у которого позаимствовал целую строку: «Побежденная стихия».

Восполним этот «пробел» Пушкина и приведем из стихотворения Шевырева место, наиболее близкое к пятой части Вступления:

Помнит древнюю вражду,

Помнит мстительное море,

И да мщенья примет мзду,

Шлет на град потоп и горе.

Ополчается Нева,

Но от твердого гранита,

Не отъяв свои права,

Удаляется сердита.

Перекличка этих стихов со строками Пушкина «Вражду и плен старинный свой // Пусть волны финские забудут» очевидна. Пушкин даже как будто отвечает Шевыреву: «помнят, но пусть забудут», тем более, что их «злоба» – «тщетна», как о том говорит и Шевырев.

И однако между двумя отрывками – концептуальная разница. У Шевырева в его игривых стихах нет и налета какой бы то ни было трагедии: ведь стихия уже раз и навсегда побеждена:

Что чернеет лоно вод?

Что шумят валы морские?

То дары Петру несет

Побежденная стихия^22.

В стихотворении Шевырева превалирует настоящее время: победа над стихией давно состоялась. У Пушкина, напротив, нет ни одного глагола не только в настоящем времени, но и вообще в изъявительном наклонении. Функция же повелительного наклонения здесь двояка: с одной стороны, оно делает стих категоричным (что само по себе содержит внутреннее ощущение борьбы, враждебности); с другой стороны, подчеркивается незавершенность спора стихии и Петра; «да умирится» – значит, еще не «умирилась» стихия, и не только в период наводнения 1824 года, но и ко времени создания поэмы.

«Побежденная стихия» и «тщетная злоба», – все то, о чем писал Шевырев, развивая официальный вариант мифа о Петербурге, и что перешло в эти строки Вступления, сопоставляется у Пушкина с «вечным сном Петра». Строка в контексте поэмы – крайне интересная. Сначала в черновиках, как мы знаем, это был «тесный сон» – странный эпитет отождествлял «дух Петров» с созданием его воли, Петербургом («Громады стройные теснятся»); теперь «вечный сон» вызывает ассоциацию с Петром второй части «Медного всадника». И оказывается, что стихия в той же мере побеждена, в какой сон Петра вечен. Это именно сон (а не небытие императора), и в своем сне он по-прежнему всемогущ и грозен. «Дух Петров», средоточием которого является памятник Фальконе, и каменную глыбу способен привести в движение, Петр обладает реальной силой и способен восстать от сна. Но если это так, то и противоборство ему со стороны природы так же неуничтожимо. Вот почему в черновике Пушкина встречаются строки

Но побежденная стихия

Врагов доселе видит в нас^23.

Петр вроде бы и победил природу, заковав Неву в гранитные берега, но это опасный пленник, не «умирившийся», всегда готовый к бунту и возмущению, то есть принципиально непобедимый, и потому Петр должен вечно охранять свой город; борьба абсолютистского волеутверждения и естества природы (намеченная Пушкиным еще в оде «Вольность») – не завершена. Все это выявляет не историческую (описание одного из петербургских наводнений), а именно мифологическую природу «Медного всадника».

И вот еще деталь. Строки

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо, как Россия^24

обычно прочитывались и трактовались как восхваление Петербургу, ибо он сопоставляется здесь с самой Россией. Но ведь сравнение – это обнаружение общего в разном… А прочесть стихи таким образом: как и вся Россия нельзя потому, что в контексте поэмы они взаимодействуют с параллельным сравнением:

И перед младшею столицей

Померкла старая Москва,

Как перед новою царицей

Порфироносная вдова.

Это тем более так, что для Пушкина, во всяком случае во время работы над поэмой, Москва – «глава страны родной», то есть средоточие самой России. Но мы уже говорили о резкой ноте враждебности в подтексте вычеркнутых царем стихов. Так или иначе, в пятой части Вступления мы встречаемся с, если так можно выразиться, со-противо-поставлением Петербурга с Россией, и опять же на основе силы: «неколебимо». Здесь – все та же воля Петра. Словом, работая над Вступлением, Пушкин ни на минуту не упускал из виду общую концепцию своей поэмы, но до времени уводил в подтекст ее важнейшую проблематику, оставляя для поверхностного восприятия одическую интонацию восхваления Петербурга.

Этому взгляду есть и документальное подтверждение. В первой черновой рукописи начало отрывка выглядит так:

Красуйся, юный град!

И стой Неколебимо как Россия —

Но побежденная стихия

Врагов доселе видит в нас.

А после строки «Но побежденная стихия» – зачеркнутые строки: «Державной волею Петра – «, «Ужас<ной> волею Петра», «Петра железною рукою»25. Как видим, все эти мотивы черновых набросков сохранились, – но в подтексте пушкинских стихов, для восприятия которого нам нужно самым серьезным образом учитывать контекст произведения, в том числе и мелодико-композиционный. Случайно ли Пушкин изменил саму по себе прекрасную строку «Красуйся, юный град! И стой» (5,00) на «Красуйся, град Петров, и стой» (4,48)? Вероятно, нет. Имя Петра дважды упомянуто в отрывке, в первой и последней его строке. Но если в последней строке упоминание прежде всего необходимо для связи этих стихов с сюжетной частью поэмы, то в первой – функция слова «Петров» (и’ ие т р 6 ф), скорее всего, заключается в оглушении звучания строки, так что в окончательном тексте снимается вся открытая экспрессия, свойственная стиху черновика, а это уже элемент смысла произведения.

Словом, и пятая часть Вступления обусловливает два плана восприятия текста: внешний, согласный с литературной традицией времени Пушкина, и внутренний, подтекстовый, связанный с народным мифом о Петербурге и развитый в сюжетной части поэмы. С точки зрения музыки поэтической речи – первый реализуется в синтаксически обусловленной интонации, второй – во внутренней мелодии стиха. Полифония музыки пушкинского стиха смыкается с диалектикой развития смысла.

Последняя, шестая часть Вступления (строки 93–97), – самая высокая во всей поэме: 5,15 единиц звучности. Здесь, наконец, весь подтекст предыдущих стихов вырвался на свободу: впервые открыто заявила себя тема «Медного всадника» (см. наш график). Так, долго сдерживаемая и бурлящая в кратере лава однажды взрывается и заливает пламенем до того упорядоченную и красивую поверхность земли.

«Пять стихов, заканчивающих Вступление к «Медному всаднику», – справедливо писал Н. В. Измайлов, – были очень важны для поэта, необходимы для создания надлежащего тона и настроения в новой поэме, и потому они переделывались много раз»26. Но в каждом из вариантов это были звучные стихи.

В «Болдинском» автографе их средняя звучность составила 5,10 единиц звучности:

Была ужасная пора…

Об ней начну повествованье

И будет пусть оно для вас,

Друзья, вечерний лишь рассказ

А не зловещее преданье^27.

Изменение третьей строки: «И будет пусть оно для вас» (4,74) на «И будь оно, друзья, для вас» (5,32) увеличило и общую звучность отрывка, которая в «Цензурном» автографе составляла уже 5,19 единиц звучности:

Была ужасная пора…

Об ней начну повествованье

И будь оно, друзья, для вас

Вечерний, страшный лишь рассказ,

А не зловещее преданье…28

Вообще, смысл этой переработки и заключается как раз в увеличении звучности стиха. Дело в том, что в обоих приведенных вариантах еще сохранилось «двуплановое» строение текста, свойственное всему Вступлению: указание на то, что читателю предстоит встретить «вечерний лишь рассказ // А не зловещее преданье», с одной стороны поддерживало одическую интонацию предшествующих стихов (внешний план восприятия); с другой стороны, прямое соотнесение автором своей поэмы со «зловещим преданьем», т. е. народным мифом о Петербурге, позволяло читателю скептически отнестись к этому «а не», во всяком случае проверить его подлинность непосредственным восприятием сюжетной части произведения. Для того, чтобы прояснить подтекст, Пушкин во втором из приведенных отрывков и усиливает эмоциональность стиха: увеличивается его звучность, употребляется эпитет «страшный».

Но в последней редакции уже вовсе нет ни «вечернего рассказа», ни «зловещего преданья», ни уступительного «лишь»:

Была ужасная пора,

Об ней свежо воспоминанье…

Об ней, друзья мои, для вас

Начну свое повествованье.

Печален будет мой рассказ.

В работе Пушкина над пятью заключительными строками Вступления обнаруживается единая логика: они должны были стать эмбрионом смысла сюжетной части поэмы. Потому, если вначале поэт стремился к ясности «внутреннего» плана, к осязаемости подтекста, то затем он решился совсем отказаться от смысловой «двуплановости» стиха.

Внутри отрывка самая звучная строка – «Была ужасная пора» (5,36, она сохранилась во всех трех вариантах как первый и необходимый всплеск открытой эмоции, особенно по контрасту с рифмующейся с ней предыдущей строкой: «Тревожить вечный сон Петра!» (4,86). (В соотношении этих строк особенно явна «музыкальная поэтика» Вступления: в интонации предложения выражается внешний план восприятия, в мелодии стиха – внутренний), Во всех трех вариантах сохранилось и открытое, свойственное всему поэтическому творчеству Пушкина, обращение к друзьям. Строка «Об ней, друзья мои, для вас» (5,30) – тоже достаточно эмоциональна. Сохранился и мотив начала повествования, что лишний раз подчеркивает грань между Вступлением и сюжетной частью поэмы. И заканчивается отрывок элегически: «Печален будет мой рассказ» (4,73), строкой, у которой угадывается сочувствие Пушкина своему будущему герою. Трудно представить себе стихи, превосходящие эти по простоте, смысловой насыщенности и мелодической завершенности.

Теперь, наконец, мы можем вполне определенно охарактеризовать Вступление к «Медному всаднику» как целое. На графике мелодического развития поэмы видно, что Вступление дальше других частей отстоит от идеального среднего уровня звучности произведения. Оказывается также, что Вступление – самая низкая по звучности, то есть наименее эмоциональная часть «Медного всадника». Все это объясняется «двуплановостью» осуществления смысла^29, своеобразной «занавешенностью» (Д. Д. Благой) открытой поэтической эмоции. И чем плотнее «занавес» одической интонации, тем глуше звучит стих, теряется его внутренняя эмоциональность (как это было в четвертой части Вступления) и напротив, когда «занавес» поднят, стих становится полнозвучным и подлинно эмоциональным (как это было в последних пяти строках Вступления, где вовсе нет никакой одической интонации).

Эта «двуплановость» Вступления была обусловлена, как нам представляется не только «цензурными соображениями». Хотя они играли здесь великую роль: легко ли провести ярчайшее антимонархическое произведение через цензуру самого монарха! Как мы знаем, до конца это сделать Пушкину все же не удалось: Николаю вроде и ухватиться не за что было, но он почувствовал «вредную» направленность поэмы, и «Медный всадник» при жизни поэта напечатан не был. Все это – одна сторона дела. Ведь значение самой совершенной (по всеобщему признанию) поэмы Пушкина – непреходяще и ее смысл не ограничивается временными факторами, даже столь важными, как обход царской цензуры.

Дело в том, что в «Медном всаднике» сопоставляются два мифа о Петербурге, официально-мажорный и трагический, созданный народом. Именно это сопоставление и должно было, по замыслу Пушкина, выявить ценностную значимость каждого из них. Что же касается позиции автора, то она достаточно четко проявилась и в образном строе поэмы, и в мелодии поэтической речи: Вступление, где прозвучал официальный миф, – «в измерении» соотношения трех главных частей поэмы – наименее эмоциональная часть «Медного всадника». Однако и само Вступление, как мы убедились, не просто хвала Петербургу, здесь тоже противопоставлены два, отрицающие друг друга мифа: на поверхности – официальный, в глубоком подтексте – народный. И поскольку одическая интонация лишь «занавешивает» подлинную трагедию, реализованный в ней официально-мажорный миф о Петербурге – скрывает жизненную правду, он легковесен и внежизнен. Такова позиция Пушкина.

Становится также понятно, что речь в поэме идет вовсе не о городе Петербурге как таковом, здесь Петербург – символ самодержавной воли, бросившей вызов самой природе. Но и природа здесь не просто леса, луга и реки, природа в поэме – символ естественного порядка жизни, средоточение истины, добра и красоты, то есть той неумолимой объективности, с которой «царям не совладеть». Вообще «Медный всадник», вобравший в себя два противоположные мифа о Петербурге, и сам, конечно, – миф, в котором любое иносказание обретает свое реальное бытие. Сквозь «магический кристалл» пушкинских стихов ясно различимы и реальны не только житейские мечты Евгения, но и скачущий по безлюдным улицам Медный Всадник или злоба волн. Символы и вполне реалистические образы поэмы сплетаются воедино, отсвечивают друг в друге глубоким смыслом и образуют тот художественный миф, который, по слову А. Ф. Лосева, «всегда претендует на безусловно реалистическое отражение жизни»30.

Мифология имеет дело со стихиями как первоосновной жизни и всегда касается глобальных вопросов бытия. Также и в поэме Пушкина: описание петербургского наводнения 1824 года как факта исторического решительно подчинено мифологическому подходу: изображению борьбы стихии и воды – с материализованной волей самодержца – Петербургом. Оттого-то Нева и действует в поэме как живое существо. Между тем, полифония собственно мифологического и собственно реалистического начал играют в «Медном всаднике» важную композиционно-смысловую роль, что неизбежно отразилось и в мелодии стиха.

Часть первая – самая полнозвучная в поэме, контрастность звучания, то есть внутренняя напряженность стиха также достигает здесь своего апогея (0,35). Бросается в глаза смысловой параллелизм первых двадцати шести строк этой части с самыми первыми строками Вступления: там в окружении непорабощенной природы стоял «он», здесь – в окружении начинающегося бунта порабощенной природы появляется Евгений. Оба отрывка соотносимы и мелодически (5,02-5,04; см. наш график). Возникающая альтернатива «Петр-Евгений» требует и социальной обусловленности их со-противопоставления. Социальная характеристика Петра в поэме отсутствует ибо она самоочевидна, но вот о Евгении нужно было сказать особо:

Прозванья нам его не нужно,

Хотя в минувши времена

Оно, быть может, и блистало

И под пером Карамзина

В родных преданьях прозвучало;

Но ныне светом и молвой

Оно забыто. Наш герой

Живет в Коломне; где-то служит,

Дичится знатных и не тужит

Ни о почиющей родне,

Ни о забытой старине.

Пушкин остановился на этой, довольно краткой, характеристике своего героя не сразу. Немаловажно, что в черновиках поэмы Евгений то «происходил от поколений // Чей дерзкий парус средь морей // Был ужасом минувших дней», то наоборот, «…был чиновник небогатый – // Безродный, круглый сирота // Собою бледен рябоватый…»31. Столь значительная амплитуда колебаний в характеристике героя поэмы обнаруживает тот факт, что не социальная соотнесенность Евгения основа его образа, и все же она необходима, необходима в контексте альтернативы «Евгений – Петр I».

Традиционно считается, что герой поэмы Пушкина – «маленький человек», первый в ряду сходных с ним героев Гоголя и Достоевского. В самом деле, Евгений беден и состоит на службе. Но беден он лишь в том смысле, что не живет доходами от имения или богатым наследством,

… что трудом

Он должен был себе доставить

И независимость и честь.

Как видим, и независимость и честь Евгению свойственны, нет здесь характерной для «маленького человека» духовной униженности. (Мог ли бы в самом деле задавленный бюрократической машиной Акакий Акакиевич при каких бы то ни было обстоятельствах бросить вызов русскому императору?!) Отличие Евгения от «маленького человека» подчеркнуто и прямым соотнесением родословной героя с родословной самого Пушкина, который ведь тоже своим трудом доставил себе честь и независимость:

Я мещанин, как вам известно,

И в этом смысле демократ.

Но каюсь: новый Ходаковский,

Люблю от бабушки московской

Я слушать толки о родне,

Об отдаленной старине.

Могучих предков правнук бедный,

Люблю встречать их имена

В двух-трех строках Карамзина.

Нетрудно заметить связь этих стихов из «Езерского» с приведенной выше социальной характеристикой героя «Медного всадника». Однако развернутые в «Езерском» размышлении о судьбе древних родов в последней поэме Пушкина опущены, а родословная героя сведена лишь до намека на его происхождение: прозванье Евгения «быть может» блистало в минувшие времена. Таким образом, социально-исторически Евгений не ниже Петра (что обусловливает жизненнореальную основу их противоборства), и в то же время не его обеднение является причиной будущей борьбы. Ведь он «не тужит ⁄ ⁄ Ни о почиющей родне, // Ни о забытой старине». Вспомним к тому же, что в черновиках поэмы Евгений вообще мог быть «безродным круглым сиротой».

Словом, над социально-исторической детерминированностью героя, которая играет в «Медном всаднике» лишь вспомогательную роль, стоит тот факт, что Евгений – это человек как таковой. Именно в этом качестве, в качестве человека, которому даже не чуждо и ничто человеческое, в качестве обыкновенного человека он живет и действует в поэме. В первой черновой рукописи Пушкин особенно подчеркивает это обстоятельство:

А впрочем гражданин столичный

Каких встречаете вы тьму

От вас не мало не отличный

и по лицу ни по уму —

Как все он вел себя нестрого

Как вы о деньгах думал много

Как вы, сгрустнув, курил табак —

Как вы носил мундирный фрак.

В окончательный текст эти стихи не попали, но воплощенная в них обыкновенность Евгения представлена житейскими мечтами и планами героя «Медного всадника». Житейски-реалистическое начало, таким образом, служит основанием мифологического обобщения, поскольку Евгений предстает в поэме в качестве человека как такового.

Первый отрывок этой части «Медного всадника» – разбушевавшаяся стихия и наше знакомство с Евгением, – как мы знаем, полнозвучен (5,04), как и все собственно мифологическое в поэме. Но вот следующие два отрывка – «Итак, домой пришел, Евгений» (строки 27–48) и «Жениться? Мне? зачем же нет?» (строки 49–62) – находятся ниже среднего уровня звучности не только части первой, но и всей поэмы. Графическое выделение прямой речи Евгения картины не меняет: оба отрывка столь однотемны, что и звучность их практически одинакова (4,93 и 4,94).

Как относиться к этим глуховато звучащим мечтам Евгения: уничижительно («эгоистические мысли о личном благополучии») или, напротив, глубоко уважительно («велика смелость решиться на личное счастье, игнорируя бесчеловечные замыслы монарха»)32?

Сразу скажем, что осуждать Евгения решительно не за что: такого рода размышления свойственны в буквальном смысле всем и каждому, свойственны они были, как известно, и самому Пушкину; не зря ведь и в первой черновой рукописи «Медного всадника» встречаются строки «Что мог бы (царь) бог ему прибавить // Ума и (силы) денег…»33. Слишком личное указание на непосредственную зависимость от царя Пушкин вполне правомерно заменил на общечеловеческую зависимость от Бога, личностный мотив ушел, таким

образом, в подтекст, но не стал от этого менее существенным. Однако и тираноборческих мотивов в самих этих рассуждениях Евгения тоже нет. Сейчас герой поэмы нисколько не думает ни о Петре, ни о его деле. То, что в общем контексте поэмы мечты Евгения противостоят планам Петра, еще не дает нам оснований в самих рассуждениях героя видеть решимость сознательной борьбы.

Что же касается общей композиции поэмы, то здесь планы Петра и планы Евгения образуют своеобразный параллелизм: первое упоминание о русском императоре во Вступлении тотчас же вызывает к жизни изложение его планов, также, как знакомство с Евгением завершается изложением его жизненных планов. Тематический параллелизм отразился и в музыке стиха (см. наш график). Общий характер движения кривой уровня звучности стиха в начале Вступления и в начале Части первой практически совпадают: 5,02-4,92-4,93 и 5,04-4,93-4,94. Это именно со-противопоставление Петра и Евгения: насколько первый абстрактно-внеличностен и всевластен, настолько второй жизненно-конкретен и человечен («как вы»). Таковы и их планы: во имя целей, в которых не учитывается человеческая личность, Петр бросает вызов самой природе; Евгений, напротив, в высшей степени личностно следует природе, а значит, он и с природой вообще. Неверно, противопоставляя Петра Евгению, принимать эту внеличностную деятельность самодержца за альтруизм или гуманизм или самоотверженность: император не отделял славы своих деяний от собственного величия. Об этом хорошо сказал Пушкин еще в «Полтаве»:

В гражданстве северной державы,

В ее воинственной судьбе,

Лишь ты воздвиг, герой Полтавы,

Огромный памятник себе.

Все дело в том, что личность Петра I утверждается в борьбе с природой, а личность Евгения – в гармонии с природой. Петр в царском своем величии поставил себя над природой, Евгений ощущает себя частью природы. Не удивительно ли, что, пережив трагедию гибели Параши, Евгений грозит не волнам, которые ее убили, а статуе почившего во славе Петра I? А ведь в этом повороте – весь смысл «Медного всадника».

Смысловая же функция житейских планов Евгения именно в их обыкновенности и том реализме, в сердцевине которого, как дальше выяснится, заключена огромная и ничем неодолимая сила любви. Но пока – житейское и обычное не может быть особенно эмоциональным, потому-то строки, в которых идет речь о мечтах Евгения, перекликаясь с началом Вступления, находятся ниже среднего уровня звучности пушкинской поэмы.

В следующем графически выделенном отрывке Части первой (строки 63–95) дана картина постигшего Петербург наводнения. В целом это звучные стихи: общий уровень звучности отрывка (4,98), и среднего уровня Части первой (5,01). То же следует сказать и о внутренней напряженности стиха: уровень контрастности здесь самый высокий в поэме (0,35 единиц звучности). Графически отрывок делится на три подчасти. Первая из них составляет связь с предыдущими стихами:

Так он мечтал. И грустно было

Ему в ту ночь, и он желал,

чтоб ветер выл не так уныло

И чтобы дождь в окно стучал

Не так сердито…

Связь с предыдущими строками здесь и тематическая, и стилистическая, и музыкальная; уровень звучности этих стихов равен 4,95 единиц (обратите внимание на двойную линию на графике). Правда, есть здесь некоторый отзвук предчувствия будущего несчастья, но в конечном итоге сон преодолеет мучительное состояние героя, и он уснет.

А вот следующие строки – самые звучные во всей поэме (5,21):

Сонны очи

Он наконец закрыл. И вот

Редеет мгла ненастной ночи

И бледный день уж настает…

Ужасный день!

В сущности, здесь происходит то же, что и в последних строках Вступления: там впервые прозвучала тема «Медного всадника», и это резко повысило уровень звучности стиха; здесь – после необходимых объяснений относительно личности и происхождения Евгения впервые открыто звучит тема Части первой: наводнение. И там и здесь – эмоциональный всплеск, в котором как бы сконцентрированы все ужасы стихийного бедствия; не случайно в обоих отрывках употреблен один и тот же эпитет – «ужасный»: «Была ужасная пора» – «Ужасный день!».

Пушкин и в этом месте не выпускает из виду главную проблематику поэмы: речь идет не о капризах погоды, а о принципах самовластья. Для того, чтобы описание «ненастной ночи» не заслонило собой социально-философский план «Медного всадника», Пушкин и отсылает читателя после слов «И бледный день уж настает» к следующему авторскому примечанию: «Мицкевич прекрасными стихами описал день, предшествовавший петербургскому наводнению, в одном из лучших своих стихотворений – «Oleszkiewich». Жаль только, что описание его не точно. Снегу не было – Нева не была покрыта льдом. Наше описание вернее, хотя в нем и нет ярких красок польского поэта».

Не следует к этим строкам относиться слишком простодушно. Дело в том, что и у Мицкевича снега в день наводнения – нет, он был раньше, но еще накануне наводнения начал таять:

Снег начал таять. В темноте белесой

На улицах, как Стикс, чернела грязь.

Полозья сняты, вмиг исчезли сани,

Колеса вновь гремят по мостовой.

(Перевод В. Левика)

Что же касается сковавшего Неву льда, то об этом у польского поэта вообще не идет речь. Ясно, что Пушкину нужен был только повод, чтобы сослаться на третью часть «Дзядов». Главное же в «Олешкевиче» – вовсе не описание петербургской погоды, а обращение художника-пророка к русскому царю, которое прямо перекликается с последующим текстом пушкинской поэмы. На этой перекличке мы остановимся ниже, а пока отметим, что эмоциональный взрыв, воплощенный в самых звучных стихах «Медного всадника» и связанный с упоминанием «ужасного дня», указывает на всю социально-философскую проблематику поэмы, так что наводнение как таковое здесь не что иное, как художественный символ.

Описание картины наводнения (последняя подчасть отрывка: «Нева всю ночь // Рвалася к морю против бури…» и т. д., строки 73–95), то есть художественная конкретизация предыдущих стихов, – раскрывает общую тему Части первой; этой темой является наводнение, также, как тема Части второй – последствия наводнения. Уровень звучности этих строк (5,01) абсолютно совпадает со звучностью всей Части первой (5,01), что как раз и указывает на их тематическую значимость. Нам остается только поразиться фантастической верности пушкинского поэтического слуха.

Не менее интересен с точки зрения мелодии стиха следующий отрывок: «Осада! приступ! злые волны…» и т. д., строки 96-127. Его уровень звучности – опять же абсолютно! – совпал с общей звучностью всей поэмы, и это говорит о том, что здесь выразилась ее главная проблематика. Графически отрывок делится на три подчасти.

Первая из них стилистически воссоздает картину боя из «Полтавы». Сравните:

Швед, русский – колет, рубит, режет.

Бой барабанный, клики, скрежет,

Гром пушек, топот, ржанье стон,

И смерть и ад со всех сторон.

(«Полтава»)

Осада! приступ! злые волны,

Как воры, лезут в окна. Челны

С разбега стекла бьют кормой.

Лотки под мокрой пеленой,

Обломки хижин, бревна кровли,

Товар запасливой торговли,

Пожитки бледной нищеты,

Грозой снесенные мосты,

Гроба с размытого кладбища

Плывут по улицам!

(«Медный всадник»)

Это именно описание боя. Но не битвы двух враждующий армий, а битвы неумолимой стихии и воздвигнутого наперекор ей города, битвы, в которой побежденными оказываются – жители Петербурга. При всем своем синтаксическом динамизме звучность этой подчасти сравнительно невысока (4,94). А следующая графически выделенная Пушкиным подчасть отрывка звучит еще глуше (4,91):

Народ

Зрит божий гнев и казни ждет.

Увы! все гибнет: кров и пища!

Где будет взять?

Чувства, выраженные этими строками, – оцепенение от ужаса, отчаяние и страх: подорваны сами основы жизни людей. Всему этому открытое звучание соответствовать, конечно, не может. Мотив страданий народа в «Медном всаднике» явно перекликается с мыслью из «Олешкевича»:

Жильцы лачуг – ничтожный, мелкий люд —

Допреж высоких кару понесут.

Так молния страшней на горных скатах

Или на башнях в шумный час грозы,

А меж людей, казня невиноватых,

Она скорей в людские льет низы…

(Перевод В. Левика)

Перекличка с «Олешкевичем» продолжается и в третьей, самой звучной подчасти отрывка (5,01). Это очень важные строки, в которых дан образ «покойного царя». В пушкинском Александре I нет ни петровской силы, ни петровской самонадеянности. Скорее уж он напоминает Карла XII из поэмы «Полтава» («Казалось, Карла приводил // Желанный бой в недоуменье… // Вдруг слабым манием руки // На русских двинул он полки»). Александр так же растерян и подавлен, и то же движение ему свойственно:

Царь молвил – из конца в конец,

По ближним улицам и дальним

В опасный путь средь бурных вод

Его пустились генералы

Спасать и страхом обуялый

И дома тонущий народ.

В примечании к этим строкам Пушкин называет имена двух помощников Александра: военного генерал-губернатора Петербурга графа Милорадовича (Впоследствии погибшего на Сенатской площади от руки декабриста Каховского) и дежурившего в тот день при царе генерал-адъютанта Бенкендорфа. Указание на эти фамилии было необходимо не только из расчета на царскую цензуру. Примечание Пушкина привносит ощущение исторической достоверности. В самом деле, генерал Бенкендорф находился на 18-весельном катере Гвардейского экипажа «для поощрения морской команды» (Аллер), а граф Милорадович отправился в путь на 12-весельном катере «для подания помощи и ободрения жителей» (Берх) и в самом деле «спас нескольких» (Грибоедов). Но при 14000 погибших и гораздо большем количестве людей, «совершенно разорившихся и не имеющих даже крова» (Салтыкова (Дельвиг))34 все эти самоотверженные и героические действия генералов были выражением все того же бессилия русского царя.

Мицкевич утверждал в «Олешкевиче», что наводнение 1824 года было наказанием Александру за то, что он «низко пал, тиранство возлюбя». Пушкин же ограничивается указанием на его неспособность в этих обстоятельствах предпринять что-либо существенное, и в сочетании с этим слова «В тот грозный год // Покойный царь еще Россией // Со славой правил» несут в себе скрытую иронию. Кроме того, признание поражения волюнтаризма в его борьбе с природой вложены именно в уста Александра: «С Божией стихией // Царям не совладеть». И в этих словах – весь результат «петрова дела». В «Олешкевиче» именно Александр ответственен за бедствие, постигшее город. В «Медном всаднике» Александр – лишь слабый потомок Петра, и не он лично, а то, что стоит за ним, то есть русское самодержавие, ставящее себя «выше закона», ответственно за гибель и нищету обездоленных петербуржцев.

Пушкин сослался на Мицкевича, дав попутно высокую оценку его стихотворению, и это выявляет, конечно, негативное отношение русского поэта к Александру I, но в целом проблема отношения к самодержавию у Пушкина идет дальше: вне закона у него оказывается самодержавный волюнтаризм как таковой. Потому дело здесь не в личности царя, а в принципе правления, заложенном еще первым императором России – Петром I. Антиномия «царь – природа» тематически значима в Части первой так же, как и само наводнение, и естественно, что звучность заключающих ее стихов (5,01) равна звучности всей первой части как целого (5,01).

Между тем, в следующем отрывке (строки 128–158) кривая мелодии стиха поднимается до 5,07 единиц звучности. Обратим внимание на черную линию нашего графика: за исключением последних строк Вступления это самый звучный отрывок во всей поэме, равный только ее финалу.

Эмоциональная открытость этих стихов более, чем понятна. Ведь именно сейчас в судьбе и личности сидящего на каменном льве Евгения происходит глубочайший перелом; он переживает катарсис. Накануне его любовь к Параше была еще окутана всякого рода житейскими расчетами. Теперь же, когда все будничножитейское отступило, она загорелась ярко и свободно и преобразила обыкновенного «как все» человека – в Человека. В нем – ни единой мысли о себе, ни даже о бунтующей стихии, перед его внутренним взором только одно:

Почти у самого залива —

Забор некрашеный, да ива

И ветхий домик: там оне,

Вдова и дочь, его Параша,

Его мечта…

И в этом крайне трагическом контексте возникает глобальный вопрос бытия, вопрос о смысле человеческой жизни:

Или во сне

Он это видит? иль вся наша

И жизнь ничто, как сон пустой,

Насмешка неба над землей?

Мифологически обобщенное окончание отрывка композиционно обусловливает появление в поэме новой силы, а именно самого что ни на есть мифологического персонажа поэмы – «кумира на бронзовом коне». Будущее столкновение Евгения и Медного Всадника поэтому должно восприниматься в органической связи с проблемой осмысленности человеческой жизни.

Последние девять строк Части первой (строки 159–167) с точки зрения мелодии стиха образуют кольцевую форму, полностью совпадая по уровню своей звучности (5,04) с первым отрывком части (5,04; см. наш график), что рождает ощущение завершенности и, кроме того, сопрягает стихи о родословной Евгения с собственно мифологическим началом «Медного всадника».

В целом Часть первая – сверх наводнения и народного бедствия, сверх истории Евгения, его любви и тревоги – это постановка вопроса о смысле человеческой жизни в условиях монархической России, ответ на который будет дан в заключительной части «Медного всадника».

Часть вторая более всего смыкается по уровню своей звучности (4,99) с общей звучностью всей поэмы (4,98), и это вполне соответствует тому, что здесь наиболее определенно выражена тема всего произведения^35. Остановимся на этом подробнее.

Звучность первого отрывка (5,04), включающего в себя четырнадцать строк («Но вот, насытясь разрушеньем…» и т. д.), совпадает со звучностью первого и последнего отрывков Части первой (5,04). И в нашем непосредственном восприятии конец Части первой и начало Части второй написаны на одном дыхании, чего никак не скажешь о лишенном всякой ровности переходе от Вступления к основному тексту поэмы. (Здесь лишний раз подчеркивается внутреннее единство обеих частей произведения и относительная самостоятельность Вступления). Ощущение «единого дыхания» обусловлено и тематически, и музыкально, и даже лексически; сравните: «Над возмущенною Невою» – «Нева обратно повлеклась, // Своим любуясь возмущеньем». Связан этот отрывок с Частью первой и общей ассоциацией с описанием боя в поэме «Полтава»:

<…> Так злодей,

С свирепой шайкою своей

В село ворвавшись, ломит, режет,

Крушит и грабит; вопли, скрежет,

Насилье, брань, тревога, вой!..

В «Полтаве»:

Швед, русский – колет, рубит, режет.

Бой барабанный, клики, скрежет…

Соотнесение мифологической персонификации водной стихии со злым началом понятна: с точки зрения любого петербуржца, от булочника до Александра I, наводнение – это безусловное зло, и только лишившийся обыденного сознания Евгений обращает свой гнев не против стихии, а против императора Петра.

Что же касается «Полтавы», стилистические реминисценции которой неоднократно встречаются в «Медном всаднике», то ведь и там Петр – прежде всего – воплощение, военной мощи России. Причем немаловажно, что слава его как полководца и победителя шведов оттенена его же политической недальновидностью (недоверием к Кочубею и Искре) и этическим волютнаризмом (когда он Мазепу за усы седые «с угрозой ухватил», что, собственно, и явилось – в концепции поэмы – причиной измены гетмана и, следовательно, будущего кровопролития). Если в «Полтаве» идет речь о том, как Петр воздвиг «огромный памятник себе», то в «Медном всаднике» выясняется, что это за памятник.

Из стилистической переклички обеих поэм следует, что в период создания «Медного всадника» образы и проблематика «Полтавы» были живы в сознании Пушкина. В свою очередь, связь этих поэм обусловливает и внутреннюю связь воплощенных в них образов Петра Е то, что в «Полтаве» было на виду (величие и воинская доблесть царя), в «Медном всаднике» выразилось в одической интонации Вступления, лишь прикрывающей, как мы знаем, критическое отношение поэта к самодержавному волюнтаризму; и напротив, то, что ранее не очень бросалось в глаза (легковерие и самодурство Петра, в основе которых все та же самонадеянность всевластности), теперь обернулось развернутой темой последней и самой совершенной поэмы Пушкина.

Следующий отрывок (строки 15–30; «Вода сбыла, и мостовая…» и т. д.) составляет 4,96 единиц звучности, что лишь на 0,03 ниже среднего уровня звучности главы и на 0,02 ниже общего среднего уровня всей поэмы. Это, конечно, не низкий уровень звучности, скорее средний (см. график), и все же открытой эмоциональности предыдущих стихов здесь нет. Ведь битва закончилась. Река «смирилась». Вместе с тем, это не признак поражения стихии:

Но, торжеством победы полны,

Еще кипели злобны волны,

Как бы под ними тлел огонь,

Еще их пена покрывала,

И тяжело Нева дышала,

Как с битвы прибежавший конь.

Это – переходный момент от битвы к перемирию, не к миру, а именно к перемирию: наводнения были и будут, так как природа и личностный волюнтаризм императора принципиально «вещи несовместные». То же самое, как увидим, произойдет и с бунтом Евгения: его страх перед скачущей статуей и его смирение никогда не превратятся во внутреннее признание правоты Петра, мир между ними также принципиально невозможен. Эмоциональная наполненность комментируемых стихов, как и вода в Неве, убывает – но лишь для нового подъема звучности вместе с описанием потрясения и дальнейшей судьбы героя поэмы.

Следующий отрывок (строки 31–92) разделен Пушкиным на шесть подчастей, очень разных по уровню своей звучности. Общая звучность отрывка (4,97) образует постепенное повышение мелодии от второго к четвертому и пятому отрывкам. Эта его переходность со стороны мелодии стиха соответствует его переходности со стороны тематического развития: описан день после наводнения, который объединяет в себе и Евгения, разыскивающего дом Параши, и «чиновный люд», и отважного торгаша, вообще холодное бесчувствие петербужского обывателя, и верх этого бесчувствия – стихотворца графа Хвостова.

Между тем, описанное многообразие также рельефно оттенено мелодическим развитием поэмы. Обратите внимание на движение кривой уровня звучности внутри отрывка (график; двойная линия). Первые шесть строк («И долго с бурными волнами…» и т. д.), напоминающие картину, описанную в «Арионе», составляют 5,00 единиц звучности. И эта реминисценция и само по себе опасное плаванье среди бурных волн соответствует, конечно, эмоционально полнокровным стихам. Следующая подчасть («Несчастный // Знакомой улицей бежит…» т. д.) выражает главную тему всего отрывка: Евгений не нашел дома, где жила его Параша; уровень звучности этих строк закономерно совпадает со звучностью отрывка как целого (4,97). Затем описание внутреннего состояния героя («Он остановился. // Пошел назад и воротился…» и т. д.) повышает уровень звучности стиха до 5,02 единиц. Пять строк

Ночная мгла

На город трепетный сошла;

Но долго жители не спали

И меж собою толковали

О дне минувшем.

перекликаются со стихами

Сонны очи

Он наконец закрыл, И вот

Редеет мгла ненастной ночи

И бледный день уж настает…

Ужасный день!

Это временные границы, обрамляющие день наводнения, и обе они выражены звучными стихами (5,21 и 5,11). В нашем отрывке 5,11 – это уровень, с которого начинается сокрушительное падение кривой через бесчувствие обывателей («Утра луч // Из-за усталых, бледных туч…» и т. д.; 4,96) до едко ироничных строк о графе Хвостове (4,71). Тут – наименее полнозвучные строки во всей поэме (немного звучнее их, как мы знаем, только «лирическое обращение поэта к любимому городу» из Вступления).

И вот после Хвостова, с фальшью и пошлостью его «бессмертных стихов» о наводнении, – резкий взлет мелодии (4,71-5,20), подкрепленный противительным союзом «но»:

Но бедный, бедный мой Евгений…

Увы! его смятенный ум

и т. д.

(Надо сказать, что перепад звучности в масштабе звучания строки еще резче: предшествующая двум приведенным стихам строка «Несчастье невских берегов» составляет 4,59 единиц звучности, в то время, как каждый из этих стихов составил 5,44 единиц). Так звучно начинается отрывок (строки 93-149), в целом составляющий 5,02 единиц звучности. Он слагается из двух подчастей, в первой из которых мы узнаем о сумасшествии Евгения. Высокая эмоциональная насыщенность этих стихов (5,20) не случайна: тема безумия, будучи характерной для творчества позднего Пушкина, прежде всего вызывает ассоциацию с трагическим стихотворением, написанным в том же 1833 году, что и «Медный всадник»: «Не дай мне Бог сойти с ума…». Здесь сумасшествие – не что иное, как освобождение человека, как условие его полного внутреннего раскрепощения:

Когда б оставили меня

На воле, как бы резво я

Пустился в темный лес!

Я пел бы в пламенном бреду,

Я забывался бы в чаду

Нестройных, чудных грез.

И я б заслушивался волн,

И я глядел бы, счастья полн,

В пустые небеса;

И силен, волен был бы я,

Как вихорь, роющий поля,

Ломающий леса

Сумасшествие – это все тот же «побег // В обитель дальнюю трудов и чистых нег», для Пушкина – это мечта об освобождении от липкой опеки русской монархической государственности. До чего же невыносимо было это неотступное ощущение затравленности, если даже безумие могло казаться желанным! Но ужас в том, что и это не выход:

Да вот беда: сойти с ума,

И страшен будешь как чума,

Как раз тебя запрут,

Посадят на цепь дурака

И сквозь решетку как зверка

Дразнить тебя придут.

Ясно, что сумасшествие в концепции пушкинского стихотворения не медицинский диагноз. Это состояние человека, которое могло бы позволить ему быть самим собой, в полном единении с природой и в полной независимости от уничтожающего личность социального деспотизма. И если в стихотворении безумие – лишь путь к еще большему закрепощению, то в «Медном всаднике», напротив, это единственно возможное условие, при котором Евгений, став юродивым (вполне в традициях русской жизни), получает право бросить вызов самому Петру. Личностный мотив в описании сумасшествия пушкинского героя и определил то высокое звучание, которым обладают эти стихи.

Вторая подчасть отрывка (4,79) возвращает Евгения в то самое место, где он, мучительно вглядываясь в свинцовые волны, пережил катарсис и превратился из бедного петербургского чиновника в Человека как такового. Воссоздается почти вся картина прошлогоднего наводнения: и мрак, и унылое завывание ветра, и львы, и памятник Петру I. Последние строки этой подчасти полнозвучны:

И прямо в темной вышине (5,00)

Над огражденною скалою (5,09)

Кумир с простертою рукою (4,70)

Сидел на бронзовом коне (5,25)

Лишь «Кумир с простертою рукою» звучит глухо, и эта глухая строка в контрасте со звучностью строк, ее окружающих, рождает ощущение внутренней напряженности стиха. Это, конечно, соответствует новому явлению Медного Всадника в поэме, однако вся эта подчасть, звучащая сравнительно низко, не обладает – в отличие от прошлой подчасти, развивавшей тему сумасшествия Евгения, – никакой относительной самостоятельностью и необходима лишь в качестве сюжетной мотивировки следующего отрывка, в котором Пушкин глазами своего героя смотрит на фальконетовский памятник. Необходима она и для создания музыкальной соразмерности: при всей своей значимости, столь высоко звучащая тема сумасшествия в общем контексте поэмы не должна доминировать; сумасшествие Евгения – лишь условие его открытого противостояния Петру. Кроме того, уравнивая звучность всего отрывка, вторая его подчасть подготавливает ощущение полнозвучности следующих, и очень важных стихов поэмы.

Строки 150–169 («Евгений вздрогнул. Прояснились // В нем страшно мысли…» и т. д.) составляют – как и весь предыдущий отрывок – 5,02 единиц звучности, что выше и средней звучности поэмы (4,98) и средней звучности Части второй (4,99): смотрите график мелодии поэмы.

Отметим прежде всего, что в этих стихах Пушкин «снимает» даже то художественно-условное сумасшествие, которым был наделен Евгений после гибели Параши: «Прояснились // В нем страшно мысли». Прояснились «страшно», потому что его сознанию удалось схватить самую суть вещей, проникнуть в сокрытую для обыденного восприятия тайну, потому что он впервые отчетливо начал сознавать первопричину своей трагедии.

И вот перед нами – Медный Всадник, соединивший в себе императора Петра Первого и его скульптурное изображение. Сопоставляя оба начала, Ю. Б. Борев интересно прослеживает «перетекание смысла» от статуи к живому Петру и обратно^36. Нам тем не менее представляется, что точнее говорить о созданном Пушкиным целостном и едином образе Петра – Медного Всадника: статуя в качестве бездушного архитектурного сооружения вообще не существует в поэме, и было бы вовсе нелепо, даже безумно (в прямом, медицинском значении этого слова) бунтовать против металлической статуи, не будь она единосущностна самому Петру, не будь она вместилищем и концентрацией его мощного духа. Иными словами, если бы не было полного внутреннего единства статуи и самого Петра, не было бы и поэмы Пушкина «Медный Всадник». Во всяком случае очевидно, что все, что характеризует статую Фальконе, неизбежно является своеобразной характеристикой императора Петра.

Остановимся на важнейшем в поэме эпитете «медный». Ведь это не название металла, из которого изготовлена статуя, здесь выражено уничтожительное отношение поэта к русскому самодержцу: монумент-то, как известно, отлит не из меди, а из бронзы, то есть того металла, из которого (в отличии от меди) самоваров не штампуют. И хотя, как это и отмечалось в пушкинистике, слова «бронзовый» и «медный» в начале XIX века формально могли быть взаимозаменяемыми, Пушкин не мог не чувствовать их стилистической разницы. Сама эта возможность взаимозаменяемости обоих слов скорее всего служила для Пушкина все тем же покрывалом Майи, что и одическая интонация Вступления. Далеко не случайно поэт, наделив петровского коня эпитетом «бронзовый», седока и даже его венценосную голову всегда называл «медным»:

… того,

Кто неподвижно возвышался

Во мраке медною главой,

Того, чьей волей роковой

Под морем город основался…

Эту характеристику Ю. Б. Борев справедливо считает «нелестной для человека и непочтительной по отношению к высокой особе»37. Добавим, что эпитет «медный» влечет за собой и вполне соответствующий ему контекст: город, основанный «под морем» – не что иное, как гипербола неестественного его месторасположения, в сочетании с которой «воля роковая» уж никак не может трактоваться в качестве положительного или хотя бы нейтрального начала… Зато на ее злую сущность указывает прием, примененный в самом начале поэмы: вместо имени употребляется эвфимизм («того, кто…», «того, чьей»).

Уничижительный характер эпитета «медный» в начале XX века хорошо понял и развил в своем творчестве Александр Блок. Через восемьдесят лет после того, как у фальконетовского памятника бродили Пушкин, Мицкевич и Вяземский, три других молодых человека – А. Блок, Е. Иванов и Л. Семенов, – взирая на монумент, также размышляли о сущности и судьбе русского самодержавия; из разговоров первых появились «Памятник Петру Великому» Мицкевича и «Медный всадник» Пушкина, из разговоров вторых – «Петербургская поэма» и «Вися над городом всемирным…» Александра Блока. В последнем стихотворении памятник Петру I не только не бронзовый, но даже и не медный, а… «чугунный»:

И предок царственно-чугунный

Все так же бредит на земле…38

Впрочем, ведь и у Пушкина Россия поднята «на дыбы» «уздой железной», и этот черный металл никак не намекает на сияние дорогой бронзы, зато вызывает прямую ассоциацию с «железами», то есть оковами, в той же мере, как «на дыбы» явственно вызывает в памяти орудие казни – дыбу.

Весьма важно и то, что в «Медном всаднике» каждый компонент композиции памятника существует как бы обособленно, то есть живет согласно его собственной природе, будто все это и не скульптура вовсе (при восприятии которой и конь, и всадник, и постамент принципиально равнозначны и равновелики перед проявлением единой творческой воли художника), будто все это и вообще не искусство, а самая, что ни на есть жизненная реальность. «Скала» и «кумир» взаимопротивопоставлены своим пространственным расположением, дистанция между ними подчеркнута предлогом «над»; «кумир» и «конь» – тоже не сливаются воедино: конь – бронзовый, всадник – медный. Это высвобождение каждой из трех составных частей монумента возвращает ее к собственной ее природе, а нас – к реальным жизненным отношениям, вследствие чего монумент как бы оживает, еще немного – и он способен к реальному движению во времени и пространстве.

Вместе с тем, описание памятника соотносится с изображением Петра в момент его высшего триумфа, во время Полтавской битвы:

Выходит Петр. Его глаза

Сияют. Лик его ужасен.

Движенья быстры.

Он прекрасен,

Он весь, как Божия гроза!

Идет. Ему коня подводят.

Ретив и смирен верный конь.

Почуя роковой огонь, Дрожит.

Глазами косо водит

И мчится в прахе боевом,

Гордясь могучим седоком.

(«Полтава»)

Здесь много общего: эпитет «ужасен», рифма «конь – огонь», в обеих поэмах седок – «могучий», «мощный» и т. д. Но, конечно же, общий тон повествования вполне противоположен: в приведенных строках Петр – «прекрасен», и эта рифма к слову «ужасен» не позволяет ужаснуться его лику, «Он весь, как Божия гроза!»

Тогда-то свыше вдохновенный

Раздался звучный глас Петра:

«За дело, с Богом!»…

И этим делом была борьба с иноземным нашествием.

Мы говорили уже, что и в «Полтаве» Петр не избавлен ни от самонадеянности, ни даже от политической близорукости, но во время боя он воистину прекрасен. И что замечательно – начисто лишен какого бы то ни было волюнтаризма: звучный глас его вдохновлен, свыше. Он, как и любой человек в момент творчества, устраняет в себе субъективно-личностное и случайное во имя единственно истинного. Во время Полтавского боя Петр – средоточие общего дела, и он не только разумен, но даже и милостив. Само явление Петра в «Полтаве» происходит на фоне занимающейся зари, символе радостного обновления жизни:

Горит восток зарею новой…

В «Медном всаднике» все обстоит иначе. Спасительная рифма «прекрасен» отсутствует, и остается ничем не скрашенный ужас, в котором решительно ничего нет ни от «Божией грозы», ни вообще от боговдохновенности. И в довершение всего появляется «тот, кого» узнал Евгений, – на фоне окрестной мглы:

Ужасен он в окрестной мгле! Какая дума на челе! Какая сила в нем сокрыта! А в сем коне какой огонь! Куда ты скачешь, гордый конь, И где опустишь ты копыта?

В «Полтаве» ни Петр, ни его конь недоумения не вызывали, все было и понятно и близко: «За дело, с Богом!» Здесь же – тайна: и «дума», и «сила», и «огонь», – все заставляет содрогнуться вопросом о смысле увиденного: «куда?» и… зачем?

О мощный властелин судьбы! Не так ли ты над самой бездной На высоте, уздой железной Россию поднял на дыбы?

Весьма любопытен комментарий П. А. Вяземского к последней из приведенных строк: «Мое выражение, сказанное Мицкевичу и Пушкину, когда мы проходили мимо памятника. Я сказал, что этот памятник символический. Петр скорее поднял Россию на дыбы, чем погнал ее вперед»39. Сам Пушкин эту строку поэмы сопроводил ссылкой на Мицкевича: «Смотри описание памятника в Мицкевиче. Оно заимствовано из Рубана – как замечает сам Мицкевич». Однако той мысли, что на дыбы поднят не просто конь, но и вся Россия, в «Памятнике Петру Великому» Мицкевича нет, тем более нет ее в и в «Надписи к камню, назначенному для подножия статуи Петра Великого», принадлежащей перу русского поэта XVIII века В.Г. Рубана^40. Если и нужно связывать эту мысль с чьим-либо именем, то это, конечно, П. А. Вяземский. Но почему тогда Пушкин отсылает нас к Мицкевичу?

Мы уже говорили, что Примечания поэта к «Медному всаднику» ни в малейшей степени не носят формального характера, но служат цели раскрытия смысла поэмы. Это вторая и последняя ссылка на III часть «Дзядов» Мицкевича, причем на то стихотворение, в котором польский поэт слово передает самому Пушкину. Так что здесь фактически Пушкин ссылается на собственные слова о памятнике Петру I – в поэтическом пересказе польского поэта. То, что эта ссылка Пушкиным сделана и то, что мысли, высказанные в стихотворении А. Мицкевича, в этой ссылке никак полемически не оговорены, может свидетельствовать лишь об одном: комментируемые стихи «Медного всадника» – согласно воле их автора – следует рассматривать в общем контексте с «Памятником Петру Великому».

Что же касается переадресовки к Рубану, то здесь мы видим еще одно свидетельство признания Пушкиным своей причастности к мыслям, высказанным в польском стихотворении. Дело в том, что сам Мицкевич не ссылался на Рубана, имя которого забыл, и потому ссылался на «одного русского поэта», причем исключительно в связи со стихом «I ту ппеззе райа па \увпак рггей сагаига», т. е. «(Глыба гранита) падает в городе навзничь перед царицей»41. Имя Рубана восстановил Пушкин и он же представил дело так, будто не одна только строка, но вообще описание памятника – «заимствовано из Рубана – как замечает сам Мицкевич». И вышло, что Мицкевич беседовал не с Пушкиным, «поэтом русского народа, // Прославленным на всем севере своими песнями», а… с В. Г. Рубаном, который умер в 1795 году! Или так: поэт-собеседник Мицкевича не Рубан, но описание памятника – от Рубана… Ни то, ни другое истине, конечно, не соответствует, и это мог легко установить любой читатель, сверив стихи Мицкевича и Рубана. Однако вероятнее всего Пушкин надеялся на то, что высочайшему цензору недосуг будет заниматься всякого рода сверками и сопоставлениями, и он вообще не обратит внимания на эту сноску, принявшую библиографически благопристойный вид, что, собственно, и произошло: карандаш императора сносок не вычеркнул.

Словом, вспомнив Рубана, Пушкин отводил от себя подозрения цензора в собственной причастности к художественной концепции стихотворения Мицкевича и одновременно привлекал к нему внимание своего читателя («Смотри описание памятника в Мицкевиче»), намекая на внутреннее родство обоих произведений.

Вот описание памятника у Мицкевича (в подстрочном переводе Н. К. Гузия):

Уж пьедестал готов; летит медный царь,

Царь-кнутодержец в тоге римлянина;

Конь вскакивает на стену гранита,

Останавливается на самом краю и поднимается на дыбы^42

Связь «Медного всадника» с этими стихами более, чем очевидна. Вот только вместо «царя-кнутодержца» в пушкинском тексте появляется «железная узда»… И далее (в переводе В. Левика):

Царь Петр коня не укротил уздой,

Во весь опор летит скакун литой,

Топча людей, куда-то буйно рвется,

Сметает все, не зная, где предел.

Одним прыжком на край скалы взлетел,

Вот-вот он рухнет вниз и разобьется.

Но век прошел – стоит он, как стоял.

Так водопад из недр гранитных скал

Исторгнется и, скованный морозом,

Висит над бездной, обратившись в лед.

Но если солнце вольности блеснет

И с запада весна придет к России —

Что станет с водопадом тирании?43

Вот к какому описанию памятника отсылал Пушкин своего читателя! Повторяем, в стихотворении Мицкевича все эти мысли принадлежат Пушкину, и сейчас он ни в коей мере от них не отрекся: разве в «Медном всаднике» «скакун литой» не «топчет людей», это ли не ситуация, предвосходящая погоню конной статуи Петра за юродивым Евгением?

Общая трактовка «Медного всадника» как апологетики русской монархической государственности, пустившая, к сожалению, весьма крепкие корни, привела ее сторонников к прочной мысли о творческой «полемике» Пушкина с Мицкевичем, так что «Медный всадник» оказывался чуть ли ни отрицанием III части «Дзядов». Как видим, факты этого противостояния не подтверждают. Напротив, обнаруживается глубокое творческое взаимодействие обоих поэтов и их единодушное неприятие тиранической сущности русского царизма. Но в отличие от Мицкевича, Пушкин не ограничивается простым отрицанием или осмеянием тирании. Глубокая национальная и очень лично переживаемая поэтом трагедия жестокой расправы над декабристами и вообще царствования Николая I, глубокая личная, прямо связанная с социальным положением дел в России и унижающая человеческое достоинство трагедия подвластности Пушкина – даже в его личной жизни – и царю, и шефу жандармов, и светским козням, и собственному бессилию изменить положение вещей, – весь неукоснительно сгущающийся ужас петербургского существования обусловил возникновение социально-философской концепции «Медного всадника», согласно которой сам принцип самовластья ставится вне естественного закона жизни.

Если следует, как считает целый ряд исследователей поэмы, видеть в «Медном всаднике» нечто, связанное с восстанием декабристов, то это не столько бунт Евгения, сколько позиция самого автор. В «Медном всаднике» звезда, свет и гордость русского самодержавия – Петр Великий – «уздой железной // Россию поднял на дыбы», но вперед ее не погнал (П. А. Вяземский): ведь в трм, что «Под морем город основался», как мы видели, для Пушкина никакого прогресса нет, только несчастье, ставшее темой всей поэмы. Да и вообще, самодержавный волюнтаризм, будучи явлением противоестественным, не способен обусловить нормальное социальное развитие страны. Тирания добра не творит. Единственно, в чем властен омонументившийся Петр – это гонения и преследования человеческой независимости. Вздыбившийся конь поскакал вовсе не по пути исторического прогресса, он поскакал по ночному Петербургу, чтобы устрашить, догнать и уничтожить юродивого, который осмелился выйти из повиновения. Великий преобразователь России обернулся венценосным жандармом.

Следующий отрывок поэмы (строки 170–201); «Кругом подножия кумира…» и т. д.) и посвящен описанию этого преследования. Уровень его звучности весьма невысок (4,92) (см. график мелодии поэмы), ибо никакой эмоциональной открытости преследование, разумеется, вызвать не может. Наоборот, когда Евгений «взоры дикие навел // На лик державца полумира», – «Стеснилась грудь его»; и даже слова бунта он произносит, «зубы стиснув», «пальцы сжав», и произносит их – шепотом. Он буквально выдавливает из себя свой протест:

«Добро, строитель чудотворный! —

<…>

Ужо тебе!..» <…>

Это знаменитое «Ужо тебе»..» (5,57) очень звучно, но ведь оно не вынесено в отдельную строку, а целый стих «Ужо тебе!.. И вдруг стремглав» (4,87) дает невысокое звучание.

Так внутренне выстраданный протест подавлен страхом. Но в поэме страх этот не унижает Евгения, от которого мы и не ждем подвигов Георгия Победоносца, страх этот унижает Петра, и унижает как раз той ролью деспота и жандарма, которую он на себя принял. Страшная отвратительная, противоестественная картина:

… Показалось

Ему, что грозного царя,

Мгновенно гневом возгоря,

Лицо тихонько обращалось…

И он по площади пустой

Бежит и слышит за собой —

Как будто грома громыханье —

Тяжело-звонкое скаканье

По потрясенной мостовой.

И, озарен луною бледной,

Простерши руку в вышине,

За ним несется Всадник Медный

На звонко-скачущем коне…

Сколько здесь у Пушкина чувства собственной затравленности и бессилия перед волей его венценосного «друга»! Все эти строки весьма далеки от какой бы то ни было полнозвучности. Примечательна полифония образности и мелодии стиха: в семантике слов – все гремит и звучит, в звучании слов все приглушено, все вписывается в тишину безлюдного (неизменно безлюдного!) Петербурга, и одновременно приглушенность, сдавленность эта вполне соответствует душевному состоянию пушкинского героя. Казалось бы, строка «Как будто грома грохотанье» должна быть звучной, но нет: несмотря на всю ее аллитерированность, именно обилие согласных низводит звучность стиха до 4,74 единиц; «Тяжело-звонкое скаканье» составило 4,77 единиц звучности; «По потрясенной мостовой» – 4,53, а «На звонко скачущем коне» – 4,85 единиц. Показательна «элегическая» концовка всего отрывка, в последних стихах которого происходит последовательное падение уровня звучности:

И во всю ночь безумец бедный, (5,00)

Куда стопы ни обращал, (4,84)

За ним повсюду Всадник Медный (4,68)

С тяжелым топотом скакал. (4,53)

Главное в отрывке – не бунт Евгения, как это традиционно считается в литературе о «Медном всаднике», а именно преследование героя конной статуей императора Петра. Взгляд же о бунте Евгения как смысловом центре не только отрывка, не только Части второй, но даже и всего произведения основывается на следующем рассуждении:

Петр – великий преобразователь России, строитель Петербурга, который покорил даже стихию. Евгений – «маленький человек», благополучия которого в своих грандиозных планах Петр не учел. Вследствие этого противоречия Евгений восстал против Петра и впоследствии погиб. Как бы ни относиться к этому конфликту, но бунт Евгения, его слова «Добро, строитель чудотворный! – <…> Ужо тебе!..» являются композиционным центром поэмы, ключом к пониманию и образа Евгения и образа Петра.

Но ведь дело не в произнесении Евгением нескольких невнятных слов перед памятником русскому царю. Дело и не в том, что за этими словами стоит решимость сознательного противодействия императорской воле: ее у Евгения не было. Словом дело не столько в открытом столкновении Евгения с Петром I, сколько в том, чем это столкновение предопределено и обусловлено, дело в самой антиномии «Евгений – Петр». Но антиномия эта возникла не во время «бунта», а значительно раньше: в момент нашего первого знакомства с героем поэмы. С тех пор и по сейчас роль Евгения в «Медном всаднике» – быть человеком как таковым; и эта роль многогранна: он и обыкновенный – «как все» – петербуржец (это, так сказать, реалистическая мотивация образа), кроме того, пережив катарсис в тревоге о любимой он раскрывает себя как Человек (здесь – мифологическая мотивация образа) – и наконец, Евгений – юродивый, то есть – в соответствии с пушкинской концепцией безумия – человек, близкий природе и свободный от социального насилия (здесь – национально-историческая мотивация образа). И во всех своих трех проявлениях он неизбежно противостоит Петру, противостоит – своей человеческой сущностью. Предназначение Евгения не в ело вах, обращенных к памятнику, а во всем существе его, в том, что он именно такой, как есть – Человек – и другим, скажем, некоей безличной функцией в петровских волеизъявлениях, быть не мо жет.

На юродстве Евгения следует остановиться особо. Мы уже говорили о теме сумасшествия в пушкинском творчестве и о сумасшествии героя поэмы. Добавим еще один и, как нам представляется, немаловажный штрих. Согласно давней традиции, юродивый считался блаженным, божьим человеком и мог сказать все, что он думает, – в любой ситуации: «что с него взять?», «да к тому же и Богом призван…». У Пушкина царь Борис на страшные слова блаженного «Николку маленькие дети обижают… Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича» ответил, обращаясь к боярам: «Оставьте его. Молись за меня, бедный Николка». А юродивый ему вслед: «Нет, нет! нельзя молиться за царя Ирода – Богородица не велит». Так правда в «Борисе Годунове» говорится устами нищего безумца, а из под его железного колпака… «торчат уши» самого автора (как выразился об этом Пушкин в письме Вяземскому). Так вот, «царь Ирод», мучимый тяжестью совершенного, не тронул Николку, Петр же не за слово даже, за одну лишь интонацию протеста – готов самолично раздавить Евгения. Но правда остается правдой, и ни царь Борис, ни царь Петр не могут стать выше исторической и природной объективности. Словом, как говорит Пушкин, «истина сильнее царя»44.

Смысл «бунта» Евгения не в том, чтобы стать кульминацией поэмы: он для этого слишком слаб и невнятен, да и окончился немедленным бегством героя. Рассуждения же, будто своим «Ужо тебе!..» Евгений возвысился до Петра критики не выдерживают: если бы он изначально был ниже, то сам по себе гнев не способен был бы сделать его равновеликим российскому самодержцу. Смысл слов Евгения, обращенных к монументу, состоит в том, чтобы связать героя поэмы с темой юродства, а Медному Всаднику дать повод проявить всю широту своего императорского волеизъявления, чем он и воспользовался. Уродство погони мертвой статуи за живым человеком очевидно: здесь символ самой сущности самодержавного волюнтаризма, противоречащего всем законам живой жизни.

И вот после этой погони Евгений как-то раздвоился, внешняя сторона его существа переживала все тот же страх «пред горделивым истуканом», а мука его сердца оставалась неизменной. Отрывок, об этом повествующий (строки 202–210; «И с той поры, когда случалось…» и т. д.), по своей звучности (4,93) практически не отличается от предыдущего (4,92): униженность человека не предполагает для своего описания стихов особенно звучных. Кроме того, с точки зрения музыкальной композиции поэмы, требовалось ощущение контраста в уровне звучности этого и заключительного отрывков «Медного всадника».

Последний отрывок (строки 211–228; «Остров малый…» и т. д.) обладает высокой звучностью (5,07), совпадающей со звучностью отрывка из Части первой, в котором шла речь о переживаемом Евгением катарсисе («Тогда на площади Петровой…» и т. д.). По уровню своей звучности сопоставим он и с самым первым отрывком из Вступления («На берегу пустынных волн…» и т. д.): см. наш график.

Лишь последние строки Вступления («Была ужасная пора…» и т. д.) выше его по звучности (5,15). Вспомним, однако, что эти последние строки – сгусток эмоции, прорвавшейся из-под одической интонации Вступления. Развитие этой, столь эмоционально заявленной темы – вообще во всем последующем тексте поэмы.

Таким образом, не считая конца Вступления, последний отрывок Части второй обладает самым высоким звучанием, равным звучанию отрывка, в котором Евгений, отринув житейские заботы, весь превратился в бесконечную по глубине и силе любовь. И разве не проявление этой же любви тот факт, что он нашел на «пустынном острове» «домишко ветхий» и успокоился именно у его порога? Тематическая связь обоих отрывков несомненна.

Не менее важно и сопоставление последнего и первого отрывков поэмы, перекликающихся между собой музыкально (5,02-5,07) и не в меньшей степени тематически: в первых строках – непорабощенная природа и «он», замышляющий ее воинственное порабощение, в последних – непорабощенная природа и Евгений. Налицо явная тенденция к кольцевой композиции «Медного всадника». В чем же ее смысл?

В итоговом противопоставлении Петра I и Евгения. В начале поэмы «он» антиэтичен окружающей его природе, в конце поэмы Евгений, напротив, сливается с природой. А поскольку природа для Пушкина, как мы уже неоднократно отмечали, есть воплощение естественного и непреложного объективного закона бытия, то Евгений, находясь в сфере безраздельного действия этого Закона, ни Петром, ни его «делом» побежден быть не может.

Это рассуждение не парадокс и не на абстрактной и рассудочной дедукции оно основывается. В самом деле, обратим внимание на эволюцию Петра I и эволюцию Евгения в поэме.

Петр (то есть абсолютистская власть) в начале – всесильный и воинственный борец против природы. Строительство города – это ни что иное как вызов «воинственной стихии». Но природа не покорилась: «С божией стихией // Царям не совладеть», – вынужден констатировать и венценосный наследник Петра. Сам император, обратившись в Медного Всадника, достигает вершины уродливой противоестественности, проявляющей, впрочем, его сущность, когда гонится за Евгением на своем «звонко-скачущем коне». Противоестественное волюнтаристское решение Петра строить «под морем» город пришло к своему логическому завершению: апофеозу противоестественности и злого деспотизма.

Евгений (то есть человек как таковой) в начале – живет и мыслит согласно своей человеческой природе, характер его мечты о Параше оправдан его ответственностью и общепонятностью: люди живут, женятся, рожают детей, и в этом самый простой и природно обусловленный смысл жизни, или, как говорил Пушкин, «жизнь для жизни нам дана». Но случилась беда: наводнение. Попав в экстремальную ситуацию, Евгений превратился в одну любовь и тревогу за любимую. Пережив катарсис и узнав о гибели Параши, он не может вернуться в свое прежнее житейское состояние. Теперь он – в прямой связи с сущностью происходящего. Юродство Евгения связывает его также с исторической традицией, обусловившей возможность открытого протеста против самого императора. Но Петр – даже не царь Борис, жестокость его безмерна, и Евгений внешне вынужден подчиниться силе противоестественного начала. Однако внутренне – в силу своей природы – он не смиряется. Разрешение этого противоречия происходит уже «в ином измерении»: найдя дом Параши, который играет в поэме роль символа семейного очага, Евгений умирает.

Он умирает, выполнив свое человеческое предназначение, восстановив попранную противоестественною силою гармонию. И эта смерть, при неизбежно присущем ей трагизме, есть торжество высшей и объективной правды, как это было и в смерти Ромео и Джульетты, как это случится и в смерти вагнеровских Тристана и Изольды или Зигфрида, как это вообще случалось во многих мифах и как это должно было случиться – в чем наша непреходящая боль – в жизни самого Пушкина. Блок об этом сказал замечательно точно: «И Пушкина тоже убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха»45.

Вот этот вакуум петербургской жизни, присущий столице Российской Империи «дух неволи, стройный вид» есть прямой результат «петрова дела», которое – согласно официальному мифу – следовало прославлять и которому следовало радостно умиляться, прохаживаясь по гранитным набережным Невы или у дома со сторожевыми львами на «площади Петровой», той самой Сенатской площади, где в 1825 году произошло первое открытое выступление против русского абсолютизма. «Медный всадник», поэма для Пушкина глубоко личная, не дает никакого основания думать о переоценке поэтом его отношения к декабристскому движению. Великий художник всегда противостоял волюнтаристскому формализму русской монархической государственности.

Вернемся, однако, к последним строкам «Медного всадника». Оказывается, что анализ мелодии стиха только выявляет, делает зрительно наглядным то ощущение, которое существует независимо от этого анализа у внимательного и вдумчивого читателя. Приведем только два примера.

Д. А. Гранин так писал по поводу финала поэмы: «Что же, бунт смирением, Евгений побежден, несмотря на безумие, он по-прежнему тварь дрожащая? Может и так. Но однажды он не был тварью. Пусть однажды, но он был человеком, выше и больше всадника. Человеком, который заставил сойти эту Медную статую»46. Как видим, казалось бы безусловное с точки зрения внешней семантики текста смирение пушкинского героя у Гранина вызывает некоторое недоумение и даже растерянность. Все эти «то же», «может, и так», «пусть однажды» – лишь уступка лексической семантике: кажется очевидным, что смирение невозможно, но внешняя логика слов такова, что для доказательства этой очевидности приходится ссылаться лишь на единственное основание – на бунт Евгения. Между тем, и смыслообразующее звучание стиха, и ясно различимый подтекст поэмы всякое недоумение снимают: Евгений не побежден.

Очень близка к описанной трактовке финала «Медного всадника» позиция А. М. Туркова: «Так что же такое смерть Евгения на пороге, видимо, того самого «ветхого домика», который был прибежищем всех мыслей и надежд бедняги? Жалкий бесславный конец – или символ высочайшей верности и неизбывного человеческого горя?»47. Ответ здесь, конечно, один: смерть не есть бесславный конец, а есть «символ высочайшей верности», то есть любви. Впрочем, для доказательства этого бесспорного положения А. М. Туркову приходится обращаться к довольно мирскому контексту творчества Пушкина, так как все та же внешняя сторона текста «Медного всадника» не дает возможности ограничиться только этой поэмой. Но важно, что сам вывод о «высочайшей верности» у читателя возникает не в результате анализа всего творчества поэта, а возникает он в результате живого восприятия именно этой поэмы и только этой поэмы; контекст творчества здесь необходим только для доказательства очевидности. Так вот, то, что обусловливает высказанное А. М. Турковым в высшей степени верное восприятие произведения и что заключено в самом «Медном всаднике», – не внешняя семантика текста, а вся его организация, в том числе и мелодическая, ибо в подлинной поэзии нет ничего формально-бессмысленного, в ней все дышит смыслом, вплоть до знаков препинания.

Мы имели случай в этом убедиться, последовательно комментируя последнюю поэму А. С. Пушкина. Разумеется, этот наш комментарий не исчерпывает всей глубины «Медного всадника». Нам важно было лишь обозначить ее главный смысловой стержень. И в этом большую помощь оказал график мелодии стиха, к которому мы постоянно обращались и который, как видим, выявляет объективные тенденции смыслового развития в поэзии. Подведем все же некоторые итоги.

Итак, Вступление противостоит двум последующим частям «Медного всадника» и в композиционном и в мелодическом отношениях. Смысл этого противопоставления в том, что Пушкин со-противопо-ставляет два мифа о Петербурге, официальный и народный. Одическая интонация Вступления как раз и демонстрирует миф официальный. Отсюда – бьющая в глаза парадность Петербурга. Часть первая и Часть вторая, напротив, связаны с народным мифом о Петербурге, вскрывают его неестественность и бесчеловечность.

Однако это противопоставление существует в рамках единого и внутренне цельного произведения. Во всей поэме – единая и четкая авторская позиция. Во Вступлении она проявилась в той самой «критической интонации», о которой говорили Ю. Б. Борев и другие исследователи. Правда, в контексте нашей работы вернее говорить о «критической мелодии», имея в виду самый низкий уровень звучности стиха во Вступлении по отношению к двум последующим частям «Медного всадника». Интонация, напротив, здесь что ни на есть одическая, торжественная.

В следующих частях поэмы открывается новая двуплановость: народный миф о Петербурге, «петербургская повесть», а в подтексте – вообще отношение Пушкина к тоталитарной власти. Становится явным, что поэма эта очень личностна. Ее автор – не бесстрастный историк, а поэт, глубоко страдающий от бесконечного произвола российской государственной машины. Ее неестественность, бездушие и сила (Медный Всадник) столь значительны, что всякая, даже малейшая попытка протеста (чем и был, по сущности, «бунт» Евгения) безжалостно и немедленно уничтожается. Кажется, грубая сила имеет все основания утверждать свою незыблемость.

Но есть еще Природа. Пушкин не изолирует социальные отношения от жизни природы и социальные проблемы от проблем всеобщего бытия. Естественность человеческой жизни поэтому лишь кажется легко одолимой, на самом деле она – как и сама стихия – безусловна, и всякая борьба против нее есть зло, вызывающее в жизни людей трагедию, но никогда не достигающее своей полной победы.

Такова позиция Пушкина. Позиция, в которой выражается естественный протест великого поэта России против любых форм духовного угнетения человека.

§ 2. «Двенадцать» А. А. Блока: музыка стиха, истоки и природа жанра

Музыкальна поэзия любого народа и любой эпохи, поскольку в стихе’ само слово есть определенное смыслообразующее звучание. Мы убедились на примере анализа лирических стихотворений и на примере анализа «Медного всадника», что мелодическая основа поэзии тесно связана с развитием художественной мысли, что сама эта художественная мысль проясняется при осознанном отношении к мелодии стиха. Есть однако в развитии культуры эпохи, когда музыкальность поэзии приобретает самодовлеющее значение. Такова эпоха романтизма, во всем многообразии его ответвлений. В русской культуре это самодовлеющее значение музыкальность стиха обрела в поэзии «рубежа веков» и, пожалуй, в наибольшей степени в поэзии Александра Блока. Б. В. Асафьев прекрасно сказал: «Я не знаю высшего музыкального наслаждения вне самой музыки, чем слушание стихов Блока»48.

У нас уже был случай убедиться в строгой музыкальной организованности блоковской «Песни Гаэтана». Вместе с тем в эволюции творчества поэта композиционное и смысловое значение музыки стиха достигает своего апогея в «Двенадцати». Уникальность этого произведения определяется именно его насыщенностью музыкой как самодовлеющим смыслообразующим началом. «Двенадцать» уже и не поэма в общепринятом понимании этого жанра, даже если принять ее наиболее общую трактовку как «большого стихотворения»: здесь двенадцать «стихотворений».

Блок, кстати, называл двенадцать частей поэмы не «главами», а именно «стихотворениями». Основываясь и на этом факте, и на «неявности характера эволюции коллективного образа двенадцати», Л. К. Долгополов приходит к выводу, что «Двенадцать» «напоминает по конструкции скорее лирический цикл, нежели описательную поэму». Лирический цикл сближается с понятием лирической поэмы, так что становится очевидным, что «и «Стихи о Прекрасной Даме», и «Снежная маска», и «Кармен» – лирические поэмы со всеми особенностями этого нового жанра». Но явно, что «Двенадцать» – не просто стихотворный цикл. «Объективно, – заключает ученый, – «Двенадцать» находится между поэмой лирической и поэмой эпической, скажем, как «Коробейники» или «Мороз, Красный нос» Некрасова, как «Поэма без героя» Анны Ахматовой»49.

Что и говорить, и лирическое, и эпическое, и – на чем строит свою концепцию жанровой природы «Двенадцати» М.Ф. Пьяных^50– трагическое начало здесь налицо. Вполне можно обнаружить и типологическую, и генетическую связь с «Коробейниками» и «Поэмой без героя». И все же, «Двенадцать» – вещь уникальная. Дело в том, что – на этом справедливо настаивает Л. К. Долгополов – «Блок не описывает и не повествует», но, с другой стороны, – как нам представляется – он и не «лепит» свою поэму»: уж слишком далеко отстоит «Двенадцать» как целое от пластической созерцательности. В другом месте Л. К. Долгополов хорошо говорит о заключенном в «Двенадцати» процессе, движении, «формировании», объективно сближая этим блоковский шедевр с принципами собственно музыкального развития. «Полифоническое строение «Двенадцати», – пишет ученый, – есть тот признак, который принципиально отличает эту поэму от всего, что было написано Блоком до января 1918 г. Произошел слом стилистической манеры Блока, в результате «чего возник совершенно новый вид большого стихотворного произведения, имеющего, безусловно, аналогии с циклом стихотворений, но и резко отличающегося от него (прежде всего, наличием нелирического сюжета и развитием действия»)51.

Итак, речь идет о «совершенно новом виде стихотворного произведения», и с нашей точки зрения это положение бесспорно. Но в таком случае, почему же это – поэма? Правда, говорят о поэме нового типа или нового вида. В самое последнее время эту мысль высказывал Е. Г. Эткинд, выступая с докладом о «Реквиеме» Ахматовой на конференции, посвященной 100-летию поэта. Однако и в этом случае мы признаем родовую (то есть более существенную) общность произведения с поэмой и лишь видовое отличие от ее традиционных форм. Между тем, если нет в «Двенадцати» ни описания, ни повествования, ни единого для всего произведения сюжета, ни единого героя, ни даже единого «большого стихотворения», то есть нет основных жанровых признаков поэмы, то, следовательно, у нас нет ни возможности, ни необходимости считать это произведение поэмой. «Двенадцать» традиционно называется поэмой лишь по логике «от противного»: а что же это такое, если не поэма, тем более, что объем текста сходен с объемом текста, свойственного поэме? Излишне доказывать недостаточность подобной аргументации.

Впрочем, здесь недостаточность аргументации не только негативна: в ней воплотилась вполне естественная растерянность – свойственная, кстати сказать, и самому автору – перед определением подлинно нового явления в литературе, она есть свидетельство этой новизны. Л. К. Долгополов совершенно прав, когда подчеркивает, что Блок не считал «Двенадцать» поэмой, а двенадцать частей произведения главами. И здесь мы сталкиваемся с настоятельной необходимостью определения жанра: если не поэма и не лирический цикл отдельных стихотворений, так что же?

Понятно, что ответить на этот вопрос можно лишь при условии выявления главного принципа организации поэтического текста «Двенадцати». Сразу же скажем, что по нашему мнению главным объединяющим началом, которое не дает всему произведению распасться на отдельные двенадцать стихотворений, на отдельные, не связанные между собой образы, ритмы, размеры, то есть весь тот калейдоскоп разнородного, «стихийного» материала, которым наполнены «Двенадцать», является музыка блоковского стиха^52.

Любопытно, что со времени появления в печати и по сей день в обширной критической литературе, посвященной «Двенадцати», обязательно возникают не собственно литературоведческие, а скорее музыковедческие обороты. Еще в двадцатые годы В. М. Жирмунский говорил о «грандиозном неразрешенном диссонансе» как главенствующем художественном принципе» «Двенадцати»58. О противоборстве стихийности и «маршевого ритма» как главном композиционном стержне произведения говорил автор первой монографии о «Двенадцати» В.Н. Орлов^54. И Л. К. Долгополов в приведенных нами словах говорит о «полифоническом» строении «Двенадцати» как самом характерном признаке новизны произведения.

Видно, без музыковедческих терминов не обойтись. Правда, в литературоведении они четкого определения не получили и часто воспринимаются как метафора. Напомним, что в нашем словоупотреблении «музыка» есть организованное смыслообразующее звучание. «Музыка стиха», следовательно, – это смыслообразующее звучание поэтической строки, строфы, целого произведения. И поскольку у нас речь пойдет о самодовлеющей музыкальности «Двенадцати», мы специально подчеркиваем не метафорический, а именно терминологический характер слова «музыка». В какой же связи этот наш термин находится с блоковским пониманием «музыки» и в какой связи блоковское понимание «музыки» находится с реальным музыкальным звучанием его стиха?

Здесь нам придется на время отвлечься от «Двенадцати», чтобы очертить рост композиционно-смысловой роли музыки в эволюции творчества Александра Блока. Для большей наглядности мы остановимся на драматических произведениях поэта, тем более, что в литературе «Двенадцать» прямо связывается с драматургией. М. Ф. Пьяных называет «Двенадцать» «поэмой-трагедией» и сравнивает с «романами-трагедиями» Достоевского^55; Л. К. Долгополов также видит связь полифонии «Двенадцати» с полифонией (то есть описанной Бахтиным драматургической основой) романов Достоевского^56. Говоря о роли музыки в блоковской драматургии, прежде всего следует подчеркнуть ее романтическую основу и ее связь с апогеем немецкого романтизма – творчеством Рихарда Вагнера.

Не будет преувеличением сказать, что для Блока (как в свое время и для Бодлера^57) встреча с Вагнером явилась встречей с музыкой. «Еще в предыдущем 1909 году, – свидетельствует тетка и биограф поэта М. А. Бекетова, – прослушав генеральную репетицию «Тристана и Изольды», поэт писал матери: «Музыка – вещь самая влиятельная… Ее влияние не проходит даром»58. Для Блока «упругие ритмы, музыкальные потягивания и волевые напоры» вагнеровского творчества^59 далеко выходят за пределы музыковедения: в них выражается неистребимая и решительно противостоящая всему миру индивидуалистической цивилизации – культура, которая, в свою очередь, получает вполне музыкальную характеристику: «Она – есть ритм»60. Со всем этим связан факт непосредственного влияния Вагнера на Александра Блока. Наиболее явно оно коснулось блоковской драматургии.

Пронзительный, шутовской и трагический «Балаганчик», напоминающий вовсе не вагнеровскую, а скорее предвосхищающую Брехта драматургию, где образ Автора привносит столь важное для немецкого драматурга и режиссера «разрушение иллюзии», «Балаганчик», отразившийся в творчестве Мейерхольда, Стравинского и Прокофьева, тем не менее по-своему связан и с творчеством Рихарда Вагнера. Дело не только в том, что «грустный Пьеро сидит среди сцены на той скамье, где обычно целуются Венера и Тангейзер»61, и не только в том, что говорящий «звонким детским голосом» Пьеро мимолетно назван «простецом», совсем как Парсифаль в русских переводах вагнеровской мистерии^62. Все это указывает лишь на тот факт, что Вагнер и его искусство существовало в сознании автора «Балаганчика», хотя по-детски простой и доверчивый Пьеро весьма мало напоминает победу Парсифаля над Клингзором. Важнее другое: вся камерная музыкальность, сопутствующая развитию блоковской пьесы («тихие звуки танца», «тихий танец масок и паяцев» и пр.), вся эта атмосфера двойственности, сладострастности и псевдоглубины – решительно преобразуется в последнем монологе и последнем действии Пьеро:

«И вот, стою я, бледен лицом,

Но вам надо мной смеяться грешно.

Что делать! Она упала ничком…

Мне очень грустно. А вам смешно?

Пьеро задумчиво вынул из кармана дудочку и заиграл песню о своем бледном лице, о тяжелой жизни и о невесте своей Коломбине.

Это не напускная сентиментальность, а чистота и простосердечие, детскость, что особенно видно при сопоставлении речи Пьеро с последним шаблонно-высокопарным монологом Арлекино («О, как хотелось юной грудью // Широко вздохнуть и выйти в мир! // Совершить в пустом безлюдьи // Мой веселый весенний пир! // Здесь никто понять не смеет, // Что весна плывет в вышине!» и т. д.), после чего он и полетел «вверх ногами в пустоту». Песня Пьеро о прозаической «тяжелой жизни» правдива, как правдива и сама эта «тяжелая жизнь». И если верно, как утверждал Вагнер, что «поэзия в соприкосновении с музыкой произвольно рождает мелодию»63, то и мелодия песни Пьеро противостоит своей простотой и подлинностью камерно-сладострастным напевам, которые сопровождали танцы масок. Этот композиционный ход повторится и в «Песне Судьбы», где уже ясно прозвучит «победно-грустный напев» народной «Коробушки», и петь ее будет прохожий Коробейник. (Вагнер: «…Искусство народа создает вне всяких научных законов и в силу непогрешимости инстинкта свои простые песенки (Lieder), в которых чувство естественно и одновременно передается при помощи поэзии и музыки, и стих сам собою развертывается в мелодию»64).

Мелодия, приводящая в гармонию всю внешнюю и суетную раздробленность или даже двойственность жизни, если жизнь проявляется в статике момента (мига), какой она и предстала в «Балаганчике», мелодия как композиционное решение драмы и как символ непреходящего (вечности), прямо связывает драматургию Блока с искусством Рихарда Вагнера. И в переходной «Песне Судьбы», и в высшем достижении блоковского театра, пьесе «Роза и Крест», станет явным лейтмотивный принцип организации материала, что также восходит к вагнеровской «оперной реформе».

Как известно, на сцене «Балаганчик» сопровождался музыкой. Свидетели мейерхольдовской постановки отмечали, что музыка к драме, написанная М. А. Кузминым, была «обаятельная, вводящая в очарованный круг»65. Это в самом деле талантливая и изящная музыка. Но в ней отразился только поверхностный план пьесы, она как-то все сгладила, увела зрителя от трагичности подтекста. «Флейта Пьеро» наигрывает в финале «Балаганчика» присутствовавший еще во «Вступлении» мотив, красивый, но выдержанный в ключе «Вальса масок» и других номеров^66. Так что музыка Кузмина, да и вся блестящая постановка В. Э. Мейерхольда во многом содействовала тому, что Блок в письме к А. Белому мог отозваться о «Балаганчике» как о «ничтожной декадентской пьеске не без изящества»67. Между тем вдумчивое прочтение текста приводит к иным выводам, мимо которых в пылу своей литературной полемики прошел А. Белый^68. Скорее всего, категорический отказ Блока ставить у Мейерхольда «Песню Судьбы» вызван именно блестящей постановкой «Балаганчика», а конкретное указание на подлинную народность песни Коробейника в драме 1908 года вызвано талантливой и изящной музыкой М. А. Кузмина.

Противоречащий постановке пьесы принцип музыкального развития, намеченный в тексте «Балаганчика», был в полную меру развит в «Песне Судьбы», где мы сталкиваемся не только с символикой слова, но и с символикой цвета и звука. Фаина, олицетворение и высшее средоточение динамического начала мира (в противоположность жизненной непорочности дома Германа, куда не ведут никакие пути), тем не менее двойственна, что необходимо подчеркивается символикой цвета: «Ее волосы закрыты черным платком <…>. На ней праздничное русское платье». Но более всего двойственная природа Фаины проявляется в разрыве слов и мелодии ее песни, то есть Песни Судьбы: «Человек в очках»: Она принесла нам часть народной души. <… > Вы не слушайте слов ее песни, вы слушайте только голос: он поет о нашей усталости и о новых людях, которые сменят нас. Это – вольная русская песня, господа. Сама даль, зовущая, незнакомая нам. Это синие туманы, красные зори, бескрайние степи. И что – слова ее песни? Может быть она поет другие слова, ведь это только мы слышим…». За словами песни Фаины, вернее, за внешним их смыслом, – мир «народной души», которому принадлежит будущее, он неистребим, вечен. Но вот разрыв «сущности и явления» в песне и во всем облике героини – это безусловная констатация кризиса нравственного самосознания человека. Фаина – при всей значительности ее образа – все же только этап на пути «вочеловеченья» Германа. Подлинно гармонизирующее начало привносится в пьесу только народной песней Коробейника.

Впрочем, в «Песне Судьбы» значимы не только песня Фаины или песня Коробейника. Не менее важен и не менее символичен весь музыкальный фон произведения. В отличие от двух первых картин, в центре которых – дом Германа и которые, при всей своей насыщенности символикой цвета безмузыкальны, третья картина сразу начинается с «музыкальной гаммы» (восемь выкриков газетчиков). Так музыкант разыгрывается на гаммах. Здесь же становится понятным, что ветер, который еще слышался Герману в пору его жизни в Доме, единосущен музыке и движению: «Герман: Господи, как хорошо! Всюду – ветер! И всюду – такая музыка! Если бы я ослеп, я слышал бы только этот несмолкающий шум! Если бы оглох, – видел бы только непрерывное, пестрое движение!» В третьей же картине звучит и сама Песня Судьбы, которую Фаина поет «голосом важным, высоким и зовущим». Надо сказать, что вообще для Блока очень много значил в музыке голос. Не только в «Песне Судьбы», но и в цикле «Кармен» («Дивный голос твой, низкий и странный») он несет высшую правду о жизни. (Заметим, что для Вагнера именно человеческий голос, «без которого мы не знали бы ни фортепиано, ни литературной драмы»69, является связующим звеном слова и музыки как вида искусства). После «безмузыкальной» четвертой картины (уборная певицы) следует картина, чрезвычайно насыщенная музыкой (место за городом): «При поднятии занавеса некоторое время стоит тишина. Издали доносится пение раннего петуха. Проползает поезд. И опять тишина. Потом набегает ветер, клонит колючий бурьян, шуршит в крапиве и доносит звон колокольчика и конский топот». Фаина бросает с обрыва алую ленту навстречу ищущему ее Герману. «Тишина. Далекий рокот поезда. Луна бледнеет. Заря. Петухи начинают перекличку – все дальше и дальше. Утренник налетает, шелестя все смелей и вдохновенней. – И медленно возрастая и ширясь, поднимается первая торжественная волна мирового оркестра. Как будто за дирижерским пультом уже встал кто-то, сдерживая до времени страстное волнение мировых скрипок».

Вся эта симфоническая картина не просто иллюстрирует действие, она сливается с репликами героев, образуя единый словесно-музыкальный напор: «Фаина идет. Движения ее неверны, точно ее захлестнуло смертной тоской, и нет ей исхода, как грозовой туче; ее несет певучий, гнущий бурьян, утренний ветер. Лебедь кричит и бьет крылами. Наполняя воздух страстным звоном голоса, вторит ему Фаина. Фаина: Приди ко мне! Я устала жить! Освободи меня! Не хочу уснуть! Князь! Друг! Жених! – Весь мировой оркестр подхватывает страстные призывы Фаины. Со всех концов земли набегают волны утренних звонов. Разбивая все оковы, прорывая все плотины, торжествует победу страсти все море мировых скрипок».

Здесь не что иное, как партитура симфонии, и симфония эта соединена с драматическим действием. Блок сознательно переносит эстетические принципы вагнеровской музыкальной драмы в свою «драматическую поэму». Здесь становится очевидным и то, что данное Блоком жанровое определение «Песни Судьбы» тоже связано с именем Вагнера. Причем, так же, как и Вагнер, Блок огромное значение придает оркестру, который наиболее полно способен отобразить в музыке весь мир.

Замечательно, что в «Песне Судьбы» мы встречаемся и с вполне определенной инструментовкой сопутствующих развитию действия симфонических картин. В связанном со «стихийными ливнями вагнеровской музыки»70 блоковском «мировом оркестре» доминируют скрипки. На их фоне слышен «трубный» голос белого лебедя (явившегося, вероятно, прямо из «Лоэнгрина» и как рок и как память о Доме), и этому голосу вторит Фаина. В музыкально-драматическом финале пятой картины, когда «голос колокольчика, побеждая бубенцы, вступает в мировой оркестр, берет в нем первенство, а потом теряется, пропадает, замирая где-то вдали на сияющей равнине», обнаруживается, что эти скрипки и «непостоянный и неверный голос ветра», который «переходит в стон и рыдание», – одно и то же. Но ведь и в «пояснительной» увертюре к «Тангейзеру» «неистовую песнь» героя ведут именно скрипки. И у Вагнера, и у Блока скрипки выражают страсть. Однако это победно-чувственное начало не абсолютно. В «Тангейзере» дрожание сумерек, которое слышится в скрипках^71, рассеивает величественная и суровая песнь. В «Песне Судьбы» – «доносится с равнины какой-то звук: нежный, мягкий, музыкальный: точно ворон каркнул, или кто-то тронул натянутую струну». Этот звук побудил Елену оставить Дом и двинуться в путь, чтобы отыскать душу Германа. Этому одинокому звуку соответствует, наконец, песня Коробейника, который и выводит Германа из вьюжного хаоса.

Символическое значение скрипок обнаруживается и в лирике, и в прозе Блока. В докладе «О современном состоянии русского символизма» (1910), связывая судьбу художника с судьбой его родины, Блок говорил: «В данный момент положение событий таково: мятеж лиловых миров стихает. Скрипки, хвалившие призрак, обнаруживают наконец свою истинную природу: они умеют разве громко рыдать, рыдать помимо воли пославшего их; но громкий, торжественный визг их, превращаясь сначала в рыдание (это в полях тоскует мировая душа) почти вовсе стихает. Лишь где-то за горизонтом слышны теперь заглушённые тоскливые ноты. Лиловый сумрак рассеивается; открывается пустая равнина – душа, опустошенная пиром. Пустая, далекая равнина, а над нею – последнее предостережение – хвостатая звезда. И в разреженном воздухе горький запах миндаля (несколько иначе об этом – см. моя пьеса «Песня Судьбы»)»72.

Как видим, связанная с искусством Вагнера «инструментовка» симфонических картин «Песни Судьбы» стала органичной частью блоковского художественно-философского мышления. Что же касается собственно художественного творчества, то без учета его смыслообразующей музыкальности оно вообще не может быть глубоко понято… Прекрасно назвал свою работу о поэзии блока Б. В. Асафьев «Видение мира в духе музыки»73. И это вовсе не метафора, а вполне точное определение сущности блоковской поэзии. Разумеется, эта сущность не может быть сведена к влиянию Вагнера или влиянию эстетической теории романтизма. Наоборот, искусство Вагнера и эстетика романтизма были близки и понятны Блоку потому, что они отвечали характеру его мировоззрения и сущности его художественного творчества. И когда в 1919 году Блок говорил актерам Большого драматического театра, что «музыкой стиха романтики выражают гармонию культуры», что «стих есть знамя романтизма, и это знамя надо держать крепко и высоко»74, то говорил он и о своей поэзии, которую также относил к романтизму. То же следует сказать и о музыкальной насыщенности блоковской драматургии. Ведь романтиков, как говорил Блок, «влекла к театру прежде всего возможность соединения разных искусств, о которой они всегда мечтали; между прочим, соединение поэзии с музыкой, или музыкальная драма, есть создание того же романтизма – через Глюка к Вагнеру»75. Этот, столь естественный для поэта взгляд и был той гранью мировоззрения, которая открывала возможность прямого влияния романтического искусства на творчество Александра Блока.

«Соединение музыки с поэзией» составляет также структурную основу самой совершенной драмы Блока «Роза и Крест», которая задумывалась сначала и как балет, и как опера и последняя сцена которой была написана «под напевами Вагнера»76. О Вагнере в связи с «Розой и Крестом» думал Блок ив 1916 году, когда размышлял о так и не осуществившейся при его жизни постановке драмы в Художественном театре: «Песни. Музыка? Не Гнесин или – хоть на его Гаэтан). Мой Вагнер»77.

«Роза и Крест» сразу начинается с музыки: с отрывка песни Гаэтана, его «глухо поет» Бертран. Но музыка входит в драму не только с мелодией этой песни, вся первая сцена, включая самые «прозаические» реплики героев, прямо подчинена законам симфонического развития. «Что происходит в жизни, когда в нее вторгается непрошенный, нежданный гость? – писал об этом Блок. – В ней начинается брожение, беспокойство, движение. Можно изобразить это симфонически: раздается длинный печальный, неизвестно откуда идущий, звенящий звон; в ответ многообразие сонных шорохов, стуков, шумов. Первый монолог Бертрана играет роль этого печального звука; слова Алисы спросонья, потом – шепот в переходах замка во второй сцене – первый сонный, смешанный ответный гул жизни»78. Драматизм соотношения песни Гаэтана – лейтмотива «Розы и Креста» – и «ответного гула жизни» определяет всю композицию произведения. Причем, «гул жизни» предстает весьма разнообразным: он содержится в облике всех героев драмы, кроме Гаэтана, который «есть прежде всего некая сила, действующая помимо своей воли. Это – зов, голос, песня. Это – художник»79.

Контрастирует с песней Гаэтана то, что поет о соловье и розе Алискан и что состоит исключительно из поэтических красивостей и штампов, ничего общего не имеющих с народной поэзией и с народной песней. «Только имя Аэлис в этой песне заимствовано мной, – писал Блок, – (по его созвучию с именем Алисы) из известной старофранцузской народной песенки»80. Контрастирует. с песней Гаэтана и то, что поют на весеннем празднике два менестреля, «свободный перевод трех строф <… > знаменитой сирвенты Бертрана де Борн»81, то есть воинственная песня, и «вольное переложение песенки пикарского трувера XIII века»82, то есть фривольная песня. Все это лишено и народности и подлинности, все это – только мелодически проясненный «ответный гул жизни».

Напротив, своей народностью связана с лейтмотивом драмы «песня, словами которой и перекликаются Гаэтан и рыбак; она, говорит Блок, была записана «виконтом de la Villemarque в его собрании народных бретонских песен»83. В песне звучит древняя легенда о затонувшем городе Кэр-Ис, которую потом Гаэтан будет рассказывать Бертрану. Народной интонацией связана с основным мотивом «Розы и Креста» и песня девушек, которая была взята Блоком «из разных майских песен»84. Кстати, у нее та же функция в драме, что и у «Песни девушек» в «Евгении Онегине» и потом опере Чайковского. «Непрошенный, нежданный гость» в замке Арчимбаута – Гаэтан и его песня, – будучи воплощением связанной с мировой сущностью художественности, является также выразителем народного начала. Констатируя, что эта песня «принадлежит» ему, Блок тем не менее подчеркивает, что «некоторые мотивы ее навеяны бретонской поэзией», и указывает мотивы Страдания и ветра^85. Для Блока, настойчиво решавшего в эти годы проблему народа и интеллигенции, высоко ставившего такое человеческое качество, как демократизм (кстати, свойственный Изоре в противовес «плебейству» Алисы), это соединение сущности мира, народности и художественности совершенно естественно. Вспомним, что еще иенские романтики говорили об универсуме как грандиозном художественном произведении, подчеркивая этим единосущность мира и искусства, причем подлинным творцом искусства признавался народ. Многократно этот взгляд утверждал и Вагнер.

Сказанным определяется мифологическая основа драмы, а, следовательно, и отнесение ее идейного стержня во вневременную и внепространственную сферу (на чем Блок особенно настаивал, объясняя пьесу актерам Художественного театра^86). Этому соответствуют и вполне условные для русского читателя и зрителя имена героев. Впрочем, все эти абстрактные и условные имена неожиданно раскрывают свою смысловую значимость – через их звучание. В самом деле, «Арчимбаут» – само звучание этого имени вполне соединяется с обликом персонажа и характеризует своего носителя как тупое, в меру солдафонское, в меру сладострастное и не в меру деспотичное существо; напротив, «Гаэтан» – необыкновенно звучное, стремительное имя; «Бертран»– имя простое и достойное, вполне «историческое», человеческое, что и соответствует облику героя в драме; «Алиса» и «Алискан» – это одно имя, стоящее в женском и мужском роде, в нем проворотливость, «сила бездуховно-житейского («Алиса» = «Сила»); звучание имени «Изора», красивого, но не зовущего, как «Гаэтан», вполне совпадает со звучанием слова «роза» («Изора» = фр. «Рози», то есть по-русски – «роза»). Эта, как в детстве, игра в перевертывание слов в данном случае серьезна: имя сохраняет характер звучания того, что составляет сущность персонажа.

Музыка «Розы и Креста» звучит не только в песнях, которые вступают между собой в полифоническое отношение, но и в самом тексте стиха, который тоже звучит, как песня:

… За то же святой Гвеннолэ

Превратил ее в фею морскую…

И, когда шумит океан,

Влажным гребнем чешет злая Моргана

Золото бледных кудрей.

Она поет, но голос ее

Печален как плеск волны…

На музыкальность стиха Блок обращал самое серьезное внимание. Готовясь объяснить драму в Художественном театре, он записал: «Некоторые аллитерации: «Бились вы, как храбрый воин» (значение их)»87. Но музыкальность стиха – это, конечно, не только аллитерации, то есть его тембральный рисунок; это и метрическая организация и, может быть, самое главное – его общая мелодия. Последнее, то есть звук, звучащий человеческий голос, и есть то, что реально объединяет поэзию и музыку и что дает основание всякому стремлению к их синтезу. «Проследим теперь за литературной драмой, куда с такой пуританской суровостью наши эстетики заградили доступ прелестному дыханию музыки <…>, – писал Вагнер в «Опере и драме». – Что же мы увидим? Мы приходим к живому человеческому разговорному звуку, являющемуся в конце тем же самым, что и звук пения…»88. Эта мысль тем более плодотворна, что применительно к «Розе и Кресту» речь идет не только о «разговорном звуке», но и о звуке, ритмически организованном, то есть о поэзии.

Во второй главе мы уже подробно рассмотрели с этой точки зрения основной лейтмотив «Розы и Креста» – песню Гаэтана, – который звучит и в первом монологе Бертрана, открывающем драму, и в первых словах Изоры, и в каждом действии, пока не прозвучит полностью в устах Гаэтана; короткое эхо его потом отзовется во вздохе очнувшейся после обморока Изоры, чтобы в последний раз повториться в устах умирающего Бертрана.

Вспомним, что финал песни Гаэтана – повторение высокого звучания двух первых строф – образует аккорд, завершающий целое и одновременно заключающий в себе потенцию дальнейшего мелодического развития:

Ревет ураган,

Поет океан,

Кружится снег,

Мчится мгновенный век,

Снится блаженный брег!

Эта завершенность-незавершенность – сродни «бесконечной мелодии» вагнеровских лейтмотивов, причем не менее, чем лексическая семантика текста, важна здесь его звуковая, музыкальная организация. Именно так и понимал роль песни Гаэтана в драме сам автор: «Есть песни, в которых звучит смутный зов к желанному и неизвестному, – писал Блок. – Можно совсем забыть слова этих песен, могут запомниться лишь несвязные отрывки слов; но самый напев все будет звучать в памяти, призывая и томя призывом. Одну из таких туманных северных песен спел в южном французском замке заезжий жонглер»89. «Напев» этой песни и становится главным организующим началом блоковской драмы.

Как известно, поставить пьесу в театре оказалось невозможно. Станиславский, по словам Блока, «не уловил и четверти» в его пьесе^90. И дело здесь, конечно, не в бесталанности Станиславского. Дело в том, что, строго говоря, «Роза и Крест», подверженная принципу музыкального развития, – не драма в обычном понимании этого термина, а именно своего рода музыкальная драма, требующая при постановке созвучного ее стилю и характеру собственно музыкального оформления и соответствующей режиссуры.

Повторяем, музыка «Розы и Креста» – не только в предполагавшихся мелодиях песен, она – в музыке блоковского стиха и решительно во всей структуре этого удивительного произведения, так что применительно к этой драме мы с полным правом можем говорить о реализации музыкального мышления ее автора.

Мы исходим из того очевидного факта, что «музыкальное мышление не является прерогативой композитора или музыканта-профессионала вообще, но присуще в принципе всем». А поскольку, и это тоже очевидно, «музыкальное мышление предстает прежде всего как особый вид продуктивного, творческого мышления, требующего соответствующих способностей»91, нам следует констатировать необычайно тонкую, вероятно, наследственную (от отца) внутреннюю музыкальность Блока, проявившуюся не в вокале или инструментальном исполнительстве, а в обостренной музыкальной восприимчивости и, главное, его литературном творчестве.

В 1916 году Блок записал у себя: «Бертран и яблоня <… >. Привычное место, всегдашнее, его «мир». Весь монолог – печальный удар гонга. Шелестенье постылой жизни начинается словами Алисы и продолжается во второй сцене вовсю. Резкая противоположность первой и второй сцены. Третья сцена. Сразу вступает нота Изоры (чем-то отвечающая первой ноте – Бертрану). Кругом – шорох (доктор, Алиса, Алискан). Доходя до звона в последних словах Изоры (вскрик ее: «Нет, теперь все постыло» – пытается разбить атмосферу), сцена шестью репликами сходит на нет. Четвертая сцена. Сразу – нота Графа и Капеллана, – подыгрывает в миноре. Граф вообще шумит». В последующей записи собственно музыкальная терминология исчезает, зато яснее становится музыкальная сущность «шума океана» и «ударов волн», «снега и ветра» и того, как «Гаэтан и рыбак перекликаются сначала совершенно по-птичьи, как какие-то приморские существа»92. Словом, «Роза и Крест» – текст музыкальной драмы, требующей при сценической постановке сплошного музыкального звучания.

Итак, «Балаганчик», «Песня Судьбы» и «Роза и Крест» обнаруживают в блоковской драматургии становление принципа музыкального развития действия. В «Балаганчике» этот принцип намечался песней Пьеро «о своем бледном лице, о тяжелой жизни и о невесте своей Коломбине» в «Песне Судьбы» «мировой оркестр» обрамлял действие драмы, главный стержень которой был связан с песней Фаины, точнее, с ее голосом и глубокой народностью мелодии этой песни. Здесь музыкальность привносила в драму важную символику, но все же только сопутствовала развитию действия (что, в частности, и определило переходный характер «Песни Судьбы» в блоковской драматургии). В «Розе и Кресте» музыка поэтической речи – это уже «перводвигатель» драматического развития, его внутренняя пружина. Теперь – на матерале слова – Блок добивается того же, по сути, сквозного музыкально-драматического действия, к которому пришел в своем творчестве Вагнер, так что для сценического воплощения «Розы и Креста» уже настоятельно требуется реализация присущей блоковской драме потенции собственно музыкального звучания.

Однако невозможность постановки драмы в соответствии с авторским замыслом (Блок пришел к выводу, что еще «не пришла пора»93), уводит поэта от драматургии, и смыслообразующая музыкальность получает свое развитие только в поэтическом творчестве. Музыкальна вся блоковская поэзия, но вершиной поэтического симфонизма следует, конечно, считать «Двенадцать», где именно музыка стиха объединяет весь разнородный и разностильный словесный материал произведения. Впрочем, об этом речь впереди, сейчас заметим только, что романтическая идея синтеза искусств обусловливалась у Блока его художественной практикой и что концепция музыки – важнейшей эстетической категории поэта – также сложилась на почве его художественного опыта.

Между тем, вызванные живым чувством поэта блоковские размышления о музыке важны не только с эстетической точки зрения. Не менее важны они с точки зрения сложившейся у Блока концепции мира, которая в свою очередь определяла и характер его художественного творчества, и отношение поэта к явлениям литературы и искусства, и его социальные взгляды. Прокомментируем запись Блока, раскрывающую, как нам представляется, смысл его символа-категории (Д. Е. Максимов), категории музыки.

«Вагнер в Наугейме – нечто вполне невыразимое: напоминает – (то есть платоновское «воспоминание» – С. Б.).

Музыка потому самое совершенное из искусств, что она наиболее выражает и отражает замысел Зодчего. Ее нематерьяльные, бесконечно малые атомы – суть вертящиеся вокруг центра точки. Оттого каждый оркестровый момент есть изображение системы звездных систем – во всем ее мгновенном многообразии и текучем. «Настоящего» в музыке нет, она всего яснее доказывает, что настоящее вообще есть только условный термин для определения границы (несуществующей, фиктивной) между прошедшим и будущим. Музыкальный атом есть самый совершенный – и единственно реально существующий, ибо – творческий.

Музыка творит мир. Она есть духовное тело мира – мысль (текучая) мира («Сон – мечта, в мечте – мысли, мысли родятся из знанья» (цитата из вагнеровского «Зигфрида» – С.Б.). Слушать музыку можно только закрывая глаза и лицо (превратившись в ухо и нос), то есть устроив ночное безмолвие и мрак – условия «пред-мирные». В эти условия ночного небытия начинает втекать и принимать свои формы – становиться космосом – дотоле бесформенный и небывший хаос.

Поэзия исчерпаема (хотя еще долго способна развиваться, не сделано и сотой доли), так как ее атомы несовершенны – менее подвижны. Дойдя до предела своего, поэзия, вероятно, утонет в музыке.

Музыка предшествует всему, что обусловливает. Чем более совершенствуется мой аппарат, тем более я разборчив – ив конце концов должен оглохнуть вовсе к тому, что не сопровождается музыкой (такова современная жизнь, политика и тому подобное)»94.

В этом наскоро внесенном в записную книжку рассуждении очевидно, что, во-первых, «музыка» понимается одновременно и как реальное звучание (например, оркестровое), и как выражение сущности и смысла жизни и мироздания; что, во-вторых, возможность столь широкого толкования «музыки» обусловливается самой природой музыки как вида искусства, ее абсолютной динамической непрерывностью, и это вполне согласно самому мироустройству: в «системе звездных систем» постулирование любой закономерности немыслимо вне сплошного и непрерывного движения; и что, в-третьих, динамическая непрерывность и осмысленность жизни соотносится у Блока с актом творчества: «Музыка творит мир». На этом положении следует остановиться.

Естественно, что Блок, постоянно ощущавший в себе энергию творчества, не мог и не считал нужным в своей концепции мира от этого ощущения абстрагироваться. Он ведь не был спекулятивным философом и не создавал никакой рассудочной философской системы. Напротив, исходя из синтетической, рационально-чувственной, как он считал, природы человека, Блок стремился к осознанию синтетической и целостной картины мира. Причем, именно этот элемент чувственного восприятия вполне соответствовал его философской поэзии и в равной мере ограждал его от какой-либо абстрактной идеалистической философской системы, «так как идеализм, конечно, не знает действительной чувственной деятельности как таковой»95.

Вернемся однако к блоковской концепции музыки и проблеме творчества. Итак, динамическая непрерывность и осмысленность музыки и вообще мироздания соотносятся Блоком с творческим актом, так что поэт говорит даже о «замысле Зодчего», который выражается и отражается в музыке. Казалось бы, налицо простое генетическое рассуждение: «Зодчий» создал замысел (причина), этот замысел отразила музыка (следствие). Но кто такой Зодчий и почему именно музыка способна выразить этот замысел?

«Причиной» слышанной Блоком в Бад Наугейме музыки был Вагнер, который написал эту музыку, а вовсе никакой не «Зодчий». Но Блок в своем рассуждении о музыке не упоминает имени немецкого композитора в качестве «‘Зодчего», а настойчиво говорит об отражении в музыке мировой сущности, о платоновском познании как воспоминании, так что все дискретные обозначения времени (например, «настоящее») оказываются пустой условностью. Таким образом, на самом деле Блок вполне агенетически говорит о музыке как таковой, то есть о самодовлеющем творческом продукте (А. Ф. Лосев), и в рассуждении поэта о соотношении музыки и творчества причиной оказывается не деятельность композитора, а именно само уже совершившееся музыкальное звучание. А значит, и представление о Зодчем имеет своим исходным непосредственное восприятие музыки; «Зодчий», следовательно, есть гипостазирование и своеобразная персонификация творческого акта и вообще осмысленности мироздания.

Однако почему именно в музыке видит Блок самое совершенное искусство, способное наиболее адекватно выразить мировую сущность? Нам представляется, что здесь есть две причины. Во-первых, музыкальное произведение прямее и непосредственнее, чем все другие искусства, обнаруживает динамическую непрерывность всякого творчества, что согласуется с категорией становления, одинаково распространяемой на сферу жизни и на сферу искусства. В работе «Диалектика творческого акта» А. Ф. Лосев пишет в этой связи: «…Каждый момент времени и пространства в одно и то же мгновение и появляется и исчезает, чем и обеспечивается их сплошность, непрерывность и невозможность составить их из отдельных и дискретных точек. В творческой деятельности человека, несомненно, наличен этот момент становления, то есть момент сплошной и непрерывной текучести»96. И хотя понятие творческого акта не сводится, как отмечает ученый, ни к самой по себе категории становления, ни к самой по себе категории движения, А. Ф. Лосев совершенно прав, ставя на первое место при исследовании творческого акта его динамическую непрерывность. Как видим, строгий диалектический анализ оказался вполне созвучным блоковским размышлениям о сущности музыки в процессе творчества, любопытно даже терминологическое совпадение: и Блок и Лосев подчеркивают «текучесть» происходящего.

Во-вторых, музыка как непосредственная реализация творческого начала была определяющим фактором в творчестве самого Блока. В декабре 1906 года поэт сделал большую выписку из «Происхождения трагедии» Ницше^97, где, в частности, были строки: «Шиллер описывает процесс своего творчества: состояние, предшествующее акту творчества, – не ряд проходящих образов и мыслей, а музыкальное настроение. Когда проходит известное музыкальное настроение духа, является уже поэтическая идея <…>. Тождество лирического поэта с музыкантом»98. Этот взгляд в полную меру отвечал художественному чувству самого Блока. «С раннего детства, – писал поэт в автобиографии, – я помню постоянно набегавшие на меня лирические волны, еле связанные еще с чьим-либо именем»99. Эти «лирические волны» есть, конечно, не что иное, «как музыкальное настроение духа», оно то и реализовывалось в музыке блоковского стиха и музыкальных принципах развития действия в драматургии Блока. Более того, музыкальное развитие оказывается одной из важнейших особенностей блоковской прозы. Интересно, что исследователи творчества Блока склонны сближать его статьи не только с поэзией^100, но и с музыкой: говорится и об объединяющих творчество Блока «лейтмотивах в тексте» его разных произведений^101, и о «лейтмотивном эпитете цивилизации»102. Что же касается «музыки», то по наблюдениям Д. М. Поцепни? это слово «постоянно включается (Блоком – С.Б.) в образные контексты, где лексические связи, характерные для прямого значения слова, ощутимо воссоздают образ музыки – звучания»103.

Итак, музыка приобретает в блоковской концепции мира универсальное значение потому, что этот вид искусства наиболее непосредственно отражает творческий акт, его динамическую непрерывность («текучесть»), и взгляд этот основан у Блока не на каких-либо абстрактных дифенициях, а на живом чувстве художника. Далее, поскольку мировоззрение Блока складывалось не как мировоззрение спекулятивно мыслящего философа, а как мировоззрение рационально-чувственно, «синтетически» воспринимающего мир поэта, принцип творчества становится у него определяющим не только в сфере эстетики, но также в сферах онтологической и социальной. Все это сближает Блока с иенскими романтиками. «Позиция романтиков, покамест они оставались романтиками, – пишет Н. Я. Берковский, – всюду одна и та же: творимая жизнь – в природе, в истории, в обществе, в культуре, в индивидуальном человеке. Творимая жизнь – в ней первоосновной импульс к эстетике и стилю романтиков, к их картине мира»104.

В самом деле, и Блок, и Вагнер, и иенские романтики, а в свое время и стоики, распространяя принцип творчества на все мироздание, ставили знак равенства между созиданием и творчеством. А. Ф. Лосев говорит по этому поводу, что «созидательный акт можно понимать как творческий акт, но для этого необходимо привносить в него еще и другие моменты, кроме одного только созидания»105. Вот этим дополнительным моментом в мировоззрении Блока являлось не какое-либо рассуждение или понятие, а именно живое чувство художника, не только глубоко сопереживающего музыку или живопись, но и сознающего смыслообразующую роль музыки и живописной образности в собственном поэтическом творчестве. Ведь и романтический «культ музыки», и осуществление синтеза музыки и поэзии на основе сценического действия, – все это явления одного порядка. Исходя из сознания органичной, рационально-чувственной природы человека, романтики в конечном итоге приходили к абсолютизации творческого начала в мире; блоковская «музыка» и как символ-категория и как динамика реального звучания стиха (эти две сферы у Блока взаимообусловлены) и есть художественная, то есть синтетическая, рационально-чувственная конкретизация абстрактно-логического понятия «творчество».

Все те грани и аспекты «смыслового комплекса «музыка»«, которые перечисляет в своей книге Д.М. Поцепня^108, глубоко взаимосвязаны и вполне сводимы к творческому акту как таковому: «музыка – дух цельности и гармонии» – и «цельность» и «гармония» принципиально исключают всякую дискретность и, следовательно, со-причастны абсолютному движению и «текучести», то есть’в романтической концепции – творчеству; «музыка – творческий дух и движущее начало жизни» – здесь комментарии не нужны; «музыка – волевое, организующее начало» – организующее, следовательно, созидающее и, по Блоку, как мы видели, творческое; «музыка – живительная сила» – естественно, что в романтической концепции мира творческая сила – единственное, что дает жизнь мирозданию (отсюда и отмечаемые исследователем ассоциативные образы воды и влаги); «музыка – природная стихия» – мы уже говорили о том, что отождествление у романтиков творчества и категорию созида ния распространяет первое на человеческую деятельность и на природу одновременно; «музыка – духовное начало мировой жизни» – то есть исполненное смысла творческое начало жизни.

Все эти «грани смыслового комплекса» легко можно было бы умножить или сократить, поскольку не только «музыка» но и всякое вообще слово в зависимости от контекста обладает бесконечным количеством смысловых оттенков. Потому любая лингвистическая классификация, основанная на дискретном принципе описания материала, остается в известной мере необязательной и условной. Блоковская «музыка» в логико-семантическом отношении неисчерпаема уже потому, что включает в себя элемент чувственного, художественного восприятия и познания мира. Ее природа раскрывается, как мы видели, не только даже в языковом контексте, но и в сфере смылообразующего звучания поэтической речи, а этого уже ни в каком словаре не опишешь.

Между тем, установка на целостное восприятие блоковского творчества (Д. Е. Максимов, Д. М. Поцепня и др.) нам представляется единственно правильной. Блок обладал черезвычайно развитым художественно-философским мышлением и был принципиально чужд дискурсивному, абстрактному логисцированию. Потому всякая попытка противопоставления какой-либо сугубо рассудочной системы взглядов, будто бы свойственной Блоку, живой стихии его собственно художественного творчества заранее обречена на неудачу. И в поэзии, и в прозе Блока «идея» не существует в качестве рациональной логической однозначности,

а только как «соединение чувственного образа и смысла», то есть в качестве символа^107. Понятно, что этот глубокий синтез рационального и чувственного, обнаруживаемый и в художественном творчестве и в эстетике Блока, основывался на его представлении о природной целостности человека, в котором «рациональное» и «чувственное» начала не только одинаково ценностны, но и принципиально едины. Этот взгляд, как мы уже говорили, – романтического свойства.

Символ же, согласно определению А. Ф. Лосева, «есть такая образная конструкция, которая может указывать на любые области инобытия, и в том числе’также на безграничные области». Вообще ученый считает, что «нулевая образность в поэзии – это один, крайний предел. Другой крайний предел – это бесконечная символика, которая <… > оказывается еще более богатой, когда символ становится мифом»108. Нам однако представляется, что живописная образность, которую имеет в виду, А. Ф. Лосев, не исчерпывает понятия символа. В творчестве Вагнера, скажем, музыкальная мелодия оказывается в высшей степени насыщеной художественно-философским смыслом. Сам А. Ф. Лосев в философском анализе «Кольца Нибелунга» говорит не только о литературном тексте, но и о музыке вагнеровского произведения. Когда ученый пишет, что «оркестр комментирует самозамкнутость Эрды после насильствелного дифференциирования ее как веления судьбы» или параллельно с цитируемым литературным текстом музыкальной драмы помещает ремарки: «Лейтмотив гибели богов», «Лейтмотив договора» и пр.109, становится совершенно понятно поэтически-смысловая и в общем контексте «Кольца» – именно символическая природа вагнеровских лейтмотивов. Да и восклицание философа по поводу живого исполнения тетралогии – «Вот когда мне был преподан подлинный предмет философии!»110 – тоже ведь основано не на вычленении из музыкальной драмы одного ее литературного текста, а на восприятии целого, в том числе и на музыкальном переживании. С другой стороны, смыслообразующая музыкальность поэтической речи, как мы видели, ни в коей мере не формальна: она наряду с лексической семантикой текста формирует художественную идею произведения, может составлять и его композиционную основу.

Иными словами, беря за основу рассуждения слово как живописный образ, мы приходим к символу как «образной конструкции», беря за исходное слово как звучание, мы приходим к «звучащему смыслу», который вполне может быть и смыслом символическим. Потому музыкальная символика (лейтмотивы) необходимо соответствует символу и мифу литературного текста драмы, а музыка поэтической речи становится смыслообразующим началом в поэзии Блока и композиционным принципом в его драматургии. Характерно, как писал Блок в своем предисловии к «Возмездию»: «Вся поэма должна сопровождаться определенным лейтмотивом «возмездия»; этот лейтмотив есть мазурка…»111. Лейтмотив, таким образом, – и в структурных принципах поэмы, и в звучании ее стиха, и он же одновременно указывает на вполне определенную область своего инобытия, на «возмездие», то есть приобретает значение художественного символа.

Итак, говоря о значении «музыки» в творческой эволюции Блока, мы прежде всего коснулись роста композиционно-смысловой роли музыки как смыслообразующего звучания в блоковской драматургии. Выяснилось, что вершина его драматургического творчества – «Роза и Крест» – уже не драма в обычном понимании этого жанра, а скорее текст музыкальной драмы, написанный в предощущении собственно музыкального развития и требующий для своей сценической постановки сквозного музыкального звучания. В качестве же литературного произведения «Роза и Крест» строится на системе лейтмотивов, главный из’ которых – «Песня Гаэтана» – представляет из себя совершенство музыкальной организации поэтической речи. Музыка стиха, таким образом, разворачивается у Блока в композиционный принцип драматургического развития.

Стало яснее также, что звучание стиха и лейтмотивное строение драматических и поэтических произведений Блока (например, «Возмездия») прямо соотносится с его эстетической позицией. Последняя типологически и генетически связана с философией, эстетикой и художественной практикой немецкого романтизма и, прежде всего, с его апогеем – творчеством Рихарда Вагнера. В большой степени под влиянием этого немецкого композитора, поэта и эстетика «музыка» в словоупотреблении Блока приобретает универсальное значение, смыкаясь с не менее универсальным понятием «творчество», которому в русле романтизма отводилась роль в человеческой жизни и жизни универсума.

Вместе с тем, музыка стиха, как и лейтмотив в инструментальной музыке, может приобретать значение художественного символа, смыкаясь и взаимодействуя с поэтическим символом как «образной конструкцией», создавая в конечном итоге единую целостную и динамическую материю художественного произведения.

Желанная для поэта постановка «Розы и Креста» не могла и не может быть осуществлена без ее собственно музыкального наполнения; для Блока оставался единственный путь: развитие музыкальной насыщенности стиха. Романтическое стремление к синтезу искусств, не получив возможности осуществиться на пути синтеза видов искусства, осуществилось на пути синтеза внутри вида: поэзия до предела наполнилась музыкой.

«Двенадцать» Александра Блока есть преодоление этого предела: музыкальная организация произведения становится единственным началом, объединяющим весь стилистически разнородный материал в единое целое. Причем этим объединяющим началом более всего оказывается – мелодия поэтической речи.

Обратимся к графику № 27, который обнаруживает мелодическое развитие в масштабе всего произведения.

У нас, как и при анализе «Медного всадника», нет ни возможности, ни необходимости на этом графике отражать звучность каждой строки произведения (хотя за основу любого графического построения, конечно же, берется именно звучность каждой строки). Как и при анализе пушкинской поэмы, на этом графике точка отражает уровень звучности минимальной графически отделенной автором части произведения. В «Двенадцати» это строфы, состоящие из разного количества стихов, от одного до десяти^112. Объем строфы, между тем, нашел свое отражение в графике: чем больше строфа, тем дальше по горизонтали отстоят друг от друга точки, обнаруживающие уровень звучности той или иной строфы. Утолщенная линия, как обычно, обозначает идеальный средний уровень звучности всего произведения, точечная линия – отдельной его части.

Итак, общий уровень звучности «Двенадцати» (4,95) весьма высок и лишь немного уступает звучности «Медного всадника» (4,98). Зато контрастность звучности всех строк произведения в среднем составляет 0,29 единиц, что несколько выше контрастности «Медного всадника» (0,26). Таким образом, «Двенадцать», в какой-то мере уступая пушкинской поэме по эмоциональной открытости, в той же степени превосходит ее по внутренней напряженности стиха.

Остановимся сначала на самой общей характеристике графика. Очевидно, что при всей образно-стилистической контрастности, в том числе и высокой контрастности перепада звучности строк, все двенадцать частей вполне сопрягаются друг с другом по их звучности, никакого хаоса в мелодическом развитии «Двенадцати» нет. Напротив, налицо строгая звуковая организация, и это говорит о том, что «Двенадцать» – не просто разные стихотворения под одним названием, а единое и вполне цельное художественное произведение, причем ни одна из его частей полностью не совпадает с идеальным средним уровнем звучности целого, а из этого следует, что тема раскрывается лишь всем текстом «Двенадцати». Разумеется для того, чтобы прийти к последнему выводу, вряд ли стоит заниматься подсчетами и чертить график: он и так очевиден. Но здесь важно обратное: график мелодического развития необходимо подтверждает очевидность, то есть непосредственное и интуитивное восприятие произведения.

Далее оказывается, что двенадцать частей равномерно распределяются по отношению к идеальному среднему уровню звучности произведения: менее всего (до 0,05 единиц) от него отклоняются 1, 2, 3 и 8 части; остальные образуют более ощутимое отклонение (свыше 0,05 единиц), причем выше среднего уровня звучности располагаются 5, 7, 10 и 11 части, а ниже среднего уровня расположены 4.69 и 12 части. Их отклонение, кроме 4-й и 9-й частей, составляет от 0,05 до 0,09 единиц. 4-я и 9-я части выделяются тем, что они довольно далеко отстоят от среднего уровня звучности «Двенадцати», находясь ниже его на 0,19 и 0,15 единиц звучности.

Итак, на среднем уровне расположены 1-я, 2-я, 3-я и 8-я части «Двенадцати». Причем, все они несколько выше этого идеального среднего. Их эмоциональная наполненность вполне ощутима и при непосредственном восприятии произведения. Но что их объединяет на лексико-семантическом уровне?

Ясно, что первая часть определяет художественное пространство «Двенадцати». Оказывается, что это одновременно и Петроград (правда, нигде не названный своим именем), на улицах которого появляются некие полупризрачные фигуры («старушка», «писатель», «поп», «барыня в каракуле», проститутки, «бродяга») и где «свищет ветер»; и в то же время – это вообще весь мир:

Ветер, ветер —

На всем божьем свете!

Художественное пространство «Двенадцати» – вовсе не внешнее видимое ньютоново пространство. Совмещение всемирности и конкретного городского пейзажа революционной эпохи («На канате – плакат: И «Вся власть Учредительному Собранию!») осуществляет – ветер, символ в контексте блоковского творчества емкий, еще в «Песне Судьбы» соотносившийся с «мировым оркестром». Ветер – это, прежде всего, движение, иначе, с ветром в «Двенадцать» вторгается – время, и как время историческое, и как время онтологическое.

«Звукообраз» ветра – основа единства первых шести строк произведения, которые как это уже и отмечалось в блоковедении^113, ясно обнаруживают ассонанс на «е»:

Черный вечер,

Белый снег.

Ветер, ветер!

На ногах не стоит человек.

Ветер, ветер —

На всем божьем свете!

Заметим, что этот тембральный рисунок символичен, ибо является звуковым отподоблением лексического символа «ветер». Более того, звучание слова оказывается здесь тем организующим началом, которое развивается в целую панораму звуков, образов, интонаций, рифм и метров. Причем важен здесь не только тембр: ведь не вся первая часть «Двенадцати» ассонируется на «е», подобной нарочитости и искусственности в блоковском творчестве нет. Но «ветер» оказался своеобразным мелодическим камертоном: уровень звучности этого слова (5,00) вполне созвучен среднему уровню первой части как целого (4,97), да и всех частей произведения, которые расположены выше его среднего уровня. Нет ветра в 4-й, 6-й и 9-й частях. (О финале «Двенадцати», также звучащем ниже среднего уровня, но содержащем символ ветра, – речь впереди).

Обращает на себя внимание высокая мелодическая завершенность первой части: начатая с высокого звучания (5,18), она и заканчивается общим повышением звучности стиха, вплоть до 5,75 единиц («Товарищ! Гляди // В оба!»).

Кроме того, в первой части – очень высокая в «Двенадцати» контрастность перепада звучности строк (0,38).

Поскользнулась

И – бац – растянулась!

Ан, аи!

Тяни, подымай!

Ветер веселый

И зол и рад…

Выкрик «Аи, аи! // Тяни, подымай!» – вообще гласного звучания (6,06), и он столь явно контрастирует со звучностью соседних строк, что трудно не предположить здесь вполне осознанного отношения поэта к нагнетанию внутренней напряженности стиха. Излишне говорить, что в первой части напряженность стиха явно соответствует характеру образности.

В целом же, первая часть – самая объемная и более остальных приблизившаяся к среднему уровню звучности «Двенадцати» – утвердила композиционный принцип всего произведения – принцип музыкального созвучия слов, строк, строф, отдельных частей целого.

Это музыкальное созвучие – одновременно тембрального (ассонансы, аллитерации, рифмы), метрического и мелодического уровней. Осмысление всей музыкальной организации «Двенадцати» необходимо, но требует отдельной и специальной работы. Мы же сейчас – в соответствии с характером главы – ограничимся, по возможности, лишь одним, но наиболее универсальным аспектом музыки стиха: его сокровенной мелодией. Именно она, формирующаяся всем без исключения материалом поэтической речи – и гласными, и согласными, и паузами, составляет стержень музыкальной организации произведения; и поскольку в нашем случае музыка стиха есть композиционный принцип, то и стержень композиции блоковских «Двенадцати».

Вспомним, что в «Медном всаднике» мелодия выявляла подтекст произведения, во Вступлении прямо контрастируя с одической интонацией и внешним смыслом поэтической речи. Лексико-семантический уровень пушкинской поэмы многопланов, и мелодия стиха соответствовала самому глубокому и завуалированному смыслу «Медного всадника». Но именно соответствовала ему, а не брала на себя функцию композиционного развития целого.

В «Двенадцати» музыка стиха вступает в иные отношения с образами и символами произведения: она становится единственным реальным началом, которое связует калейдоскоп каких-то странных фигур на улицах, обрывков прямой речи, выкриков и т. д. и т. п. Мелодия стиха здесь не просто соответствует видимому или сокрытому смыслу стиха, но именно «ведет» стих, то есть принимает на себя нагрузку композиционного развития.

В самом деле, каков смысл уже отмеченной нами мелодической завершенности первой части «Двенадцати»? Ее звучное начало (5,18) вполне гармонирует с характером первой строфы, в которой человек сопрягается с пронизанной ветром Вселенной. Но вот пять последних строф, которые как раз и осуществляют эту кольцевую мелодическую завершенность части (см. график № 27):

Эй бедняга!

Подходи —

Поцелуемся…

Хлеба!

Что впереди?

Проходи!

Черное, черное небо.

Злоба, грустная злоба

Кипит в груди…

Черная злоба, святая злоба…

Товарищ! Гляди

В оба!

Этот отрывок столь полнозвучен не из-за «черного неба» и не из-за «Поцелуемся…», и даже не из-за «черной злобы, святой злобы». Здесь «ведет» не лексическая семантика текста, а собственно музыкальное чувство, которое вместо звуков флейты или гобоя облечено в звучание поэтической речи.

График № 27

Разумеется, в «Двенадцати» нет какого бы то ни было рассудочного звукового конструирования в обход смысла самих слов. Все это – удивительный сплав лексического и собственно музыкального смыслов. Но самодовлеющий музыкальный компонент обусловил то, что «Двенадцать» вот уже более восьмидесяти лет не поддается никакому сугубо логическому истолкованию. А поддается ли вообще логическому истолкованию музыкальное произведение?

Итак, в первой части – самой близкой к идеальному среднему уровню звучности целого – был утвержден композиционный принцип «Двенадцати»: принцип музыкального, в основе своей – мелодического развития.

Вторая часть (4,99) знаменует собой появление двенадцати. Многоголосие в тексте продолжается, но уже четче различимы ростки будущей трагедии. В репликах двенадцати – этого явления революционного времени – ясно очерчивается выходящая за рамки любой исторической эпохи проблема любовного треугольника, кстати сказать, характерная и для «Балаганчика», и для «Песни Судьбы» и для «Розы и Креста», и для дореволюционной лирики Александра Блока.

Интересно, что и здесь мелодия стиха образует кольцевую композицию: первая и последняя строфы звучат глухо. В начале части нарастание звучности стиха воспроизводит приближение двенадцати:

Гуляет ветер, порхает снег.

Идут двенадцать человек.

(5,79)

Винтовок черные ремни,

Кругом – огни, огни, огни.

(5,31)

Они стремительно появляются перед нами из снежной пурги, чтобы мы оказались свидетелями всего, что с ними произойдет, и чтобы в конце произведения, в его двенадцатой части, снова уйти в пургу.

Вместе с тем, последние слова второй части – «Эх, эх, без креста!» (4,69), – мелодически связанные с первым двустишием, в еще большей степени связаны с седьмой строфой:

А Ванька с Катькой в кабаке…

У ей керенки есть в чулке!

(4.61)

Восклицание «Эх, эх без креста!» нельзя трактовать как некий разгульно-радостный возглас, поскольку звучит он глухо; здесь – возглас отчаяния и сожаления одновременно, причем оказываемся что «без креста» одновременно и двенадцать, и «Ванька с Катькой». Последнее проясняется не только на мелодическом уровне второй части, но и на ее лексико-семантическом уровне. Возглас этот связан попеременно то со строками о «Ваньке с Катькой»:

В зубах – цыгарка, примят картуз,

На спину б надо бубновый туз!

Свобода, свобода, Эх, эх без креста!

……………………..

Свобода, свобода,

Эх, эх без креста!

Катька с Ванькой занята —

Чем, чем занята?..

«Без креста», таким образом, оказывается лейтмотивом всей второй части «Двенадцати».

Но «без креста» – в контексте блоковского словоупотребления означает «без лично осознаваемого собственного предназначения в мире и нравственного долга перед людьми». Сравните из цикла «Родина»:

Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу…

(«Россия»),

где «крест» – не просто «судьба» (ее бережно не несут), а именно осознанное предназначение и нравственный долг перед людьми.

Но между «Ванькой с Катькой» и двенадцатью при всем том, что и те, и другие не сознают своего предназначения, есть огромная разница: двенадцать – как в свое время и двенадцать апостолов Христа (тоже люди простые и небезгрешные, способные даже отречься от своего учителя, как это трижды сделал Петр) – объективно оказываются провозвестниками новой эры в человеческой истории, в то время как «Ванька с Катькой», греющиеся «в кабаке», – воплощают всю пошлость старого мира. Так размежевывает людей революционное время.

Это революционное время – в полнозвучном лозунге:

Революционный держите шаг!

Неугомонный не дремлет враг!

(5,17)

(не случайно после выхода «Двенадцати» его развешивали на стенах домов), но главное – в наиболее звучных строках второй части:

Винтовок черные ремни,

Кругом – огни, огни, огни…

Оплечь – ружейные ремни…

(5,47)

Здесь удивительным образом синтезировалась музыка стиха и его живописность, причем охвачена самая живописная сущность окружающего: ночь, огни, блестящие портупеи.

В целом, вторая часть развивает ранее определенный принцип музыкального развития произведения. Появляются ростки будущего конфликта и одновременно с этим в музыкальной и лексико-семантической организации текста появляются лейтмотивы, «Двенадцать» все теснее смыкаются с традициями романтического искусства.

Третьей частью завладевает один из голосов, звучавший в первой и второй частях произведения: звучит песня. Третью часть почти невозможно прочитать как стихи: она сама разворачивается в самую что ни на есть музыкальную мелодию. Весь первоначальный «шум жизни» (как выразился Блок, объясняя актерам «Розу и Крест») слился в единую песню. Ее звучность (4,98) фантастически точно подытоживает звучность первой (4,97) и второй (4,99) частей. Но не менее значимо развертывание мелодии внутри самой этой песни, каждая строфа которой оказывается полнозвучней предыдущей, чтобы завершиться строфой самого высокого для этой части звучания (5,16):

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем,

Мировой пожар в крови —

Господи, благослови!

Вместе с тем, разноликость мира, представленная в первых двух частях, по-своему присутствует и в третьей части, и не только в ее прихотливом метрическом рисунке, но и на лексико-семантическом уровне. Чего только стоят строки:

Эх ты, горе-горькое,

Сладкое житье!

Оксиморон проявится и как только мы сопоставим последние строки второй и третьей частей:

Эх, эх без креста! Господи, благослови!

Последнее – не оговорка: в слишком значительном контексте встречается этот стих. Да и первое, как мы видели, – не прибаутка. Этот оксиморон указывает на главную проблему «Двенадцати»: проблему сопричастности происходящего – нравственной основе жизни. (О том, как она связывалась у Блока с обликом Христа, мы в своем месте скажем).

В целом же третья часть завершает своеобразное вступление, в котором определились художественное пространство и время произведения, наметились основные его проблемы. Все это сродни сонатному аллегро, которым обычно открывается музыкальная симфония. «Форма сонатного аллегро, – писал Б. В. Асафьев, – <…> служит своего рода ареной или ристалищем, потому что преимущественно в ней симфония обнаруживается как драма и в ней сосредоточивается тематическое развитие»114». Три первые части «Двенадцати» потому и находятся на самом близком к идеальному среднему для всего произведения уровне звучности, что выражают тему целого, во всем ее объеме. Но эта тема нуждается в разработке. Ей-то и посвящены остальные части «Двенадцати».

Все так. Но как же быть с восьмой частью, также находящейся на среднем уровне звучности (4,98) и даже вполне совпадающей по звучности с итоговой в «аллегро» песней (4,98)? Какое она имеет отношение к тематическому развитию «Двенадцати»? Речь-то в ней идет о скуке и прямой уголовщине:

Ужь я ножичком

Полосну, полосну!..

Оказывается, самое непосредственное. По свидетельству К. И. Чуковского Блок начал писать «Двенадцать» именно с восьмой части и именно с только что приведенных слов, потому что два «ж» в первой строчке показались ему очень выразительными^115. Указание на характер звучания строки как на «перводвигатель» создания «Двенадцати» говорит само за себя. Так вот, выразительное для Блока тембральное звучание двух «ж» развернулось в семнадцать строк восьмой части, которая стала своеобразным камертоном звучания всего произведения. Объединяет восьмую часть с третьей прежде всего музыка стиха, и в этом заключен свой, собственно музыкальный смысл. Не зря же она повторяет звучность итоговой для первых двух частей песни именно после седьмой и перед девятой частями, то есть как раз посередине оставшихся после «аллегро» частей «Двенадцати».

Собственно музыкальный смысл организации произведения обусловил и перекличку (единственную в «Двенадцати») прямой угрозы «буржую ⁄ буржуям»:

Ты лети, буржуй, воробышком!

Выпью кровушку

за зазнобушку

Чернобровушку…

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем…

и почти полное повторение стиха в третьей и восьмой частях:

Эх ты, горе-горькое…

Ох ты, горе-горькое!

Мотив жестокой мести за измену («Выпью кровушку…») перекликается с угрозой сопернику во второй части:

– Ну, Ванька, сукин сын, буржуй,

Мою, попробуй, поцелуй!

И во второй, и в восьмой частях, и во всем произведении ненависть к старому миру («буржую») и ненависть к удачливому сопернику в любви взаимно дополняют друг друга. Собственно, здесь происходит то же, что и с «порфироносной вдовой» во Вступлении к «Медному всаднику»: накал эмоций, связанный с личными отношениями, вторгается в сферу социальную. Но если у Пушкина сравнение Москвы с «порфироносной вдовой» было только указанием на подтекст поэмы, то для автора «Двенадцати» слияние личного и общего – важнейшая грань его мировоззрения. Потому, как хорошо сказали 3. Г. Минц и Ю. М. Лотман, «герой Блока живет среди стихий», причем стихия воспринимается им как «пространство жизни или приобщение к сверхличной жизни через личную смерть»116. Заметим также, что стихия в природе («ветер», «пурга» или еще «комета»), стихия в социальной жизни (революция) и стихия в личной жизни человека (страсть), – все это в «Двенадцати» сплелось воедино, так что и стихия размеров, рифм, строф, голосов, выкриков, лозунгов, мелькающих персонажей – тоже в высшей степени символична, ибо смыкается со стихией как динамической основой мира.

Нужно сказать, что стихия не есть хаос: в ней есть смысл и своя гармония, ярче всего – по Блоку – выражающаяся музыкой, ибо она сама и есть музыка. «Как мне точнее и ближе к истине назвать тот поток, который шумит? – писал Блок в пору создания «Двенадцати». – Я думаю, что не ошибусь, если назову его музыкой, и шум его назову музыкальным шумом»117. Потому-то музыка стиха в «Двенадцати» и является гармонизирующим началом, без которого все произведение как целое не было бы возможно.

Но вернемся к тексту. Непосредственно после третьей части, завершающей своеобразное «сонатное аллегро» «Двенадцати», началась разработка темы – обозначилось видимое движение:

Снег крутит, лихач кричит,

Ванька с Катькою летит —

Елекстрический фонарик

На оглобельках…

Ах, ах, пади!..

Однако, несмотря на всю эту скорость движения и крик лихача, четвертая часть звучит глухо (4,76). Это вообще наименее эмоционально открытая часть «Двенадцати». Правда, внутри ее есть свой подъем звучности (от первой к третьей строфе), не достигающей впрочем даже среднего уровня звучности всего произведения как целого, – но затем, на последней строфе, снова спад (см. график № 27):

Запрокинулась лицом,

Зубки блещут жемчугом…

Ах ты, Катя, моя Катя,

Тол стоморд енькая…

Что может быть пошлее этой картины и этих ванькиных нежностей! Четвертая часть – единственная, где нет дыхания нового мира. И движение здесь лишь видимое, обманное, внешнее, очень напоминающее снежные вихри Второго тома блоковской лирики, не затрагивающего внутреннего мира человека. Оно лишь скрывает нравственную пассивность, внутреннюю косность и неподвижность. В этом – весь «старый мир».

В «Двенадцати» есть еще одна часть, где хотя и говорится о том, что «больше нет городового», то есть указывается на революционное время, хотя есть строка

Гуляй, ребята, без вина!

говорящая об опьянении призрачной свободой и даже намекающая на восприятие происходящего двенадцатью, но в основе своей посвященная старому миру: «буржую на перекрестке». Здесь же впервые появляется «Поджавший хвост паршивый пес». Это – девятая часть «Двенадцати», вполне сопоставимая с четвертой частью и своей неполнозвучностью (4,80), и своей темой:

Стоит буржуй, как пес голодный,

Стоит безмолвный, как вопрос.

И старый мир, как пес безродный,

Стоит за ним, поджавши хвост.

Как и в случае с «сонатным аллегро» «Двенадцати», в котором многоголосие завершилось песней, здесь лихачество и обманная удаль «старого мира» завершились мертвящей тишиной и безмолвием. И это движение – безусловно музыкального характера.

Обратимся теперь к самым полнозвучным – 5-й, 7-й, 10-й и 11-й – частям «Двенадцати».

Пятая часть (5,04) – это страстный монолог Петрухи, заочно обращенный к его Кате. Здесь становится ясно, что эта страсть однажды уже толкнула его на убийство:

Помнишь, Катя, офицера —

Не ушел он от ножа…

Да и у самой Кати тоже ведь «Шрам не зажил от ножа»…

Перед нами та самая «любовь-ненависть», о которой писал Блок в своем предисловии к «Искусству и Революции» Вагнера: «Как вообще можно одновременно ненавидеть и любить? Если это простирается на «отвлеченное», вроде Христа, то, пожалуй, можно; но если такой способ отношения станет общим, если так же станут относиться ко всему на свете? К «родине», к «родителям», к «женам» и прочее? Это будет нетерпимо, потому что беспокойно. <… > Новое время тревожно и беспокойно. Тот, кто поймет, что смысл человеческой жизни заключается в беспокойстве и тревоге, уже перестанет быть обывателем. Это будет уже не самодовольное ничтожество; это будет новый человек, новая ступень к артисту»118.

Слов нет, Петруха – не «артист», то есть – не та гармонически развитая и обращенная к людям творческая личность, рождение которой романтики связывали с будущим. Но он обладает подлинной страстью, а подлинность страсти, как и вообще все настоящее и искреннее в человеке, есть необходимое условие обновления личности. Это при том, что страсть Петрухи сродни страсти Мити Карамазова, то есть весьма далека от идеальной и гармоничной любви.

Нелепо было бы думать также, что Блок в той или иной форме оправдывает убийство Катьки. Мы знаем, что это не первая кровь на совести Петрухи, но последнее убийство – сродни самоубийству: Петруха теперь окончательно, безусловно и навечно одинок. Убийство офицера не принесло ему желанной любви, попытка убийства нового соперника – Ваньки – привела к гибели самой Катьки. Вся эта стрельба также бессмысленна, как и стрельба в невидимого Христа в последней части произведения, не зря все же плетется за двенадцатью фаустовский «черный пудель». Но дело в том, что сквозь всю эту бессмысленную жестокость пробивается безвозвратно утерянное «старым миром»: первое условие рождения нового человека – подлинность чувств, в данном случае – страсти, которая, по Блоку, сродни стихии, а следовательно, и «революционному циклону». Это и обусловило эмоциональную открытость пятой части «Двенадцати».

Седьмая часть несколько уступает по звучности пятой, что объясняется наличием взаимоисключающих начал в развитии темы отчаянной страсти. Обратим внимание на мелодическое развитие этой части «Двенадцати» (см. график № 27). На среднем для нее уровне звучности (5,00) находится строфа, сразу же определяющая ее тему:

И опять идут двенадцать,

За плечами – ружьеца.

Лишь у бедного убийцы

Не видать совсем лица…

Развитие этой темы – соотношение морального состояния Петрухи и оценки произошедшего убийства остальными идущими – определяет и позицию автора. Прежде всего, из первой же строфы становится ясно, что после убийства Катьки одному Петрухе было свойственно душевное беспокойство и тревога: «Лишь у бедного убийцы // Не видать совсем лица…»; остальные остаются совершенно спокойны. Все их демагогические уговоры -

– Не такое нынче время,

Чтобы нянчиться с тобой!

Потяжеле будет бремя

Нам, товарищ дорогой!

(как будто ссылка на историческое время снимает личную ответственность за преступление!) – в конечном итоге не достигают цели, ибо, если Петруха опять и «повеселел», то «веселье» это – лишь проявление все того же крайнего отчаяния внутренне одинокого человека, которому теперь уже никогда не вернуть ни любви, ни даже мимолетной радости. Страшное и иллюзорное забытье привносит разбой:

Эх, эх!

Позабавиться не грех!

Кстати, это самая звучная строфа (5,28) седьмой части: здесь – взрыв эмоции, который разрешится потом темными делами; следующие две строфы – последовательное падение звучности стиха:

Запирайте этажи,

Нынче будут грабежи!

(5,01)

Отмыкайте погреба —

Гуляет нынче голытьба!

(4,96)

И после этого восьмая часть, «тихая» и психологически страшная, где безмерная тоска и готовность к новым убийствам сочетается с угрозой старому миру («буржую») и молитвой о погибшей Катьке:

Упокой, господи, душу рабы твоея…

Чувство к ней никогда не покинет Петруху, его не убить никаким «повеселением» и никакими грабежами.

Вот почему выявление этого чувства в седьмой части звучность стиха увеличивает, а попытка его забвения звучность стиха понижает. Обратите внимание на последовательный подъем звучности от второй строфы (4,81), то есть внутреннего оцепенения Петрухи после убийства, через вопрос идущих о причинах этого оцепенения в третьей строфе (4,90) до прямого выражения боли и отчаяния Петрухи в четвертой (5,04) и пятой (5,12) строфах. Уговоры и демагогия идущих – как ропот сотоварищей в известной песне о Стеньке Разине, бросившем княжну в воду, – в шестой и седьмой строфах (они звучат абсолютно одинаково: 5,03) снижают эмоциональность стиха, но еще более снижает ее попытка Петрухи забыть и забыться:

И Петруха замедляет

Торопливые шаги…

(4,95)

Он головку вскидывает,

Он опять повеселел…

(4,85)

Весь этот музыкальный комментарий выявляет конечно, отношение к происходящему и самого автора. Осознавая исторические истоки отчаянного разбоя и принесения в жертву «делу» – любви и даже жизни любимой (Стенька Разин), Блок утверждает неподвластность любви и страсти всем – даже самым жестоким – попыткам ее забвения; от этого нельзя уйти, как нельзя уйти и от самого себя.

Проблематика седьмой части «Двенадцати» – важнейшая во всем творчестве Блока – и обусловила присущее ей как целому высокое звучание поэтической речи.

Практически той же высоты звучания, что и седьмая часть (5,00), достигают десятая (5,00) и одиннадцатая (5,01) части.

Десятая часть начинается образом вьюги, это самая полнозвучная строфа (5,22):

Разыгралась чтой-то вьюга,

Ой, вьюга, ой, вьюга!

Не видать совсем друг друга

За четыре за шага!

И вдруг – сбивающие это высокое звучание две строки (4,81):

Снег воронкой завился,

Снег столбушкой поднялся…

Они не только снижают звучность стиха, но и сужают художественное пространство первой строфы, являясь, таким образом, переходом от картины вселенского вихря к разговору двенадцати, который опять, как и в седьмой части, сводится к уговорам: безответного Петруху убеждают не поминать Христа (Спаса^119), ведь он не уберегся от убийства Катьки… И естественно, что строфа, передающая эти разговоры, являясь тематической и мелодической (5,00) сутью десятой части, точно воспроизводит звучность части седьмой.

Вместе с тем растет внутренняя напряженность стиха: если в седьмой части контрастность перепада звучности строк составляла 0,25 единиц, то теперь она достигает своего апогея в «Двенадцати» и составляет 0,40 единицы.

Все это потребовало своего музыкального разрешения. Одиннадцатая часть (5,01), почти совпадающая по звучности стиха с десятой (5,00), казалось бы не несет никакой новой лексико-семантической информации: все те же двенадцать, все та же пурга, и даже лозунг – «Вперед, вперед, // Рабочий народ!» – так же завершает одиннадцатую часть, как он завершал часть десятую. Функция одиннадцатой части в том, что она отстраняет героев от читателя, снова, как и в начале произведения, предоставляя возможность взглянуть на идущих как на целое, она возвращает нам то художественное пространство, которое было определено в первых частях «Двенадцати», Возникает предощущение кольцевой завершенности. Уже в первой строке -

…И идут без имени святого —

союз «и» указывает на то, что сейчас будет подведен итог. Слух напрягается до предела в предчувствии главного. Внутренняя напряженность стиха еще остается довольно высокой (0,32), но уже начался процесс гармонизации звучания поэтической речи.

Обратим внимание на мелодическое развитие одиннадцатой части (см. график № 27). Она начинается с высокого звучания в первой строфе (5,08), которое постепенно падает; причем, начиная с третьей строфы, в подкрепление метрической четкости организации стиха возникает четкий ритм перепада звучности строф:

В очи бьется

Красный флаг.

(4,89)

Раздается

Мерный шаг.

(5,17)

Вот – проснется

Лютый враг…

И вьюга пылит им в очи

Дни и ночи

Напролет…

(5,19)

Последняя строфа (лозунг) повторяет и даже несколько усугубляет (4,71) приглушенность конца десятой части (4,78), чтобы подготовить ощущение вольного и широкого звучания первой строфы уже в полную меру итоговой, двенадцатой части – финала всего произведения.

Двенадцатая часть по уровню своей звучности (4,88) ближе всего соприкасается с шестой частью (4,89). Эта их музыкальная родственность более, чем показательна: она соответствует двум основным смысловым точкам «Двенадцати» – сцене убийства и появлению Христа.

Прежде всего обратим внимание на мелодическое развитие шестой части. Начинается она с картины, перекликающейся с низким звучанием четвертой части, особенно первой ее строфы (4,56):

…Опять навстречу несется вскачь,

Летит, вопит, орет лихач…

(4,56)

И затем – резкий подъем тона, за которым следует еще более резкий спад и еще более резкий подъем. После этого вступительного перепада звучности, создающего впечатление огромной напряженности стиха, следует постепенное падение звучности. Его крайняя точка -

Утек, подлец! Ужо, постой,

Расправлюсь завтра я с тобой! —

(4,70)

глухая угроза, обращенная к Ваньке-изменнику, пошлому, но удачливому сопернику в любви.

Однако упоминание о Катьке немедленно повышает звучность стиха:

А Катька где? – Мертва, мертва!

Простреленная голова!

(5,13)

Что, Катька, рада? – Ни гу-гу…

Лежи ты, падаль, на снегу!

(5,14)

И это высокое, эмоционально открытое звучание неожиданно находит свое развитие в еще более звучных стихах:

Революционный держите шаг!

Неугомонный не дремлет враг!

(5,19)

Постоянно ставивший в тупик исследователей поэмы вопрос – чем объяснить соседство революционного лозунга со словами «Лежи ты, падаль, на снегу!» – находит свой вполне определенный ответ: лексическая семантика лозунга следует за собственно музыкальным смыслом конца шестой части «Двенадцати», направляя открытую эмоцию в социальное русло.

Вместе с тем, общий уровень звучания части (4,89) – ниже идеального среднего всего произведения (4,95), разумеется, не в такой степени, как четвертая (4,76) или девятая (4,80) части, но все-таки ниже. Почему?

И здесь мы подходим к очень важному моменту нашего анализа: недостаточная звучность шестой части как целого компенсируется характером ее темы. Дело в том, что искусство поэтического слова прежде всего рассчитано на то непосредственное впечатление, которое оно производит. И сюжет, и образы, и вся композиция не только формируют смысл целого, но и должны обеспечить восприятие этого смысла. Музыка стиха здесь не исключение. Соотносясь с лексической семантикой текста, она, как мы видели, обычно ей соответствует. Однако в том случае, когда музыка стиха играет самодовлеющую роль, как в «Двенадцати», возможно весьма разнообразное соотношение мелодии и лексико-семантического пластов произведения. Мы уже видели, как смыслообразующее звучание стиха обусловливало сочетание логически несочетаемых строк и строф в «Двенадцати», и это не было бессмыслицей, ибо здесь доминировал собственно музыкальный смысл. Да и вообще, ощущение цельности «Двенадцати» привнесла музыка.

Но здесь возможно и иное сочетание: впечатление, производимое лексико-семантическим пластом текста может быть столь сильно, что оно замещает собой его собственно музыкальную сторону. Мы видели, что стихи, в которых шла речь о смерти Катьки, самые звучные в шестой части и что эта их звучность получила развитие в революционном лозунге. Но это, так сказать, в малом контексте. В контексте же всего произведения шестая часть – ниже ее идеального среднего уровня звучности, хотя для нашего непосредственного восприятия это не явно. Не явно потому, что в шестой части происходит единственное событие в «Двенадцати», причем столь впечатляющее событие, как убийство.

То же можно сказать и о музыкальной стороне двенадцатой части произведения. Обратим внимание на ее мелодическое развитие. Она начинается с довольно звучной (особенно по контрасту с предшествующими ей строками «Вперед, вперед, // Рабочий народ!») строфы (5,00):

…Вдаль идут державным шагом…

– Кто еще там? Выходи!

Это – ветер с красным флагом

Разыгрался впереди…

Затем, с появлением в двенадцатой части пса, уровень звучности постелено падает, достигая своей низшей точки (4,79) в строфе:

…Скалит зубы – волк голодный —

Хвост поджал – не отстает —

Пес холодный – пес безродный…

– Эй, откликнись, кто идет?

Следующая строфа – обмен репликами двенадцати о том, кто это там впереди, – сохраняет уровень звучности неизменным (4,79). Это как бы музыкальная заминка в развитии действия: двенадцать присматриваются. И затем – их окрики и решимость действовать, угрозы… Открытая эмоция этой строфы делает ее звучной (5,07). Но когда начинается стрельба, уровень звучности неизбежно падает, вплоть до самого низкого звучания во всем произведении (4,00), звукоподражательной строфы:

Трах-тах-тах!

Трах-тах-тах…

в контрасте с которой (он достигает 1,10 единиц!) заключительная строфа «Двенадцати» достигает самой высокой в этой части звучности (5,10):

…Так идут державным шагом —

Позади – голодный пес,

Впереди с кровавым флагом,

И за вьюгой невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз —

Впереди – Исус Христос.

Глухая звукоподражательная строка есть граница, отделяющая последнюю строфу от всего предыдущего, это придает ей самостоятельное значение и позволяет сопоставлять ее со всем остальным текстом «Двенадцати». Прежде всего здесь показательна высокая звучность большинства строк, особенно стиха «И за вьюгой невидим» (5,50; две строки («Впереди с кровавым флагом» и «Нежной поступью надвьюжной») совпадают с идеальной средней звучностью произведения (4,95) и лишь одна – самая последняя строка: «Впереди – Исус Христос»(4,72) – решительно ниже других. Приводим график звучности заключительного отрывка по строкам (см. график № 28).

И вот в этой, самой последней строке «Двенадцати» мелодия стиха оказалась недостаточной для выражения сущности того, что должно быть сказано: потребовалась определенность слова. «Перводвигатель» композиционного развития произведения – музыка стиха – привела к слову-символу, символу необычайно емкому, придавшему всему тексту «Двенадцати» невиданную глубину и значительность.

Это движение от музыки к слову роднит «Двенадцать» с романтической симфонией, Девятой симфонией Бетховена, например, где собственно музыкальная выразительность также оказалась недостаточной – потребовалась строгая определенность слова, воплотившаяся в стихах Шиллера. Наш анализ, таким образом, привел нас к осознанию того непосредственного ощущения родства: «Двенадцати» и Девятой симфонии, о котором еще в 1921 году в своем слове, посвященном памяти А. Блока, говорил А. Введенский: «Вы помните заключительные строки «Двенадцать», где Блок, по мнению многих (курсив наш – С. Б.), дал свою 9-ю симфонию»120.

График № 28

Теперь, возвращаясь к проблеме жанра, мы должны определенно сказать: «Двенадцать» – не поэма (это хорошо понимал сам Блок, когда сближал их со стихотворным циклом), но это и не цикл отдельных стихотворений: уж слишком явно ощутима исконная цельность всего произведения (ведь ни одна его часть не может быть прочитана в качестве отдельного и законченного стихотворения); «Двенадцать» Александра Блока – это новый жанр в литературе, который может быть определен как поэтическая симфония.

В самом деле, самодовлеющая музыкальность стиха как основа композиции произведения обусловливает то, что читателем завладевает ощущение собственно музыкального события, конкретизируемого лексической семантикой текста. И это – высший синтез поэзии и музыки внутри самой поэзии. Синтез искусств был вообще определяющим эстетическим и художественно-практическим принципом Блока, и это говорит о романтической природе его мировоззрения и творчества. Причем этот синтез осуществлялся двояко: как синтез разных искусств (прежде всего музыки и поэзии) на основе сценического действия; это, так сказать, вагнеровский путь синтеза, нашедший свое высшее воплощение у Блока в драме «Роза и Крест», которая не может быть поставлена вне соответствующей ее духу и характеру музыки. Второй путь – синтез внутри одного из видов искусства; его высшее воплощение – поэтическая симфония Блока «Двенадцать».

Остановимся однако на определении этого нашего термина «поэтическая симфония». Его генетика – в нетрадиционном асафьевском истолковании симфонии как драмы. Ученый писал: «СИМФОНИЯ (греч. – созвучие, согласие, консонанс) – высшая по своей содержательности, по многогранности звукосочетаний, по разумности своей конструкции и многообразию фактуры (характер обработки материала) муз<ыкальная> форма. Симфония – многочастное (циклическое, в смысле развития единой идеи в нескольких самостоятельных пьесах) построение. Смысл построения – в конечном объединении (синтез) противоположностей, то есть в возникающем у слушателя в итоге восприятия симфонии ощущения единства как бы пережитого события. В симфонии, как и в каждом жизненном явлении, во взаимодействии противоборствующих сил – в их развитии – борьбе, рождается новое обогащающее нас чувствование»121. И все это есть точная характеристика блоковских «Двенадцати».

Как известно, поэзия и музыка (и мы уже говорили об этом ранее) используют один и тот же «материал» – звук, но организуют его по-разному: музыка бесконечно развила звучание гласного, то есть вокальное звучание, отподоблением которого и являются почти все музыкальные инструменты; поэзия преобразует в смыслообразующее звучание все без исключения звуки человеческой речи – и гласные и согласные. Потому у нее своя, отличная от музыкальной мелодия, менее очевидная, но не менее действенная. Она-то прежде всего, как мы видели, и вступает во взаимодействие с лексико-семантической стороной текста, образуя вместе с ней тот нерасторжимый синтез звука и смысла поэтической речи, который мы и пытались обнаружить на страницах этой работы. Доминанта собственно музыкального начала поэтической речи привела в «Двенадцати» к рождению нового жанра – поэтической симфонии.

Контрастность, данная во внешнем плане этой симфонии и подчеркнутая почти всеми средствами, доступными поэзии, несомненно служит цели представить «крупным планом» обособленные явления жизни, то есть жизнь, воспринимаемую подчеркнуто «со стороны», без внутренней причастности к ней, пассивно. Отсюда – калейдоскопичность персонажей поэмы: старушка, вития, поп, проститутки – не люди, какие-то мелькающие тени… Мелькают метры, неожиданные рифмы – все, как мелькание огней: «Кругом – огни, огни, огни…» Словом, во внешнем плане – подчеркнуто даны мгновения жизни.

Зато внутренний план «Двенадцати», музыкальная основа произведения, заставляет читателя ощутить вечное: за данным в пассивном созерцании несвязным хаосом жизни, беспросветной обособленностью явлений жизни – их сущностную связь, исконную красоту мироздания. Все это перекликается со строками из «Возмездия»:

Сотри случайные черты —

И ты увидишь: мир прекрасен.

Размышляя над воплощенной в «Двенадцати» позицией самого Блока, нельзя не коснуться проблемы «авторского голоса». С нашей точки зрения, в отличие от «Скифов», где пафос произведения снимает саму постановку вопроса о «лирическом герое», в «Двенадцати» проблема решена иначе: субъективное и объективное находятся в абсолютном единстве. Не будучи по авторскому к ней подходу ни субъективной, ни объективной, «Двенадцать» есть неразличимость того и другого. Отсюда также – невероятная впечатляющая сила этой поэтической симфонии. Так как неразличимость субъективного и объективного возможна не в пассивном созерцании, а в действии, то, будучи воплощенной в «Двенадцати», она является непосредственным выражением колоссальной творческой активности. Не зря именно в творческой активности Блок видел сущность романтизма. Сам автор воспринимается не зрителем, а живым участником происходящих событий.

Отношение Блока к историческим событиям принципиально неотделимо от его восприятия мира, Вселенной и места в ней человека. Исус Христос – как высшая точка симфонии (движение от музыки к слову) – выражает суть этого отношения поэта к миру. В литературе о Блоке установилось убеждение: Христос в «Двенадцати» – не Христос церковной ортодоксии. Что же?

Чтобы ответить на этот вопрос естественно сопоставить два художественных символа Блока – Христа и Прекрасную Даму. Ведь долгие годы именно вечноженственное характеризовало отношение поэта к миру. Этот романтизм исключал всякого рода аскезу и устанавливал интимную близость человека с макрокосмом. В письме к А. Белому от 18 июня 1903 года поэт сам сравнивает Христа с вечноженственным, причем Христос в представлении Блока тех лет «неразделен с обществом (народом)», но отделен 6 т природы и сущности мира. Поэтому Блок и писал: «Я люблю Христа меньше, чем Ее» или «Еще (или уже, или никогда) не чувствую Христа. Чувствую Ее, Христа иногда только понимаю…»122.

В Первом томе стихов лирический герой Блока, безусловно, ближе к природе, чем к человеческому обществу. И позднее, скажем, в «Вольных мыслях», встречается прямое противостояние природы и человеческого общества. Однако постепенно в творчестве Блока возникает и крепнет тема человека и связанная с ней проблема общественного служения. То, что явственно звучит в публицистике поэта, в системе блоковского поэтического мышления символизируется в облике Христа. Но и Христос как символ общественного служения, возникнув в поэзии Блока, не сразу становится характеристикой мироотношения поэта. Даже в «Двенадцати», став вполне своеобразным художественным символом, он смущал поэта возможностью его традиционной трактовки. Блоковский Христос, сохранивший в себе пафос общественного служения и самоотверженного подвига во имя людей, ничего не имеет общего с Христом той официальной церковности, которая, по убеждению Блока, «вошла в соглашение с лицемерной цивилизацией»123.

В «Двенадцати» эти, основные с точки зрения проблемы индивидуализма, линии блоковской лирики синтезировались. Блоковский Христос стал символической конкретизацией внутренней гармонии мира, отраженной в музыкальном движении симфонии, и одновременно остался неразделен с обществом, народом.

Вся поэтическая симфония – полное воплощение антииндивидуалистического отношения к миру: она соединяет сферы природного, личного и общественного. И если, по Блоку, революция – это возвращение к природе, то именно природа, непреложные условия жизни требуют от человека и художника «сознания долга, великой ответственности и связи с народом и обществом»124.

«Двенадцать» – это динамика утверждения гармонического отношения к жизни. Музыкальный напор поэтической симфонии, ее финальный художественный символ, стихия, – все есть смыслоутверждение жизни сквозь трагизм раздробленности, противоречивости и жестокости исторического момента. Вслед за романтиками XIX века Блок утверждает должное. Но следует ли из этого, что Христос освящает убийство Катьки и все иные настоящие и будущие убийства, творимые его новыми апостолами? В таком случае это уже вовсе не Христос, а по крайней мере один из провозвестников «новой морали», согласно которой, как известно, «революцию в белых перчатках не делают». Тем более, если, как мы сказали, блоковский Христос есть выражение внутренней гармонии мира и одновременно пафоса общественного служения, то террор должен был бы оправдываться не только самим по себе Христом, но и всем миропорядком, то есть, допуская то, что Христос освящает убийство Катьки, следовало бы признать, что мир вообще стоит на убийствах и крови. Но разве об этом «Двенадцать»? Наше непосредственное восприятие поэтической симфонии такой ее интерпретации противится. Может быть, Христос, а значит и вообще «Двенадцать» – просто творческая неудача поэта?

Именно так в конечном итоге думает СВ. Ломинадзе, развивая свою концепцию блоковского творчества в статье «Концептуальный стиль и художественная целостность». Этот автор убежден в том, что «не раз в ответственные моменты жизни иная идея «вещи», возникшая в «голове», была «сердцу» Блока драгоценней самой «вещи». Несоответствие же реальной «вещи» ее априорной идее, рано или поздно вскрывавшееся, оборачивалось личной драмой и трагедийными поворотами в творчестве»125.

Это безусловно изящный намек на личную трагедию Блока, но ведь из этой трагедии нисколько не следует, что Прекрасная Дама – это просто Л. Д. Менделеева или что Вечноженственное в поэзии Блока – это рациональная идея^126. Хотя для СВ. Ломинадзе этот его намек оказался вполне достаточным основанием концепции всей статьи, согласно которой в «голове» у Блока «сразу в готовом виде, как Афина из головы Зевса», возникла «концепция революции как торжества духа музыки»127. Но в самих «Двенадцати», по наблюдениям исследователя, доминируют диссонансы и ирония, а «возникновение иронии в «Двенадцати» (в «преломленном слове») – знак того, что концепция Блока в весьма важном пункте не выдержала, как говорится, проверки художественной практикой»128. Правда, здесь пришлось оговориться, что «Блок, не заметив иронии, Блок чутьем художника заметил-таки отсутствие «величавого рева» в нагнетаемых им «диссонансах». Возможно, тем и объясняется появление в поэме Христа как образа, восполняющего его отсутствие»129. И через несколько строк увереннее: «но «величавого рева» в «диссонансах» не прозвучало, и Блок бросил на чашу весов «Исуса Христа»130.

Надо сказать, что, основываясь на своем непосредственном читательском восприятии, СВ. Ломинадзе совершенно верно определил наличие непосредственной связи двух важнейших компонентов произведения: музыки и Христа. Эту же связь, как мы видели, подтвердил и наш анализ мелодии «Двенадцати». Но трактовка этой связи у СВ. Ломинадзе вполне противоположна той, которая предлагается в настоящей работе. И причина здесь в том, что Ломинадзе подменяет блоковский художественный символ – абстрактным логическим понятием. В результате этой подмены «музыка» (как и Вечноженственное) превращается в некий совершенно абстрактный и потому непонятный в блоковском контексте термин (непонятно, в частности, как эта рассудочная абстракция может реализовывать-ся в ощущаемых исследователем диссонансах «Двенадцати»), причем появление этого термина и всей блоковской концепции «музыки мира» и «музыки революции» признается чем-то немотивированным (она появляется «сразу в готовом виде, как Афина из головы Зевса»), и потому даже теорией-то все это у Блока, по совести, назвать трудно. Однако для Ломинадзе это все же «теория», которая противостоит «художественной практике». Подкрепить это противостояние должна была наметившаяся в самом начале статьи аналогия между Блоком и Толстым как «художниками с сильно выраженной и крупно проявившейся теоретической ипостасью»131. Но опять же, если применительно к Толстому и можно говорить о «теоретической ипостаси», имея в виду, конечно, его философско-религиозные или эстетические трактаты, то относительно Блока следует иметь в виду ярко выраженный художественно-философский характер его поэзии и прозы, где нет места спекулятивному понятию, но где есть то, что Д. Е. Максимов очень верно назвал «символом-категорией»132. Потому утверждать относительно Блока раздвоенность его между абстрактно-рационалистической теорией и «художественной практикой» и объяснять этой раздвоенностью противоречивость «Двенадцати» – некорректно. Напротив, Блоку в гораздо большей степени, чем многим другим художникам, было свойственно единство философского и художественного постижения мира, и с этой реальностью необходимо считаться, размышляя над смыслом его произведений^133.

Итак, «Двенадцать» не есть неудача и противоречие. Но тем важнее понять, почему убийца Петька и его сотоварищи, чья «сознательность» заключается именно в отрицании Христа, тем не менее идут за Христом. И поскольку мы, анализируя «Двенадцать» с точки зрения смысломелодического развития произведения, пришли к выводу, что Христос в этой симфонии – символ гармонической сущности мира, соединения сущего и должного, нам надлежит пристальней вглядеться и в то, что обусловило появление Христа, опираясь уже не только на текст произведения, но и на контекст этого текста, то есть на размышления Блока относительно эпохи, породившей «Двенадцать».

Здесь прежде всего становится очевидной органическая связь поэтической симфонии со всем предшествующим творчеством Блока не только с точки зрения рождения нового жанра, но и с точки зрения развития мировоззрения поэта.

Еще в 1909 году в «Итальянских стихах», а затем уже и во всем последующем своем поэтическом и прозаическом творчестве Блок резко противопоставлял буржуазную цивилизацию, основанную на принципах индивидуализма, и культуру, питающуюся народным духом^134.

Основная характеристика индивидуалистического (цивилизованного) сознания, возрожденного в новое время эпохой Ренессанса, – отдельно взятая и сущностно отделенная от других людей, природы и мироздания человеческая самость. Потому характер взаимоотношений цивилизованных людей носит рационально-коммерческий характер, что противоречит природе человека и его нравственной сущности. Само христианство, осознавшее некогда эту природу в принципе всечеловеческой любви, трансформировалось «лицемерной цивилизацией» в церковную идеологию, способную служить тем или иным вполне эгоистическим интересам. Однако в душе человека природа неистребима, в том числе неистребима она и в народной душе, потому не только неизбежен внутренний разлад цивилизованного человека, неизбежен и разлад нецивилизованных, «варварских» масс народа и мироустройства, основанного цивилизацией^135. Устои вполне рационализированного и вполне бездуховного «мира договоров» (Вагнер) сотрясаются стихийными и вполне неосознанными бунтами и революциями. Потому революция, по Блоку, – всегда возвращение к природе, вернее, это сама природная стихия, разрушающая основания рационально выстроенного мира «цивилизации торговцев».

Готовясь к лекции о Каталине, прочитанной 19 мая 1918 г. в «школе журнализма», Блок записал: «Истинные же цели Каталины признаются не совсем ясными, так как известия об этом первом заговоре скудны и противоречивы[18].

Я думаю, что двадцать столетий, прожитые с того дня, если и не дали нам достаточного количества потерянных рукописей и мемуаров, то дали большой внутренний опыт; мы дети XIX и [19] XX века, можем смело говорить, что у иных [20] людей, кроме материальных и корыстных целей, бывают еще цели неопределенные и неосязаемые, и поведение таких людей выражается в поступках, определяемых темпераментом каждого: одни таятся и не проявляют себя*** во внешнем действии, сосредоточивая свои силы на действии внутреннем, таковы – художники***; другим, напротив, требуется внешнее, бурное физическое проявление таковы – активные революционеры [21]; но те и другие одинаково исполнены и бурей, одинако**** «сеютветер», какполупрезритеельнопривык**** онихвыражаться «старый мир»; не тот «языческий «[22], где действовал и жил[23] Каталина, а «христианский» старый мир, где живем и действуем мы»136.

Итак, индивидуалистическая цивилизация, как болезненный нарост на теле природы и человечества, неизбежно отторгается самой сущностью жизни; и в этом отторжении ложных оснований этического и социального мироустройства – сущность революции. Революция, таким образом, прежде всего порыв и стихия («ветер»), она «опоясана бурей», как говорил Блок, повторяя Карлейля. Но поскольку сущность мира в гармонии, то и в буре революции, в диссонансах сбивающего с ног ветра, в сути происходящего – эта гармония присутствует, нужно только ее услышать и осознать, услышать музыку революции. Это дело художника.

И художник, по Блоку, – не пассивный созерцатель происходящего, но его участник (что было очевидно и в результате анализа текста «Двенадцати»), в нем – вся сила внутреннего (духовного) действия, сокрушающего индивидуалистические основы «цивилизации торговцев», в той же мере, в которой в «активных революционерах» – сила внешнего (физического) действия^137. Таким образом, художник и революционер как бы два полюса проявления единой природной силы, противоборствующей гнету бездуховной цивилизации, в которой – в полном соответствии с философией скептицизма – добро предопределяется выгодой.

Как известно, эта блоковская концепция цивилизации – культуры – природы – революции вызвала резкий протест современников поэта, причем здесь сходились и Луначарский, и Бунин, и все, кто занимал в те годы более или менее активную политическую позицию. В архиве Блока хранится, сделанная поэтом вырезка из журнала «Народоправство» (1918, № 23–24) со статьей Г. Чулкова «Красный призрак. Листки из дневника». Комментируя написанную на едином дыхании с «Двенадцатью» статью Блока «Интеллигенция и революция» Чулков писал: «Какая это старая песня! Какая монотонная в своем барственном «со стороны»! Чуть ли не на каждой строчке милый поэт склоняет слово «революция», чуть ли не в каждом столбце поет ее гимн. Но знает ли он, что такое революция? Едва ли. За прекрасным и светлым ангелом революции всегда петушком бежит мелкий бес, кривляка и обезьяна. И если этот спутник революции оттолкнет светлого духа и объявит себя вождем л руководителем, то прощай музыка, о которой мечтает лирик»138.

Г. Чулков прав: позиция Блока действительно «со стороны», причем со стороны от политики. И то, что именно здесь проходит межа между критиком и поэтом, мы увидим ниже. Сейчас же любопытно заметить, вероятно неосознанное Чулковым влияние «Двенадцати» на его собственную картину революции: впереди – «светлый ангел революции», позади – «петушком бежит мелкий бес». Правда, у Блока «пес», ассоциирующийся с пуделем-Мефистофелем Гете, все же весомей сологубовского «мелкого беса», так что все темные стороны революции поэту были не менее известны, чем его критику. Но дальше у Г. Чулкова очень интересно:

«А что если за этой бесовской какофонией в самом деле звучит симфония? Не ее ли услышал наш поэт? Быть может, это даже не симфония, а музыкальная драма? «Я знаю, что говорю», – цитирует критик «Интеллигенцию и революцию» и продолжает: – Да, эту музыку ведет великолепный оркестр. И этот театр я вижу и слышу, несмотря на глупенькую и похабную частушку, которую горланит сейчас пьяная чернь у меня над ухом. Я слышу сложнейший контрапункт, превосходные речитативы и дерзновенные фанфары. Только это вовсе не музыка революции, как думает Блок.

Это – Вагнер»139.

Опять же Г. Чулков прав: блоковская концепция музыки связана с именем Вагнера. Более того, и «Двенадцать» – первая в истории литературы поэтическая симфония – также связана с вагнеровской музыкальной драмой (что мы и намеревались показать выше). Разница подходов критика и поэта однако в том, что для Блока художник (а Вагнер в особенности) всегда «возмущает ключи», в нем – сила внутреннего действия, согласного с сущностью мироздания, и сила внутреннего противодействия индивидуалистической цивилизации, и потому искусство и революция – явления одного порядка; для Чулкова же революция – безусловная ценность, а политика правительства, приведшая к Брестскому миру, есть «клевета на революцию»140. Дело сейчас не в том, прав или не прав критик по существу политического вопроса; непонятно как из предшествующего рассуждения у него возникает уверенность в том, что Блок, призывавший интеллигенцию «слушать музыку революции», жестоко заблуждался. Причем, по традиции, идущей еще от первых откликов Зинаиды Гиппиус на прозу Блока, Чулков отказывает поэту в четкой определенности мысли: «Александр Блок – романтик и лирик. Бог простит ему его заблуждение»141.

Увы! – таков стереотип: чем больше лирик, чем больше романтик, тем меньше у него способности разумного отношения к жизни. Между тем все происходит как раз наоборот: лирик в своем познании жизни идет дальше рационального мыслителя, ибо в поэтическом мышлении и поэтической речи в большей степени осуществляется исконный синтез рационального и чувственного, сознательного и бессознательного начал. Отсюда – огромная концентрация смысла в поэтическом слове. Что же касается «романтика», то не следует забывать, что в новое время именно романтизм привнес диалектику и как логику, и как миропонимание. Словом, стереотип не выдерживает критики, и мы не можем вслед за Г. Чулковым «списать» «Двенадцать» или «Интеллигенцию и революцию» на некое сомнамбулически-иррациональное состояние «романтика и лирика» Блока, и для того, чтобы прийти к более определенному выводу относительно смысла этой поэтической симфонии, нам надлежит еще обратить пристальное внимание на авторский к ней комментарий.

Речь идет о полном тексте заметки о «Двенадцати», которую Блок набросал карандашом 1 апреля 1920 года. К сожалению, в восьмитомном собрании сочинений поэта, вероятно, «по соображениям государственной безопасности» приведена лишь вторая ее половина^142. Да и в архиве Блока, хранящемся в Институте русской литературы РАН, до недавнего времени с полным ее текстом познакомиться не удавалось, потому приведем этот документ полностью.

«С начала 1918 года, приблизительно до конца октябрьской революции (3–7 месяцев?) существовала в Петербурге и Москве. свобода печати; то есть кроме правительственных агитационных листков, были газеты разных направлений и доживали свой век некоторые журналы (не из-за отсутствия мыслей, и не из-за разрушения типографского <дела>[24], бумажного дела и т. д.); кроме того, <сре-да>[25] <в культур-ной> жизни, в общем уже <тогда>* заметно <бед-невшего>** <убывает>, было одно особое явление: одна из политических партий, пользовавшаяся во время революции поддержкой правительства, уделила <много>** мест<а>** <о>* <и>* культуре: сравнительно много места в большой газете, и почти целиком – ежемесячный журнал. Газета выходила месяцев шесть <(кроме предшествующего года)>*; журнал на втором номере был придержан и потом* воспрещен.

Небольшая группа писателей, участвовавших в этой газете и в этом журнале, были настроены революционно, что и было <причиной>[26] терпимости правительства (пока оно относилось терпимо к революции). Большинство других органов печати относилось к этой группе враждебно, почитая ее <даже>* – собранием прихвостней правительства. Сам я участвовал в этой группе, и травля, которую поднимали против нас, мне очень памятна. Было очень мелкое и гнусное, <но иногда>[27] <но>* было и острое.

Иных из тогдашних врагов уже нет на свете, иные – вне пределов бывшей <(и будущей)Л’ России; со многими я помирился даже <и>* лично; только один до сих пор не подает мне руки.

Недавно я < задал вопрос>** <говорил>* одному из тогдашних врагов, едва ли и теперь простившему мне мою деятельность того времени, что я, хотя и не мог бы написать теперь того, что писал тогда, не отрекаюсь ни в чем от описаний того года. Он отвечал мне, что не мог тогда сочувствовать движению, ибо с самого начала видел, во что оно выльется; меня же понимает постольку, поскольку знает, что я более <отдаюсь> стихии, чем он.

Это совершенно верно^143: в январе 1918 года я в последний раз отдался стихии не менее слепо, чем в январе 1907, или в марте 1914. Этого я и не отрекаюсь от написанного тогда, что оно было написано в согласии со стихией: например, во время и после окончания «Двенадцати» я несколько дней ощущал физически, слухом, большой шум вокруг – шум слитный (вероятно, шум от крушения старого мира). Поэтому те, кто видит в «Двенадцати» политические стихи, или очень слепы к искусству, <или сидят по уши в политической грязи>*, или одержимы большой злобой – будь они враги, или друзья моей поэмы^144.

Было бы неправдой, вместе с тем, отрицать всякое отношение «Двенадцати» к политике. Правда заключается в том, что поэма написана в ту исключительную, и всегда <в человеческой жизни>**, короткую <эпоху>** <пору>* когда, проносящийся революционный циклон производит бурю во <мирной>** <всех морях>* <природы>* жизни и искусства; в море человеческой жизни есть <и>* <такое небольшое море>** <такая небольшая заводь, вроде Маркизовой лужи,>* которая называется политикой; и в этом стакане воды тоже происходила тогда буря – легко сказать: говорили об уничтожении войны <тогда уже четырехлетней>*! – Моря природы, жизни и искусства разбушевались, брызги вставали радугою над нами. Я смотрел на радугу, когда писал «Двенадцать»; оттого в поэме осталась капля политики.

Посмотрим, что сделает с этим время. Может быть, всякая политика так грязна, что одна капля ее замутит и разложит все остальное; может быть, она не убьет смысла поэмы; может быть, наконец – кто знает! – она окажется бродил ом, благодаря которому «Двенадцать» прочтут когда-нибудь в не наши времена. Сам я теперь могу говорить об этом только с иронией; но – не будем <сейчас>* брать на себя <этого>** <решительного>* суда.

1 апреля 1920»145.

Эта написанная через два с лишним года после создания «Двенадцати» заметка об их отношении к политике – безусловное свидетельство беспокойства Блока о верном понимании смысла произведения. Можно сказать определенно, что, взбудоражив читающее общество явлением небывалой художественной достоверности и силы, смысл «Двенадцати» ускользал от его сугубо рациональной трактовки и потому остался не понятым современниками. В жизни случилось то же, что и в самой поэтической симфонии Блока: внешнее и суетное заслонило главное и ценностное, и следовало обладать чрезвычайно развитым слухом, чтобы не упустить сущность «Двенадцати» как произведения искусства. Блок совершенно точно определяет «момент непонимания»: он – в смешении политики и искусства («…те, кто видит в «Двенадцати» политические стихи, или очень слепы к искусству, или сидят по уши в политической грязи, или одержимы большой злобой – будь они враги, или друзья моей поэмы»). Именно необходимость разграничения политики и искусства – определяет тему заметки Блока о «Двенадцати».

Текст этого документа не оставляет никаких сомнений в четкости и определенности гражданской позиции Блока. Для него неприемлема ликвидация свободы печати, да и вообще он резко разграничивает деятельность советского правительства и революцию: какое-то время правительство лишь «относилось терпимо к революции». И потому критику «настроенных революционно» писателей в качестве «прихвостней правительства» Блок называет «травлей», которая ему и по сей день памятна. Основание этой травли – в смешении революции и политики большевистского правительства.

В противоположность тем, кто «не сочувствовал движению, ибо с самого начала видел, во что оно выльется», Блок «не менее слепо, чем в январе 1907, или в марте 1914» отдался стихии. Любопытно здесь слово «движение», не «революция», а именно некая неразличимость ее с политикой; так неопределенно, как его оппонент, Блок, говоря от себя, нигде не выразится. Любопытна и антиномия слов «видел» (оппонент) – «слепо» (Блок): смешивая революцию и политику в слове «движение» оппонент видел исход движения в диктатуре, в то время как Блок слепо отдался стихии, то есть своему слуху, различающему за всеми видимыми катаклизмами истории музыку мира: «во время и после окончания «Двенадцати» (так говорят о звучащей симфонии – СБ.) я несколько дней ощущал физически, слухом, большой шум вокруг – шум слитный (вероятно, шум от крушения старого мира)». Так пифагорейцы слышали ритм движения небесных светил… Собственно, все это есть в тексте «Двенадцати»: видимая дисгармония и слышимая музыкальная цельность, символизируемая в конечном итоге в том, кто «за вьюгой невидим», то есть в «Исусе Христе». Слепо, как Блок, отдаться стихии – это стереть броские, но случайные черты окружающей жизни, чтобы познать ее сущность, и тогда откроется иное зрение, прозрение правды, о чем Блок прямо написал в «Возмездии»:

Сотри случайные черты —

И ты увидишь: мир прекрасен,

Познай, где свет, – поймешь, где тьма.

В заметке о «Двенадцати» свет – «во всех морях природы, жизни и искусства», тьма – в изменчивой и часто своекорыстной политике. Любопытно, что в стилистической правке этого текста Блок ограничивает сферу политики в человеческой жизни: «такое небольшое море» политики становится «такой небольшой заводью, вроде Маркизовой лужи», чтобы затем стать «стаканом воды», в котором происходит буря, и даже «каплей» поднявшейся радуги. Вместе с тем политика (как и пес, идущий за красногвардейцами) есть жизненная реальность, и потому она не может быть вынесена за грань поэтической симфонии: «Моря природы, жизни и искусства разбушевались, брызги встали радугою над нами. Я смотрел на радугу, когда писал «Двенадцать»; оттого в поэме осталась капля политики».

Что есть эта капля, убьет ли она смысл целого, или станет «бродилом, благодаря которому «Двенадцать» прочтут когда-нибудь не в наши времена»? Блок не взял на себя «решительного суда» ответить на этот поставленный им вопрос. Теперь, по прошествии восьмидесяти лет, этот вопрос обращен к нам.

История жизни «Двенадцати» в отечественной культуре так же уникальна, как и сама эта поэтическая симфония. Как и Христос в ней, она оказалась от пули невредимой, поскольку смысл ее просто не доступен сугубо политическому мышлению. И вот – сначала цитировали взятые из «Двенадцати» лозунги, затем, ощущая гениальность произведения, превозносили его как первое художественное произведение об Октябре, что в свою очередь, обусловило и актуализацию в литературоведении имени и творчества автора, а вместе с ним и его окружения, то есть значительной части русской культуры XX века; подлинная же культура содействовала вочеловечению политически распропагандированного человека, и этот вочеловеченный человек нашел в себе силы для борьбы за переустройство жизни на основе истинных и непреодолимых никакой своекорыстной политикой ценностей. Капля политики оказалась, таким образом, и «убийцей» смысла «Двенадцати» (поскольку обусловливала нормативность трактовки произведения), и одновременно тем «бродилом», которое открыло дверь целому пласту подлинной культуры, чье воздействие, как говорил Блок, «не проходит даром».

Г. Чулков и многие суровые критики «Двенадцати» «справа» и «слева» – это люди, не сумевшие обратиться в слух и прозреть за жестокой жизненной реальностью глубинную и принципиально неуничтожимую гармонию и положительную основу мира. Да и нелегко это было в нашей исторической действительности сделать. Бог простит им их заблуждение. Для нас же важнее всего утвердиться в сознании удивительного свойства искусства слова – через максимальное самораскрытие всех духовных свойств личности автора вести к пониманию общезначимой и в этом смысле объективной Истины, требующей и от нас ответного самораскрытия, обращенности к другим людям, природе и мирозданию, необходимо требующей от нас, как говорил Блок, – вочеловеченья. Напряженная музыка «Двенадцати», музыка то есть реальное смыслообразующее звучание стихотворной речи, обусловившее рождение жанра поэтической симфонии, мелодия стиха, конкретизировавшаяся в финальном символе «Двенадцати» – Исусе Христе – развивает наш внутренний слух и тем самым обращает нас к сущности человека и мира, обращает нас к должному, то есть к жизни осмысленной, основанной на не уничтожимых никакой эпохой принципах любви, добра и красоты.

И здесь природа – важнейший хранитель истины. Так это выявилось в «Медном всаднике», где ветер и море разбушевались и восстали против индивидуалистического волюнтаризма чудотворного строителя тоталитарной империи и где гибнет невинная Параша. Так это выявилось и в «Двенадцати», где «моря природы, жизни и искусства», ставшие пургой и ветром, разбушевались и восстали против индивидуалистической, основанной на эгоизме и выгоде и чреватой тем же тоталитаризмом «цивилизации торговцев», и где гибнет совращенная «старым миром» Катька. И как в финале «Медного всадника» утверждается должное – восстановление гармонии ««Явственной человеческой жизни, так и в финале «Двенадцати» утверждается внутренняя гармония мира и несокрушимость добра.

Два самых совершенных творения Пушкина и Блока – высшее воплощение их поэтического гения – обнаруживают жизненную реальность абсолютной истины. И музыка стиха является ее воплощением и является гарантом нашего понимания смысла поэтической речи, суть и природа которой решительно противятся любым проявлениям злого и самонадеянного скептицизма.

Духовная сила высокого искусства есть непреложная сила Правды.

Примечания

§ 1

1 Ю.Б. Борев. Искусство интерпретации и оценки. Опыт прочтения «Медного всадника». М., 1981, С. 113.

2 Мы опускаем здесь обзор литературы о поэме Пушкина; см. последнее фундаментальное исследование «Медного всадника»: Ю. Б. Борев. Указ, соч., С. 113–132.

3 Л.К. Долгополов. На рубеже веков. О русской литературе конца XIX – начала XX века. Л., 1977, С. 159, 162, 159–160, 165, 166.

4 А.С. Пушкин. Медный всадник. Л., 1978, С. 27.

5 Э. Пеуранен. Лирика Пушкина 1830-х годов, С. 105.

6 Подробнее об этом см.: Н. В. Измайлов. Примечания к тексту поэмы. – В кн.: А. С. Пушкин. Медный всадник, С. 266.

7 К.Н. Батюшков. Прогулка в академию художеств. – В кн.: А. С. Пушкин. «Медный всадник», С. 132.

8 Ю.Б. Борев. Указ, соч., С. 142.

9 А.С. Пушкин. «Медный всадник», С. 29. Слова в скобках в рукописи зачеркнуты.

10 Ю.Б. Борев. Указ, соч., С. 150.

11 Уровень контрастности звучания этих строк равен 0,25 единицы, Вступления – 0,24; всей поэмы – 0,26 единиц звучности.

12 Ю.Б. Борев. Указ, соч., С. 149.

13 М. Еремин. «В гражданстве северной державы…» – В кн.: В мире Пушкина. М., 1974, С. 150–207.

14 А.С. Пушкин. «Медный всадник», С. 29–30, 64, 29, 30.

15 Такое восприятие Москвы было свойственно и началу XX века. В 1911 году А. Блок писал матери из Парижа: «Здесь нет и не могло быть своего Девичьего монастыря, который прежде всего бросается в глаза – во главе Москвы; и ни одной крупицы московского золота и московской киновари – все черно-серое море – и его непрестанный и бессмысленный голос» (А. А. Блок. Собр. сочинений в восьми томах. Т. 8, С. 371).

16 Н.В. Измайлов. «Медный всадник» А. С. Пушкина. История замысла и создания, публикации и изучения. – В кн.: А. С. Пушкин. «Медный всадник», С. 191.

17 Ю.Б. Борее. Указ, соч., С. 149.

18 См. об этом: Н. В. Измайлов. Указ, соч., С. 191.

19 А.С. Пушкин. «Медный всадник», С. 32.

20 Ю.Б. Борее. Указ, соч., С. 199.

21 Вступление было опубликовано Пушкиным в двенадцатой книжке библиотеки для чтения» за 1834 год под названием «Петербург. Отрывок из поэмы»; сопоставление Петербурга и Москвы, вычеркнутое Николаем I, было заменено четырьмя рядами точек, что указывало читателям на невольный пропуск в тексте.

22 С. П. Шевырев. Петроград. – В кн.: А. С. Пушкин. «Медный всадник», С. 135–137.

23 А.С. Пушкин. «Медный всадник», С. 30.

24 В тексте «Медного всадника», изданном Н. В. Измайловым, эти строки читаются так: «…стой// неколебимо как Россия», то есть «в качестве» России. Не пускаясь сейчас в текстологические рассуждения, отметим, что отсутствие в синтаксисе стиха сравнительного оборота сути дела не меняет. Если к Петербургу обращен призыв стоять «в качестве России, то он все равно не есть сама Россия. Заметим также, что в черновиках Пушкина знаки препинания часто отсутствуют и в самых бесспорных случаях, хотя в первой беловой рукописи перед словами «как Россия» стоит тире (см.: А. С. Пушкин. «Медный всадник», С. 11, 64).

25 А.С. Пушкин. «Медный всадник», С. 30.

26 Н.В. Измайлов. «Медный всадник» А. С. Пушкина. – В кн.: А. С. Пушкин. «Медный всадник», С. 194.

27 А.С. Пушкин. «Медный всадник», С. 64.

28 Там же, С. 73

29 Ю.Б. Борев считает, что «травестирование» свойственно всей поэме: «В поэме пафосный стих с колоссальной энергией наводнения несется высокой волной по поверхности обыденности. Однако, если вчитаться внимательно, не обманываясь пафосной интонацией и не следуя ей «до конца», то мы услышим внутренний оборот мысли к иному, а порою противоположному значению» (Ю. Б. Борев. Указ, соч., С. 327.)

30 А.Ф. Лосев. Знак. Символ. Миф., С. 444.

31 А.С. Пушкин. «Медный всадник», С. 34–35.

Этотпортрет Евгения явно предвосхищает портрет гоголевского Башмачкина: «… чиновник нельзя сказать, чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват…» (Н. В. Гоголь. Собр. соч. в семи томах. Т. 3., М., 1966, С. 135).

32 См., например: Л. Гроссман. Пушкин. М., 1958; Ю. Б. Борев. Указ. соч.

33 А.С. Пушкин. «Медный всадник», С. 37.

34 С. Аллер. Описание наводнения, бывшего в Санкт-Петербурге 7 числа ноября. 1824 г. – В кн.: А. С. Пушкин. «Медный всадник», С. 115; В. Н. Берх. Подробное историческое известие о всех наводнениях, бывших в Санкт-Петербурге. – Там же, с. 107; А. С. Грибоедов. Частные случаи петербургского наводнения. – Там же. С. 118; С. М. Салтыкова (Дельвиг). Письмо к А. Н. Семеновой. – Там же, С. 121–122. Комментируя последний документ, Н. В. Измайлов замечает: «Приведенное в письме число погибших – 14 тысяч человек – конечно, преувеличено, но, быть может, ближе к истине, чем официальная цифра (у Адлера и др.) – 480–505» (там же, С 121). Как бы там ни было, в сознании непредвзятых очевидцев отложилось то, что человеческие жертвы были огромны, и ясно, что для автора «Медного всадника» этот факт много важнее любой примирительно-официальной версии.

35 Часть вторая состоит из 228 стихов, что на 61 стих больше, чем Часть первая и на 131 стих больше, чем Вступление. Потому с сугубо математической точки зрения она менее всего прочего должна отстоять от среднего уровня звучности всего произведения. Но ведь тот факт, что ЧастАзтарая наиболее объемна, определен авторским замыслом. Так что дело здесь все-таки не в чистой математике, а в реализации смысла «Медного всадника».

36 Ю.Б. Борее. Указ, соч., С. 313.

37 Там же.

38 Подробнее об этом см.: С. Б. Бураго. Александр Блок, С. 66–68, 76–78.

39 Цит. по примечаниям Б. Стахеева в кн.: А. Мицкевич. Стихотворения. Поэмы. М., 1968, С. 723.

40 Восьмистишие В. Г. Рубана приведено в кн.: А. С. Пушкин. Медный всадник, С. 270.

41 Там же.

42 Там же, С. 143.

43 А. Мицкевич. Стихотворения. Поэмы. С. 415–416.

44 Эта знаменитая фраза из письма А. С. Пушкина удачно вынесена в заглавие книги: Г. А. Невелев. «Истина сильнее царя…» (А. С. Пушкин в работе над историей декабристов). М., 1985.

45 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т. 6, С. 167.

46 Д.А. Гранин. Два крыла. М., 1983. С. 112–113.

47 Л.М. Турков. Высокое небо. Четыре портрета. М., 1977, С. 45–46.

§ 2

48 Блок и музыка, Сб. статей Л.-М., 1972, С. 14.

49 Л.К. Долгополов. Поэма Александра Блока «Двенадцать». Л., 1979, С. 99, 100.

50 М.Ф. Пьяных, «Двенадцать» А. Блока. Лекция. Л., 1976, С. 31–48.

51 ЛК. Долгополов. Александр Блок. Личность и творчество. 3-е изд. Л., 1984, С. 192, 195,193.

52 Этот взгляд был уже высказан нами в книге «Александр Блок. Очерк жизни и творчества» (С. 211). Правда, там «Двенадцать» еще традиционно именовалось «поэмой».

53 В.М. Жирмунский. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Л., 1977, С. 236.

54 В.Н. Орлов. Поэма Александра Блока «Двенадцать». М., 1967, С. 147.

55 М.Ф. Пьяных. Указ, соч., С. 47.

56 Л.К. Долгополов. Александр Блок. Личность и творчество. С. 194–195.

57 См. об этом: Т. Манн. Собр. соч. в десяти томах. Т. 10, М., 1961, С. 123.

58 М.А. Бекетова. Воспоминания об Александре Блоке. М., 1990, С. 94.

59 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т. 6, С. 112.

60 Там же, С. 395.

61 Там же, Т. 4, Т. 14.

62 Н. Таберио. Парсифаль. Истории, происхождение сказаний о Парсифале, содерж. и краткий музыкальный разбор драмы-мистерии того же названия Р. Вагнера. СПб, 1914. С. 40.

63 Цит. по кн.: А. Лиштанберже. Рихард Вагнер как поэт и мыслитель. М., 1905, С. 146.

64 Там же. См. также: Р. Вагнер. «Опера и драма». М., 1906, С. 32.

65 Блок и музыка. Хроника. Натография. Библиография. Л., 1980, С. 63.

66 См.: Блок и музыка, С. 199–204.

67 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т. 8, С. 199.

68 См. содержательный разбор произведения в кн.: Т. М. Родина. Блок и русский театр начала XX века. М., 1972. С. 127–149.

69 Р. Вагнер. Опера и драма, С. 91–92.

70 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т.5., С. 95.

71 К. Мандее. Рихард Вагнер. Киев, 1909, С. 59–61.

72 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т. 5, с. 431–432.

73 Блок. и музыка. Сб. статей, С. 8–57.

74 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т. 6, С. 371.

75 Там же, С. 369.

76 Там же, Т. 7, С. 208.

77 А.А. Блок. Записные книжки. М., 1965, С. 287.

78 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т. 4, С. 536.

79 Там же, С. 535.

80 Там же, С. 512.

81 Там же, С. 519.

82 Там же, С. 520.

83 Там же, С. 514.

84 Там же, С. 519.

85 Там же, С. 520.

86 Там же, С. 527.

87 А.А. Блок. Записные книжки. М., 1965, С. 289–290.

88 Р. Вагнер. Избранные работы. М., 1978, С. 345.

89 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т. 4, С. 527.

90 Тамже, С. 244.

91 МТ. Арановский. Мышление, язык, семантика. – В кн.: Проблемы музыкального мышления. М., 1974, С. 91, 90.

92 А.А. Блок. Записные книжки. М., 1965, С. 289–290.

93 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т. 7, С. 245.

94 А.А. Блок. Записные книжки. М., 1965, С. 150–151.

95 К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. Т. 3, С. 1.

96 Контекст – 1981. Литературно-теоретич. исследования. М., 1982, С. 49.

97 В пору написания этой работы Ф. Ницше считал себя соратником Вагнера; книга «Рождение трагедии из духа музыки» есть вообще результат бесед Ницше и Вагнера в Трибшене (см.: Дж. Бэлан. Я, Рихард Вагнер… Бухарест, б.г., С. 191). Однако впоследствии – и мы довольно подробно говорили об этом в первой главе настоящей работы – этот философ отрекся и от Вагнера, и от своей книги. Поздний Ницше Блоку был «неизменно чужд.

98 А.А. Блок. Записные книжки, С. 79.

99 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т. 7, С. 12–13.

100 Д.Е. Максимов. Поэзия и проза Ал. Блока. Л., 1981, С. 351,

101 Там же, С. 343.

102 Д.М. Поцепня. Проза А. Блока. Л., 1976, С. 134.

103 Тамже, С. 129–130.

104 Н.Я. Берковский. Романтизм в Германии. Л., 1973, С. 25.

105 Контекст – 1981, С. 51.

106 Д.М. Поцепня. Указ, соч., С. 19–68.

107 Гегель Г. В. Ф. Эстетика. В 4-х томах. Т. 4, М., 1969, С. 18.

108 А. Ф.Лосев. Проблема Рихарда Вагнера в прошлом и настоящем. – Вкн.:Вопросыэстетики. № 8. М., 1968, С. 168, 169.

109 Там же.

110 А. Лосев. История философии как школа мысли. – «Коммунист», 1981, № 1, С. 63.

111 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т. 3, С. 299.

112 Может возникнуть вопрос: что же это за строфа, если она состоит всего лишь из одного стиха? Не углубляясь сейчас в терминологические объяснения, заметим только, что если отдельная строка автором графически отделе на от остальных, она получает значение строфы (как это было, в частности, в разбиравшемся во второй главе настоящей работы стихотворении Г. Лорки).

113 Е.Г. Эткинд. Демократия, опоясанная бурей. (О музыкально– поэтическом строении поэмы А. Блока «Двенадцать»). – В кн.: Блок и музыка. Сб. статей. Л.-М., 1972, С. 77.

114 К В. Асафьев. Путеводитель по концертам.

115 К. Чуковский. Александр Блок как человек и поэт. П., 1924, С. 25.

116 З.Г. Минц, Ю. М. Лотман. Образы природных стихий в русской литературе (Пушкин – Достоевский – Блок). – «Ученые записки Тартуского университета». Вып. 620. 1983, С. 40.

117 ИРЛИ. Ф. 654, on. 1, № 207, л. 14 об.

118 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т. 6, С. 25.

119 Кстати, «спасе» в данном случае не просто междометие типа «ах ты, боже мой!», а упоминание Христа, что становится ясно не только при сопоставлении этой строки с финалом «Двенадцати», но при взгляде на соответствующее место рукописи, воспроизводимое в Собр. соч. Блока в восьми томах (Т. 3, С. 357), где рукою поэта строчное «с» исправлено на прописное. Именно строч ное на прописное, а не наоборот, потому что в черновом варианте следующей строки слово «Спас» написано с прописной буквы и безо всяких исправлений. Скорее всего (если исключить описку), употребив вначале слово «спасе» как междометие, поэт тут же решил предать ему большую значимость, связав его с финалом «Двенадцати». Кроме того, если это простое междометие, чем вызваны обращенные к Петрухе одергивания и убеждения не упоминать «Спаса»? Ведь бессмысленно укорять человека, произнесшего «Боже мой, какая метель!» в приверженности христианской религии… Словом, по нашему убеждению, в публикациях «Двенадцати» седьмой стих десятой части должен выглядеть так: «Ох, пурга какая, Спасе!»

120 Слово протоиерея отца А. Введенского, посвященное памяти поэта Александра Блока. 13/28 августа 1921 г. Цит. по экземпляру, хранящемуся в архиве А. А. Блока: ИРЛИ. Ф.654, оп.8, № 27, л.7.

121 Б.В. Асафьев. Путеводитель по концертам. С. 121.

122 Л. Блок, А. Белый. Переписка. М., 1940, С. 35, 44.

123 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т. 6, С. 21.

124 Там же, Т. 5, С. 238.

125 Контекст – 1981. М., 1982, С. 148.

126 Подробнее об этом: С. Б. Бураго. Александр Блок, С. 4–54.

127 Контекст-1981, С. 152.

128 Тамже, С. 190.

129 Там же.

130 Там же.

131 Тамже, С. 146.

132 Д.Е. Максимов. Поэзия и проза Александра Блока. Л., 1981, С. 344.

133 Кроме указанного исследования Д. Е. Максимова, сошлемся и на нашу работу: С. Б. Бураго. Стиль художественно-философского мышления и позиция Александра Блока. Дис…. канд. филол. наук. Киев, 1974.

134 Подробно об этом: С. Б. Бураго. Александр Блок… Часть 3. Музыка мира.

135 5 апреля 1920 г. Блок записал у себя: «Что я слышу, когда произношу слово «революция»…» И дальше – наброски: «революция, культ<ура>, где-то глуб<инная> (или «глубокая»? – С.Б.) связь. Ее не понимают». (ИРЛИ. Ф.654, оп. 1, М» 227, л. 3–4).

136 ИРЛИ. Ф.654, on. 1, № 213, лл. 16, 19, 20.

137 Важную роль в таком восприятии деятелей революции сыграла для Блока судьба Л. Д. Семенова-Тян-Шанского и М. М. Добролюбовой, знаменитой в Петербурге «сестры Маши». См. об этом, в частности: С. Б. Бураго. Александр Блок, С. 69–75.

138 «Народоправство», 1918, № 23–24, С. 15; ИРЛИ. Ф.654, оп. 3, № 95, л.6.

139 Там же.

140 Там же.

141 Там же.

142 А.А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Т. 3, С. 474–475.

143 Далее текст опубликован в указанном издании.

144 Здесь Блок называет «Двенадцать» традиционно: поэмой. В таком, если можно так выразиться, в остромировоззренческом контексте Блок оставляет в стороне свои сомнения относительно жанровой природы произведения.

145 ИРЛИ. Ф. 654, on. 1, № 298, лл. 1-4

Заключение

Итак, это исследование мы начали с предварительного определения поэтической речи, согласно которому поэтическая речь есть становление и коммуникативная реализация понимания и пересоздания мира простой видимости на основе рационально-чувственного проникновения в сущность жизни и мироздания, причем важнейшей отличительной характеристикой поэтической речи мы признали ее смыслообразующую музыкальность.

В самом деле, во-первых, как это следует и из диалектического понимания языка, и из нашего анализа всех приведенных в работе произведений, поэтическая речь – как и вообще язык – есть прежде всего становление, то есть она не есть некая неподвижность с четко очерченными пространственными границами, поскольку она не есть предмет, данный нам исключительно нашими ощущениями; но это и не просто выражение движения как простой подчиненности механическому времени: в ней заключен ритм, по природе своей начало, преодолевающее время в повторе тех или иных элементов. Без этого повтора, без воссоздания прошлого в настоящем, без памяти вообще невозможна деятельность человеческого сознания, и сама деятельность сознания поэтому есть одновременно и временное начало, и начало, преодолевающее время. Это именно становление, то есть движение, сопряженное с определенной целью, что и придает смысл этому движению, иными словами, поэтическая речь – это осмысленное движение.

Вместе с тем, во-вторых, поэтическая речь есть явление человеческого языка, и потому явление человеческой коммуникации, причем эта коммуникация не есть некие внешние для нашего Я «правила общения»: сама сущность языка – в глубинной связи индивидуального и надындивидуального начал. Употребляя то или иное слово, мы употребляем его в собственном и неповторимом контексте, определяемом стилем и характером нашего мышления, но это слово, вместе с тем, принадлежит и вообще тому языку, на котором мы говорим, то есть оно принадлежит всему народу, или по крайней мере определенной его части. А поскольку язык есть непосредственная действительность сознания, то и сама деятельность нашего сознания есть безусловная связь нашего Я с другими людьми, и потому необходимо подчеркнуть также коммуникативную природу поэтической речи.

Из сказанного, в-третьих, следует принципиальная возможность подлинного понимания человеком других людей: ведь если само наше сознание, при всей его неповторимости, есть также и начало надындивидуальное, то именно здесь залог возможности понимания человеком других людей. Но человек, как мы говорили в первой главе работы, принципиально не отъединен также и от всей природы и мироздания, следовательно деятельность его сознания обусловливает также и возможность понимания им природы и мира.

Но ведь понимание, в-четвертых, не есть простой фотоснимок действительности в сознании, а есть осмысление этой действительности, познание причин существования тех или иных явлений и познание их взаимосвязи. Понимание, таким образом, невозможно без творческого пересоздания мира простой видимости, проникновения в сущность того, что надлежит понять. И все это, как мы видели, является также характернейшей чертой поэтической речи.

В-пятых, поэтическая речь есть наивысшая концентрация реализующегося в слове смысла, и обусловливается это наивысшей степенью синтеза рационального и чувственного начал, свойственных человеческому сознанию и языку, и в этом мы также имели возможность убедиться, разбирая то или иное произведение поэтического искусства.

Вместе с тем все эти пять пунктов нашего определения уточняют родовую принадлежность поэтической речи человеческому языку вообще, но нам необходимо было определить также ее специфику. Эта специфика, как мы видели, обусловливалась прежде всего музыкальным (слуховым) восприятием мира.

Разумеется, и зрение, и слух у человека произрастают «из одного корня», так что их абсолютное противопоставление – вещь нелепая, мы можем говорить лишь о доминанте того или другого начала в художественной литературе. Так, в прозе мы встречаемся с доминантой рационального и зрительного восприятия мира, хотя странно было бы говорить об отсутствии своеобразной музыки прозы или отсутствии в ней чувственного начала. Нет, художественной прозе свойственно прежде всего то, что определяет сущность художественного восприятия мира вообще, то есть глубокий синтез разума и чувства, зрения и слуха, но в этом, так сказать, общехудожественном синтезе доминируют все же разум и зрение. Вот почему опыты А. Белого по ритмизации прозы воспринимались многими его читателями как насилие над природой художественной прозы^1.

Тот же общехудожественный синтез является также основой поэзии, но здесь доминируют слух и чувство. Именно развитие поэтического слуха предопределяет степень художественного совершенства творчества того или иного поэта. Вот почему рационализированная и сознательно сопряженная со зрительным восприятием мира поэзия В. Брюсова обладает все-таки лишь поверхностным совершенством^2, а опыты по рациональному конструированию поэтической речи или широко распространившаяся сейчас «интеллектуальная поэзия» требуют от читателя напряжения умственной деятельности, но вовсе не рождают ответного поэтического чувства; как сказал Блок, рецензируя стихи одного поэта, все это интересно, но выучить наизусть не хочется.

Мощный синтез звучащего слова и зрительного восприятия мира дается драмой, но здесь доминирует реальное действие, и в своем естественном воплощении – на сцене – она выходит за грань собственно художественного текста, становясь определяющим, но все же компонентом более универсальной, чем сам текст пьесы, цельности – театрального спектакля; и потому разговор о драме особый, выходящий за пределы нашей темы. (Драматургии мы касались лишь с точки зрения ее влияния на развитие поэзии).

Но и говоря о поэзии и художественное прозе, необходимо подчеркнуть то, что «незыблемость границ» между ними не может считаться абсолютной. Сколько споров мы пережили, желая понять, прозой или стихами написано «Слово о полку Игореве»! Вероятно, все же это был некий синтез того и другого, тот самой синтез, к которому устремились и ритмическая проза и интеллектуальная поэзия. Разница лишь в том, что «Слово» – художественная реализация естественного мировосприятия, а современные устремления к синтезу поэзии и прозы во многом искусственны: здесь как бы само мировосприятие должно прийти в соответствие с заданным литературным текстом. Но это вещь невозможная: восприятие мира дается всей жизньюг а не только литературой. Так или иначе, пока существует их специфика, а их синтез в полной мере осуществляется не в литературном тексте, а в сознании читателя, в развитии его художественного переживания и художественного познания мира.

Говоря о специфике поэтической речи, мы тем самым говорим и о реализующемся в ней поэтическом мышлении так же, как мы можем говорить о философском мышлении, музыкальном мышлении^3 и т. д. «Мышление» в этом контексте не означает, разумеется, чисто рациональной деятельности человеческого сознания. Все наше предшествующее изложение приводит к выводу о том, что, будучи художественным (рационально-чувственным) вообще, поэтическое мышление особенно ориентировано на звук, на музыкальное восприятие мира. Очень точно сказано об этом у Александра Блока:

Приближается звук.

И покорна щемящему звуку

Молодеет душа.

И метр, и рифма, и ассонансы, и аллитерация (в тех стихах, где все это присутствует), то есть и динамическая, и тембральная, и выявленная у нас звучностная характеристика стиха – его мелодия

(а она присутствует в любом поэтическом тексте), – все это собственно звуковое богатство языка в его неразрушимой связи с семантикой слова, являясь смыслообразующим началом поэтической речи, оказывается и ее главным отличительным признаком. Реализующееся в речи поэтическое мышление, таким образом, в самых существенных своих качествах есть звуковое или музыкальное мышление. И если это так, то взамен предварительного, развернутого и по необходимости описательного определения поэтической речи мы можем теперь предложить иной вариант: Поэтическая речь есть непосредственная действительность музыкального мышления в пределах языковой стихии.

Разумеется, и это определение (как всякое определение вообще) не исчерпывает всей сущности определяемого, да и не в этом его задача. Перед нами лишь зафиксированная рассудком стрелка компаса, указывающая путь нашего личного духовного проникновения в природу поэтического слова.

Нужно сказать и то, что обозначенные в определении «пределы языковой стихии» постоянно колеблются и со стороны музыкального искусства, которое обладает тенденцией воплотиться в слове («программная музыка» во всех ее модификациях и развитии), и со стороны искусства слова, которое обладает тенденцией разворачиваться в собственно музыкальную мелодию (песня, особенно народная песня, музыкальная поэзия «бардов», да и вся инструментальная музыка, родившаяся от звучащего слова). И тем не менее, поскольку существуют поэзия и музыка как различные виды искусства, существует, пусть и колеблемая, но все же реальная между ними граница: предел, очерчиваемый собственно языковой стихией человеческого мышления.

Универсальное языковое мышление человека, при всем разнообразии его оттенков, имеет всего два средоточия наивысшей смысловой насыщенности (прав был Хайдеггер, сближая эти два вида человеческой деятельности). И хотя философия не лишена своей особой эмоциональности и даже чувственного основания различных теоретических построений, сокровенный смысл ее реализуется в преодолевающей слепой эмпиризм и в сгущающей семантику слова рассудочной абстракции. Поэзия, при неоспоримом присутствии в ней и собственно рационального начала, есть тем не менее – сердце нашего сознания: ее смысловая насыщенность обусловлена осуществленным синтезом рационального и чувственного начал на основе музыкального мышления человека. И именно эта ее музыкальная сущность не позволяет сводить какое бы то ни было поэтическое произведение к его якобы сугубо рациональному «содержанию» (Гегель).

Литературоведческий анализ поэтому имеет своей целью не перевод поэзии на язык филологического исследования (она по своей сути непереводима), а устранение недоразумений в ее восприятии. Устранение недоразумений – это всегда преодоление субъективных, а значит внешних и случайных мотивов восприятия поэтического текста, то есть самоуглубление, которое возможно лишь в процессе концентрации нравственных сил личности. Но становясь таким образом явлением культуры и выполняя свою герменевтическую задачу, самый точный анализ произведения – в силу своей рациональной природы – способен лишь верно расставить вехи на пути понимания сокровенного смысла стиха, и эти вехи никогда не заменят сам путь, по которому каждый идет самостоятельно и свободно. Литературоведческий анализ – не насилие над читателем, а побуждение к пониманию жизни. Это равноправный диалог одновременно с автором и с читателем, диалог, который обусловливает интенсивное развитие поэтического чутья или, точнее, поэтического слуха и этим самым способствует подлинному сотворчеству читателя и поэта, раздвигает границы воздействия искусства.

Обусловленное самораскрытием личности это сотворчество есть вместе с тем и прямой путь к познанию Истины. Анализ лирических стихотворений и особенно явно анализ «Медного всадника» и «Двенадцати» лишний раз убеждает в том, что глубинный смысл поэзии – в преодолении видимого хаоса жизни во имя обнаружения ее истинной сущности и преображения себя и окружающего мира на началах его естественной гармонии и высших духовных ценностей.

Если поэтическое мышление – это как бы сердце человеческого сознания, то поэтическая речь – это сердце человеческого языка. А следовательно, тот высокий синтез человеческого ума и чувства на основе музыкального мышления, который составляет отличительную особенность поэтической речи, так или иначе присущ и вообще языку. Живой организм языка несводим ведь к сугубо логическим конструкциям и бесчувственным терминам. И в лексике, и в грамматике, и в фонетике всегда есть спасительные для организма «исключения из правил», заданных языку ориентированной на логику лингвистикой. Выше, говоря о специфике поэтической речи, мы должны были разграничить поэзию и прозу, и их несовпадение очевидно. Но очевидно также и то, что в стиле художественной прозы, да и вообще в нашей речи звучание слова занимает не последнее место. Наш слух коробит тавтология слов и грамматических форм, звуковая незавершенность фразы и т. д. И то, что в прозе есть свои, отличные от поэзии принципы музыкальной организации, не говорит ведь о безмузыкальности человеческого языка вообще. Само звучание человеческого голоса – не случайный скрип и шум, а именно музыкальное звучание.

И вовсе не далек был от истины «романтик и лирик» Александр Блок, когда он настойчиво говорил о музыке мира. Ведь если сущность человеческого сознания сопряжена с поэтическим мышлением, которое есть не что иное как музыкальное мышление в пределах языковой стихии, и если человек единосущен окружающему его миру (без чего, как мы подробно говорили об этом в первой главе работы, невозможно не только познание мира, но даже и утверждение О том, что он реально существует), то естественно, что своеобразная музыкальность должна быть присуща не только человеческому сознанию, но и миру вообще. Она дана нам ритмом природных явлений, она дана нам внутренней гармонией мира и его красотой, которая есть, опять же по точной формуле Достоевского, залог его спасения и смысла. Поэтому – и нам вместе с ним – она дана гармонией звучащего слова, которая и проявилась, в частности, в том явлении поэтической речи, которое мы назвали ее смыслообразующей мелодией.

Обнаружение этой сокрытой мелодии и соотнесенный с нею литературоведческий анализ – реальный шаг к преодолению субъективности нашей интерпретации стихотворного текста, а следовательно, и к нашему самоуглублению, к развитию нашего поэтического слуха, понимания себя и мира.

Немаловажно, что мелодия поэтической речи, будучи реальным звучанием стиха, поддается исключительно смысловому анализу и вне движения смысла не существует. Мелодия – никакая не «форма» в поэзии, а именно свидетельство того, что все наши разделения живого организма художественного произведения на «форму» и «содержание» весьма условны и небезобидны, особенно, если под «содержанием» понимается некая рационалистическая сентенция.

Потому мелодия поэтической речи мало что скажет лингвистическому анализу текстов с его методом «наблюдений» над отвлеченными от автора текста собственно языковыми явлениями. Применительно к художественной литературе лингвистика, чтобы остаться собой, вынуждена насильственно избегать естественно-смыслового развития произведения, которое немыслимо вне контекста творчества его автора, вне определенной исторической эпохи и, наконец, вне фундаментальных мировоззренческих проблем, стоящих перед человеком.

Нам необходимо осознать тот факт, что распад филологии на ряд замкнутых в себе дисциплин и прежде всего на литературоведение и лингвистику, есть дань скептицизму с его абсолютизацией самодостаточной единичной вещи и «неприкосновенностью границ» между предметами и явлениями окружающего нас мира. Преодоление скептицизма в нашем сознании неизбежно должно привести и к восстановлению цельности филологической науки и утверждению ее естественной сущностной связи прежде всего с философией и искусством.

Оправданность целостного филологического подхода к человеческой речи явствует не только из того, что без пристального чтения (close reading) художественного текста, без серьезного внимания к его фонетическому звучанию, его грамматике и синтаксису литературоведческий анализ, как правило, остается отвлеченными и мало обязательными «рассуждениями по поводу», она явствует и из того, что именно преодоление лингвистического формализма ведет к подлинному пониманию текста во всех его естественных взаимосвязях.

Целостный филологический подход к человеческой речи оправдывается и практикой изучения языка, когда вместо заучивания отдельных правил и словесных структур человек, изучающий язык, приобщается к живой стихии того или иного национального языка путем интенсивного развития соответствующего языкового мышления. И здесь художественная словесность – лучший учитель.

Словом, наступило время «собирать камни». Наступило время отчетливо нам осознать то, что человек по природе своей призван не разделять и эгоистически властвовать, а, напротив, отыскивая общее в разном, углублять свое восприятие мира до ощущения его внутренней гармонии, столь ярко реализующейся в музыке поэтической речи; осознать и то, что эта внутренняя гармония мира есть в то же время и внутренняя гармония основ нашей личности, нашего Я. Осознать то, что преображение нашей во всех смыслах несовершенной индивидуальности и разорванной жестокими катаклизмами нашей повседневной жизни (как личной, так и общественной) на основе естественной, природно обусловленной и изначально данной нам гармонии – это и есть творчество, достойное предназначения человека. Осознать, наконец, и то, что именно в творчестве весь смысл и все оправдание нашей жизни.

Примечания

1 А.В. Чичерин, например, считает, что у А. Белого «стихизация прозы – это ее разрушение, не создающее стиха» (А. В. Чичерин. Ритм образа. Стилисти ческие проблемы. 2-е изд. М., 1980, С. 173). Упоминание о «стихизации» прозы А. Белым содержится также в кн.: А. В. Чичерин. Очерки по истории русского литературного стиля. Повествовательная проза и лирика. 2-е изд. М., 1985, С. 122.

2 Пережив бурное увлечение «Urbi et Orbi», Блок в конечном итоге приходит к выводу, что «Валерий Яковлевич все-таки математик». Подробнее об отношении Блока к Брюсову см.: С. Бураго. Валерий Брюсов в литературно-критической оценке А. Блока. – В кн.: Русская литература XX века (дооктябрьский период). Сб.3. Калуга, 1971, С. 94–108. А также: С. Б. Бураго. Александр Блок, С. 60–64.

3 См., например, содержательный сборник статей «Проблемы музыкального мышления». М., 1974.

4 См.: М. Хайдеггер. Основные понятия метафизики. – «Вопросы философии», 1989, № 9, С. 119.

Из устных выступлений С. Б. Бураго

К 200-летию со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина[28]

Добрый вечер, дорогие друзья. Итак, сегодня мы открываем уже 48-й по счету наш устный журнал, журнал на сцене «Коллегиум». Январь месяц 1999 года. 1999 год ознаменован, прежде всего, так во всяком случае мы это видим, замечательным, великим юбилеем – 200-летием со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина. И мы решили посвятить Пушкину, ну так скажем, полсезона. Сегодня – первый вечер, посвященный исключительно Пушкину. Следующий такой вечер будет в последний четверг июня. В промежутке между ними тематика будет разная, но какая-то страничка так или иначе будет принадлежать Пушкину, все-таки – это великий юбилей.

Вы знаете, наверное, очень символично, что канун нового столетия ознаменовывается днем рождения Пушкина. 1999 год – канун нового столетия. Может быть, есть в этих, казалось бы, случайных цифрах, своя закономерность и своя символика. Ну, скажем, 100-летие со дня гибели поэта пришлось на страшный 1937 год. И можно даже проводить некоторые параллели гибели Пушкина с гибелью миллионов людей у нас в стране. Так этот мир мог расправляться с духом? А вот рождение Пушкина вместе с открытием нового столетия – это все-таки замечательно.

Вы знаете, говорить о Пушкине необычайно сложно. Во-первых, потому что для всех Пушкин – это безусловная величина, потому что всем Пушкин знаком и дорог, каждому дорог по-своему. Говорить о Пушкине что-либо новое можно, ну, может быть, на уровне тестологических изысканий, хотя и там вряд ли получится. Наверное, это скорее пристало делать на научных конференциях, а не на таком вот нашем собрании. Все же, хотелось сказать то, что мне представляется самым, может быть, главным в его творчестве. Пушкин – безусловная и абсолютная ценность в истории культуры. Вы знаете, я недавно не очень удачно пошутил. Одному человеку, который, кстати, находится здесь в зале, я как-то сказал ранее, когда у нас был толстовский вечер: «Как вы относитесь к Толстому?» Он сказал, что он относится к Толстому очень хорошо, и объяснил, почему. В общем, мы с ним сошлись, я был очень рад. Я решил пошутить и по телефону спросил: «А как вы относитесь к Пушкину?» Была пауза, после этой паузы было растерянное: «Простите, а как можно относиться к Пушкину? Что это вообще за шутка такая?» То есть, ну, действительно, как? Значит, вообще не иметь вкуса или совсем уже нечего сказать. Как можно задать этот вопрос? Я как-то вот в жанре такого телефонного диалога и не подумал о том, что это можно так трактовать. А потом задумался и пришел к выводу: к Пушкину нельзя относиться. К Толстому можно, так или иначе, и мы это знаем, а к Пушкину – нельзя. Я не встречал ни одного человека, который бы сказал: «Ой, а вы знаете Пушкина?», такого не было.

Это к тому, что Пушкин все-таки является некоей абсолютной ценностью в истории культуры. Поэтому, наверно, на этом пушкинском вечере, говоря о поэте, скорее следовало бы, наверное, говорить о себе и о нас в сравнении с этой абсолютной ценностью. Не стоит говорить об абсолютной ценности – она есть, она существует. Есть чудо ее появления, есть чудо ее бытия, и все. Может быть, можно поговорить о том, что такое поэзия, что такое поэт, потому что Пушкин – абсолют в поэзии. Что же такое тогда поэзия в понимании Пушкина, и каким образом может соотноситься с тем, что мы сейчас видим на страницах многочисленных современных изданий, в рукописях, со сцен и так далее? Тоже как бы поэзия. Вот как можно высветить эту нашу современную поэзию, этот современный поток стихов светом Пушкина? Корректно ли такое сопоставление вообще? А, собственно, почему нет, если и то и другое – поэзия, и их надо сопоставлять. Что же из этого выйдет?

Вы знаете, самое, наверное, главное в Пушкине – это все-таки решительная его обращенность к наиболее внутреннему, что может быть в человеческой личности, и в нем самом как поэте. Хотелось бы постулировать именно эту мысль как основную, на которой и зиждется тот факт, что сам Пушкин является некой абсолютной культурной ценностью. Когда звучит прекрасная музыка, ее можно слушать многажды, когда звучат стихи, их тоже можно слушать не один раз. И Пушкина мы перечитываем и перечитываем, и перечитываем, ведь его тоже можно слушать много раз, хотя все его стихи практически на слуху, и, тем не менее, даже вслушиваясь в их знаменитые строки, мы все равно каждый раз находим для себя что-то новое.

Я бы хотел напомнить вам текст стихотворения Пушкина «Поэт».

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

Тоскует он в забавах мира,

Людской чуждается молвы,

К ногам народного кумира

Не клонит гордой головы;

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы…

Весь этот внешний мир, и народные кумиры в том числе, и все то, что человека окружает в житейском море, – все отходит, и поэт выходит в некое иное измерение, где может быть лишь природа, как некий глас божий, природа, что близка поэту. Вот эта концепция, пожалуй, является самой основной во всем творчестве Пушкина. Во всяком случае, весь этот принцип корабля современности, с которого надо было, как известно, Пушкина в числе других русских классиков сбрасывать – собственно, как пытаются сбросить с корабля современности всю русскую классику – этот принцип кардинально чужд подлинности культуры, поскольку культура не подчиняется времени, наоборот, она время подчиняет себе. Здесь же, когда мы видим, что написанные стихи звучат современно, это вовсе, простите, не критерий подлинной поэзии. У Пушкина этого быть в принципе не могло. Именно потому он был реформатором и в языке, и в поэзии. Он все время ориентировался на самое главное, что видел в этом мире. И эта ориентация на самое главное, эта концентрация внимания на самом главном и делали его поэзию великой поэзией.

Пушкин – великий поэт России, мы это хорошо знаем еще из школы, и, действительно, не можем воспринимать русскую культуру без Пушкина или Пушкина вне русской культуры. Однако я хотел бы обратить ваше внимание вот на какой момент. Когда мы говорим о том, что Пушкин – выразитель русского духа, это, наверное, совершенно правильно. Но вот есть одно замечание, которое я бы хотел процитировать, замечание это сформулировано Владимиром Сергеевичем Соловьевым. «В стихотворениях Пушкина, без сомнения сознательных, русский национальных дух высказывается ненарочно (за исключением двух-трех самых слабых), поэтому они и хороши, а в патриотических стихах Розенгейма и т. и, этот дух выражен нарочно, поэтому они никуда не годятся». Вот эта вот нарочность выражений есть некое внутреннее самоограничение, есть некая, так сказать, умозрительная программа, которую может задавать себе автор, и не важно, будет он выражать русский дух, украинский, немецкий, какой угодно дух. Но если для него эта задача оказывается выше задачи выражения какой-то сущности мира, сущности личности, то в результате, как говорит Соловьев, получатся стихи, которые в принципе никуда не годятся. Эта подлинная поэзия, поэзия зрелого Пушкина, по словам того же Соловьева, говорит о том, что она характеризуется всеобъемлющим универсализмом.

Сегодня мы услышим в частности о том, как мировая культура присутствует на страницах «Евгения Онегина». Я не буду касаться этой темы подробно, лишь скажу о том, что любой национальный дух в поэзии, в том числе и в русской поэзии, великого русского поэта Александра Пушкина, совершенно необходим. Без него, можно так сказать, не существовали бы плоть и кровь этой поэзии, но он не исчерпывает ее сущности – она будет выше него, потому что главное измерение здесь, и у Пушкина в частности, – это человек, человек как таковой. Здесь я хотел бы напомнить вам «Медного всадника», Евгений там – именно человек как таковой. Все его социальные определения, которые даются, например, бедный чиновник и так далее, как бы уравниваются тем, что он происходил из знатнейшего боярского рода. Он остается просто человеком, потому и конфликт происходит между Петром или империей с человеком как таковым. Для Пушкина критерий человека, если хотите как создания божьего, – главный и основной.

Ну, если уже зашла речь о «Медном всаднике», много говорится о полемике Пушкина и Мицкевича, причем именно как о полемике. И говорят о том, что «Медный всадник» начат был после того, как Пушкин получил «Дзяды» Мицкевича. И в стихотворении «Петербург» прослеживается много общего с «Медным всадником» Пушкина, например, в описании Петербурга, особенно Марсовых полей. Можно услышать также, что польский поэт отрицательно относился к Петербургу, а Пушкин, наоборот, воспевал ему хвалу. Пушкин представляется неким имперским поэтом, которого вдохновляла мощь Русской империи и ее символ – город Санкт-Петербург.

Разница между подходом Пушкина и подходом Мицкевича действительно была. Но она заключалась не в том, что Пушкин был апологетом, так сказать, империи, а Мицкевич – национально-освободительного польского движения. То, что Мицкевич был с ним связан, это понятно. У Пушкина это было ни что иное, как универсальное и принципиальное отрицание подавления человека как такового. В самом главном они были весьма схожи, но Пушкин брал эту проблему глубже и шире, потому, собственно говоря, в «Медном всаднике» главная коллизия заключена в том, что естество, естественная жизнь противостоит волюнтаризму и насилию Петра с первых строк вступления до самых последних эпизодов поэмы.

Я хотел бы, может быть, это не совсем уместно, всё-таки не научная конференция, но просто, буквально, если позволите, одну секунду о «Медном всаднике». Оказывается, что на поэтический текст можно посмотреть не только с позиций слова, но и с позиций музыки слова, как смыслообразующего начала. Вот такая непонятная поэма – «Медный всадник». Ведь считается, что прослеживается конфликт Евгения и Петра, то есть общего и частного, общее пребывает выше частного, потому что речь идет о государстве, а не о судьбе одного человека. А Андрей Белый, скажем, считает наоборот, что конфликт действительно есть, но побеждает человек, а не Петр и не империя. Была и третья точка зрения, где были ссылки на сложность диалектики истории, где вышло так, что каждый из оппонентов по-своему прав, и там, и там есть своя логика, и главная цель – показать эту коллизию. Ну, третья, в общем, совершенно не имеет смысла. А вот я бы хотел показать вам график звучности, движение звучности по всей поэме. Что такое звучность стиха? Открытость его, его открытое звучание. Оказывается, что чем открытее звучит стих, тем открытее в нем выражаются эмоции. Чем более сдавленно звучит, тем более закрыты эмоции. И в центре или вокруг него (это в любом стихотворении, на разных языках) располагается тематически наиболее значимая вещь. Эта теория изложена в моей книжке «Музыка поэтической речи» 1984 года издания, можно посмотреть.

Так вот вступление, эта ода Петербургу, – та самая идеальная средняя часть. Там где «Красуйся, град Петров, и стой неколебимо, как Россия», – это тоже в середине графика. Это первая и вторая части, которые ближе всего стоят к идеальной средней, из чего следует, что именно здесь, во второй части, формулируются ключевые проблемы. Я не буду говорить подробно, потому что уже существует детальный анализ поэмы, но обращу ваше внимание только на вступление к ней, которое всегда всех смущает и свидетельствует об имперскости мировоззрения Пушкина. Тут дело в том, что речь идет о вступлении двух планов, то есть, внешней интонации, если говорить о её музыкальности, может идти речь о её интонационном неком развитии, скажем, аттической интонации сложных придаточных, с наращиванием однородных членов предложения. Однако эта интонация разрывается, она всегда существует внутри, она не может существовать долго, она обрывается. Это знаете, как рябь волн, которая ярко блестит. Они блестят на солнце, мы их видим, но вот это подспудное течение, внутреннее, этой звучности или мелодии, и вовсе, оказывается, течет в противоположном направлении. Потому, собственно говоря, исследователи и сам высочайший цензор «Медного всадника» Николай I были смущены именно вступлением, где, казалось бы, звучит неповторимая ода Петербургу. «Люблю тебя, Петра творенье». Кстати, очень любопытно, что здесь есть ссылка к Вяземскому, к тому самому Вяземскому, где звучат строки «Я Петербург люблю». И так начинается каждое четверостишье этого стихотворения Вяземского. То есть, и это очень важно, примечание Пушкина в «Медном всаднике» следует воспринимать как часть текста, чтобы представить себе, что хотел провести через цензуру монарха сам поэт.

Но это только одна сторона дела. Самое-то главное заключается в том, что в этом самом вступлении зажата внутренняя эмоция, она раскрывается только в самом-самом конце его: «Была ужасная пора, об ней свежо воспоминанье». Вот тут идет взлет, эмоция как бы вырывается из каких-то тенет и летит вверх. Это уже переход к самой теме, и все остальные разделы, то есть первая и вторая часть, значительно выше по уровню звучности, чем это самое вступление. Об этом можно говорить очень много и подробно. Я этого делать сейчас, конечно же, не буду. Хочу сказать в этой связи только одно: самая главная, сквозная тема Пушкина, как мне представляется, это все-таки вот эта его обращенность к сущности жизни, к сущности человека, к тому абсолютному началу, которое для него было непреложным или, если хотите, божественным. Все остальное в мире, где Пушкину пришлось участвовать, как и всем приходится участвовать, – было вторичным. Собственно говоря, Пушкин отдал этому внешнему миру саму свою жизнь, именно он его и убил.

Вы знаете, удивительная метаморфоза: 200 лет со дня рождения, уже более чем полтораста со дня смерти, а когда начинаешь размышлять о гибели Пушкина, спокойно невозможно, да? Совершенно невозможно, кажется, еще можно что-то сделать, как-то предотвратить это, каким-то образом этому помешать. Не понять, как возможно было все это, как возможны были все эти записки, это непонимание друзей. Все в общем психологически понятно, но совершенно непонятно с точки зрения того абсолюта, который существует в пушкинских стихах, в пушкинской поэзии, с ней все это уж никак не состыковывается. Эти тяжелые, в общем-то размышления о гибели Пушкина – неизбежны. Но что было, то было, они, к сожалению, в достаточной мере опять же символичны для истории русской культуры.

И все же, я бы хотел, заканчивая свое краткое выступление, напомнить и так памятное стихотворение, конечно же, весьма памятное, и необычайно важное для самого Пушкина. То стихотворение, которое не засалит даже хрестоматийный глянец. Хрестоматия Пушкина не убила, он здесь выстоял.

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа,

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит —

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокой век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Веленью божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно,

И не оспаривай глупца.

Здесь вся поэтическая и жизненная программа Пушкина. Здесь и тот самый универсализм Пушкина, о котором говорил Владимир Соловьев, здесь и его обращенность именно к божественному началу поэзии («Веденью божию, о муза, быть послушна»), к той самой сердцевине жизни, средоточию бытия, которому он всегда оставался верен. Может быть, именно поэтому мы можем говорить и о самом Пушкине как об абсолютной, непререкаемой ценности в мировой культуре, в русской культуре, в культуре нашей страны и других, и других, и других стран. Пушкин представляется нам абсолютной ценностью.

Поэт и чернь[29]

Добрый вечер, дорогие друзья. Итак, мы открываем сегодня 49-й выпуск нашего ежемесячного международного научно-художественного журнала на сцене. Этот наш выпуск довольно резко называется «Поэт и чернь». Впрочем, название это само по себе пушкинское такое, тема – тоже пушкинская, а поскольку это год Пушкина, и этот выпуск нашего журнала тоже посвящен Пушкину, следовательно, разобраться в том, что это такое, в чем смысл этой пушкинской антиномии, наверное необходимо.

Ну, прежде всего следует сказать следующее, что тема эта, кроме прозаических произведений, довольно ярко отражена в стихах великого поэта. Ну, скажем, «Поэт и толпа», 1828 г., «Поэту», 1830 г., ну и, наконец, знаменитое «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», 1836 г. То есть присутствует некий лейтмотив, который проходит сквозь все творчество Александра Пушкина.

Давайте вспомним первое из этих стихотворений. Я с вашего позволения просто прочитаю его для того, чтобы освежить в памяти.

«Поэт и толпа»

Procul este, profani.[30]

Поэт по лире вдохновенной

Рукой рассеянной бряцал.

Он пел – а хладный и надменный

Кругом народ непосвященный

Ему бессмысленно внимал.

И толковала чернь тупая:

«Зачем так звучно он поет?

Напрасно ухо поражая,

К какой он цели нас ведет?

О чем бренчит? чему нас учит?

Зачем сердца волнует, мучит,

Как своенравный чародей?

Как ветер, песнь его свободна,

Зато как ветер и бесплодна:

Какая польза нам от ней?»

«Поэт»

Молчи, бессмысленный народ,

Поденщик, раб нужды, забот!

Несносен мне твой ропот дерзкий,

Ты червь земли, не сын небес;

Тебе бы пользы все – на вес.

Кумир ты ценишь Бельведерский.

Ты пользы, пользы в нем не зришь.

Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?

Печной горшок тебе дороже:

Ты пищу в нем себе варишь.

«Чернь»

Нет, если ты небес избранник,

Свой дар, божественный посланник,

Во благо нам употребляй:

Сердца собратьев исправляй.

Мы малодушны, мы коварны,

Бесстыдны, злы, неблагодарны;

Мы сердцем хладные скопцы,

Клеветники, рабы, глупцы;

Гнездятся клубом в нас пороки.

Ты можешь, ближнего любя,

Давать нам смелые уроки,

А мы послушаем тебя.

«Поэт»

Подите прочь – какое дело

Поэту мирному до вас!

В разврате каменейте смело,

Не оживит вас лиры глас!

Душе противны вы, как гробы.

Для вашей глупости и злобы

Имели вы до сей поры

Бичи, темницы, топоры; —

Довольно с вас, рабов безумных!

Во градах ваших с улиц шумных

Сметают сор, – полезный труд! —

Но, позабыв свое служенье,

Алтарь и жертвоприношенье,

Жрецы ль у вас метлу берут?

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

Вот такое вот стихотворение Пушкина. Какое-то, казалось бы, достаточно высокомерное отношение к народу, к человеку, который живет повседневной жизнью, в нужде, он раб этой нужды. Как же так? Кроме того, речь идет о том, что это просто чернь, с которой и дела-то иметь не стоит. Верно ли такое понимание стихотворения? Тем более, что впредь у Пушкина эта тема развивается, как я говорю. Вот, скажем, стихотворение «Поэту». Уже в прошлый раз оно звучало, но давайте вспомним.

Поэту

Поэт! не дорожи любовию народной.

Восторженных похвал пройдет минутный шум;

Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,

Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум,

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;

Всех строже оценить умеешь ты свой труд.

Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Доволен? Так пускай толпа его бранит

И плюнет на алтарь, где твой огонь горит,

И в детской резвости колеблет твой треножник.

Такой же мотив прослеживается и в стихотворении 1836 г. «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». В последней строфе пушкинского стихотворения звучит осуждения глупцов:

Веленью божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно,

И не оспаривай глупца.

Один и тот же мотив с 1828 по 1836 г. только в этих трех стихотворениях. В чем же дело? Свидетельствует ли это о том, что Пушкин считал себя действительно человеком, стоящим много выше всех остальных своих читателей, почитателей, слушателей? Как с этим быть?

Если мы внимательно посмотрим на тексты стихотворений, о которых шла речь, увидим такую стойкую, постоянную альтернативу – альтернатива свободы и пользы, особенно в первом стихотворении. Свобода – это то, что относится к делу поэта; польза – то, что относится к черни как рабской силе, кроме того отмечается определенная злобность этой самой черни. Кстати, очень любопытно то, что вообще-то чернь, чернило – видимо, от греческого слова «меланн», отсюда меланхолия. Слово «меланн» обозначает «черная желчь». Следовательно, речь идет все-таки о некоей злобности. И в самом деле, с одной стороны в этой антиномии поэту свойственно благородство, толпе – холод, поэту – некая внутренняя сила, толпе – слабость, поскольку «и в детской резвости» он должен этот треножник пытаться совершить. «Детская резвость» подразумевает слабую, незрелую резвость.

Конечно же, говорить о том, что Пушкин относился как-то свысока к своим читателям или к тем, кто не мог его читать, скажем, крестьянам, будет совершенной чепухой. Мы знаем его отношение к няне, мы знаем Пушкина, – автора сказок. Собственно говоря, мы на этих сказках все и воспитывались. Мы знаем его отношение к народности как таковой, и поэтому говорить о том, что Пушкин относился к черни, народу как аристократ, совершенно невозможно, даже исходя из текстов, которые только что мы с вами вспомнили.

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокой век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

И дальше там идет речь о тунгусе и друге степей калмыке, и так далее, не в этом дело. Что же такое для Пушкина чернь? Кстати, граф Бенкендорф – это тоже чернь, «светская» чернь – тоже пушкинская категория. Что же характеризует чернь для Пушкина? Чернь – как некое злобное начало.

Тут, мне представляется, нужно, прежде всего, опять вернуться к антиномиям, замеченных нами в пушкинских стихах – свобода и польза. Что же такое польза, свойственная черни, и что такое свобода, свойственная поэту? Ну, зная жизнь Пушкина, а мы все ее знаем, говорить о том, что Пушкин как человек был свободен, сложно. Он ведь был постоянно, даже в те периоды, когда считался другом царя, под негласным надзором полиции. Ему никогда не удалось покинуть рубежи России, хотя он пытался это сделать. Он мог мечтать о том, чтобы оказаться «под небом Африки моей», как он писал, но никогда он не побывал ни в Африке, даже ни в одной из европейских стран. Он даже не мог уехать, как вы знаете, в деревню в конце жизни, его всячески привязывали к Петербургу, ибо лучше всего и выгоднее всего было его держать поблизости, чтобы деятельность его пребывала на виду. О какой же свободе может идти речь? И все-таки речь идет о свободе. «Велению божию, о муза, будь послушна» – вот это и есть свобода в его понимании.

Ведь, в сущности, свобода сама по себе отличается от произвола и от волюнтаризма, свойственного, скажем, Петру в «Медном всаднике», тем, что она не просто разрешение или возможность человеку делать все, что ему вздумается, все, что он захочет, нет. Свобода, ее сущность в том, чтобы личность соответствовала некоему высшему непреложному закону жизни, потому что этот самый закон жизни есть и сущность самого человека, любого человека. Мы соединены с миром именно этой общей сущностью, внутренней сущностью. Эта внутренняя сущность и ведет нас к тому, о чем писал Пушкин: «Велению божию, о муза, будь послушна», к тому, что как угодно персонифицируется, постулируется, не знаю, в представлении о боге как едином принципе всего мироздания. Потому, собственно говоря, Пушкин в этом противопоставлении, в этой антиномии не отходит, не то что далеко, а вовсе не отходит от библейских постулатов, что бог создал человека по образу и подобию своему. А, следовательно, если это так, то значит, каждый человек является некой божественной ценностью, ибо некая искра божья в нем есть, ибо он создан по образу и подобию божьему.

Это же и есть принцип свободы. Почему именно принцип свободы? Потому что все то житейское, которое человека окружает, все социальные, личные и прочие условности и безусловности, в которые втиснута человеческая жизнь, перекрываются сознанием истинного достоинства отдельной человеческой личности, если она действительно развита, как человеческая личность.

Таков же и принцип творчества. Поскольку в самом процессе творчества человек волюнтаристски не может творить – что захотел, то и написал, на каком-то этапе он слушает то, что находится выше его, некую внутри него осознаваемую объективность, то некое, что выходит за рамки его индивидуализированного существа. В процессе творчества человек надиндивидуален, он выплескивается за рамки своих физических границ, он должен быть послушен. Поэтому точной есть формулировка: «Велению божию, о муза, будь послушна», человек действительно должен вслушиваться в нечто, что говорит как бы через него. И вот такая развитость слуха – у таланта или гения. Развитость слуха, когда человек имеет возможность спуститься на те глубины своей личности, которые уже не являются принадлежностью его и только его, когда он через себя проникает в эту единую сущность мироздания и для него, и для всего мира.

Вот откуда это противопоставление: с одной стороны, понятно, почему Пушкин говорит о свободе поэта как условии его творчества. И с другой стороны, что значит вот эта злобная чернь? Прежде всего, это какое-то подчинение человеческого «я» внешним для этого «я» обстоятельствам, полное подчинение, полное приспособление к чему-то, что не соответствует внутренней природе человека. Это определение себя через что-то объективное. И это стремление преодолеть в себе этот самый голос, если хотите, природы, хотите – сущности мира, хотите – бога, как угодно, но вот этого стержня надиндивидуального над индивидуальным. Это, в сущности, достаточно хорошо описал Достоевский в «Преступлении и наказании». Ведь Раскольников, вся так называемая философия Раскольникова, – это определение себя через то, как он воспринимается или может восприниматься в обществе. Но не через внутреннее свое ощущение правды, которое он должен как-то заглушить. То же самое в любом преступлении, если хотите, в физиологии любого преступления. Оно начинается с того, что заглушается внутренний голос, и человек пытается определить себя через внешний мир. Но спрашивается, какой смысл в совершении одного, второго, третьего преступления человеком?

Возьмите знаменитый роман-антиутопию Джорджа Оруэлла «1984». Там как бы все понятно. Но давайте вспомним знаменитого О’Брайена, мучителя, который истязал своих жертв. В чем внутренняя причина его поведения, для чего он это делал? Вы помните, некогда Ницше сказал, что жизнь познается через страдания (лучше чужие) по той простой причине, что когда человек в страхе, он не может ясно видеть мир. Необходимо познавать мир, наблюдая страдания, но не собственные, чужие. Вот О’Брайен примерно так и поступает. Он истязает своих жертв для того, чтобы каким-то образом убедить самого себя в том, что он придумал существование в себе вот этого стрежня, о котором я говорил. Его нет, нечего его придумывать, его нельзя взять в руки, его нельзя пощупать, его можно лишь абстрактно постулировать. Но этот абстрактный постулат тоже как бы не совсем научный, а, скорее – ну, хотите верить, верьте, – это религиозное что-то. Вот и все. Но в себе-то что-то с ним делать надо. Его надо задушить, совершить еще одно преступление, увидеть, как человек, которого он истязает, отказывается от самого дорогого, что у него было в жизни – от любви, и он желает, чтобы казнь, которая его ждет, ждала бы его любимую, но не его, вот тогда О’Брайен торжествует и выпускает его. Это механизм определения человеческого «я» через нечто внешнее и стремление этого человека избавиться от того, что его раздваивает, от этой двойственности, которая его мучает. Он хочет убить в себе то, что в принципе не убиваемо. Потому он постоянно двойственен, постоянно на распутье, постоянно борется с самим собой. Вот это и есть главная характеристика того, как мне кажется, что понимал Пушкин под чернью. Откуда же берется эта злобность, о которой идет речь? А именно отсюда она и берется – от ощущения внутренней несостоятельности самого себя и вместе с тем от колоссального неверия в то, что это действительно реально существующая вещь в нем.

Я бы хотел немножко, чуть-чуть напомнить вам замечательную предсмертную речь Александра Блока об Александре Пушкине. Вы, конечно, знаете, это хорошо, тем не менее, вот что писал Блок:

«Так, например, никогда не заслужат от поэта дурного имени те, кто представляют из себя простой осколок стихии, те, кому нельзя и не дано понимать. Не называются чернью люди, похожие на землю, которую они пашут, на клочок тумана, из которого они вышли, на зверя, за которым охотятся. Напротив, те, которые не желают понять, хотя им должно многое понять, ибо они служат культуре, – те клеймятся позорной кличкой: чернь; от этой клички не спасает и смерть; кличка остается и после смерти, как осталась она за графом Бенкендорфом, за Тимковским, за Булгариным – за всеми, кто мешал поэту выполнять его миссию».

Или:

«Вряд ли когда бы то ни было чернью называлось простонародье. Разве только те, кто сам был достоин этой клички, применяли ее к простому народу. Пушкин собирал народные песни, писал простонародным складом; близким существом для него была деревенская няня. Поэтому нужно быть тупым или злым человеком, чтобы думать, что под чернью Пушкин мог разуметь простой народ. Пушкинский словарь выяснит это дело – если русская культура возродится.

Пушкин разумел под именем черни приблизительно то же, что и мы. Он часто присоединял к этому существительному эпитет «светский», давая собирательное имя той родовой придворной знати, у которой не осталось за душой ничего, кроме дворянских званий; но уже на глазах Пушкина место родовой знати быстро занимала бюрократия. Эти чиновники и суть наша чернь; чернь вчерашнего и сегодняшнего дня: не знать и не простонародье; не звери, не комья земли, не обрывки тумана, не осколки планет, не демоны и не ангелы. Без прибавления частицы «не» о них можно сказать только одно: они люди; это не особенно лестно – люди-дельцы и пошляки, духовная глубина которых безнадежно и прочно заслонена «заботами суетного света».

Чернь требует от поэта служения тому же, чему служит она – внешнему миру; требует от него «пользы», как просто говорит Пушкин; требует, чтобы поэт «сметал сор с улиц», «просвещал сердца собратьев» и прочее.

Со своей точки зрения, чернь в своих требованиях права. Во-первых, она никогда не сумеет воспользоваться плодами того несколько большего, чем сметение сора с улиц, дела, которое требуется от поэта. Во-вторых, она инстинктивно чувствует, что это дело так или иначе, быстро или медленно, ведет к ее ущербу. Испытание сердец гармонией не есть занятие спокойное и обеспечивающее ровное и желательное для черни течение событий внешнего мира».

Я думаю, что нет необходимости говорить о том, сколь актуальны эти слова Блока. Ведь, в сущности то, что окружает нас сегодня, – это, прежде всего, некий принцип выгоды. Человек, молодой человек особенно, формирующийся сегодня, усваивает то, что хорошо, то, что выгодно – хорошо обеспечить себя, ну и своих близких, это в лучшем случае. Хорошо устроиться в жизни так, чтобы жить по-настоящему, как люди, то есть достаточно богато. И все, и все! Вот это страшно, на самом деле страшно. Это и есть та самая психология, философия, жизненная установка того явления, которое Пушкин называл чернью. Разумеется, это временно, оно не может быть вечным. Оно, так или иначе, уйдет, как оно уходило во все времена. Остается культура, остается Дон Кихот, если хотите, остается Пушкин, остается то, что превыше любой выгоды и любой пользы, остается то, что свободно в своей сущности.

И еще одно. Дело в том, что поэт, как когда-то сказал Блок, кстати, в той же самой речи, это не просто человек, который пишет стихами, наоборот, человек пишет стихами, потому что он поэт. А, может быть, и мне писать стихами и тоже быть поэтом? Можно сопереживать поэтическому слову, и это значит быть поэтом. Можно понимать Пушкина, Блока, Шевченко, понимать поэта. И это значит тоже сопереживать, и это тоже значит сотворить, это значит тоже быть в том самом мире свободы и подлинности, который всю свою жизнь был родным для Пушкина.

Мы в прошлый раз говорили о Пушкине как неком абсолюте мифологии культуры. И, действительно, это так, и это так потому, что у него были необычайно четкие моральные критерии, критерии ответственности за то дело, которое он делал, потому что не словом, а возможностью быстро доносить своей жизнью было для него то, что он написал в одном из самых последних своих стихотворений: «Веленью Божию, о муза, будь послушна».

Спасибо за внимание.

Пушкин и наше все[31]

Добрый вечер, дорогие друзья. Итак, мы открываем сегодня 51-й выпуск нашего ежемесячного международного научно-художественного журнала на сцене. Тема сегодня звучит, наверное, довольно странно: «Пушкин и наше все». Дело в том, что мы отталкивались от того, что здесь обозначено в эпиграфе вечера, то есть от слов Аполлона Григорьева: «Пушкин – это наше все».

Вы знаете, в конце XX века и в той жизни, которой мы сейчас живем, оказалось, что слова Аполлона Григорьева недостаточно верны, потому что под этим «все» надо, наверное, понимать все, в том числе и явно негативные проявления той жизни, которой мы сейчас живем и всего этого нашего момента. Если немножко все переиначить, можно доверять этим абсолютным критериям, о чем мы уже говорили на прошлом и позапрошлом вечере, что Пушкин – это некий абсолютный критерий, и кажется необходимым высветить нашу жизнь именно сквозь него. Надо сказать, что я буквально дня три назад вернулся из Москвы, где участвовал в конференции, которая проходила в Российском университете дружбы народов. Большая очень была конференция, «Пушкин и современность» называлась, я привез оттуда некоторые свежие впечатления, и если не иметь в виду только эту конференцию, то говоря откровенно, особых причин для радости, к сожалению, не нашел. Вот это «наше все» захлестывает всех и, к сожалению, и самого Пушкина, которого чтят, по поводу которого проходит много разных конференций в разных учебных и академических заведениях. Мне кажется, что нам сегодня, в этот вечер, один из серии вечеров, посвященном Александру Сергеевичу Пушкину, необходимо немножко разобраться, какой Пушкин сейчас в нашем сознании, в сознании тех людей, которые чтят его память, за что именно его чтут, как его интерпретируют, как он, извините за слово, полезен настоящему моменту и разным людям, которые его чтут. И как вся эта кутерьма на самом деле касается того Пушкина, который является тем самым абсолютным началом в культуре, о котором шла речь.

Такова общая тема сегодняшнего вечера, и я думаю, что после этих непродолжительных вступительных слов можно открыть наш вечер.

Тема этого небольшого выступления сегодня прозвучит так: «Пушкинистика и наше все». Пушкинистика – мне кажется, очень удачный термин, это не мой термин, а Юрия Дружникова, который напечатал в «Русской мысли» целую серию статей о Пушкине и о том, что он относит к этой самой пушкинистике. Ну, во-первых, он разделяет, так сказать, работы о Пушкине по рубрикам.

Рубрика такая, например, как «Пушкин и идеологическая работа» подразумевает советский период литературы и идеологическую работу с пушкинскими текстами. Здесь он приводит названия статей такого типа, как «Потомки Пушкина защищают Отечество», статью в газете «Советский патриот», где фигурируют строки «Мой друг, Отчизне посвятим», в общем, в патриотических целях привлекаются различные пушкинские строки.

Затем вторая рубрика – «Пушкин в международных отношениях». Скажем, из журнала «Народы Азии и Африки» мы узнаем, что Пушкин помогал писателям братского Вьетнама осваивать метод социалистического реализма. И это я еще не зачитываю все, только привожу некоторые примеры.

«Пушкин и экономика» – оказывается, тоже существует. Оказывается, тут тоже целая статья была посвящена тому, как Пушкин гениально предвидел разные вещи, например, насчет Адама Смита.

«Пушкин и право» – журнал «Социалистическая законность» приводится в качестве аргумента: «Занимался поэт также авторским правом и ставил вопрос о запрещении безнравственной литературы. Заметим: статья о том, что не от цензуры страдал Пушкин, а помогал цензуре».

Дальше «Пушкин в народном хозяйстве» – вот газета «Речной транспорт» и прочие дела. Газета «Гудок» здесь приводится. В газете «Сельская жизнь» найдена статья «Не зарастет народная тропа», в которой Пушкина делают агрономом.

«Пушкин и медицина». Ну, тут есть, о чем говорить, например, в журнале «Вопросы курортологии», пишет автор, мы нашли статью «Пушкин и Лермонтов на Кавказских минеральных водах». А журнал «Клинической медицины» писал, что Пушкина интересовали вопросы, извините, запоров и задержки мочи у его героев, что способствовало (цитата) «развитию передовой общественно медицинской мысли в стране».

Ну, и далее заканчивается неким выводом, позаимствованным из газеты «Московские новости», где было сказано, что Пушкина убили дважды – сперва Дантес, потом пушкинистика. Самые последние слова этой небольшой статьи – приведение крамольной фразы, брошенной Нагибиным, что Пушкин был «Генсеком русской литературы».

Я, честно говоря, не со всем могу согласиться, особенно с началом этой статьи, хотя сами по себе факты достаточно интересны, обзор был сделан довольно грамотно и с хорошим духом. Но, тем не менее, интересно было бы разобраться. Хорошо, это было в советские времена, но сейчас-то как, вот в год пушкинского юбилея? Сейчас, собственно говоря, что происходит? Я принес с собой такую вот небольшую книжицу, я уже говорил, что недавно из Москвы, мне ее там подарили, на встрече представителей общественности и государственных органов стран СНГ и Балтии, ну, практически конференция. Речь здесь идет о необычайно наболевшей проблеме – проблеме функционирования русского языка: что такое русский язык сейчас – на территории бывшего Союза. Но вот как это все претворяется какими-то эпиграфами на обложке, я, пожалуй, зачитаю: «Повелитель многих языков, язык российский, не токмо обширностию мест, где он господствует, но купно и собственным своим пространством и довольствием велик перед всеми в Европе» (М. В. Ломоносов); «Пока свободою горим,/ Пока сердца для чести живы,/ Мой друг, отчизне посвятим/ Души прекрасные порывы!» (А. С. Пушкин); «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!.. Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома. Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!» (И. С. Тургенев); «Я русский бы выучил только за то,/ Что им разговаривал Ленин!» (В. В. Маяковский). Вот это то, что сейчас получилось, и как функционирует в этом контексте Пушкин, причем из юношеского своего послания к Чаадаеву?

Далее, о выступлениях людей, которые принимали участие в обсуждении. Ну, скажем, академик, ректор государственного института русского языка имени Пушкина, естественно, говорит, в частности, следующее: «Нам лестно, что для разговора о судьбе русского народа вы избрали наш институт, носящий имя Александра Сергеевича Пушкина, и знаменательно, что разговор этот проходит в юбилейный пушкинский год. Ум и труд великого поэта нашей Родины, в которой «всяк сущий в ней язык» пусть будет нашей путеводной звездой. Ведь именно от Пушкина отсчитывает свой ход нынешний русский литературный язык». Все как бы правильно.

Дальше я бы хотел остановить ваше внимание на выступлении Шенина, председателя Совета союза коммунистических партий КПСС и председателя международного комитета «за союз и братство народов». Вот что он говорит: «Выражаю уверенность, что ваш форум, проходящий в преддверии 200-летия со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина, послужит мощным импульсом выработки ответственного курса по защите и развитию русского языка». Пушкин здесь тоже есть. В заключительном слове товарищ Шенин тоже цитирует Пушкина, в частности у него звучит заявление, что русский язык – это советский язык и так далее. И далее: «Именно Пушкин создал современный язык – основу самой духовной в мире литературы. Именно Пушкин учил нас проникновенному пониманию души и своего, и других народов, именно Пушкин выявил смысл слова «коммуния» как того, что является общим для всех и необычайно трудным для раскрытия. Именно Пушкин стал носителем преемственности и неразрывности русской истории и культуры, связав в единую цепь эпохи Вещего Олега и Владимира Солнце, смутного времени, Петра I и Пугачева, Отечественной войны 1812 года и декабристов.

И в том обращении, которое принято в частнике этой вот встречи, вот опять же речь идет о Пушкине. «Мы, представители общественных государственных органов стран СНГ и Балтии, собравшись в Москве в год Пушкина, великого поэта, основателя литературного языка, обращаемся к президентам, парламентам, правительствам, партиям, движениям с призывом…» и так далее, и так далее. Но обязательно упоминается в данном случае Александр Сергеевич Пушкин, образ его широко функционален.

Пушкин обязательно нужен, он необходим, это тот абсолютный авторитет, который надо использовать для достижения некоторых целей, в этом есть определенная польза. А раз так – следовательно, ничтоже сумняшеся, необходимо ссылаться на Пушкина. И правильно, и не очень правильно, и совсем неправильно, но чтобы имя Пушкина как абсолютного авторитета все-таки присутствовало.

Это, конечно, может быть, даже и не пушкинистика, как в «Речном транспорте» или там в газете «Сельская жизнь», где он был агрономом, а впрочем, – какая разница. Главное, что на Пушкина надо сослаться. Здесь, конечно, вспоминаешь слова Александра Блока в одной из его юбилейных статей, которую он начал с того, что юбилей – день забвения, день, так сказать, размены великого на малое и на сиюминутное. К большому сожалению, великий юбилей Пушкина, 200-летие со дня его рождения, во многом не становится исключением. Тут тоже присутствует размен великого на мелкое, сиюминутное, необходимое прежде всего людям, которые говорят о своей любви к поэту. Прослеживается преображение вечного в эту сиюминутность. Как может устоять и устоит ли Пушкин в такой ситуации? Как он может устоять в мире, который его старается подчинить себе и использовать? Мне представляется, что тенденция использования Пушкина для каких угодно благих и не очень благих целей, – великий грех наш перед поэтом. И потому в юбилей Пушкина нужно быть особенно бдительными в отношении того, как говорить о Пушкине, что говорить о Пушкине, решить: идти ли нам к Пушкину или, извините, Пушкина привести сюда и сделать орудием достижения каких-то своих целей.

Вот что интересно. Как-то здесь Сергей Борисович Крымский, если вы помните, сказал такую обидную вещь: «Знаете, – говорил он, – Пушкин был очень умным человеком, очень умным. Даже не понятно, почему он писал стихи». Ну, как-то уж так соединилось, знаете ли, что писал стихи, но все-таки был необычайно умным человеком. Тут хотелось бы привести две маленькие цитаты из Пушкина, из его статьи о народном воспитании 1826 года, где он высказался следующим образом: «Влияние чужеземного идеологизма «просветительского рационализма» пагубно для нашего Отечества».

Но ведь только что шла речь о том, что подобная возможность использования поэта для чего угодно, можно сказать, критерий пользы вместо критерия истины – составляющая идеологии просветительства. Так вот, влияние чужеземного идеологизма, имеется в виду французское просвещение просветительного рационализма, пагубно для нашего Отечества. «Он был против пристрастия, слепого пристрастия к новизне». Это из Александра Радищева, его статьи 1836 года. И очень важно, что в этой же статье он сказал: «Нет убедительности в поношениях, нет истины, где нет любви». Прямо как в послании апостола Павла к коринфянам. То есть, не бывает истины там, где нет любви. А эта истина дает настоящую свободу. Я думаю, что Пушкин – поэт вот той самой свободы, настоящей, подлинной, внутренней или, как говорил о Пушкине Блок, «тайной свободы». И эта тайная свобода должна заразить нас желанием быть свободными, в частности от использования имени великого поэта в каких бы то ни было земных целях.

Спасибо за внимание.

Проблема времени как мировоззрение человека[32]

Добрый вечер, дорогие друзья. Итак, мы открываем сегодня 21-й выпуск нашего ежемесячного международного научно-художественного журнала на сцене. А теперь вернемся к теме нашего вечера – напомню, «Вязь времен». Ну, сразу как-то напрашивается вопрос, а почему, собственно говоря, вязь времен, а не связь времен, тем более что и у Шекспира, мы знаем, речь шла о связи времен, о том, что когда нарушается связь времен, человечество переживает некие катаклизмы или пребывает в катастрофическом состоянии. Следует учитывать и то, что, собственно говоря, связь-то бывает между какими-то отдельными вещами. Во всяком случае, между теми вещами, которые мы мыслим как отдельно существующие вещи. И тогда они связываются.

Когда мы обсуждали эту тему, прежде всего ее название оговаривали, то вспомнилась мысль Фридриха Шеллинга из письма собственному сыну (это уже совсем поздний Шеллинг), где он говорил, и это очень разумная мысль, что для меня сначала существует связь, а уже потом отдельные вещи. И действительно, если мы вдумаемся, то никакой отдельной вещи мы не можем воспринять, если между нами и этой вещью нет некоей связи. То есть концепция нашего сегодняшнего выпуска – не просто связать разбросанные времена чем-то, а показать их в некоем внутреннем единстве или даже, если хотите, в некой одновременности, как это парадоксально ни звучит. Ведь когда мы думаем о времени, это, наверное, самая сложная проблема для нас – определить, что же это, собственно говоря, такое, что же такое время само по себе. Об этом много написано, этой теме посвящены авторитетные международные симпозиумы. В этих симпозиумах участвуют и физики-теоретики, и математики. В XX веке более всего этим занимались вроде бы именно физики, но время позитивной науки у нас – XX век. И, тем не менее, те же физики пришли к мысли, что невозможно разрешить проблему времени вне гуманитарного взгляда на эту проблему. Это было официально заявлено, собственно, это так и есть.

Поэтому, если вы позволите, я не буду задерживать долго ваше внимание, но все-таки хотел бы напомнить, раз уже речь идет о времени, что это одна из серьезнейших проблем нашего вечного бытия. Поскольку мы тоже живем в это время, и это время как бы враждебно нашему существованию, я хотел бы напомнить, ну, скажем, два-три его определения. Вот если взять просто и открыть словарь, например, Энциклопедический словарь или Большую Советскую Энциклопедию, мы увидим следующее определение: «Время – форма последовательной смены явлений и состояния материи». Такое определение времени пришло сюда из до-кантовских времен, если хотите. Дело заключается в том, что оно несет в себе логическую ошибку, явную логическую ошибку. Когда мы говорим о последовательности, то само понятие последовательности уже предопределяет то, что мы знаем, что такое время, ибо сама последовательность – уже движение во времени. Потому получается логическая ошибка, так называемая idem per idem, когда мы определяем одно через то же самое. Это никак нельзя назвать определением. Против этого в свое время выступил Кант в своем учении о природности времени, он заметил, что через последовательность время нельзя определить. И вот что он писал еще: «Одновременность или последовательность даже не воспринимались бы, если бы в основе не лежало априорное представление о времени». Это то, о чем мы сейчас и говорили. Он как бы хотел снять эту логическую ошибку. И далее: «Время имеет только одно измерение. Различные времена существуют не вместе, а последовательно. Различные пространства, наоборот, существуют не друг возле друга, а одновременно». И далее: «Время – условие внутреннего созерцания». То есть, так или иначе он приходил к тому выводу, что наше представление о времени не столько поддается каким-то сугубо логическим определениям или рассудочному рассмотрению, сколько покоится на некоем нашем внутреннем чувстве.

После Канта у Шеллинга мы встречаем следующее: (я на этом закончу всякие цитаты) «Всякое время есть только различие возможного и действительного, и каждое проявляющееся вовне действование состоит лишь из разложения на части того тождества, в котором все происходит одновременно». То есть, если мы приходим к понятию сущности, сущности мира, как некому внутреннему тождеству, где не властно время, то время оказывается властно только в этих отдельных и несовершенных вещах, которые из этой общей сущности как бы выходят. Потому время всегда говорит о несовершенстве чего-то, потому время и само по себе как измерение всегда несовершенно.

Конечно, кажется, что сейчас речь идет об очевидности, достаточно посмотреть на часы, и мы видим, что время неуклонно движется. И с этим поделать ничего нельзя. Да и мы по годам нашим тоже движемся. Смотрим на наших детей или внуков и по ним узнаем наше собственное время. И в этом есть трагизм жизни. И на этот трагизм очень остро реагирует искусство, поэзия. На этот трагизм остро реагируем вообще все мы, как только мы об этом задумаемся, хотя часто хотим даже не думать об этом. Вот что любопытно, и на чем я хотел остановить ваше внимание. Время, которое показывают наши часы, время, которое движется из некоей бесконечности в некую бесконечность, это время, которое нельзя никогда вернуть, ибо каждый миг, так сказать, уходит навсегда и переходит в некий следующий миг, это время не определяет нашей жизни, более того, если бы оно определяло эту жизнь, невозможна была бы наша духовная деятельность, то есть невозможно было бы сознание, вообще ничего не было бы возможно. Что я имею в виду? Ведь посмотрите, какое представление о времени дала нам ньютонова механика. Наш мир, вот тот мир, в котором мы живем, тот мир, который мы видим, он ведь в точности и идеально описан Ньютоном, поскольку это трехмерное пространство и бесконечно текущее время, которое абсолютно.

Давайте условимся, что мир, который мы видим, или наш видимый мир состоит из вот этого трехмерного пространства и, безусловно, невозвратно движущегося времени. Во всяком случае, механика Ньютона это доказала. Но если мы с вами осуществим эксперимент, то сразу же придем к выводу, что это слово не воспринимается нами, как последовательное чередование звуков, один звук за другим. Если я произношу слово «вече», я не говорю «в», потом «е», потом «ч». То есть я это говорю, но я не воспринимаю так. Оказывается, я воспринимаю это слово в некоей одновременности, в некоторой целостности. Более того, если бы я был подвластен этому времени, то произнося каждый следующий звук, я бы немедленно не помнил прошлый, и, следовательно, я бы не смог произнести ни единого слова. Оказывается, что для деятельности нашего сознания необходима память. Без памяти, без функции, без функционирования памяти вообще в принципе невозможна деятельность сознания, ни единого слова не произнести, вообще ничего нельзя осуществить.

Что же такое память? А память это и есть механизм борьбы с этим временем, с ньютоновым временем, назовем его так, – преодоление этого самого времени. Собственно, оказывается вот какая интересная вещь – деятельность нашего сознания возможна как преодоление безусловного, абсолютного ньютонового времени. Мы все время мыслим некими целостностями, как цельно слово, так может быть целен образ, так может цельно восприниматься и вся наша жизнь, тоже, как некая целостность. Мы живем в этой целостности. Вот на этих целостностях строится все – и наше мышление, и наши чувства, и наша наука, и наше искусство. И в основе мифологии, любой мифологии, лежит эта целостность. А в сущности ведь мы живем все время в каком-то постоянно создаваемом мифе. Я не говорю, что это неправда, я просто характеризую это как миф, миф может быть правдой. Почему миф? Да потому что мы из всего проходящего перед нами обязательно что-либо выбираем, на чем-то останавливаемся. И то, что мы выбрали, мы сочетаем как-то между собой. Мы постоянно творим ту реальность, которую мы, казалось бы, непосредственно созерцаем, то есть мы занимаемся в этом смысле неким мифотворчеством, или можно сказать просто занимаемся творчеством. Через него мы в принципе можем воспринимать мир.

В программке стоит такое название: «Проблема времени как мировоззрение человека». Дело заключается в том, что восприятие мира через эти целостности, вернее, осознание этого, обязательно ведет нас к пониманию того, что мир есть и включает в себя весь мир вообще, в том числе еще и сущностное измерение. Когда есть некая суть, есть суть жизни. Есть некий мир, который неподвластен времени и тем не менее постоянно присутствует вместе с нами, в нас, более того, как я говорил, благодаря ему, мы мыслим, благодаря ему возможно вообще всякое наше сознание. И вот когда мы теряем веру в него, или ощущение его или знание его, как угодно можно назвать это, когда мы теряем ориентацию на внешний мир, оказывается, что мы живем в раздвоенной жизни. Почему мы можем потерять ориентацию? Да потому что мы не может его потрогать так же как этот стол, мы не можем точно увидеть и так далее. Потому мы не доверяем сами себе. И тогда время оказывается для нас в нашем сознании категорией абсолютной, губительной, вот тогда все то, о чем я раньше говорил, о страшной стороне времени, и вправду действует. Великолепны в этом ключе стихи Тютчева, кстати, здесь уже когда-то читавшиеся: «И тогда эта тяжесть времени на нас будет лежать». Единственный выход для человека из этого прессинга, представления об этом однонаправленном времени, об этом страшном времени, это, конечно же, наше духовное самосознание и духовная деятельность, которая появляется в искусстве, в поэзии, в музыке. И сегодняшний вечер посвящен как раз вязи времен, когда все времена как бы сплетаются между собой в некую одновременность на основе опоры на ту сущность, о которой я говорил. А ее не надо где-то далеко искать, она ведь, как известно, в каждом из нас заявлена, она и есть сущность каждого из нас, человека, она же и есть сущность мира. Так вот с опорой на эту духовную сущность времена связываются, создают некую целостную вязь, её-то мы и называем вязь времен. Вам судить, выйдет ли сегодня эта вязь времен на нашем вече, получится ли она. Во всяком случае, важно сочетание слов о древних летописцах наших давних современников, ведь раз они что-то нам говорят, они для нас современники, во всяком случае, для наших сограждан, ибо они жили здесь на этой земле. С другой стороны, вопрос: в только что написанных стихотворениях будет ли видна, будет ли ощутима эта перекличка на основе духовного, интенсивного переживания некоей духовной общности. Вам судить, насколько это удастся. Наша попытка была объединить разные времена с тем, чтобы за всем нашим трагическим восприятием времени мы не потеряли ощущение главного, главной опоры в каждой нашей отдельной жизни, той духовной опоры, которая в конечном итоге нас здесь и объединяет.

Спасибо за внимание.

Испания, Америка, мир[33]

Добрый вечер, дорогие друзья. Итак, мы открываем сегодня 35-й выпуск нашего ежемесячного международного научно-художественного журнала на сцене. Тема устного журнала «Коллегиум» сегодня в некотором роде глобальная. Название вы видели по программкам, по афишкам – «Испания, Америка, мир».

Дело заключается в том, что определяя эту тему, мы исходили из той посылки, что мир един. Единение этого мира может проходить по-разному. Ну, скажем, есть регионы, которые между собой связаны географически, например, Восточная Европа, Западная Европа, и вот эта взаимосвязь различных стран и народов, которые живут рядом, определяется как самая очевидная. Но есть, оказывается, еще и совершенно иная связь между различными народами, между разными людьми, основанная на языковой общности. Я никогда не забуду, как мне пришлось как-то побывать в самом, наверное, дальнем уголке острова Куба. Речь идет о маленьком городке под названием Гуантанамо. Там проходило какое-то мероприятие, ради которого пришлось так далеко ехать, прошло все нормально, а после этого собралась компания в несколько человек, спать, естественно, не хотелось, пошли в городской сад, была гитара, была, извините, бутылка рома, которая ходила по кругу среди присутствующих, и были песни. Я был совершенно потрясен тогда. Песни были кубинские, испанские, аргентинские, мексиканские, и все они были в общем одного какого-то колорита, одного типа, что ли. И все они были для этих молодых тогда ребят из Гуантанамо чем-то родным, совершенно близким, и не важно было, это испанская, мексиканская, уругвайская или кубинская и аргентинская мелодия, – все они ощущались чем-то единым. Вот это и интересно.

Еще вот замечание такого характера. Как-то в 70-е годы или даже еще раньше, но в конце 70-х, мне это там, на Кубе рассказывали, что возникло недовольство у населения относительно некоторых проблем, связанных с делами в государстве. Активные люди собрались и пошли, куда бы вы думали? К испанскому посольству, а дело было на Кубе. Я был совершенно потрясен, как это, причем тут вообще Испания? Шли бы уже к советскому посольству. Нет, пошли к посольству Испании. Я уже не говорю о том, что был до 59-го года (до революции) такой обычай у людей состоятельных и даже среднего класса: все свадебные путешествия обязательно совершались в Европу. И вот эта взаимосвязь с Европой и Америкой, в данном случае Кубы, очень показательна. И традиции европейской культуры существуют в литературе, особенно в поэзии.

Сегодня мы услышим стихи, в частности одного из тех поэтов, что сознательно продолжал определенную традицию испанской поэзии. И еще вот с какой точки зрения. Когда-то была большая империя, Испания владела массой стран, которые сейчас называются Латинской Америкой. Потом прошло национально-освободительное движение, а ойкумена осталась. Какие-то внутренние взаимосвязи все равно существуют. То же, наверное, можно говорить об Англии и некой общности, скажем, Индии, Австралии, Новой Зеландии и Великобритании. Понятно, что сама-то Испания – это тоже некая синтетическая культура. Там очень сильно влияние арабского востока, арабского верования, арабских завоеваний. Оно, безусловно, сказалось и на культуре самой Испании. Значительное количество африканцев тоже приезжало с какими-то своими культурными традициями. Такое вот барокко, такое вот смешение различных культур и вызывает особый интерес. Дело заключается в том, что, разумеется, и сейчас на Кубе (я больше говорю о Кубе, я ее больше знаю) много языческих культов, особенно у черного населения. Но они уже любопытным образом перемешиваются с христианством и с каким-то атеистическим мировоззрением, которое сформировалось в последние десятилетия. Когда в конце семидесятых вышла книжка «Фидель…», за нею кубинцы стояли в длинных-предлинных очередях, в первую очередь для того, чтобы узнать, как же Фидель относится к религии и как вообще можно и следует к ней относиться. Христианское мировосприятие, христианские культуры через Европу так или иначе включено в жизнь.

То есть, есть и должно быть какое-то единое основание для всего многообразия, многоцветья испаноязычного мира. Очень интересно его если не выявить вербально, словесно сейчас, то хотя бы почувствовать в тех мелодиях, которые сегодня прозвучат, мелодиях испаноязычных стран, которые здесь будут представлены в единстве разнообразной культуры. Ведь мы так или иначе воспринимаем то, что слушаем. Нам может очень нравиться какая-то мелодия так, как и мелодия языка. Вряд ли бы происходить, если бы не существовало той самой точки тождества того и этого мира. Такая точка и между одним и другим человеком существует, иначе забывалось бы то, что мы единосущностны, и что реально, а не на словах, есть то самое единство мира, которое мы и постараемся здесь обнаружить сквозь призму восприятия испанской тематики. Нечто удивительное я пережил в Будапештской национальной галерее, когда остановился у картины Эль Греко «Святое семейство»: я внимательно посмотрел на картину, и вы знаете, деформация – не деформация, не знаю, что это именно было, но произошло некое чудо. Я не мог выйти из зала. Ноги не слушались, ведь в этом взгляде матери чувствовалась сильная, глубокая любовь к своему младенцу, к ребенку, и вместе с тем тут же ощущалось совершенно отчетливое знание того, что его ждет, – знание судьбы ребенка и того креста, на котором его видела мать, – все было в этом взгляде. Это было некое чудо, совершенно не доступное пониманию. Репродукция его и близко не передает. В целом было совершенно непонятно, как это возможно изобразить с помощью красок. Либо действительно какая-то духовная сущность тут присутствует, не знаю. Уйти оттуда было невозможно. Несколько раз я предпринимал попытки дойти до двери, но все равно возвращаться приходилось назад.

Прошло достаточно времени, когда все-таки усилием воли я заставил себя выйти. Вот такой вот Эль Греко. Скажу вам, если вам случится когда-нибудь побывать в Будапеште, обязательно пойдите в картинную галерею, в зал испанской живописи. Только существует опасность того, что из этого зала будет трудно выйти.

Потом я задумался, как так выходит? Иногда политика, даже некие политические акции или действа приводили к единству людей, к смешанным бракам между студентами кубинскими и нашими девушками. Все это было. Им казалось, это чисто политическая сторона, но любопытно и то, что сквозь неё проглядывало нечто более существенное. Оказывалось, что на определенном этапе встретились люди разных культур, разных образов жизни, мышления, и эта встреча заставила их присматриваться друг к другу. Естественно, появились и друзья, формировались серьезные отношения, которые, наверное, останутся на всю жизнь. Возникали знакомства, которые тоже могли эту жизнь переиначить. Вот, скажем, был такой Альфредо Кабальеро, замечательный кубинский поэт, музыкант, он на гитаре нам играл Моцарта. Очень тонкий поэт и музыкант, у которого жизнь совершенно преобразилась, поскольку он учился в школе Горького, в Гаване. Так вот он в этой школе Горького, он прочитал «Слово о полку Игореве». И это произведение полностью перевернуло его жизнь. Он десять лет работал над переводом, и его перевод на испанский язык «Слова о полку Игореве» считается лучшим. Он рассказывал, что когда ехал в поезде «Москва-Киев», то по дороге посетил Новгород-Северский, чтобы посмотреть те места, о которых писалось в «Слове о полку Игореве». Он говорил, что смотрел в окно на заснеженные ели (когда от Москвы едешь, действительно, вокруг одни леса) – и понял – я возвращаюсь! Он первый раз побывал здесь, на этой земле – и вдруг формулировка – «я возвращаюсь».

А сейчас я прочитаю стихотворение из кубинского цикла Ларисы Грабовской, посвященное Элисео Диего. Кое-какие из них знал в испанском переводе сам Элисео. Последнее стихотворение, к сожалению, посвящено уже памяти Элисео Диего, одного из самых крупных поэтов в мире. В Мексике он получил премию по литературе. Когда-то, если вы помните, на заре существования «Коллегиума» на сцене», заседание было посвящено, к сожалению, памяти Элисео Диего.

Союз надежных рук да будь неизменным,

Пусть небо звездное объединяет нас.

И пусть когда-нибудь мы вспомним непременно

Этот торжественный, этот прощальный час.

Пусть должное не будет приходящим,

И правда светит вам бесстрашным маяком,

Вашим глазам, вашим сердцам горящим

Последний раз махну белеющим крылом.

В последний раз плесну морскою бирюзою,

И взглядом гордых пальм аллеи пробегу.

И грусть, и радость унося с собою,

Запомню вас и в сердце сохраню.

Пусть утро ваше с днем моим сольется,

И мой закат прольется в ваш восход

И смертной болью в сердце отзовется

Моих стихов стремительный полет.

……………………..

Заворожив морскую даль и стройных пальм чету,

И на вечернем, бледном небосводе

Закат прольется в алую черту.

Какая в этот миг в природе ясность,

Как четко обозначен каждый штрих

И с тайною обвенчана негласность

Заката дня, что в сумерках затих.

Затих, сверкнул на миг короной царской

И утопил в вечерней синеве.

Ступает ночь уже походкой барской

И меркнет все в ее тревожной мгле.

Ну, кто бывал на Кубе, тот этот колорит ощущает. Там, действительно, присутствует ясность – ясность горизонта. Это на картинах латиноамериканских художников четко прослеживается. У нас же горизонт чаще всего в дымке.

Спасибо за внимание.

Животные и люди[34]

Добрый вечер, дорогие друзья. Итак, мы открываем сегодня 36-й выпуск нашего ежемесячного международного научно-художественного журнала на сцене. Обратимся к проблеме животных и людей, эта тема, несмотря на свою видимую банальность, очень сложна, местами даже трагична.

Прежде всего, я должен как всегда оправдать тему нашего «Коллегиума», которая спровоцирована печально известным киевским постановлением, которое, вероятно, многие читали и осознали, потому что собравшиеся здесь имеют некое отношение, как и все мы, к зверью, в том числе к домашнему. Постановление это проникнуто духом прямо-таки имперской или тоталитарной безапелляционности. И самое страшное здесь то, что в нем сквозит возможность возрождения геноцида не только против животных, но и в потенциале шире – человека.

В самом деле, в этом постановлении читаем, что гражданам разрешается держать в собственном доме не более трех взрослых животных, например, скажем, одну собаку и две кошки или там две собаки и одну кошку, или там трех собак, или трех кошек. Что делать с четвертой взрослой головой, уже непонятно, но это не разрешается. Затем, если человек живет в коммунальной квартире, то там ему в своей собственной комнате разрешается держать вот эту самую злополучную кошку только с разрешения соседей. В общественных же местах общего пользования вообще пребывать эти самые кошки или собаки не могут, даже если соседи «не против». Конечно, разбирать все это довольно скучно и неинтересно, тем более что это постановление уже вроде и было разобрано, оно было отвергнуто, но, тем не менее, вопрос стоит сформулировать следующим образом: кем и по какому праву все это разрешается или запрещается, держать ли трех, двух, десять голов, неважно. Почему кто-то должен «позволять» что бы то ни было делать, скажем, мне в моем доме? Кто берет на себя такое право? Вот это и не понятно.

Хотя, впрочем, право такое есть. Это аксиоматически положенное в основу данного документа право государства распоряжаться жизнью своих граждан во имя, так сказать, общего блага. То есть это не что иное, как формула тоталитаризма, который, как нам казалось, мы уже пережили. И этот тоталитаризм звучит, как мне представляется, в этом зверски оскалившемся антизверином и явно антропоцентрическом постановлении. Нет нужды подробно разбирать, повторяю, все положения этого замечательного со многих точек зрения документа, который уже опротестован Минюстом и Генпрокуратурой, но как говорят, продолжает еще действовать в некоторых районах Киева.

Важно разобраться в том, как такое вообще может быть возможно, какова внутренняя установка и жизненная философия, если хотите, стоящих за этими воинственными и совершенно доблестными строками граждан, ратующих за общественный порядок. Ну, прежде всего, это, конечно же, безоглядный антропоцентризм, то есть человек мыслится, безусловно, стоящим в центре всего мироздания, вернее, на самой вершине этого мироздания. Что касается животных, то если они и представляют собой некую ценность, то исключительно функциональную, никак не иначе. Они могут существовать в той мере, в которой они могут быть полезны нам, людям. Причем эта функциональность так, как она выражена в том постановлении, о котором я говорю, даже не распространяется, если можно так выразиться, на духовную функциональность. Скажем, одинокий человек должен иметь друга, этим другом может быть собака и так далее. Ну, то, что в западном мире понятно. Об этом речь здесь не идет вообще. Напротив, обратите внимание, дело заключается в том, что необходимо обязательно вносить плату за то, что вы держите животных. Во-первых, вы его должны зарегистрировать, перерегистрировать, на ошейник нацепить номерок. Кроме этого, вы должны ежегодно его прививать от бешенства, еще там всякие другие прививки ему делать в обязательном порядке. Естественно, все это платно, за все эти услуги надо платить. Кроме того, скажем, какая-нибудь пожилая женщина, имеющая кота или собаку, скорее всего, все равно сверх всего этого должна платить от 2 до 6 гривен, потому что полагаю, что у этой пожилой женщины небольшая собака. Если большая – то 10 гривен, а если какая-нибудь там порода, то 100 гривен и прочее. Надо платить обязательно, кому и почему – не понятно. Нет, ну кому понятно, но вот за что, не совсем ясно.

Но вот что любопытно. Любопытно то, что от этой платы освобождены Минобороны, СБУ, Госкомграница, Гостаможня и МВД. Они никому ничего не платят за содержание этих собак. Философия этого положения такова, что она рассматривает животное исключительно как функцию. Действительно, в МВД нужны собаки, нет вопросов. И пограничникам тоже нужны собаки, и СБУ, наверное, необходимы. Но в данном случае собаки рассматриваются в качестве некоего оружия, речь не идет о самоценности жизни какой-то собаки. Если собака есть оружие, значит тогда все нормально, платить не надо. Если же она, ну скажем так, духовно функционирует с этой самой старушкой, о которой мы говорили, то тогда за это платить надо, и, естественно, старушке.

Вы понимаете, дело в том, что достаточно глубоки корни философии, которая лежит в основе данного постановления. Антропоцентризм – очень давняя, практически не заканчивающаяся история. И поэтому мне хотелось бы остановиться, если позволите, немного на самих основах нашего антропоцентрического взгляда на мир. Откуда, так сказать, он взялся, почему он существует и как он может дальше существовать, и что с ним, с этим антропоцентризмом, делать. Я уже когда-то говорил здесь и повторю сейчас, наверное, опять, что человеческая жизнь, наша жизнь и наши познания неразделимы. Мы не можем жить, не познавая. Если мы познаем какой-то предмет, то обязательно отождествляем себя с ним, то есть внутренне чувственно возникает некое поле тождества, где мы одновременно отождествляем и различаем себя. Мы понимаем, что если я рисую лампу, я – художник, эта лампа перестает для меня быть чужой, одной из каких-то ламп. Это уже некая лампа, с которой я как-то связан или скала какая-то, или еще что-то. Я уже не безразличен к ней. В процессе творчества и процессе познания, что в принципе одно и то же, есть какой-то момент моего отождествления с предметом моего познания. И одновременно с этим, я знаю, что я – это я, а скала – это скала. Но здесь получается совершенно диалектическая штука, когда одновременно я и отождествляю и разделяю себя с предметом, который познаю. И так, собственно говоря, во всем, не только в художественном познании, но и в познании научном, шире – и в познании как таковом. Потому речь идет об этом отождествлении как о необычайно важном условии нашего познания, или, как говорят об идентификации – я что-то в мире меня окружающее; об идентификации «я» и, как говорят философы, «не я», то есть того, что не является мной, того, что я не осознаю как свое «я», а как что-то другое. Я это осваиваю. Великолепное слово – я его делаю своим, осваиваю, узнаю. То есть, именно в этом слове и выражен сам момент тождества, отождествления, я что-то делаю своим, неразличимым с моим. Вот что. Так вот мы, безусловно, идентифицируем себя со своей семьей, со своим родом, со своим народом, со своей расой, с человечеством вообще. То есть обязательно, живя в этом мире и познавая что-то, мы идентифицируем себя с тем, что мы познаем.

Я как-то в аудитории с иностранными студентами задал такой вопрос: «Скажите, пожалуйста, ваша мама красивая?» «Да», – говорит Ахмед. «А ваша мама красивая?», – обращаюсь к другому студенту. «О, да», – говорит Хусейн. «А ваша мама красивая?» – спрашиваю я еще кого-то. И все говорят «да». «Что, самая красивая?» Все говорят, да, самая красивая.

Красивая у всех, если «самая», значит одна. Не понимаю. И правильно делаю, что не понимаю. Потому как, для того, чтобы этот вопрос провокационный понять, как же могут быть все самые красивые, необходимо разорвать эту самую идентификационную связь там, где моя мама оказывается частью меня, и я ее частью, есть вот эта самая неразличимость и выделенности из всего мира. Потому, когда детей спрашивают, любишь ли ты своих родителей, извините, вопрос не только бестактный, но и со всех точек зрения, например, «кого ты больше любишь, маму или папу?», мягко говоря, некорректный. Мягко говоря, потому что только разрыв этой связи, естественной родственной связи, может привести к тому, что придется поставить всех в ряд и думать, кого же ты больше любишь. А для этого надо эту связь разорвать, то есть следует перестать любить, ибо эта связь есть любовь.

Так вот, человек идентифицирует себя обязательно в разных измерениях. И это хорошо. Плохо в этом только одно. И вот это одно, как мне представляется, есть начало зла вообще, зла как такового. Это абсолютизация той или иной идентификации. На основе любви, которая абсолютна, я не могу себя идентифицировать ни с чем другим. Во-первых, я ограничен в своем развитии. Во-вторых, я творю зло по отношению к другим и в том числе по отношению к себе и собственной семье. Если я люблю свой народ так, что ненавижу все остальные, и эта любовь дает мне основание к ненависти, то значит, присутствует зло. Тут, кстати, я снова вспоминаю Владимира Соловьева, который говорил об этом, его формулировка, по-моему, очень точна и четка: «Национализм есть национальный эгоизм». Все. То есть такая идентификация, которая переходит в абсолют сама по себе, уже является злом. Так и с атеистическим мировоззрением, с партией той или другой, неизвестно, с чем угодно, всегда абсолютизация будет ни чем иным, как злом.

Так вот, если этого нет, если мы переходим все барьеры абсолютизации, идентифицируем себя с семьей, с родом, с народом, с расой, с человечеством, нам необходимо сделать еще шаг и идентифицировать себя со всем миром. Остается только сделать его, чтобы из мира видимого шагнуть в мир вечного смысла, в его невидимый мир.

Так вот, познание свойственно не только людям, но и животным. Невозможно представить себе существование любой твари без того, чтобы она познавала окружающую ее среду. Она ее познает так, как может это сделать. Обязательно, если она не разберется, как отделить себя от чего-то другого, невозможно дальше ориентироваться. Мы видим де-факто, что животное ориентируется, то есть оно тоже обладает способностью познания. Это первое. На каком же этапе идентификации останавливается животное в отличие от человека? Или не останавливается, и оно то же самое, что человек? Вот в чем проблема.

Мне представляется следующее. Эта проблема, наверное, особо важна для биолога или человека, который занимается психологией животных. Но, тем не менее, даже беглым взглядом видно, что среди различных млекопитающих такая идентификация животного с чем-то иным для нас достаточно очевидна. Даже те, у кого есть собаки и кошки, особо собаки, видят, что собака идентифицирует себя с той семьей, в которой она живет. Это ее семья, и она прекрасно ладит со всеми. Ясно, что это идентификация «я или не я» на уровне вот такого сообщества, там она и осуществляется. Мы это наблюдаем практически. Далее. Осуществляется она и по-другому. Одна собака, когда гуляет на поводке, бросается все время на другую собаку, лает, пытается что-то выяснять, но не будет бросаться не на собаку. То есть она признает существование некоего собачьего сообщества, правда, разъединенного нашим человеческим вмешательством. Видимо, у них есть генетическая память.

Так вот во всех этих идентификациях, свойственных познанию животным мира, доходит ли животное до того самого осознания или ощущения высшего смысла, о котором я говорил применительно к нам, людям?

Давайте посмотрим в глаза друг другу, я имею в виду людей и зверей. Посмотрите в глаза, вспомните глаза собаки или кошки. Можно ли сказать, что в них не светится смысл? Можно ли сказать, что нет основы для возможного взаимопонимания между человеком и зверем? Можно ли это отрицать?

Кроме того, к вопросу о языке общения. Мы прекрасно общаемся со своими домашними животными, замечательно общаемся. Мы понимаем все, что мы должны понять друг о друге, нет никаких вопросов. Да, это не вербальный, а какой-то другой язык. А может быть это и есть самый главный язык, о котором когда-то говорил кубинский поэт Элисео Диего, язык, который господствует над всеми вербальными языками.

Здесь мы сталкиваемся с довольно серьезной проблемой – мясоедства и вегетарианства. Если некий высший смысл жизни присутствует и у зверья, что же мы с вами, дорогие мои, в гастрономе покупаем колбаску? Как же можно вообще это допустить? Это важнейшая проблема, которая решалась и решается как бы по-разному. Напомню вам Льва Николаевича Толстого. Нет, с точки зрения антропоцентризма, где животные существуют только для того, чтобы быть съеденными, проблем нет. Нормально. Но с какой-то другой точки зрения проблема вновь становится актуальной. Скажем, у Толстого она возникла. Я сейчас не могу это дословно процитировать, у меня не было времени порыться, чтобы точный текст вам воспроизвести в его дневниках, но по смыслу я, честное слово, не совру. Там две разные беседы совершенно. Первая: «Ну, что вы спорите со мной об этом, – говорит он своим оппонентам. – Вот пойдите на живодерню, да посмотрите. А после этого приходите и поговорим». Вторая тема: «Ну, – говорит его оппонент, я уже не помню кто, – вы знаете, Лев Николаевич, если же мяса не есть, так в общем-то и хлеба есть не надо. И обувки не надо, мы уничтожаем и растения. Значит вообще не надо жить, потому что мы непрерывно что-то уничтожаем». После этой беседы у него в дневнике появляется запись: «Ну, что за люди! Если уж нельзя сделать всего, почему же ничего не надо делать? Даже что мы можем сделать, не делаем». Вот смысл такой. Интересная логика.

Но эта логика сама по себе не снимает проблему. И тогда поднимается вопрос относительно всего мироздания, взаимного поедания видов, ибо природа устроена именно так. А просветители нас в свое время призывали равняться на эту самую природу, которая так устроена. Мы попытались это сделать, в результате чего получили кровавую Великую французскую революцию, а после и все то, что мы получили после Великой французской революции. Что же нам делать с колбаской в гастрономе? Как нам с этим быть? Либо стройными рядами идти в вегетарианцы, но дорого, говорят одни, да и вообще чего-то будет не хватать нашему организму. Другие же говорят, что хорошо, некоторые пошли этим путем и довольны. Я знаю и принципиальных вегетарианцов. Но это тоже не решает проблему. Скажем, я вегетарианец – это решает проблему моего собственного существования, моего собственного отношения к этому в своей жизни. Но мое вегетарианство нисколько не поколеблет других людей, и они продолжат есть мясо. Кстати, я не вегетарианец. Ну, как с этим быть? Это проблема, конечно, очень сложная. Поэтому-то я выступление так и назвал – трагедия сосуществования. И все же, что с этим делать?

Ну, можно сказать так. Существует некое негласное соглашение, которое заключил человек, скажем, с коровой. Он кормит её, принимает у неё роды, заботится о ней, корову пестует, выпасает, охраняет её от хищников, в результате чего и получает от нее мясо. То есть, соглашение работает. Корова, если бы была не такой, как сейчас, а сама по себе в природе, вероятно, была бы съедена не человеком, а волком, и значительно раньше. Что же и с этим делать?

Здесь мы сталкиваемся с другой масштабной проблемой – нашей собственной жизнью вообще. Мы сталкиваемся с проблемой смерти, потому что когда говорим об этом взаимном поедании видов, об употреблении мяса, что как бы исключает всякие разговоры о хорошем отношении к животным, раз уж мы так преступно себя ведем, и прочее, неизбежно возникает проблема смерти. В том числе и нашей собственной и вообще всех видов и всех индивидов. Что это такое? Если стоять на точке зрения, что смерть есть не что иное, как полное уничтожение индивида, это один расклад. Но на это можно посмотреть и более реально. Мы видим, что индивид уходит из видимого мира как живое существо. И дальше мы можем озвучить вопрос. На него будут по-разному отвечать, различные культуры давали разный ответ. Подобный вопрос, наверное, надо ставить и относительно всей жизни на земле и всего живого. То есть, страшна ли естественная смерть сама по себе, или страшна насильственная смерть и по отношению к тем же животным. То есть жила корова и умерла – очень жалко, но что же делать? А если мы ее зарезали, то тут возникает проблема насилия по отношению к жизни.

Я много думал об этом, наверное, как и каждый, начиная ещё с детства. Когда в юные годы сталкиваешься где-нибудь на улице с подобными актами вандализма относительно животных, когда тебя переворачивает всего, и ты не знаешь, что делать, а сделать ничего ты не можешь, и, кажется, ты убил бы дядю, который стреляет в собаку. У меня на глазах это происходило. Нормальное, здоровое чувство любого человека.

Так вот тогда возникает вопрос, вернее, проблема. Я не знаю, примите ли вы такую её постановку или же нет. Понимаете, смерть как полное уничтожение противоречит тому, что мы понимаем и ощущаем как смысл жизни. В самом деле, бессмысленно жить, если все равно все пройдет прахом. Каждый может сказать это относительно себя. Ну что, смысл в том, что я нарожаю детей, и они тоже умрут? За ним следующее, следующее, следующее поколение. Каков смысл вообще во всем этом? Все абсолютно бессмысленно. Никакого положительного смысла в этом я найти никогда не мог. С другой стороны, оказывается, что без ощущения внутри себя этого самого смысла, человек вообще не может существовать. Он просто погибнет, как погиб Николай Ставрогин в «Бесах» Достоевского, на гвоздике, так и повис за дверцей… Оказывается, жизнь – еще не потеря смысла, потеря смысла происходит тогда, когда жизни уже нет вообще, и она совершенно невозможна.

Итак, оказывается, что смысл – это то, что присуще жизни, с одной стороны. И мы, живые люди, рассуждая о том, что такое выход из этой жизни и что такое смерть, не можем говорить о бессмыслице жизни, вот в чем дело, иначе мы как бы перестаем существовать. И это, мне кажется, выводит нас из того кошмара, который предстал перед нами в наших воззрениях на природу после эпохи Просвещения, или, скажем, философии Ницше. Следует выйти из этой сферы, выйти из представления о том, что жизнь сама по себе бессмысленна и жестока, потому что если мы примем это всерьез, нам незачем жить, и мы жить не сможем. Мы никогда этого всерьез не воспринимаем и не принимаем, даже если мы об этом говорим, ибо мы живем. Мы начинаем юлить, начинаем быть нелогичными, где-то так. Чувство очевидности – одно, а эти воззрения – другое. Мы начинаем каким-то образом находить себе лазейки.

И вот здесь, может быть, можно полагаться все-таки на этот договор негласный между, как я говорил, человеком и коровой, или полагаться еще на какие-то такие договоры. Там мы помогаем этому виду выжить в целом, но вместе с тем какую-то часть его мы потребляем, и так далее. И тогда возникает та проблема, которая широко стоит в западной философии и юриспруденции относительно прав животных, в частности, права животного, которого везут на убой.

Но есть еще и другое убийство – это, так сказать, убийство для жизни. И поскольку мы идентифицируем себя с человеческим родом все-таки больше, чем с собаками, кошками, слонами и какими-то другими особями, и это вполне естественно, то также естественно, что мы во имя жизни своей или своих детей можем зарезать барашка. Было бы неестественно, что мы сохраняем барашка, а наши дети умирают с голоду. Мы поставлены в такие условия, в такую ситуацию. Другое дело, как это сделать. Это уже вопрос другой, и я чуть-чуть позже и очень коротко об этом скажу.

Существуют, правда, и другие убийства, например, во имя удовольствия – охота, рыбалка. О, как хорошо посидеть утречком, на рассвете, закинуть удочку, потянуть эту самую рыбку и прочие дела. Какое удовольствие! Потом спрашиваешь у рыбаков, таких, заядлых: а от чего ты больше всего получаешь удовольствие? Они говорят: «Да нет, ну рыба, ну рыба, это же так. Главное, посидеть, в природе раствориться. Вот это здорово!» так и хочется сказать, господи, ну сиди и растворяйся, найди себе еще что-нибудь. Но зачем же при этом убивать ни в чем не повинную рыбу? Тебе не нужно это ни для еды, ни по необходимости. Какое от этого может быть в принципе удовольствие, от убийства живого, от уничтожения живого? Зачем? «Я поймал вот такого леща! Он – нет, а я поймал!» Каков механизм этого удовольствия? Самоутверждение, удачливость. Повезло, умеем! Человек самоутверждается. Но самоутверждение – это всегда, в общем-то, признак слабости и растерянности у человека. Только тогда, когда он не чувствует себя крепко стоящим на ногах, у него есть нужда самоутверждаться. Потому и удовольствие это тоже, простите меня, с моей точки зрения, несколько сродни человеческой духовной слабости. А на удовлетворение этой слабости уходят ни в чем не повинные жизни.

Вспомним охоту нашей партократии. Обязательно надо было общаться с природой, надо было выезжать, надо было охотиться! Погоняли, значит, каких-то оленей, которых тут же отстреливали. Охотник, джигит! А как же! Опять-таки, что за этим стоит? Любовь к природе, осознание своей ответственности перед природой, осознание своего человеческого достоинства? Что за этим стоит, в чем причина этой радости, оттого что убит олень? Или, допустим, он даже за этим оленем гнался довольно долго, и действительно честно, один на один с ним сражался, но все равно он убил его лишь для удовольствия. Но причина-то удовольствия все та же, что и у нашего тихого рыбака, только, может, еще более кошмарная. Удовольствие в том, что я себя проявил! Так прояви себя иначе, чего же ты берешь ружье и стреляешь? Есть руки, ноги, проявляй себя! Нет, так не выйдет, слаб человек, выродился, как говорил Ницше.

Так вот, в этой связи мне хотелось бы, чтобы мы с вами обратились к такой любопытной вещи. Существует маленькое племя пигмеев, которое не принимает цивилизации. Дело в том, что охота, рыбалка – это атавизм нашего первобытного существования. В восемнадцати грехах человеческих у этих самых несчастных пигмеев значительный процент занимают их отношения с животными, причем они ощущают некую моральную ответственность перед большими деревьями или, скажем, незаконным, ненужным уничтожением зверья. Удивительным образом африканское племя пигмеев, которое цивилизации не достигло, и скажем, те решения, которые принимаются самыми цивилизованными европейскими странами, перекликаются. Я имею в виду Совет Европы, ЮНЕСКО, словом, то, что мы называем европейской цивилизацией, к которой мы всячески стремимся. Ну, правда, что это, европейская цивилизация? Мы сами тоже Европа, и если мы вооружимся картой и линейкой, то окажемся в центре Европы, о чем мы читали во всех газетах. Мы – центр Европы! Правда почему-то недалеко от этого центра оказывается сразу Азия, но все равно мы – центр Европы. Так вот центр Европы определяется, наверное, все-таки не географически, а если хотите, философски и психологически. Потому, для того, чтобы быть европейцами, нам нужно меняться очень существенно внутри себя, кроме того, в Европе не все так хорошо, как и вообще в мире.

Теперь я просто приведу «Всеобщая декларация прав животных», это очень маленький документ, и я позволю вам его прочитать.

Преамбула:

– Принимая во внимание, что жизнь едина, и все живые существа имеют общее происхождение и начинают различаться в процессе эволюции видов,

– Принимая во внимание, что любое живое существо обладает естественными правами, а каждое животное, наделенное нервной системой, имеет особые права,

– Принимая во внимание, что пренебрежение или просто незнание этих прав, причиняют огромный ущерб природе и приводят человека к совершению преступлений по отношению к животным,

– Принимая во внимание, что сосуществование видов требует признания человеческим видом права на существование других видов животных,

– Принимая во внимание, что уважение человеком животных неотделимо от уважения человека человеком,

Провозглашается следующее:

Статья 1

Все животные имеют равные права на жизнь в рамках биологического равновесия. Это равенство не отрицает разнообразия видов и особей.

Статья 2

Жизнь любого животного имеет право на уважение.

Статья 3

1. Никакое животное не должно подвергаться плохому обращению или актам жестокости.

2. Если умерщвление животного является необходимостью, то смерть должна быть мгновенной, безболезненной и не вызывающей ужаса.

3. Обращение с мертвым животным должно соответствовать правилам приличия.

Статья 4

1. Дикие животные имеют право свободно жить и размножаться в естественных условиях своей среды обитания.

2. (Это, кстати, статья, против которой многие наши Министерства выступают) Продолжительное лишение свободы, охота и рыбная ловля ради удовольствия, а также использование дикого животного в иных целях, кроме целей жизненно необходимых, противоречат этому праву.

Статья 5

1. Зависимое от человека животное имеет право на содержание и заботу.

2. Ни в коем случае не должно быть брошено или необоснованно предано смерти.

3. Любые формы разведения и использования животного должны строиться на уважении к психологии и поведению, свойственному данному виду.

4. Выставки, выступления и киносъемки с использованием животных должны проводиться с уважением их достоинства и не допускать никакого насилия.

Статья 6

1. Эксперименты над животными, которые вызывают их физическое или психическое страдание, нарушают права животных.

2. Методы трансплантации должны быть научно обоснованными и современными.

Статья 7

Любое действие, приводящее к смерти животного без необходимости, а также любое решение, приводящее к такому действию, являются преступлениями против жизни.

Статья 8

1. Любое действие, представляющее опасность для выживания дикого вида, и любое решение, приводящее к такому действию, является геноцидом, то есть преступлением против вида.

2. Массовое истребление диких животных и разрушение биотоков является актами геноцида.

Статья 9

1. Права животного, как юридического лица, должны быть признаны в законном порядке.

2. Защита и охрана животного должны осуществляться через представителей государственных институтов.

Статья 10

Народное образование и воспитание должны помогать человеку с детства понимать, соблюдать и уважать права животных.

Что угодно, но это другая философия. Самое неблаговидное здесь прослеживается в том, чтобы видеть животное юридическим лицом. Простите, пожалуйста, если брать в расчет теорию прав, нам известно верховенство международных законов над национальными. И это, в принципе, как бы никем не отрицается. Тем не менее, оказывается, что вот эта всеобщая декларация должна подстраиваться под наши законы, а не наоборот.

Понимаете, вот читаешь эти документы, сопоставляешь их с европейскими документами и ощущаешь, как бы это мягче выразиться, некое хуторцентрическое начало в этих документах наших, понимаете? Вот мы уже такие разумные, и вот вся Европа должна идти с нами в ногу. Это мы идем в Европу – Европа должна нас принять. А с другой стороны: «Да что же они такое пишут? Черт те что в этой декларации! Это же невозможно». Всякая абсолютизация есть зло. Поэтому мне думается, что зло это необходимо преодолевать во имя нашего собственного человеческого достоинства. Потому что идентификация «я и я» на основе пользы и ближайшей, так сказать, задачи – это то, что делает дикий зверь в лесу. Я хочу закончить это, может быть, несколько затянувшееся выступление тем, что очень хотел бы, чтобы мы ощущали в себе человеческое достоинство и ощущали себя людьми, то есть тем видом живой жизни, который по-настоящему вырвался из этого самого коловращения бессмысленных смертей. Хотя надо сказать, что у зверей во время охоты редко бывают бессмысленные жертвы. Итак, во имя того, чтобы мы чувствовали себя людьми и были достойными собственного человеческого вида, нам необходимо взглянуть несколько иначе на эту проблему, чем может быть, мы привыкли на нее смотреть с точки зрения утилитарности, с точки зрения нашей привычной философии потребления, в том числе потребления удовольствия. Спасибо за внимание.

«…И когда гонимые антилопы хлынули на большую равнину, их встретили те, для которых старались с утра вертолёты. Их поджидали охотники, а вернее расстрельщики. На вездеходах-«уазиках» с открытым верхом расстрельщики погнали сайгаков дальше, расстреливая их на ходу из автоматов, в упор. Без прицела. Косили как будто сено на огороде. А за ними двинулись грузовые прицепы – бросали трофеи один за другим в кузова, и люди собирали дармовой урожай. Дюжие парни, не мешкая, быстро освоили новое дело, прикалывали недобитых сайгаков. Гонялись за ранеными и тоже приканчивали, но главная их задача заключалась в том, чтобы раскачать окровавленные туши за ноги и одним махом перекинуть за борт! Саванна платила богам кровавую дань за то, что смела оставаться саванной, – в кузовах вздымались горы сайгачьих туш.

А побоище длилось. Врезаясь на машинах в гущу загнанных, уже выбившихся из сил сайгаков, отстрельщики валили животных направо и налево, ещё больше нагнетая панику и отчаяние. Страх достиг таких апокалиптических размеров, что волчице Акбаре, оглохшей от выстрелов, казалось, что весь мир оглох и онемел, что везде воцарился хаос, и само солнце, беззвучно пылающее над головой, тоже гонимо вместе с ними в этой облаве, что оно тоже мечется и ищет спасения, и даже вертолёты вдруг онемели и уже без грохота и свиста беззвучно кружатся над уходящей в бездну степью, подобно гигантским безмолвным коршунам… А отстрельщики-автоматчики беззвучно палили с колена, с бортов «уазиков», и беззвучно мчались, взлетая над землёй, машины. Беззвучно неслись обезумевшие сайгаки и беззвучно валились под прошивающими их пулями, обливаясь кровью. Ив этом апокалиптическом безмолвии волчице Акбаре явилось лицо человека. Явилось так близко и так страшно, с такой чёткостью, что она ужаснулась и чуть не попала под колёса. «Уазик» же мчался бок о бок, рядом. А тот человек сидел впереди, высунувшись по пояс из машины. Он был в стеклянных защитных – от ветра – наглазниках, с иссиня-багровым, исхлёстанным ветром лицом, у чёрного рта он держал микрофон и, привскакивая с места, что-то орал на всю степь, но слов его не было слышно. Должно быть, он командовал облавой, и если бы в этот момент волчица могла услышать шумы и голоса и если бы она понимала человеческую речь, то услышала бы, что он кричал по рации: «Стреляйте по краям! Бейте по краям! Не стреляйте в середину, потопчут, чтоб вас!! Боялся, что туши убитых сайгаков будут истоптаны бегущим следом поголовьем…»

Спасибо за внимание.

Истоки универсализма философии Н. А. Бердяева[35]

Татьяна Суходуб: Слово имеет Сергей Борисович Бураго. Тема его выступления: «Истоки универсализма философии Н. А. Бердяева».

С. Б. Бураго: (К глубокому сожалению, магнитофонная плёнка сохранила не все сюжеты выступления уважаемого Сергея Борисовича. Знаки «механического» перерыва речи служить теперь могут данью памяти о нём. – Ред.). Наверное, нужно сразу же сказать о том, что я не профессиональный философ и потому всё, что касается Бердяева и связанного с ним, – это скорее впечатление или размышление читателя. <…> Вероятно, книги пишутся те, интерес к которым есть у читателя. Бердяев, может быть, самый знаменитый русский писатель на Западе, обладал (как он сам верно определил) «афористической» манерой письма. Причина этого таится в понятии «микро-косм» мысли, где в сжатом виде, как пишет Бердяев, – «присутствует вся моя философия, для которой нет ничего раздельного и частного»1. Тексты Бердяева просто созданы для цитирования, представляются самодостаточными его короткие предложения, его бесчисленные лишенные логического развёртывания определения, его основывающиеся на этой мозаике мыслей выводы. <…>. Но, в отличие от Ницше, у которого он, наверное, многое взял в стиле собственного философствования, Бердяев, конечно же, аристократ. Для него невозможна ницшеанская колкость, грубость, ирония. Безапелляционность Бердяева – явление кажущееся, сугубо внешнее, собственно текстовое, указывающее на постоянно присутствующий в его работах обширный, я бы сказал, даже «айсберговый», подтекст. Доказательность положений Бердяева именно в этом подтексте или предтексте, за-тексте и даже надтексте. То, что мы собственно читаем в книгах или статьях философа – обрамлено вот этими самыми незафиксированными печатными знаками-смыслами – в некоторых Бердяева как мыслителя попросту не существует. «Микрокосм» его афористической мысли всегда отражает «макрокосм» истории самопознания человечества. Одним словом, Бердяев изначально и до конца контекстуален. Донельзя вник он в историю культуры и вне контекста этой истории человеческой культуры немыслим ни один его текст. И хотя ориентиры Бердяева в философской антропологии достаточно прозрачны, не лишне, всё-таки, наверное, перевести некоторые важнейшие мотивы его творчества из этого самого под-, за-, пред-, над-текста собственно в текст, правда, уже не в бердяевский текст, а в текст этого доклада. <…>

Если позволите, маленькое отступление опять же неспециалиста в области философии. <…> Для меня философия, может быть, наиболее прямой путь к собственному самоопределению людей, к собственному осмыслению себя в мире и мира вообще и потому, когда попадаешь на философские конференции и встречаешь те доклады, где чувствуется, как, действительно, человек, который говорит по тому или другому поводу, говорит о себе и своём отношении к миру, это представляется интересным. Текст Бердяева, как и всякий другой, можно расписать, проанализировать, поставить в соотношение с другим текстом, описать и категоризировать, то есть, подойти позитивистски. <…> Эта привычка категоризировать и раскладывать по полочкам вполне возможна для нас, переживших этап «ортодоксального марксизма». Но в чем задача, смысл такого подхода? Да, можно понять явление, но поймётся ли явление без моей личной сопричастности? Как я смогу его раскрыть, если я внутренне от него отторгнут, если между мною и этим явлением есть вот эта «занавешенность» метода описания и систематизации? Где из этого выход в конкретную душу человека, конкретное моё личное начало, событие – вот ведь проблема.

Относительно философии (раз уж мы затронули достопамятные времена, а для философии, понятно, это были времена, может быть, наиболее тяжёлые…, кстати, и для истории тоже <…>, хотя другие времена также тяжелы по-своему). <…> Я вот вспоминаю публикацию в журнале «Коммунист». <…> Появилась статья А. Ф. Лосева 2. Знаете, я не поверил своим глазам – что он-то делает, что он-то хотел этим сказать? Причем статья называется так – «История философии как школа мысли». Когда я прочитал эту статью в журнале «Коммунист», то понял – что-то у нас происходит, потому что журнал «Коммунист» многое мог себе позволить – больше, чем какие-то другие издания, но такого… Алексей Фёдорович Лосев там утверждал, что у нас нет никакого преподавания философии и что невозможно выработать никакого философского мышления в этом пространстве, поскольку студенты оторваны от философских текстов. Они не читают первоисточники, а, не читая, не переживают. Не сопереживая автору этих произведений, они не смогут выработать в себе вот этой самой культуры мышления. Её неоткуда взять… Они должны увидеть мир глазами этого философа для того, чтобы его понять. Да и как можно иначе понять? Ведь есть же в герменевтике, ещё у Шлейермахера, принцип, согласно которому понять можно тогда, когда ты станешь на точку зрения того, кого ты хочешь понять, и с этой стороны

посмотришь на него. Вот такое глобальное непонимание истории философии было свойственно тому времени. Вероятно, есть ещё одна опасность непонимания философии истории, философов и тогда, когда они стали доступны в плане текстов. Оно уже другого плана, и я уже немного его касался. <…> Речь идёт о кодировании, систематизации, распределении всего, чего философ касался, по категориям… Бердяев – персоналист, философ свободы, экзистенциалист и т. д. Никаких вопросов нет. Но что такое свобода? То есть, мы замыкаемся в этих самых определениях, не развёрнутых, не данных нам в нашем сомыслии, не данных нам в нашем сочувствии. А мы так: Бердяев – это «то», Гегель – это «это». Всё нам понятно, и мы можем в дальнейшем путешествовать по миру философии. Правда, не очень понятно, а как, действительно, я лично отношусь к Бердяеву, Гегелю, Канту, что он лично мне дал в моём видении – это как бы остаётся за скобками. Здесь было несколько докладов (среди тех, которые удалось слышать), по которым действительно, видно было, как докладчику важно говорить о Бердяеве, потому что это ему как личности, живущей в этом мире, важно, что он для себя в этом размышлении нечто открывает. Тогда и Бердяев представляется гораздо глубже и лучше <…> и тогда диалог, действительно, может состояться.

Я не знаю, удастся ли мне в этой традиции говорить. Итак, общеизвестно, постулирование Бердяевым принципа свободы и принципа творчества человека как высшей ценности, связанными с <…> и с абсолютной ценностью мира, то есть, с Богом, в противоположность всеобщему детерминизму как объективности, которая лежит во всём мире. <…> Свобода у Бердяева идёт ещё от чего-то иного, от ничто, из которого был сотворен мир, вот из этого мира потенции, из потенциального мира. Бог ведь и весь этот мир создал из этого самого ничто. Этот мир появился из вот этого потенциального мира, в котором естественно и существовала (опять же потенциально) свобода. Вот почему для Бердяева свобода предшествует бытию. То есть, не Бог создал эту свободу и дал её людям, а как бы он развернул ту потенцию, где она находилась. Но в дальнейшем оказывается, что эта свобода была присуща человеку, и этот человек мог выбрать между свободой и рабством. Это тоже свободный выбор – выбрать свободу или выбрать рабство. Свобода, с другой стороны, имеет свою дефиницию. У Бердяева она резко противопоставляется волюнтаризму, произволу, потому что последние являются проявлением и воплощением рабства, в то время как свобода – это некое соответствие личности, соответствие души этой личности вот тому самому Божественному или положительному началу мира. Итак, для Бердяева непреложно не только существование абсолютного начала мира, т. е. Бога, но и то, что когда убивают Бога, убитым оказывается и человек. Возникает жуткий образ смерти. У Бердяева мы встречаем страстный религиозный персонализм. Не общество и не история ведь творят человека, а если они творят, то они творят его как раба. Как раз наоборот, человек как свободное существо может творить всё в этой жизни, именно исходя из принципа свободы. Но отсюда проистекает и полная ответственность его за себя и за всё, с чем он связан, ответственность перед собой и перед Богом. Бердяев категорически не разделяет, скажем, так, первородного греха нашего, греха переложения ответственности с себя на других или на обстоятельства: с Адама на Еву, с Евы – на змия… Змию уже некуда было перекладывать эту ответственность, но все трое были наказаны. «И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему, где ты? Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся. И сказал Бог: кто сказал тебе, что ты наг? Не ел ли ты от дерева, с которого я запретил тебе есть? Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел. И сказал Господь Бог жене: что ты это сделала? Жена сказала: змей обольстил меня, и я ела» (Быт. 3, 9-13). В самом деле – избыт ли этот первородный грех нами? Вот этот грех самоутверждения, то есть, человекобожия (ведь там же как – «Адам стал как один из Нас, говорит Бог, зная добро и зло»). Собственно говоря, Адам решил возвыситься до Бога, принять на себя функции этого всезнайства и самоутвердиться. Так вот – изжит ли нами этот грех самоутверждения индивидуальности и грех вот этот перенесения ответственности нашей с себя на других или на обстоятельства нашей жизни или вообще на эту вот самую детерминированную «объективную действительность»? А можем ли мы иначе? Собственно говоря, мне кажется, что зерно философии Бердяева, душа философии Бердяева как раз в том, чтобы доказать свободу человека от этой самой объективной действительности, которую не надо отождествлять с неким универсумом. Эта детерминированная действительность, этот мир заставляет человека подчиняться себе – и вопрос главный возникает, а можем ли мы иначе, т. е. может ли человек не подчиниться этой действительности?

Но в таком случае центральным оказывается вопрос о человеческой природе, существует ли принципиально в человеке способность противостояния окружающему его «объективному» и полностью детерминированному миру?

Я могу сказать сейчас сразу же, что, конечно, на этот вопрос можно ответить по-разному. Будучи родом из эпохи Просвещения, надо сказать, что он не может не подчиниться, поскольку именно обстоятельства формируют человека как «tabula rasa», поскольку душа не содержит в себе никаких врождённых принципов, как писал Локк, то, следовательно, эта самая окружающая действительность и должна эти самые принципы выработать. Здесь, как известно, истоки утопизма и я вижу, что здесь истоки самых страшных трагедий XX века. <…> Но Бердяев на этот вопрос отвечает наоборот: да, человек свободен, да, человек имеет возможность не подчиниться этой действительности, потому что в человеке есть то, что выше и первичней, ибо именно свобода предшествует бытию. И здесь, конечно же, должна зайти речь об индивидуализме, о котором Бердяев специально писал, он писал о нём так, что индивидуализм «пытался вести трагическую, но бессмысленную борьбу против власти детерминизма и натурализма» 3 <…>, бессильную, поскольку «индивидуализм есть судорога свободы старого Адама, ветхой свободы. Поэтому свобода в индивидуализме не творит космоса, а противится космосу. Свобода в индивидуализме есть свобода отъединённая, отчуждённая от мира. А всякая отъединённость, отчуждённость от мира ведёт к рабству у мира, ибо всё чуждое и далёкое нам есть для нас принудительная необходимость. Для индивидуалиста мир есть всегда насилие над ним»4. И если это так, а речь всё-таки идёт о свободе человеческой личности, вероятно, есть в индивидууме начало, выводящее <…> человека за грань его собственной индивидуальной ограниченности, телесной границы, того, что его с миром соединяет. И это надиндивидуальное в индивидууме начало оказывается не где-то на поверхности духовного мира человека, но именно в его сущности, тождественной в конечном итоге сущности всего мироздания. Человек, будучи составной частью мира, именно в силу этого, содержит в себе, как сказал бы Шеллинг, идею этого мира. Он – единосущностен миру. Свобода же, в противоположность произволу и волюнтаризму, есть соответствие проявления нашего «я» в окружающем мире собственным нашим ценностям, которые в то же самое время есть надиндивидуальные начала «я», и есть Божественная сущность, Божественная основа мира. «Подлинная свобода, – пишет Н. А. Бердяев, – есть выражение космического (в противоположность хаотическому) состояния вселенной, её иерархической гармонии, внутренней соединённости всех её частей»5. Здесь, конечно же, истоком такого видения человека и мира следует признать философию немецкого романтизма и прежде всего – диалектику Шеллинга. Но не только. Само соотношение «человек – мир», положенное в основу философской концепции, соединяет с ветхозаветной традицией: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину – сотворил их» (Быт. 1, 27). Этот стих Ветхого Завета сразу же ставит человека в сущностное единение с мирозданием и Богом как абсолютным и положительным его началам. Здесь-то и заключены истоки универсализма в философии Бердяева и вообще в русской религиозной философии.

Впрочем, не является ли такое сопоставление человека и Бога выражением некой умозрительно-абстрактной концепции человека? Существует ли где в мире человек как таковой? И не составляет ли человека конкретно-жизненные его свойства? Не противоречит ли подобное абстрагирование живой природе человека, и, следовательно, истинному его бытию в мире? Сразу скажу, эти возражения против человека-как-такого или «абстрактного человека», как и в достопамятные времена возражения против «абстрактного гуманизма» обладают одной и той же и, скажу, весьма лукавой природой, поскольку противоречат самой сущности человеческого мышления. Имей все эти вопросы естественное основание, мы не произнесли бы ни единого слова, ибо каждое слово есть своего рода абстрагирование, отвлечение от конкретного предмета или явления. <…> Ещё неоплатоники знали, что наше представление о дереве не складывается из суммы листьев, веток, морщин на коре ствола и т. д. Напротив, листья и ветки суть атрибута и своеобразная, если хотите, спецификация той целостности, которую мы понимаем как дерево. Так же и человек имеет свою живую спецификацию, что ни в малейшей степени эта спецификация не отменяет реальность и естественность существования человека-как-такового. Любое дерево есть прежде всего дерево, а затем уже дуб или рябина. Любой человек – прежде всего человек, а затем уже – раб или патриций, негр или белый, немец или еврей. Из этого следует также и то, что и в рабе, и в патриции, и в негре, и в белом, и в немце, и в еврее есть нечто общее, и не где-то на периферии их индивидуальной природы, а как раз в самой их сущности, а поскольку в христианской мифологии «И сотворил Бог человека по образу Своему…», то для христианина этот отпечаток Божественной природы содержится в любом, без исключения, индивидуальном Я. Вот почему после своего воскресения Христос послал апостолов ко всем народам, разумея под этим любого из людей, то есть имея в виду именно человека-как-такового в каждом, а вовсе не национальную или какую-то социальную атрибутивность его: «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и все, Я с вами во все дни до скончания века» (Мф. 28, 19).

Сопричастность нашего индивидуального «я» всеобщему Абсолюту и, безусловно, положительному началу мира, обуславливает, во-первых, принципиальную свободу человека от условий детерминированной объективной действительности, с её социальными и прочими катаклизмами, во-вторых, принципиальное равенство людей, независимо от их расовой и национальной принадлежности, и, в-третьих, безусловную ответственность за собственную личность и всех, кто прямо или косвенно с этой личностью связан. В этой глубочайшей связи Бога и сотворенного Им по образу Его человека <…> – основание безусловности добра и потому, как пишет Бердяев, «человек, одержимый злой страстью, в сущности, одержим силой, чуждой ему, но глубоко вошедшей в него и ставшей как бы его природой. Зло есть самоотчуждённость человека»6. И в той же мере, в которой «зло есть самоотчуждённость человека», зло есть и самоотчуждённость того или другого народа. Бердяев в этом вопросе был прямым последователем Владимира Соловьёва, резко противопоставлявшего «христианский универсализм» и «языческое особнячество и вражду к чужому»7. Индивидуализм отдельного человека, противопоставившего себя миру и создавшего тем самым коллизию бесконечной вражды всегда и безусловно ведет к саморазрушению личности этого человека. Точно также и нация, поставившая себя в положение мнимой самодостаточности, подвержена саморазрушению. То же касается и любой религиозной конфессии, если она претендует на абсолютное знание истины (не на знание абсолютного, а именно на абсолютное знание) и в силу этой своей претензии враждебно отчуждается от других религиозных конфессий. «В самом историческом православии и историческом католичестве, – писал Бердяев, – есть уклон к сектантству, к исключительному самоутверждению, есть недостаток универсального духа. Индивидуальность задыхается везде, где нет универсальной духовной шири. Христианское сознание, сознание универсального Логоса не мирится ни с индивидуализмом, ни с сектантством, ему одинаково противно и отщепенство и самоудовлетворение нескольких – кучки»8.

И даже одиночество человека может быть предпочтительней самоудовлетворённости противостоящего всему и вся, как говорил Г. Ибсен, «сплочённого большинства», потому что «одиночество, – по Бердяеву, – вполне совместимо с универсальностью, в одиночестве может быть больше универсального духа, чем в стадной общественности»9. Это, как у Пушкина, который странным образом, по замечанию Г. П. Федотова, «не нашёл места в его «Русской идее»10.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечёт тебя свободный ум,

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд…

(Поэту, 1830).

Речь здесь у Пушкина идет не о замкнутой в себе индивидуальности, а именно об универсальном начале, универсальном критерии правды-истины. <…>

Итак, все же человек. Человек, не отрекающийся от собственной природы, интимно связанный с Богом и истиной, то есть, человек свободный. Разумеется, человек человеку рознь, но рознь людей, как и вообще многообразие мира, есть данность, не отрицающая мира как такового, не разрушающая, а, напротив, составляющая его органическую цельность. Образ мира как единого организма, эта глубинная основа шеллинговой диалектики и вообще всей мировоззренческо-эстетической природы романтизма, столь сильно повлиявшего на Владимира Соловьева и всю русскую религиозную философию, этот образ мира прежде всего представлен в Священном Писании и особенно в Первом послании ап. Павла к коринфянам. Вот что он писал: «Дары различны, но Дух один и тот же; и служения различны, а Господь один и тот же; и действия различны, а Бог один и тот же, производящий все во всех. Но каждому дается проявление Духа на пользу. Одному дается Духом слово мудрости, другому слово знания, тем же Духом; иному вера, тем же Духом; иному дары исцелений, тем же Духом; иному чудотворения, иному пророчество, иному различение духов, иному разные языки, иному истолкование языков. Все сие производит один и тот же Дух, разделяя каждому особо, как Ему угодно. Ибо, как тело одно, оно имеет многие члены, и все члены одного тела, хотя их и много, составляют одно тело, – так и Христос. Ибо все мы одним Духом крестились в одно тело, Иудеи и Еллины, рабы и свободные, и все заложены одним Духом» (Кор. 12, 4-14).

Как здесь не вспомнить философское самоопределение Бердяева: «Моя философия есть философия духа. Дух же для меня есть свобода, творческий акт, личность, общение любви»11. Итак, Дух есть воплощенное единство многообразия людей и вообще многообразия мира. Этот Дух есть глубинная принадлежность каждого человека и одновременно сущностная характеристика всего мира. Здесь-то и положена истинная природа универсализма. Я могу воспринять что бы то ни было из мира вещей и явлений исключительно благодаря наличию связи моего «я» и этой вещи или этого явления или, как говорил Шеллинг, для меня существует сначала связь, а уже потом отдельная вещь. Связь же эта дана всепроникающим единым Духом, воплощающим в себе смысл и достоинство мироздания. Чтобы познать мир, нам нужно познать себя, как это понимали ещё древние греки. Но познать себя – это значит охватить сознанием и чувством ту глубинную сферу нашего Я, которая единосущна всеединому Духу. <…>

Бердяев не возражал и не мог возражать против всеединства как такового, поскольку именно в сфере этого, внутри нас положительного всеединства, или надиндивидуального начала индивидуума, заключена возможность свободы, творчества и любви, всего, что по-настоящему создаёт человеческую личность. Бердяев «бросил перчатку» ложному всеединству, детерминированной объективности, то есть, соблазну рабства. В самом деле, рабство в конечном итоге всегда акт добровольного, если хотите – свободного выбора. Очень точно назвал свой трактат молодой и рано ушедший из жизни друг Монтеня Этьен де Ла Боэни – «Рассуждение о добровольном рабстве». Рабство, как и зло – это всегда самоотчуждение человека от своей сущности, конструирование собственно жизни в угоду обстоятельствам или с целью извлечения для себя выгоды, всегда, в конечном итоге, как выясняется, иллюзорной, – это бессмысленное и безумное предательство, проявлений и форм которого не счесть, но суть которого едина – самоотчуждение человека от себя, наиболее внутреннего, то есть, наиболее универсального, наиболее непосредственно связанного с Божественной природой мироздания. Это предательство возвращает нас к идолопоклонству язычества, к безумной попытке

свести бесконечное к конечному и гипостазировать это конечное в качестве то ли тотема, в качестве ли самого себя (и здесь основание эгоизма «я»), в качестве ли рода (и здесь основание эгоизма рода), в качестве ли нации (и здесь основание национализма, который, по слову Владимира Соловьева, и есть «национальный эгоизм»), в качестве ли религиозной конфессии, в качестве ли расы (и здесь основание расизма), в качестве ли даже всего человечества, если оно жестко противостоит самой живой природе. Кстати, любовь Бердяева к животным – это ведь не хобби развлекающегося интеллектуала, но естественное проявление органического универсализма, свойственного этому замечательному мыслителю.

Персонализм Бердяева – это верность Божественной природе мироздания, обнаруживаемой в собственной личности, это бескомпромиссное отрицание предательства человеком самого себя и образа Божия, который дан ему от рождения. Универсализм Бердяева – это неприятие самодостаточности целостей, взятых из мнимой природной раздробленности. «Христианство есть персонализм, – писал философ. С этим связана главная духовная борьба моей жизни»12. Отсюда основным истоком философии Николая Александровича Бердяева следует считать именно христианство, которое впервые возвестило миру о принципиальной свободе человеческой личности и об её ответственности за осуществление этой свободы в собственной жизни.

(На пленарных заседаниях конференции также имели слово: Антуан Аржаковски, М. Н. Громов, С. Б. Крымский, И. В. Бычко, В. Г Табачковский, Н. Д. Чухим, Т. Д. Суходуб – см. статьи сборника)

Литература

1 Бердяев Н. А. Самопознание (Опыт философской автобиографии). – М.: Книга, 1999. -С.221.

2 См.: Лосев А. Ф. История философии как школа мысли // Коммунист. – 1981.

3 Бердяев И. А. Философия свободы. Смысл творчества. – М: Правда, 1989. – С. 375.

4 Там же. – С. 376.

5 Там же. – С. 374.

6 Бердяев И. А. Самопознание. – С. 331.

7 Соловьёв В. С. Сочинения в двух томах. Т. 1. – М., 1989. – С. 625.

8 Бердяев И. А. Философия свободы. Смысл творчества. – М: Правда, 1989. – С. 379.

9 Там же.-С. 380–381.

10 Федотов Г. И. Бердяев – мыслитель // Бердяев И. А. Самопознание. – С. 400.

11 Бердяев И. А. Самопознание. – С. 296–297.

12 Там же. – С. 298.

О Сергее Борисовиче Бураго

Не миф, а жестокая реальность

Л. Н. Грабовская

Сергей Борисович Бураго родился весной, 5 апреля 1945 года в Ташкенте, куда в начале отечественной войны были эвакуированы его мать Агнесса Павловна и бабушка Анна Михайловна. Отца своего, Бориса Александровича Кузьменко, он не успел узнать. В память об отце осталась маленькая красная машинка, о которой Серёжа вспоминал на протяжении всей жизни. Бабушка и мама учительствовали, жили на квартире у добрых хозяев. Сквозь годы запечатлелись прохлада арыков и тенистых двориков, вкус горячих узбекских лепёшек и сытного пряного плова, который узбеки ели палочками или просто руками. И запомнилась девочка с тёмными косичками и такими же тёмными лукавыми глазками по имени Джамиля. В школу пошёл шести лет, но ещё до того приходилось часто сидеть на уроках у бабушки или у мамы, и это было гораздо интереснее, чем оставаться дома одному. Из Ташкента возвращались в 1952 году. Поселились в Шепетовке. С этими живописными местами были связаны юношеские воспоминания бабушки Анны Михайловны. Жили очень скромно в длинной маленькой комнате, бывшей пионерской при школе. Женщинам приходилось много работать. Допоздна в комнате горела на длинном шнуре, свисающем с потолка, электрическая лампочка: мама и бабушка проверяли школьные тетради.

Шепетовка утопала в зелени, и вокруг леса, леса… Там совершались долгие прогулки под воспоминания бабушки и мамы. Возвращались домой с нехитрыми лесными дарами: букетами цветов, грибами и ягодами. Бабушка Анна Михайловна была заслуженным учителем, имела орден Ленина, в своё время закончила Бестужевские курсы, знала несколько языков. Благодарная память внука хранила светлый образ доброй, мудрой бабушки, умеющей печь пушистые кексы и варить неизменный кофе с молоком.

В 1954 году семья переехала в Винницу, где спустя годы бабушка и мама получили квартиру. Маленький, уютный город, пересечённый рекой Буг, окруженный любимыми лесами, мало изменил образ жизни родных, разве что давал свободу уже повзрослевшему мальчику, рано ставшему самостоятельным.

Школьные годы не оставили ярких впечатлений, не везло с учителями, даже преподавание русской литературы не вызывало восторга. На слуху оставалось имя Адика Диберта, школьного друга, и голубоглазой Наташи Пелецкой.

Шестнадцати лет он поступил в Белгородский пединститут на филфак с расширенным профилем: русский язык и литература и английский язык. Добродушный, открытый, непрактичный, он нуждался в верном друге. Пьер Малофеев был старше Серёжи, жил очень бедно вместе с матерью и младшей сестрой (брат учился в Одесском художественном училище). Именно эта семья стала примером щедрости, благородства и человеческого достоинства, сыновней и братской любви, уважения к труду. С большой любовью Серёжа всегда вспоминал своего друга. Вместе с Пьером обсуждались прочитанные книги, пелись русские романсы и народные песни. Худенький, катастрофически теряющий силы, за несколько дней до смерти, сидя на кухне ночью 13 января, он вместе со мной пел любимые песни нашей молодости и русские романсы – «Утро туманное», «Гори, гори, моя звезда», «Глядя на луч пурпурного заката…».

Я умышленно не пишу формальной биографии жизни Серёжи (её можно было бы списать с административной автобиографии), потому что голых дат никто никогда не запоминает. И не раз с благодарностью я вспомню тех, без чьей помощи и любви не состоялась бы та подлинная биография, составляющая суть его жизни. Сам он любил повторять слова: «Одному не спастись…». По окончании первого курса он вернулся в Винницу, где продолжал учиться в пединституте. Уже тогда он знал, к какой цели надо идти. Учился он легко, занимался художественным чтением, принимал участие в литературных кружках. Тесное общение с поэтами, художниками, музыкантами способствовало бурному юношескому развитию, формируя критический взгляд на социум.

Музыка и поэзия, постоянные философские споры ночи напролёт не оставляли места для скуки, для пошлого бессмысленного времяпрепровождения. В мужском сообществе не было места женскому легкомыслию. Запомнились мне имена Саши Ключева, Игоря Лапинского, Фимы Антекмана, Вити Голода, Жени Стрелецкого. Во главе был Нюма Ненайдох. Он мне всегда напоминал гоффманского Крейслера. Всесторонне одарённый, он был одновременно талантливым мистификатором, музыкантом-скрипачом, поэтом, философом, актёром и режиссёром. Именно в спорах с ним оттачивалось умение логически мыслить, отстаивать свои взгляды. Именно с ним штудировались философские труды Гегеля, Шеллинга, Шопенгауэра, Канта. Бархатный голос Нюмы имел такую силу, что за ним ходили в учениках толпы ребят. И он же, как никто другой, умел слушать. Серёжа его очень любил, ценил и не терял с ним связи, пока Нюма не уехал за границу. Последний музыкально-поэтический вечер под названием «Образ вечности» они проводили вместе. Это было ещё в Виннице в 1967 году. Под звуки сонаты Франка и случайный звон колоколов на сцене в старом костёле Серёжа читал любимые стихи А. Блока «Когда ты загнан и забит…». Серёжа уже тогда болел А. Блоком и уже тогда писал о нём в своих первых студенческих литературоведческих работах. Нельзя не вспомнить о благородстве и образованности лучших винницких педагогов: В. Н. Малиновском, И. Ф. Нелюбовой, А. В. Буяльском.

Мы познакомились с Серёжей, когда он заканчивал пятый курс филфака, а я – только первый. С ним никто не мог сравниться в красноречии. Впервые услышав его речь на литературном кружке, я была поражена несоответствию его возраста и зрелости его мышления. Жгучий брюнет с серыми глазами, с яркой улыбкой во весь рот, он даже как-то настораживал. Я презирала наглость, распущенность и самоуверенность.

Жизнь нас толкнула в объятья друг другу неудержимо и бесповоротно. Он оказался очень чистым и скромным человеком, фанатично влюблённым. В короткое время мы узнали друг о друге так много, как люди не узнают за годы. Страх потерять это обретённое чудо заставил нас пожениться между курсовыми и государственными экзаменами. Нас не испугало отсутствие жилья, работы, денег. Зато нам принадлежал город, река, лес, поля. Мы были так красивы и счастливы, мы были так богаты своей любовью, что нельзя было окружающим в это поверить. Прошёл слух, что в связи с женитьбой Бураго умер. И так чётко был очерчен круг нашего общения, куда попали немногие. В центре оставался Нюма Ненайдох, только уже в качестве друга семьи.

С юношеской гордостью Серёжа дарил мне свою фамилию – Бураго. Мы стали законными мужем и женой 5 июня 1966 года. В белом выпускном платьице я и Серёжа в чужом костюме на два размера больше по росту, после полуночи в лесу, в кругу Серёжиных друзей – Вити Гадзянского, Игоря Лапинского, Валерия Ремешевского, Нюмы Ненайдоха, Юры Васильева, защищенные от капель дождя кронами деревьев, неизменно читали стихи Шекспира, Рабиндраната Тагора, А. Блока… Выходили из лесу с восходом солнца. Пора было расставаться. С тех пор у нас всегда были общие друзья, уважающие нас, наш дом и наш союз. Проходящих мимо я называть не буду. Мы любили друг друга до смерти. Спустя многие годы мы оба будем плакать над моими стихами:

Оглянулась назад. Будто в зеркале замерло время.

Как озёрная гладь неподвижно застыло вдали.

Где-то там, по весне, было брошено щедрое семя

Гордой, юной, до боли бесстрашной любви.

Где-то там, по весне, златотканой увита фатою,

На ладони рассвета роняла девичью слезу,

Отпуская на волю, едва лишь коснувшись рукою,

В поднебесную высь, будто синюю птицу-мечту.

Уже с осени этого года Серёжа стал готовиться к поступлению в аспирантуру. Нужно было два года отработать преподавателем в институте. На гроши почасовой оплаты, меняя квартиры порой по 2 раза в год, мы продолжали учиться, уже ожидая ребёнка. Отказывая себе в еде, мы покупали любимые книги, пластинки и самым ценным приобретением был подаренный мне проигрыватель и 1 – й концерт Рахманинова. В те годы мы читали много вслух, ревностно соблюдая очерёдность. Надо сказать, что русская классическая литература с раннего детства и до последних дней питала Серёжин ум и чувства, как чистый глубокий родник. Именно ею и романтизмом немецкой философии было сформировано то нравственное кредо, которому он оставался верен, вопреки иронии судьбы.

В аспирантуру его принимала Вера Денисовна Войтушенко, преподаватель русской литературы, зав. кафедрой. К ней он пришел без всякой протекции, но с целевым направлением от Винницкого пединститута. Отлично сдал кандидатский минимум. За полтора месяца до рождения ребёнка, выписавшись из Винницы, уволившись с работы, Серёжа со мной переехал в Киев, где сначала не была утверждена его кандидатура в аспирантуру по причинам, известным только в Министерстве образования. Мы практически остались бы на улице, если бы не усилия Веры Денисовны и письмо в министерство дальнего родственника, деда, Н. Слепушкина, которое оканчивалось приблизительно такими словами: «Мы тоже не лыком шиты…». Вот тут я немного отвлекусь на то, что имел в виду дед.

Фамилия Бураго старинная, со времён Екатерины. Среди мужчин, носящих эту фамилию, в основном были военные и священники. Заставив открыть школьную тетрадь, усадив перед собой, дед стал диктовать Сережину родословную. Потом Серёжа будет жалеть, что по легкомыслию он её так и не дописал.

Но одна легендарная личность останется не только в памяти нашей семьи, но и вписана в историю болгарами.

Это было в дни русско-турецкой войны… Капитан Бураго получил распоряжение генерала Гурко переправить взвод солдат вместе с лошадьми через реку Рицу. Молодой капитан раздобыл в соседней деревне впрок вина, напоил лошадей (дело было зимой), досталось вина и всадникам. Успешно осуществив переправу, он тут же телеграфировал о выполнении приказа генералу. Гурко, получив известие, пошутил: «Ну что ж, остаётся взять Пловдив!». «Есть!» – ответил капитан. Оседлав лошадей, обнажив сабли наголо, взвод из тридцати человек с гиканьем и ржаньем взмыленных лошадей ворвался в Пловдив. Обезумевшие турки приняли их за многочисленную русскую армию и стремительно стали покидать столицу. Были захвачены все основные административные точки Пловдива, телеграф и вокзал. «Пловдив взят, ваше превосходительство!», – отрапортовал командир. Капитану Бураго было тогда 25 лет. Спустя годы мы были приглашены друзьями в Болгарию, где на страницах истории прочитали об этом легендарном подвиге, побывали у бюста капитана Бураго, прошлись по улице, названной его именем, стояли у подножия громадного мемориала у въезда в город.

Запомнилось закатное небо. Памятник «Шипка». Одинокие кресты. Стаи ворон. Наш одиннадцатилетний сын спешил самыми большими булыжниками выложить на холме слово «Киев». А потом, пока медленно спускалась наша машина, он что есть силы бежал впереди неё с горы, одержимый пафосом увиденного.

Я вспомнила об этой истории неслучайно. Кровь живая – не водица. Может быть, и Серёжа унаследовал от своих предков безграничную волю к жизни. Я должна заметить, что и ему был присущ некий авантюризм, – в хорошем смысле этого слова. Полтора месяца мы висели в воздухе, с сомнительным основанием находиться в Киеве. Нас приютила семья Гадзяцких.

Мы оставались как всегда жизнерадостными, объединяли семью во время чаепития по вечерам, а потом, далеко за полночь, продолжали вести разговоры и споры, игнорируя моё интересное положение.

Только 28 октября, в день рождения нашего сына Дмитрия, Серёжа был зачислен, получив дополнительное место в аспирантуру при киевском пединституте. Светлая память Вере Денисовне Войтушенко и Николаю… Слепушкину. Ещё не раз она будет опекать, защищать наше семейство, и когда родится дочь Анна, она посетит уже наш дом на Павловской, будет сидеть с сигаретой у только что выкрашенного Серёжей открытого настежь окна, и снова благословит меня на материнство, а детям подарит по традиции две серебряные ложечки.

Серёжа снял для семьи квартиру в самом начале на Никольской Слободке. Зима выдалась морозная, снежная. Топил печь углём и дровами, носил колодезную воду. И были короткими часы его сна. Он с любовью вил своё гнездо, вынашивал по ночам желанного сына, берёг хрупкую свою жену, подарившую такого богатыря.

Сюда зимними вечерами спешил Витя Гадзяцкий с пластинками Вагнера, с запрещёнными тогда книгами Булгакова и Солженицына.

Так зарождалась новая эпоха в нашей жизни под знаменем жизнетворчества, под влиянием искусства Вагнера, исполненного героического пафоса, жизнеутверждающей силы любви, жертвенности и правды.

И рядом с пелёнками, спящим сыном, жарко натопленной печью, по ночам, за письменным столом Серёжа работал над 1-й диссертацией. А Витя Гадзяцкий писал в эту зиму свою незабываемую «Золушку». А потом, уже летом, командировки в Москву, в Ленинград, во Львов, возвращаясь передохнуть ко мне в Одессу, где всё же был родительский дом, море и опять-таки верные друзья, с которыми осуществлялись по ночам бесконечные прогулки по уютным одесским кварталам. Я не могу не вспомнить тех, с кем спустя годы пришлось расстаться: Кима Левина, геолога, Михаила Фойгеля – физика, Леонида Кравца – инженера, и во главе – легендарную мою учительницу – Ларису Ильиничну Гарелину. Но старожилами старой Одессы оставались Виталий Ламзаки – знаток древнегреческой культуры и меломан, неповторимый Шеф (Миша Волков) и старенький добрый дом Раисы Львовны Беркун в переулке Утёсова, где неизменно пеклись к приезду Серёжи пироги с вишнями. Этот дом был и останется верным местом встреч с друзьями по сей день. Серёжу любили все: и мои родственники, и мои друзья. В Киев возвращались, благословлённые близкими и друзьями, унося запах моря и дух свободы. За первые годы жизни в Киеве мы обжили Никольскую Слободку, Левобережную, Березняки.

Защита кандидатской диссертации проходила не просто. Она не была сорвана только благодаря А. Чичерину и Л. Долгополову, благороднейшим и самоотверженным оппонентам, достойно оценившим труд Серёжи. И Блок тогда не пришелся ко двору, и Серёжа позволял себе вольности. Главы, вошедшие в диссертацию с названиями «Блок и Вагнер», «Миг и вечность», «Страницы русской жизни» и их содержание были нетрадиционными. И всё же защита прошла блестяще, хотя утверждена поначалу не была. Спустя год, окончательная защита состоялась в Москве, и это было уже в июне 1974 года

Годы в аспирантуре были столь же светлыми, сколь и суровыми. Тяжело болел астмой наш маленький сын. Параллельно с Серёжей училась в институте я. Только заменяя друг друга во всём, мы могли осуществить учёбу. Работая по ночам над диссертацией, Серёжа был одержим. Бывало лопались кровеносные сосуды на глазах. К тому же, иногда приходилось подрабатывать, так как наших стипендий на жизнь не хватало.

И опять-таки не могу не вспомнить о семье Янковских. Танечка и Юрий Зиновьевич Янковский, однажды с нами познакомившись, покровительствовали Серёже и его семье не один год. Мы не только приходили в гости, но часто обитали в их доме. Здесь на дверях кабинета Юрия Зиновьевича висела надпись «Дилектор», имелась своя печать, а дом Янковских именовался «Заведением». Завсегдатаи «Заведения» (а мы были первооткрывателями), имел каждый свою должность. Так. Танечка была бухгалтером, Серёжа – зам. дилектора по реализации, я – в декрете. Можно сказать, что после В. Гадзяцкого, Юрий Зиновьевич был незаменимым другом, собеседником, помощником и покровителем. Именно он обращал Серёжу к реальным проблемам жизни, которые он же и помогал решать. В летние часы на балконе – Юрий Зиновьевич и Серёжа, как на воздушном корабле, вдвоём, красивые, талантливые, такие разные, но необходимые друг другу. Порой оставалось тайной, куда плыли они в бесконечных своих беседах, где доверие и искренность не имели пределов, какие открывались им просторы? Мы же с Танечкой обитали на кухне, но мы обязательно должны были быть. «Я – счастливый человек, – говорил Янковский, уже передвигаясь только с помощью коляски, – потому что у меня есть Танечка. Кем бы я был без неё?» Именно Серёже он завещал исполнение своих последних желаний. Когда он умирал, мы были далеко за океаном и не смогли ему отдать последний долг. Запомнился день ранней осенью, когда мы вместе посетили дорогие ему места в Пуще Водице. Лодка. Серёжа на вёслах. Юрий Зиновьевич, Танечка и я. И неважно, в котором году это было. Кто знает, может быть там, в запредельном мире встретятся они с Серёжей и поведают всё о себе без утайки, и узнает Юрий Зиновьевич, что Серёжа оправдал его доверие, и, покидая эту землю, принял муки с не меньшим достоинством и волей, чем его друг.

В 1973 году Серёжа защитился, 17 июня (1973 г.) родилась дочь Анна. В том же году мы поселились на Павловской, где получили право на прописку, и, наконец-то, закончились бесконечные скитания по чужим квартирам. К этому времени он работал в академической библиотеке старшим научным сотрудником.

Столетней давности дом, в котором мы поселились, приютил нас на целых 10 лет. Именно в этом доме у Серёжи был свой кабинет. Старый печник (благо такой ещё нашелся) переложил нашу печь, которая отапливала сразу три комнаты. Тепло в доме зависело от собственных рук. Еду долго ещё готовили на примусах. Закупались впрок дрова и уголь. Начинали топить с ранней осени, и печь топилась днём и ночью. Дети должны были жить в тепле. Добрые хозяева очень любили Серёжу. Клавдия Николаевна Васильева, педиатр, доктор мед. наук, как скорая помощь, спешила к нашим детям. На долгие годы стала она другом нашей семьи.

Здесь Серёжа не только топил печь, закупал и разгружал машины с дровами и углём, красил, клеил, латал, чинил примуса, при всём оставаясь нежно любящим отцом и мужем. Двери всегда были открыты для всех, кто любил наш старый, добрый, очень скромный дом. Праздником было еженедельное посещение бани. Здесь так катастрофически не хватало суток. Серёжа совмещал нормированный рабочий день в ЦНБ с почасовой преподавательской работой в пединституте. Здесь чтилась память Пушкина и Блока, Достоевского и Толстого, Булгакова и Пастернака вместе с друзьями за чашкой чая. Здесь в праздники не признавали водки. Это было неприличным для интеллигента, а смаковалось доброе вино. Здесь Серёжа получше всякого артиста читал монологи из «Сирано де Бержерака» в переводе В. Соловьёва. Здесь Нюма Ненайдох читал сонеты Шекспира или монолог «Быть или не быть…» от лица Гамлета, шизофреника, или старого еврея. И каждый раз мы силились понять, в каком варианте сам Нюма.

Уходя из нашего дома, друзья могли шутить: «У них опять обвалился потолок, родилось пятеро котят, но ничего, ещё живут».

Здесь дети не ложились спать без сказки, и чаще всего у изголовья был отец, пока я возилась на кухне. Здесь не было разницы между отцом и матерью. Когда Серёжа уезжал в короткую командировку, для детей и для меня это было трагедией, и мы провожали и встречали его со слезами. Но только в таком единстве мы могли выжить в те годы.

Самым любимым праздником был Новый год. Чистился, вымывался в четыре руки наш старенький дом, жарко топилась печь и огромная ель или сосна, а порой одновременно та и другая, украшались множеством игрушек, гирляндой. Серёжа очень любил дарить подарки. Сам являлся и друзьям, и детям Дедом Морозом (иногда в этом качестве подрабатывал на детских праздниках). И где бы мы с ним ни жили, в чужих квартирах, на далёкой Кубе, мы никогда не жили временно. Из года в год мы сохраняли традиции нашей семьи, праздники и гостеприимство. Варилась на Рождество кутья, пеклись к Пасхе куличи, красились яйца. Серёжа любил сам иногда приготовить борщ, жаркое или плов. «Творчество жизни – это тоже талант!» – повторял неоднократно он. Здесь новую прописку обрёл старинный рояль, а подрастающий сын исполнял первые свои роли в нашем домашнем кукольном театре.

Когда мы будем расставаться с нашим милым старым домом, маленькая Анечка лобиком прижмётся к холодному стеклу дверей и будет горько оплакивать брошеный, холодный, пустой дом. А наш кот Серко уже не бросится навстречу, а издали будет провожать грустным взглядом выезжающую нашу машину сквозь распахнутые настежь ворота. На всю жизнь дети запомнят крошечный дворик, с таким же крошечным садом, со старой большой, расколовшейся на две половины грушей, с кустами белой и лиловой сирени, зацветавшими в майские дни.

В этом доме Серёжа подготовил к печати свою первую книгу «А.Блок», которая была напечатана в Киеве в 1981 году. Но по неизвестным нам причинам книга не попала на прилавки магазинов, а была отправлена в бибколлектор. И только сотня экземпляров, собственноручно подаренная им друзьям и коллегам, обрела подлинного читателя.

С 1976 года Серёжа работает в университете на подготовительном факультете. Преподаёт русский как иностранный. К этой работе он никогда не относился формально. Неизменно верный русской литературе, он мыслит изучение языка иностранцами как словесность. Он против адаптированных художественных текстов. Работаете коллегами над созданием методических пособий, книг для чтения с художественными текстами и даже с анализом поэтической речи. Преподавательскую работу он очень любил, и высокий рейтинг его определяли сами студенты. Но в эти годы мало кто знал его. Он был лишен светской жизни, возможности посещать театры, кино, концерты. Это были годы внутренней эмиграции. Никогда потом не вызвала краски стыда ни одна написанная им строчка.

Не могу умолчать и о том, что нас с Серёжей порой преследовали интриги тайные и явные. Они вносили сумятицу в наше бытие, нарушали ритм нашего дыхания, когда даже жизнь бросалась на карту, и решался вопрос жестко и непримиримо. И, может быть, в первую очередь была заслуга Сережи в том, что, выживая, мы сохранили семью, продолжали растить вместе детей, продолжали любить, страдать, и в награду Бог дарил нам творческое вдохновение.

Нет, не мифом была наша жизнь, а жестокой реальностью.

В 1978 году Серёжа вместе с семьёй выезжает за границу в республику Куба. В обшей сложности он проработал там с перерывом 4 года. Кроме методической помощи, которую он оказывал преподавателям и студентам, разворачивается большая общественная деятельность по распространению русской культуры и прежде всего по изучению русского языка и литературы. Дни русской культуры проходили два раза в год с привлечением кубинской интеллигенции и студенчества не только Гаваны, но и провинций. Особенного внимания достойны Пушкинские дни, проходившие в июне. Сам Сергей брал на себя проведение циклов лекций, докладов на соответствующие темы, устраивал музыкальные и поэтические вечера в Доме дружбы в Гаване с привлечением студентов и учеников Русской посольской школы, музыкантов, писателей, представителей разных посольств. Он становится другом для многих кубинцев. Именно на Кубе он ещё раз убедился в том, что между людьми не должно быть ни языковых, ни национальных преград. Он был своим среди нищих негритянских кварталов и среди образованной интеллигенции. Он был своим среди уцелевших аристократов, презиравших пошлость поп-культуры и цинизм. Уже тогда Серёжа, бывая в Союзе писателей, понял, что особенного внимания и любви достоин Элисео Диего, замечательный поэт, сказочник, представитель духовной элиты, еще не понятый широким читателем и не удостоенный особого внимания правительства.

В 1984 году, вторично выехав с семьёй на Кубу, Серёжа продолжит свою педагогическую и общественную деятельность. Но теперь его будут ждать. Он объездит все провинции Кубы. Он уже явится к Элисео как друг и читатель. В нашем доме в Наутико захотят побывать писатели, переводчики и просто добрые друзья. Посетил нас и Элисео с женой Бейлей. Хрупкий, маленький, страдающий от удушья, он был высок своим великодушием, простотой и искренностью.

В поддержку Элисео и его творчества, Серёжа впервые на Кубе организует вечер, на котором ученики посольской русской школы и студенты гаванского университета будут читать стихи Элисео на двух языках: испанском и русском. Ведущим будет сам Сергей, а его помощником и переводчиком – Даниэль. На этом вечере будут присутствовать собратья по перу и родные Элисео. Зал замрёт, когда к микрофону подойдёт он, с неизменной сигаретой. Трудно пересказать те слова, которыми он наградил участников вечера и Сергея. Так говорить, так благодарить мог только он. Когда он вернулся на место, я видела, как вздрагивала его спина, как утирал он пот со лба. Стоя играл оркестр Вивальди в честь Элисео.

Потом Серёжа повторял запомнившуюся фразу: «Мы, Серхио, говорим с тобой на трёх языках: на испанском, на английском, и на том – самом главном…». Да, бывают встречи, посланные самой судьбой. Покидая Гавану, мы всё же ещё раз решили заехать к Элисео домой, чтобы уже проститься навсегда. Но на этот раз прощание было радостным.

Это был 1986 год. Страшный год чернобыльских событий и радостный, потому что мы возвращались домой.

Сразу же после смерти Элисео, в марте 1994 г., Серёжа посвятит его памяти вечер на сцене в Доме актёров и в том же году издаст альбом его стихов на трёх языках как маленький памятник под названием «Талисман», где будет запечатлена наша семья.

В 1995 г., получив разрешение в кубинском посольстве на бесплатный проезд, Серёжа полетит на Кубу, где проведёт одни лишь сутки, чтобы встретиться с верными кубинскими друзьями, связаться с семьёй Элисео. Он с волнением вдохнёт знакомый запах старой Гаваны, воскресит в памяти добрые дела и встречи, на веранде у Даниэля будет смаковать крепкий кубинский кофе, и в последний раз запечатлит яркую до рези глаз морскую бирюзу.

В 1986 году будет опубликована его вторая книга «Музыка поэтической речи». Он писал её в промежутке между двумя поездками на Кубу. Заканчивал в Санжейке, на побережье Черного моря под Одессой, в 1984 году, где мы с семьёй Кобринских проводили отпуск. Серёжа умудрялся работать, отдыхать и ещё брал на себя планирование наших материальных ресурсов. Из всех друзей, которых мы ценили, эта семья более тридцати лет играла решающую роль в нашей судьбе, оказывая помощь в самых непредсказуемых ситуациях. Я не преувеличиваю, что именно эти люди, Людочка и Юра, были для нас больше, чем друзьями, но, зная их скромность, я не буду пока распространяться в подробностях. Скажу только, что и теперь, в августе, когда Серёжа узнал о своём страшном диагнозе, рядом оказались они. Вместе с ними мы совершили своё последнее путешествие с Серёжей на нашей машине в Чернигов. Вместе с ними мы стояли на краю ржаного поля, на сытной родной земле, вместе с ними посетили святые черниговские места, поднимались в последний раз на колокольню, и с высоты обозревали весь Чернигов, и принимала нас в этом городе Лиличка Ткач.

И опять-таки в этом же 1986 году Серёжа становится во главе кафедры русского языка на подготовительном факультете Университета. Он не очень-то был доволен получением этой должности, т. к. откладывалась работа над докторской диссертацией. Но повторяю, за какую работу ни брался бы Серёжа, он всегда находил смысл. И в данном случае, кафедре он посвятил много времени и труда.

И, наконец, спустя годы, он работает над докторской диссертацией. Как всегда, не хватало времени. Но тянуть дальше он не мог. Мучительно заканчивал Серёжа свой труд, приходилось в это время подрабатывать шофером и пр. И всё-таки он был завершён. В 1993 г. состоялась зашита докторской диссертации. Но по тем или иным причинам Серёжа был и. о. профессора, документы на профессора так и не были оформлены.

Доверчивый и скромный, он никогда не пользовался плодами чужого труда. На него никто не работал. Только теперь, может быть, оценят его кафедралы как администратора, как ученого, как человека, который весь груз ответственности брал на себя. Уже, вероятно, смертельно больной, он практически не пользовался бюллетенями, пренебрегал досугом, отстаивал своих коллег перед начальством.

В 1993 г. он возглавил Гуманитарный фонд «Collegium», с помощью которого осуществлял издание журнала «Collegium», проведение ежегодных международных конференций «Язык и культура», и под тем же названием издавал сборники материалов конференции. Кроме того, в течение пяти лет проводились вечера в Доме актёров ежемесячно, в последний четверг, под названием «журнал на сцене», или «Collegium на сцене». Болея душой за отечественную культуру, он, как Дон Кихот, вместе с сыном Дмитрием взвалил на свои уже усталые плечи тот тяжелый и ответственный груз, который способствовал бы возрождению культуры в Киеве. Определяя сущностные темы журнала на сцене, он привлекал к сотворчеству музыкантов-исполнителей, певцов, актёров, писателей, деятелей искусства и науки. Его подлинная демократичность и любовь к людям давала возможность осуществить выступления тем, чей талант был не востребован. И, надо сказать, что на этой сцене рождались вдохновение, вера в добро, в любовь, вера в незыблемость истины. Посетителями этих вечеров в основном была киевская интеллигенция, униженная нищетой, лишенная часто возможности работать, теплоты общения, этого бесценного дара, дающего стимул к жизни.

Уже смертельно больной, поднимаясь с постели после очередного сеанса лечения, он всё же решается открыть в сентябре новый сезон «Collegium на сцене». Волнуясь, как встретит его зал, он тщательно впервые готовил свой костюм и пытался, глядя в зеркало, оценить себя со стороны. Но зал ждал с волнением и сочувствием. Зал за эти годы его полюбил… На этом же вечере состоялась презентация его последней книги «Мелодия стиха». Одним из выступающих был Сергей Борисович Крымский. Его насыщенный отзыв о книге так был важен для Серёжи. С. Б. Крымский и И. Е. Комарова были последней наградой, бесценной и незабываемой. Они же вместе со старыми друзьями искренне переживали нашу трагедию. Как мало осталось таких людей, несущих тепло и свет разума в наш оскудевший мир.

Состоялся вечер и в октябре. Быть может, он предчувствовал, что проводит его в последний раз. Прозвучала тема «Слово и духовная сущность мира». По-юношески стройный, но с печатью тёмной желтизны на лице, он как всегда улыбался, приветствуя завсегдатаев своих вечеров. В последний раз обращаясь к ним, он оставлял, как завещание, веру в жизнетворную силу слова, в возможность понимания между людьми всех народов и национальностей. Он говорил об истине как о неотъемлемой составляющей духовной жизни человека. Рядом с ним на сцене пел церковный хор. Он сидел такой юный, радовался своим словам, этой встрече, радовался духовной музыке… и верил.

Да, он был жизнелюбом, человеком долга, подвижником. Он был гражданским проповедником, потому что в наше безвремье кому-то нужно было охранять нравственные законы бытия, этическую сущность культуры, искусство и просто умение общаться. Он защищал, он любил детей. В канун Нового года они сотрудничали на сцене со взрослыми, и нельзя было их оставить без подарков, без угощений. Студенты Киевской детской академии искусств из года в год украшали своим творчеством вечера «Коллегиум на сцене», и восхищали, и дарили радость усталым, теряющим надежду взрослым.

Вы помните, как на июньском вечере прощался с Вами Сергей Борисович? Он желал Вам отдохнуть, хорошо отдохнуть… Но сам он второй год был без отпуска. Я запомнила 14 августа. Я ещё не знала, что ждёт нас. Последнюю строчку стихотворения я дописала в октябре:

Мне сегодня легко так дышать.

Замер день за усталым порогом.

И, презрев печаль и тревогу,

Ниспослал тишины благодать.

Там за городом скошены нивы,

Пахнет травами парко земля.

Над лесною сосновою гривой

Слышен говор живого ручья.

Зреет снова лесная малина.

В царстве августа много щедрот,

Наливается соком рябина.

Янтарём в сотах светится мёд,

Этот сок, этот цвет, этот мёд

Нам никто никогда не вернёт.

Так заканчивалось лето, в котором не пришлось Серёже отдохнуть. Так наступала неотвратимо последняя наша осень. Впервые мы не встретили вместе Новый год. Как он верил! Как он хотел жить! Он улетал в Крым за надеждой. Упрямый, категоричный, он, как ребёнок, отвергал все «против». И всё-таки он вернулся. Вернулся, чтобы проститься с нами, чтобы всё-таки встретить Новый год, 13 января по старому календарю, в кругу семьи, ещё раз увидеть своих любимых внучек Сашеньку и Машеньку.

Он умирал в страшных муках в полном сознании. Иногда, когда забывался, он был похож на обиженного ребёнка, такого родного и беззащитного.

У его изголовья были все родные: мать, дети, любимая внучка Машенька. Иногда, протягивая мне руки, он тихо произносил запёкшимися от крови губами: «Любимая, родная… Дорогие, родные…». Частое дыхание стало затихать уже к 8-ми вечера. В последние секунды жизни, откинув голову набок, он открыл глаза. Взгляд замер. Веки закрылись. И замерло дыхание. Я верю, что он успел меня увидеть. Это было в 8 часов вечера 18 января в канун Крещения.

Трудно поверить, что обретя покой, он лежал с улыбкой на устах.

Горе горькое снами вещими

не изжить.

Друг единственный, мне завещанный,

как мне жить?

Память зоркая, плечи хрупкие,

путь вдовы.

Муки страшные, муки жуткие

принял ты.

Но гряду к тебе вновь невестою,

только жди.

Ты прости меня, что попестую

вешний цвет в полях на пути.

Ты прости меня, что неспешен шаг,

отдаю долги,

Что земной любви не хватает так,

ты прости.

По снегам к тебе в леденящий хлад

добреду,

Вешний нежный цвет сквозь метель и град донесу.

В печали без слёз,

В любви без грёз,

В разлуке без сна,

Гряду к тебе,

Посох в руке,

Знаю, ты ждёшь меня.

2000 год, январь

Постигая время…

Светлой памяти моего мужа Сережи Бураго

Л. Н. Грабовская

Взглянула мельком на часы. Ровно полночь. Медленно сажусь за письменный стол. Неяркий свет матовой настольной лампы, верно служившей тебе столько лет ночью и днем, освещает с обеих сторон и прямо передо мной взгромоздившиеся ряды книг. Перед иконами, тут же на столе, маленький бронзовый подсвечник с двумя свечами, нежно-лиловые застывшие веточки вереска. И чуть выше над столом, на книжных полках, в окружении лиц друзей и родных, смотрящих с обложек книг и фотографий, твой портрет, запечатлевший добрую, знакомую улыбку, с едва уловимой тенью сожаления в уголках рта, и искрящийся теплый свет, льющийся из усталых, прищуренных глаз твоих.

Здравствуй, любимый…

Я осмелилась писать тебе, может быть, в последний раз, заведомо зная, что в небытие писем не шлют и ответа на них не получают. Но наша жизнь многомерна. И кто знает, быть может, ты все же услышишь меня и подашь знак, указуя на то, что осталось мною до конца не осознанным. Стоит ли говорить о безграничном моем одиночестве и печали… Стоит ли числить непреходящие ночи, в которых я по-прежнему пребываю в мучительных поисках ответов на те вопросы, которые сама же себе задаю… Вот уже скоро год, как между нами пролегла Вечность, безграничная и бездонная, как небо, вбирающая в себя всё Время, и одинаково бесстрастная и суровая ко всему, живущему на Земле. Можно ли до конца осознать, что понадобился всего лишь миг, чтобы мы очутились по разные стороны бытия? Всего лишь один миг! И то великое, что совершалось на глазах, запечатлелось в памяти с такой силой и повергло в бездну ночей, и лишило покоя, и легло тяжким бременем невысказанности.

Помнишь, родной, как тебя ещё с юности волновало Время? Ты хотел непременно о нем писать. И мы с тобой были свидетелями и участниками времени «благосклонного», бьющего ключом, времени «ошеломляющего», остановившегося, времени, неотвратимо отмеренного механическим маятником часов. Но однажды ты, потрясенный, скажешь: «О Времени писать не буду. Это – Божье. Я не имею права». И за тобой во след я повторю те же слова. Но память? Как с ней жить?

В те последние часы жизни твоей я всматривалась в родное страдальческое лицо твоё, ощущала частое горячечное дыхание твое, смачивала пересохшие губы твои, жадно ищущие воздуха и влаги, ловила малейшие звуки голоса твоего, могущего уже с трудом проговорить последние слова любви. Я видела не тронутые временем руки твои, покоившиеся в бессилии, но мягкие и чуткие к прикосновению. И одновременно с этой неотвратимой реальностью явно и четко проживалась вся наша жизнь.

Я вспоминала тот осенний рассвет, в который спешно выходила из неуютного тесного вокзала, где кочующие цыгане еще почивали на лавках и на полу с маленькими грудными детьми. Зябко было на улице в ожидании того часа, когда тронутся трамваи. И долгими показались минуты ожидания в то неторопливое серое винницкое утро. Это была моя воля. И мне тогда казалось, что судьба ей подвластна. Но почему Винница?

Буйная яблочная осень завершалась ожиданием Нового года. Морозный декабрь засыпал город снегом. Тридцать первого декабря я вносила в комнату маленькую ёлочку, вскрывала посылочный ящик с отцовскими подарками, конфетами и мандаринами, как в детстве. Из него я вынимала розовую шелковую ткань, на которую приятно было смотреть, приятно было её касаться… И не успела я украсить елку, как в распахнутые двери входил ты, ещё совсем мне не знакомый, стряхивая с себя снег. Моя задумчивость сменялась смятением, удивлением перед легкомысленной мальчишеской веселостью, страстной уверенной легкостью, вывившей меня из дома в ту Новогоднюю ночь. И она же, эта ночь, должна была бы нас развести своей непраздничной убогостью и неожиданным твоим исчезновением.

Но едва истёк январь, как снежные вихри опять настигли нас. И, говоря словами нашего сына, мы, как «одинокие светофоры», одновременно вспыхнули ярким светом заснеженной полночью, ослепив друг друга пламенем любви.

Конец февраля был тронут уже дыханием весны. Ещё искрился снег при свете уличных фонарей. Мы без устали бродили по ночам. В лесу, на балконе старой часовни, на влажных, убегающих вдаль городских трассах, ты читал Блока. И в замирающей ночной тишине, в медлительном течении рассветного времени, подняв лицо к небу, разбросив руки в стороны, полной грудью вобрав в себя предрассветную свежесть, ты давал волю своему голосу:

О, весна! Без конца и без краю!

Без конца и без края мечта!

Узнаю тебя, жизнь, принимаю,

И приветствую звоном щита!

И вдруг, остановясь у столба, легко приблизив ко мне своё лицо, неожиданно крепко, до боли сжал меня и, едва коснувшись горячими губами моих губ, значительно проговорил: «Поздравляю тебя с весной!».

Короткими были тогда часы сна, ради которого приходилось нам расставаться. Но уже ранним утром ты шел навстречу мне стремительным быстрым шагом, на ходу отбрасывая знакомым жестом темную гриву густых волос, с широкой улыбкой во весь рот, обнажая ровный ряд белых зубов. И голоса наши смело вливались в набирающий силу весенний хор.

О, какой певучей была та весна! Какие гимны нам звучали на рассвете! Какими ласковыми и солнечными были земляничные поляны! Какая тишина обнимала нас, когда, красивые и влюбленные во весь мир, плыли мы по шелковым водам Буга, и только всплеск весел и далекие голоса кукушки и иволги долетали до нас из прибрежных лесов, нарушая её. И порой темнели твои глаза, лучась синевой, и неподвижно строгим становилось твое лицо, открытое ветрам и солнцу, и безоблачно-синим было небо над нами.

«Жена моя…», – однажды скажешь ты мне. И строгий голос твой дрогнет от нежности. И я в ответ прошепчу: «Любимый…». И, будто покоренная стихия, затихнув вблизи твоих сильных рук, закрыв глаза, буду отдыхать, утомленная на долгом пути к тебе.

О, почему, мой друг, люди не верят в чудо Любви? Утратив эту веру, дальние и близкие, надев на себя серьёзную маску иронии и скепсиса, пребывая в тайной зависти и изощряясь в интригах мелких предательств, скатываются до ненависти. И мы всегда помнили, как время от времени перед нами закрывались двери, испытывая наши терпение и волю. Но день за днем мы строили свой дом, не стыдясь упорного труда. И строка за строкой рождались раздумья из-под твоего пера, где жизнь осознавалась во всей полноте, во всей её безмерности, в повседневной борьбе за выживание, в вечных тревогах за судьбы наших родных и уже повзрослевших наших детей. И страх потерять тебя заставит меня, как орлицу, распустить крылья над нашим домом и поразит своей непреклонностью.

Свободен ли человек в своей бездомности? В своей нелюбви? Свободен ли в своём бездеятельном хотении? И вновь будет жарко топиться печь в нашем доме, и светло будет в нем нашим детям, и благословенно будет мудрое утро, возвращающее нам Веру и Любовь. И будут идти годы. Но в последний день февраля, тихой полночью мы непременно будем встречать весну. А когда настанет время усталости, сядем за столом друг против друга, и ты разольешь в тонкие бокалы розовое вино. И под старинный хрустальный звон прольется в полночь наша удивительная, ненасытная речь, понятная только влюбленным. И, переполненные нежностью, не заснём до утра… За стеной будут спать наши дети. На короткое время покинут нас тревоги. И мир нашего дома покажется неуязвимым. Но в один из последних годов мы выйдем в рассвет. Смутный и тревожный, он поразит не столько багрянцем, сколько вздыбившимися темными облаками, плывущими над нами в застывшей тишине.

Так в последние часы жизни твоей, вглядываясь в родное, прекрасное лицо твоё, я воскрешала и проживала другую реальность, которая не мирилась с действительной. И бережно брала в свои руки твою и подносила её к своим губам, и целовала влажный лоб, на котором незаметно исчезали морщинки, стирая следы страданий. Но был тише и реже твой вздох, уступая место смертельной тишине. И, откинув голову на бок, на короткий миг ты откроешь глаза, в которых навсегда застынет моё лицо, отраженное твоим предсмертным взглядом в Вечность.

Крещенские морозы выстудят наш дом. Я останусь одна. И, каменея по ночам, обратив время вспять, как скорбное изваяние, буду вслушиваться в музыку ночей, где навсегда замрет твой призывный голос. Но не прервется песня любви моей, в которой вновь и вновь проживаются тернии наших дорог, где невидимыми вехами мы обозначили покоренные вёрсты, по которым вслед за нами идут наши дети.

На исходе двухтысячный год. За окнами небывалый декабрь… По ночам дождит… С рассветом пахнет весной. Вербные лозы покрываются серебристым пухом. Ты слышишь меня, любимый?! Спасибо тебе за слёзы скорби и любви. Восстало Время в своей неделимости. Я возвращаюсь… Слышишь? Всё едино.

Единой и светлой видится мне благодать, сошедшая с неба к моим ладоням. И да будет благословенным тот голубой рассвет, в который я гряду к тебе.

17 декабря 2000 г.

И называть, и не назвать словами

И не измерить той бездонной глубины,

Исполненной моей земной печали

И неизбывной музыки любви.

* * *

Мне сегодня легко так дышать.

Замер день за усталым порогом

И, презрев и печаль, и тревогу,

Ниспослал тишины благодать.

Там, за городом, скошены нивы,

Пахнет травами парно земля,

Под лесною сосновою гривой

Слышен говор живого ручья.

Зреет снова лесная малина, —

В царстве августа много щедрот, —

Наливается соком рябина,

Янтарём в сотах светится мед.

Этот сок, этот цвет, этот мёд

Нам никто никогда не вернёт…

14 августа 1999 г.

Молитва

Ступаю по земле ещё легко и верно,

Но голос мой дрожит от горя и любви.

И рок судьбы отчетливо и мерно

Отсчитывает время до зимы.

На лицах близких скорбная печать.

Не гаснет днём и ночью свет лампады.

И я прошу у Господа пощады

И исцеления святую благодать.

Услышь меня! Не за себя прошу!

Избавь детей от скорби и сиротства,

От страшных мук духовного банкротства,

Услышь, о Господи! Я жизнь взамен даю.

Услышь меня! Венец терновый твой

Жег сердце и чело и кровью обагрился,

И Ты, как смертный, слов не устыдился,

к Отцу взывая страстною мольбой.

Услышь меня! Я верую в Любовь!

А это на Земле – не так уж мало.

Услышь меня! Дай вынуть смерти жало,

Душе и телу дай окрепнуть вновь!

Услышь меня! О, сколько в мире зла!

Но мы обречены на искупленье,

И наши мытарство, страданье, несмиренье

Во Имя светлое Надежды и Добра.

Октябрь, 1999 г.

* * *

Горе горькое снами вещими

не изжить.

Друг единственный, мне завещанный,

как мне жить?

Память зоркая, плечи хрупкие —

путь вдовы.

Муки страшные, муки жуткие

принял ты.

Но гряду к тебе вновь невестою,

только жди.

Ты прости меня, что попестую

вешний цвет в полях на пути.

Ты прости меня, что неспешен шаг —

отдаю долги,

Что земной любви не хватает так,

ты прости.

По снегам к тебе, в леденящий хлад

добреду,

Вешний, нежный цвет, сквозь метель и град

донесу.

В печали без слёз,

В любви без грёз,

В разлуке без сна

Гряду к тебе,

Посох в руке,

Знаю – ты ждёшь меня.

22 января 2000

* * *

Рисую твой портрет незримой кистью,

незримого касаясь полотна.

Там, в зареве морозном, стынут листья

на ветвях одинокого ствола.

Там, над землёй, протягиваешь руки

навстречу мне,

На мертвенных губах немые звуки

в звенящей тишине.

И небо над тобой клубится, полыхая

заоблачным огнём,

И где-то воронье, испуганно взлетая,

тяжёлым бьёт крылом.

Но лик твой строг, и свет очей печальный,

исполненный любви,

В последний миг, тревожный и прощальный,

там, на краю Земли.

Февраль, 2000

* * *

Моя свирель ещё поёт,

Но голос твой всё тише, тише,

И дождь всё льёт и льёт, и льёт…

Любимый, ты меня не слышишь?

Апрель слезами изошел,

За окнами кизил расцвел,

Набухли почки юных вишен,

А голос твой всё тише, тише…

Ночам бессонным нет конца,

Печаль не смоет дождь с лица,

И звук свирели выше, выше…

Немая тёмная беда,

Как страж у скорбного окна,

И голос твой всё тише, тише…

Апрель, 2000 г.

* * *

Я помню ночь. Спокойный звёздный свет,

Призывный, пылкий аромат сирени.

Чернели вдалеке лесные тени —

Спешили мы туда встречать рассвет.

Лес обмирал, ещё завороженный,

Таинственно, в волшебном полусне;

Омытый свежестью, росою напоённый,

Он пробуждался в чуткой полумгле.

В тиши рассвета соло соловья

Будило и сзывало хор пернатых,

И всё богатство солнечного злата

В себя вбирала сочная трава.

И до сих пор лучится на листе

Капля росы, подаренная мне.

Март, 2000 г.

* * *

Я не верю, мой друг, я не верю,

Утешенья себе не ищу,

Ты ушел и распахнуты двери

Предо мною в кромешную тьму.

И нет страха, мой друг, и нет страха,

Только сердце болит и болит,

И органная музыка Баха,

Не стихая, звучит и звучит.

Где-то рядом, мой друг, где-то рядом

Многоцветьем укрыта земля,

Но пора соловьиного сада

Безвозвратно в поля отошла.

Плачет небо, мой друг, плачет небо,

И в осеннем ознобе душа.

Был тот сон или, может быть, не был,

Когда ты затихал, чуть дыша.

Нежным флоксом, мой друг, и вербеной

Я украшу сегодня наш дом…

Скоро август. Но дождь неизменно

Льёт и льёт, льёт и льёт за окном.

Июль, 2000

* * *

Вот и отпелись весенние грёзы

нашей высокой любви,

Буйные ливни под майские грёзы,

звездных огней миражи,

Шелковых трав на ветру легкий трепет,

мёда густой аромат,

Листьев берёзовых вкрадчивый лепет,

дымный карминный закат,

Бархат холмов и томящая нежность

в завороженности рек,

Пылкая сладость, стыдливая леность

в чутком дрожании век.

Отголосилось, отпелось до срока

матовым жемчугом рос.

Низкое небо. Бесстрастное око.

Горе. Нужда. И погост.

Декабрь, 2000

* * *

Одна, как в монастырской келье,

В святых оковах Бытия.

Пречистой Деве в воскресенье —

Моя убогая свеча.

И память вереском осенним

Томит, тревожит и гнетёт…

Там гиацинт в пылу весеннем

На Крымском берегу цветёт.

Но сквозь метель январской ночи

Мелькнут в короткий миг года,

И вижу в них, как бы воочию,

Твои скорбящие глаза.

Декабрь, 2000

* * *

Приближается звук.

А. Блок

Приближается час

беспощадной суровой разлуки.

Столбенею в ночи,

вспоминая последний твой взгляд,

Наших верных друзей

терпеливые добрые руки,

Над тобою в тот миг

совершавшие скорбный обряд.

И, приняв на себя,

твои смертные, тяжкие муки,

Моя память взметнулась

невидимым горьким крестом,

И в январской метели

ловила малейшие звуки,

И, слагая в строку,

выводила послушным пером.

Приближается час,

леденящий своим полнолуньем.

Провиденье устало

вещать по ночам о судьбе.

А судьба оказалась

лукавой безрадостной лгуньей

И, поникнув лицом,

сострадания ищет к себе.

От нее отвернусь

и застыну в забвенье однажды.

Одиночество, смерть

не отнимут любви у меня.

Сотворю я родник,

утоляющий жгучую жажду,

И по капле раздам,

ничего для себя не храня.

Приближается час.

Собираюсь неспешно в дорогу.

Благодарно прильну

к беззащитной былинке земной.

И неслышный мой шаг,

и лицо, обращенное к Богу,

Осененными будут

последней призывной весной…

13 января 2001 г.

Вспоминая Сергея Борисовича Бураго

А. А. Тахо-Годи

Я не могу похвалиться, что знала Сергея Борисовича долгие годы. Нет, совсем нет. Однако каждая встреча с ним настолько запоминалась, может, из-за близости душевной, что создавалось впечатление давних, многолетних дружеских отношений.

Мне пришлось встречаться с Сергеем Борисовичем уже после кончины Алексея Фёдоровича Лосева. Один, лишь всего один раз была какая-то вполне загадочная встреча (видимо, в середине 70-ых годов, после выхода книги Алексея Фёдоровича «Проблема символа и реалистическое искусство» в 1976 году), на которой я молчаливо присутствовала.

Мы с Алексеем Фёдоровичем много лет снимали дачу под Москвой на станции «Отдых». Там я бываю летом и поныне. Однажды, заметив, что Алексей Федорович долго не возвращается с прогулки по аллее, идущей от калитки к дому, я пошла за ним и застала его на скамейке в тени деревьев в обществе незнакомого мне человека. Оба они, хозяин и гость, вели неторопливую беседу, оба углубились в неё и меня не заметили. Как мог попасть сюда некто чужой, и как мог Алексей Федорович беседовать с посторонним человеком? Я была в недоумении, но Алексей Федорович сказал: «Ты не беспокойся, я еще посижу здесь. У нас свои общие дела». Скажу прямо – это было что-то совсем необычайное. Никогда ни с кем посторонним Алексей Федорович не разговаривал без особо обусловленной встречи. А тут вдруг какие-то общие, судя по всему, для обоих интересные дела. Всё это нарушало нами же установленные правила. Человека, который нарушил все эти правила, звали Сергеем Борисовичем Бураго. Здесь я увидела его впервые.

Меня всегда поражало в Сергее Борисовиче некое внутреннее горение, нечасто встречающийся внешний энтузиазм и стремление воплотить в жизнь идеи, которые дороги и близки. Сергей Борисович – человек не только мысли, но и дела. И, что особенно важно, – без всякого прагматизма. Полное бескорыстие и доброта, которую, можно сказать, излучал весь его облик. А сердце и красочный талант – дарили многим радость. Он имел обыкновение (для него это так просто) щедро ею делиться. В июне 1998 г., в канун дня рождения моей сестры М. А. Тахо-Годи[36], получаем с оказией первые экземпляры этой новой книги: А. Ф. Лосев, М. А. Тахо-Годи «Эстетика природы. Природа и её стилевые функции у Р. Роллана» (Киев: Collegium, 1998). Рукопись этой незаурядной книги двух авторов пролежала без движения в нашем архиве более двадцати лет. Она ждала своего часа, ждала человека, понимающего тонкости эстетических концепций А. Ф. Лосева, а, проще говоря, ждала Сергея Борисовича, который открыл этой изящно оформленной книгой серию под эпиграфом: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Сергей Борисович прислал мне вместе с книгой письмо, которое и поныне лежит в ней, каждый раз напоминая об ушедшем друге. Привожу здесь текст этого письма:

Дорогая Аза Алибековна!

Наконец-то могу написать Вам, вздохнув облегченно. Вышла всё-таки многострадальная книга, и я с радостью передаю Вам её первые экземпляры.

Это первая книга из серии, которую мы никак специально не назвали, но в которую войдут книги, соответствующие вынесенному на обложку и на титул стиху из Евангелия от Иоанна.

Надеюсь на Вашу снисходительность; это первое издание, выпущенное на нашей собственной полиграфической базе. У нас сейчас проходит VII Международная конференция «Язык и культура». Передаю её программу.

Низкий поклон от меня Мине Алибековне и Лене[37].

При первой возможности передам Вам оставшиеся экземпляры книги.

25.06.98. Ваш С. Бураго.

Книгу доставили (опять-таки с оказией) в Москву, и она попала в руки благодарных читателей.

И, наконец, наше свидание с Сергеем Борисовичем зимой 1999 г., всё в том же доме на Арбате, но всё ещё во временном помещении (из-за многолетнего капитального ремонта «Дома Лосева» мы перебрались в свою квартиру только к лету 1999 г.).

Сергей Борисович был весел, оживлен, полон новых планов, говорил о своей книге. Именно здесь он и предлагал разные проекты сотрудничества. Кончился этот вечер достаточно неожиданно и тоже весело. Оказалось, что Сергей Борисович не может вернуться в квартиру, где он остановился в Москве: ключи куда-то исчезли. Недолго думая, мы совместными усилиями устроили ночевать гостя на третьем этаже нашего отремонтированного, но совершенно пустого дома. Сергей Борисович, можно сказать, обновил комнату, которая имела официальное название «номер для приезжающих ученых». На следующее утро налегке, без вещей (их прислали позже), наш гость покинул Москву. Это была наша последняя встреча.

Мы расстались с человеком, которого судьба наградила красивой и благородной душой, пытливым умом, твердостью духа, добротой и бескорыстным служением истине. Будем же помнить нашего друга.

Он принимал близко к сердцу дела «Дома Лосева», нашего общества «Лосевские беседы», предлагал свою помощь, хотел заключить договор о совместной работе с «Collegium»’ом и даже составил такой проект.

А какое неоценимое благо принес науке Сергей Борисович своей издательской деятельностью! Вспоминаю, как он загорелся, узнав, что еще в полном и целостном виде не появился труд А. Ф. Лосева «Проблемы художественного стиля». Не так-то просто было общаться в 90-е годы Москве и Киеву, а ведь необходимо было не только передать рукописи, но еще и пересылать корректуры, править их и снова отсылать с кем-то из надежных людей, искать оказии. Представьте мое удивление, когда в один из снежных морозных дней 1994 г. Сергей Борисович привез из Киева не поездом, а машиной (не избежав многих затруднений) несколько сот экземпляров книги «Проблемы художественного стиля» для распространения в Москве. Книгу расхватали в первую очередь теоретики литературы. Читатели удивились: книга издана в Киеве, да так хорошо, что с Москвой может поспорить.

В нашем доме, где А. Ф. Лосев прожил последние 50 лет своей жизни, уже ощущалась тяжесть капитального ремонта, реконструкции, а по-настоящему – полного разорения. И снова праздник, новая книга, и опять издана в Киеве, который мы так любили, где бывали с Алексеем Федоровичем, и где я в молодости работала в Киевском университете весь учебный 1948–1949 год. Главное же – издана книга с любовью, человеком духовно и душевно близким, издана другом – Сергеем Борисовичем Бураго.

В поисках истины

(Идейно-ценностные основания творчества С. Б. Бураго в контексте социокультурных коллизий XX века)[38]

Ю. В. Павленко

1

Более чем полвека назад Н. А. Бердяев констатировал: «Мы живем в эпоху, когда истину не любят и не ищут. Истина все более заменяется пользой и интересом, волей к могуществу. Нелюбовь к истине определяется не только нигилистическим или скептическим к ней отношением, но и подменой ее какой-либо верой и догматическим учением, во имя которого допускается ложь»1.

«Потрясение истины» было произведено прагматической философией, а также, куда более радикально, К. Марксом и Ф. Ницше. Если прагматизм, начиная с ее основоположников, Ч. С. Пирса и У. Джемса, наиболее адекватно выразивших квинтэссенцию североамериканского меркантильно-делового сознания, поставил понятие истины в зависимость от практической пользы, то марксизм исторически релятивизировал истину, низведя ее до вспомогательной роли орудия классовой борьбы, а Ф. Ницше осознал истину как выражение волевой борьбы за могущество и власть, как относительную ценность, подчиненную цели создания расы сверхлюдей.

При всех различиях между взглядами У. Джемса, К. Маркса и Ф. Ницше, в этих идейных направлениях видим отказ от традиционной для предшествующих эпох интуиции органического единства Истины, Добра (Блага) и Красоты, венчавшихся, по справедливому суждению В. Виндельбанда^2, понятием праведности или святости, которое синтезировало и, выражаясь гегелевским языком, снимало их в себе.

Идея истины в прагматизме, марксизме и ницшеанстве была подчинена понятию пользы, которое, вместе с тем, по-разному истолковывалось ими. Для первого – это практическая, денежная, корыстная полезность, для второго – в теории польза для «прогрессивного класса», а на практике – интересы партийной номенклатуры, для третьего – польза для «расы господ», а в сущности – такой же, только не «красной», а «красно-коричневой», номенклатуры. В конечном счете, Истина, через утилитарное ее понимание, заквашенное на изрядной дозе лицемерия, оборачивается ложью, и не только в логическом понимании последней, а в самом заурядном вульгарном идеологическом выражении.

Заданный не без иронии Понтием Пилатом вопрос «Что есть истина?» (Ин.: 18, 39) имеет далеко не только умозрительное значение. Вплоть до начавшейся в середине XIX в. нигилистической реакции по отношению к традиционным ценностям христианской цивилизации, основывающейся на античном и ветхозаветном наследии, Истина прочно увязывалась с категориями Добра (Блага) и Красоты.

Эта интуиция пронизывала античный Космос в его гераклидовском, платоновском, аристотелевском или стоическом понимании, библейский мир как Олам, сотворенный Богом и движущийся к поставленной Им цели, Мир Божий древнего и средневекового христианства, представляющей его в виде иерархизированной системы нисходящих от Бога к твари сакральных сущностей, что отражено и в греческой Патристике, и в католическом богословии, в особенности в томизме.

Мировой Логос, ветхозаветный Яхве или трансцендентный Бог апофатического богословия, актуализирующийся через ипостаси Св. Троицы, раскрывается посредством ценностей Истины, Добра (Блага) и Красоты, обретающих, таким образом, абсолютное, вневременное значение – как высшие ценности, а не их исторически преходящие формы и способы выражения.

Подобное отношение к этим ценностям находим и в религиозно-мировоззренческих системах всех высоких цивилизаций за пределами Христианского мира – от ислама до даосизма и синтоизма. В этом отношении, Истина, Добро (Благо) и Красота выступают архетипическими ценностями общечеловеческого уровня, существеннейшим образом укорененными в сакральной глубине трансцендентного бытия.

Эти архетипические ценности, поставленные под сомнение в XIX веке и демонстративно попираемые как тоталитарными режимами, так и тотально коммер-ционализированным обществом «массового потребления» в веке XX, оказываются неким изначальным и неизменным в своих основаниях мировоззренческим каркасом. Без них немыслимо гармоничное взаимодействие человека с другими людьми и миром, как в его феноменальной данности, так и трансцендентной глубине. Отказ от них означал не только теоретическое, но и практическое отторжение новоевропейского человека от общих для людей и природы матриц бытия. Следствием того стали бесчисленные трагедии прошедшего века.

Нельзя сказать, чтобы утилитарно-прагматическая релятивизация высших ценностей была характерной только для последних полутора столетий засилия капитала и реакции на это со стороны тоталитарно-массовых идеологий. Подобное наблюдалось и многими веками ранее – и в Позднереспубликанском Риме, и в Древней Греции эпохи кризиса полиса, и даже в Египте в условиях крушения привычной общественно-политической системы Древнего или Среднего царств.

Однако, из-под обломков царства династий фараонов – строителей пирамид на рубеже III–II тыс. до и. э. – вырастает вера Осириса, впервые связавшая религиозную сферу с нравственной практикой индивидуальной жизни; расцвет софистики в начале эпохи кризиса полиса стимулирует обоснование конечных смысложизненных ценностей Сократом, Платоном, Аристотелем и стоиками, а имморализм Рима времен конца республики, гражданских войн и правления императоров династии Юлиев-Клавдиев, как и большинства их непосредственных преемников, способствует, в качестве ответной реакции, подъему римского стоицизма в лице Сенеки и Эпиктета, а затем и Марка Аврелия, равно как и стремительному росту популярности новых религиозных и мистических учений, среди которых ведущую роль уже со II в. начинает играть христианство.

Точно так же и в XIX–XX вв. мировоззренческий релятивизм, переходящий в прагматический или идеологический цинизм, с последующим торжеством тоталитарных режимов и построением, после краха СССР, «нового мирового порядка» эпохи глобализации и квазивестернизации, встречал решительное сопротивление. Особенно выразительным оно было в отечественной, ориентированной на православные ценности философской традиции, особенно у В. С. Соловьева и мыслителей «Серебряного века».

Эта традиция, при всех утратах, дошла пунктирной линией и до нас. В последнее время из-под прессинга торжествующего «делового» цинизма начинают пробиваться ростки нового, и вместе с тем глубоко укорененного в глубинах общечеловеческой духовности, умонастроения, которому в равной мере чужды и идеологическая узость тоталитарных идеологий коммунистического или националистического типа, и релятивистская пустота массового коммерционализированного, запрограммированного рекламой сознания, не отрицанием, а интеллектуализированным коррелятом которого в последней трети XX в. выступал постмодернизм.

Одним из наиболее ярких представителей такого духовного обновления наших дней был безвременно ушедший из жизни С. Б. Бураго, хорошо известный в литературно-художественных и гуманитарных кругах Киева и многих других городов постсоветского культурного пространства.

Писать об идейно-ценностных основаниях просветительского (в высшем, первоначальном, духовном значении этого слова), на редкость многогранного творчества С. Б. Бураго через год после его кончины, на основании личных впечатлений от бесед и знакомства с опубликованными (преимущественно литературоведческими) текстами, было бы опрометчиво. Моя цель скромнее и абстрактнее: взглянуть на идейно-ценностный каркас мировоззрения этого замечательного человека в контексте социокультурных процессов и разнонаправленных духовно-мировоззренческих исканий, происходивших в нашем обществе в последние десятилетия. При этом они, эти искания, сами должны быть в общих чертах охарактеризованными и вписанными в более широкие рамки идейного развития человечества, по крайней мере, той его части, которая связана с христианским наследием.

Понятно, что мои оценки неизбежно будут субъективными. Иными они и не могут быть у современника и невольного участника тех тектонических сдвигов, которые переживает постсоветско-евразийский регион и все человечество на рубеже тысячелетий. Однако, такая вовлеченность в процесс определяет и его более глубокое личностное переживание, определяемое непосредственным наблюдением и собственным живым опытом, что в принципе недоступно исследователям, глядящим на прошлое как на нечто от них отстраненное, с чем они внутренне не связаны.

Ведь, как справедливо отмечал С. Л. Франк: «Самое важное и существенное для нас знание есть не знание-мысль, не знание как итог бесстрастного внешнего наблюдения бытия, а знание, рождающееся в нас и вынашиваемое нами в глубине жизненного опыта, – знание, в котором как-то соучаствует все наше существо»3.

Об этом красноречиво писал и С. Б. Бураго, мысливший человека как глубочайшим образом связанного с природой и другими людьми, как «деятельное осуществление синтеза реального и идеального в мире», как «творческое осознание организмом природы самого себя». По его глубокому убеждению, «в самом человеке с точки зрения познания мира рациональное начало и собственно логика не могут претендовать на объективное и достаточное знание…, важно также и чувственное, и бессознательное его постижение, вернее, синтез сознательного и бессознательного в творческой деятельности человека»4.

2.

Разговор о мировоззренческом кризисе 90-х гг. XX в., все более раскрывающем свои контроверзы в наши дни, следует начинать с его истоков в сознании диссидентской интеллигенции предшествующих десятилетий, – сознании, вдруг, неожиданно получившем массовое распространение (а значит, и профанацию) и даже преобладающее влияние в социально активных и относительно образованных слоях общества.

Но тем самым изначальные недочеты такого менталитета, мало осознававшиеся или вообще не замечавшиеся ранее, стали приобретать гипертрофированные очертания, – точно так же, как и скрытые в нем ростки действительно высокой духовности, неприметные в условиях нараставшей политизации ценностно-мировоззренческой основы общественного сознания с середины 80-х гг.

Диссидентское сознание интеллигенции 60—80-х гг. по отношению к мировоззренческим вопросам религиозно-философского плана было, по преимуществу, настроено иронически, если не вовсе нигилистически. Официальная советская пропаганда добилась многого, но, разумеется, не в том направлении, в котором прилагала усилия. Образованные люди, тогда, как и сейчас, к идеологической трескотне серьезно относиться не могли. Коммунистические догмы были слишком плоскими, интеллектуально убогими и попросту безвкусными, чтобы привлечь кого-то, тем более, что преступления советского режима в той или иной степени осознавались и до, и, тем более, после появления «Архипелага ГУЛАГ» А. И. Солженицына.

Однако, в ситуации идейной безальтернативности, при почти полном разрыве (в силу исторических причин куда более ощущавшемся в Киеве, чем в Москве и Питере) с религиозно-философским наследием «Серебряного века» (связь с которым сохранялась преимущественно по линии поэзии) и крайне ограниченном (главным образом, через художественную прозу) знакомстве с духовными исканиями Запада в обществе, причем практически во всех его слоях, утверждался всеохватывающий мировоззренческий скептицизм.

Этот скептицизм был направлен не только на раздражавший всех официоз, но и, в не меньшей степени, на смысложизненные проблемы как таковые, воспринимавшиеся преимущественно как что-то несерьезное и наивное. Эти настроения находили опору и в доступных образцах западной культуры: в романах у Э. М. Ремарка и Э. Хемингуэя, в фильмах Ф. Феллини и М. Антониони, в картинах С. Дали и Дж. Поллака.

При этом, как и в во многом сходной атмосфере пореформенной России 60– 80-х гг. XIX в., мировоззренческий нигилизм диссидентской интеллигенции парадоксальным образом сочетался с практической жертвенностью, если и численно небольшой, то, по крайней мере, достаточно заметной ее части, при широкой нравственной поддержке подвижников диссиденства образованным обществом.

Как энтузиазм народников не вытекал из писаревского публицистического позитивизма, тогда как серьезную духовную философию П. Д. Юркевича среди молодежи воспринимали лишь единицы (но зато масштаба молодых В. С. Соловьева и В. О. Ключевского!), так и религиозно-философский нигилизм, преобладавший в диссидентских кругах, разительно противоречил обостренному нравственному чувству последних. Это, между прочим, лишний раз подтверждает мысль о том, что благородные поступки определяются не наличием возвышенных идей, а чем-то гораздо более глубоким и укорененным в духовном естестве одних людей и отсутствующим, по крайней мере, не проявляющимся у других, пусть даже высокообразованных и интеллектуально утонченных.

Философская, не говоря уже о богословской, необразованность большинства представителей диссидентской интеллигенции (пишу это, конечно, не в упрек им – на то были свои объективные причины) не только не позволяла поставить на должном уровне мировоззренческие проблемы, но, почти что в соответствии с механизмом вытеснения, открытым психоанализом, просто отторгало эти вопросы, с неизбежностью проступавшие из глубин ищущего духа.

Когда же необходимость поиска ответа на мировоззренческие вопросы была, наконец, осознана, в качестве основ для их решения стали восприниматься самые различные, так сказать, «оказавшиеся под рукой», воззрения, рассчитанные на мало искушенного в религиозно-философских тонкостях читателя: теософия, «живая этика», протестантское сектантство преимущественно американского происхождения (привлекавшее своим принципиальным неприятием советского режима), традиционное (главным образом, в России) обрядовое православие (как правило, без углубления в богословские его основания) и пр.

Вскоре открылись и более изощренные тексты. Параллельно с Вивеканандой и Рамачаракой, дошедших из глубин предреволюционных лет, в машинописях и появились работы К. Кастанеды и Дж. Лилли, потом Гурджиева и Судзуки, Кришнамурти и Раджнеша. На низовом же культурном уровне им отвечал широкий спектр сект, заносившихся к нам из-за рубежа или доморощенных, организовывавшихся болезненно-акцентуированными, и в то же время цинично-корыстными авантюристами, среди которых наибольший резонанс уже в середине 90-х гг. имело печально известное «Белое братство».

К началу 80-х гг., в обстановке ужесточения репрессий (символической стала ссылка в Горький А. Д. Сахарова), самиздат исчерпал себя. Он потерял смысл, поскольку давать запрещенную литературу можно было только тому, кому доверяешь, а эти люди и так уже имели вполне сформировавшееся мнение о преступности советского режима. Очередной, подтверждающий такое отношение к последнему, факт из «Хроники текущих событий» ничего принципиально не менял и не стоил того, чтобы «садиться» по «клеветнической» статье.

Поэтому не удивительно, что с рубежа 70-80-х гг. в структуре самиздата принципиально возрастает объем литературы духовно-мировоззренческого плана. Н. А. Бердяев, к примеру, текстуально известен в диссидентских кругах уже не только по «Истокам и смыслу русского коммунизма». За ним открываются, зачастую воспринимаясь с некоторым недоумением, и по преимуществу религиозные философы, такие, как, скажем, П. А. Флоренский.

По рукам начинает ходить и «История русской философии» киевлянина В. В. Зеньковского, открывшая широчайшую панораму отечественной духовномировоззренческой палитры (в единстве ее украинской, более древней, и русской составляющих). А московская академическая наука в лице С. С. Аверинцева и ряда других ученых-мыслителей последней трети закончившегося века открывала все более глубокие основания нашей духовной, не всегда вполне осознаваемой, но неизменно присутствующей в нашем мироощущении традиции, восходящей через искания «Серебряного века» и богословскую метафизику Киево-Могилянской академии, через древнерусских книжников и восточную патристику к фундаментальным основаниям библейского и античного миросозерцания.

В таком идейном контексте и следует, как мне кажется, рассматривать становление самобытного, и вместе с тем глубоко укорененного в отечественную и мировую духовную традицию, ценностно-смыслового универсума С. Б. Бураго – никоим образом не догматического, открытого всем высоким культурам, и, в то же время, архетипически сопричастного изначальным общечеловеческим ценностям, синтезированным христианством.

Как специалист по творчеству А. А. Блока и, шире, поэзии русского символизма, С. Б. Бураго непосредственно, в течение всей своей жизни, был сопричастным высокому духовному взлету и противоречивым, мучительным духовным исканиям ведущих творцов культуры «Серебряного века». А их ментальность, сформированная в могучем идейном поле влияния В. С. Соловьева, была пропитана тоской по сакральному, горнему миру, стремлением обрести некую духовную цельность через приобщение к высшим, абсолютным ценностям как символам иного бытия, адекватно не постигаемого рациональными средствами.

Интуиция духовного всеединства, впоследствии профанируемая и дискредитируемая в широком диапазоне от большевизма до «живой этики» и «Белого братства», отвечала и продолжает отвечать высшим запросам человека. В этом смысле русский символизм был тоской по абсолютным духовным ценностям в такой же степени, как акмеизм, по словам О. Э. Мандельштама, тоской по мировой культуре.

Представителям, последователям и сторонникам этих соперничавших в предреволюционные годы течений, и не только Н. С. Гумилеву, но и А. А. Блоку, как видно из его предисловия к поэме «Возмездие»5, стремление к всеобще-трансцендентному, переживаемому в виде символического мира, казалось несовместимым с интенциональной направленностью на конкретное, интимное, и в то же время телесное, целостное в своей оконтуренности.

Здесь нетрудно усмотреть, переводя вопрос в плоскость философского дискурса, извечную проблему общего и индивидуального, проблему, которая, не будучи вполне осознанной, вновь остро заявила о себе в интеллигентском сознании с 60-х годов. Только на сей раз «общее» ассоциировалось с декларациями набивших оскомину идеологических клише, а не, скажем, с софиологией В. С. Соловьева или С. Н. Булгакова, тогда как «индивидуальное» воспринималось почти как и в начале века молодыми поэтами, восставшими против символистской «зауми».

Поэтому ценностный мир А. Ахматовой и О. Мандельштама, М. Цветаевой и Б. Пастернака, известного сперва (в годы хрущевской «оттепели») лишь немногим Н. Гумилева или широко популярного с послевоенных лет А. Вертинского воспринимался более непосредственно и органически, чем прозрения поэтов-символистов. Тем более, что на большинстве акмеистов лежал венец мученичества, а символисты, в особенности Вяч. Иванов, были с легкой руки Н. Я. Мандельштам, вдовы поэта, поставлены в ряд идейных предтеч коммунистического тоталитаризма (при том, что А. А. Блок и, тем более, патриарх русского символизма А. Я. Брюсов действительно признали большевиков и своим авторитетом способствовали легитимизации их власти). И уже потом, по А. Галичу, стало понятным, что в ту ночь «по скрипучему снегу, в трескучий мороз, // Не пришел, а ушел… Белый Христос»6.

При неискушенности в философской и богословской проблематике, сочетавшейся с высокой политизированностью негативистски настроенного (по отношению к существующему режиму и всей советской действительности) сознания, идейные альтернативы официальной, сконструированной на основании давно выхолощенных и изживших себя коммунистических лозунгов, идеологии полагались, в сущности, в той же плоскости, что и она сама.

Это был широкий, но одномерный диапазон от космополитического гуманистического либерализма сахаровского толка до разнообразных (как по степени радикализма, так и, тем более, по этноцентрической доминанте) модификаций национализма, часто сопряженном с демонстративной декларированностью какой-либо конфессиональности. При этом религия последним раскрывалась в ее национально определенной форме, а не своим внутренним, общечеловеческим содержанием, определялась как «наша вера», что имманентно (в контексте националистического сознания) предполагало ее превосходство над иными верованиями. Привлекала не религиозная универсальность, а национальная идентичность определенной конфессии, которая, тем самым, редуцировалась до поверхностных, этнически маркированных форм, утрачивая свой основополагающий личностно-трансцендирующий вектор, направленный от сокровенных глубин индивидуального «Я» к сородственным ему сакральным безднам первореальности.

Безрелигиозное или профанированно-конфессиональное сознание преобладающей части диссидентской интеллигенции работало, в сущности, в той же плоскости, на тех же интеллектуальных частотах, в том же идейно-мировоззренческом диапазоне, что и официальная пропаганда, соотносясь с нею преимущественно по принципу отталкивания, отторжения и противопоставления. Их противоположность, как это видно сейчас, была противоположностью ря д опо л оженно стей.

Духовный поиск вращался, в сущности, в треугольнике между неокоммунизмом (отталкиваясь от лицемерно-официальной коммунистической идеологии, но определенное время искушаясь «аутентичным марксизмом»), национализмом и либерализмом, при различных вариантах их скрещивания между собой и (всех вместе) с содержательно аморфным, – таким же соблазнительным, как и неопределенным, – демократизмом.

В различное время и в разных регионах степень влиятельности неокоммунизма, национализма и либерализма были различными. Так, в 60-х гг. достаточное влияние имел неокоммунизм, подпитывавшийся «еврокоммунизмом» Ж. Марше и Э. Берлингуэра. Однако, трагическое окончание задушенной советскими танками «Пражской весны» со всей явственностью поставило под сомнение саму возможность построения «социализма с человеческим лицом».

Параллельно стали выдвигаться национально-почвеннические течения, глубоко укорененные в массовом сознании западноукраинского, литовского, латышского, эстонского, армянского или грузинского общества, но также актуализировавшиеся и в Приднепровской Украине, в России, Татарстане, Казахстане, среди депортированных крымских татар и других народов, не имевших или почти не имевших ранее опыта собственной национальной государственности.

На этом фоне становление собственно либерально-демократического сознания, начиная с кругов творческой, космополитической в высшем, античном значении этого слова, интеллигенции крупнейших городов Союза, в первую очередь Москвы (круг С. Д. Сахарова), но также Киева (круг В. П. Некрасова), Питера и других ведущих центров, было большим идейным прорывом. Человеческая личность в ее граждански-юридической, правовой ипостаси была осмыслена как высшая ценность, а не придаток, функция, производное от устрашающей тотальности абсолютизируемого социума, будь то партия, нация или государство, – это, по словам Ф. Ницше, «самое холодное из всех холодных чудовищ», которое «холодно лжет»: «Я, государство, есмь народ!»7.

Либерально-демократические идеалы в советском обществе 60-80-х гг. вызревали в форме ценностей прав человека и гражданских свобод. Уже в начале 70-х гг. им оказались сопричастными (как показали события 90-х гг. в значительной мере внешне, а не органически) и национально ориентированные диссидентские группы Киева и, отчасти, Львова. Как справедливо в этой связи отмечает О. Субтельный, новым была ориентация (часто, к сожалению, более декларативная, чем внутренне мотивированная) на ценности и права личности^8, противоречиво сопрягавшаяся с националистической установкой.

Но, в отличие от ренессансных и, тем более, реформационных оснований новоевропейского понимания личности и ее прав, среди которых важнейшую роль играло представление о человеке как монаде-микрокосме или вера в его глубинную богоподобность в соответствии с библейским тезисом о том, что человек сотворен по образу и подобию Божию (Быт.: I, 26–27), диссидентское сознание не было укоренено в пласт архетипических религиозно-философских интуиций относительно глубинной сущности человека в ее сопричастности сакральной первореальности.

Права личности мыслились секулярно, главным образом, по аналогии с их уже давно секуляризированным пониманием в Западном, Североатлантическом мире, для которого пропаганда неотъемлемых прав и свобод индивида из предмета веры и энтузиазма (как то было еще во времена Вольтера) превратилась в органический компонент идеологической борьбы, в конечном счете, борьбы за утверждение мирового господства Запада в его послевоенной, американизированной форме, – во главе со США.

Поэтому не удивительно, что все разговоры о правах и свободах личности, весь либерально-демократический пафос лучшей части диссидентской интеллигенции ужасающе быстро испарился с падением коммунистического режима, тем более, с осознанием циничного и своекорыстного утверждения Западом своего господства над планетой в результате победы в «холодной войне».

Идеалы прав человека оказались в нашей среде беспочвенными, лишенными исторически определенного социокультурного основания. Они не опирались и не могли опираться на отсутствующий у православных народов духовный опыт (полузабытый, но не изжитый на Западе) Возрождения и Реформации, которые нами не были пройдены. А условия обращения к более глубинным слоям переднеазиатско-средиземноморской духовности, проступающим в нашей культуре через восточно-христианскую традицию, архетипической ветхозаветно-эллинской почве, общей для нас и западнохристианского мира, к началу 90-х гг. у нас еще не созрели.

Более того, варварский, голливудский американизм с его циничным культом потребительства, насилия и достижения меркантильного, «монетаристского» успеха любыми средствами, нанес в течение последнего десятилетия, прошедшего с момента развала СССР, едва ли не более страшный удар по высоким традиционным ценностям православно-славянских (в своей исторической определенности) народов, чем коммунистический тоталитаризм. Последний, проводя бесчеловечную практику массовых репрессий, не говоря уже о прочих бесчисленных преступлениях, на уровне демагогии продолжал апеллировать ко многим высоким общечеловеческим ценностям. Но навязываемая в последние годы коммерционализированными средствами массовой информации, поражающая своей пустотой и бесчеловечностью прагматическая одномерность квазикультуры разрушает (причем быстро и эффективно, «до основания») и те ценности, на которые не смели посягать даже большевики.

Национально ориентированное диссидентство, едва перед ним открылась возможность не то чтобы даже взять власть, а хоть немного (в роли этнографической декорации) «поучаствовать» в ней, молниеносно забыло о либерально-демократических идеалах, о том, что в рамках если и не практики, то, по крайней мере, идеологии «свободного мира» человеческая личность является ценностью принципиально иного, более высокого плана, чем ценности национальности и государственности. А те немногие из прежнего диссидентства, которые, как Дульсинея, сохранили им верность, оказались оттертыми на задний план. Их донкихотское благородство оказалось несовместимым с продажным политиканством и торжествующим цинизмом нуворишей, утвердившихся в качестве хозяев жизни.

Оказалось, что отсутствие в нашем обществе, в том числе у его наиболее образованной и нравственно чуткой части, сколько-нибудь надежных идейно-ценностных оснований духовной и практической жизни (немыслимых вне архетипических, представленных в каждой великой религиозной традиции, принципов жизнестроительства) обернулось и продолжает оборачиваться национальной трагедией постсоветских, а в значительной мере и шире, посткоммунистических, как и постколониальных африканских или латиноамериканских государств.

Метафорическая аксиома Ф. М. Достоевского: «Если Бога нет, то все позволено» продемонстрировала у нас свою правоту не только в начале, но и в конце XX в. И С. Б. Бураго был одним из тех немногих, кто с перестроечной смуты, ставшей прологом «Великой криминальной революции» (термин С. Говорухина), это ощущал; а затем, в 90-е гг., все более явственно и глубоко осознавал, что без опоры на архетипические, традиционные для нашей (в цивилизационном смысле) духовности ценности, в частности ценности Истины, Добра (Блага) и Красоты в их абсолютном, бытийственном измерении, ничего продуктивного ни в одной из сфер общественной жизни не может быть создано.

Отсюда и гуманистический пафос выступлений и текстов С. Б. Бураго, подвижническое служение высшим ценностям Духа, которое проявилось в последние годы его жизни даже не столько в опубликованных научных трудах, сколько в культурно-организационной деятельности самого широкого профиля, в частности в вечерах в помещении киевского Дома актера, на ул. Ярославов Вал, под названием устного журнала «Collegium» на сцене».

Эта деятельность была направлена, в первую очередь, на защиту и утверждение общекультурных, общечеловеческих ценностей от поднимающейся, как во время Потопа, мутной воды бескультурья, демонстративно отвергающего ценностно-смысловой универсум христиански-гуманистической традиции и противополагающей ей либо постмодернистский релятивизм, абсолютизирующий игровой, иронический аспект культуры, либо дремучее почвенничество, в том числе с «деланным» неоязычеством националистической окраски, либо коммерческую по своему сущностному определению массовую квазикультуру американского образца.

Гуманизм в этом отношении осознается не столько в формально-юридическом, правовом аспекте (в аспекте идеалов гражданских свобод и прав человека и пр.), что, естественно, важно само по себе, сколько в ином измерении, перпендикулярном по отношению к плоскости повседневно-бытовой одномерности объективированного, в категориях философии Н. А. Бердяева, мира, на путях трансцендирования, а значит, открытости и сопричастности сакральным глубинам реальности как таковой, в ее понимании С. Л. Франком.

Иными словами, это гуманизм персоналистический, противоположенный массовой псевдокультуре, как в ее идеологически-тоталитарных, так и коммер-ционализированно-релятивистских проявлениях. Для лучшего понимания этого момента остановимся на рассмотрении природы и истоков тех и других, в равной мере антиперсоналистических по своей сути, тем более что С. Б. Бураго осознавал опасность для перспектив культуротворческого процесса с обеих сторон.

4.

Не опасаясь впасть в большую ошибку, но с известной долей условности, можно сказать, что в течение приблизительно последних двух с половиной тысячелетий, со времен Будды и Сократа, наблюдается противостояние двух глобальных идейно-ценностных позиций, которые можно определить как социоцентрическую и персоналистическую.

Первая, происходящая еще от первобытного, родо-племенного сознания, основывается на представлении об онтологическом и аксиологическом примате коллективного бытия над индивидуальным, из чего выплывает, что род, племя, народ, государство, конфессия, класс, сословие, партия и прочее в том же духе суть реалии более высокие и значимые, чем личность, субстанционально более глубокие, чем она, первичные по отношению к ней. Поэтому такого рода социальные общности декларируются в качестве ценностей более высокого уровня. А если так, то для удовлетворения их интересов и достижения их целей человек, понимаемый в качестве их аспекта, даже просто одной из форм их проявления, может рассматриваться в качестве средства.

Такой вывод, понятно, редко афишируется и не всегда осознается, однако является всегда имплицитно содержащимся там, где группа людей (конфессиональная, социальная, национальная и пр.) провозглашается более фундаментальной ценностью, чем отдельная личность. Такие, авторитарные, идеологии в своем логическом развитии стремятся к тоталитаризму – конфессионально-инквизиторского, социалистически-большевистского или националистически-фашистского облика.

Другая позиция признает каждую личность (шире – каждую человеческую индивидуальность как потенциальную или актуализированную личность) ценностью более высокого плана, чем социальные общности. Формирование данной установки связано с духовным переворотом «осевого времени», когда человек был осмыслен в качестве ценности, непосредственно сопричастной высшим реалиям бытия (мировому Логосу, Богу, Брахме, Дао), а государство, сословие, этнос, конфессия-ценностями, второстепенными и служебными по отношению к человеку и стоящей за ним трансцендентной бездне (осознаваемой в качестве личности – Яхве, Ахурамазда или имперсонально – Логос, Брахма, Шунья, Доа).

Христианство, как ранее джайнизм и буддизм, а позднее – ислам, снимает социальные и этнические определители в качестве детерминирующих сущность человека. Для него (как и для других высших форм религиозности) на глубинном, сущностном уровне люди различаются не внешними (определяемыми обстоятельствами их происхождения и жизненных случайностей) признаками, в частности связанными с принадлежностью к тем или иным социальным и этническим группам, а их собственным, глубоко личным, духовным состоянием, соотносимым с сакральной первореальностью бытия.

С гениальной силой и лаконичностью эту позицию выразил уже ап. Павел: «А теперь вы отложите все: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших; не говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варваров, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Колос: III, 8-11).

Религиозное сознание (если оно свободно от конфессиональной ограниченности) связывает человека непосредственно с высшей реальностью, выводит его как личность на комплекс проблем, основой которого являются вопросы о Боге (шире – трансцендентной бездне как таковой) и душе, смерти и бессмертии, предопределенности и свободе, персональной ответственности и спасении.

В этом отношении историческое грехопадение церкви состояло в ее омирщении в самом широком смысле этого слова (что было неизбежно в условиях ее превращения в «массовую организацию», иерархически построенную и предоставляющую возможности удовлетворения разнообразных личных амбиций ее высокопоставленным членам). Выражаясь словами Н. А. Бердяева, это привело к «папоцезаризму» католицизма и «цезарепапизму» православия, в обоих случаях в преимущественной ориентации на дела «мира сего», более того – на зачастую корыстное участие в них. А это подрывало авторитет церкви, вело к ее дискредитации.

Антицерковные движения, Возрождение, Реформация, последующая секуляризация сознания, становящаяся массовой с эпохи Просвещения, оставляют человека Нового времени «наедине с собой». Внешние авторитеты (церкви, монархии, сословной чести) предстают перед судом разума и дискредитируются им. Свобода индивидуальной мысли становится для стряхивающих традиции и предрассудки интеллектуалов «пиршеством духовным», формируя и обосновывая ценности североатлантического либерализма.

Однако внутренняя потребность в таком, вольтеровском, полете духа ощущалась лишь крайне малочисленной группой западных интеллектуалов. Следующие же за их ходом мысли представители образованной и полуобразованной части общества уже обращали их выводы, через социальную философию Ж.-Ж. Руссо, в практическое русло, в конце концов – в якобинскую диктатуру гильотины и злобную мещанскую пошлость, ужаснувшую в Париже середины XIX в. в равной мере как Ш. Бодлера, так и А. И. Герцена.

При этом абсолютное большинство людей всегда ощущало и продолжает ощущать психологическую потребность в самоидентификации с чем-то якобы высшим, более важным и ценным, чем их собственное «Я». И когда отпали (или поблекли) прежние формы самоидентификации (конфессиональная, монархическая – в качестве верности правящей династии, сословная), при том, что сама идея внутреннего, духовного, сопричастного Богу, начала (основы) человека, не очень-то пропагандировавшаяся и ранее официальной церковью, была поставлена под сомнение (или даже просто осмеяна) сперва философами Просвещения, а затем позитивистами и материалистами, у масс, во-первых, появилась потребность в новых формах самоидентификации и, во-вторых, утратилось ощущение трансцендентного, божественного измерения бытия.

И в этих-то условиях, в похмелье разочарования, последовавшего за Великой Французской революцией, начинают выдвигаться на первый план такие формы «одномерной» самоидентификации, как социально-классовая и этнонациональная. При этом утрачивается вселенская масштабность понимания места личности в структуре бытия, еще актуальная для Вольтера и Г. В. Гегеля, но уже не ощущающаяся у О. Конта и К. Маркса.

Утратившие живое религиозное чувство звезды эпохи Просвещения и немецкой классической философии (за исключением разве что Ф. В. Шеллинга) уже рассматривали человека преимущественно одномерно – в одной, рациональной, плоскости. Разум был провозглашен высшей ценностью, критерием истины, норм общественного устройства и принципов переустройства мира. Жертвы Великой Французской революции и наполеоновских войн показали цену такой установки.

Идея сознательного преобразования мира по «законам разума» не только обернулась в последнем десятилетии XVIII в. страшным кровопролитием, но и способствовала формированию у республиканских, затем – наполеоновских солдат ощущения своего национального превосходства над представителями других народов. Теоретические основания этого невольно заложил Ж.-А. Кондорсе, считавший, что прогресс человечества в каждое время возглавляется неким ведущим народом, в частности, греками в древности и французами – в Новое время. Несколько позднее о том же, но уже имея в виду немцев, говорили И. Г. Фихте и Г. В. Гегель.

Вызов со стороны Наполеоновской империи порождал подъем национальных чувств (осмысливавшихся в контексте культуры формировавшегося романтизма) у немцев, русских, итальянцев, испанцев и пр. Национальное в таких условиях стало все более выдвигаться на первый план.

С другой стороны, внедрение лозунгов свободы, равенства и братства происходило на фоне неприкрытого обогащения одних за счет других, при том, что имущественное неравенство после отмены сословных привилегий утратило какое-либо идейное оправдание. Формальное гражданское равенство перечеркивалось фактическим экономическим неравенством, оборачивавшимся неравенством социальным, политическим и пр.

В обществе обнажились классовая структура и классовые противоречия. Неимущие ощутили себя обманутыми, тем более, что в среде западных интеллектуалов вскоре нашлись проповедники социализма и коммунизма. Начиная с Г. Бабефа, идея равенства осмысливается в их кругах в плане равенства социально-экономического, на основе ликвидации частной собственности. Наиболее последовательно такое его понимание получило разработку у К. Маркса.

Таким образом, ко времени Венского конгресса 1815 г. в Европе в эмбриональном виде уже сформировались две тоталитарные по своим потенциям идеологемы массовых движений следующих десятилетий: националистическая и социалистическая, как ее крайняя форма – коммунистическая, в равной мере противостоящие духу либерализма, но находящиеся между собой в самых различных отношениях – от симбиоза до противоборства.

Социально-психологические их основания достаточно подобны. Определенная совокупность людей, имеющих некоторые сходные черты, отличающие их от других и конституирующие в их глазах их идентичность, ощущают себя обездоленными, несчастными и угнетенными по вине некоей иной общественной группы. Если основой самоидентичности избирается национально-языковый момент, то и угнетателей (шире – обидчиков) видят в представителях другого народа. Если же идентичность понимается преимущественно в социальном, классовом плане, то и «силы зла» персонифицируются в виде господствующего класса. Обе идеологемы предполагают «образ врага» и пафос «борьбы за справедливость».

В контексте социалистической (особенно коммунистической) парадигмы главной шкалой определения качества людей является их классовая принадлежность. Правда на стороне бедных, не имеющих собственности и испытывающих эксплуатацию. Они должны объединиться, сбросить иго богачей, которым принадлежат средства производства, обобществить собственность и утвердить на этом справедливость и счастье.

В контексте националистической парадигмы главное, что характеризует и отличает людей – их этнокультурно-языковая принадлежность. Как само собою разумеющееся принимается положение о том, что последняя определяет не только сущность каждого отдельного индивида, но и задает базовые параметры сплочения и противостояния людей, причастных или не причастных данной этнической общности.

Если данная этническая группа является доминирующей в пределах некоего полиэтнического государственного образования, у ее представителей развивается комплекс превосходства по отношению к другим народам, что порождает шовинизм. Если же народ занимает подчиненное положение, тем более, если его представители ущемлены в правах именно в связи с их этнической принадлежностью, у его представителей развивается комплекс неполноценности, компенсирующийся ростом ненависти к господствующему этносу и фантазиями относительно собственного былого и будущего величия. Доминирующий народ (в целом, как таковой) объявляется виновником всех бед и страданий. На этой основе и формируется собственно националистическая идеология.

Буддизм или христианство видят проблему страдания (как бы различно они не оценивали его значение в жизни личности) в ее экзистенциальной глубине и целостности, тогда как социализм и национализм редуцируют ее к одному (пусть даже действительно имеющему место) аспекту, обезличивают ее, подменяют персональное, интимное внешним, объективированным. Отыскивается виновный, который выступает в качестве персонификации иной, доминирующей (реально или в воображении) социальной или национальной (расовой) группы. За такой установкой нетрудно усмотреть ощущение ущемленности, ущербности, в конечном счете – комплекс неполноценности, порождающий жажду сверхкомпенсации.

В борьбе за достижение общих целей предельно схематизированные идеи и метафоры типа «дух нации» или «сознание класса» (имплицитно предполагающие конструирование образа нации или класса по аналогии с личностью, обладающей духом и сознанием) начинают онтологизироваться. При этом забывают, что такие понятия, как «нация», «государственность», «класс» и пр., – фантомы по сравнению с реальными людьми и их интересами.

В этой связи уместно вспомнить критику, с которой Н. А. Бердяев в свое время выступил против «иерархического персонализма» Н. О. Лосского, склонного усматривать личностное начало в состоящих из множества личностей сообществах людей. Согласно такому подходу, иерархическое целое, которому личность соподчинена, считается большей ценностью, чем личность.

Но, как пишет Н. А. Бердяев, «подлинный персонализм не может этого признать. Он не может признать личностью целость, коллективное единство, в котором нет экзистенциального центра, нет чувствилища к радости и страданию, нет личной судьбы». И далее продолжает: «Личности коллективные, личности сверхличные в отношении к личности человеческой суть лишь иллюзии, порождения экстериоризации и объективации. Объективных личностей нет, есть лишь субъективные личности. И в каком-то смысле собака и кошка более личности, более наследуют вечную жизнь, чем нация, общество, государство, мировое целое»9.

При этом, как известно, партийные и государственные деятели прилагают все усилия для того, чтобы вытеснить из сознания людей реальности бытия идеологическими фикциями. Псевдореальность лозунгов подменяет действительность индивидуального существования, индивидуального страдания, оправдываемого «высшими целями» будущего блага. И опыт уходящего века многократно продемонстрировал, как те, кто провозглашает такие цели и лозунги, используют в личных целях плоды одержанных массами побед, зачастую устанавливая над своими народами куда более страшные заидеологизированные режимы, чем те, против которых ранее велась борьба.

Подмена действительных проблем идеологическими фикциями происходит во многом благодаря тому, что качества реальных людей редуцируются до свойств и характеристик одной из общностей, которой они принадлежат – социальной группы (класса) или народа (нации). Это можно назвать принципом антропологического редукционизма тоталитарных идеологий.

Человек признает себя как бы проявлением, аспектом, моментом такого рода целостности, ее функцией и фрагментарной персонификацией, соотносит себя с нею, как часть с целым, единичное с общим. А если так, то интересы целого, фундаментального, глубинного признаются выше интересов личных. Неразвитость личностного начала в человеке санкционирует иллюзию того, что условная реальность, существующая лишь в сознании людей, становится над реальностью онтологической (индивид) и метафизической (дух, трансцендентная основа персонального бытия).

Более того, условная реальность начинает выдаваться за сущность человека. В классическом (в отличие от современного, выхолощенного) коммунизме говорится о классовой сущности человека, о том, что человек есть, прежде всего, представитель своего класса и действует в соответствии со своим классовым сознанием. В национализме сущность человека определяется в качестве национальной, культуру личности, ее взгляды, поступки и пр. пытаются редуцировать к особенностям национального характера, национальной ментальности и пр. Суть одна и та же: не суббота для человека, а человек для субботы…

Массовые тоталитарные идеологии базируются на неразвитости человека в качестве личности. Человек, слабо осознающий свою духовную самоценность, легко идентифицирует себя с другими по тому или иному (более или менее произвольно избранному) общему признаку, соглашается усматривать в этом признаке собственную сущность.

Как справедливо подчеркивает Дж. Кришнамурти, психологической основой национализма (равно как, добавим, и расизма, большевизма и пр.) является потребность достаточно большого числа людей со слабо развитым личностным сознанием в идентификации себя с чем-то «великим», в частности, – с нацией (как и расой, классом, партией, конфессией и пр.): «Живя в маленькой деревне или большом городе, или где угодно, я – никто, но если я отождествляю себя с большим, со страной…, это льстит моему тщеславию, это дает мне удовлетворение, престиж, чувство благополучия»10.

«Защита национального человека, – писал в связи с этим Н. А. Бердяев, – есть защита отвлеченных свойств человека, и притом не самых глубоких, защита же человека в его человечности и во имя его человечности есть защита образа Божия в человеке, т. е. целостного образа в человеке, самого глубокого в человеке и не подлежащего отчуждению, как национальные и классовые свойства человека, защита именно человека как конкретного существа, как личности, существа единственного и неповторимого. Социальные и национальные качества человека повторимы, подлежат обобщению, отвлечению, превращению в guasi реальности, стоящие над человеком, но за этим скрыто более глубокое ядро человека. Защита этой человеческой глубины есть человечность, есть дело человечности. Национализм есть измена и предательство в отношении к глубине человека, есть страшный грех в отношении к образу Божию в человеке. Тот, кто не видит брата в человеке другой национальности…, тот не только не христианин, но и теряет свою собственную человечность, свою человеческую глубину»11.

Индийская философия две с половиной тысячи лет назад предостерегала от отождествления человеком своей сущности с чем-то внешним, предлагая для их различения формулу «нети, нети» – «не то, не то». В такого рода идентификации усматривали ловушку на пути духовного роста личности. При этом джайнизм и буддизм провозгласили условность социальной и какой угодно другой извне заданной идентичности человека по отношению к его духовности. Примерно в то же время о том же предупреждали и даосы в Китае. Тогда же ранние софисты, в частности Протагор, и, тем более, Сократ и Платон в Греции вывели человека из-под диктата гражданской общины, утвердив личность как качественно более высокую и благородную реальность, чем социум.

В ином ключе, через соотнесение личности с Богом как носителем высших качеств, это было сделано Заратустрой в Иране и древнееврейскими пророками в Израиле и Иудее, противопоставившими свою, полученную от Бога, правду царствам мира сего с их правителями и жрецами. И, наконец, безусловным достижением христианства было провозглашение примата личности как образа и подобия Божия над всеми отдельными индивидуальными признаками (социальным статусом, национальностью и пр.).

Каждый человек так или иначе относится к определенному расовому типу, социальной группе, легче владеет некоторым языком, который считает своим родным, имеет национальность и пол, возраст и пр. Но все эти качества и признаки ни в коей степени не исчерпывают духовную полноту человека. Его сущность остается скрытой, сопричастной глубинам трансцендентной первореальности.

И роковой ошибкой является подмена духовной, не рационализируемой сущности человека одним из ее внешних, более или менее случайных признаков. Частичное и производное провозглашается общим и базовым. Такую подмену в одинаковой степени допускают и коммунизм, и национализм – идеологии, зародившиеся в одно время в идентичных социокультурных и общественно-психологических условиях и воплотившиеся в двух основных формах тоталитарных режимов XX в.

Первая мировая война, с которой, как отмечала А. Ахматова, и начался не «календарный», а настоящий XX в., обострила кризис прежнего, шедшего от эпохи Просвещения, либерально-прогрессистского сознания. Ведущие мыслители первой половины прошедшего столетия воспринимали ее в эсхатологическом освещении и связывали с последствиями секуляризации сознания.

В довозрожденческой Европе человек смирялся перед Богом, как античный грек – перед Роком, а иудей – перед волею Яхве. Прямо противоположное этому человеческое самосознание возникло впервые в эпоху Ренессанса и стало господствующим в течение последующих веков. В нем, по словам С. Л. Франка, человек начал осознавать себя «…неким самодержцем, верховным властителем и хозяином своего собственного и всего мирового бытия – существом, которое призвано свободно, по своему собственному усмотрению, строить свою жизнь, властвовать над всеми силами природы, подчинять их себе и заставлять их служить своим интересам. Человек здесь чувствует себя неким земным богом. Весь технический прогресс последующих веков определяется этим самосознанием, и огромные успехи, достигнутые на этом пути, воспринимаются как его очевидное подтверждение»12.

Чувство веры в самого себя и свое великое предназначение охватывает западное человечество с начала Нового времени. Однако вначале эта гуманистическая вера в человека, оппозиционная прежнему средневеково-христианскому миросозерцанию, была еще овеяна общей религиозной атмосферой. В эпоху Ренессанса гуманизм стоит в связи с пантеистическими тенденциями или платонической идеей небесной родины человеческой души. И даже декартовская вера в человеческий разум была верой в высший, исходящий от Бога, «свет» мысли.

Подобным образом и пуританские переселенцы в Северной Америке, провозгласившие «вечные права человека и гражданина», обосновывали эти права святостью личного (утвержденного Реформацией) отношения человека к Богу. И эта связь веры в человека с верой в Бога в форме «естественной религии» звучит еще у французских просветителей, включая Ж.-Ж. Руссо.

Однако, в целом, в XVIII в., в эпоху Просвещения, совершается разрыв между верой в Бога и верой в человека. Последняя все более сочетается с натуралистическим, в дальнейшем – позитивистским или атеистическим мировоззрением. Но гуманизм в этой, тем более сен-симоновской или фейербаховской, форме содержит в себе глубокое и непримиримое противоречие, поскольку культ человека, оптимистическая вера в его великое призвание властвовать над миром и утверждать в нем господство своего разума «сочетаются в нем с теоретическими представлениями о человеке как существе, принадлежащем к царству природы и всецело подчиненном ее слепым силам»13.

Иными словами, гуманистическо-просветительское сознание, утверждавшее достоинство человека и его призвание быть властелином мира за счет веры в Бога, оборачивалось редуцированием сущности человека к его биологической (естественнонаучный материализм середины XIX в., расизм и базирующаяся на нем идеология национал-социализма, в некотором смысле психоанализ) или социальной (марксизм с развившейся на его основе идеологией большевизма, в известной степени дюркгеймовский социологизм) основе.

При этом утверждение самодостаточности и самовластья человека в природном мире (как и западного человека с его буржуазно-индустриальной цивилизацией над всем остальным человечеством) органически сочеталось со второй половины XVIII в. с почти религиозной верой в прогресс, с глубоким чувством исторического оптимизма, составлявшего, несмотря на периодические нападки на прогрессистскую идеологию таких мыслителей, как А. Шопенгауэр, Ф. Ницше или Ф. М. Достоевский, на критику со стороны представителей неокантианства (В. Виндельбанд, Г. Риккерт), основу мировоззрения образованных людей конца XVIII – первых лет XX вв.

Поэтому кризис новоевропейского сознания в годы Первой мировой войны и, далее, в последующие за ней десятилетия, в одинаковой мере характеризовался как кризисом веры в человека (кризисом идейных оснований ренессансно-новоевропейского гуманизма), так и кризисом идеи прогресса (исторического оптимизма).

Как в первой половине 30-х гг. писал Н. А. Бердяев: «Мировая война… объективировала зло, которое раньше оставалось прикрытым… Она обнаружила лживость нашей цивилизации… Все для войны. Война сама по себе была уже и своеобразным коммунизмом, и своеобразным фашизмом. Она страшно обесценила человеческую жизнь, приучила ставить ни во что человеческую личность и ее жизнь, рассматривать ее как средство и орудие фатума истории… Война обозначила грань, за которой начинается новая форма коллективного человеческого существования, обобществление человека»14.

Именно это «обобществление» не только средств производства или формы мировоззрения, но и самой человеческой личности сполна раскрывается и доводится до своего логического конца в истории XX в., через большевизм и фашизм на первых порах, а теперь все более – в системе «общества массового потребления», с его засильем рекламы, «поп-артом» и «индустрией развлечений», работающих над усреднением и обезличиванием индивидуального сознания не менее успешно, чем гитлеровская или сталинская пропаганда.

Все это, в течение всего прошедшего века, с августа 1914 г. до наших дней, демонстрирует в многообразии форм кризис гуманистически-просветительского и сложившегося на его основе либерального сознания. Ценности гуманизма и либерализма, концентрирующиеся в понятии «прав человека» (вдохновлявшего и вдохновляющего всех противников тоталитарных режимов), в практике мировой истории последнего столетия оборачиваются самоотрицанием.

Человеческая личность, чье достоинство так ярко утверждали европейские мыслители со времен Пикко делла Мирандолы и Эразма Роттердамского, оказывается попираемой и пренебрегаемой господствующими в мире социальными силами, системами и практическим отношением к ней как к средству достижения неких якобы высших целей, во имя которых конкретным человеком можно пренебречь. И это относится не только к тоталитарным режимам фашистского или коммунистического образца, но и к так называемым либеральным демократиям, прежде всего – США, не останавливающимися перед применением силы в случае, если это признается федеральным правительством целесообразным с точки зрения защиты «национальных интересов» (вплоть до бомбардировок Сербии и отторжения от нее вопреки всем принципам международного права части ее территории – Косово). Что уж вспоминать о Хиросиме и Нагасаки или массовом истреблении североамериканских индейцев – преступлениях по отношению к мирным жителям, сопоставимым разве что с Холокостом.

Но еще более выразительно кризис либерально-гуманистической идеологии просветительско-позитивистской традиции выражается в том процессе стагнации духовного творчества, оказывающегося в почти полной зависимости от меркантильных соображений получения прибыли, который многие мыслители, и далеко не одни лишь сторонники тоталитарных идеологий, связывали с категорией буржуазности. В этом плане буржуазность органически связана с либерализмом и, в то же самое время, является его наиболее очевидным отрицанием.

Западный, прежде всего британский, либерализм, основы которого были заложены Дж. Локком, Д. Юмом и А. Смитом, исходит из представления о самодостаточности атомарного индивида, принципиально равного всем другим индивидам и обладающего от рождения неотъемлемыми правами, среди которых на первый план выдвигается свобода. Эта свобода понималась, прежде всего, как свобода религиозная (свобода совести), политическая (социальное равноправие, выборность, парламентаризм) и экономическая (частная собственность, свободное предпринимательство, рынок).

Такая свобода может основываться лишь на гарантированном и нерушимом («священном») праве частной собственности. Однако общество, основанное на праве частной собственности, не может, как известно, (и с наибольшей силой мысль об этом выразил К. Маркс) гарантировать равные права и свободы своим гражданам уже в силу того, что в его условиях невозможно равенство в распределении самой собственности.

Таким образом, принцип либерализма уже нарушается, так что если упомянутые формы экономической и политической свободы и реализуемы в ныне преуспевающих государствах Запада, то лишь для узкой прослойки богатых людей. Об этом в предельно заостренной форме писал Ф.М. Достоевский: «Что такое liberte? Свобода. Какая свобода? – Одинаковая свобода всем делать все что угодно в пределах закона. Когда можно делать все что угодно? Когда имеешь миллион. Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает все что угодно, а тот, с которым делают все что угодно»15.

Ценности и идеалы либерализма, особенно в странах с превалирующим правовым нигилизмом (а значит, и у нас) имеют шансы не быть чистой фикцией лишь для людей состоятельных, обладающих капиталом – в сущности, для одной лишь буржуазии (преуспевающей части предпринимательского слоя). Но и здесь мы сталкиваемся с самоотрицанием либерального идеала.

Как писал Н.А. Бердяев: «Буржуазность стоит под символом денег, которые властвуют над жизнью, и под символом положения в обществе. Буржуазность не видит тайны личности, в этом ее существенный признак… Буржуазность социального происхождения: она всегда означает господство общества над человеком, над неповторимой, оригинальной, единственной человеческой личностью, тиранию общественного мнения и общественных нравов. Буржуазность есть царство общественности, царство большого числа, царство объективации, удушающее человеческое существование. Оно обнаруживает себя в познании, в искусстве и во всем человеческом творчестве. В XIX веке были замечательные люди, восставшие против царства буржуазности – Карлейль, Киркегардт, Ницше, Л. Блуа, у нас – Л. Толстой и Ф. Достоевский»16.

Последующую, относящуюся уже ко времени утверждавшегося в третьей четверти XX в. «общества массового потребления», фазу развития этого противоречивого либерально-буржуазного духовного комплекса Г. Маркузе метко охарактеризовал при помощи метафор «одномерный человек», «одномерное общество» и «одномерное мышление». Эти реалии соответствуют высоко рационализированному и технологически передовому обществу.

При этом немецкий социолог особенно подчеркивал значение в западном мире роли средств массовой информации, которые, обладая колоссальными техническими возможностями, уже не просто манипулируют общественным мнением, но создают его в качестве чего-то усредненного, общего и в то же время именно такого, в котором заинтересована господствующая в данном обществе властвующая группа.

«Становится очевидным, – писал он, – политический характер технологической рациональности как основного средства усовершенствования господства, создающего всецело тоталитарный универсум, в котором общество и природа, тело и душа удерживаются в состоянии постоянной мобилизации для защиты этого универсума»17.

К концу XX века фиктивность определения общественного устройства Запада в качестве «либерального» стала еще более очевидной в связи с новым уровнем организации и технической оснащенности масс-медиа. Медиа, как пишет по этому поводу А. А. Зиновьев, вторгается во все сферы общества – в политику, экономику, культуру, науку, спорт, бытовую жизнь, проявляя власть над чувствами и умами людей, «причем власть диктаторскую». Медиа есть, по его словам, «безликим божеством западного общества», «социальный феномен, концентрирующий и фокусирующий в себе силу безликих единичек общественного целого». «Это их коллективная власть, выступающая по отношению к каждому из них как власть абсолютная»18;

Таким образом, опыт XX в. засвидетельствовал не только крах тоталитарных идеологий и основывавшихся на них режимах фашистского и коммунистического образцов, но и выявил все углубляющийся кризис гуманистически-либеральных ценностей в условиях глобализации и перехода наиболее развитых государств Запада и Дальнего Востока к постиндустриальному, информационному типу общества. В не меньшей степени это относится и к постсоветским государствам, так и не нашедшим за десятилетие, последовавшее за крахом СССР, достойного места в современном мире и оказавшихся в состоянии системного, в том числе и глубочайшего духовно-мировоззренческого кризиса.

Определенной альтернативой такому кризисному состоянию (с еще неопределенными шансами на успех) может рассматриваться становление персоналистического религиозно-философского сознания, утверждающего самоценность человеческой личности как духовного, свободно-творческого начала, сопричастного трансцендентной первореальности бытия. С особенной силой это сознание в эпоху мировых войн и тоталитарных режимов первой половины XX в. выразили Н. А. Бердяев и Л. Шестов, С. Л. Франк и А. Швейцер, М. Бубер и К. Ясперс, Г. Марсель и Э. Мунье.

С. Б. Бураго был одним из тех немногих, кто с подкупающей откровенностью и простотой начал говорить об этом в нашем городе в наши дни. Он был одним из наиболее ярких выразителей намечающегося в постдиссидентском сознании отечественной интеллигенции духовного перелома. Этот перелом в обозримом будущем представляется неизбежным и глубоко мотивированным в социокультурном и социально-психологическом отношении, точно так же логичным, как и манифестированное авторами сборника «Вехи» в начале прошедшего столетия.

Тогда, под впечатлением удручающих событий Первой Русской революции (1905–1907 гг.) наиболее чуткие в духовном отношении интеллектуалы пришли к необходимости признания, как писал в Предисловии к этому изданию М. Гершензон, «теоретического и практического первенства духовной жизни над внешними формами общежития, в том смысле, что внутренняя жизнь личности есть единственная творческая сила человеческого бытия и что она, а не самодовлеющие начала политического порядка, является единственно прочным базисом для всякого общественного строительства»19.

В переходные эпохи разочарования в иллюзиях предыдущих лет поиск внутренней, трансцендентной основы личности становится жизненной необходимостью, поскольку во внешнем мире духовную опору, тем более оправдание своей приверженности высшим ценностям (ради которых внутреннее «Я» не хочет уступать «князю мира сего») найти невозможно. Так же было и в древности, и в менее отдаленном прошлом. Так есть и будет в эпоху глобализации, несущую куда более изощренные, чем фашизм или большевизм, формы тоталитаризма – тоталитаризма цинично релятивистского, меркантильно-нигилистического в своей сущностной основе, тоталитаризма, предвосхищенного Р. Бредбери в повести «451 градус по Фаренгейту».

6.

Можно различать два основных уровня культурных контроверз эпохи глобализации: в самой западной культуре и в масштабах культурного развития всего человечества, а значит и на постсоветско-евразийском пространстве.

Основное социокультурное противоречие современного западного общества хорошо раскрыто американским социологом культуры Дж. Беллом. Оно состоит в несовместимости протестантских в своей основе духовных ценностей, обеспечивших саму возможность утверждения капитализма в европейском и планетарном масштабе, и навязываемыми рекламными средствами установками массовой культуры потребительского общества. Потребительски-гедонистическое отношение к жизни прямо противоречит аскетически-трудовому духу раннего и классического капитализма, блокирует самовоспроизводство его идейно-ценностно-мотивационных оснований, а значит, и всего, базирующегося на них в своей смысложизненной программе, западного социокультурного типа. Поэтому вполне естественным представляется внедрение в западную массовую культуру африканских или латиноамериканских ритмов, наркотиков и медитативных практик.

Однако для западного социокультурного типа данное противоречие может представлять лишь потенциальную угрозу, которая вовсе не обязательно будет иметь для него фатальные последствия. Все великие цивилизации имели в своей социокультурной сердцевине некий баланс рационально-мобилизационного и эмоционально-экстатического начал. Достаточно вспомнить выявленные Ф. Ницше в основании античной культуры аполлоновское и дионисийское начала, динамическое равновесие конфуцианского и даосского начал в традиционной культуре Китая и пр.

Вполне вероятно, что Запад, максимально использовав в интересах обогащения и утверждения мирового господства рационалистически-аскетически-сублимационный принцип стадии восходящего капитализма, в течение XX века обретает социокультурное равновесие, дополняя классический этос буржуазности, проанализированный М. Вебером, потребительски-гедонистическим отношением к жизни широких слоев населения Северной Америки и Западной Европы. И вопрос состоит лишь в том, удастся ли достичь динамической сбалансированности этих принципов или же противоречие между ними будет иметь деструктивный, подтачивающий сами основания Западной цивилизации характер.

По мере того как «плавильный тигель» США начинает давать сбои, англосаксонский буржуазно-протестанский социокультурный тип перестает выступать абсолютной самодовлеющей доминантой, сталкиваясь с ограничениями со стороны афро-американских, латиноамериканских и дальневосточных стереотипов.

Высоко формализованная, наделенная всем арсеналом новейших электронных и административных средств англосаксонско-протестантская система подтачивается в самой своей основе коммерческой выгодностью тиражирования пользующихся высоким спросом экзотических для США культурных форм. И, в конечном счете, Северная Америка может оказаться бессильной перед ними, так же, как и Западно-Римская империя перед наплывом восточных культов и инфильтрацией варваров во все ее поры.

В этом отношении более органическая Западная Европа в перспективе в социокультурном отношении выглядит более устойчивой. Она имеет достаточно мощное культурное основание для того, чтобы оставаться самой собой даже при наплыве эмигрантов и в случае утраты Западом мировой гегемонии. В этом она может быть сравнима с восточными провинциями Римской империи, население которой весьма плавно перешло от эллинства к византийству.

Более острым, нежели в рамках самого Запада, культурное противоречие раскрывается ныне в планетарном масштабе. На этом уровне мы видим непреодолимое противоречие между специфическими идейно-ценностно-мотивационными основаниями великих традиционных цивилизаций, прежде всего Мусульманско-Афразийской, Индийско-Южноазиатской и Китайско-Дальневосточной, и псевдоценностями коммерционализированной квазикультуры одномерного общества массового потребления.

Речь идет о противоречии ценностей высоких традиционных культур и мировой квазикультуры – квазикультуры именно потому, что ее американизированная продукция производится не во имя собственно культурных целей, ориентированных на ценности Истины, Добра и Красоты, а во имя получения прибыли в системе расширенного воспроизводства.

Поэтому следует говорить именно о квазикультуре и квазиценностях того, что обычно называют современной массовой культурой. Ее смысл является в своей сущности не культурным, а коммерческим и потому для нее не имеет значения, с каким образно-идейно-ценностным материалом работать, лишь бы в конечном счете была получена максимальная прибыль.

Однако на практике получается, что именно в силу своей коммерционализиро-ванности массовая квазикультура выступает по преимуществу (хотя, разумеется, не в каждом конкретном случае) в качестве антигуманистического (и в этом отношении антикультурного) начала. Наибольшим спросом пользуется демонстрация асоциального именно в силу того, что в организованной общественной жизни его проявления табуированы. Нервы щекочет то, что осуждается обществом, но скрыто в каждом: запретный плод сладок. На эксплуатации этих потаенных асоциальных первичных позывов и делается прибыль.

Но осуществляющаяся в коммерческих целях демонстрация асоциального (при всех различиях в идентификации в качестве такового в различных культурных традициях) прямо противоречит базовым ценностным установкам всех цивилизаций. Она противоречит и ценностям Западной цивилизации, однако в то же самое время вестернизированная продукция имманентно содержит и общепринятые на Западе, особенно в США, ценности индивидуализма, активизма, прагматизма, рационализма, благодаря чему она вписывается в западный социокультурный контекст, адаптируется к собственно культурным основаниям Западной цивилизации.

Однако совершенно иная ситуация складывается в отношении квазикультуры общества массового потребления с идейно-ценностно-мотивационными основаниями высоких традиционных цивилизаций, расшатанных в большей или меньшей степени, но в корне не сокрушенных ни навязыванием западных стереотипов (Япония, Индия, частично Мусульманский мир), ни даже страшным коммунистическим экспериментом (как в Китае). Здесь мы видим антагонистическое, деструктивное противоречие, работающее на подрыв социокультурных оснований великих цивилизаций Востока и потому порождающее реакцию со стороны последних против внедрения форм коммерционализированной квазикультуры.

Кроме того, в противоположность многообразию идейно-ценностных оснований традиционных цивилизаций Старого Света, вступивших между собой в продуктивный диалог с рубежа эр, всемирная вестернизация, точнее (как и в случае с квазикультурой) глобалистическая квазивестернизация ведет к культурно-цивилизационному нивелированию человечества. Сегодня об этом отдельные творческие личности, как, например, И.М. Дзюба^20, говорят открыто и в Украине.

Речь идет не о вестернизации человечества, а именно о его квазивестернизации. Происходит не утверждение во всемирном масштабе западных ценностей (свободы, равенства, представительной демократии, достоинства личности, прогресса и пр.) в их собственном смысле. Имеет место совершенно иной процесс. Распространение установок меркантильно-гедонистического сознания разрушает механизм естественного воспроизводства традиционных смысложизненных ценностей, не давая взамен чего-то равноценного.

Разрушая традиционные социокультурные основания, квазивестернизация насаждает фрагментарные, поверхностные стереотипы. Последние, противореча местным традициям, переносятся без того дополнительного культурного сопровождения, которым уравновешиваются на Западе. Поэтому на культурные основания незападных регионов планеты глобализация оказывает не менее разрушительное воздействие, чем на их экономику или экологию.

Следует подчеркнуть, что наиболее разрушительное воздействие квазивестернизация оказывает на культуры наиболее близких в цивилизационном отношении к Западу регионов: Латинскую Америку и постсоветскую Евразию. Их собственные цивилизационные основания в силу множества причин не настолько отработаны и сильны, чтобы эффективно противостоять квазивестер-низационному потоку. Последнее усугубляется и тем обстоятельством, что значительная часть их образованных представителей считают себя «почти западными», не желая видеть тех принципиальных и непреодолимых барьеров, которые никогда не позволят Бразилии с Колумбией и Эквадором или России с Украиной и Беларусью стать полноправными членами Западного мира в том смысле, в каком он сам осознает себя.

В контексте рассматриваемого вопроса особое значение имеет языково-культурный аспект глобализации, осмысливавшийся С. Б. Бураго в последние годы его жизни. В условиях глобализации наметился переход от языка понятий, предполагающих многомерность смыслов каждого из них относительно многообразия допустимых дискурсов, к языку наглядных образов, предполагающих одномерность их значений относительно многообразия используемых контекстов, и однозначных в своей оскопленной простоте слов, подобных терминам описанного Дж. Оруэллом (в «1984») «новояза», однозначно программирующего одномерное сознание и плоскостное видение смысложизненных проблем.

В связи с этим С. Б. Бураго отмечал, что оруэлловский «новояз» – не беспочвенная фантазия, а «сгусток его тревожных наблюдений над языковой реальностью и развитием лингвистических концепций XX века»21, реальности, обусловленной распространением нигилистического мироощущения, породившего тоталитаризм и, как показал опыт второй половины прошедшего столетия, релятивистско-меркантилистское сознание всесторонне охарактеризованного Г. Маркузе «одномерного человека».

Реклама и пропаганда в одинаковой степени пользуются наглядно-упрощенным языком смыслообедненных стереотипов. В этом отношении они противоположны смыслообогащенным идейно-образным системам знаковых кодов традиционных цивилизаций или западной культуре в ее коммерциализированных (по крайней мере, не тотально коммерционализированных), доминировавших где-то до времен Первой мировой войны, формах.

И дело не в том, что словесно выраженные понятия (логосы) начинают в формах массовой культуры отступать перед наглядно представленными образами (эйдосами). Те или другие относительно преобладают в каждой высокой цивилизации: к примеру, первые – в Западной или Мусульманской, а вторые в Китайской или Древнеегипетской, обнаруживая, как кажется, наибольшую степень сбалансированности в Античной и Византийско-Восточнохристианской социокультурных системах.

В каждом таком случае понятие-логос или образ-эйдос имеют трансцендентное измерение, несут некую высшую нагрузку, выражая что-то определенное, свидетельствуют и о чем-то большем, не вполне выразимом, что глубоко осмысливалось или, по крайней мере, осознавалось представителями высоких традиционных культур в широкой вариативности от японского синтоизма до христианского платонизма. И в этом смысле ветка сакуры или платоновское понятие Блага оказываются соизмеримыми как выразители глубинных смыслоорганизующих основ бытия.

Но в процессе глобализации понятия-логосы и образы-эйдосы в одинаковой степени претерпевают огрубление и примитивизацию через выхолащивание их прежде богатого содержания, становятся элементами массовой квазикультуры, предметами кича. Это в равной степени относится и к базовым идеям-ценностям западного общества, таким как свобода, демократия, права человека, которые дискредитируются и девальвируются на наших глазах циничными средствами повседневной политической практики, и к его образам-ценностям, инфляция которых определяется их коммерционализированным рекламным использованием. Их собственный общественный, нравственный, эстетический смысл подменяется совершенно чуждым им по сущности меркантильным значением, и они начинают становиться элементами языка квазикультуры массового потребления и массовой пропаганды в тотально монетаризированном современном мире.

Многомерная смыслосодержательная потенциальность заменяется одномерной прагматической актуальностью, идейно-ценностная сущность элиминируется и оставшийся в результате этого пустой наглядный образ или расхожее понятие становятся средствами коммерческих или политических манипуляций, утрачивая при этом свой самостоятельный и самодостаточный смысл. Квазикультура порождает квазиязык, утрачивающий важнейшее свойство любого языка – свойство аккумуляции и трансляции смыслов, не важно средствами ли понятий-логосов или образов-эйдосов.

7.

Очерченные выше проблемы места человека в мире, состояния современной культуры и ее языка стали предметом осмысления С. Б. Бураго в 90-х гг., когда коммунистический тоталитаризм окончательно продемонстрировал свою беспомощность, но вместо него на роль духовного гегемона стали претендовать воинствующий, сопрягающийся с неоязычеством, национализм с одной стороны, и релятивистский скептицизм постмодернистского толка, – с другой.

С. Б. Бураго удалось в общих чертах осмыслить истоки нравственно-мировоззренческого кризиса XX века. Их он справедливо усмотрел в релятивизации понятия Истины, как и других, архетипически связанных с ним высших ценностей, уже в ранних формах британского скептицизма, начиная, прежде всего, с философии Дж. Локка, элиминировавшей в человеческой сущности все то, что не является привнесенным из внешнего, феноменального мира.

По словам СБ. Бураго, внутренний опыт человека – как нечто не выявленное в «мире видимом» – перестал учитываться у последователей Дж. Локка, сразу же, во второй главе своего «Опыта о человеческом разуме», заявившего, что «душа не содержит в себе никаких врожденных принципов» и что, следовательно, человек есть просто tabula rasa, т. е. та «чистая доска», на которой общество может начертать, что угодно.

Это постренессансное исключительное доверие одному только «миру видимому» и внешнему опыту привело, во-первых, к ложному постулированию принципиальной возможности беспредельного воздействия на человека, его, добавлю от себя, воспитания по заданным властью или рекламными агентствами параметрам. Во-вторых, не менее удручающим последствием такой установки было нигилистическое отношение к познанию Истины. Уже у Дж. Локка и Д. Юма, этих патриархов британского либерализма и идейных предтеч американской философии прагматизма, критерий истинности сменяется критерием полезности, причем полезности, понимаемой в сугубо утилитарном смысле^22.

Именно отсюда (не углубляясь в эллинистический пирронизм и софистику классической Греции) следует выводить утилитарное отношение к Истине, Добру (Благу) и Красоте тоталитарных и релятивистских течений XIX–XX вв., от марксизма и ницшеанства до прагматизма и позитивизма с его позднейшими неопозитивистскими вариациями. В этом С. Б. Бураго, как представляется, безусловно, прав.

Прав он и в определении того пути, посредством которых утилитарный релятивизм тоталитарных идеологий и их релятивистски-постмодернистских аналогов может и должен быть преодолен. Это путь осознания органического, внутреннего единства человека с другими людьми и мирозданием как таковым, путь, известный как минимум с эпохи «осевого времени» (платонизм и стоицизм, философские традиции упанишад и раннего буддизма, даосизма и конфуцианства).

Через позднеантичный и христианский неоплатонизм эта, в сущности платоническая, традиция, пройдя искусы и соблазны Ренессанса, с новой силой была раскрыта философией романтизма, наиболее многогранно и глубоко представленной в творчестве Ф. В. Шеллинга. Им, по словам С. Б. Бураго, «в философии восстанавливается живая цельность человеческой личности», при том, что «такой поворот мысли стал возможен при единственном и непременном условии: признании сущностной связи цельного человека и универсума»23.

Имея те же платоновско-христианские истоки, подобная традиция мощно проступает и в отечественной философии-от Г. С. Сковороды, через В. С. Соловьева к духовным исканиям «Серебряного века», в диапазоне (если называть хотя бы киевские имена) от Л. Шестова до В. В. Зеньковского, со средоточием противоречивых интенций того времени в творческом порыве Н. А. Бердяева. Она, таким образом, органически присуща духовным основаниям нашей культуры, актуализирующимися в противостоянии как конкурирующим тоталитарным идеологиям, так и разнообразным модификациям современного, претендующего на идейную тотальность, релятивизма.

Это противоположение, выражаясь словами С. Б. Бураго, «скептицизма и романтизма» демонстрирует два «вполне противоположных подхода к жизни».

В одном случае «мы имеем дело с восприятием мира, базирующемся на признании безусловной РАЗДЕЛЁННОСТИ всех вещей и явлений и их внешнем соединении без какой-либо между ними внутренней связи, то есть с тем, что мы называем процессом сведения бесконечного к конечному или процессом опредмечивания явлений». Этот подход «приводит к гносеологическому тупику (солипсизму) и аморализму в этике; опирается он на эгоистическое по своей сути чувство подозрительности и недоверия к жизни».

Во втором случае мы имеем дело «с восприятием мира, базирующемся на признании безусловной СВЯЗИ всех вещей и явлений, которое оказалось возможным при отказе от голого рационализма в самом мышлении, то есть при разработке диалектики, основывающейся на деятельности цельного сознания. Этот подход ведет к осмысленности человеческой жизни и реальности познания мира, к безусловности этико-эстетических ценностей; опирается он на альтруистическое по своей сути чувство любви ко всему живому и ведет он к приятию мира в его динамической сущности»24.

И непосредственно за этим разделением двух фундаментальных мировоззренческих подходов, в рамках одного из которых второстепенными оказываются принципиальные сами по себе, различия между Пирроном и Ян Чжу, Д. Юмом и Ф. Ницше, У. Джемсом и К. Марксом, а в пределах другого на второй план отходят, безусловно, глубокие расхождения между Платоном и Лао-цзы, Ф. В. Шеллингом и Г. С. Сковородой, Н. А. Бердяевым и С. Н. Булгаковым, -С. Б. Бураго констатирует их связь с принципиально различными взглядами на сущность языка. «На первом подходе, – пишет он, – зиждется концепция языка как отчужденной от человека «системы знаков», на втором – как непосредственной действительности его сознания»25. При этом автор цитированных слов, разумеется, всецело становится на сторону второго подхода.

Отстаивая принцип органической взаимосвязи человека с другими людьми и мирозданием как таковым как единственный принцип, дающий нам право признать смысл жизни и возможность познания себя и окружающего нас мира, С. Б. Бураго утверждает, что он одновременно суть «основание гуманизма, не подверженного никакой конкретно-исторической конъюнктурности»26. С таких позиций он и оценивает рекламирующие себя в последнее время доктрины, возводящие в принцип национальную или индивидуальную ограниченность, в частности, наше искусственное и доморощенное (при всех своих американских истоках) «неоязычество».

«Принцип язычества, – писал С. Б. Бураго в одной из своих последних работ, – в сведении бесконечного к предметному и конечному, в чем, безусловно, выражается слабость нашего духа и принципиальное отсутствие веры». «Ощущение, – продолжает он, – а не бытие Духа доминирует в самоориентации язычника: то, чего нельзя пощупать, осознать как материальную конечность – недоказуемо, его нет для нас, оно – выдумка досужего сознания человека, его фантазия и его самообман». Отсюда делается логический вывод о том, что вся традиция скептического отношения к реальности Духа, «от Локка и Юма до Маркса и даже новейших позитивистов» – «не что иное, как шлейф уходящего в праисторию языческого самоощущения человека».

«Более того, – подчеркивает С. Б. Бураго, – разрушение естественной взаимосвязи вещей и явлений через гипостазирование той или иной составляющей нашего мира, то есть принцип языческого и вполне дикого мировосприятия, есть также принцип существования и внутреннего разложения любого тоталитарного общества. Оно, несмотря на всю свою видимую мощь и слаженность, неизбежно разрушается в самой своей сердцевине именно по причине изначальной и принципиальной своей неестественности, то есть из-за своего волюнтаристского и самонадеянного противостояния всеобщему принципу мироустройства»27.

И в таком смысле нынешнее язычество, неоязычество, а точнее, квазиязычество (квази – поскольку оно сознательно и последовательно навязывалось и навязывается тоталитарными идеологиями и рекламной квазикультурой, а не вызревает изнутри в соответствии с естественностью социокультурного развития, как то было в далеком прошлом) охватывает весь спектр партикулярно-релятивистской квазикультуры одномерного потребительского общества. Меркантильно понимаемая «плюралистическая» выгода, самодовольно подменяющая и осмеивающая Истину, ограничивает человека его наличным феноменальным бытием, элиминируя его укорененную в глубины мироздания основу: «человек неизменно сводится к своей предметной (и потому доступной нашим ощущениям) ограниченности»28. Н. А. Бердяев называл это объективацией.

Такой установке С. Б. Бураго противопоставляет гуманистический, развивающий традиции христианского неоплатонизма, взгляд на человека, который (благодаря опоре на мировую культуру в ее высших интеллектуально-ценностных проявлениях) может идентифицироваться с самой сущностью мироздания.

В этом смысле «человеку доступна бездна эфира, уже не ощутима преграда, сковывающая душу в ее отъединенности от самой сути мироздания, и человек не познает ее как некий отстоящий от него «объект», а узнает ее. Узнает, поскольку и во всей будничной своей жизни ощущает присутствие этого высшего смысла нашего бытия как неотъемлемое свойство и своего Я, и всего того, что он полагает как не-Я»29. И трудно не признать, что именно на этом пути личность может приобщиться к абсолютным ценностям Истины, Добра и Красоты.

Однако, при всей выношенности такого взгляда в лоне мировой духовной традиции, данная установка в каждую эпоху, применительно к исторически определенному социокультурному контексту, предполагает свое новое решение. В наше время последнее неотделимо от монадного, по словам СБ. Крымского, понимания личности, личности как микрокосма, потенциально содержащего в себе полноту бытийственной первореальности, как о том писали Н. Кузанский и Г. В. Лейбниц. «Дух репрезентируется личностью. Соответственно, личность может воплощать целую вселенную, сжатую в пределах индивидуальности, то есть выступать монадным образованием»30. Она воплощает высшую степень нарастания индивидуализации сущего, и в ней, как и во всем мире на всех уровнях его строения, «бытие и разум выступают в единстве»31.

Такой подход, необычный для современного партикуляристски-релятивизиро-ванного сознания и, в то же время, глубоко укорененный в архетипические структуры мировой духовной традиции, открывает новые горизонты знания и познания, смыслосозидания и творческого жизнеутверждения личности. С. Б. Бураго был в наше время одним из его наиболее ярких, последовательных и принципиальных приверженцев.

Примечания

1 Бердяев Н.А. Царство духа и царство кесаря. – М., 1995. – С. 288.

2 Виндельбанд В. Святыня // Виндельбанд В. Избранное. Дух истории. – М., 1995. – С. 256.

3 Франк С.Л. Реальность и человек. – Париж, 1956. – С. 31.

4 Бураго С.Б. Мелодия стиха (Мир. Человек. Язык. Поэзия). – К., 1999. – С. 24.

5 Блок А.А. Собр. соч. в 8 томах. Т. 3. – М., 1960. – С. 296.

6 Александр Галич. Когда я вернусь. Полное собрание стихов и песен. – Франкфурт-на-Майне, 1986.-С. 218.

7 Ницше Ф. Так говорил Заратустра // Ницше Ф. Соч. в 2-х томах. – Т. 2. – М, 1990. – С. 35.

8 Субтельний О. Україна: історія. – К., 1992. – С. 448.

9 Бердяев Н.А. О рабстве и свободе человека // Бердяев Н.А. Царство Духа и царство кесаря. – М., 1995. – С. 24–25.

10 Кришнамурти Дж. Первая и последняя свобода. Навстречу жизни. – Харьков, 1994. -С.113.

11 Бердяев Н.А. О рабстве и свободе человека // Бердяев Н.А. Царство Духа и царство кесаря. – М., 1995. – С. 103.

12 Франк С. Л. С нами Бог // Франк СЛ. Духовные основы общества. – М., 1992. – С. 309.

13 Франк СЛ. Свет во тьме. Опыт христианской этики и социальной философии // Франк С.Л. Духовные основы общества. – М., 1992. – С. 414.

14 Бердяев Н.А. Судьба человека в современном мире // Бердяев Н.А. Философия свободного духа. – М., 1994. – С. 321.

15 Достоевский Ф.М. Зимние заметки о летних впечатлениях // Достоевский Ф.М. Собр. соч. в 15 томах. – Т. 4. – Л., 1989. – С. 427.

16 Бердяев Н.А. Дух и реальность. Опыт богочеловеческой духовности // Бердяев Н.А. Философия свободного духа. – М., 1994. – С. 423.

17 Маркузе Г. Одномерный человек. – М., 1994. – С. 25.

18 Зиновьев А.А. Запад. Феномен западнизма. – М., 1995. – С. 335–337.

19 Вехи. Интеллигенция в России. – М., 1991. – С. 23.

20 Дзюба I. Злам тисячолпъ: фантом чи реальшсть? // АРТ-Панорама. – № 2 (2). – Жовтень, 2000.

21 Бураго С.Б. Мелодия стиха (Мир. Человек. Язык. Поэзия). – К., 1999. – С. 57–58.

22 Бураго СБ. Жизненная установка человека и цивилизационный процесс // Парадигма цивилизации третьего тысячелетия. – К., 1997. – С. 96–97.

23 Бураго С. Б. Диалектика романтизма // Язык и культура. Материалы пятой международной конференции. – Т. 1. Философия языка и культуры. – К., 1997. – С. 16.

24 Бураго С.Б. Мелодия стиха (Мир. Человек. Язык. Поэзия). – К., 1999. – С. 41.

25 Там же. – С. 41.

26 Там же. – С. 66.

27 Бураго С.Б. Набег язычества на рубеж веков // Язык и культура. Вып. 1. Том I. Философия языка и культуры. – К., 2000. – С. 42.

28 Бураго С.Б. Мелодия стиха (Мир. Человек. Язык. Поэзия). – К., 1999. – С. 61.

29 Бураго С.Б. Жизненная установка человека и цивилизационный процесс // Парадигма цивилизации третьего тысячелетия. – К., 1997. – С. 97–98.

30 Крымский С.Б. Философия как путь человечности и надежды. – К., 2000. – С. 27.

31 Там же. – С. 30.

Мир Сергея Бураго: философские аспекты творчества

Т Д. Суходуб

Об уходе Сергея Борисовича из времени земного бытия чаще всего говорили: «сгорел…» Этот образ, связанный с пожирающей всё и вся силой огня, пламя которого неожиданно вырывающееся из-под едва тлеющих угольков костра, способно разрушать целые миры, в том числе – и мир уникального человеческого бытия, возникал в сознании многих совсем неслучайно – уж слишком стремительно жизнь перетекала в смерть, как-то сверхнеожиданно, на пике творческих сил и возможностей, несправедливо рано для всех, кто связан был с Сергеем Борисовичем одной общей надеждой, говоря бердяевским языком, быть своими собственными людьми, в столь стремительно меняющихся в те годы социокультурных обстоятельствах.

Бурное «время перемен» рождало бесконечные трансформации, касающиеся всех и каждого, но, к сожалению, не всегда продуманные и целесообразные с точки зрения профессионального подхода к интересам дела. Человечность в этих условиях вынуждена была встать на пути непрофессионализма и неоправданных реформ, непоправимо омертвляющих культурную традицию. Собственное сердце становилось горькой ценой защиты и мерой служения Делу. Можно только догадываться, какая ноша легла на плечи Сергея Борисовича и какого напряжения душевных сил она требовала. Оценку этому тихому мужеству услышала случайно, полгода спустя, на улице, когда утренняя толпа объединила всех спешащих на по-денную работу столичных интеллигентов, близких и далёких, знакомых и незнакомых, в какой-то неделимый сгусток людей: «Не стало Сергея Борисовича – и всё валится…» Вне последовавшего за этим диалога, было ясно, о ком сказались эти слова.

Его небезразличие к делу культуры и образования, ещё точнее – просвещения, культуротворческой деятельности, заметно было всем, кто хоть как-то пересекался с Сергеем Борисовичем Бураго. Он стремился не о-без-различить каждое мгновение своей и чужой жизни, а это, прежде всего, означало стремление придать самоценность всякому, даже мимолётному, общению с другими. Так, думается, неслучайно перед началом первого пленарного заседания он старался лично встретить и поприветствовать участников Международной научной конференции, которая ныне носит его имя и уже традиционно посвящается рождённой им теме – «Язык и культура», по-прежнему актуальной и наверняка такой, что подтвердит свою актуальность и значимость и в будущем.

Эта же традиция неформальной встречи-приветствия сопровождала и проведение Сергеем Борисовичем ежемесячных международных научно-художественных журналов на сцене «Collegium». Уверена, что все, кто хоть однажды заглянул на бурагинский огонёк в Дом актёра, будут помнить его и стремиться на Ярославов вал, 7 при каждой возможности. Выпуски журнала являлись, по сути, высоким собранием киевской интеллигенции, гостями которой были собратья со всех концов, как принято сейчас говорить, ближнего и дальнего зарубежья. Усилия же собранных, объединённых взаимно направленными векторами интереса к её величеству Культуре, аккумулировались вокруг стольких тем и проблем, разнообразие которых может стать предметом отдельного исследования особенностей киевской духовной жизни конца XX столетия. Присутствующих же на этих собраниях бывший зал караимской кенассы одаривал живым со-общением друг с другом и со всеми – думающими, тревожащимися путями культуры, её прошлым, настоящим и будущим – музыкантами, поэтами, чтецами, литераторами, учёными, преподавателями, просто людьми, которым важно было не растеряться на историческом перепутье и сохранить нечто значимое для культурной традиции. Слово становилось действием, ибо деятельным, действенным было сердце Сергея Борисовича. Он понимал, что в мгновении, этом преходящем для каждого состоянии жизни, может быть сосредоточен весь уникальный мир человеческой культуры, ценностный универсум поэзии, музыки, науки, философии, религии – «журнал на сцене» творил этот мир и одаривал его светом: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1: 5).

Такой образ жизни интеллектуала конца XX века вполне, думаю, демонстрирует подзабытое слегка в наш век прагматики и эгоцентрированной целесообразности явление интеллигентского подвижничества, когда кто-то вопреки всем не-возможностям берёт на себя заботу об «интересах общечеловеческого благоденствия» (А. Ф. Лосев) и в этом своём праве на мнение и позицию становится непоколебимо твёрдым.

Именно таким мне запомнился Сергей Борисович в месяцы наших частых встреч в связи с подготовкой Международных Бердяевских чтений в марте 1999 года. В нашей оргкоманде его отличала удивительная доброжелательность в отношениях, энергичность действий, мягкая ирония в оценках, лёгкость в общении, но и при этом – твёрдость убеждений, неуступчивость, нравственная стойкость, если дело касалось жизненных правил и принципов. Свет такой Личности был настолько значим для всех нас, что спустя время, при выпуске Бердяевского сборника работ, решено было не окаймлять имя С. Б. Бураго в знак ухода и прощания черным цветом, ибо все понимали – душа его из тех, что продолжает говорить о мире людей светлым словом непреходяще значимых ценностей. И главный урок Сергея Борисовича – урок при-учения к неравнодушию. Освоить достойно его можно, наверное, лишь открыв для себя мир Сергея Бураго.

Войти же в это по-особому организованное сознание Другого – задача не из лёгких, и мои размышления на заявленную тему – отнюдь не претензия на целостное представление взглядов Сергея Борисовича; думаю, вполне понятно, что такого рода работа – дело будущего и плод усилий не одного человека. Мне же хотелось бы в юбилейный для ученого год вспомнить некоторые рождённые им идеи, актуализировать наработанные темы, обратить внимание на те философские основания и отдельные принципы, представленные в творчестве Сергея Борисовича, которые вполне, как мне представляется, могут служить исходными началами при объяснении мира и человека, проблемных ситуаций их взаимоотношения в настоящее время. Понятно, что это м о ё видение, моё понимание свершенного С. Б. Бураго, то есть, личностная особенность такой интерпретации вполне очевидна.

Мне думается, что вообще право памяти предельно индивидуализировано и иным быть не может, ибо связано с герменевтическим восстановлением в другом сознании чужого личностного «Я». Как замечал сам Сергей Борисович, «в любом виде творчества внеличностной объективности не существует, все объективное проявляется через индивидуальное и личное»1.

В своё время Сергей Борисович прекрасно показал, как философская герменевтика по существу проблематизировала онтологические уровни языкового понимания мира человека именно как миропонимания, то есть, как возможности подлинной встречи человека и мира в смысловых контекстах языка культуры. В этом своём задании герменевтика явилась своеобразной поддержкой языку в порождении смыслов как способов сохранения самой возможности общения людей, со-общения их с миром, диалога традиций, личностей, культур. Понимание Сергей Борисович интерпретировал как самораскрытие, доведенное до уровня надиндивидуального, где только и возможно тождество читателя и поэта, человека и мира. В связи с этим он писал: «Смысл стихотворения личностен: он дан автором и воспринят читателем. Причём и автор и читатель оказываются далеко не наедине: между ними и в них – язык, сам по себе соединяющий индивидуальное с общенациональным и через него – со всечеловеческим, и всё это – на волне динамически развивающейся жизни»2. Воспользуемся же и мы для понимания другой индивидуальности этим герменевтически-коммуникативным способом интерпретации, представляющим собой особого рода интеллектуальную деятельность, связанную с феноменом памяти.

Следует отметить, что право памяти – особого порядка свойство человеческой культуры как способа рождения и поддержки человеческого в человеке, иначе говоря, творения в нём того духовно-ценностного, эстетического, то есть, чувственно небезразличного, начала, без которого нет и не может быть личности, невозможно пребывание человека в культуре, неполна, этически несостоятельна деятельность человека в традиции.

Трудность же реализации этого ценностно окрашенного права памяти в современной культуре, ориентированной на сиюминутность впечатлений, эгоцентрированный интерес и сконцентрированную на «здесь» и «теперь» потребность, заключается в большей подключенности сознания современного человека к забвению, нежели восстановлению прошлого культурного опыта и ценностей, то есть, памяти. Но именно памяти как особого рода выработанному культурой человеческому свойству подвластно восстановление связи времён, подключенности человеческого сознания не только к модусам прошлого или будущего, но и к вечности = всевременному, по точно найденному Мариной Цветаевой слову. Благодаря памяти, говоря о Другом, мы не только расширяем текст Автора, но и, так или иначе, соприкасаемся с вечным, универсальным, абсолютным.

Дело здесь в том, что пребывание человека в мире фиксируется творимым им текстом, но этот созданный текст в своём синтаксическом, семантическом или прагматическом измерениях всегда оказывается за авторскими пределами. Используемые при создании текста синтаксические, семантические, прагматические средства, несмотря на то, что несут в себе следы присутствия автора (им составлен текст через связку понятий да так, что значение и смысл, хотя и присутствуют в авторском варианте, но могут раскрываться и иначе – по-разному расшифровываться описанные ситуации, контексты и обстоятельства, представленные созданной языковой реальностью.

Особенность и специфическая реальность текстов Бураго заключается в том, что обязательно включают в себя многочисленные контексты, как «планируемые», так и привносимые идущей в «стороны» и «дальше» жизнью. С. Б. Бураго подчеркивал своё особое отношение к анализу контекстов, считая, что «определение вне его контекста имеет слишком мало шансов быть понятым адекватно намерениям автора»3. Он вводит понятие «степени контекстуальной полноты», и, понимая недостижимость задуманного идеала контекстуального познания, ориентирует исследователей не на «невозможно полный контекст, а, по возможности, достаточный контекст, обеспечивающий понимание исходных позиций и намерений автора»4. Благодаря этой установке, думается, в его текстах содержание мира и обретало ту полнокровности и сложность, которые возможны и доступны отдельному человеку только при учёте всех тех неисчислимых контекстов, связывающих человека целостно и полно с миром, и только благодаря восприимчивости ко всем тем языкам, на которых говорит культура. Примером такого личностного качества могут служить и тексты бурагинских книг и проводимые им конференции, и «журнал на сцене».

Сергей Борисович обладал удивительным, редким свойством – мог п о м ы с л и т ь о сложностях бытия в пространстве многочисленных присутствующих, почувствовать или лучше – про-чувствовать вместе с Другими, представить в достаточно зримых, чувственно ощутимых образах (художественных, музыкальных, рационально-дискурсивных) проблемные ситуации человека конца тысячелетия, выразить их в Слове, показать мир неизведанно иным – в перспективе должного или возможного. Соразмерность людей друг другу в такой специфической форме коммуникации как экзистенциально проживаемые совместно ситуации соприсутствия (в пространстве ли Дома актёра или академического конференц-зала как в большом мире проблемного человеческого бытия) рождала особого порядка тексты – текст-сообщение (со-общение), текст-размышление, текст-переживание; текст-чтение, текст-единство, текст-выбор, текст-решение, текст-жизнь.

Однако память – это не только феномен герменевтически прояснённых смыслов рождённого автором текстуального пространства, освоение интеллектуального богатства, принадлежащего Другому, память – это ещё и вариант восстановления, воскресения, воссоздания, продолжения человека за границей его жизни. Память – это сопричастность ушедшего ко всему, что есть сейчас, в этом времени; это присутствие личности здесь и теперь; это решение насущных вопросов бытия с учетом мировоззренческой позиции Другого.

Наверное, по этой причине «нового» рождения в культуре право на память и дается всегда нелегко. Всякий раз, когда необходимо найти слова, воскрешающие творчество и деятельность светлого человека, сердце грызёт страх и тоска от возможной невольной фальши или неспособности восстановить словом мир ушедшей души и тем самым не восполнить, а напротив – утратить безвозвратно какой-то очень важный фрагмент состоявшейся чужой судьбы, оставшейся тебе как бы в наследство как память и долг. И в этих переживаниях возникает не только естественная для ситуации восстановления преемственности культурных смыслов боль осознания утраты личности Другого, невосполнимости этой потери, но мучает здесь и другое, тот факт, что слова благодарности, оценки титанических усилий человека, которые-то и при жизни были всем заметны, приходят не вовремя, всегда после. оставаясь всегда не услышанными тем, для кого они… и превращая тем самым всё несказанное при жизни (неуслышанное, недосказанное, недоговорённое, непонятое) в… несказанное, посылаемое не личности, а уже в вечность. Поэтому вполне закономерно, что тема памяти как ценностного основания культуры рождает особую ответственность за интерпретацию творческого бытия Другого, ибо невольно касается таких понятий как судьба, долг, моё «я» и «я» Другого, уникальный духовный мир другой личности, никогда не совпадающий с моим. И, может быть, в этой связке понятий наиболее загадочным является самое традиционное из них – мир.

Ключом к пониманию содержания этой непростой категории является деятельность, специфическая форма человеческой активности, результатом которой есть ценности, знания, чувства, в общем – культурный универсум, позволяющий преодолеть отчуждение от мира и людей в воображении, мышлении, социальных чувствах, позволяющих переустроить миро-порядок, в котором человеку будет душевно комфортно.

Средством рождения этих новых миров духовности человека есть слово. Работа Сергея Борисовича со словом давала поразительные результаты. Его слово органично входило в жизнь другого человека (и в этом, как он сам пояснял, и состоит главная особенность науки, искусства, способ их существования, который, правда, нелегко досягаем). «Любой факт нашей жизни, – писал он, – (как и любое слово в языке) – контекстуален. Наша встреча со стихотворением… есть факт нашей жизни, вписывающийся в контекст всего пережитого и переживаемого нами, и этот факт нашей жизни не может быть нами понят вне всего нашего жизненного контекста, как и вне нашего мировоззрения»5.

Сергей Борисович так оформлял мысль, что утраченная реальность становилась чувственно осязаемой. Эстетическая насыщенность текстов Бураго буквально рождала «музыку переживаний». Из сцепки только ему подчинённых слов вырастал целый жизненный мир другой Личности, становясь одновременно его и нашим, т. е., значимым для него и для многих других. Так, размышляя о блоковском цикле «Кармен», С. Б. Бураго писал: «Любовь Александровна Дельмас – художественной незаурядностью своей натуры, глубокой и подлинной своей музыкальностью, всем своим страстным и жизнерадостным, весенним обликом предстала Блоку посланницей судьбы: она взрывала всю «квадратность» «страшного мира», в котором поэт жил. Для Блока вся она – музыка, воскрешающая в сознании образ духовной родины поэта… Яркой кометой ворвалась эта любовь в тяжелую, запутанную и бесконечно тиранящую «личную жизнь» Александра Блока. Все стихи цикла «Кармен» – удивительно проникновенная, радостно-трагическая песнь, посвященная этой любви, обречённость которой всё же была неизбежна»6.

Профессор Бураго работал в весьма сложном «жанре» – его тексты были нацелены на диалог с Другим. П р о м ы с л е н н ы й, то есть пропущенный сквозь авторское “я”, вопрос (было ли это выступление на конференции или дружеская беседа, подготовка ли к диалогу на сцене в жанре «устного журнала», критика ли оппонента или опыт общения с товарищем или коллегой) всегда был представлен Сергеем Борисовичем как согласование смыслов на основе пояснения меры причастности людей друг к другу, миру, времени, эпохе, культурной традиции, будущему. Вопроша/е/ние, обращение к другому Я становится способом рассуждения Сергея Борисовича.

Творческие усилия учёного были нацелены на выход Слова за границы собственно авторского текстуального пространства, в экзистенциальные сферы, сцены жизни, установки поведения, умонастроение, способы духовного взаимодействия людей, то есть в движение принципиально иных, не суто абстрактных, интеллектуальных явлений, а феноменов, связанных не столько с интеллектуальной деятельностью, сколько с личностной жизнью собеседника, соратника или оппонента, коллеги, читателя. Поэтому, читая Бураго, невольно улавливаешь мучительное для автора сомнение, а затронет ли его слово так, как подвластно затрагивать душу человека смысложизненному переживанию, настроению, боли непосредственных связей и отношений да и дано ли вообще книжному тексту изменить хоть что-либо реальное в мире людей?

Теперь уже, когда авторские сомнения сняты культурной памятью идущих за ним, можно утверждать, что опыт его мышления состоялся и для других – и произошло, как мне думается, это прежде всего потому, что всю свою жизнь он искал пути к немонологической по характеру культуре. В своём понимании философии он исходил из того, что диалог в философской традиции особого рода – общение многих «я» как одной, вечно вопрошающей личности. Восприимчивость же каждого к этим «вечным» философским вопросам рождает как интерес к Другому, так и феномен памяти, где оказываются слитыми воедино наши духовные миры, экзистенциальные состояния и чувства многих и многих. «Для меня философия, – говорил Сергей Борисович, – может быть, наиболее прямой путь к собственному самоопределению людей, к собственному осмыслению себя в мире и мира вообще и потому, когда попадаешь на философские конференции и встречаешь те доклады, где чувствуется, как, действительно, человек, который говорит по тому или другому поводу, говорит о себе и о своём отношении к миру, это представляется интересным»7.

С. Б. Бураго волновало становление культуры философского мышления у молодёжи, низкий её уровень. В связи с этим, вспоминая знаменитую статью А. Ф. Лосева «История философии как школа мысли», он подчеркивал, что формирование этой особого рода культуры не может быть оторвано от философских текстов: студенты «не читают первоисточники, а, не читая, не переживают. Не сопереживая автору произведений, они не смогут выработать в себе вот этой самой культуры мышления. Её неоткуда взять… Они должны увидеть мир глазами этого философа для того, чтобы его понять»8.

Сам же Сергей Борисович прекрасно знал историко-философскую традицию и как мне представляется, жив был ею, находя в прошлой культуре единомышленников, советчиков, соратников, в общем – ту поддержку, которую только и может оказать личность личности, особенно в непростые, переломные годины. Но, с другой стороны, как говорил Ф. М. Достоевский, человек “…только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие”. Эти слова писателя-философа, пожалуй, объясняют контекст постановок вопроса о человеке в столь значимых направлениях философских изысканий в XX веке как “экзистенциализм”, “диалогический персонализм”, “философия жизни”, “философская антропология”, «коммуникативная традиция». Так, с сопротивлением небытию связано и тиллиховское понимание веры как “мужества быть” – утверждать бытие… вопреки небытию, несмотря на небытие. Да и видение “основного” вопроса философии Камю в абсурдистском, непрозрачном для разума мире, связано с “пограничной” ситуацией между бытием и небытием – возможностью утверждения жизни или ухода в смерть. Эта тема утверждения бытия в схватке с небытием, прежде всего, духовным небытием – сквозная и для философских поисков Сергея Борисовича, только видит он истоки возможности духовного небытия не только в контексте истории XX столетия, но гораздо раньше.

Говоря гегелевским языком, «напряжение противоречия», определяющего жизнь, Бураго увидел, прежде всего, в определённом противостоянии людей и ценностей, «спровоцированных» в умах людей господством таких традиционных для философской классики направлений как «философия эмпирического скептицизма» и «жесткого идеализма». Разрушительные для человека воздействия этих традиций Бураго увидел в размывании нравственного «я», рождающегося из сопряжения воль и жизней людей, общающихся в одном мире и в некоей единой культурной традиции, что служит основанием объективности истины, корректирующей поступки всех и каждого в отдельности.

«Не зря, – писал он, – именно философский скептицизм даёт начало нравственному релятивизму, оказавшему, к сожалению, слишком сильное воздействие на всю нашу жизнь»9. Дело тут в том, что эмпиризм и скептическая философия апеллируют к полезности, которая понимается, прежде всего, как условие биологического выживания человека, обеспечивающая душевный комфорт, но… за счёт такого исключительно животного способа разрешения жизненных противоречий, каким является приспособление, вписывание «в среду обитания» любой ценой. «Критерий истинности, – пишет С. Б. Бураго, – (а постижение объективной истины для эмпирического скептицизма невозможно)… легко подменяется критерием полезности»10, которая, увы, не может стать мерой высокой (нравственной, ориентированной на Другого) духовности, ибо «полезность в эмпирическом смысле неизбежно подчинена времени»11.

Последнее означает одно: релятивацию нравственных оценок. Сергей Борисович прекрасно показывает это на примере концепции Д. Юма, согласно которому изменение моральных принципов и критериев нравственно-духовных ценностей – норма прагматически ориентированного человеческого бытия. Именно поэтому система нравственных оценок сына и отца не совпадают, оба оказываются правы в силу характерного для людей себялюбия, властолюбия, иначе говоря – эгоизма или корректнее – эгоцентричности. С этим вполне можно было бы согласиться, если принять тезис об отсутствии сущностной связи между людьми и трактовать мир людей вне ориентации на такой традиционный для культуры критерий как должное, подменённый в этой традиции индивидуальным эмпирическим интересом.

Неприятие такой возможности толкования взаимодействия людей в мире (которая, по сути, означает не-возможность культуры нравственности) делает Сергея Борисовича кантианцем, ярким интерпретатором и убеждённым последователем кантовского учения об априорности человеческого знания и автономной, исходящей от воли «я», морали. Жизненные ситуации, в которых господствует столь неприемлемый для Бураго нравственный релятивизм, программируемый эмпирической полезностью, вызывает в Сергее Борисовиче горькие размышления. По этому поводу он пишет: «… нам, переживающим катаклизмы XX века, не остаётся ничего иного, как отдать должное предостережениям великого философа»12 – и можно только догадываться, какая злая «эмпирика» борьбы за добро, какая сила нетерпимости к «полезной» якобы аморальности, осталась в этих его словах за скобками. Следует заметить, что чувства свои Сергей Борисович раскрывает достаточно «экономно», предпочитая говорить, как и почитаемый им Кант, о принципах, неких исходных установках человеческой деятельности, а они, если касаться скептицизма, таковы:

– «скептицизм основан на глубоком чувстве недоверия к духовному миру человека, и потому реальный человек из гносеологии скептицизма категорически удалён и подменён неким «выдуманным человеком-вещью»13;

– «интеллектуальный аморализм скептицизма разражается в социальной сфере жестокими конфликтами и человеческой кровью»14;

– такого рода скептицизм «протягивает руку будущему: теории Ницше и практике тоталитарных режимов»15.

Ещё раз замечу, собственные чувственные переживания при этом остаются непрояснёнными, так как гораздо важнее для философа – понять, понять, хотя и не принять, духовно «умервщлённого» скептицизмом человека, для которого главным является вопрос о том, что есть «полезно для удовлетворения эгоистического себялюбия»?16.

Со всей страстью небезразличного к миру культуры человека Бураго обличает эмпиризм, который убивает в человеке нравственность, подменяя её полезностью. «Полезность приятна и потому нравственна»17 – логика эмпириков, скептиков. Закон нравственности можно нарушить, но не знать его нельзя – логика Канта, предпринявшего первую серьёзную попытку вывести философию из «тупика скептицизма». Сопоставляя эти позиции, Бураго тревожится будущностью человеческого бытия, перспективами человека. «Почему столь сурово и односторонне, – пишет он, – относится Юм к человеку не очень понятно, но зато понятно, что обуздание всех этих присущих человеку тёмных страстей возможно лишь через его верноподданство, трактуемое как гражданская добродетель»18, что совершенно неприемлемо, по мнению Сергея Борисовича.

С. Б. Бураго поясняет: скептицизм «сводит реального человека к некоему предмету»19, а это, в свою очередь, приводит к тому, что «мораль оказывается относительной и всецело зависит от принципа приспособления человека к меняющейся жизни на основании инстинкта психобиологического выживания (человек-предмет должен оставаться в собственных границах!)»20. Срочно требовалась метафизическая «ломка» философской традиции. «Вочеловечивание философии», замечает Сергей Борисович, начинается с Иммануила Канта.

Читая размышления С. Б. Бураго над кантовскими текстами, нельзя не заметить, что здесь мы имеем буквально ситуацию соприкосновения, подключения чувственности под чувственность, соотнесения опыта и мировоззренческих позиций. Небезразличие к описываемым историко-философским ситуациям, своеобразная интеллектуальная эмоциональность, демонстрирующая личностное «подпадение» под рассматриваемые проблемы и самого автора отличает философские тексты Сергея Бураго. Ясно, что когда он говорит о кантовском учении о морали, где главным является научение не тому, как мы, люди, должны сделать себя счастливыми, а тому, как важно для человека, должно стать достойным счастья, поднять себя над самим собой, – становится понятным, насколько это совпадает и с его, бурагинской, мировоззренческой позицией.

Именно в духе Им. Канта С. Б. Бураго поясняет собственное понимание счастья. Он пишет: «Если основание счастья – интенсивное переживание духовной связи с другими людьми и природой (в любви, в творчестве, в переживании красоты мира и совершенных произведений искусства), то это основание счастья есть одновременно и основание добра. И напротив, если основание удовольствия и счастья видится в удовлетворении своих, не свойственных, как кажется, другим людям интенций, то и природа, и окружающие люди воспринимаются человеком исключительно как предпосылка к его собственному существованию; и он, таким образом, приобретает убеждение о вседозволенности своих действий по отношению к другим и природе..»21.

Однако историко-философская традиция прежде всего интересует С. Б. Бураго с точки зрения разъяснения основания проблемы связи человека с универсумом языка. «Человек и его язык» – именно так называется первая глава книги «Мелодия стиха (Мир. Человек. Язык. Поэзия)» С. Б. Бураго^22.

Исходной для него при решении данного вопроса была позиция Вильгельма Гумбольдта, концепция которого не только увязывала язык с человеческим сознанием, но и утверждала его неотчуждённость от духовного мира человека. Гумбольдт, как подчеркивает Бураго, видел в языке не свершение, а «саму духовную жизнь человека, подобно живому организму целостную в своей противоречивости» (курсив – Т.С.)23. Язык для человека, – цитирует он немецкого романтика, – «нечто большее, нежели инстинкт интеллекта, ибо в нем сосредоточивается не свершение духовной жизни, но с а м а эта ж и з н ь…»24.

Такое понимание языка закономерно приводит Бураго к следующим выводам: во-первых, язык как своеобразный «организм духа» представляет собой «нечто природное, а не чистую логическую абстракцию» (курсив – ТС.)25; во-вторых, невозможно «мыслить духовное начало в человеке вне его языка»26; в-третьих, концепции языка находятся «в прямой зависимости от концепции человека»27. Последний тезис Сергея Борисовича прекрасно подтверждает, сравнивая гумбольдтовскую концепцию языка с гегелевской. Свою миссию, замечает Бураго, Гегель видит в том, чтобы создать «до предела рационализированную формализацию диалектики»28 и это, безусловно, не могло не оказать влияние на понимание им природы языка. В отличие от В. Гумбольдта, для Г.В.Ф. Гегеля язык есть некая абстрактная по отношению к конкретному человеку субстанция, которую вполне можно, а главное – несложно сделать предметом общественного договора. «Язык, несмотря на то, что его коммуникативная природа очевидна, – пишет С. Б. Бураго, – оказывается не менее относительным, чем мораль: он признаётся простым результатом «уговора» (как деньги) между людьми и потому может рассматриваться вне всякого его отношения к человеческому сознанию – как предмет..»29.

Не могу не отметить, что С. Б. Бураго описывает концепции языка Гумбольдта и Гегеля так, что в этих теоретических конструкциях присутствует сама жизнь во всех её противоречиях и надеждах. Актуальность этой темы и в наше время заставляет прибегать к широкому цитированию, так как слово Личности, пробивающееся к современникам, вряд ли заменит интерпретация, даже весьма удачная. Сергей Борисович чётко указывает на разность оснований в толковании сущности языка у Гумбольдта и Гегеля. Если первый мыслитель соотносит предмет с человеком, о нём рассуждающем, то второй – считает существующие представления о предметах независимыми от человека, имеющего их. Отсюда вытекает, что для В. Гумбольдта «разные языки – это отнюдь не различные обозначения одной и той же вещи, а различные видения её», а для Гегеля, напротив, «различие между языками в том преимущественно и состоит, что одно и то же представление выражается в них разными звуками»30.

Принципиально разные мировоззренческие позиции разводят философов в стороны. Как поясняет Бураго, «в одном случае трактовка любого явления, в том числе и языка, сопряжена с человеком как «мерой всех вещей». В другом, – человек вообще отодвинут в сторону. Первый подход связывает язык с человеческим, в том числе и личностным человеческим сознанием, предоставляя этим самым ключ к познанию человеческого духа через познание языка. Второй подход даёт начало разнообразным исследованиям «языковых средств» как явлений, существующих в отвлечении от человека; анализ этих «средств» принципиально ограничивается спецификой языковых закономерностей и непосредственно не связан с постижением духовного мира «носителя языка»31.

Как ученик Канта Гумбольдт не может не исходить из принципа автономности личности как важнейшего условия всякого социального действия, всей силой своей личности поддерживая и утверждая идею учителя о недопустимости так называемого “отеческого правления”, являющегося, по сути, деспотическим, так как при нем подданные рассматриваются как несовершеннолетние, неспособные различать плохое и хорошее, доброе и злое, значимое и незначимое для себя. Бураго поясняет: «Противоположность трактовки языка Гумбольдтом и Гегелем основана… на антиномии антропологии и жесткого идеализма, а в социальной сфере – гуманизма и антигуманизма… В одном случае трактовка любого явления, в том числе и языка, сопряжена с человеком как «мерой всех вещей». В другом, – человек вообще отодвинут в сторону и вполне отсюда может быть «сводимым к средству достижения любой «высшей цели»32. Отстранение человека в понимании феномена языка в концепции Гегеля, проф. Бураго связывает с возрождением и в «новой диалектической философии» скептицизма Нового времени, отказывающегося трактовать язык как непосредственную действительность мысли, духовного мира человека.

Таким образом, если «вочеловеченная Кантом философия вела к концепции языка Вильгельма Гумбольдта», то «отстранение человека в концепции языка у Гегеля сопрягает его позицию… с обесчеловеченным скептицизмом»33, для которого язык «вполне сопоставим с… деньгами, а использование языка обуславливается выгодой. «Так, золото, и серебро, – писал Юм, – делаются мерилом обмена, а речь, слова и язык определяются человеческим соглашением и уговором». Понятно, что «соглашение и уговор» относительно языка так же, как и просветительский «общественный договор» относительно законов и морали, не сопрягая ни язык, ни мораль с сущностью человека, тем самым изначально формализуют эти важнейшие сферы человеческой жизни»34.

С. Б. Бураго был склонен подчеркивать субъективность и непрофессионализм своих философских изысканий. Так, в своём выступлении на Международных Бердяевских чтениях он говорил: «Наверное, нужно сразу же сказать о том, что я не профессиональный философ, и потому всё, что касается Бердяева и связанного с ним, – это скорее впечатление или размышление читателя»35. Однако эта скромность его души одарила присутствующих таким серьёзнейшим анализом творчества великого Киевлянина, что ни у кого не осталось ни малейшего сомнения не только в профессионализме Сергея Борисовича, но и в его глубокой, я бы сказала, интеллектуальной интеллигентности в понимании Другого. А объяснение, сделанное вначале, пояснило многое в личности самого Сергея Борисовича, для которого отнюдь не была характерной та авторская самонадеянность, достойная, как он сам писал, горькой усмешки, когда «автора следует похлопать по плечу, после чего вздохнуть глубоко и отойти подальше..»36.

Именно поэтому он считал своей задачей – не объяснить формально-рационалистически мир Бердяева, суть эпохи, смысл творчества, свободы или в других своих изысканиях – человека, языка, поэзии…, а, прежде всего, обратить внимание на то, что вне этих сфер нет ни автора, ни читателя, ни философа, ни филолога, ни вообще человека, нет личности. Думается, что в силу такой установки его размышления и оказались по-особому ценными. Он уловил главное в метафизическом знании – в философии срабатывает особого рода коммуникация – диалог многих Я, которых мы выбираем в собеседники, согласовывая с ними свои оценки, мысли, чувства, восприятия, ценностные ориентиры. Этот выбор личностей, о которых хочется думать, писать, говорить, пытаться понять контекст их жизни, отнюдь не случаен, в нём – отражение и нас самих, нашего духовного мира и судьбы. Эту связь всех со всеми или каждого с каждым тонко подмечает Бураго в творчестве Николая Александровича. Он пишет: «Микрокосм» его (бердяевской – Т.С.) афористической мысли всегда отражает «макрокосм» истории самопознания человечества. Одним словом, Бердяев изначально и до конца контекстуален. Донельзя вник он в историю культуры и вне контекста этой истории человеческой культуры немыслим ни один его текст»37, но контекстуальность текста философа, подчеркивает Сергей Борисович, рождается особой коммуникацией между людьми: «Разумеется, человек человеку рознь, но рознь людей, как и вообще многообразие мира, есть данность, не отрицающая мира как такового, не разрушающая, а, напротив, составляющая его органическую цельность»38.

Особое место в анализе творчества Н. А. Бердяева у Бураго занимает тема свободы, но в отличие от многих других исследователей Сергей Борисович рассматривает её сквозь призму проблемы становления культуры свободы, человеческой свободы действия. Он сразу же разводит понятия, довольно часто отождествляющиеся: у Бердяева, утверждает С. Б. Бураго: «свобода резко противопоставляется волюнтаризму, произволу, потому что последние являются проявлением и воплощением рабства, в то время как свобода – это некое соответствие личности, соответствие души этой личности вот тому самому Божественному или положительному началу мира»39.

Особый акцент исследователь делает на связи рабства как отступления человека от своей божественной сущности с предательством, в ситуации которого человек теряет и себя и весь подлинный человеческий мир культуры, подминая свою жизнь под власть старых и новейших идолов, принуждая себя служить ложным ценностям. Рассматривая эту сложнейшую тему человеческого ценностного самоотречения, Сергей Борисович пишет: «Рабство, как и зло – это всегда самоотчуждение человека от своей сущности, конструирование собственно жизни в угоду обстоятельств или с целью извлечения для себя выгоды, всегда, в конечном итоге, как выясняется, иллюзорной, – это бессмысленное и безумное предательство, проявлений и форм которого не счесть, но суть которого едина – самоотчуждение человека от себя, наиболее внутреннего, то есть, наиболее универсального, наиболее непосредственно связанного с Божественной природой мироздания. Это предательство возвращает нас к идолопоклонству язычества, к безумной попытке свести бесконечное к конечному и гипостазировать это конечное в качестве то ли тотема, в качестве ли самого себя (и здесь основание эгоизма «я»), в качестве ли рода (и здесь основание эгоизма рода), в качестве ли нации (и здесь основание национализма, который, по слову Вл. Соловьёва, и есть «национальный эгоизм»), в качестве ли религиозной конфессии, в качестве ли расы (и здесь основание расизма), в качестве ли даже всего человечества, если оно жёстко противостоит самой живой природе»40. В этих словах звучит только одно – желание пробиться сквозь толщу непонимания к иному миру, преодолеть сопротивление Другого, понять общий путь человека, предопределённый ценностно ориентированной культурной традицией.

Отрицание человеком предательства самого себя, возможности быть чужим самому себе, как замечает Бураго, и рождает универсализм бердяевской философии, который прежде всего означает «неприятие самодостаточности целостей, взятых из самой природной раздробленности»41. Эта истина, так прекрасно прояснённая С. Б. Бураго, увы, но до конца так и не была воспринята ни современниками знаменитого киевского философа, ни нашими современниками.

Я часто вспоминаю время нашей совместной подготовки к Бердяевским Чтениям. В нашей команде бердяевофилов Сергея Борисовича можно было бы выделить сразу же как энергичного, слегка ироничного в оценках, легкого в общении, но непоколебимо твердого в своих жизненных правилах и позициях человека. Всех нас объединял тогда, пожалуй, главный, особенно значимый для современности, смысл бердяевского духовного наследия – свойство его философии погружать человека в подлинно человеческие проблемы – истории, ее смысла, творчества, личности, свободы, ценностей, любви, напоминать ныне живущим о том, что мировая культура неделима границами государств, что именно культура выступает теми «частями личности», которые дают ей максимальную степень свободы, возможность говорить с позиций человечности как универсальной ценности; что в сложных, так часто повторяющихся, деперсонализированных исторических коллизиях, в ситуациях давления агрессивно-коллективистских идеологем и репрессивных институтов, корпоративных интересов и партикулярных мировоззрений, доминирующих в общественной практике, единственно правильная, нравственно оправданная, позиция интеллигента – оставаться по-бердяевски «своим собственным человеком», в новых условиях, по-своему решающим извечные человеческие проблемы – кто я, в чем смысл меня, что есть моя свобода, значимая ли она ценность для других, для институализированных форм коллективного бытия?

Главный урок тогдашнего нашего научного форума, как мне кажется, можно выразить одной строкой – только по-настоящему свободные люди способны оценить по достоинству учившего их свободе философа-пророка. Сергей Борисович это понимал, как никто, и утверждал своей жизнью бердяевскую идею о том, что персоналистические стремления человека к само-стоятельности, утверждению в себе личности, действие согласно свободной воли оказываются гораздо важнее и сильнее в человеке всякого рода эгоцентрических, если не сказать – эгоистических устремлений. Любой ценой человек готов утверждать себя свободно и претерпевать ради этого трудного права многое. С. Б. Бураго пишет: «И даже одиночество человека может быть предпочтительней самоудовлетворённости противостоящего всему и вся, как говорил Г. Ибсен, «сплочённого большинства», потому что «одиночество, – по Бердяеву, – вполне совместимо с универсальностью»42.

«Персоналистическая революция», объявленная Бердяевым, была близка Сергею Борисовичу, разделявшему, как мне представляется, главный «революционный» лозунг – творчество, духовное подвижничество личности являются реализацией её свободной воли, свободного пути человека, его правом на выбор – выбор свободы или рабства. В этом плане Сергей Борисович был явно родом из культуры «серебряного века».

Вспомним, что начало XX столетия одарило Россию долгожданным «культурным ренессансом”. Как замечает Н. А. Бердяев, “никогда еще так остро не стояла проблема отношения искусства и жизни, творчества и бытия, никогда еще не было такой жажды перейти от творчества произведений искусства к творчеству самой жизни, новой жизни»43. С духом этой эпохи тесно связано и понимание творчества Сергеем Борисовичем. «Творчество, – пишет он в своём исследовании «Александр Блок», – это надиндивидуальное начало в человеке, это внутреннее движение души, действие. Творчество – это связь человека с людьми и природой, выход из капкана буржуазной цивилизации. Творчество возвращает человеку мир, отнятый у него цивилизацией. Ощущение пустоты вселенной сменяется «восторга творческой чашей»44. Не только Александру Блоку, но и ему самому, «в высшей степени было свойственно восприятие жизни как творчества»45.

Обосновывая позицию близкого по духу Блока, Бураго много цитирует поэта, их духовная близость настолько очевидна, что в смысловом плане не всегда замечаешь, как поэтическое слово переходит в литературно-критическое…, как мысль одного перетекает в мысль другого.

Путь твой грядущий – скитанье,

Шумный поёт океан.

Радость, о, Радость-Страданье —

Боль неизведанных ран!46,

– пишет Поэт.

Поясняя эту «Радость-страдание», Сергей Борисович утверждает: «решительно нужно выйти за сферу статичной, геометрически-пространственной логики, ибо только динамика музыкального мышления даёт возможность примирения противоположных начал жизни»47. Именно философские аспекты творчества поэта подчеркиваются достаточно часто в исследовании: «Блок не был философом в общепринятом смысле этого слова, – пишет Бураго. В отличие, скажем, от Андрея Белого, он не занимался разработкой или исследованием определённой философской системы, хотя философская насыщенность его творчества очевидна. Поэтому относительно Блока мы можем говорить о философски окрашенном художественном мышлении поэта»48.

Анализ литературного наследия русского гения, таким образом, выходит у Бураго за границы традиционной литературной критики, представляя собой, по сути, философские размышления о мире и человеке. Сергей Бураго особо подчёркивает философскую силу русской поэзии. Влюблённость в российский культурный путь, религиозно-философские поиски школы «русского ренессанса» начала XX века были настолько близки Сергею Борисовичу, что, безусловно, украинская русистика, русский мир Украины в его лице потерял мощную фигуру, личностная позиция которого, его взгляд на культурные феномены оказывал серьёзное влияние на коллег и молодое поколение.

Отсюда неслучайно, когда задаёшься вопросом: «а что, собственно говоря, служит «скрепами» исторических разломов культуры в век бесконечных революционных изменений и сопровождающих их культурных разрывов, которые, увы, не всегда – благо?», хочется ответить: «Личность!». Вопреки постмодернистскому убеждению – «наличие самого факта связи» (Ж. Деррида) – закричать: «личность соединяет времена, личность, умеющая брать ответственность на себя; отвечать на вызовы времени, соединять мир воедино; личность, которая говорит – я могу!». И на строительство вот этих путей-дорог, мостов, тропинок людей друг к другу и уходит сердце такой личности.

Мир таких людей – коммуникация с другими людьми и людей с миром культуры. Отсюда, именно так – «всем миром», через соединённость единомышленников друг с другом, усилиями Сергея Борисовича рождалось дело «Коллегиума», конференции «Язык и культура», «журнала на сцене». Это было делом долга и делом чести киевской интеллигенции (сознательно употребляю это понятие, которое, к сожалению, так часто подменяется ныне более модными – «элита», «интеллектуалы»). Хотелось бы различить эти понятия, так как имеют они разные исторические и культурные основания, способ существования их носителей. Если элита – всего лишь указатель места в выстроенной политической или социокультурной иерархии отношений и взаимодействий людей, интеллектуал – профессионал, занимающийся особого порядка деятельностью, то интеллигент связан с самосознанием, ориентированным на нравственные ценности, на сочувствие чужой боли.

Отсюда деятельность элиты и интеллектуалов может быть «завязана» на интересах (больше эго=личностных, нежели общественных; скорее – профессиональных или социально-политических, чем духовно-культурных, вечно-человеческих, ценностных). В противовес этому движущей силой интеллигентских устремлений являются убеждения! Интеллектуал вполне может оказаться теоретиком, сознательно защищающим интересы определённой социальной группы (чаще всего – провластной), создателем того, что можно назвать «социальным лицемерием эпохи» (Маркс). Интеллигент же будет заниматься, наверное, самым сложным видом творческой деятельности – тем, что касается жизни, где многое, если не всё, может БЫТЬ, но только при одном условии – будучи пропущенным через сердце человека.

Сергею Борисовичу дано было силу изменять контексты нашей общегражданской жизни. Созданный им в 1993 году Международный научный журнал «Collegium» оправдывает свой международный статус и заявленные ценностные ориентации, которые я бы свела к главной теме – объединяя людей, ценностно обосновывать смыслы, работающие на созидание человеческого в человеке. Решением этой задачи отличался и его «Collegium. Журнал на сцене» как особый жанр, который позволил непосредственно соприкасаться людям душами, выстоять нравственно, когда всем было нелегко. Невольно вспоминаю сейчас выпуск, когда в день первой бомбёжки Белграда зал встал, демонстрируя своё небезразличие к происходящему.

Сергею Борисовичу были очень близки научные позиции Алексея Федоровича Лосева. Думаю, что не расходились их взгляды и по вопросу об особенностях интеллигентского самосознания: «.. интеллигентен тот, – писал Лосев, – кто блюдет интересы общечеловеческого благоденствия»49. Следовать этому правилу – нелёгкая задача, для многих – неподъёмная, ибо весьма обременительная и редко – благодарная. Именно поэтому «подлинная интеллигентность всегда есть подвиг, всегда есть готовность забывать насущные потребности эгоистического существования»50, – убеждён философ. Думается, что с полным правом эти слова можно отнести к способу существования Сергея Борисовича, понимающего долг интеллигенции, прежде всего, – в критической деятельности и прокладывании путей к межчеловеческой гармонии и благоденствию.

Именно потому его весьма беспокоила деятельность части интеллигенции, не отдающей себе отчет в том, что её усилиями разжигается нетерпимость, ненависть, враждебность в обществе, культивируется ложно воспринятыми идеями противостояние людей, а по сути – разрушается и без того тонкий слой культуры. Логика подобных мыслей и действий легко обезразличит ценность человеческого, подменит воспитанные столетиями в человеке чувства любви, долга, товарищества, дружбы, сочувствия, солидарности безучастностью ко всему происходящему, отчуждением, взаимной ненавистью. Неслучайно, понятие «образное» коррелирует с «небезразличным», а безобразное в человеке – с отсутствием образа (без-образным), то есть, с без-участным, не-нравственным отношением к Другому, с безразличным (т. е., без различий!) отношением ко всему инаковому, как чужому, чуждому, т. е., как к предмету, который вполне можно игнорировать, утверждая свою позицию.

Так, иронично подчеркивая идеологичность навязываемых в разные времена политическими обстоятельствами способов идентификации человеческого Я с определёнными классом, партией или кланом, подмены национального самосознания «интернациональным» и т. д. и считая вполне реальными именно «национальные личности», идентифицирующие своё «Я с языком, культурой, традициями, со своими родными, со всей реальной и живой жизнью, которая наполняет их существо»51, тем не менее, Сергей Борисович подчеркивал: «…нам надлежит твёрдо знать, возведение в абсолют любой сферы нашего бытия, в том числе и национального начала, ведёт к саморазрушению и злу. Перед лицом единственно возможного Абсолюта – Истины – «нет ни эллина, ни иудея», есть человек, один на один со всей окружающей его жизнью. И если он полноценно состоялся, он идентифицирует себя с разными сферами бытия, твёрдо зная, что есть ещё нечто более важное, чем та или иная отдельно взятая часть нашей жизни, даже столь существенная, как наше «национальное самосознание», которое неестественно и бесполезно отрицать (страшное зло – в попытках его насильственного уничтожения), но оно не есть конечная пристань нашего Я: от этой пристани много путей к нашему пониманию мира и своего места в этом мире»52.

Безусловно, утверждал он, «национальное является естественной и необходимой ступенью идентификации человека с миром…, но ведь любая ступень идентификации Я и не-Я не может быть абсолютной: мир и жизнь велики и разнообразны, и абсолютизация идентификации нашего Я с любой из его частей рождает неправду и зло»53, «ведёт к разрушению любой национальной и вообще человеческой культуры, ведёт, и к нашему горю, во многих регионах уже привело к гибели людей и уничтожению веками создавшихся культурных ценностей»54. Пропаганда частью интеллигенции духа «национальной самодостаточности» работает против культуры, вразумлял философ и призывал к ответ ственности, считая это чувство высшей нравственной ценностью. «Есть вещи, – писал он, – которыми играть нельзя, их лучше не касаться. Либо обдумывать и говорить о них нужно ответственно – перед людьми, как перед Богом. Тема этой нашей конференции обязывает к такой ответственности. Постараемся быть её достойными»55. Эти слова вполне могут служить духовным заветом Сергея Борисовича Бураго, чья судьба – эта великая надежда личностно состояться – одарила современников столь глубоким пониманием жизни в конкретных обстоятельствах и личным примером «мужества быть…», что, уверена, будет притягивать к себе и идущих вослед.

Литература

1 Бураго С.Б. Мелодия стиха. (Мир. Человек. Язык. Поэзия): Монография. – К.: Collegium, 1999. – 350 с. – С.4.

2 Бураго С.Б. Понимание литературы и объективность филологического анализа // Бураго С. Б. Собрание сочинений. – К.: Издательский Дом Дмитрия Бураго, 2005. – Т.1. Александр Блок. Очерк жизни и творчества. – 368 с. – С. 341–366. – С. 352.

3 Бураго С. Б. Мелодия стиха… – С.5.

4 Там же. – С.5.

5 Бураго С. Б. Понимание литературы и объективность филологического анализа… -С. 352.

6 Бураго С. Б. Собрание сочинений. – К.: Издательский Дом Дмитрия Бураго, 2005. – Т. 1. Александр Блок. Очерк жизни и творчества. – 368 с. – С. 186, 187.

7 Бураго С. Б. Истоки универсализма философии И. А. Бердяева. Выступление на Международных Бердяевских чтениях 19–20 марта 1999 г., Киев // Метаморфози свободи: спадщина Бердяєва у сучасному дискурсі (до 125-річчя з дня народження М. О. Бердяєва): Український часопис російської філософії. Вісник Товариства російської філософії при Українському філософському фонді. Вип. 1. – К.: Вид. ПАРАПАН – 2003. – С. 626–635. – С.627.

8 Там же. – С.628.

9 Бураго С. Б. Мелодия стиха. – С. 12.

10 Там же. – С. 13.

11 Там же.

12 Там же. – С.15.

13 Там же.-С. 18.

14 Там же. – С. 16.

15 Там же. – С. 14.

16 Там же.

17 Там же. – С. 15.

18 Там же. – С. 14.

19 Там же. – С. 18.

20 Там же.

21 Там же. – С. 16.

22 См.: Там же.-С. 5-95.

23 Там же. – С. 6.

24 Гумбольдт Вильгельм фон. Язык и философия культуры. – М.: Прогресс, 1985. – С.365; Бураго С. Б. Мелодия стиха… – С. 6.

25 Бураго С. Б. Мелодия стиха… – С. 6.

26 Там же. – С. 7.

27 Там же.

28 Там же. – С.8.

29 Там же.-С. 18.

30 Цит. по: Бураго С. Б. Мелодия стиха… – С.8.

31 Там же. – С. 9.

32 Там же.

33 Там же. – С. 19.

34 Там же.-С. 11–12.

35 Бураго С. Б. Истоки универсализма философии Н. А. Бердяева..С.627.

36 Бураго С. Б. Мелодия стиха… – С.4.

37 Бураго С. Б. Истоки универсализма философии И. А. Бердяева..С.627.

38 Там же.-С.633.

39 Там же. – С.627.

40 Там же. – С.634.

41 Там же.

42 Там же. – С. 632.

43 Бердяев Н.А. Кризис искусства (Репринтное издание). – М.: СП Интерпринт, 1990. -48 с.-С.З.

44 Бураго С. Б. Собрание сочинений. – К.: Издательский Дом Дмитрия Бураго, 2005. – Т. 1. Александр Блок. Очерк жизни и творчества… – С. 182.

45 Там же. – С. 7.

46 Там же. – С. 174.

47 Там же.-С. 175.

48 Там же.

49 Лосев А.Ф. // Советская культура. – 01.01.1989. – С. 4.

50 Там же.

51 Бураго С. Б. О принципе национальной самодостаточности //Диалог украинской и русской культур. Материалы международной научно-практической конференции (24–25 октября 1996 г.). – К.: Украинское общество русской культуры «Русь», Государственный комитет Украины по делам национальностей и миграции, Институт социологии НАН Украины, Институт национальных отношений и политологии НАН Украины, 1997. -С. 166–169.-С. 166.

52 Там же.-С. 167, 168.

53 Там же.-С. 167.

54 Там же.-С. 168.

55 Там же. – С. 169.

Вірш як діалектика: його мелодія і смисл[39]

Н. В. Костенко

Монографія «Мелодия стиха» відомого філолога й культурного діяча Сергія Бураго, що увібрала в себе головні ідеї його наукових інтересів, зокрема висновки докторської дисертації «Діалектика мови і літературознавчий аналіз мелодії поетичної мови», вийшла за кілька місяців до його смерті, отже, стала його останнім, підсумковим словом.

Сама теорія поетичної мови С. Бураго народилась на перехресті філософських, лінгвістичних і літературознавчих його шукань. Майже третина монографії присвячена філософському осмисленню сучасного стану філологічної науки (Глава І. Людина і мова). Як пише С. Бураго, «окреме віршознавче питання… принципово не може бути розв’язане без певного розуміння того, що таке мова у її ставленні до проблеми людини і буття людини у світі» [с. 4].

До філософського аналізу вченого спонукало глибоке занепокоєння долею духовних надбань культури, звідси – войовничо-полемічний дух усієї праці. У ній протиставлено два принципи, два діаметрально протилежних підходи до проблеми: в одному випадку трактування будь-якого явища, зокрема й мови, пов’язане з людиною як «мірою всіх речей», в іншому – людина взагалі «відсторонена». С. Бураго дає справжній бій філософії скептицизму, заснованому на глибокому почутті недовіри до духовного світу людини, на зведенні її до якогось предмету.

Вже саме визначення поетичної мови як «становлення і комунікативної реалізації розуміння і перетворення людиною мови простої видимості на основі раціонально-чуттєвого проникнення в сутність буття і світобудови» [с. 6] ставить його дослідження у «ряд новіших антипозитивістських філософських і лінгвістичних праць», коріння яких сягає ідей Вільгельма Гумбольдта, котрий вважав, що в мові «зосереджується не звершення духовного життя, але саме це життя». Не випадково саме в романтичній діалектиці (Ф. Шеллінг, Ф. Шлегель, Р. Вагнер) С. Бураго бачить противагу скептицизмові. Він наголошує на величезному історичному значенні європейського романтизму, на продуктивності виробленого ним стилю філософського мислення, що виходить з синтетичної, раціонально-чуттєвої природи людського «я», з визнання сутнісного зв’язку цілісної людини і універсуму.

Якщо, скажімо, Вагнер, подібно до Е. Канта, бачив найвищу мету в самій людині і сутність музики знаходив «ні в чому іншому, як у любові», то його антипод Ф. Ніцше, який зрікся своєї великої книги «Народження музики», написаної під впливом Вагнера, став ворогом романтизму з почуття підозри до людини; допускаючи насильство над людською природою і моральністю, він допускав і неминучість насильства над мовою (спеціальну реконструкцію мови для тих або інших потреб). Ці інтенції підвели С. Бураго до думки про т. зв. «феномен Сайма» як знак насильства над людським духом шляхом насильства над мовою (Сайм, один із персонажів антиутопії Дж. Оруелла «1984», філолог, який з іншими членами вигаданого наукового колективу працював над енним виданням словника «новояза», що обслуговував «ангсоц», де слова зводились до предметної одиничності й остаточності).

Подібне опредмечення і моральний релятивізм С. Бураго вбачав у позитивізмі ХІХ-ХХ ст. (від О. Конта, Д. Писарева – до Б. Рассела – і далі – до формалістів, структуралістів, постструктуралістів тощо), з чим можна і треба дискутувати. Навряд чи доцільно розглядати появу зазначених «лівих» шкіл і течій лише як прояв якогось ідеологічного збочення. Історичний контекст цих явищ значно ширший. Наприклад, за визнанням видатного структураліста Р. Якобсона, його творчі пошуки спрямовували такі різні фактори, як досвід нової поезії, квантовий рух у фізиці XX ст. та ідеї феноменологічної філософії[40].

Однак С. Бураго обирає інший шлях – напрям В. Гумбольдта, О. Потебні, О. Лосева (О. Потебня, як відомо, слідом за В. Гумбольдтом, визнавав найглибшу і безумовну єдність мови і свідомості людини). І те, що з романтичних позицій дослідник виступив проти тих наукових методологій, які сьогодні посіли не останнє місце, свідчить про не-кон’юнктурність його зусиль – «і вічний бій!..».

У романтичну концепцію цілком вписується і його оригінальне тлумачення музичності поетичної мови і мелодії вірша. Слідом за романтиками, а також О. Блоком і А. Бєлим, поетичну мову С. Бураго розглядає як концентрацію смислу в духовному досвіді людства, а причину її смислової насиченості знаходить у смислоутворюючій мелодійності. На відміну від мелодії музичної, мелодія поетичної мови, на думку С. Бураго, «складається із звучання всіх звуків людської мови, з єдиного звукового потоку, що реально чується і сприймається» [с. 138]. Звуки постають як «природний ряд» нарощення висоти тону (сили звучності) – від глухих приголосних до наголошених голосних. За кількісними характеристиками звучності складаються графічні моделі «реального руху поетичної мови в часі». Втім, підрахунки і графіки – це тільки засіб для досягнення головної мети – виявити «приховану наспівність вірша, його внутрішню музичну сутність, тобто те, що сприймається підсвідомо, що може відчуватись, а не декларуватись» [с. 148].

Ядром аналітичної частини монографії є тонка естетична інтерпретація динаміки звучності в багатьох ліричних творах різних поетів (Глава 11): російських (Пушкін, Лєрмонтов, Тютчев, Блок, Бєлий, Симонов), українських (Тарас Шевченко, Леся Українка), іспанських (народні митці, Гарсіа Лорка), кубинських (Елісео Дієго), англійських (Блейк, Кольдрідж) тощо. Найвибагливіших знавців задовольнять такі зразки віртуозного філологічного аналізу, як, скажімо, коментар до фрагмента з іспанської народної поезії XVI ст. «En Avila del Rio», з приводу якого видатний кубинський поет Елісео Дієго сказав, що в ньому міститься сама сутність іспанської поезії.

Завершує монографію дослідження смислоутворюючої функції мелодії вірша у великих ліро-епічних формах (Глава III), а саме – у таких складних для інтерпретації творах, як поеми «Мідний вершник» Пушкіна і «Дванадцять» Блока. На мій погляд, тут виявились і найсильніші, і найслабші сторони методики вченого. Спірною, наприклад, видається інтерпретація окремих місць «Мідного вершника», зокрема його знаменитого «офіціозного» вступу (полеміка з цього приводу велася у квітні 1999 р. на ювілейній пушкінській конференції, де виступав С. Бураго). В теоретичному плані окремі «крайнощі» в інтерпретаціях наводять на думку про те, що універсальну смислоутворюючу мелодію твору не можна почути у всій її повноті й цілісності, обмежуючись лише якимось одним звуковим аспектом, без урахування, скажімо, тембрального забарвлення (алітерацій, асонансів, рими), інших фонічних і – ширше – семантичних, синтаксичних образів і фігур. Крім того, певне заперечення викликають і деякі прямолінійні «відповідності», наприклад, зведення низького, приглушеного звучання до суто негативної емоції, а високої – обов’язково до позитивної; такого однозначного семантичного «прикріплення» поезія уникає.

Зате всі переваги своїх дослідницьких підходів С. Бураго продемонстрував у розгляді поеми О. Блока «Дванадцять», у якій вбачав вершину поетичного симфонізму, де сама «музика вірша об’єднує весь різнорідний і різностильовий словесний матеріал твору» [с. 299]. Олександром Блоком (романтиком, а не символістом) починались творчі шукання дослідника: у 1972 р. він захистив кандидатську дисертацію на тему «Стиль художньо-філософського мислення і позиція Олександра Блока», на основі якої у 1981 р. вийшла перша його монографія («Олександр Блок»), і цим ім’ям вони завершились. Полишаємо допитливим читачам самим ознайомитись із професійно-артистичним і водночас полемічним коментуванням цього твору, особливо його «загадкового» фіналу. А для нас особливий інтерес становить оригінальний висновок С. Бураго про те, що пафос «Дванадцяти», як і раніших творів О. Блока «Пісня долі» та «Троянда і хрест», полягає в «динаміці утвердження гармонійного ставлення до життя». В усіх цих творах учений знаходить втілення романтичної концепції музики як «духу цілісності й гармонії», що «принципово виключають усяку дискретність», оскільки причетні до «абсолютного руху і мінливості», тобто до творчості. «Музичний натиск поетичної симфонії, – пише дослідник з приводу «Дванадцяти», – її фінальний художній символ, стихія усе є смислоутвердженням життя крізь трагізм роздрібненості, суперечливості й жорстокості історичного моменту» [с. 329]. Високу життєствердну тональність дослідник почув і в «Мідному вершнику» Пушкіна. До такого висновку С. Бураго прийшов не тільки тому, що за своєю натурою був оптимістом, а насамперед тому, що сам мав «абсолютний» слух, був тонким знавцем музики і вбачав головну місію справжнього мистецтва в утвердженні «внутрішньої гармонії світу й непохитності добра».

Дослідження С. Бураго наближує нас до істинного розуміння смислу поетичної мови, сутність і природа якої протидіють проявам скептицизму.

О крымских встречах с Сергеем Бураго. Фрагменты воспоминаний[41]

Н. В. Костенко

1

В июле 1997 года судьба свела меня с Сергеем Борисовичем Бураго и его женой Ларисой Николаевной. Мы встретились в селе Береговом в спортивно-оздоровительном комплексе Киевского университета. Селение Береговое расположено на западном берегу Черного моря, недалеко от Севастополя, а степной своей частью входит в зону Бахчисарайского района.

Кто был там, знает, что, кроме берега, в Береговом нет иных достопримечательностей. Отдых здесь однообразный. Ни парка, ни песчаного пляжа. Скудная библиотека. Само селение раскинулось на некотором отдалении от комплекса. Только море и степь.

С Сергеем Бураго я была знакома раньше только по его работам. У меня был собственный экземпляр его «Музыки поэтической речи», которую я приносила на стиховедческий семинар, чтобы показать студентам интересные схемы и графики анализа звучности стиха. Ближе мы познакомились, когда к нам на кафедру поступила на внешний отзыв его докторская диссертация, и мне поручили писать кафедральную рецензию, что я и сделала с большим энтузиазмом – работа была яркая, оригинальная, творческая, с глубоким пониманием мелодической природы поэзии. Но когда вполне одобрительная рецензия была готова, на пути её официального утверждения возникли неожиданные преграды. Сергей не понравился начальству. Удивительно, как люди, сидящие в высоких креслах, каким-то десятым чувством определяют из ряда вон выходящее – моментально срабатывает «непущательная» реакция. Диссертацию взяли на «досмотр» на неопределённое время. В этой неприятной ситуации меня поразило почти фаталистическое смирение и терпение Сергея; сама я не обладала такими ангельскими свойствами и пыталась что-то делать. В конце концов, малая защита на кафедре состоялась, положительная рецензия была утверждена. С этого момента и до конца своей жизни Сергей выказывал мне самые дружеские чувства и не уставал благодарить за поддержку.

В день приезда в Береговое Сергей, как всегда, был приветлив, но явно измучен дальним переездом – с рассвета до полудня провёл за рулём в своём жёлтом \ «Запорожце». Потом он объяснил мне, почему его «Запорожец», приобретённый на чеки, заработанные на Кубе, жёлтого цвета; оказывается, жёлтый и красный цвета видны при любом освещении и меньше шансов попасть в аварию. Сергей дорожил жизнью.

Бураго пригласили меня к себе на второй же день по приезде. Помню, что это было 7-е июля – на Ивана Купала. У нашей встречи был не только календарный, но и литературный повод. Томясь от зноя на берегу, я сочиняла «дежурные» четверостишия, одно из которых попросила чету Бураго дописать, чтобы получилось длинное юмористическое стихотворение (в студенческие годы мы все играли в такие игры на скучных лекциях).

Выслушав четверостишие, Сергей «перепоручил» меня Ларисе, сказав, что она поэтесса и пишет стихи как профессионал. Я люблю стихи, и мы сразу нашли общий язык. Для меня было настоящим открытием то, что Лариса давно и серьезно занимается поэзией, иногда печатается. На Кубе её стихи переводил на испанский язык известный кубинский поэт и переводчик (имя его я запамятовала). Присев на ступеньки пляжной площадки, Лариса вполголоса читала мне свои старые и новые стихи, близкие моим традиционалистским вкусам своей классической манерой и женской задушевностью, а Сергей ушёл купаться. Сергей и Лариса были идеальной парой. Красивые и грациозные, как боги, они жили напряжённой духовной жизнью, многочисленными творческими интересами, увлекаясь философией, поэзией, музыкой, театром. Выросшие в русской среде, на дрожжах русской культуры, они были свободны от каких-либо шовинистических издержек, открыты всему миру, щедры на добро. Часто вспоминали о Кубе, где прожили счастливых четыре года – Сергей преподавал русский язык, Лариса воспитывала сына Дмитрия, который там закончил школу. В Гаване Сергей сошёлся со многими кубинскими деятелями культуры – поэтами и музыкантами. (Я стала называть его «барбудос» – борода с проседью, синие глаза, густые черные брови, волнистая грива серебристо-черных волос). С болью говорил он о том, что мы предали старых друзей. Вернувшись с Кубы, он развернул широкую литературную и научную деятельность.

В отличие от многих сверстников, которые тоже выдвинулись в 90-е гг., утверждая себя и своих чад, то выезжая за рубеж, то мелькая на экране телевизора, чтобы лишний раз напомнить о себе, Сергей Бураго утверждал не себя, а тот идеальный образ жизни, в приход которого он свято верил. В журнале «Collegium», особенно в презентациях на сцене, он стал пропагандировать традиции русской и мировой художественной классики, которые всегда были вне «злобы дня» – прежде всего традиции классической музыки (музыкой была пронизана жизнь всей его семьи – Лариса преподавала в Академии искусств для детей, внучки овладевали искусством игры на фортепиано), а также русской классической поэзии (золотого и серебряного века, особенно Александра Блока). И потому, когда он ушёл, показалось, что музыки в мире стало меньше…

…Вечером упомянутого дня – на Ивана Купала – я была приглашена к Бураго на чай. По случаю праздника Сергей вытащил бутылку крымского портвейна, накапал нам по три капли; потом пили крепкий чай с медовой пахлавой.

Но томила нас, конечно, не только физическая, но и духовная жажда. И Бураго, и я привезли с собой книги. Вся кровать Сергея была буквально завалена журналами и книжками. В этот момент он штудировал книгу А. Тахо-Годи о А. Ф. Лосеве, выпущенную в серии ЖЗЛ. Он дал мне её полистать, и я увидела, что многие страницы испещрены заметками. Лосев, которого он боготворил, давал ему постоянную пищу для размышлений (известно, что после смерти философа Сергей установил творческие контакты с его вдовой, А. Тахо-Годи, которая предоставила ему возможность публиковать в издательстве «Collegium» некоторые малоизвестные его работы). Очень критично Сергей перечитывал последнюю книгу Е. Эткинда о русских писателях серебряного века; что-то восхищало его, но с чем-то он и не соглашался.

Говорили о европейском гуманизме. Я упомянула статью Х.-Г. Гадамера «Прометей и трагедия культуры» из последнего сборника его статей в переводе на русский язык «Актуальность прекрасного» (1991). Гадамер напомнил о тех подробностях мифа о Прометее, где речь идет о том, что Прометей не только вложил огонь творчества в душу человека, научил его наукам и искусствам, но и дал надежду на бессмертие; до Прометея люди точно знали время своей смерти и влачили жалкое, пассивное, сумеречное существование в ожидании конца. Прометей открыл им перспективу жизни и бессмертия. То есть Гадамер акцентировал на том, что надежда является абсолютно необходимой предпосылкой человеческой культуры; там, где она утрачивается, происходит крушение цивилизации. Мне казалось, что именно это и случилось с нами. Подмена понятий, воинственное наступление прагматизма, культивация хищнической наживы, устранение идеальных, вечных ценностей и самой потребности в возвышенной надежде, власть сиюминутности привели к катастрофическим последствиям в культуре. Сергей не был столь пессимистичен.

Мы не могли не коснуться политики. Сергей не принимал ни левых, ни правых; в «межвременье» он увидел свой шанс свободно действовать и мыслить, утверждать не завтра, а сегодня свои моральные и эстетические идеалы, светить свою «свечу на ветру». Будучи ещё большим романтиком, чем мой собеседник, я склонялась к мысли о том, что путем эволюции, постепенного реформирования общества, а не путем разрушения, взрыва, путча, запрета можно было достичь более приемлемого результата, чем тот, к чему мы пришли теперь, – без катастрофического откатывания назад, в средневековье. В конце концов, мы сошлись на том, что всё-таки есть надежда; гуманистические традиции в славянском мире достаточно прочны; возможно, это последний островок гуманной человеческой культуры, который мы должны защищать от современного варварского прагматизма, от западного глобализма, американизма. Надеждой были проникнуты и чудесные лирические стихотворения Ларисы – о природе, о красоте жизни – которые она вдохновенно читала в тот вечер. Сергей слушал внимательно, с одобрительной улыбкой.

Разошлись поздно вечером. А ночью разразилась гроза. Со стороны озера, где поселилась я, был слышен только грохот моря; а с противоположной стороны, как рассказал Сергей, открылась захватывающая картина: молнии, раскалывающие небо, отражались в воде, и казалось, что они поднимаются в небеса со дна моря.

Утро следующего дня было дождливым. Бураго уехали в Севастополь. Поездка оказалась не очень удачной. Музеи, которые они надеялись посетить, не работали. Море после дождя разбушевалось; волна достигала трех-четырех баллов.

Непогода на несколько дней привязала нас к пансионату, зато подарила возможность засесть за книги. Сергей дал мне почитать последний (1997 г.) номер журнала «Collegium». Листая его страницы, я лишний раз убедилась в том, что “воспламенённость” души его редактора отражается и на содержании журнала; не было ни одного дежурного материала – всё интересно, всё брало за живое. Пожалуй, только поэзия, за редким исключением, была слишком гладкой, слишком литературной – ну, да это «гандж» многих русских журналов на Украине; отсутствие естественной среды порождает неестественность тона. Целый вечер посвятила чтению статьи самого Сергея Бураго «Страница русской жизни (Александр Блок и Леонид Семёнов)», статьи замечательной глубоким знанием судеб русской интеллигенции (Леонид Семёнов-Тян-Шанский) эпохи начала XX века. Невольно хотелось сопоставить социальные и нравственные искания «правдолюбов» того и нынешнего времени: путь от символизма к социал-демократии, и дальше – к толстовству, уход в народ. Сегодня такой исход совершенно невозможен.

В целом Сергей Бураго сделал немало для развития блоковедения на Украине. Речь идёт не только о его кандидатский диссертации, но и о том, что почти в каждый номер «Collegium’а» он старался поместить материалы о Блоке, привлечь к журналу людей, занимающихся творчеством А. Блока. В последний номер вошла целая серия таких материалов, в том числе статьи Л. Долгополова о поэме «Двенадцать», Д. Магомедовой «Блок и гностики», И. Искрижицкой «Категория памяти в литературе русского символизма». Отдельный раздел составили статьи по истории искусства (о Богомазове, Кандинском). Особую привлекательность придавал журналу мемуарный жанр; мне показались замечательно интересными воспоминания С. Прахова о встречах с Горьким, о его жизни на Капри.

Предметом спора стала большая статья акад. Д. Затонского, «Finita la ideologia, или Постмодернизм как зеркало рухнувшей суперсистемы», которая открывала журнал и, следовательно, имела программный характер. Сергей с благоговением относился к этому действительно выдающемуся учёному и не воспринимал моих критических реплик по поводу отдельных положений его работы. Так, в конце упомянутой статьи бегло говорилось об украинском постмодернизме (со ссылкой на Ю. Андруховича и А. Ирванца), в котором учёный увидел новое неидеологизированное искусство, что, по моему мнению, совершенно не соответствовало действительности. В то же время я соглашалась с Сергеем, что статья будит мысль и уже тем интересна.

Море штормило. Но Сергей регулярно купался, а Лариса простудилась на сквозняке и приболела. Моя же попытка искупаться в штормящем море вообще могла закончиться катастрофой, если бы не коллега Оксана и её сын девятилетний Саша, которые вытянули меня на берег. Я очень испугалась и дрожала от холода и страха. И в то же время весело – голова мокрая, я вся в песке.

Только успела переодеться и просушить волосы на солнце, как пришёл Сергей. Волна взбудоражила меня и смыла обычную скованность; может, потому никогда ещё наша беседа не была такой откровенной.

Сергей был человеком исключительно тонкой и богатой душевности и отзывчивости, он откликался на каждое доброе слово. Я без всякой лести, искренне похвалила его статью в «Collegium’е» и опубликованную там же статью Л. Долгополова. Сергей встрепенулся. Оказалось, что Л. Долгополов (вместе с А. Чичериным) был оппонентом его кандидатской диссертации. И дальше последовал удивительный рассказ о драматической истории его защиты, причем некоторые сцены Сергей изображал в лицах: о том, как в Киевском педагогическом институте перед самой защитой он пережил конфликт с Марселиной Бойко, очень влиятельной и даже могущественной дамой, женой секретаря ЦК КПУ Лутака. Несмотря на то, что заведовала она только методическим кабинетом, все перед ней трепетали. Жена Лутака не любила поэзию Блока и потребовала, чтобы защиту диссертации отменили, буквально сняли объявление о защите с доски. Сергей обратился за поддержкой к Л. Долгополову, и тот пообещал, что они с А. Чичериным выступят в «Известиях» с репликой, если защита будет сорвана. Защита состоялась; все единогласно проголосовали за присуждение искомой степени диссертанту, но потом в Москве, в ВАКе, организовали отрицательную рецензию. Спас его в Москве всё тот же Л. Долгополов, который вместе с ним пришёл в ВАК. Через неделю назначили перезащиту. И тут с Сергеем чуть не случился конфуз: уже нужно было идти в аудиторию, где заседала комиссия ВАКа, а на него напал истерический хохот: что он должен был доказывать, от кого защищаться?! Но потом успокоился. Поначалу ему показалось, что его снова «валят» (по просьбе научного руководителя Сергея – Нины Евгеньевны Крутиковой – его пытался выручить В. Щербина, но, очевидно, они не поняли друг друга), однако потом укрепился духом и спокойно отвечал на вопросы. Справедливость в конце концов восторжествовала. И всё же какой ценой! Сколько попорчено крови!

Погода не радовала. 10-го июля надвигающийся шторм смёл всех с моря. Волна поднялась до пяти-шести баллов, на несколько километров – жёлтая от взбаламученного песка вода, мусор, как кто-то сказал, «от располовиненного Черноморского флота». Лариса, не пьющая лекарств, продолжала болеть с высокой температурой, а через день свалилась и я. Пришлось отлёживаться в номере. Но когда море наконец успокоилось, пошла на пляж хотя бы погреться на солнышке. Там я нашла Сергея, он принёс лежак и для меня, и мы продолжили наши разговоры.

Снова делились впечатлениями от журнала «Collegium». Мне очень понравилась статья С. Крымского, реабилитирующего разум. Это, возможно, не только на ближнем, но и на дальнем горизонте единственный крупный философ, не впавший в грех мистики, алхимии, экстрасенсомании. В своей статье «Культурноисторический аспект рациональности» С. Крымский говорит, что «при всём нарастании иррациональной стихии в ситуациях разрыва между должным и сущим в современном мире остается весомой и альтернативная, рациональная позиция, утверждающая «созвучие» человека и бытия, возможность подведения их взаимодействия под общие предикаты интеллектуальной размеренности». В процессе культурно-исторического развития «коллизии между направлениями рациональной или нерациональной окраски» возникали и возникают постоянно. «В культурологии, – пишет философ, – они именуются по-разному, от ренессансного различия так называемого сфумато (леонардовского созерцания) и террибилита (отрывочности, напряжённости, драматичности Микеланджело) до так называемого дионисийского и аполлоновского начал. Часто отрицание рациональности… выступает обратной реакцией на успехи науки…Неслучайно именно в эпоху Ренессанса, наряду с прогрессом классического естествознания, расцветают алхимия и астрономия, мистическое гадание на картах, интерес к бесовским игрищам и шабашам ведьм».

И в наше время научно-технический переворот сопровождается различными формами мистики и так называемой «новой мифологии». Философ призывал к более углублённому пониманию рациональности, которая «не сводится к чисто логико-интеллектуальной и научной деятельности, не вытесняет субъекта из рационального взгляда на мир. Обновлённая рациональность наших дней включает проблему человека. Поэтому она уже не может быть синонимом одной лишь научности, логичности и обоснованности». Также и художественная рациональность предполагает не только познание. Искусство, по мнению философа, «может быть проинтерпретировано как рационализация (то есть установление некоторой регулятивной функции, мероопределения и норм) самого духовно-практического освоения мира. Хотя при этом мерами и регулятивами будет выступать уже истина, добро и красота».

Статья Сергея Борисовича Крымского (тезки Сергея), который стал для него опорой в его философских исканиях и который принимал самое живое участие в «Collegium’е» (в том числе в его презентациях на сцене), вселяла надежду, что человек в нынешнем вселенском бедламе ещё не совсем потерян, и подтвердятся слова Гегеля, которые философ цитирует в своей статье, что человек «найдёт себя в мире, что этот мир должен быть ему дружественен, что подобно тому, как Адам говорит о Еве, что она есть часть плоти его, так он должен иметь в мире разум от своего разума».

…Наше общение не ограничивалось дневными литературными и философскими беседами. По вечерам Сергей и Лариса приглашали меня на чай. Помню, однажды вечер оказался неожиданно певучим. Сергей и Лариса чудесно умели петь. Весь вечер они пели лирические песни Булата Окуджавы, заглядывая в его сборник – Сергей пел баритональным баском, Лариса – негромким приятным альтом. Я больше слушала, чем подпевала и думала о том, каким чудом может быть совместная семейная жизнь, если её озаряет любовь.

2

Самый интересный эпизод наших крымских встреч – поездка в Бахчисарай, древнюю столицу крымского ханства Гиреев; о ней нужно рассказать подробнее.

Мы выехали рано утром; Сергей за рулём, в хорошем настроении. Ехали сначала по ровному плоскогорью, вдыхая горько-сладкие запахи пожухлой на солнце степной травы. На подъезде к Бахчисараю перед нами открылась экзотическая панорама города, расположенного в долине речки Чурук-Су, в окружении фантастического нагромождения огромных черных глыб, где до наших дней сохранились остатки крепости Чуфут-кале – бывшей резиденции династии Гиреев, под защитой которой находилась ханская слобода Бахчисарай. Крымское и Перекопское ханство, образовавшееся после распада Золотой (Кипчакской) орды, как известно, просуществовало более 350 лет.

Въехали в город. В старой части Бахчисарая узенькие улочки карабкаются вверх; в зеленых дебрях у реки, которая больше напоминает арык, – дома из ракушечника, дворы, отгороженные высокими каменными стенами. Долго искали стоянку для машины в ближайших переулках на подступах к ханскому двору. Сразу нашлась и охрана – маленькие татарчата: девочка лет восьми-девяти и совсем малюсенький мальчик. Я спросила, давно ли они тут живут. – Очень давно, – ответила девочка. – Уже четыре года! – А где вы раньше проживали? – В Ташкенте…

Вот оно что! Дети из депортированных семей, которые возвратились домой…

В Бахчисарае мы посетили три знаменитых места: ханский дворец, музей Е. Нагаевской и А. Ромма и могилу И. Гаспринского.

Ханский дворец производил впечатление запущенного строения, хотя у центрального входа, очевидно не первый год (как это у нас водится), продолжались какие-то бесконечные аварийно-ремонтные работы. Всё почти так, как и сто лет назад, когда тут побывала Леся Украинка и рассказала о своих впечатлениях в цикле «Кримсью спогади» (первая строка сонета «Бахчисарайський фонтан»: «Хоч не зруйнована – руїна ся будова…»). Историческую часть дворца составляет множество залов, украшенных резным деревом и мрамором; с четырёх сторон у стен деревянные настилы с широкими подушками – здесь происходили диваны-собрания. Наибольшая архитектурная достопримечательность каждого из залов – изысканные мраморные фонтаны, разбрызгивающие струю, или капельные: из тонкой трубочки каплет по капле прозрачная вода, спадая от высшей ступеньки к низшей; самый знаменитый из них – «фонтан слёз», воспетый Пушкиным. На втором этаже, куда мы поднялись по деревянной лестнице, «гарем», женская половина («буфетная», «спальня», «гостиная») и рядом мужская половина, где в те дни экспонировались произведения крымских художников. Уже поворачивая к выходу, перед спуском на лестницу, мы неожиданно попали в литературный зал, посвящённый деятельности великого крымского просветителя Исмаила Гаспринского. Радости нашей не было предела. В Киеве, кроме работ акад. А. Крымского, трудно было найти какие-то серьёзные источники о его жизни и творчестве. В современных русских энциклопедических изданиях его имя вообще не упоминалось. В старой «Литературной энциклопедии», под редакцией В. Фриче (Т. 2, 1930), наряду с позитивными характеристиками, на И. Гаспринского навешивался ярлык «идеолога панисламизма», вождя татарской буржуазии и т. д. Только в начале 90-х гг. появились более объективные издания: брошюра публицистических статей И. Гаспринского (Гаспралы) «Из наследия» (Симферополь, 1991), куда вошёл также очерк Люциана Климовича о его жизни и творчестве (Л. Климович – тюрколог, в прошлом заведующий кафедрой художественного перевода Литературного института им. М. Горького); статья в первом томе двухтомной «Крымско-татарской энциклопедии» (Симферополь, 1993–1995) и другие работы. Некоторые интересные факты из жизни и деятельности просветителя можно было найти в трудах акад. В. Гордлевского («Избранные сочинения» в 4-х т., М., 1960–1968).

Крымские татары называли И. Гаспринского «Наш Ата» – отцом не только национальной журналистики, но и целого народа. Он был выдающимся публицистом, прогрессивным педагогом, реформатором старометодной религиозной школы (отстаивал звуковой метод изучения родного языка), общественным деятелем, талантливым беллетристом. Академик А. Крымский писал, что как беллетрист он проявил себя в форме писем путешественника «Муллы Аббаса Французского»; часть их составила утопическую повесть «Дар-уррахат» («Страна вечного блаженства») об идеальном мусульманском высококультурном и высокопрогрессивном государстве, которое будто бы сохранилось в неприступных горах южной Испании как остаток, островок разрушенной Гранады.

Мы надолго задержались в зале Гаспринского, внимательно изучая его биографические документы, фотографии, портреты, оттиски его работ. Тут мы впервые увидели «Терджиман» – знаменитую первую крымскотатарскую газету, которую издавал Гаспринский. Черты его незаурядной личности проявились ещё в ранней юности. Как сыну офицера (его отец Мустафа Гаспринский удостоился чина поручика и дворянского звания) ему была уготована военная карьера. После переезда семьи в Россию он учился сначала в Воронеже, а потом в кадетском корпусе в Москве. Но 15-летним подростком Исмаил Гаспринский внезапно прервал военное образование, оставил учебу в кадетском корпусе и вместе с одним из своих приятелей пешком отправился из Москвы в Крым; по Волге, Дону, Азовскому морю добрался до Бахчисарая. Несколько лет он преподавал здесь в мусульманской семинарии, а потом в жажде «высших знаний» отправился в путешествие – сначала на Восток – в Царьград (Константинополь), потом в Западную Европу – Париж. В Париже он взялся писать корреспонденции для русских газет; тогда же созрел замысел об издании национальной газеты в Бахчисарае, хотя эта идея реализовалась позже, когда весной 1883 г. он получил разрешение царя на издание. Газета-еженедельник «Терджиман» издавалась на двух языках; русское её название – «Переводчик». Более тридцати лет со страниц этой газеты И. Гаспринский пропагандировал новые прогрессивные идеи в мусульманском мире. Вокруг газеты сгруппировались его единомышленники-литераторы: И. Леманов, О. Акчокраклы, С. Айвазов и др., которые продолжили его дело и заложили основы новейшей крымскотатарской литературы. Авторитет Исмаила Гаспринского в России и мире был настолько велик (его предложение создать антимилитаристский международный мусульманский конгресс имело широкий резонанс), что в 1910 г. французский журнал «Revue du Musulman» внёс предложение о том, чтобы отметить его просветительскую деятельность Нобелевской премией мира.

Многочисленные портреты И. Гаспринского зафиксировали черты чрезвычайно привлекательной внешности: тонкое, вдохновенное лицо с ясным взглядом выразительных глаз, высоким благородным лбом (в музее, в магазине сувениров, Сергей купил для меня гравюру местного художника с романтическим изображением молодого подвижника). Среди фотодокументов наше внимание привлекли последние снимки – многолюдные похороны, мощная плеяда учеников И. Гаспринского возле его свежей могилы. Боже, какое могучее культурное движение было прервано в 1944 году, когда целый народ был депортирован за пределы своей исконной родины! Сталинизм извратил первоначальные гуманистические цели социализма, что, в конечном счете, не могло не привести к катастрофе.

Мы спросили у охранника, далеко ли от музея кладбище; выяснилось, что могилу Гаспринского можно найти на выезде из города, «за белой оградой». Договорились с Сергеем и Ларисой, что на обратном пути обязательно заедем.

Мы посетили ещё один музей – художников Елены Нагаевской и Александра Ромма (двоюродного брата известного кинорежиссера Михаила Ромма). Стрелка указателя музея на одной из крутых улочек долго вела нас вниз, направо, налево, а потом вверх, вверх, вверх – без конца и краю. Сергею и Ларисе пришлось тащить меня за руку. Наконец по заросшей тропинке подошли к глухой калитке. Позвонили. В ответ – громкий лай; огромный пёс перепрыгнул через ограду и бросился нас обнюхивать. Тут же появилась и хозяйка – смуглая женщина лет пятидесяти, как выяснилось, племянница Е. Нагаевской, Майя Владимировна Соколова, москвичка, которая после смерти тётки-художницы, завещавшей ей свой дом и картины, перебралась в Бахчисарай и здесь служит хранительницей музея (только иногда в суровые зимы возвращается в Москву к мужу и детям). Очевидно, есть какое-то волшебство, чары, магия в Бахчисарае, которые заставили сначала Елену Нагаевскую, потом Александра Ромма, а теперь и Майю Соколову бросить всё и навсегда остаться в бывшей ханской столице.

Майя Владимировна обрадовалась редким посетителям и посвятила нас во все подробности биографий художников. Её рассказ увлек нас, особенно Сергея, который, кроме общего интереса к культурным ценностям, постоянно искал новый или малоизвестный материал для своего журнала. Александр Ромм, художник, искусствовед, писатель, в молодости входил в группу художников «Бубновый валет», был лучшим другом Марка Шагала, с которым сотрудничал сначала в Москве, а потом в Витебске, где М. Шагал, в то время рьяный революционер и комиссар в кожанке с наганом, задался целью создать «центр революционной еврейской живописи», пригласил туда К. Малевича и Фалька; директором центра-музея стал А. Ромм. Но Малевич поссорился с Шагалом, который уже получил известность в Европе и в скором времени уехал в Париж, и центр в Витебске прекратил своё существование. Рассказывая об этих событиях, Майя Владимировна коснулась болезненного вопроса о том, что до сих пор неизвестно, куда исчезли сокровища центра – десятки картин Шагала, Малевича, Фалька, Ромма. По её словам, всё было перевезено в Москву, и там следы потерялись. Всё исчезло, и неясно, где искать.

С Александром Роммом Елена Нагаевская познакомилась в студенческие годы в Москве, потом стала его женой. Среди её учителей – художник Александр Куприн. Сначала Нагаевская увлекалась авангардизмом (несколько полотен в экспозиции – автопортрет с размытым лицом, кубический натюрморт и др.), но затем в Крыму познакомилась с живописью К. Богаевского, «фантастический реализм» которого поразил её, она стала писать пейзажи, натуру. Крым в её биографии занимает особое место. Многие годы она проводила в Коктебеле, в доме М. Волошина, близко сошлась с вдовой поэта. Там же с тёткой часто бывала и её племянница Майя. В Бахчисарай Е. Нагаевская попала по распределению: по окончании искусствоведческого отделения МГУ она была направлена туда научным сотрудником Бахчисарайского дворца-музея. В конце концов она переманила к себе и А. Ромма. В Бахчисарае они провели остаток жизни; похоронены оба на местном кладбище.

Музей богат не только картинами, но и антиквариатом. В одной из комнат Майя Владимировна попросила меня присесть на кровати. – Вы присядьте, – улыбаясь, предложила она, – а потом я скажу, что это за кровать. – Я присела. – Это кровать академика М. Грушевского! – торжественно произнесла Майя Владимировна, и я чуть не упала на пол. Все рассмеялись. Оказалось, что один из молодых художников, друзей Майи, привез ей как-то в музей две редкие вещи – кровать и комод академика М. Грушевского.

Майя Владимировна Соколова, в прошлом бухгалтер (профессия эта для неё, выросшей в доме Волошина, была случайной), сумела привести дом-музей в порядок, расширила его площадь, достроила выставочный зал, соединила со старым домиком художницы, поставила второй этаж, где теперь живет сама и сдает комнаты художникам (в ту пору там жили приезжие москвичи). Так в Бахчисарае появился настоящий Дом художника. Правда, Майя пожаловалась, что посетителей очень мало. Наш приход был для неё праздником.

Сергей заинтересовался архивами музея, воспоминаниями самой Майи, подарил ей свою визитку и предложил что-нибудь подготовить для журнала «Collegium». Майя обещала. Она недавно возвратилась из Витебска, с юбилейной конференции, посвященной Марку Шагалу, где произвела впечатление своим докладом о переписке А. Ромма и М. Шагала, а также никому не известным, неопубликованным стихотворением последнего, которое она впервые огласила на конференции. Сергей загорелся – вот бы всё это в «Collegium». К сожалению, этим заманчивым планам не суждено было осуществиться, прежде всего, по той причине, что журнал не публиковал никаких репродукций – ни фотографий, ни живописи – не хватало денег.

Расставались мы с милой хозяйкой Дома художника добрыми знакомыми, в надежде на новые встречи.

Возвращаясь назад, ещё раз остановились возле ханского дворца и попробовали уточнить место погребения Исмаила Гаспринского. Сергей принёс нам чебуреки и сел за руль в бодрой уверенности, что через десять минут мы там будем. Правда, выяснилось, что это священное место на монастырском кладбище ныне входит в пространство психоневрологического диспансера, куда нас, заезжих гостей, могут и не впустить. Итак, поехали в ту сторону, куда нас направил один из местных обывателей – к дому быта, там направо и дальше, как нам сказали, – монастырь. Ехали десять минут, выехали на трассу – никаких признаков монастыря не наблюдалось. Остановились, снова начали расспрашивать прохожих. Кто-то нам объяснил, что нужно повернуть в противоположную сторону, в старый город, ехать снова мимо ханского дворца, до конца улицы и там… Сергей развернул машину. Снова останавливались, уже никого ни о чём не расспрашивая, а только читая вывески. Доехали до туристической стоянки, где парковались машины и автобусы; отсюда туристы поднимались в горы, в пещерный город Чуфут-кале. За тридцать метров от стоянки увидели железные врата – это был вход в психоневрологическую больницу.

Уставшие и обескураженные долгим выездом из города, мы неуверенно подошли к воротам, избегая рассматривать тех, кто волею судеб оказался в доме скорби. Какая-то женщина в белом халате, широко улыбаясь, приветствовала нас; на наш вопрос о могиле Гаспринского махнула рукой в неопределённом направлении и сказала, что нужно идти прямо-прямо до самой белой ограды. Мы долго шли прямо, не отвечая на реплики больных, которые, очевидно, прогуливались перед сном. Дошли почти до конца пути; впереди маячила мусорная свалка, и мы повернули назад. Стало жутко. Какая-то мистика! И вспомнился Петрарка: «В год тысяча трёхсот двадцать седьмой, В апреле, в первый час шестого дня, Вошёл я в лабиринт, где нет исхода…».

Возле одного из корпусов увидели людей в рабочих комбинезонах, спросили: – Куда идти дальше? Рабочие показали в противоположную сторону и объяснили, что нужно идти от котельни к дому культуры, там калитка в монастырский сад – там и могила. Ми двинулись вглубь территории. Больных вокруг нас становилось всё больше. Впереди серел одноэтажный барак – наверно, дом культуры. Сергей, шедший впереди, заметил калитку в белой стене, и мы вошли в сад. Возле старой усыпальницы толпилось несколько больных; я заметила на тропе щенят – возможно, единственную радость этих людей.

В глубине сада, который, очевидно, когда-то был кладбищем, мы увидели окрашенную белой краской металлическую оградку. Никаких признаков могилы в нашем европейском понимании – просто поросший травой клочок земли, обнесённый оградкой. Чуть в стороне валялась источенная временем крышка чьего-то надгробия. Сад со всех сторон был окружен побелённой кирпичный стеной; внутреннее пространство, заросшее бурьяном, почти пустое. Так вот она, «белая ограда» – монастырское кладбище, то чем обычно называют место, огороженное вокруг церкви, хотя никаких следов церковного сооружения мы не нашли. Над деревянным чехлом усыпальницы, датированной на табличке 1501 годом, висел тяжёлый амбарный замок. И никаких надписей, свидетельств о том, что где-то здесь похоронен И. Гаспринский.

Вдруг в нескольких метрах от металлической ограды Сергей увидел придвинутую почти к самой стене гранитную глыбу, плиту, а на ней приблизительно такую надпись: Поставлено в память об Исмаиле-бей Гаспринском (1851–1914), выдающемся крымскотатарском гуманисте, просветителе, литераторе. 21.III. 1991 г. Лицевая сторона глыбы с надписью о Гаспринском была повёрнута к глухой стене: между стеной и глыбой – полметра. У основания глыбы – какие-то грязные тряпки и мусор. Вместо заботливо ухоженного места паломничества перед нами предстала мерзость запустения. Стыд и ужас! Запертая в узком пространстве, за семью вратами и замками, эта священная могила стала недоступной для многих из тех, кто хотел бы ей поклониться. У меня в руке был портрет молодого Гаспринского, и очень трудно было совместить его светлый образ с тем, что мы сейчас увидели. Возникло ощущение, что всё это происходит не наяву, а в каком-то кошмарном, зловещем сне, обращенном к нам, современникам, своими загадочными знаками, которые мы должны были разгадать.

Не только памятную стеллу «в честь» И. Гаспринского, но и всю культуру загнали в глухой угол, в лабиринт, из которого мы не можем найти выхода. Что-то подобное предвидел И. Гаспринский: он боялся, что радикалы заведут крымское мусульманство в безвыходную, глухую улочку, в исторический тупик.

Подавленные увиденным, мы убрали могилу и уже в сумерках возвратились в село Береговое.

1997–2003

«Томов премногих тяжелей»

(Предисловие ко второму изданию «Александр Блок»)

А. М. Турков

Почти четверть века тому назад я получил из Киева небольшую, изящно изданную книгу дотоле неизвестного мне автора.

Он, Сергей Борисович Бураго, почти виноватым тоном сообщал, что она должна была выйти к столетнему юбилею Александра Блока, но «опоздала» и только сейчас он смог послать ее мне.

Много позже, уже при личном знакомстве, я узнал, что это прекрасное исследование не просто опаздывало, но и вообще с немалым трудом одолевало издательские пороги, и его более чем скромный по тем временам тираж объяснялся недоверием местного начальства к дебютанту, хотя такие авторитетнейшие специалисты, как А. В. Чичерин и Л. К. Долгополов, высоко оценили его диссертацию на ту же, блоковскую тему.

«Провинциальное» издание, книга Сергея Борисовича прошла почти незамеченной, хотя к ней были вполне применимы и давняя поговорка насчет золотника, что мал, но дорог, и фетовские строки:

Эта книжка небольшая томов премногих тяжелей

На весах у Музы.

Особенно если вспомнить не раз тогда переизданную, взахлеб превознесенную прессой и даже получившую Государственную премию томину столичного ортодокса, где о поэзии говорилось мертвым канцелярским языком и в самом вульгаризаторском духе (так, обаяние блоковских стихов объяснялось тем, что они «пронизаны тем светом, который хлынул словно бы «из коммунистического далека», – ну, как же было не вознаградить такое верноподданическое усердие государственной премией!).

В книге же безвестного неофита с первых страниц, с тонкого анализа уже ранних, юношеских стихов будущего поэта ощущалось нечто контрастно иное: живая и самостоятельная мысль, подчас откровенно полемическая по отношению к устоявшимся догмам, плодотворное стремление рассматривать события жизни и творчества Блока в широком историческом контексте, как одну из «глав» мирового романтизма, и в их объективной значимости, а не применительно к преходящим декларациям литературных течений и групп, и уж тем более никак не в угоду господствующим спекулятивным утверждениям.

Автор не только по-новому, по-своему истолковал многие факты блоковской биографии и страницы стихов, убедительно демонстрируя органическую цельность творчества поэта, но и обнаруживал, угадывал дотоле остававшиеся вне поля зрения исследователей связи духовного мира своего героя с окружавшей его действительностью, привлекая внимание читателей к некоторым прочно позабытым именам и лицам (например, к некогда легендарной Марии Добролюбовой и ее жениху, поэту Леониду Семенову).

«Высшая убедительность поэзии Блока, – писал Бураго, – в личной выстраданности любой его темы».

И, перечитывая ныне эту книгу, тоже ощущаешь ее некую «личную выстраданность», стремление опереться на высокий опыт Блока, чтобы осознать и преодолеть неослабевающий «трагизм раздробленности и противоречивости исторического момента» (слова самого Сергея Борисовича, характеризующие не только эпоху самого начала прошлого века, но и ту, в какой рождалось и мучительно пробивалось в печать его собственное, поныне не утратившее своей свежести и притягательности исследование).

И как (снова прибегну к словам любимого Блоком Фета) жаль того огня, которым горел этот талантливейший человек и который мог бы еще не раз ярко вспыхнуть, если бы не трудные времена и безвременная кончина!..

«И свет во тьме светит…»

(Предисловие к книге С. Б. Бураго «Мелодия стиха»)

Н. Р. Мазепа

Для невнимательного взгляда книга С.Б. Бураго может показаться неоднородной, многотемной. Но это не так. Книгу эту нельзя разделить тематически. Она едина в своем замысле и главы ее соединены органически в цельной концепции. Подзаголовок «Мир. Человек. Язык. Поэзия» указывает на то, что исследование «Мелодия стиха» выходит за рамки обычного стихотворения. Автор его в начале обращается к трудам своих предшественников – философов, эстетиков, социологов для того, чтобы пройти путь современной гуманитарной науки: от представлений о человеке в мире, в истории, в социуме, которое определяется функциями человеческой речи до речи поэтической с её тайнами. Но читатель вместе с автором книги проходит и обратный путь – путь по восходящей: через поэтическую речь к пониманию человека в мире, в природе, в социуме, в истории.

Не случайно много внимания С.Б. Бураго уделял одной из современных и достаточно авторитетных областей гуманитарных наук – герменевтике – науке о понимании.

Само это понятие – понимание является одним из ключевых в замечательной книге С. Б. Бураго. Понимания между людьми, понимания между писателем и читателем, понимания текста как послания нам с вами адресованного.

Поэтому книгу «Мелодия стиха» нельзя читать фрагментарно – отдельные, особо заинтересовавшие читателя, главы или фрагменты, при всем разнообразии тем, проблем, даже различных подходов, «Мелодия стиха» – книга цельная, объединенная внутренней логикой – философией человеческой речи.

Что же такое мелодия стиха?

Прежде всего С. Б. Бураго неоднократно подчеркивает, что она, эта мелодия – смыслообразующая. От неё зависит не поверхностный, понятный при первом знакомстве с текстом – смысл, обнаруживающий себя в сюжете, теме, событиях, но иной глубоко скрытый, часто вообще недоступный невнимательному читателю.

Сергей Борисович сам так формулировал свою задачу: «Наша проблема – выявление поэтической мелодии – проблема не математическая, не фонетическая и не акустическая, а именно литературоведческая, так как мелодия стиха глубочайшим образом связана с его содержанием, и этого достаточно, чтобы оправдать наше обращение к простейшим арифметическим действиям» (с. 143).

Он и обратился к этим «арифметическим действиям». Сначала он напомнил, что все звуки человеческой речи имеют разную степень звучности: от глухого согласного до ударного гласного. И соответственно разделил их на 7 категорий плюс паузы, которые тоже, как известно, играют важную роль в организации стиха. Каждую из 7 групп букв-звуков автор наделил числовым эквивалентом: пауза-1, глухие согласные – 2 – и так далее до звонких согласных, которые имеют эквивалент 5. А потом безударные и, наконец, самые звучные – ударные гласные.

Это деление с небольшими отклонениями каждый из нас знает со школьных времён. Дальше Сергей Борисович анализировал каждую строчку, складывая все звуковые эквиваленты всех букв строки и потом делил их на количество букв, входящих в строчку. Получился индекс звучности строки, и далее – всей строфы. Такой работы не делал ещё никто. Если изучали аллитерацию или ассонанс, то ведь в центре внимания были только несколько букв-звуков, Сергей Борисович учитывал их все.

С этим инструментом – индексом звучности автор открытия подошёл к новому прочтению давно известных ему стихотворений: Пушкина, Лермонтова. Тютчева. По уровню звучности он каждый раз составлял график – подъёма и спада звучания стиха. И обнаруживал закономерность: «средний самый характерный уровень звучности представлен стихами, наиболее значимыми в тематическом отношении» (с. 167). Т. е. в них раскрывается и звучит событие, то, что происходит в стихотворении. Самому высокому звучанию всегда соответствует эмоциональная открытость, интеллектуальное напряжение, вызванные глубинным смыслом именно этой строфы, строки, фрагмента (если речь о большом, длинном произведении – поэме). И наоборот, проходные, говоря условно, менее эмоциональные и менее значительные строки и строфы всегда связаны с понижением звучности. Вот почему Сергей Борисович называет мелодию стиха смыслообразующей.

Накладывая, условно говоря, график звучности стиха на текст, автор получил блестящее подтверждение своей теории, своих подсчётов и гипотез.

И тогда свой эксперимент он расширил, обратившись к иноязычной поэзии: украинской – стихи Шевченко и Леси Украинки, английской – Вильяма Блейка, испанской – Федерико Гарсия Лорки и изумительной по красоте народной испанской песни, болгарской – стихотворение Димчо Дебелянова.

Это обращение исследователя к иноязычной поэзии представляется мне чрезвычайно важной – оно подтверждает глубину и универсальность найденного инструмента исследования. Но это свидетельство ещё одного обстоятельства для меня особенно дорогого и ценного: С. Б. Бураго был не просто русист, знавший, любивший и глубоко понимавший русскую культуру и самоотверженно служивший ей. Он был открыт всему миру, всей мировой культуре и был необычайно чуток и восприимчив к ней. Может быть именно эта открытость, отсутствие всех наших филологических стереотипов и предрассудков, которых у нас, как у представителей любой другой науки, предостаточно, позволило ему прочесть по-своему, по-новому самое загадочное произведение Пушкина «Медный всадник». Эта глава книги называется: «Мелодия, композиция и смысл поэмы А. С. Пушкина “Медный всадник”».

В мировой и русской пушкиниане, насчитывающей, как известно, тысячи единиц, «Медный всадник» занимает особое место. Все почти без исключения авторы исследования о нём, называли его «загадочной» и самой гениальной поэмой. И все (почти) сходились в трактовке основных его идей.

«Медному всаднику» были посвящены отдельные книги, что в общем-то случается нечасто: ведь поэма небольшая. Так что формально предшественников у С. Б. Бураго было несметное количество. По существу же только один: Андрей Белый, его книга «Ритм как диалектика и “Медный всадник”» (М., 1929).

С монографией С. Б. Бураго её сближает одно существенное обстоятельство: А. Белый тоже исходит из стиховедческой единицы, правда, она у него другая – это ритм поэмы, чередование ударных и безударных слогов. И он этот ритм также восходит к смыслу поэмы, неразделим с ним, объясняет его. У С. Б. «единица измерения, как мы уже знаем, иная – это звук, графически воплощённый в буквы.

Второе сходство с Белым в некоторых совпадениях выводов. А. Белый убеждён, что «Медный всадник» содержит одическую хвалу Петербургу, как воплощению мощи и красоты империи, а наоборот разоблачение, осуждение её, т. е. империи. Выводы С. Б. Бураго близки, но не совпадают полностью конечно.

Белый в 1929 году более политичен, социологичен, Бураго в 80 более философичен.

Из многочисленных своих предшественников Сергей Борисович чаще всего обращается к монографии эстетика и литературоведа Ю. Борева «Искусство интерпретации и оценки». Опыт прочтения “Медного всадника”» (М., 1981). Вот тут расхождения совершенно очевидны и принципиальны: красноречиво отличие терминологии: Ю. Борев говорит об интерпретации. С. Б. Бураго – о понимании.

Монография Борева была своеобразным итогом исследований советского периода. В ней отразилась общая государственная точка зрения на Петербург как символ мощи и красоты России. Позиция эта была очень последовательной и проникшей глубоко в сознание россиян: от школьных программ до увертюры композитора Глиэра, носившей название «Гимн великому городу». Сергей Борисович от всего этого был совершенно свободен. Он смотрел на Петербург со стороны. Из Украины. Это позволило ему сделать понимание, именно понимание поэмы (а не её интерпретацию) особенно глубоким и точным.

Петербург был построен не на исконно русской земле, а на карельской. Построен вопреки законам природы с насилием над ней. С сугубо агрессивными намерениями. Автор исследования особо подчёркивает строчку: «Отсель грозить мы будем шведу!».

С. Б. Бураго уже в самом начале приводит два мифа о Петре и Петербурге. Один – это город военной и государственной мощи под гром побед, входящей в Европу. С другой – в народных преданиях Пётр – антихрист, порождение сатаны, подменный царь. Город, основанный им нерусский (неистинный, противоестественный город, его удел – исчезнуть с лица земли».

Советские исследователи (почти все и почти всегда) противопоставляли «Медному всаднику» «Дзядам» А. Мицкевича, польского поэта и польского патриота.

Особенно несимпатичны были советским исследователям такие, например, строки из «Дзядов»:

Царь Пётр коня не укротил уздой,

Во весь опор летит скакун литой,

Топча людей куда-то буйно рвется…

…………………………………………

Но если солнце вольности блеснет,

И с Запада придет весна к России —

Что станет с водопадом тирании?

С. Б. Бураго не только не противопоставляет Пушкина Мицкевичу, но доказывает их близость, своеобразную перекличку. У Мицкевича:

Не люди, нет, то царь среди болот

Стал и сказал: «Тут строиться мы будем!»

И заложил империи оплот,

Себе столицу, но не город людям.

И тут Сергей Борисович обоснованно указывает на скрытую внешне, но очевидную в подтексте перекличку русского и польского поэтов: Петербург в «Медном всаднике» безлюден. Кроме одинокого челна финского рыбака людей в поэме нет. Безлюден даже самый высоко поэтический пейзаж белой ночи.

С. Б. Бураго подкрепляет свои аналогии ссылками на авторские комментарии к «Медному всаднику». Сделать прямые отсылки своих читателей к «Дзядам» по цензурным соображениям Пушкин не мог (и без того Николай I печатанье поэмы запретил). Но духовное присутствие Мицкевича тут несомненно было.

С. Б. Бураго решительно отрицает привычный наш тезис о том, что Евгений – родоначальник маленьких людей – героев классической русской прозы. «Акакий Акакиевич – маленький человек не способен на бунт, Евгений хоть один раз, но на него способен» (с. 261), – пишет Сергей Борисович.

Но если не маленький человек, то кто же он, герой «Медного всадника»?

И С. Б. Бураго находит блестящий и самый глубокий ответ: Евгений человек естественный, природный. Естественна его независимость и гордость: своим трудом он зарабатывает себе на скромное свое существование и на будущую семью. Естественны и природны его мечты об этой семье, о своём гнезде, о будущих детях. И, наконец, – финал. Ведь в финале Евгений проклинает не разбушевавшуюся природу, в действительности унесшую жизнь любимой, но идола на постаменте, памятник творцу города и олицетворение власти. Автор доказывает, что Евгений не маленький человек – он просто человек. Он человек как таковой. Ещё одна цитата: «Всё дело в том, – писал Сергей Борисович, – что личность Петра утверждается в борьбе с природой, а личность Евгения – в гармонии с природой. Пётр в своём царском величии поставил себя над природой, Евгений ощущает себя частью природы. Не удивительно ли, что, пережив трагедию гибели Параши, Евгений грозит не волнам, которые её убили, а статуе почившего во славе Петра? А ведь в этом повороте – весь смысл «Медного всадника» (с. 262).

И последняя цитата – Евгений «умирает, выполнив свое человеческое предназначение, восстановив попранную противоестественною силою гармонию (он умирает на пороге дома – символа домашнего очага – Н. М.). И эта смерть, при неизбежно присущем ей трагизме, есть торжество высшей и объективной правды, как это было и в смерти Ромео и Джульетты, как это случится и в смерти вагнеровских Тристана и Изольды или Зигфрида, как это вообще случалось во многих мифах и как это должно было случиться – в чем наша непреходящая боль – в жизни самого Пушкина» (с. 284).

В конце главы С. Б. Бураго среди множества и частных, и обобщающих своих наблюдений формулирует одно, с моей точки зрения очень важное именно не для интерпретации, а для глубокого понимания стихов. Интонация их часто бывает обманчивой, иллюзорной. Так случилось во вступлении к «Медному всаднику», где интонация самая что ни на есть одическая. Мелодия же стиха – а именно здесь исследователь наблюдал спад звучности – никогда не обманывает.

А дальше заинтересованному читателю предстоит самому прочесть сложный анализ «Двенадцати» А. Блока. И сравнить его со страницами, посвященными «Медному всаднику». Казалось бы, в истории русской поэзии нет двух поэм, разделённых столетием, более несхожих в своём замысле, построении, ритме, настроении, музыке, наконец. Автор «Мелодии стиха» расположил их рядом для того, чтобы читатель убедился в универсальности и точности его метода анализа.

Так можно ли всё-таки «проверить гармонии алгеброй»? Нет, если исследователь «математик-стиховед», если анализ для него самоцель.

Да, если конечная цель исследователя обнаружить глубокие скрытые смыслы в поэтическом тексте – как это и происходит в монографии С. Б. Бураго «Мелодия стиха».

«Обнаружение этой мелодии, – пишет в заключении к книге автор, – и соотнесенный с нею литературоведческий анализ – реальный шаг к преодолению субъективности нашей интерпретации стихотворного текста, а, следовательно, и к нашему самоуглублению, к развитию нашего поэтического слуха, понимания себя и мира» (с. 349). Вот почему в заглавии книги «Мелодия стиха» написаны ещё четыре слова: мир, человек, язык, поэзия. И по этой же причине так много философии и психологии в начале её. Глубинный, скрытый смысл поэзии открывает нам человека в истории, природе, в мире, в новых сокровенных измерениях.

С. Б. Бураго настаивал на сближении наук. Прежде всего, конечно, лингвистики с литературоведением. И дальше – филологии с философией и близкими гуманитарными науками. Тогда возможно новое современное не схоластическое, а диалектическое живое видение человека через поэтический текст. И тогда возможно откроются перспективы реального преодоления кризиса гуманизма, возрождение духовности в человеческой среде. Ведь не случайно эпиграфом книги «Мелодия стиха» поставлены:

И свет

во тьме

светит,

и тьма

не объяла его

Ин. 1,5.

Сергей Борисович Бураго в это верил, поверим же и мы, читатели его замечательной книги.

Он остается с нами

М. Ю. Федосюк

Можно считать, что мы подружились с ним на почве нелюбви к псевдонауке. Однажды (это было в 1989 году) я приехал в Ленинград на конференцию, посвященную преподаванию русского языка и литературы иностранцам. Ехал я туда в самом радостном настроении, потому что давно уже не был в Ленинграде и соскучился по этому городу. Но, попав на заседание, неожиданно для себя впал в глубокую тоску. Почему-то сложилось так, что почти все докладчики, сменяя друг друга, с энтузиазмом и апломбом говорили о вещах тривиальных и, как мне показалось, весьма далеких от настоящей науки. Но, скорее всего, это мне не показалось. Судя по реакции моего случайного соседа по аудитории, он воспринимал доклады примерно так же, как и я. Мы начали обмениваться с ним язвительными репликами по поводу выступлений, познакомились и, кажется, сразу же прониклись взаимной симпатией. Моего соседа звали Сергей Борисович Бураго.

Впрочем, очень скоро выяснилось, что наши научные интересы не вполне совпадают. Я занимаюсь лингвистикой, а Бураго оказался литературоведом или даже, скорее, стиховедом. Незадолго до нашего знакомства он выпустил книжку «Музыка поэтической речи», которую подарил мне, сказав, что, вероятно, кое-что в ней может заинтересовать и языковеда. В том, что это так, я был совсем не уверен, заранее предвидя, сколь приблизительным и неточным должен быть лингвистический анализ стиха, выполненный литературоведом. Но из соображений вежливости с книжкой, конечно, надо было познакомиться. Придя в гостиницу, я раскрыл ее. И долго не мог закрыть, настолько неожиданным и захватывающе интересным показалось мне ее содержание. А что касается лингвистического анализа звучности стиха, то он был выполнен изобретательно и безукоризненно точно, – при всей моей подозрительности к литературоведам, придраться здесь было решительно не к чему.

Одной из тем наших с Сережей ленинградских разговоров была тема его научной конференции. Сережа говорил о том, что придет время, и он организует в Киеве совсем другую научную конференцию – такую, на которой не будет ничего из того, что так не понравилось нам тогда в Ленинграде. Обсуждать эту, как теперь принято говорить, виртуальную киевскую конференцию было чрезвычайно увлекательно, хотя в возможность ее организации мне не очень-то верилось. Спустя некоторое время я уехал преподавать русский язык в Великобританию, а вернувшись домой, неожиданно получил из Киева приглашение на Первую международную конференцию «Язык и культура», ту самую, которая за время моего отсутствия в Москве из виртуальности перешла в реальность.

Эта конференция, объединившая литературоведов, лингвистов, философов, культурологов, историков и, видимо, не только их, показалась мне очень удачной. Хотя и не обошлась без небольшого скандала. Выступая на ее закрытии, представители некоего фонда, который выделил средства на конференцию, объявили, что разочарованы и что платили деньги совсем не за то, что увидели и услышали. Что именно наши уважаемые спонсоры рассчитывали увидеть и услышать, почему-то так и не было сформулировано, но, как мне показалось, научная конференция представлялась им чем-то вроде концерта популярной эстрадной певицы: зал переполнен, публика неистово аплодирует, требуя исполнения номеров на бис, а растроганная актриса, прощаясь с публикой, горячо благодарит тех замечательных людей, без чьей финансовой поддержки концерт мог бы и не состояться…

Научные конференции, между тем, больше похожи не на концерты, а на репетиции: об их успешности нужно судить, главным образом, по тому, какой импульс дала конференция работе каждого из ее участников. И поскольку круг желающих принять участие в каждой последующей конференции «Язык и культура» становился все шире, их следует признать вполне успешными. Что же касается спонсоров, то на всех конференциях, кроме первой, они были достаточно квалифицированными и осведомленными о специфике научных конференций. Дело в том, что начиная с 1993 года конференции «Язык и культура» стали проходить при поддержке Фонда гуманитарного развития «Collegium», который специально для этого был организован Сергеем Борисовичем Бураго.

С трудом представляю себе, каких усилий потребовало создание этого фонда. Однако, постепенно Сережа приучил меня к тому, что он в состоянии реализовать свои любые, даже самые несбыточные, планы. Должен признаться, что по мере сил помогая ему во многих начинаниях, я обычно был очень далек от уверенности в том, что они увенчаются успехом. И, как правило, ошибался. Так было и с ежегодным проведением конференции «Язык и культура» (эта ежегодность казалась мне совершенно нереальной), и с созданием журнала «Collegium», и с изданием в Киеве книги трудов А. Ф. Лосева, и с московской презентацией изданного Сережей альбома, который был посвящен его другу, известному кубинскому поэту Элисео Диего.

Всегда твердо зная, чего он хочет, Сережа так же отчетливо осознавал и то, за какие дела по принципиальным соображениям браться не следует. Вспоминаю, как вскоре после создания Фонда гуманитарного развития «Collegium» моя аспирантка Катя (она к тому времени уже успела принять участие в одной из конференций «Язык и культура» и потому была проникнута глубоким уважением и к самой конференции, и к главному ее организатору) сказала мне, что и в России, оказывается, существует аналогичный общественный фонд, и что генеральный директор этого фонда очень хотел бы познакомиться с Сергеем Борисовичем.

Во время одного из визитов Сережи в Москву встреча была организована. Генеральный директор российского фонда оказался довольно молодым человеком, хотя, судя по подаренным нам визитным карточкам, это был академик некой «международной академии» (замечу, правда, что названия этой академии я больше нигде и никогда в жизни не встречал). Беседа о сотрудничестве фондов началась довольно странно. Наш новый знакомый спросил у Сережи: не сможет ли фонд «Collegium» организовать поставки в Россию дешевого украинского сахара. И не заинтересованы ли мы, наоборот, в закупках для Украины кубанского растительного масла. Заметив наше явное недоумение, российский директор тут же объяснил, что главной задачей своего фонда на текущем этапе он считает накопление денег. Вот когда будут деньги, тогда у фонда появится реальная возможность поддерживать образование и культуру. Впрочем, если образование почему-то интересует нас больше растительного масла, возможны и другие формы сотрудничества. Например, его фонд возьмется за умеренную плату обеспечить поступление всех желающих в престижные российские вузы, и было бы хорошо, если бы фонд «Collegium» подключился к этой работе и взял на себя аналогичные обязательства по отношению к Киевскому университету и другим учебным заведениям Украины…

Сережа вежливо выслушал эти и все прочие предложения и пообещал подумать. Осуществлять в случае необходимости оперативную связь с российским фондом было поручено мне. Но, судя по тому, что никакой связи за этой встречей не последовало, Сережа, очевидно, счел, что торговля сахаром и растительным маслом – это не совсем то, чем должен заниматься возглавляемый им фонд гуманитарного развития.

Естественно, что высокая Сережина целеустремленность имела и свою оборотную сторону: его очень трудно было в чем-либо переубедить. К примеру, несколько раз я тщетно пытался доказать ему, что нет никакого смысла расточительно тратить силы и средства на ежегодный выпуск многотомных тезисов конференции «Язык и культура». Дело в том, что, зная о редкой возможности бесплатной публикации, многие авторы стали присылать свои материалы, вовсе не собираясь участвовать в конференции. Гораздо лучше, говорил я, публиковать не все, а только лучшие материалы и материалы именно тех, кто действительно выступил в Киеве с докладом или сообщением. Сережа отвечал на это категорическим отказом. Он утверждал, что не имеет никакого морального права отказывать в публикации молодым исследователям, которые остро в этих публикациях нуждаются. Приходилось менять тактику. «Хорошо, – говорил я, – пусть в сборниках тезисов печатаются молодые. Но тогда давай сократим объем этих сборников за счет тех, кому публикации не особенно нужны. Вот, например, я. Не нужно печатать мои тезисы, ведь после конференции я довольно легко смогу опубликовать полный текст своей работы в каком-нибудь другом издании». «Нет, – безапелляционно отвечал на это Сережа, – мы не можем обеднять публикации нашей конференции, отказываясь от материалов зрелых ученых».

А почти каждый раз, когда выходил в свет новый номер журнала «Collegium», повторялась одна и та же история. Я сообщал Сереже по телефону, что смогу распространить через московские магазины четыре или пять пачек. Но, приходя на Киевский вокзал, чтобы получить переданные с оказией журналы, с ужасом обнаруживал, что пачек не четыре и даже не шесть, а такое количество, что для их доставки с вокзала нужна не моя предусмотрительно прихваченная с собой большая дорожная сумка, а, как минимум, небольшой грузовичок, причем желательно с бригадой грузчиков. Сережа и сам нередко признавал за собой упрямство, не то в шутку, не то с гордостью объясняя его тем, что он родился под знаком Овна.

Из-за Сережиного упрямого упорства и по причине его ориентации прежде всего на Дело, с ним не всегда было легко общаться. Собственно говоря, уже наше давнее ленинградское знакомство было сопряжено для меня не только с симпатией, но и с некоторой долей обиды. Познакомившись с Сережей на конференции, я жаждал продолжения общения, однако оно последовало далеко не сразу. По окончании заседания Сергей разыскал телефон-автомат и, вооружившись толстой записной книжкой, стал звонить многочисленным людям, обсуждая с ними какие-то деловые вопросы, назначая им встречи или договариваясь о визитах в гости.

Впоследствии я постепенно привык к тому, что Сережа всегда переполнен контактами и делами, и потому каждому, кто жаждет общения с ним, необходимо терпеливо дожидаться своей очереди. Всякий раз, приезжая по делам в Москву, Сережа непременно звонил мне по телефону и говорил, что очень хотел бы встретиться. Но только не сегодня, сегодня он очень занят. А потом ежевечерне звонил, чтобы рассказать о том, как идут его дела, и каждый раз вновь откладывал встречу. В конце концов, он все же приходил ко мне в гости, но почти неизменно в последний день своего пребывания и Москве, уже по пути на вокзал. Однако и тут общение начиналось не сразу. Сережа доставал свою толстую записную книжку и начинал звонить по телефону, отменяя несостоявшиеся из-за визита ко мне встречи и обсуждая какие-то еще не до конца решенные вопросы.

Время от времени Сережа просил меня доделать кое-какие его дела в Москве, и это позволило мне получить представление о круге его общения. Выполняя Сережины поручения, я познакомился или, по крайней мере, хотя бы раз переговорил по телефону со многими людьми, чьи имена до того были мне очень хорошо известны из книг или журналов. Вот некоторые из них: литературный критик Андрей Михайлович Турков, историк русской литературы Андрей Леопольдович Гришунин, поэт и переводчик Павел Моисеевич Грушко…

Выяснилось, что Сережа хорошо знаком и с вдовой Алексея Федоровича Лосева Азой Алибековной Тахо-Годи. Долгие годы Алексей Федорович работал на кафедре общего языкознания Московского педагогического института имени Ленина, и в 1970-е годы, готовясь к сдаче кандидатского экзамена, я вместе с другими аспирантами этой кафедры регулярно посещал арбатскую квартиру Лосева, где он проводил занятия по древнегреческому и латинскому языкам. Признаюсь, что при всей значительности внешнего облика Лосева в те годы мы не очень-то осознавали, что читать греческие буквы и запоминать премудрости латинского склонения нас учит не некий современный аналог чеховских Беликова и Кулыгина, а выдающийся мыслитель нашего времени. То, что Алексей Федорович – известнейший русский философ, я понял позднее, примерно тогда, когда один из моих старших коллег по кафедре рьяно выступил против присуждения профессору Лосеву скромной пединститутской премии за книгу «Языковая структура», поскольку тот – даже страшно подумать! – в своем прошлом (а кажется, и в скрываемом от парткома и администрации настоящем) философ-идеалист.

Историю своего знакомства с Лосевым Сережа рассказывал так. Однажды, прочитав одну из работ ученого (кажется, это была статья «Проблема Рихарда Вагнера в прошлом и настоящем»), Сергей обнаружил в ней перекличку с какими-то своими мыслями и решил во что бы то ни стало поговорить об этой статье с ее автором. Как я уже упоминал, все Сережины планы непременно должны были воплотиться в жизнь. Поэтому, приехав в Москву, он каким-то образом разыскал адрес дачи в подмосковном поселке Отдых, где летом обычно жили Лосевы, нашел эту дачу, а на ней и отдыхавшего в саду Алексея Федоровича, который охотно включился в беседу. А Аза Алибековна с юмором вспоминала, как, выйдя из дома, чтобы пригласить Алексея Федоровича к столу, она с ужасом обнаружила его в обществе невесть как проникшего на участок подозрительного незнакомца, с которым Лосев увлеченно беседовал.

Итак, как я уже говорил, из-за многочисленных Сережиных дел общения с ним нужно было терпеливо дожидаться. Так было не только в Москве, ни и тогда, когда я приезжал в Киев. Мы встречались с Сережей в Институте международных отношений, бегло беседовали, а потом у него возникали какие-то неотложные дела, и мы договаривались встретиться и без спешки поговорить когда-нибудь вечером у него дома. Но я уже знал, что это самое «когда-нибудь» непременно случится, лишь когда откладывать встречу будет уже нельзя, в день моего отъезда из Киева, после чего мне, скорее всего, придется ловить машину и мчаться на ней на вокзал, рискуя опоздать на поезд.

Однажды я решил показать Киев своей дочери Маше, которой было тогда лет 16. И, естественно, мы вдвоем были приглашены в гости к семье Бураго. Маша пришла в восторг от какого-то дореволюционного уюта их квартиры со старинным роялем, книгами и еще чем-то таким, что гораздо естественнее было бы увидеть не в окраинном спальном районе Киева, а где-нибудь на Андреевском спуске или в Москве, на Арбате, где жил профессор Лосев. «Какой теплый у твоих друзей дом», – сказала мне Маша по пути на вокзал.

Может показаться неожиданным, но, при всей погруженности Сережи в многочисленные дела, понятие «дом» было для него очень важным. Как-то раз в период хлопот по организации фонда «Collegium» подготовки к защите докторской диссертации и, кажется, очередной реорганизации кафедры, он вдруг неожиданно для меня проэтимологизировал английское слово backbone. Это слово, означающее «позвоночник» или, в переносном значении, «основа, суть», буквально переводится на русский язык как «задняя кость». Каждому человеку, сказал Сережа, чтобы противостоять обстоятельствам и не согнуться, очень важно иметь у себя за спиной этот самый backbone– надежную основу, семью, которая тебя понимает и поддерживает.

Он очень любил свою семью и, насколько я могу судить по его рассказам, всегда близко к сердцу принимал проблемы, которые вставали перед его женой Ларисой или перед детьми. Но особенно горячо он любил свою внучку Машу. Что касается Маши, то Сережу, кажется, даже несколько смущало, что, помимо деда и бабки, у Маши есть еще и родители, с мнением которых о воспитании ребенка тоже необходимо считаться. О том, что Сережа – дедушка, знали, мне кажется, все, кто хоть что-нибудь знал о Сереже. Помню, как в разговоре с кем-то из старших коллег (кажется, это был Борис Михайлович Гаспаров, приехавший на конференцию «Язык и культура» из Нью-Йорка) выяснилось, что у того пока еще нет внуков. «Значит, в социальном плане я старше вас», – торжествующе и безапелляционно заявил Сережа.

Хорошо помнил Сережа и о своих предках, рассказывал иногда о своей родословной, о дворянских корнях фамилии Бураго. Одним из его родственников по линии деда был Николай Петрович Слепушкин – человек деятельной натуры, проживший насыщенную событиями жизнь. Слепушкин работал в разных городах страны, судьба сводила его со многими известными людьми, не избежал он и сталинских лагерей (между прочим, фрагменты воспоминаний Н. П. Слепушкина публиковались в журнале «Collegium» за 1995 и последующие годы). Во время одной из наших встреч, кажется в 1998 году, Сережа рассказал мне и моим друзьям, что, приезжая в студенческие годы в Москву, он любил расспрашивать своего родственника о прошлом. И был поражен, когда на вопрос о том, что в его жизни было, по мнению Николая Петровича, главным, услышал ответ: «Дети». «Но почему же?» – спросил не помышлявший тогда еще ни о семье, ни, тем более, о детях девятнадцатилетний Бураго. И получил ответ: «В моей жизни было многое. Но ничего этого теперь нет. А дети есть. И они останутся после меня».

Сережа ушел от всех нас неожиданно рано. Он многое еще мог бы сделать и для науки, и для культуры, и просто для нас, его коллег и друзей. Но если судить по его же собственным меркам, самое главное, что необходимо сделать в жизни, он сделал. С нами остаются его дети и внуки, которые, чем бы они ни занимались, продолжат его след на земле так же, как Сережа продолжил след своих предков, о которых он всегда помнил. Но это не все. С нами остаются мысли Бураго, воплощенные в его книгах и статьях, и его дела, главные из которых – созданные им журнал и Фонд. Остается светлая память о нем у всех, кого свела с ним судьба.

О Сергее Борисовиче Бураго

Ю. Л. Булаховская

Сейчас в большой моде всякие иностранные названия: менеджер, инвестиция, перцепция и т. д. Но есть одно иностранное слово (оно в нашей лексике существует давно, и я его очень уважаю) – это культуртрегер. Так вот оно, по моему мнению, целиком и полностью подходит к образу Сергея Борисовича Бураго, который сочетал в себе и вдумчивого ученого, и талантливого педагога, и блестящего организатора.

С Сергеем Борисовичем мы познакомились как члены одного Ученого Совета по защите докторских диссертаций (там шла русистика, зарубежная славистика и многие другие зарубежные литературы, вплоть до американской). Это было несколько лет назад, вероятно, в 1995 году – время проходит быстро, и лишь по датам, поставленным на обложках научных и художественных изданий, можно точно установить, когда именно это было. Мы разговорились, послушали выступления друг друга, а потом Сергей Борисович сказал мне с улыбкой: «Я думаю, мы будем с Вами дружить». И мы действительно творчески дружили и очень разнообразно: и по линии выступлений на научных конференциях, и по линии авторского участия в журнале «Collegium», и по линии выступлений на вечерах «Collegium»’а на сцене», и по линии рецензий на материалы научных конференций. Во всех этих начинаниях Сергей Борисович был не только инициатором, но и неизменным «возглавляющим», потому что он стремился возродить и слить воедино в культурной жизни Украины ту струю современной творческой жизни (которая, безусловно, существовала, но несколько обособленно): писатели – отдельно, ученые – отдельно, искусствоведы – отдельно, выдающиеся ученые и начинающие – отдельно, так же – литературоведы и лингвисты, фольклористы и этнографы, историки и философы. А вот Сергей Борисович хотел собрать эту энергичную творческую «массу» воедино, так, как этого требует время, – т. е. по линии интеграции гуманитарных наук и разных видов художественного творчества (литература, музыка и изобразительное искусство).

Скажу сначала об основанной Сергеем Борисовичем Международной конференции «Язык и культура» – конференции, уникальной по своему размаху. Её можно сравнить лишь с Международными съездами славистов, но те проходят только раз в пять лет, в столицах разных славянских стран, да и охватывают проблематику лишь литературно-фольклорную, языковедческую и историческую. Философия остаётся совсем вне их внимания, музыка и изобразительное искусство – в основном тоже. Конференция же, организованная Сергеем Борисовичем, проходит ежегодно в Киеве, на двух «рабочих» языках – русском и украинском – и имеет в своём составе несколько секций с подсекциями, основные из них – лингвистическая, литературоведческая и философская, с особым вниманием к философии языка и взаимодействию разных видов искусства, в том числе и фольклора.

Когда меня спросили в первый раз, какое впечатление производит на меня Международная конференция «Язык и культура» (её и тогда уже называли в разговоре «Конференция Бураго»), я ответила, мысля как литературовед и женщина образами, что она напоминает мне огромный корабль в плавании в открытом море без берегов (без берегов, потому что конференция уже идёт), а Сергей Борисович в ней, как капитан этого огромного корабля, который не только направляет его курс, но вникает и во все его более мелкие заботы, помогая «команде» и «пассажирам» в трудную минуту. Если же говорить серьёзно, то именно так было на Конференции. И естественным казалось, что Сергей Борисович выступает с интересным проблемным докладом – чаще всего на грани литературоведения и философии, которой он тоже немало увлекался, – на Пленарном заседании, и то, что он фактически «ведёт» Круглый стол (а на Круглом столе проблематика всегда была остро дискуссионной), и то, что он «принимает» у себя на кафедре языков и литератур Института международных отношений Киевского национального университета имени Тараса Шевченко многих приезжих (среди них иностранцев), знакомя их лично с окружающими и помогая сориентироваться в обстановке, и то, что он появляется на разных подсекциях, вникая в дискуссию и руководя там работой нередко вместе с председателем и секретарем.

Составление Программы очередной конференции тоже, в основном, ложилось на Сергея Борисовича. А это было очень важным: проблематика предложенных выступлений – очень пёстрая и неравнозначная; надо было как-то её сгруппировать, выделить главное или же даже «полярные» тенденции и мнения по целому ряду вопросов. Иногда при этом Сергей Борисович решался и на «эксперимент» в смысле формирования отдельных подсекций данной Конференции. Оба известных мне «эксперимента» удались, заседания подсекций прошли успешно, и материалы потом были почти полностью напечатаны, но, выделяя их в отдельные подсекции под соответствующими конкретными названиями, Сергей Борисович, конечно же, «рисковал». А вдруг бы проблематика оказалась слишком частной? А вдруг бы не набралось достаточное количество желающих выступить именно на такую тематику или же их выступления оказались бы недостаточно квалифицированными с научной точки зрения? Ведь это же научная конференция. Я имею в виду две разные подсекции и разные годы. Первая была посвящена творчеству Марины Цветаевой в связи с её юбилеем. Она удалась, поскольку там было прочитано несколько очень интересных докладов: о цветовой и звуковой гамме поэзии Цветаевой и ещё о месте именно её поэтического слова в русской литературе её эпохи. Кстати, замечу, что интерес к поэзии Марины Цветаевой вообще очевиден в материалах конференции «Язык и культура», а вот Анна Ахматова там совсем не фигурирует, зато всегда «вспоминается» на страницах русскоязычного журнала Украины «Ренессанс», где Цветаевой как раз не интересуются.

Другая подсекция была посвящена памяти моего отца, языковеда-слависта, академика Леонида Арсеньевича Булаховского: тут на первом месте была, естественно, проблематика лингвистическая, хотя не только: фигурировала и лингвостилистика, поскольку Булаховский много занимался языком писателей; и проблематика педагогическая: его занимали, в частности, вопросы преподавания гуманитарных дисциплин в средней школе и вузах, а это, как известно, очень актуально для современной Украины.

Конференция, «рожденная» Сергеем Борисовичем, продолжает жить. Это доказала конкретно Конференция в июне 2000 года, которая успешно прошла под эгидой его сына – Дмитрия Сергеевича Бураго – и с помощью большого коллектива его научных коллег, друзей и учеников.

Особое место в «культуртрегерской» деятельности Сергея Борисовича принадлежит журналу «Collegium». Журнал уникальный по своему содержанию: одновременно научный и художественный, к тому же, на двух языках – русском и украинском; резюме и содержание даются и на английском; журнал – международный. Его Сергей Борисович формировал, редактировал и издавал в прямом смысле этого слова. Вот передо мною лежит последний номер журнала: 2000 1(9), увидевший свет уже после смерти его главного редактора, но им подготовленный. И ничего бы не изменилось, если бы имя Сергея Борисовича не стояло там в черной траурной рамке, да в конце журнала не было бы некрологов: профессора В. Скуратовского «Памяти Сергея Бураго» и воспоминаний его жены – «Не миф, а жестокая реальность». Даже не вникая в содержание именно этого номера, можно составить себе представление о характере журнала «Collegium» как издания, о его разносторонности и синтетичности. Там есть рубрики: «Философия языка и культуры», «Языки и культуры народов мира», «Художественная словесность» (стихотворения, рассказы, воспоминания и сатирические зарисовки), «Литературоведение. Критика», отдельно «Искусство перевода», «Наши публикации», раздел «Dubia» (версии, «сознательные» подделки и стилизации), просто «Рецензии» (на научные и популярно-культурологические издания), «Обратите внимание» (реклама в лучшем смысле этого слова, касающаяся деятельности вузов и появления новых научных изданий) и раздел «Некрологи».

«Collegium» на сцене», несмотря на сходство с названием журнала, – это нечто совсем иное, но тоже сочетающее мысль научную с творчеством литературным, музыкой и театром. Жаль, что большинство вечеров нигде не «зафиксировано», кроме Программы. Эти вечера проходили каждый последний четверг месяца в Киеве, в Доме актёра, на улице Ярославов Вал, и всё, что там происходило «на сцене»: и «ведущий» доклад (обычно самого Сергея Борисовича на тему сегодняшней встречи), и выступления философско-культурологические были обычно очень содержательны – из уст профессора-философа С. Б. Крымского; даже на темы морали и гражданского долга – из среды киевской научно-культурной интеллигенции, и чтение художественных произведений – коротких рассказов, стихов, переводов, не говоря уже о выступлениях музыкально-артистических: фортепиано, скрипка, виолончель, флейта, вокал.

Причем выступающие (и это как будто бы стихийно, а на самом деле глубоко продуманно делал Сергей Борисович) принадлежали к разным поколениям: были среди них и заслуженные авторитеты, были и молодые энтузиасты, даже дети, например, внучка Сергея Борисовича – Маша Бураго. Я сошлюсь на Программы только двух таких «Collegium»’ов на сцене» – именно они мне больше всего запомнились, хотя тематика их и, соответственно, их эмоциональное наполнение, были совершенно разными. Оба «Collegium»’а на сцене», как гласят Программы, проходили в 1997 году: «Испания – Америка – Мир» – 30 октября 1997 года, а «Люди и звери» – 27 ноября того же года. Тема Испании была представлена очень разнообразно: Сергей Борисович вспоминал свои впечатления от пребывания на Кубе; А. Коваль говорил об Испании и Европе в творчестве X. Ортега-И-Гассета; В. Пономаренко – лингвист-испанист – читал свои переводы из испанской поэзии и пел под гитару испанские народные песни; Л. Грабовская (жена Сергея Борисовича) читала свои стихи из кубинского цикла; С. Борщевский (на украинском языке) – свои новые «испанские» переводы; звучали в оригиналах и поэтические строки знаменитого поэта Испании нашей эпохи Федерико Гарсия Лорки; А. Иващенко исполнял кубинские песни в собственном фортепианном изложении. Кроме того, выступали многие профессиональные и самодеятельные артисты, звучали украинский ансамбль «Свято музики», художественное чтение, фортепиано, аккордеон.

А вот «Collegium» на сцене», посвященный теме «Люди и звери», Сергей Борисович проводил совсем по-другому. У самого него было большое вступительное слово, касающееся биологии, экологии и моральных проблем. И оно не было пусть даже эмоциональным, но всё же сценическим, лишь выступлением перед собравшейся публикой, а глубоко продуманным докладом, опиравшимся на серьёзный материал и носившим название «Люди и звери»: трагедия сосуществования». И. М. Крейн выступала с научным «кибернетическим» сообщением на тему «Мы и они». Мы с Н. Р. Мазепой – обе литературоведы – освещали проблему «Люди и звери» с разных точек зрения и в разном жанровом ключе: она откровенно «протестовала»: «Вредное? Полезное? Нет, живое!»; я же читала свои рассказы-миниатюры об экзотических животных – рассказы в основном документальные, лишь беллетристически оформленные: о говорящем попугае и ручном уже, живших у моих родственников и знакомых. И на этом «Collegium»’е на сцене», посвященном как будто бы не музыкальной теме, всё равно было много музыки в исполнении лучших профессиональных пианистов и вокалистов (среди них О. Анищенко – дипломантка Международных конкурсов в Орлеане (Франция); М. Пухлянко – лауреат Международного конкурса «Золотые ключи» в Париже (Франция); профессор Н. Н. Витте и т. д.). Душой всей этой научнокультурной программы был Сергей Борисович, выполняя сложную роль участника и «дирижера» спектакля – видимого и невидимого зрителями.

В последний год своей жизни Сергей Борисович был ещё очень активен в плане общественно-научном, и я смогла убедиться в этом на конкретном примере

Пушкинской (юбилейной) темы. Ведь юбилей выдающегося писателя – это всегда предпосылка двоякая: с одной стороны, она захватывает исследователя глубиной и богатством самого материала, неповторимо яркой личностью автора; с другой стороны, та огромная фактическая литература, которая уже существует по данному поводу, – популярно-критическая, биографически-поисковая и собственно научная – столь велика, так «давит» на исследователя, что желание быть оригинальным, сказать «абсолютно новое слово» становится просто навязчивой идеей.

Поэтому мне, очевидно, так и запомнилось очень интересное, действительно новаторское выступление Сергея Борисовича на Пушкинской конференции в апреле 1999 года в Киевском национальном университете имени Тараса Шевченко. Замечу сразу, что С. Б. Бураго не передал текста своего доклада для печати в «Сборнике научных трудов»: «А.С. Пушкин и проблемы мировой культуры» (К.: Логос, 1999), а развернул его в отдельную главу под соответствующим названием в своей книге «Мелодия стиха (Мир, Человек, Язык, Поэзия)» (К.: «Collegium», 1999). Она ещё ждёт своего вдумчивого и компетентного теоретика литературы, критика-русиста (там, в основном, материалы, посвященные русской литературе XIX и XX веков – творчеству Пушкина и Блока).

Но вернёмся к Пушкинской конференции в Киевском национальном университете. Доклад С.Б. Бураго стоял последним на Пленарном заседании в программе конференции – «О мелодии, композиции и смысле «Медного всадника» А. С. Пушкина». Я с огорчением видела, что Сергея Борисовича пока нет (может, его вообще не будет? Может, он отказался участвовать в заседании?). А «пленарные» доклады уже читали один за другим, многие из них были интересными, квалифицированными с литературоведческой точки зрения, но достаточно традиционными в своей постановке вопроса и сосредоточенными, в основном, на остро дискуссионной теме: Пушкин и Украина. И, наконец, в последний момент появляется Сергей Борисович как докладчик. Он докладывает очень живо: как опытный педагог он знает, о чем именно надо доложить, а что оставить «за кадром», в «рабочем порядке». Его тему и её раскрытие аудитория воспринимает положительно, даже восторженно, потому что Бураго удаётся сочетать трудно вообще сочетаемое: результаты конкретного эксперимента (он говорит об «акцентной частотности» «Медного всадника», о его ритмомелодике и именно мелодии данного стиха) с творческими обобщениями, т. е. органически соединяет анализ структуральный, в какой-то мере формальный, с анализом идеи, темы, художественной образности произведения, даже его «подтекста» политического, выдвигая свою версию пушкинского замысла поэмы. Обычно доклады такого типа неотвратимо «распадаются» – на анализ формальный или же только историко-литературный. А вот объединить это как раз и удалось Сергею Борисовичу и в самом докладе, и в разделе книги, «Медному всаднику» посвященном. Тут автор и доклада, и книги показал своё умение мыслить одновременно и научно, и литературно-творчески.

Во второй половине дня начались заседания секций. По программе главную – Литературоведческую секцию – должны «вести» мы с Сергеем Борисовичем – сопредседатели. Это задание ответственное: много приезжих; докладчики и авторы сообщений – люди уважаемые, но разного научного ранга (по званиям); разного возраста; рабочего опыта; разных взглядов и темпераментов. Мне неоднократно приходилось вести такие «секционные» заседания: на Славистических конференциях, «Чтениях» памяти моего отца, даже на Международных съездах славистов, и я знаю, что от председательствующего в данный момент многое зависит, от его умения поддержать «новатора» или же, наоборот, «осадить» некорректного докладчика, ввести дискуссию в нужное русло или же, напротив, «вывести» её из «узкого залива» на широкий гуманитарный «фарватер». В Киевском университете я сейчас не работаю как лектор, а лишь бываю вот на таких конференциях (как докладчик или же просто слушатель). Многих уже не знаю. К тому же, у меня остался ещё не прочитанный сегодня мой собственный доклад о «диалогизме» «Евгения Онегина» – доклад не безумно новаторский, но я все же стремлюсь в нем объединить вопросы литературоведческие с лингвостилистикой (а как это у меня получится, как примет мои тезисы научная аудитория, конечно же, меня волнует). Сергей Борисович с пониманием и тёплым участием смотрит на меня и предлагает, что вести заседание, во всяком случае, пока я «не доложу», будет только он. Он – мужчина (всегда авторитетнее и энергичнее), и он лучше меня знает вузовского слушателя. И он действительно осуществляет своё руководство весьма решительно по содержанию, но очень вежливо и спокойно по форме. А дискуссия – горяча. Много вопросов возникает, в частности, вокруг «гофманианства» и мистики «Пиковой дамы»: Насколько тут оригинален и «загадочен» сам Пушкин? Новое ли это слово в русской прозе и т. д.? Порой создаётся такое впечатление, что Пушкин вообще ничего другого и не написал, а является автором лишь одного, единственного «нашумевшего» произведения, прославившего, однако, его имя. Совершенно забыта «Капитанская дочка», почти забыты «Дубровский» и «Повести Белкина». Они, конечно же, написаны в другом стиле, но, тем не менее, это тоже Пушкин-прозаик! Сергей Борисович мягко и уверенно обращает внимание докладчиков и слушателей именно на этот момент, а также вообще на русский аспект и русский контекст творческого величия писателя, как бы интересен ни был для кого-то Гофман.

Дальше в фокус внимания собравшихся попадает «Евгений Онегин». И тут снова много нового (подлинного и мнимого). Оказывается, что этот роман в стихах поистине неисчерпаем для исследования, хотя желание сказать «совершенно новое слово» в этом разрезе у одной молодой приезжей докладчицы противоречит всем доводам логики. Докладчица утверждает: ей удалось раскрыть «тайнопись» «Евгения Онегина» в том смысле, что главной героиней этого произведения является не Татьяна, а… Ольга Ларина, и что на самом деле Ольга – намного сложнее с психологической точки зрения, чем её старшая сестра. Удивлённый зал молчит. Чувствуя своё право сопредседателя вмешаться, я пытаюсь «жарко» вступить в спор с докладчицей, доказывая ей, что «Евгений Онегин» – отнюдь не «гофманианская» мистическая загадка, даже не «Пиковая дама», о которой сегодня столько говорилось, тем более, что характеристика Ольги даётся самим автором весьма просто и последовательно: зачем же доказывать недоказуемое и всё ставить с ног на голову? Сергей Борисович делает мне знак глазами – успокоиться и со скрытой внутренней насмешкой, а внешне уравновешенно и вежливо, заставляет докладчицу саму продемонстрировать всю абсурдность своих утверждений: докладчица ничего процитировать наизусть не может, а он как раз может, так, значит, что имел в виду Пушкин?

Мой доклад о «диалогизме» «Евгения Онегина» Сергей Борисович слушает уважительно и внимательно. Он тотчас же подмечает его сильные и слабые стороны. Ему нравится, что я понимаю «диалогизм» этого произведения не только как «внутренние» беседы персонажей в их неизменной индивидуальной характеристике, а, прежде всего, как «диалог» с читателем разных видов и везде как более широкую проблему понимания художественного произведения в читательской среде разных эпох, вплоть до «открытости финала», когда читатель сам должен многое от себя «додумать». Но Сергею Борисовичу, видимо, кажется слишком прямолинейной и односторонней моя характеристика Ленского как «поверхностного» романтика. Он хочет уточнить, так ли именно думал Пушкин? Может быть, я слишком снисходительна к Онегину и несправедлива к Ленскому? Я напираю на то, что часть «вторая» пушкинских мыслей о дальнейшей судьбе Ленского (если бы он остался жив: «а может быть, и то – поэта обыкновенный ждал удел…») не случайно даётся автором «Евгения Онегина» как часть вторая, наиболее вероятная, наиболее правдоподобная. Пушкин, по моему мнению, не считал Ленского ни очень умным, ни очень дальновидным. Онегина сразу же удивила его восторженная любовь к Ольге – натуре однозначно простой, далёкой от романтики, значит, и собственный романтический психологизм Ленского тоже был весьма не сложен и не глубок. Возникшая между нами беседа на тему романтизма – подлинного и мнимого – вызывает среди присутствующих новую «вспышку» интересной дискуссии.

«Пушкинская тема» фигурирует и на специальной (юбилейной) секции Международной конференции «Язык и культура» июня 1999 года. Там мой доклад посвящен переводам «Евгения Онегина»: на украинский язык Максимом Рыльским и на польский – Юлианом Тувимом, т. е. оригинальными славянским поэтами и переводчиками «высшего ранга». Сергей Борисович и тут, прослушав мой доклад, даёт ряд ценных советов. Он рекомендует мне «перевести вопрос» в более широкую и теоретически сложную плоскость и не только в разрезе национальной славянской специфики (Россия, Украина, Польша Х1Х-ХХ веков) – основной смысловой акцент моего доклада, но и в аспект ритмомелодики, с национальными традициями тоже связанной, а это уже отдельная, тоже очень важная проблема в процессе художественного поэтического перевода. Его советами я и воспользовалась, публикуя именно такой анализ как дополнение к моему докладу о «диалогизме» «Евгения Онегина» в статье «А.С. Пушкин и проблемы мировой культуры» (Сборник научных трудов. – Т. 1. – К.: Логос, 1999).

Об отношении Сергея Борисовича к «пушкинской теме» можно вообще говорить много, потому что речь идёт не просто об «административном» участии в Пушкинской конференции Киевского национального университета имени Тараса Шевченко или же в Международной конференции «Язык и культура», а о том, что эта тема была одной из главных в научных увлечениях самого Сергея Борисовича на протяжении всей его творческой деятельности; он много думал над ней, много выстрадал, немало экспериментировал. И не только его доклад об особенностях именно «Медного всадника» как пушкинской поэмы был интересен сам по себе, но и соображения Сергея Борисовича в ходе дискуссии вокруг других докладов (ведь большинство выступавших на Пушкинских конференциях – это люди очень компетентные как специалисты). Важными остались и его замечания, пожелания, даже конкретные планы на будущее в украинской и всеславянской пушкиниане.

Я хочу свои заметки – воспоминания о Сергее Борисовиче Бураго – закончить тем, с чего я начала: разговор о таком человеке, как он, не может ограничиться парой фраз-воспоминаний. Он – всё время с нами в своей научной, организационной, педагогической и просто творческой деятельности. Это – не метафора, это оптимистическая реальность, которая нам после него осталась.

«Утро туманное, утро седое…»

П. А. Малофеев

Я благодарен судьбе за то, что на жизненном пути она свела меня с Сергеем Борисовичем Бураго – уникальным человеком, обладающим редким, особенно в наше время, даром – своей исключительной человечностью привлекать к себе людей. С Сергеем я впервые познакомился в августе 1961 года во время вступительных экзаменов в Белгородский педагогический институт на факультет русского языка, литературы и английского языка.

Мне бросился в глаза стройный, смуглолицый, с легким румянцем юноша с хорошими манерами и приятным бархатным баритональным голосом. Он был довольно контактный человек, и поэтому наше знакомство с ним состоялось очень легко. Хорошо помню, что лето 1961 года было жарким. Я с удовольствием выпил стакан очень холодного кефира и целую ночь перед письменным экзаменом по литературе провалялся с высокой температурой. А утром с раскалывающейся от боли головой и воспаленным горлом пошел на экзамен.

В аудитории мы сидели с Сергеем рядом, я понял, что в таком состоянии ничего написать не смогу, и решил покинуть аудиторию. Но, как сейчас, вспоминаю просьбу Сергея не уходить, держаться и хоть что-нибудь написать. Мы попали в одну 314 группу, в которой вместе проучились всего 1 год. Но этот год остался для меня очень памятным. Будучи уроженцем сельского районного центра, я что-то недооценивал в городской жизни, и на многое Сергей мне открывал глаза.

Это была его инициатива и даже настойчивое желание посещать театр. Я хорошо помню тот день, когда мы с Сергеем побывали в оперном театре г. Харькова, где слушали «Паяцы» Леонковалло. Это было мое первое посещение театра. Возможно, что это первое впечатление основательно повлияло на мое отношение к театру вообще. В Сергее меня всегда привлекали высочайшая порядочность и деликатность, бескорыстие и готовность постоять за интересы окружающих его людей. С нами на курсе учился Филатов Александр, начинающий поэт, замечательный человек, впоследствии член Союза писателей СССР. За год до окончания сельской школы вечером он со сверстниками стоял неподалеку от колхозного сада, и пьяный сторож выстрелил из ружья в группу беседующих подростков, в результате у Александра парализовало ноги, и без костылей и протезов он не мог передвигаться.

В общежитии ему выделили место в комнате на 5 этаже, и мы его носили по несколько раз на день вверх и вниз. И только благодаря Сергею, который обратился к ректору института с просьбой о выделении места на первом этаже, Саше нашли такую комнату. Вместе с Александром переселился и Сергей, который постоянно ухаживал за ним. В Сергее, как ни в каком другом известном мне человеке, природа и упорный труд души слили воедино внешнюю привлекательность с богатой внутренней культурой, которые расширяли круг его друзей, как магнит, притягивали к нему окружающих, вызывали симпатию у людей, с ним лично знакомых.

Сколько же горячих споров, дискуссий, обсуждений творчества маститых и малоизвестных поэтов, сколько размышлений о смысле жизни, о предназначении человека в этом непростом мире прошло в этой крохотной, но всегда переполненной комнатушке! И в центре любого разговора был Сергей. Он, как ведущая скрипка в оркестре, по камертону сердца настраивал собеседника, втягивал в разговор, выражая неподдельный интерес к каждому.

Особенно памятными для меня остались вечера, когда мы пели народные песни и старинные русские романсы. Любимым романсом Сергея был «Утро туманное» (музыка Абаза, слова И. С. Тургенева). У нас с ним было правило: ходить в баню перед каждым экзаменом. И вот даже в бане Сергей всегда говорил: «Пьер, давай споем «Утро туманное».

Жили мы по-студенчески довольно бедно. Очень редко он получал денежный перевод от мамы. И вот однажды во время зимней сессии заходит он в комнату и говорит, что очень хочет есть. Я говорю, что также голоден как волк. Сергей предложил посмотреть, не осталось ли немного картошки в рюкзаке, которую мы привезли с осенних уборочных работ в колхозе. В рюкзаке нашлась единственная сморщенная картофелина, Сергей воодушевился и сказал, что сейчас же будет варить суп. Этот суп с разварившейся картошкой мы жадно ели, смеясь и нахваливая поварское мастерство друга. Однажды захотелось нам с Сергеем съесть баранку. Обшарили карманы и нашли 4 копейки, а баранка стоила 5 копеек. Приняли решение: он пройдет внутри «Гастронома», а я снаружи в поисках одной копейки. Вдруг выскакивает Сергей и с возгласом «Пьер, нашел!» показывает копеечную монету. Так мы купили себе баранку. После окончания 1-го курса Сергей переехал в Винницу, но периодически наезжал в г. Белгород, и мы встречались. Те визиты всегда были неожиданными и кратковременными.

Встречались мы и в Ленинграде, когда он работал над диссертацией по А. Блоку. Запомнилась мне одна встреча с Сергеем в и. Ракитное. Была осень. Жена лежала в больнице, а мы с младшей дочерью занимались ремонтом отопления. В квартире строительный мусор, снятые батареи, в наружной стене дыра для ввода отопительной грубы.

Вдруг раздается телефон, и в трубке такой знакомый баритон Сергея: «Пьер, выезжаю из Белгорода, как тебя можно найти?».

Время уже к вечеру. Стал я готовить ужин, а дочь попросил проиграть на фортепьяно «Утро туманное». На ее недоуменный вопрос «А зачем?» ответил, что дядя обязательно скажет: «Пьер, давай споем «Утро туманное».

Стемнело. Дочь ушла встречать Сергея. Часа через полтора распахивается дверь, и появляется улыбающийся, бородатый Сергей со словами: «Ну, как жизнь, батенька?». И пошли разговоры, воспоминания. А затем – «Ну что, споем «Утро туманное»?». И мы пели, и не только этот романс.

Последние 10 лет мы с Сергеем не встречались. И вдруг не знаю почему, но мне так сильно захотелось хотя бы услышать его. В это время на сессию в духовную академию в г. Киев собрался ехать местный священник, и я попросил его отыскать Сергея. По приезде он сказал, что легко нашел Сергея, и дал мне номер его домашнего телефона. Так я снова услышал его знакомый голос. После этого я стал готовить аудиокассету с записью романсов в собственном исполнении, но теперь это все оказалось невостребованным.

И вот иду ранним утром полевой дорогой. Ложбины покрыты густым молочным туманом, в лесопосадках деревья одеваются золотом, и я все время твержу про себя: «Утро туманное, утро седое». Как замечательно вспоминать приятные часы общения и как горько осознавать, что теперь уже мы никогда не встретимся, никогда вместе не споем.

«Отрок, чистый сердцем» – Парсифаль

В. А. Годзяцкий

Вагнеровский «Парсифаль» соединил нас с Сергеем Бураго в 60-х годах. Это было время пробуждения активной общественной жизни в нашей стране. Мощный поток информации освежил культуру, политику, жизнь. Во многих городах начали образовываться кружки молодёжи, в которых обсуждались свежие политические события, новое в искусстве. Общественная жизнь понемногу начинала освобождаться от политического пресса. У всех на устах – Солженицын, Булгаков, Пастернак, Высоцкий, а также Кафка, Аполлинер, Дали, Пикассо, Феллини, Антониони. В Винницком музыкальном училище, куда я получил назначение на должность преподавателя по окончании консерватории, мною был организован клуб творческой молодёжи под названием КИС (клуб имени Стравинского), члены которого слушали в записи произведения современной западной музыки, находившейся тогда под запретом. В Виннице, в 1963 году я и познакомился с Сергеем Бураго, в то время – студентом пединститута.

…В один прекрасный день передо мной предстал стройный черноволосый юноша с широкой улыбкой и ярким румянцем во всю щеку. «Вот типичный чеховский студент», – подумал я. Сергея мне представили знакомые студентки музучилища – сестры Гавриловы, старшей из которых я был в то время сильно увлечён. Как выяснилось, Сергей был также без ума от Гавриловой, но, к счастью, – от младшей. Это обстоятельство мгновенно сблизило нас, и у Сергея родился план: одарить наших дам цветами. В один из весенних дней в наступающих сумерках мы перелезли через забор и очутились в саду одного из частных домов на окраине Винницы. Наломав огромные букеты роз, мы преподнесли их нашим избранницам.

Расставшись с нашими милыми приятельницами, мы затем направились в центр города на так называемую «стометровку», которая находилась на середине центральной улицы – традиционное место прогулок, встреч и проказ молодых винничан. Вот там мы и встретили Наума Ненайдоха – студента музучилища, скрипача. Нюма был не только музыкантом, но и даровитым поэтом, от эпиграмм которого стонала администрация и парторганизация училища. В Виннице он был всеобщим любимцем: кто лучше него импровизировал джаз, пел старинные романсы; кто мог, как он, изобразить Ленина или же прочитать монолог Гамлета в самых различных вариантах: от лица старого еврея, пьяного бомжа и т. д.? В этот раз между Сергеем и Нюмой разгорелся жаркий философский диспут, после окончания которого мы долго гуляли с Сергеем и никак не могли расстаться, поочерёдно провожая друг друга домой, многократно переходя через мост, пересекающий Южный Буг. Мы делились своими жизненными планами, мечтами, переходя от философии к музыке, а от неё – к поэзии. Сергей прочитал мне стихотворение, посвященное Гавриловой-младшей, я восхитился им, призывая его всю свою жизнь посвятить поэзии, на что он ответил, что уже избрал для себя поприще литературоведения. В ответ на мой скептицизм по этому вопросу, друг заметил, что научная работа может быть настоящим творчеством, если отнестись к этому делу по-настоящему серьёзно.

Затем я уехал в Киев, а через несколько лет и Сергей объявился в этом городе и каким-то чудом нашёл меня на даче. Оказалось, что он направлялся в Ковель для сопровождения группы школьников, возвращавшихся с экскурсии, и предложил мне присоединиться к этому путешествию. Я с радостью согласился. Ветер странствий увлёк нас, и когда выяснилось, что Сергей опоздал, и детей уже отправили с другим педагогом, мы решили совершить турне по Западной Украине. Переезжая на автобусах из города в город, из посёлка в посёлок, мы очутились в живописнейшем уголке этого края, на берегу озера Свитязь, воспетого Мицкевичем. Мы часами плавали на лодке по этому огромному озеру, не опасаясь громко рассказывать друг другу политические анекдоты, – их Сергей знал множество. В дешёвых столовках, где мы питались, нас принимали за иностранцев, поскольку мы пытались говорить исключительно по-английски. Вскоре к английскому присоединился эстонский. Бродя ночью по львовскому вокзалу, мы познакомились с тремя юными эстонками, совершавшими путешествие по этим местам. Утром мы с нашими новыми знакомыми отправились осматривать Львов, а вечером, как верные рыцари, навьючив на себя рюкзаки наших спутниц, двинулись за город. По пути мы все вместе насвистывали популярные марши из «Аиды» и «Фауста». Затем – часы напролёт у туристского костра мы слушали эстонские песни, которыми услаждали слух наши спутницы. Они регулярно пели в студенческом хоре, поэтому знали их множество, а вот мы с Сергеем в ответ на их просьбу спеть украинские песни, смогли исполнить, изобразив весьма нестройное двухголосие, разве что «Реве та стогне Дншр широкий». Подобные встречи меня не раз убеждали в умении Сергея легко сходиться с людьми.

И вот Сергей опять в Киеве, в аспирантуре пединститута. Совместные беседы за чайным столом, теперь уже втроём – вместе с Серёжиной женой Ларой, прослушивание грампластинок и мечта о совместном житии «коммуной». Нас сближала общность взглядов на искусство: незыблемость нравственного начала в искусстве и взаимозависимость искусства и жизни. Несмотря на разные эстетические пристрастия (в те времена я был увлечён западной модернистской музыкой), мы находили с ним общий язык не только в поэзии, где нашим кумиром издавна был Блок, но и в музыке, где я, не греша против модернизма, изредка возвращался к традициям, например, в романсе на стихи Блока «Девушка пела в церковном хоре» или в театральной сказке «Золушка», написанной под влиянием бесед с Сергеем. К тому времени относится наша совместная работа над статьёй «Блок и Вагнер». Я помню, как мы, собравшись в каком-то подвале, где размещалась музыкальная студия, с необычайным энтузиазмом составляли план статьи, затем слушали у меня дома на пластинках с клавирами в руках «Кольцо Нибелунгов» и другие вещи Вагнера, регулярно ходили в публичную библиотеку, где в условиях соблюдения полной тишины, мы без слов понимали друг друга, и, читая мемуары Вагнера «Моя жизнь», в частности о восстании в Дрездене 1949 года, восторгались романтическим порывом, охватившим Вагнера и Бакунина в тот период. Нашей любовью к Вагнеру удалось заразить некоторых друзей, например В. Сильвестрова, хотя в некоторых музыкальных кругах того времени к романтикам относились почти с презрением. Идя в гости к скептически настроенным друзьям, Сергей говорил: «Идём громить салоны!». Однажды целую ночь мы провели с одной женщиной за слушаньем «Тристана и Изольды» (на пяти пластинках), причём в антрактах мы пили чай и бесконечно спорили. Беседы, часто с малознакомыми людьми, инициатором которых был Сергей, были не только об искусстве, они были о человеке и о роли общения в жизни людей, об общности людей и природы. По сути, Сергей выступал в этих беседах как проповедник некоего учения, направленного против эгоистического разделения людей по признакам специализации, против преобладания рассудочности в отношении к жизни, против нарушения гармонии между человеком и природой. Это учение заключалось в необходимости осознания человеком общности всего живого на земле и в необходимости активного проявления добра. Оно давало бой «нравственной пассивности». Особое значение Сергей придавал открытости человека перед другими людьми. По его мнению, человек может вылечить боль своей души предельным обнажением её, но не пред всяким, а лишь перед любимым человеком. К этому времени (1969 год) относится написание статьи Сергея «Трагедия духовного максимализма», в которой он подробно излагает свои взгляды. Она писалась во время поездок в Москву и Ленинград, связанных с написанием его диссертации. Во время одной из них мне довелось общаться с Сергеем особенно близко.

…Был конец мая – время белых ночей. Я прилетел в Ленинград на пару дней позже Сергея. Мы встретились под памятником Петру Первому. Сергей ходил вокруг памятника с открытой книгой стихов Блока. Мы тут же отправились в театр на «Сирано де Бержерака» – любимую пьесу Сергея. После спектакля мы пошли искать пристанище. Была белая ночь, моросил дождь. Лилась нескончаемая беседа о времени, миге, вечности, о том, что между людьми нет непреодолимой пропасти. Долго мы блуждали по пустынному Ленинграду пешком и на такси, пройдя его с севера на юг. А на следующий день – масса дел: у Сергея деловые встречи, а я безуспешно пытаюсь «пристроить» в театр свою «Золушку». И так проходило несколько дней, но каждый вечер мы отправлялись с визитами. Мы побывали в гостях у философа Якова Семёновича Друскина – друга поэтов Хармса и Введенского. Встречались мы с композитором Борисом Тищенко, который написал балет «Двенадцать» по Блоку, но почему-то его стеснялся. Познакомились мы с Ксенией Юрьевной Стравинской, племянницей великого композитора. Когда я уезжал из Ленинграда, Сергей ещё оставался, он сказал, как бы продолжая тему наших разговоров «об относительности понятия времени»: «Не сокрушайся, батенька, ведь времени нет! Как и пространства». Действительно, мы продолжали встречаться и в Киеве, снова тянулись наши бесконечные беседы, а затем, преодолевая пространство, они продолжались в Одессе.

Затем наши жизни двигались по предназначенному кругу, были удачи и падения, творческие успехи и бытовые драмы. Мы встречались нечасто, поглощённые вечной гонкой в борьбе за существование. Но всё же однажды наши мечтания о «коммуне» почти осуществились. В 1977 году мы поселились бок о бок в старинном доме – со всеми неудобствами – с печным отоплением и привозным газом. Несколько раз семейство Бураго уезжало греться на Кубу, а когда они приезжали, мы Сергеем занимались вопросами приобретения дров. Вспоминаю эпизод, свидетельствующий о потрясающей коммуникабельности Сергея. Напротив нашего дома, через дорогу, – стройка. Мы, надев рваные армяки и шапки-ушанки, часов в десять вечера, чтобы было меньше свидетелей, идём через всю стройку туда, где лежат деревянные обрезки, и вдруг сторож – нас под руки в сторожку – звонит по телефону начальству: задержал расхитителей, что делать? Сергей с трагическим пафосом вопрошает по телефону: «Здесь мы – кандидат наук и член Союза композиторов – замерзаем от холода, чтобы спасти свои семьи, набрать хотя бы опилок для обогрева, но нас арестовали… и т. д.». Кончилось дело тем, что сторож полез на недостроенный дом, и начал отрывать доски от лесов и сбрасывать нам их вниз.

Встречи наши продолжались, но с меньшей интенсивностью: сказывалась перегруженность массой занятий, особенно у Сергея. Всё же запомнился совместный поход в оперу на «Лоэнгрина». Был Сергей также на литературно-музыкальном вечере, посвященном Блоку, который проводился в школе, где я работал. Наши последние свидания, к сожалению, омрачённые его болезнью, также были связаны с Блоком. Я показывал ему в записи кантату «Зелень вешняя», которая была реализацией давнего замысла, возникшего под влиянием Сергея.

Сергей Бураго оставил глубокий след не только в моей жизни. Всегда он стремился к тому, чтобы воплотить высокие идеалы в конкретной жизни. Хотел полной реализации духовных запросов в живых делах, в искусстве, в судьбах людей. Поэтому он любил людей, творящих прекрасное в искусстве, и творящих саму жизнь, как и сам он творил её для других. Сергей Бураго обладал сильным интеллектом, склонным к аналитичности, но вместе с тем он был наделён детской непосредственностью восприятия. Поэтому этот человек, пламенный апологет романтизма, был несколько холоден к современному искусству. Вот почему он, так влюблённый в драмы Вагнера, сам уподобился Парсифалю – этому победителю чувственных соблазнов и кротко любящему мир. Парсифаль (по-арабски – «простец святой») спасает от увядания и гибели рыцарей братства Святого Грааля, спасает именно благодаря своей безгрешности, наивной вере и безудержному энтузиазму.

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Высокое небо юности

Там человек сгорел…

А. Фет

И. Л. Липинский

Сколько бы ни прожил человек, сердце его всегда бьётся в том настоящем, искреннем времени, которое называется юностью. Ведь именно в эту пору жизни оно и бывает по-настоящему бесстрашным. Память, способная игнорировать многое, именно эти, мощные и чистые его движения хранит как особое сокровище, ибо они сформировали то, что мы называем смыслом жизни.

Осознаётся сей факт, к сожалению, лишь спустя многие годы после событий юности, какими бы сложными они не были. Об этом ли мы думали, блуждая по живописным берегам Южного Буга, реки, древнее имя которой – Бог? Мы – группа почти безусых молодых людей, одержимых тем миром, ради которого, как нам тогда казалось, и стоило жить – миром поэзии, искусства, философских исканий.

Это были далёкие шестидесятые, проникнутые пафосом кажущегося обновления; в эфире духовного мира (ноосфере) царили мощнейшие вихри востребованной свободы, споры горячие, страстные велись бесконечно.

В момент первого же знакомства (не только мне, но и всей нашей компании честной) Серёжа Бураго запомнился как необычайно красивый человек. Стройный шатен с пронзительно серыми, почти голубыми глазами, излучающими не по годам зрелую жизненную силу. Звонкий его смех способен был развеять любую меланхолию, умиротворяющий рокот баритонистого голоса запомнился на всю жизнь как утешение.

Мы существовали тогда, в прямом смысле этого слова, вне социума, и мысли наши были весьма далеки от какой бы то ни было активности в нём. Кант, Шеллинг, Платон были кумирами нашими, позже, в виде некоей осевой линии, вокруг которой формируется совесть (а она ведь тоже формируется), появился Александр Блок. И если для нас, Серёжиных приятелей, он был определённо (пусть даже необходимой) вехой на пути жадного поглощения поэтических книг, то для него этот, предельно трагический поэт, стал alter ego – спутником всей его многотрудной жизни.

Об этом я лишний раз вспомнил на защите его кандидатской диссертации, проходившей в предельно напряжённой атмосфере. Слишком необычными для казённого учёного совета были речи и самого диссертанта, и его блестящих официальных оппонентов. Тем не менее, подводя итоги процедуры, председательствующий, состроив плохую мину при плохой игре, констатировал, что, «хотя диссертация и защищена, совет рекомендует молодому учёному, изменить тему дальнейших исследований».

Об этом эпизоде Серёжа в дальнейшем не мог рассказывать без сардонического хохота: «Изменить Блоку? Да кто они такие, чтобы мне подобное приказывать?». Будучи истинным художником слова, интеллигентом в классическом определении этого понятия, Сергей Бураго всегда был неудобен властям. Вот почему докторская его диссертация была защищена так поздно.

Отметая подробности, память сохраняет самое важное, а точнее – характерное, и в небольшой заметке невозможно сжато описать масштабную личность.

Его лучшие, молодые годы протекали в т. и. время «застоя», годы невероятных материальных трудностей (вспомнить хотя бы «павловский период», когда, живя в центре Киева, приходилось топить печи! Лишь после, как улыбка судьбы дарован был ему «кубинский период». «Надо что-то делать», – любил повторять Сергей, и когда время наступило, он организовал «Collegium».

Сергей Бураго – личность историческая. Трудно предсказать, как будут о нём писать потомки, в одном только можно быть уверенным: во времена глухие для высокой культуры (а они и ныне продолжаются), едва ли не в единственном числе, проявив упорство гения, он смог противостоять как личность всей жалкой бутафории этой, теперешней «эпохе дешёвки» (Зураб Соткилава). И сделано это Сергеем было не в Париже, а в городе, снискавшем печальную славу столицы мещанства-хуторянства. «Человек не выбирает время, в котором он живёт», – любил повторять Бураго. Но душа его, душа художника, всегда существовала в ином времени, в ином измерении, среди тех ценностей человечества, которые принято называть вечными. «Но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляет и где воры не подкапывают и не крадут; Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Матф., 6-20, 21).

То высокое небо духовной страсти, время скурпулёзнейшего изучения лучших книг, лучших приобретений человечества (а они всегда были, запретить их невозможно было никогда), время, не измеряемое годами и столетиями, наверное, можно назвать небом юности каждого. Сергей Бураго прожил в нём всю свою, увы! недолгую жизнь здесь, среди нас. Там, где он сейчас, эта жизнь продолжается.

Среди сонма стихотворений, которые мы декламировали друг другу там, на берегах реки Бог, было и одно моё, которое помнил он наизусть. Пусть прозвучит оно как Реквием, как память о рано ушедшем друге.

Чакона

Жизнь прошла, упал венок

В склеп на берегу пологом.

Вырос тополь – прям, высок,

Разговаривает с Богом.

А вдали дрожат, как сны,

Белоснежные дроги,

Будто дочери весны,

Разговаривают с Богом.

Где ты, маленький росток,

Огонёк среди останков,

Жизнь прошла – упал венок

В бездну брошенный цыганкой.

Постояла и пошла

Белоснежною дорогой, —

Это осень поплыла,

Разговаривая с Богом.

Жизнь прошла, упал венок

Из простых цветов сплетённый.

Тот, кто принял сей венок,

Дремлет, мраком просветлённый.

Вечер. Сумерек сирени

Расцветают на отрогах,

Эхо древнею сиреной

Разговаривает с Богом.

Человек, ты только путник,

Посмотрись – седой висок…

Отзвенели струны лютни,

Жизнь прошла – упал венок.

Две встречи: пространство судьбы

С. Д. Абрамович

Композиция тургеневского романа «Рудин» напоминает мне гантель: вот герой приехал в некое дворянское гнездо, да и остался ночевать; так прошло четыре месяца – и вот уже целая жизнь вспыхнула да, по сути, и закончилась (ладно же им было гащивать в чужом доме по четыре месяца!). Так и наши встречи с Сергеем Борисовичем Бураго, числом же их всего две, тоже несколько напоминают эту самую гантель.

Весною 1973 года, когда вокруг, помню, уже вовсю буйствовала молодая листва и за окном моей житомирской квартиры распускались все новые и новые разноцветные тюльпаны, я, аспирант-заочник, заканчивал кандидатскую диссертацию по исторической прозе Брюсова. Было мне тогда, честно говоря, вовсе не до весны и не до природы. Закопавшийся по уши в библиотечные фонды, я, как писец из «Александрийских песен», лишь ловил подчас солнечный луч из запыленного окна на своей утомленной руке – цитаты сотнями тогда выписывались вручную – бррр! И понадобилось мне вдруг что-то из старой периодики. В Житомире такого материала было не сыскать; знающий человек, профессор В., посоветовал мне обратиться в Киев, к некоему молодому человеку, носителю характерной русской фамилии Бураго, Сереже Бураго. Об этом самом Бураго мой учитель говорил с неподдельным уважением, что для него, человека иронического и подчас даже несколько желчного, было достаточно странно: на известном мне пространстве уважал он, кажется, человек пять, не больше.

И вот я в Киеве; узнаю, что одно из двух желтых зданий обок огромного пунцового главного корпуса университета и есть та самая центральная научная библиотека, в которой работает загадочный юноша Бураго. Слава Богу, вот и здесь побываю – раньше как-то не выходило. Классицизм вокруг всамделишный; колонны, строгий декор; пространство, в котором сам себя ощущаешь значительным, – не говоря уж о тех олимпийцах, кому тут самою судьбою назначено фигурировать и кого даже супервзыскательный В. уважает.

Ожидал я, честно говоря, увидеть этакую столичную штучку, из «киевских»: В. был коренной киевлянин, которому, как рассказывали, запретили жить и работать в Киеве еще в 1918 году, за участие вконтрреволюционной организации; к житомирской публике он относился, честно говоря, как к коллективному Лариосику. И, хоть я все же входил в круг лиц, уважаемых профессором В., это еще не значило, что киевский архивный вьюнош вот так сразу и разгонится меня привечать. Вот даст порыться в старых газетах, да и ладненько.

В тот момент он был для меня настоящим, что называется, симулякром со множеством возможных смыслов. Я не знал еще, что Сережа Бураго – мой одногодок; что окончил он такой же провинциальный пединститут, как и я, только Винницкий, на два года раньше меня, в 1966-м; и что вообще работает он в этой библиотеке всего-то с месяц. И когда он реализовался материально в полутемной комнатке газетохранилища, поразило меня его лицо, мужественно-волевое и, несмотря на юность, несущее какую-то печать опыта. Брови, уже тогда кустистые, густо нависали над характерным, испытующим прищуром глаз; он носил длинные волосы (ох, сколько мне приходилось бороться за такую прическу!) и одет был в джинсы, настоящие синие джинсы, в наших палестинах нещадно преследуемые как идеологическая диверсия мирового империализма. От него, что называется, так и веялосвободой, уверенностью, молодой независимостью. Надо признаться, среди наших приглаженных и сероватых провинциальных парней, исправно постриженных и одетых во все советское, таких я, пожалуй, и не встречал. На минуту я почувствовал себя даже несколько скованным, но стоило пожать его крепкую ладонь и услышать доброжелательное «Здравствуйте!» – показалось, что мы век друг друга знаем.

Не помню, о чем мы особо толковали: кажется, ему тоже вроде предстояло защищаться (или только что защитился?); во всяком случае, бурлил весьма живой, ироничный обмен впечатлениями – об ареопаге протухших научных старцев, о стаде священных коров нашего литературоведения, об ужасах защиты и пр. Но по сути своей встреча наша была деловой, достаточно недолгой; я, получив в свое расположение несколько иссохших в жгучем суховее новейшей украинской истории старых газетных подшивок, сел привычно скрести пером. Бураго же удалился вглубь своего служебного места – и было очевидно, сколь мелко оно для него; по всему чувствовалось, недолго ему здесь прозябать.

К вечеру я откланялся и отбыл восвояси, унося вполне светлое впечатление от человека, что для меня, ипохондрика, было чем-то в принципе новым, и полтора часа пути автобусом до Житомира я большей частью размышлял, по своему тогдашнему обыкновению, что же мне взять на вооружение из облика нового знакомца. Властного разреза глаз и взлета бровей – не переймешь; прическа – уже такая точно; джинсы непременно заведу, назло всем; оставалось научиться спокойной уверенности в себе и вообще уверенности в том, что жизнь не пустая штука. В общем, повлиял он на меня, как это бывает в молодости.

Потом я читал его книги; работали мы хотя в разных плоскостях, но в одном направлении, пробиваемом, в общем-то, с боями. Символизм как бы реабилитировали, но с великим ворчанием и множеством недружелюбных оговорок. Я изучал Брюсова; Сергей Бураго издал книгу о Блоке*. Сохранилась у меня парочка выписок из этой книги. Одна из них прямо говорит об усилиях, с которыми мы,

* Бураго С. Б. Александр Блок ⁄ Сергей Борисович Бураго. – К.: Днипро, 1981 – 233 с. советские аспиранты, прорывались в «темные глубины» символизма: «Можно сколько угодно упрекать символистов в неясности их способа выражения, но исследователю, размышляющему над символизмом, преодолевать «языковой барьер» все же необходимо» (с. 145). Пусть ночь. Промчались, прорвались.

Потом он как-то надолго исчез с горизонта. Лишь через много лет я узнал, что занесло его надолго на романтическую Кубу: потом он стал играть достаточно видную роль в литературной и литературоведческой жизни Киева. Появились его новые книги – в них он взял курс на стиховедение; я же, хотя, надеюсь, и не совсем чужд Музам, к этому делу довольно почему-то равнодушен, не хватает «математичности». Но с интересом читал эти исследования, которые, думаю, надо поставить в ряд исследований русского стиха, начатый Томашевским и Эйхенбаумом. Им зажжен был новый очаг культуры в стенах караимской кенассы Киева, ставшей теперь Домом актера: здесь под его руководством заработал своеобразный литературный театр. Он начал издавать журнал «Collegium», который И. Дзюба назвал в свое время самым интеллигентным журналом в Украине. Дыхание Сергея Бураго как ученого становилось все шире. Им затеяна была – как я понимаю – в совершенно постмодернистском формате (это еще в Союзе-то!) – масштабная конференция филологов, философов и психологов со всех концов Советского Союза и из зарубежья, посвященная проблеме «Язык и культура» (сегодня дело отца с размахом продолжил сын, известный поэт, ученый и культуртрегер Дмитрий Бураго). Но я пребывал в другом, глубоко провинциальном поле, учился пить, потом – учился не пить; защищал докторскую и пр. Временами, впрочем, заносило меня и в Киев.

Вот и сейчас был я в Киеве по научным делам; был год 1999-й. Стояла ранняя осень; по утрам сентябрило; киевские каштаны понемногу трогала рыжая ржавчина; небо как-то пустело и становилось из ярко-синего сероватым, подернутым мутной облачностью. Войдя в отдел русской литературы Института им. Шевченко, вижу: восседает на диване, вместе как-то и сдержанно, и вальяжно, почтенный муж, в крепко седеющих буйных кудрях и бороде. Знакомый взыскательный прищур, знакомые – и вовсе не тронутые белым – кущи бровей…

– Сергей Борисович, сколько лет, сколько зим…

Никогда еще это избитое выражение не было для меня таким емким.

Он признал меня, в глазах появилась улыбка. Переговорили – было о чем говорить. Союз рушился, Украина выбирала свой путь. Начинались понемногу разговоры о русской литературе как зарубежной. Сергей Борисович хмурился, помалкивал. Рассказал кое-что о себе, я – о себе. Мне он показался несколько грустным. О себе не говорю – вчера видел его юношей, сегодня – нате, пожалуйста, промчались три десятка лет; промчалась жизнь; зима-старость, будто неумолимый санитар со все-выжигающей хлоркой в помятом ведре, убелила наши головы. Передо мной сидел мудрец, знающий цену поступкам и словам, и в знании его явно было много печали.

Через год раскрываю журнал – будто ударило: два некролога рядом: его и Ивана Трофимовича Крука, еще одного печального рыцаря блоковедения…

И тут я понял смысл утверждения Эйнштейна: в движущейся системе время протекает быстрее.

Его назначением было – лететь, а не ползти. Он мчался на гребне эпохи, серфинговал на девятом вале культурного катаклизма XX века, боролся за восстановление растоптанных ценностей, пролетал над планетой, завязывал контакты с интересными людьми. Да, это была судьба его – неуклонное и неутолимое движение, которое, как известно, и есть жизнь…

Сергея Бураго и в стихах, и в реальности привлекала не рутинная налаженность ритма и не мертвящий порядок, а «вершинные», воспетые романтиками всех времен и народов, моменты постижения сути бытия. В своей книге о Блоке он особо отмечает мысль поэта, изложенную в некрологе Фету: вся наша жизнь с ее событиями и чувствами, – не может удовлетворить нас; лишь изредка мы вырываемся из потока жизни и с великою отрадою чувствуем себя в положении вечных существ (с. 48).

Надо признать, что эти две встречи с Сергеем Борисовичем стали лично для меня в особый ряд с подобными и не столь уж многочисленными «скачками из рутины», когда душа распахивается навстречу чему-то подлинно значительному, вмиг забыв про все суетное, пустое и ненужное.

Так упруго выпрыгивает на мгновение из давящей, тяжелой и темной глубины вод многих видавшая виды ископаемая двоякодышащая рыба, раздувая свои запасные – плюс к жабрам – легкие, если вдруг случится вдохнуть далекого, в отличие от плотной воды – так разреженного и столь пьянящего воздуха свободы…

Sub specie aetemitatis – aetema Memoria.

Из нашей четвертой группы

А. Багрянцев

После вступительных экзаменов в Белгородском педагогическом институте лихорадочно и с необыкновенным волнением стоял у доски объявлений и искал собственную персону в списках поступивших. Наткнулся на фамилию Бураго. «Как доктор Живаго…», – пришло почему-то в голову. А когда новоиспеченных студентов-первокурсников рассортировали в деканате, мы с Сергеем Бураго оказались в одной учебной группе.

Он и сейчас стоит перед моими глазами – стройный, подтянутый, розовощекий, с черными, как смоль, волосами. И самый юный среди нас.

Учился Сергей старательно и охотно. Особенно, как мне казалось, он нажимал на английский, на который в нашей четвертой группе ежедневно отводилась «пара». Слова иностранные произносил, как и требовалось, с активным придыханием, а его произношению, пожалуй, могли бы позавидовать не только американцы, но и жители туманного Альбиона.

Семестровые и курсовые экзамены, зачеты сдавал легко, готовясь к ним без особой натуги, а выходя из аудитории с зачеткой, почти всегда говорил: «Мне просто повезло».

Хорошо помню, как выезжали на сельхозработы. Мне, человеку из сельской глубинки, все было знакомо, привычно. А Сергею – в новинку. Видел, как он поначалу мучился, когда нам поручили собирать кукурузные початки. Каждый из них городской парень старался сорвать, дергая вверх, и это стоило ему огромных усилий. Посоветовал ему рывок с початком в руке делать вниз. И работа пошла нормально.

В другой раз на страшно заросшем поле копали картошку. Меня удивило, как низко держал Сережа руки на черенке лопаты. А вечером показывал набитые на ладонях мозоли. Потом и эта работа получалась у него лучше.

После трудового дня выходили из бывших детских яслей, где нас разместили, становились в круг и орудовали волейбольным мячом. Сергей, пожалуй, усердствовал больше других.

В студенческой среде Бураго был компанейским парнем, простым и скромным. Помнится, собралась наша четвертая группа съездить в Харьков, чтобы посмотреть балет Чайковского «Лебединое озеро». Одна девушка отказывалась ехать, сославшись на какую-то причину. Слышал, как Сергей уговаривал се, высказывал сразу несколько важных аргументов. И добился своего.

А мне как-то сказал: «Если до стипендии когда не хватит, обращайся, десятка-другая у меня найдётся».

Он был человеком во всем этом большом

И непонятном мире

Чем дольше живем мы,

Тем годы короче,

Тем слаще друзей голоса

Булат Окуджава

Ю. Г. Кобринский, Л. Н. Кобринская

С годами убеждаешься, что чем лучше знаешь человека, тем труднее о нем говорить, писать, тем более в прошедшем времени.

Вечер, посвященный сорока дням светлой памяти Сергея Борисовича Бураго, начался с трансляции одного из его выступлений на «Коллегиуме». Вечер, в течение которого перед участниками прошла вся жизнь Сергея Бураго, и натолкнул нас на воспоминания о нем. Ведь нас и наши семьи связывали и связывают добрые человеческие отношения, которым более 30 лет.

С Сергеем Борисовичем мы познакомились в 1969 году, когда, приехав из Винницы, он поступил в аспирантуру пединститута имени М. Горького. Моя жена Людмила Николаевна и его супруга Лариса Николаевна учились в одной группе пединститута и вместе слушали его первые лекции.

И вот более 30-ти лет наша семья – вместе с неординарной, талантливой семьей Бураго, главным, ведущим в которой, безусловно, был Сергей Борисович.

Многие годы мы жили рядом в районе пл. Победы. Мы – на Тургеневской, они – на Павловской. Дети ходили в одну школу № 38 имени Валерия Молчанова. Сыновья – Дмитрии – вместе играли в футбол, боксировали, а когда подросли, увлеклись литературой и философией.

Лариса Николаевна Бураго стала любимой учительницей нашей дочери Наташеньки и, безусловно, способствовала развитию ее творческой и поэтической натуры – Наташа начала писать стихи. Но это было потом…

В Киеве можно назвать много адресов, где жили Бураго, мы запомнили их несколько, где проживали, а вернее, скитались они.

Запомнилась комната в частном доме на Никольской Слободке. В том районе весной 1971 года в результате наводнения было море воды, что навевало воспоминания о дедушке Мазае, а мы вместо зайцев в лодке добирались до дома. Там в неимоверно тяжелых условиях рос их сын Дмитрий и завершилась работа С. Бураго над кандидатской диссертацией.

Квартира на Березняках запомнилась тем, что ее хозяева обманным путем, в полном смысле этого слова, выставили семью Бураго на улицу и долгое время не давали возможности забрать свои вещи, не учитывая ни маленького Димку, ни Ларису Николаевну, ожидавшую рождения второго ребенка. Благо, в Киеве у Бураго были друзья…

Особое место в жизни этой семьи занимает дом на Павловской. Трехкомнатная квартира с высокими потолками, но с прохудившейся крышей и с прогнившим полом, под которым водились грызуны, с печкой, которая топилась дровами и углем. Поэтому порой Сергея Борисовича можно было видеть возвращающимся домой с папкой в одной руке и с бревном или доской под мышкой другой руки, чтобы истопить печь. Кроме душевного тепла, необходимо было еще и тепло печи, которая обогревала их уютное жилище.

Но, к сожалению, частым гостем семьи Бураго стал участковый инспектор милиции: проживание без прописки было грубым нарушением паспортного режима. Его визиты создавали атмосферу напряженности в семье и отвлекали ее главу от написания кандидатской диссертации. Но этот вопрос скоро решился.

В сложных условиях писалась кандидатская диссертация, и ее защита была нашим общим праздником, а затем мы вместе радовались появлению на свет книги «Александр Блок (Очерк жизни и творчества)».

С автографом Сергея Борисовича она хранится в нашей библиотеке. Благодаря этой книге об Александре Блоке больше узнали мы, наши родители, наши дети.

Когда-то нелегко было на душе, и один знакомый прочитал стихотворение Блока. Сергей Борисович подарил текст этого стихотворения, которое действительно и сейчас поддерживает в трудную минуту. Вот оно:

Есть минуты, когда не тревожит

Роковая нас жизни гроза.

Кто-то на плечи руки положит,

Кто-то ясно заглянет в глаза…

И мгновенно житейское канет,

Словно в темную пропасть без дна…

И над пропастью медленно встанет

Семицветной дугой тишина…

И напев, заглушённый и юный,

В затаенной затронет тиши

Усыпленные жизнью струны

Напряженной, как арфа, души.

Мы часто отдыхали вместе. Особенно запомнился отдых в 1984 году под Одессой, в с. Санжейке, устроенный отцом Ларисы Николаевны – Николаем Яковлевичем Грабовским, у которого с Сергеем Борисовичем были прекрасные отношения. Возможно, сказалось детство без отца. Здесь мы убедились, как могут сочетаться в нашем друге хозяйственная черточка с научной работой. На отдыхе Сергей Борисович заканчивал свою вторую книгу «Музыка поэтической речи». В это время мы стремились отдых на море сочетать со знакомством с Одессой, где прошла юность Ларисы Николаевны. Запомнилось посещение Одесского государственного литературного музея и выставки, посвященной 90-летию со дня рождения Исаака Бабеля. Комментарии Сергея Борисовича к рассказу экскурсовода превзошли последний. Посещение друзей Ларисы Николаевны показало, что Сергей был любим в этих домах: где-то готовили его любимый пирог с вишнями, где-то – другое специальное блюдо для него. Это говорит о многом.

Мы часто засиживались на кухне далеко за полночь. Темы были самые разные: философские, религиозные, филологические, исторические, житейские…

В этом доме на Павловской мы познакомились с замечательным киевским композитором – Виктором Годзяцким и великолепным музыкантом, знатоком истории Киева Александром Иващенко.

Хорошей памятью о Сергее Борисовиче является созданный им журнал «Коллегиум», которым он объединил творческую интеллигенцию Киева. Его студентка, заслуженный учитель Украины из Чернигова Лилия Ивановна Сарана, как-то хорошо сказала, что Сергей Бураго создал оазис культуры в Киеве.

Мы были свидетелями, когда люди, давно знакомые, случайно встречались именно на «Коллегиуме».

Мы тоже здесь встретили и наших добрых давнишних знакомых: генерала Владимира Алексеевича Пыхтина, ученого Юрия Лукича Васькива, работника культуры Владлена Александровича Портникова, радиожурналиста Романа Григорьевича Конделя.

Мы были свидетелями, когда наш товарищ Юрий Иваненко встретил здесь своих коллег из Института сверхтвердых материалов. Именно здесь мы познакомились и подружились с талантливым киевским художником Александром Андреевым, слушали известного поэта Александра Дольского.

На этих вечерах мы открывали для себя новые страницы любимого Сергеем Борисовичем и уже нами Александра Блока, новые имена в среде творческой интеллигенции Киева (Вадима Солодкого, Ольгу Онищенко, Юрия Олейника, Дмитрия Таванца).

На них он открывал нам, коренным киевлянам, древний и современный Киев.

Первый в Украине вечер, посвященный 200-летию со дня рождения Александра Пушкина, состоялся именно на сцене «Коллегиума». Первыми вечерами памяти были вечера, посвященные памяти Элисео Диего, Святослава Рихтера и Булата Окуджавы.

Хочется отметить, что общественная деятельность, опыт которой помог Сергею Борисовичу создать не только Фонд гуманитарного развития «Коллегиум», но и одноименный журнал, организовать и провести в течение 8 лет Международные научные конференции «Язык и культура», началась на Кубе. Там он обрел известность не только в Гаване, но и во всех провинциях Кубы, символично и то, что именно 6 июня 2000 года все русисты Гаваны собрались у памятника А. С. Пушкину, чтобы помянуть Сергея Борисовича. Об этом нам сообщил его друг Даниэль Мотоло.

Почувствовав себя плохо уже в мае трагичного 1999 года, он из последних сил готовил свою очередную международную научную конференцию «Язык и культура».

К врачам обратился только в августе. Так сложилось, что первыми забили тревогу врачи госпиталя МВД Украины – Станислав Петрович Пилипчук, Светлана Николаевна Томарова, Наталья Ивановна Настенко.

Как мог, морально поддерживал Сергея Борисовича Юрий Григорьевич Ваврик, врач, с которым у Сергея Борисовича сложились доверительные отношения.

В последнюю его осень мы вместе ездили в Чернигов. Появилась надежда. Вместе посетили памятные места Козельца. В Чернигове нас принимала уже упомянутая Лилия Ивановна Сарана. Эта поездка, к которой присоединились Аня и Вадим (дочь и зять Сергея Борисовича), наверное, останется с нами навсегда. Именно во время этой встречи Лилия Ивановна рассказала об уроке, где обсуждалась поэма Александра Блока «Двенадцать», и как давнее объяснение Сергея Бураго этого произведения помогло ей донести до учащихся его смысл.

И в этот период Сергей Борисович издает свою третью и последнюю книгу «Мелодия стиха (Мир. Человек. Язык. Поэзия)». На исходе своих сил он провел презентацию этой книги. Он гордился тем, что ее редактором и корректором была его студентка, близкий человек наших семей Марина Захарова.

А надпись на книге «Во всем этом большом и непонятном мире – самым близким и верным Друзьям – Кобринским с большим желанием здоровья и радости – от автора» останется с нами как и светлая и вечная память об этом Великом и Добром Человеке.

Память как реальность

А, П. Иващенко

Вошёл я в семью Сергея Борисовича Бураго двадцать лет назад в качестве учителя музыки. Квартира, которую он снимал в частном аварийном доме, отапливаемом дровами и углем, практически была пуста. Не было мебели, не было самых необходимых вещей.

Поэтому покупку рояля при таких условиях можно было считать настоящим подвигом интеллигента.

Его умение находить контакт с самыми разными людьми сдружило нас очень быстро. Со временем простая человеческая дружба переросла в дружбу творческую: я стал участвовать в «Журнале на сцене «Collegium» и, надеюсь, внёс свой скромный вклад в этот масштабный проект.

Работоспособность Сергея Борисовича была поистине фантастической. Её хватало на всё и на всех. Он мог целую ночь провести в беседе с друзьями, а затем идти на работу: читать лекции студентам, заниматься издательской деятельностью – всего не перечислишь.

Но вот грянула беда…

Увы, судьба бывает не только доброй, она бывает злой, вырывая из наших рядов лучших из лучших.

Не стало Сергея Борисовича, но память о нём так сильна, что он как будто и не уходил. Постоянно во мне живёт чувство его постоянного присутствия. Он – вместе со мной, он – рядом со мной.

Мир тебе, Серёжа!

Истинный интеллигент

П. Л. Вовк

Мне очень недолго пришлось знать и общаться с Сергеем Борисовичем. Образно говоря, мы с ним встречались на страницах «Коллегиума», им же созданного, и постоянно от четверга до четверга организуемого.

Человек-факел, человек-светильник, человек-учитель, человек-воспитатель, и этот ряд его неоценимых качеств можно было бы продолжать ещё долго.

Сочетая научное, творческое и целый ряд других направлений в работе, он находил время и для нас, ярых поклонников его «Коллегиума». Этот человек даже находил время и для приветливого взгляда, и для доброго слова, и для всего того, что называется истинной интеллигентностью. Если перечислять всё, сделанное им, то этого хватило бы на десятерых, но разве можно измерить и перечислить всё то, что он сделал для людей, для нас с вами.

Я знал Сергея Борисовича до обидного мало, но при виде его, при встрече с ним (как оказалось, мы – земляки) я всегда находил в нем черты человека, «в котором должно быть прекрасно всё: и лицо, и душа, и одежда, и мысли…».

К нему как нельзя больше подходят слова, сказанные Н. А. Некрасовым о Добролюбове:

Природа-мать, когда б таких

Людей ты иногда б не посылала миру,

Заглохла б нива жизни.

Сергею Борисовичу Бураго

Л. В. Тышковская

Год со дня Вашей смерти – а слова не прекращаются. Прерываются краткими паузами воспоминаний: обрывками, отрывками, отзвуками Вашего голоса, из которого – новые слова, как эхо, но только микрофонное, фоновое (микронное – так и просится – однородное, но лишнее). Звуковая игра неуместна. Единственная цель – восстановить и зафиксировать те неуловимые, но чудом памяти выхваченные из небытия мгновения, о которых другие, возможно, не вспомнят и не напишут.

Встреча первая. Как выразилась бы М. Цветаева – невстреча, поскольку односторонняя (правда, без элемента трагичности). Я – в зале. Вы, как истинный Маэстро, на сцене, дирижируете звукосмыслами (обходясь без дирижерской палочки), оставляя на доске графическое очертание стихотворения. Через какое-то время включаюсь – и наблюдаю, как искусно препарируются стихи К. Джангирова, пока последний, пытаясь скрыть свое смущение, покидает зал (хотя, возможно, – на банальный перекур). Но возвращение – несущественно, поскольку я уже захвачена выступлением и пытаюсь (не совсем успешно) вникнуть в суть загадочной методологии, которая становится для меня доступной только сегодня. И простота ее кажется очевидной, ибо подпитывается вековой мудростью: все гениальное – просто.

Читая Вашу «Мелодию стиха», которую я, слава Богу, успела преподнести Вам для подписи, в который раз восхищаюсь той по-пастернаковски неслыханной ересью простоты, с которой великий ученый преподносит СВОЮ методологию, – с оговорками на А. Белого и всех тех, кто даже опосредованно обращался к графическому методу. А ведь в своем законченном виде он появился именно в Вашей книге, благодаря чему мы, литературоведы, получили «возможность непосредственно соотносить динамику уровня звучности и семантику художественного текста» [с. 148): «В высоком звучании стиха проявляется его эмоциональная открытость, на среднем уровне звучности расположены элементы, наиболее важные в тематическом отношении, и глухо звучит то, что несет в себе отпечаток эмоциональной скованности» [с. 161]. Универсальность графического метода наиболее убедительно подтверждает то, что в качестве иллюстраций в книге использованы стихи не только на русском, но и на английском и испанском языках, в которых также действовала «закономерность соответствия мелодии стиха и его эмоционально-смысловой сущности» [с. 153].

Но самым удивительным оказалось то, что обращение к динамике звучности стихотворения Г. Лорки «Когда я умру…» позволило мне перевести бесплодные сожаления и параллели с Вашим уходом совсем в иное качество. Вывод относительно общего уровня звучания стихотворения, которое находится «между сонорным и гласным, т. е. все стихотворение приближено к вокальному пению» [с. 154], позволил сделать мне (а возможно, и многим, читавшим эти строки) гипотетическое открытие: по графической методике, предложенной Вами, можно более точно оценить степень успешного превращения стихотворения в песню. Иначе говоря, уровень звучания стихотворения, приближенного к гласному звучанию, для композитора станет мерилом адекватности, с которой ему удастся положить стихотворение на музыку.

Так по ходу чтения название Вашей книги погружалось в иные измерения, и «Мелодия стиха» обрастала новыми контекстами. Но на грани научного анализа, когда язык моего посвящения уже переходил на терминологический, приобретая; холодок безразличия, мелодия вновь наполнялась Вашим голосом, проникающим в самые глубины человеческого естества и извлекающим на свет скрытые возможности одухотворенной материи. Ваше прочтение Блока – одна из самых ярких страниц в моей памяти. Зал, наполненный людьми, которые наизусть знают не одно стихотворение поэта, – и Вы, наполняющий этих людей своим озвучиванием, своим «вочеловечением» Блока; и губы зала, что шевелятся вслед за Вашими словами; и голос, насыщенный обертонами, титанический, и одновременно мягкий, всепонимающий.

«…В искусстве слова заключена музыка. Причем «музыка» здесь – вовсе не метафора, а именно смыслообразующее организованное звучание. Чего? Разумеется, самого совершенного музыкального инструмента – человеческого голоса» [с. 125].

Без человека Вы не мыслили ни искусство, ни науку («Смысл стихотворения личностей» [с. 118]). И здесь хочется оговорить два момента: Ваше отношение к человеку как участнику литературного и, шире, культурного процесса (писателю, исследователю, читателю) и Ваше отношение к человеку в его душевных (не духовных) проявлениях. И хотя настаивать на четком разграничении – значит ограничивать и упрощать, все же… В первом случае достаточно открыть Вашу книгу и обратиться к подзаголовку «О понимании поэзии и объективности филологического анализа стихотворной речи». На первых же страницах Вы декларируете «концепцию человека» как «наиболее фундаментальную проблему». Такая позиция позволяет Вам рассмотреть объективность понимания художественного текста как следствие самораскрытия личности в процессе познания («познание включает в себя творчество» [с. 141]), прежде всего, личности исследователя, поставившего перед собой задачу наиболее полно и адекватно постигнуть художественное произведение.

Не случайно Вы разделяете взгляды Шлейермахера как представителя «романтической герменевтики», который фокусировал понимание на проблеме индивидуальности, и оспариваете X. Г. Гадамера, который миновал «субъективность «автора», утверждая, что понимание текста является достаточным условием для понимания истины. Вы разделяете точку зрения, при которой «индивидуальность автора постигается непосредственно» («как бы превращая себя в другого» [с. 115]), а «метод понимания» должен сочетать в себе как компаративистику, идущую путем сравнения, так и дивинацию, выбравшую путь догадки.

Только сейчас, перечитывая Вашу книгу, я окончательно понимаю, какими критериями Вы руководствовались, оценивая мою диссертацию. Исследуя тексты Цветаевой, я действительно превращалась в нее и писала о них как бы изнутри. Вы даже предупредили меня полушутя: «Осторожней, она все-таки язычница». Ваше оппонирование превратило мою защиту в праздник и победу, а Ваше исчерпывающее проникновение в мою работу и желание написать о ней больше, чем отзыв, – в мое стремление посвятить ее (хотя бы посмертно) Вам.

Страх перед сухостью научного изложения, неуместного для духа воспоминаний, сменяется страхом показаться нескромной, уделив своей персоне, едва возникшей на исходе Вашей удивительно насыщенной жизни, заполненной не одной диссертацией, книгой, встречей, дружбой, столько строк. Но так уж получилось, что Ваше отношение к человеку не исчерпывалось теоретизированием на тему кантовского императива («поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого также как к цели и никогда не относился бы к нему только как к средству»), а взгляд на «вочеловечевание» как «нравственную основу культуры» [с. 19] относился не только к последней. Живой человек для Вас был важнее неодушевленных дел и непроработанных книг.

Сказав «живой человек», спешу оговориться – и мертвый. Имею в виду не те вечера, которые Вы провели в честь памяти Окуджавы, Бродского, Чичибабина… О них есть кому вспомнить. Когда я услышала сообщение о Вашей смерти, первое, что пронзило – воспоминание о смерти матери. Это известие застигло меня так же неожиданно, хотя так же предопределенно (она, как и Вы, мучительно болела). Это случилось в 1995 году. Накануне презентации моей книги «Оставшимся здесь». В афише значилось 7 апреля – день Благовещения. 6 апреля, уходя, она могла бы произнести эти слова, попрощавшись со всеми оставшимися. Ожившее и, возможно, умертвившее ее название книги еще более усилило мои и без того оправданные основательные самобичевания.

Но только по прошествии пяти лет, в год Вашего ухода, проявились все роковые совпадения. 5 апреля – день Вашего рождения. 6 апреля – день маминой смерти. 7 апреля – день Благовещения, до которого она не дожила. 18 января – день Вашей смерти. 19 января – день Крещения, до которого не дожили Вы. Сегодня, в годовщину Вашего ухода, я осознала, почему провела день шестого апреля в Вашем доме, оказавшись между двумя смертями. Из этого самого катастрофичного дня, осиротившего меня на одну незаменимую жизнь, я помню только ощущение тепла, которым меня окружили в Вашей семье, и ту незабываемую наполненность и успокоенность, с которой я вышла из ставшего родным дома и вернулась в свою опустевшую квартиру.

И опять – о себе, как все искусство, замкнутое на своем эго, но это Ваше незримое присутствие, неиссякаемый дух Ваших книг и сценических лекций наполняют и обогащают меня. В «Поэтической речи и ее мелодии» читаю, на первый взгляд, однозначные строки – «чем сильнее звук, тем он выше» – и чувствую, как перехожу на стихи («Чем звук сильней, тем выше отзвук…», или «Чем отзвук выше, тем невыносимей Звук…», окончание неважно); вещь небывалая, чтобы теория вдохновляла искусство, – и вспоминаю другие слова, прочтенные в Вашем присутствии и зафиксированные единственной фотографией, запечатлевшей на сцене меня, произносящую для Маэстро:

И звук, что тянется от напряженных губ,

прольется светом с высоты паденья,

и эхо обессмысливает время,

искавшее дорогу к языку…

А Вы сидите, подперев голову рукой по-домашнему, рядом – и уже нездешне…

У вічні світи

В. В. Слабеняк

Він був довершений аристократ духу, естет, – людина, яка природою була наділена дивовижним інтелектом, вишуканістю і надзвичайною культурою.

Сергій Борисович завжди був настільки своєчасним, настільки бажаним, жаданим і необхідним, що навіть думка про його відхід могла здатися божевільною. Йому, людині рідкісної делікатності, витонченості і шляхетності, завжди вдавалося переконувати інших. Але, навіть по сей день, Сергій Бураго не зміг переконати нас, незлічених його однодумців, прихильників та шанувальників, у тому, що свята душа його відійшла назавжди у вічні світи.

Феномен і винятковість Сергія Борисовича важко збагнути і розумом, і свідомістю, ба, навіть душею! Бо він весь випромінював неосяжну ауру благородства, чуйності, великодушності.

До нього тягнулись, линули люди різноманітних верств, протилежних поглядів та переконань, релігійних конфесій, і навіть політичних орієнтацій. Проте все, чим ділились вони, опинившись в оточенні Сергія Борисовича Бураго, найскурпульознішим чином розглядалось, аналізувалось, отримувало розуміння і співчуття. Він умів толерантно, тактовно і коректно своїм ненав’язливим напуттям підвести будь-яку людину до розуміння того, що її життєве призначення не в буденній приземленій злиденній маячні, а у піднесеній меті, у прагненні до значущих звершень. І людина, пройнята та озброєна цим розумінням, міцніла духом, стаючи сміливішою та звитяжною.

Важко передати словами те горе, той біль, ту скорботу, які спричинив СЕРГІЙ БОРИСОВИЧ своїм відходом. Важко усвідомити, що віднині і назавжди належить говорити про нього у минулому часі.

В його присутності в людях здіймалось і висвічувалось все краще, що в них накопичувалось, і осідало все недобре і замулене. С. Бураго, як чаклунові, було під силу створити атмосферу доброти й сердечності, клімат спокою, розуміння, затишку і гармонії.

На його «Журнал на сцені «Collegium» люди, замучені повсякденним сум’яттям, поспішали, як на рятівну процедуру, як на священнодійство. Тут, у Будинку актора завше було святково, цивілізовано та урочисто. Після кожного випуску журналу в людях ще довго нуртували хвилюючі враження від нього; потім їхні сірі будні прикрашались надіями та чеканнями останнього четверга кожного місяця, щоб знову всотати душею цілющу атмосферу «Collegium»’а.

Так тривало життя – між враженнями від минулого журналу та нестерпним чеканням його наступного номера. Так пульсувало це духовне сп’яніння, допоки був серед нас Сергій Борисович. Ще довго в стінах Будинку актора буде присутній його величний дух, ще довго зі сцени «Collegium»‘а буде лунатиме його магічний голос.

Він, як ніхто, вмів залучити та згуртувати навколо журналу кращі художні, наукові та артистичні верстви, серед яких були і знані, й молоді, котрим ще розправляти крила… Кожний випуск він вів із самозабуттям та всепоглинаючою пристрастю.

Багато хто з учасників цих вечорів, не змовляючись, ділився зі мною своїми дивними відкриттями про те, що коли на сцені присутній Сергій Борисович, то виступається учасникові з рідкісним трепетом та хвилюванням, і душу охоплює особливе піднесення та натхнення.

Зі свого боку, я зустрівся з наступним цікавим явищем. Якось Сергій Борисович доручив мені зробити доповідь на тему «Пушкін і Шевченко», яка мені близька і не раз висвітлювалась мною. Тому я, будучи заздалегідь упевнений в успіху, дістав свої колишні матеріли та записи. Але був ошелешений тим, що відчув, як від моїх нещодавніх матеріалів та записів повіяло якоюсь сухістю, казенщиною та застарілістю. Це відчуття посилилось, коли я уявив звичну присутність на сцені Сергія Борисовича та його серйозний, допитливий та прискіпливий погляд. Доповідь пройшла вдало, вона сподобалась присутнім, проте довелось мені ще ґрунтовно попрацювати над нею.

Всі ми, хто знав пана Бураго зблизька, до останніх своїх днів будемо дякувати долі, що подарувала нам щасливі години спілкування з мудрою, справді духовною людиною. І кожний свій крок, кожний вчинок будемо подумки корегувати з його (на жаль, вже уявним) схваленням чи осудом. Бо він був і буде втіленням нашої совісті.

А поки що, знаходячись під гнітючим враженням від передчасної смерті Сергія Борисовича, зайвий раз прикро переконуєшся, що в цьому грішному, наскрізь оскверненому світі стає все менше місця світлому, доброму та піднесеному, – мабуть, там, у вічності, такі неординарні особи, такі осяйні постаті більш потрібні. А тут залишається про них наша вічна шана та доземне схиляння перед їхньою пам’яттю. І мабуть, саме тому знов і знов звучать у пам’яті гіркотні слова класиків-учнів про впокоєних навічно класиків-вчителів минулих століть:

…Какой светильник разума угас!

Какое сердце биться перестало!

або:

Його ім’я я в пісні повторю,

А пісня буде святом у жнива,

Болять слова, коли я говорю,

Коли мовчу – однак болять слова.

16 лютого 2000 р.

Жизнь как теплоотдача

М. М. Красиков

Когда моя диссертация была, наконец, дописана и возник вопрос об официальных оппонентах, я предложил научному руководителю Михаилу Моисеевичу Гиршману пригласить Сергея Борисовича Бураго. Он радостно одобрил: кроме того, что считал этого ученого специалистом по моей теме, оказалось, что они в добрых отношениях.

Я знал С.Бураго только по работам, никогда его даже не видел, но интуитивно воспринимал как «родную душу». Тонкость анализа поэтики художественных произведений в статьях и книгах профессора заставляла предполагать в их авторе тонкую душевную организацию, широкую культуру и высокую интеллигентность.

Личное знакомство подтвердило эти ожидания. Его обаяние было беспредельно, всепокоряюще. Удивительная мягкость сквозила во всем его облике. При этом он вовсе не производил впечатления «не мужчины, а облака в штанах». Напротив, было в нем что-то рыцарски-благородное, донкишотское – что-то совсем не из нашого времени.

Кто бывал на его устных «Collegium'ах», безусловно, помнит не только выступления известных философов, поэтов, музыкантов, но и филигранно выстроенную композицию этих встреч, а, главное, – ту удивительную атмосферу Любви, Добра и Счастья, которую создавал без многословия и лишней жестикуляции, как-то очень тихо Сергей Борисович.

При всей его видимой экстравертности, он, конечно, был интровертом. Особенно это становилось очевидным, когда он читал стихи – не по-актерски и не по-поэтски, а как бы только для самого себя – негромко, вдумчиво, с паузами, порой бо́лышими, чем «положено».

Во всем, что он говорил и делал, была какая-то задушевность – столь редкая в нашем все более и более ожесточающемся мире.

В физике есть понятие «теплоотдача». В сущности, вся жизнь Сергея Борисовича была теплоотдачей – совершенно естественной и бескорыстной. Посему и память о нем – светла.

Теплый запах акации

Т А. Чайка

«Белой акации гроздья душистые…» – думаю, в Киеве найдётся немало людей моего поколения, в чьём сердце строки этого позднего романса отозвались памятью о чём-то заповедном – невоплощённом, ушедшем и всё-таки живом. Пытаясь разобраться в собственных истоках этого трепетного чувства, вспоминаю, однако, не Киев, а тёплую и сонную Ольгиевскую улицу в Одессе, где я, тогда девочка-подросток, лечилась в знаменитой глазной клинике профессора Кальфы. Мне было тринадцать лет, за окном набирала силу страстная черноморская весна, цвела акация. Её терпкий, сладко-тревожный запах означал для меня наступление новой, доселе неведомой поры жизни.

Много лет спустя этот же запах настиг меня в скором поезде, уносящим в Крым шальную компанию киевских гуманитариев – философов, филологов, культурологов – на ни для кого из них, в сущности, не обязательный, словно прихотью затейницы-судьбы дарованный им для развлечения и общения семинар общества «Мир через культуру». Был конец 80-х, самое начало мая. В нашем купе царили теснота и веселье. Сергей Борисович Крымский развлекал академических дам изящными шутками и анекдотами, запас которых был у него неисчерпаем. Нечто подобное происходило и в других купе вагона, половина обитателей которого принадлежала к той же семинарской компании.

В какой-то момент я вышла в коридор. Как хорошо, как тихо и солнечно! Жарко… Подойдя к окну, я по неискоренимой студенческой привычке повисла на нём, пытаясь его открыть. Где там! Вагон был новый, окна так просто не открывались. Вдруг из-за моих плеч сильные руки легко опустили стекло чуть не до половины. Я обернулась поблагодарить нежданного помощника, но в этот миг нас накрыл ворвавшийся с ветром мощный, звучащий как ликующие серебряные трубы запах цветущих деревьев – да-да, запах акации. Говорить спасибо уже не было смысла. Предвестие лета, тепла и радости соткало вокруг нас свою золотую сеть, и мы, думается, почувствовали это одновременно.

– Лето идёт к нам. – негромко сказал подошедший, и я, не задумываясь, отзывом на пароль, продолжила:

– Скоро завьётся плющ…

Мы заговорили друг с другом так, словно продолжали давно начатый разговор: о южном солнце, о морском ветре; мы дивились тому, что вот ведь для нас обоих не существует понятия слишком сильной жары, бывает только тепло и очень тепло, и это замечательно, когда – очень…

Мимолётные впечатления, смешные подробности вчерашнего дня, обрывки далёких детских воспоминаний, в чём-то удивительно схожих, словно золотые солнечные блики мелькали в нашем разговоре, и казалось, не было у него начала и не будет конца. Главным же, что держало его на ветру и несло в упругую даль, был, конечно же, дерзкий, всепроникающий запах акации, льющийся из открытого окна весёлого вакационного поезда, стремительно бегущего на Юг…

– А, здравствуйте, Сергей Борисович! Вы тоже на семинар? Какая удача!..

Мой муж Виктор неслышно подошёл к нам, увлечённым беседой, и позвал меня в купе, где как раз начиналась пора чаепития.

– А я и не знал, что вы с Сергеем Борисовичем Бураго так хорошо знакомы, – сказал он мне несколько минут спустя. – Вы так славно беседовали, просто не хотелось вам мешать. И потом этот дивный запах, как волшебство…

– Да, волшебство, – только и могла ответить я. – А кто такой Бураго?

Всю оставшуюся дорогу Виктор рассказывал мне о Сергее Борисовиче Бураго: какой это яркий, замечательный, творческий человек.

Вот так и состоялось наше знакомство – овеянное томительным южным запахом, прилетевшим к нам откуда-то из ранней юности, поры, когда особенно остро чувствуешь волнующую прелесть мира.

Семинар наш был долгим и, как и следовало ожидать, необременительным. В его прихотливом хронотопе мы несколько раз пересекались с Сергеем Борисовичем, но эти встречи как-то не оставили следа; волшебство, увы, не повторялось.

Домой мы возвращались порознь. Тёмным жарким вечером мы с Виктором стояли у открытого окна, запах акации вновь настиг нас – настиг и пронёсся мимо, как встречный экспресс, в наступившую ночь. Но Сергей Борисович снова был с нами.

С той поры в Киеве мы виделись довольно часто. Молодой пытливый взгляд Сергея Борисовича в своеобразном, но убедительном сочетании с немыслимо роскошной, театрально-сказочной его бородой со временем стал для меня привычным. Помню наши обычно короткие, но сердечные беседы и на пахнущих июньским теплом, чебрецом и мятой днепровских берегах, куда Сергей Борисович неизменно приглашал участников конференций «Язык и культура», и в вестибюле словно бы выплывающего из зимних сумерек здания Дома актёра, на пороге которого он столь же неизменно встречал посетителей своего «Коллегиума». И всюду, всюду, как бы на полях любых наших встреч, в их молчаливом затакте, мне напоминал о себе тот давний, ни с чем не сравнимый и всегда узнаваемый запах – символ взаимной приязни и душевного родства.

Человеческие утраты принципиально неизбывны. Время смягчает их боль, но не может избавить нас от самой тоски по дорогому для нас человеку, до конца заглушить жажду его присутствия. И вот, по законам незримого мира, самые дорогие и необходимые люди всё же возвращаются к нам – в слове, в звуке, в цвете, в каких-то неуловимых оттенках бытия. В запахе.

Вот и ещё одну зиму мы пережили. Вновь над нами тёплое солнце. «…Лето идёт к нам, на балконе завьётся плющ…» Скоро оживут, распустятся белые гроздья акации, и мы вдохнём её колдовской запах…

Какая бы погода ни стояла на дворе.

Специфика художественного слова в трудах С.Б. Бураго

Э. М. Свенцицкая

В осмыслении феномена слова в литературоведческой науке существуют две противоположные тенденции. Во-первых, это идущий от структурно-семиотической естетики В. П. Григорьева и Ю. М. Лотмана взгляд на слово как на знак с его чисто условной связью плана выражения и плана содержания. Во-вторых, это утверждение непосредственной проявленности бытия в слове и самоценности слова. У истоков данной концепции стоит прежде всего А. А. Потебня. В своей работе «Эстетика и поэтика» он пишет: «Слово есть самая вещь, и это доказывается не столько филологической связью слов, обозначающих «слово» и «вещь», сколько распространенным на все слова верованием, что они обозначают сущность явлений. Слово, как сущность вещи, в молитве и заклятии, получает власть над природою… Таинственная связь слова и предмета не ограничивается одними священными словами заговоров: она остается при словах и в обыденной речи» (1, с. 173). Данный строй мыслей повлиял на русскую религиозную философию, и прежде всего на П. А. Флоренского: «Слово есть самая реальность, словом высказываемая, не то чтобы дубль ее, рядом с ней поставленная копия, а именно она, самая реальность в своем нумерологическом самотождестве» (2, с.293). В дальнейшем развитии литературоведческой науки онтологическая тенденция проявляется двояким образом: с одной стороны, слово – проявление бытия как такового, в его философском понимании, и, с другой стороны, оно же – отдельное бытие, не сводимое ни на какое другое. Это раздвоение отчетливо проявляется при сопоставлении работ А. Ф. Лосева и Г. О. Винокура.

Полярность данных тенденций проявляется очень четко. Если слово – знак, то оно лишь отсылает к определенному содержанию, представляя собой некоторую условную конструкцию, и потому является орудием, средством, носит подчиненный характер. Если же слово – особого рода бытийная реальность, то оно – непосредственное проявление своего содержания, глубинное единство выражения и смысла, не средство, а самоценная духовная сущность, которая носит действенный, преобразующий характер.

В украинском литературоведении также проявляются вишеуказанные полярности: осмысление слова как знака реализуется в работах А. И. Белецкого, Ю. С. Лазевника, Т. И. Гундоровой концепция слова как отдельного эстетического бытия – в работах М. Х. Коцюбинской, Б. П. Иванюка, Н. В. Костенко, А. А. Ткаченко, С. Б. Бураго.

Так, в статье «Человек, язык, культура: становление смысла» С. Б. Бураго рассматривает слово как онтологическую значимость, определяя его как связь между двумя мирами: «Слово всегда преодолевает мир видимый и обнаруживает положение человека как бы на грани мира видимого и мира иного. Иначе, все мы живем на грани разных измерений действительности» (3, с.4). Это высказывание перекликается с даваемым младшими символистами определением символа как связи между феноменальным и ноуменальным миром, однако С. Б. Бураго говорит не о слове поэтическом, а именно о языковом слове: «Язык не только указывает на существование мира за пределами его трех измерений и бесконечного однонаправленного времени…, но также и указывает на реальное существование положительной смысловой основы всего видимого и невидимого мира» (3, с.8). То есть, речь идет о символической, связующей природе слова как такового в его устремленности к тому Слову, которое «в начале было». В этом движении центральное место занимает личность, являясь носителем и создателем смысла и конкретного, и максимально всеобщего: «Высший смысл преобразует безначальность и «слепую текучесть» в воздух и свет, которые обусловливают возможность нашего физического и духовного бытия, и слово есть свидетельство и энергетическая сущность этой всеобщей сигнификации. Высший смысл, персонифицированный религиозным сознанием в Имени Божьем и соотнесенный с самими истоками данного нам мира, закономерно осознается прежде всего Словом во всех его энергетических, нравственных и творческих ипостасях одновременно. Осознание слова как единства высшего смысла и его персонификаций в Боге, как единства смысла и жизни, жизни и света, оказывается неизмеримо выше аристотелевского закона исключенного третьего, ибо исходит не от рассудка только, но от всего существа человека, вдохновенного истиной» (3,с.9). Таким образом, постулируется трансцендентная природа слова, которое, являясь «процессуальным и динамичным становлением смысла» (3, с.8), есть реальная обращенность бытия к человеческой личности.

В книге С. Б. Бураго «Мелодия стиха» проблема специфики поэтического слова рассматривается на широком философском и герменевтическом фоне, исходя из установления взаимных корреляций в триаде «мир-человек-язык». Поэтическое слово определяется С. Б. Бураго как «становление и коммуникативная реализация понимания и пересоздания человеком мира простой видимости на основе рационально-чувственного проникновения в сущность жизни и мироздания» (4, с.5).

Следует отметить, что, говоря о коммуникативной стороне слова, С. В. Бураго исходит из того, что «язык не есть некая отчужденная от человека и основанная на всеобщем договоре система знаков» (4, с.38). То есть, коммуникация в данном случае – не процесс передачи информации, скорее это общение, преодоление отдельности субъекта, открытие точки пересечения личностей, которые не являются отдельными замкнутыми монадами, а находятся во взаимоотношениях глубинной связи и взаимопроникновения.

Итак, слово, в трактовке С. Б. Бураго, – «непосредственная действительность мысли и чувства, то есть человеческого сознания» (4, с.38), «реализация живой деятельности человеческого сознания» (4, с. 139). Эти характеристики прилагаются исследователем к слову языковому, поэтическое же слово связей со словом языковым не разрывает, ведь «язык… сам по себе обладает безусловной нравственно-эстетической природой» (4,с.4О). Поэтическое слово определяется, в духе Г. О. Винокура, как «особый модус» языка: «Поэтическая речь есть определенный тип языка и сознания» (4, с.96). Поэтическое слово – это особая личностная реальность, однако не отдельная, а именно связующая, ведь именно в поэтическом слове, по мысли С. Б. Бураго, с наибольшей силой проявляется «духовная связь людей» (4, с.39). В поэтическом слове прежде всего концентрируется смысловая природа слова языкового: «…поэтическая речь есть наивысшая концентрация реализующегося в слове смысла» (4, с.345).

Главной отличительной чертой поэтического слова признается его «смыслообразующая музыкальность» (4, с.96). С. Б. Бураго исходит из «реальной значимости для общего смысла тембральной и динамической (в данном случае выраженной метром характеристики звучания стиха» (4, с. 128). При этом поэтическое слово, в отличие от языкового, организовано именно со стороны звучания. Основой этой организации является рождающийся в процессе звучания смысл: «Мелодия и создает смысл, и порождается смыслом» (4, с. 165).

Более наглядной характеристикой звуковой организации стиха является мелодия: «Мелодия поэтической речи – это последовательное изменение силы и высоты ее звучания. Рассматривая звуки как «естественный ряд» нарастания высоты тона (= силы =звучности) от глухого взрывного до гласного, мы получаем возможность дать количественную характеристику полнозвучности речевого потока» (4, с. 141). Выделив семь степеней звучности, исследователь получает возможность количественного определения звучности конкретного стиха (как среднего арифметического составляющих его звуков), и показателя звучности стихотворения (как среднего арифметического составляющих его стихов), и в процессе анализа связать все эти характеристики со становлением смысла.

Конечно, утверждение смысловой значимости звука, связи значения и звучания – одна из интуиций поэзии и постулат литературоведческой науки, это утверждение вытекает, в частности, из концепции слова А. А. Потебни, и в серебряном веке продолжается теорией звукообраза А. Белого. Безусловная заслуга С. Б. Бураго в том, что он придал этим во многом интуитивным поискам наглядно-графический характер, создал возможность убедиться в смысловой закономерности движения звучности стиха на основе подсчета (что-то аналогичное ритму прозы).

Но с другой стороны, сама эта наглядность порождает некоторые сомнения. Прежде всего – показатель звучности слов, составляющих стих, конечно, является важным, но ведь не единственным. Столь же важными, по-видимому, являются и метрические модуляции, не говоря уже о смысловых акцентах на отдельных словах (слово как бы «тонет» в потоке звучности).

Кроме того, свойство художественности представляется, в трактовке С. Б. Бураго, как бы некоей презумпцией, предшествующей тесту («в тексте, где есть глубина и яркость, мелодия стиха полна смысла и значения» (33,с. 168)). И если исследователь находит в тексте «глубину и яркость», то он и сумеет интерпретировать его мелодическую организацию таким образом, чтобы она оказалась «полна смысла и значения», все зависит от искусства интерпретатора. Кроме того, качество поэтичности слова все-таки не есть нечто статичное, раз и навсегда определенное, так же, по-видимому, обстоит дело с соотношением звучания и семантики, С. Б. Бураго же совершенно одинаково анализирует и стихи А. С. Пушкина, и стихи Ф. Гарсия-Лорки.

И самая главная проблема. С. Б. Бураго постоянно подчеркивает: мелодия «нерасторжима с эмоционально-смысловой сущностью поэзии, и ее выявление и анализ приобретает смысл исключительно в непосредственной связи с семантикой текста» (4, с. 152). Но «непосредственная связь» не есть связь прямая, которую С. Б. Бураго постулирует между значением и звучанием («Открытый трагизм этих строк обуславливает их высокое звучание» (4, с. 174); «Повышение звучности обусловлено, на наш взгляд, появлением в стихотворении живой картины – тризны по еще живущему человеку» (4, с. 174); «.. высокий уровень звучания соответствует эмоциональной открытости, низкий – эмоциональной сдавленности, средний – наиболее важен с тематической точки зрения» (4, с.226)). Связь между звуком и семантикой все-таки, по-видимому, является более сложной и многоуровневой, не говоря уже о том, что утверждаемые исследователем закономерности связи звучности и пафоса, звучности и жанра нуждаются в более серьезных обоснованиях и подсчетах.

В целом же нужно сказать, что концепция мелодии поэтического слова является безусловно плодотворной попыткой осмысления единства его звуковой организации и семантики.

Литература.

1. Потебня А.А. Эстетика и поэтика. – М., 1976. – 614с.

2. Флоренский П. А. Имеславие как философская предпосылка // Флоренский П. А. У водоразделов мысли. – М., 1990. – Т. 2. – С.281 – 338.

3. Бураго С. Б. Человек, язык, культура: становление смысла // Язык и культура.-К., 1992,-С.З– 10.

4. Бураго С. Б. Мелодия стиха. (Мир. Человек. Язык. Поэзия). – К.,1999. – 350с.

Январские стихи

Памяти отца

Дмитрий Бураго

Время многослойно. Время существует только в памяти. В нашей памяти оно во множестве сосуществующих бесконечных плоскостей, пересекающихся, раздваивающихся, вобравших весь мир, весь космос сознания маленького человека, который с испугом замечает, что расстояние от любого из дней заполняет проем, в котором быт, встречи, работа, этот бесконечный тетрис причинно-следственного абсурда, находятся в беспомощной невесомости перед крещенским морозом 18 января, от которого кругами расходится то самое время…

1.

Приюти меня, речь, приручи.

Поручи, припиная дорогу,

выговаривать горечь по слогу,

чтобы были слова горячи.

В самом сердце степи, в месте сечи,

где дорога ногой в галифе

запускает, как мячик картечи,

одинокий мотор УКВ

на орбиту такого молчанья,

на такую далекую смерть,

что на сердце степи мирозданья

боль орлиным курганам терпеть.

По согласным, по полузвукам

собираю слова в маршрут.

К горизонту с незримым плугом

через поле меня ведут

беспокойная зависть вотчин,

бесприютный полет равнин.

Травяные ветра пророчат,

то ли отчество произносят,

выгибают земные оси,

в птичье небо вгоняют клин.

2. Винница

Винница.

Узница.

Какая разница

на какой улице по лицу слеза.

Во дворе детвора – вороти со двора.

Умница,

без вины странница,

улыбается, локтем прикрыв глаза.

Винница.

Кляузница.

Разлучница.

Юность отцовскую

с детством сыновьим встретила.

Ветер вспугнул сирень —

птицей рванулась тень.

Главная улица всеми трамваями медлила.

Городом правила гром приносящая лучница.

3.

Когда ты будешь жить в многоэтажном доме

на первом этаже вдоль узкой мостовой,

расхлябанный январь в крещенье, на изломе,

в созвездьях дат и цифр пропишет адрес твой.

К нему от октября почти что треть столетья.

Стою, преображен, у снежного крыльца.

В распахнутом миру тревожно спят созвездья.

Во сне плывет апрель к началу от конца.

Апрельская война, ташкентские невзгоды,

где вы теперь? Кто я, уйгурская родня?

Поземкой по Днепру снег водит хороводы

в то время, как журчит из детства Сырдарья.

Из киевских пещер подземка вылетает,

поспешно тормозит и щурится на свет.

Мгновенье тишины товарняки взрывают.

Зевает проводник, закутываясь в плед.

Всю Шепетовку ночь окутала стеженой

фокстротом поездов железной немотой.

Прабабушка читает напряженно

немецкий стих. Внук ждет отца.

Стеной

уходит зимний лес за перевалы.

Провалы детской памяти тревожны:

там красная машинка побывала;

там, в госпитале, смерть, как жизнь, возможна;

там не кричи – от крика в красный бубен

ударит полоумный надзиратель;

там нет родных. Закусывая губы,

ты существуешь призраком в палате.

Ты – в середине января и века

заложником грядущего отцовства,

где будет море, озеро и остров,

где внукам перейдет библиотека.

4.

Январь скребет в окно костлявой тенью клена.

Проходит человек, как стыд или испуг.

Распахнут серый свод бетонного разгона.

Тугие купола засасывают звук.

Мы сами по себе – предметы ритуала.

Продленное родство, отсрочка до поры.

От гордости тошнит. Над Крымом покрывало

окутает полет желтеющей норы.

Твоя болезнь – нора чернобыльского плеса,

чей берег освящен в глубинах Лаврских круч.

Сочельник тормозит зубчатые колеса,

протискивая в них, разламывая луч.

Сочельник отстает, как праздник полустанка.

Колеса крошат свет, как снежную крупу.

Там с горок детвора слетается на санках,

восторженно скользя на птичью волошбу.

Там, на другом витке стеклянного пространства,

сквозь молодой сосняк морозного числа,

к тебе протянут луч из звездного убранства,

влекущий за собой, как крымская яйла.

5.

Районная весна бетонного покоя.

Ночная маята зеркальных мостовых.

Оранжевые крабы пред тобою

играют в прятки в лужицах своих.

Ты разведен, как петербургский мост,

над городом застывший на ходуле.

Твою тоску, как дирижабль, раздули,

к больничной койке прицепив за трос

на том конце холодного испуга,

где у ворот степные фонари,

где тени – заключенные по кругу —

вворачивают жизнь в календари,

протаптывая в памяти тропу,

как после затяжного снегопада.

Ты погружен в процесс полураспада,

ты – атом, нарушающий табу.

6.

На окраине циферблата

выгуливать меланхолию

в развалинах римских цифирий.

Пропивать с археологом

промежутки пространств

между тем, что не сделал,

и тем, кем ты будешь

на винтовой лестнице,

прижимаясь к перилам щекой,

перед тем как очнутся

за тетрисом.

7.

Спиши меня на гордость и обман

на перевоплощенье очевидца,

в тень города, в котором великан

хранит устои внутренней границы

за площадью январского кольца,

от побережья в полурасставаньи,

когда в разгаре речи у признанья,

ответит сын вопросом про отца.

2002 г.

Примечания

1

Язык и культура. Первая международная конференция. Материалы. – К.: КНПВО «Полиавт, лтд.», 1992. – с. 3–10

2

Язык и культура. Шестая международная конференция. – T. 1. – К.: Collegim, 1998. – с. 31–35.

3

Парадигма цивилизации третьего тысячелетия. – К.: Kiev, 1997. – с. 95–104.

4

Мова і культура. Наукове видання. – Вип.1. – Т. I. – К.: Видавничий дім Дмитра Бураго, 2000. – с. 37–46.

5

С.Б. Бураго. Александр Блок. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго. – К., 2005.-е. 341–367.

6

Язык и культура. Пятая международная конференция. – Т.1. – К.: Collegium, 1997 – с. 14–24.

7

Бураго С.Б. Александр Блок. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2005. – с. 265–341.

8

Бураго С.Б. Александр Блок. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2005. – с. 235–265.

9

Язык и культура. Четвертая международная конференция. Материалы. – К.: Collegium. -1996.-с. 22–31.

10

Язык и культура. Вторая международная конференция. Доклады. – К.: Collegium, 1993. -с. 134–145.

11

Язык и культура. Третья международная конференция. Доклады. – К.: Collegium, 1994. -с. 273–282.

12

Вопросы русской литературы. – Вып. 2(26). – Львов: Издательское объединение «Вища школа», 1975.– с. 148–151.

13

Бураго С.Б. Мелодия стиха (Мир. Человек. Язык. Поэзия). – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2007. – 432 с.

14

Memento (лат.) – помни, указывает на известное выражение «Memento той» – «Помни о смерти».

15

Метрику этого стихотворения можно было бы записать и так:

/_ _ /_ _ /_

/_ _ /_ _ /

16

Если счислять средний уровень поэмы, исходя из округленных данных звучности ее трех основных частей, получим: (4,90 + 5,01 + 4,99): 3 = 4,97. Однако точнее исходить из данных звучности всех 492 строк поэмы, что приводит нас к числу 4,98. То же касается и счисления уровня звучности каждой из трех частей поэмы. Во Вступлении, например, если исходить из числового значения его шести частей, получим: (5,02 + 4,92 + 4,93 + 4,73 + 4,83 + 5,15): 6 = 4,93. Однако реальное количество строк в каждом из этих шести отрывков разное и, скажем, уровень 5,15 касается всего 5 строк, а уровень 4,73 касается 41 строки, так что было бы не корректно, ошибочно этот факт не учитывать. Потому и при выведении средней звучности каждой части поэмы мы опираемся на безусловность поэтической строки и при счислении делим общую сумму числовых значений всех строк на их общее количество. Во Вступлении получается следующая картина: 475,33: 97 = 4,90.

17

См. Бураго С. Б. Музыка поэтической речи. – С. 54–177.

18

Дальнейший текст перечеркнут рукой Блока и подвергнут стилистической правке. Нам в данном случае интересна и важна первая фиксация мыслей поэта.

19

Вставлено Блоком.

20

Вставлено Блоком другими чернилами, то есть позднее.

21

Вставлено Блоком.

22

Здесь рукопись первого черновика обрывается, далее следует продолжение черновика со стилистической правкой.

23

Вставлено Блоком.

24

Вставлено Блоком.

25

Зачеркнуто Блоком.

26

Вставлено Блоком.

27

Зачеркнуто Блоком.

28

Выступление С. Б. Бураго в Доме актера, Журнал на сцене «COLLEGIUM» № 48, Киев, 1999 г.

29

Выступление С. Б. Бураго в Доме актера, Журнал на сцене «COLLEGIUM» № 49, Киев, 1999 г.

30

Прочь, непосвященные (лат.)

31

Выступление С. Б. Бураго в Доме актера, Журнал на сцене «COLLEGIUM» № 51, Киев, 1999 г.

32

Выступление С. Б. Бураго в Доме актера, Журнал на сцене «COLLEGIUM» № 21, Киев, 1996 г.

33

Выступление С. Б. Бураго в Доме актера, Журнал на сцене «COLLEGIUM» № 35, Киев, 1997 г.

34

Выступление С. Б. Бураго в Доме актера, Журнал на сцене «COLLEGIUM» № 36, Киев, 1997 г.

35

Открытие Международных Бердяевских чтений 19–20 марта 1999 г. в Киеве (к 125-летию со дня рождения Н. А. Бердяева.

36

Муминаг (Мина) Алибековна Тахо-Годи – доктор филологических наук, профессор Северо-Осетинекого Госуниверситста (г. Владикавказ). Её докторская диссертация настолько заинтересовала А.Ф. Лосева, что он принял участие в готовящейся ею книге об эстетике природы у Р. Роллана.

37

Лена – Елена Аркадиевна Тахо-Годи, дочь М.А. Гахо-Годи и наша с А.Ф. Лосевым племянница. Кандидат филологических наук, преподаватель МГУ им. Ломоносова, автор книги «Константин Случевский. Портрет на пушкинском фоне» (СПб., 2000).

38

Collegium. – № 10. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2001. – с. 73–105.

39

Collegium. – № 10. – К.: Издательский дом Дмитрия Бураго, 2001. – 153–156.

40

Якобсон Роман. Структурализм и телеология // Якобсон Роман. Язык и бессознательное. – М., – 1996.

41

Русский язык, литература, культура в школе и вузе. – 2005. – № 3. – С. 64–71.

Content

Сергей Бураго
Набег язычества на рубеже веков

Предисловие

С верой, надеждой, любовью

Статьи разных лет

Человек, язык, культура: становление смысла

Принцип выгоды и сущность культуры

Жизненная установка человека и цивилизационный процесс

Набег язычества на рубеж веков

Понимание литературы и объективность филологического анализа

Диалектика романтизма

Рихард Вагнер и Александр Блок

Страница русской жизни (Александр Блок и Леонид Семенов)

О смысле поэзии

Размышления о верлибре

Живой смысл в поэзии Элисео Диего

Поэзия и позиция*

Пушкинская юбилейная конференция в Киеве

Мелодия стиха

Предисловие

Глава I Человек и его язык

§ 1. Два принципа

§ 2. Истоки противостояния

§ 3. Диалектика романтизма

§ 4. Язык и нравственность

§ 5. Феномен Сайма

§ 6. О возможности и смысле филологического анализа

Глава II Поэтическая речь и ее мелодия

§ 1. О смысле филологического анализа художественной литературы

§ 2. О понимании поэзии и объективности филологического анализа стихотворной речи

§ 3. Звук и ритм

§ 4. Мелодия

§ 5. Музыка и смысл лирического стихотворения

Глава III Смыслообразующая функция мелодии стиха и «большая форма» в поэзии

§ 1. Мелодия, композиция и смысл поэмы А. С. Пушкина «Медный всадник»

§ 2. «Двенадцать» А. А. Блока: музыка стиха, истоки и природа жанра

Заключение

Из устных выступлений С. Б. Бураго

К 200-летию со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина

Поэт и чернь

Пушкин и наше все

Проблема времени как мировоззрение человека

Испания, Америка, мир

Животные и люди

Истоки универсализма философии Н. А. Бердяева

О Сергее Борисовиче Бураго

Не миф, а жестокая реальность

Постигая время…

Вспоминая Сергея Борисовича Бураго

В поисках истины (Идейно-ценностные основания творчества С. Б. Бураго в контексте социокультурных коллизий XX века)

Мир Сергея Бураго: философские аспекты творчества

Вірш як діалектика: його мелодія і смисл

О крымских встречах с Сергеем Бураго. Фрагменты воспоминаний

«Томов премногих тяжелей» (Предисловие ко второму изданию «Александр Блок»)

«И свет во тьме светит…» (Предисловие к книге С. Б. Бураго «Мелодия стиха»)

Он остается с нами

О Сергее Борисовиче Бураго

«Утро туманное, утро седое…»

«Отрок, чистый сердцем» – Парсифаль

Высокое небо юности

Две встречи: пространство судьбы

Из нашей четвертой группы

Он был человеком во всем этом большом И непонятном мире

Память как реальность

Истинный интеллигент

Сергею Борисовичу Бураго

У вічні світи

Жизнь как теплоотдача

Теплый запах акации

Специфика художественного слова в трудах С.Б. Бураго

Январские стихи Памяти отца

Примечания