Олег Прокофьев

СВЕЧЕНЬЕ СЛОВ

Поэтические произведения

Автопортрет Олега Прокофьева, 1980-е годы (из семейного собрания)

© Олег Прокофьев (наследники), текст, иллюстрации, 2020

© Илья Кукуй, Дмитрий Смирнов-Садовский (наследники), составление, вступительная статья, 2020

© Илья Кукуй, подготовка текстов, примечания, 2020

© Graham High, фото, 2020

© Academic Studies Press, 2020

© Оформление и макет ООО «БиблиоРоссика», 2020

Studies of the Amherst Center for Russian Culture

Consulting editor: Ilja Kukuj

Editorial Board: Catherine Ciepiela, Sergei Glebov, Michael Kunichika, Boris Wolfson

Teh Studies of the Amherst Center for Russian Culture, established in collaboration with Academic Studies Press, aspires to publish peer-reviewed scholarly volumes of high quality that substantially draw upon the Center’s holdings. Teh Center was founded in 1991 on the basis of a gift made to Amherst College by alumnus Toh mas P. Whitney, class of 1937, a diplomat, journalist, translator, author and collector of Russian manuscripts, rare books, journals, newspapers and art for over thirty years. Whitney’s private collection is the core of Center’s holdings, which continue to expand thanks to his generous endowment.

Teh Amherst Center for Russian Culture houses one of the most impressive private collections of rare Russian books and materials outside Russia. Teh collection represents the breadth and depth of Russian cultural achievement in modern times, primarily in the late nineteenth and twentieth centuries. It is particularly rich in materials concerning the cultural life of the Russian emigration, with hundreds of rare editions of Russian émigré poetry and journals from across the world; a number of Aleksey Remizov’s handmade albums and his papers; the archive of Novyi zhurnal; and the archives of major émigré fgi ures such as Zinaida Gippius and Dmitry Merezhkovsky, and Zinaida and Dmitry Shakhovskoy. Later generations of émigré artists and scholars such as Yury Ivask, Roman Goul, and Vadim Kreid, also are well represented. Teh rare book collection features hand-made futurist books by Natalya Goncharova, Aleksey Kruchenykh, Velimir Khlebnikov and others. Soviet culture is represented by valuable arts periodicals; by the Alma Law archive, documenting the life of theater in the late Soviet era; and by collections of dissident and samizdat materials, such as the Grigorenko Family Papers. Konstantin Kuzminsky’s complete literary archive, including the materials that went into the making of his landmark anthology, Golubaia laguna, allows for in-depth study of unofifcial culture. This first volume in the series, an edition of the work of Oleg Prokofiev, draws on the Kuzminsky archive.

Scholars interested in exploring the full range of the collection are invited to visit the Center’s website: https://www.amherst.edu/academiclife/departments/russian/acrc

Труды Центра русской культуры Амхерстского колледжа

Куратор: Илья Кукуй

Редакционная коллегия: Борис Вольфсон, Сергей Глебов, Майкл Куничика, Кэтрин Чипела

Труды Центра русской культуры Амхерстского колледжа (США), выходящие в сотрудничестве с издательством «Academic Studies Press», начинают публикацию научно подготовленных и рецензируемых изданий, знакомящих читателя с архивным собранием Центра. Центр русской культуры был открыт в 1991 году на основе дара, преподнесенного колледжу Томасом Уитни, выпускником Амхерста 1937 года — дипломатом, журналистом, переводчиком, писателем, на протяжении тридцати лет собиравшим ценнейшую коллекцию рукописей, редких книг, журналов, газет и произведений изобразительного искусства России и СССР. Частное собрание Томаса Уитни составляет ядро фондов Центра, которые продолжают пополняться из средств щедрого пожертвования Уитни.

Благодаря этому Центр русской культуры хранит одну из наиболее впечатляющих частных коллекций редкой русской книги и русского искусства за пределами России. Собрание охватывает широкий диапазон достижений русской культуры нового времени, в первую очередь конца XIX и ХХ веков. Особенно широко представлены материалы культурной жизни русской эмиграции, включая сотни редких изданий русской поэзии и журналов со всего мира, рукописные и коллажные альбомы А. М. Ремизова и его творческие и биографические материалы, архив «Нового журнала», собрания ведущих фигур русской эмиграции (З. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковского, З. А. и Д. А. Шаховских и многих других). Последующее поколение художников и ученых русской эмиграции представлено в том числе материалами Р. П. Гуля, Ю. П. Иваска, В. П. Крейда, а отдел редкой книги содержит экземпляры футуристических изданий Н. С. Гончаровой, А. Е. Крученых, В. В. Хлебникова и многих других. Советская культура охвачена представительным собранием художественной периодики, коллекцией Альмы Лоу, документирующей жизнь позднесоветского театра, а также документами самиздата и правозащитного движения, в том числе коллекцией П. Г. Григоренко и его семьи. Литературный архив К. К. Кузьминского, включающий в себя материалы его легендарной многотомной «Антологии новейшей русской поэзии у Голубой лагуны», открывает широкие перспективы для исследователей советской неофициальной культуры. Первый выпуск Трудов Центра русской культуры — собрание поэтических произведений Олега Прокофьева — в значительной степени базируется на коллекции К. Кузьминского.

Исследователей, желающих ознакомиться с собранием во всей его полноте, приглашаем посетить страницу Русского центра: https://www.amherst.edu/academiclife/departments/russian/acrc

Oleg Prokofei v was a poet, artist and sculptor. He began writing poetry as a child and continued to do so throughout his life. Oleg took a notebook for writing and sketching with him wherever he went, and always wrote in Russian and in tandem with his career as a visual artist. His artwork was exhibited widely during his lifetime, but his poetry was only published informally, often in group publications with other émigré poets or self-printing small pamphlets.

We are delighted that this complete collection of his poetry has now been published. We are very grateful to Ilja Kukuj and Dmitri Smirnov for their hard work on this project and for making this collection a reality.

Alas, since this book was prepared for publication, Dmitri Smirnov has been taken from us by COVID-19. Dmitri and his wife, Elena Firsova, both important Russian composers, became fri m friends with Oleg after they came to the West, sharing a love of music and enjoying the opportunity to converse together in Russian. Our family mourns the loss of a friend and a champion of Oleg Prokofei v’s poetry.

Oleg’s family — Frances, Anastasia, Gabriel,

Cordelia and Beatrice Prokofiev

Олег Прокофьев был поэтом, художником и скульптором. Он начал писать стихи еще в детстве и продолжал занятия поэзией всю свою жизнь. Куда бы он ни отправлялся, у него с собой был блокнот для набросков и черновиков, и он всегда писал по-русски. Поэзия и изобразительное искусство шли у него всегда в тандеме, но если как художник Олег при жизни мог широко выставляться, то его поэзия находила читателя только в составе групповых эмигрантских изданий или в небольших самодельных сборниках.

Мы чрезвычайно рады появлению полного издания поэзии Олега и очень благодарны Илье Кукую и Дмитрию Смирнову за их кропотливую работу над книгой, ставшей теперь реальностью.

К сожалению, когда работа над книгой была почти окончена, Дмитрий Смирнов скончался от последствий вируса COVID-19. Дмитрий и его жена Елена Фирсова, оба замечательные русские композиторы, после переезда на Запад стали близкими друзьями Олега, деля с ним любовь к музыке и русскому языку. Наша семья скорбит о кончине друга, истинного ревнителя поэзии Олега Прокофьева.

Семья Олега — Фрэнсес, Анастасия, Габриэль,

Корделия и Беатрис Прокофьевы

«Зерно судьбы»: жизнь и творчество Олега Прокофьева

со временем событья улетают

как птицы в плотность облаков

и все становится на место

нелепость

непредвидимость

судьба

Олег Прокофьев. «Я уважаю совпаденья…»

История русской литературы ХХ века богата именами, которые оказались скрыты от взгляда современников и потомков. Не случайно одна из первых антологий неподцензурной поэзии, выпущенная Борисом Филипповым в Мюнхене в 1961 году, так и называлась — «Советская потаенная муза». Подзаголовок этой антологии — «Стихи советских поэтов, написанных не для печати» — подчеркивал даже не столько карательный характер советской цензуры, сколько установку художника, в условиях жестких границ официального литературного поля выбирающего иной, непубличный модус письма. Для каждого автора внутренние и внешние причины, направившие его на этот путь, были разными; но даже в столь богатой на неординарные судьбы портретной галерее русской поэзии ХХ века случай Олега Сергеевича Прокофьева (1928–1998) представляется уникальным. Сын знаменитого композитора, начавший издание дневников своего отца[1]; художник и скульптор, ученик Роберта Фалька, один из «центров притяжения»[2] московской неофициальной художественной сцены конца 1950-х — 1960-х годов; поэт, чьи стихи были опубликованы в знаменитом альманахе «Синтаксис» Алекандра Гинзбурга, в конце 1950-х — ученик Игоря Холина[3], а после эмиграции в 1971 году в Англию — автор многочисленных поэтических сборников, являющих собой яркие и самобытные примеры русскоязычного верлибра… Но если как художнику и скульптору Прокофьеву удалось добиться признания, о чем говорят многочисленные персональные выставки, в том числе в Третьяковской галерее в 2010 году[4], то как поэт он до сегодняшнего дня был известен лишь по немногочисленным публикациям в эмигрантской и постсоветской периодике и антологиях, а также по единственному «официальному» двуязычному сборнику с красноречивым названием «Отпечаток отсутствия / Teh Scent of Absence» [Прокофьев 1995], выпущенному в Англии В. П. Полухиной. Мы постараемся проследить за линией жизни художника, прошедшего через целый ряд трагических потерь и переломных пунктов, но сохранившего в себе любовь к жизни и радость от нее, и понять, что могло оказать влияние на выбор им поэтического пути, с которым знакомит нас эта книга — первое представительное собрание стихотворений Прокофьева, позволяющее оценить постоянство творческой воли поэта и своеобразие ее осуществления.

О. С. Прокофьев родился 14 декабря 1928 года в Париже и приехал в СССР вместе с родителями в возрасте семи лет. В своих автобиографических заметках «О себе в словах» (1980), включенных в настоящее издание, Прокофьев подробно останавливается на факторах, сформировавших его как человека и поэта. В первую очередь отметим его отношение к русскому языку как приобретенному и, соответственно, несколько сторонний взгляд на русский литературный канон: «Равномерность, метрическое однообразие классического стиха и так называемая „музыкальность“ поэзии казались обтекаемыми и скучными и проскальзывали в сознании, не зацепляясь за память и подталкивая ко сну». Интересно, что Прокофьев вспомнит об этом в период длительной паузы в своем поэтическом творчестве, а несколькими годами спустя бесповоротно обратится к верлибру, музыкальность которого оказалась для него, выросшего в музыкальной среде, более органичной, чем мелодика силлабо-тонического рифмованного стиха. Безусловно, в ориентации Прокофьева на европейскую поэтическую традицию — в его стихотворениях мы встречаем отсылки как к поэзии французского символизма (Ш. Бодлер, П. Верлен), так и к авторам ХХ века (П. Целан, Р. Шар[5], Т. С. Элиот и другие) — значительную роль сыграла его неординарная биография. Отметим, что принадлежность одновременно к нескольким языковым средам

Прокофьев сознательно и зачастую не без самоиронии использовал в своем творчестве — как в стихотворениях, написанных одновременно по-русски и по-английски (№ 112, 113, 114)[6], так и в образовании своих характерных неологизмов, сталкивающих смыслы внутри одного слова:

о мракобрат

дремучий дерьмократ

герой дуракодрамы

бракодонок

дракобес

alterolego

(«К автопортрету», № 360)

Несмотря на то что русским языком Олег овладел быстро, дискомфорт ребенка-чужака в советской школе был значителен, и тем сильнее было чувство принадлежности к семье и осознание значимости личности и творчества отца: «Было непросто адаптироваться к советской жизни. Я помню, как мои одноклассники часто дразнили меня за мой акцент, за то, что манера одеваться у меня была другая. Но когда на экраны вышел фильм[7] и имя отца было у каждого на устах, подколы, хотя и продолжались, но приобрели оттенок некоторого уважения»[8]. Семейная гармония, однако, была недолгой: в начале 1941 года С. С. Прокофьев оставляет семью ради молодой комсомолки Миры Мендельсон, с которой познакомился за три года до того в Кисловодске. Дети — Олег и его старший брат Святослав (1924–2010) — остаются с матерью и проводят военные годы в Москве. Олег, окончив школу, поступает в 1944 году в Московское художественное училище, выбрав, вслед за братом, то поприще, которому останется верен до конца жизни.

Интересно на первый взгляд парадоксальное суждение Прокофьева о влиянии на его поэтический мир музыки и живописи: «Музыка моего детства выработала во мне установку на лаконизм, экономию и в этом отношении повлияла на меня больше, чем живопись, хотя я учился живописи с ранних лет и никогда не учился музыке»[9]. Эти слова многое объясняют в поэтике Олега Прокофьева, определяемой в раннем творчестве рваными футуристическими ритмами, а в зрелый период — мелодикой речи, сдержанной и в то же время глубоко эмоциональной. О роли музыки С. С. Прокофьева Олег пишет в своих воспоминаниях «О себе в словах»; боль от ухода отца чувствуется во многих его поздних стихотворениях:

отец

ты был ошибкой породившей меня

вся эта музыка

с аппетитом себя съедающая

зубастая торопливость рояля

не спрашивая сколько времени

молоточками отбивает у ничего

по кусочку

высекает совершенство конца

обычный творческий процесс

я обыкновенный ОП-ус[10]

(№ 158)

Вторая половина 1940-х годов — начало становления творческой личности Олега Прокофьева. Занятиям живописью следует увлечение поэзией, решающий толчок которому дает посещение вечера Бориса Пастернака 27 мая 1946 года. Это выступление и последующее интенсивное изучение поэзии Пастернака летом того же года формирует у Прокофьева то представление о поэзии, о котором позднее он скажет в интервью В. П. Полухиной: «Если ты читаешь стихотворение, у тебя должно захватывать дыхание, ты должен лишиться слов. Это высочайший критерий. Но это бывает редко, даже среди классиков» [Прокофьев 1995: 13]. Среди поэтических ориентиров того времени, кроме живых классиков Пастернака и А. А. Ахматовой, — М. Ю. Лермонтов, А. А. Блок, затем ранний В. В. Маяковский и Велимир Хлебников; позднее к ним добавятся поэты, ставшие связующим звеном между экспериментами русского авангарда и неофициальной литературной сценой 1950–60-х годов: поэты ОБЭРИУ, в первую очередь К. К. Вагинов и Н. А. Заболоцкий, а также Е. Л. Кропивницкий, Г. Н. Оболдуев… В оценке Прокофьевым творчества классиков и современников представляется важным момент непосредственной встречи с поэтом — не только лицом к лицу (как это произошло с Пастернаком, которому незадолго до его смерти Прокофьев читал свои первые стихи), но и опосредованно, через поэтическое высказывание, открывающее вход в чужой, нездешний мир и позволяющее преобразить окружающее поэтическим словом, будь то чужое или свое:

Когда отсутствует поэт,

На людях (без вещей) какой-то голый отпечаток,

А вещи без людей — как люди.

Поэт, задумчивый, как дерево,

Своим движеньем их оденет

(Сам гол, как промежуток),

Укроет теплым ничего

(Сам холоден, как луч)

И каждую подробность обозначит,

Как ветер все перетревожит,

Сдунет то, что суета.

(«Поэт», № 48)

То чувство безвыходности, о котором пишет Олег Прокофьев в своих воспоминаниях, кроме обычного кризиса взросления и прощания с юношеством было усугублено еще одной трагедией: 20 февраля 1948 года была арестована жена С. С. Прокофьева Лина, мать поэта. Через девять месяцев заключения и допросов на Лубянке и в тюрьме «Лефортово» она была осуждена на 20 лет исправительно-трудовых лагерей. Свой срок она отбывала поначалу в печально известном поселке Абезь (Коми АССР), в котором в те же годы погибли философ Л. П. Карсавин и искусствовед Н. Н. Пунин, а затем в Мордовии. Олег ездил навещать мать; в первый раз один, в 1951 году, затем два года спустя со старшим братом Святославом. Лина выжила и была освобождена в 1956 году. Уже после своего освобождения она узнала, что Сергей Прокофьев за месяц до ее ареста женился на Мире Мендельсон — без развода с ней: брак Прокофьева с испанской подданной Каролиной Кодиной, заключенный в баварском городе Этталь в 1923 году без последующего оформления в советском консульстве, по указу Президиума Верховного Совета СССР «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами» был признан задним числом недействительным. В 1957 году, после отмены этого указа, Лине удалось судом восстановить свои права. Тем самым умерший в один день со Сталиным 5 марта 1953 года С. С. Прокофьев оставил после себя двух сыновей — и двух вдов: брак с Мирой Мендельсон решением Верховного суда от 12 марта 1958 года также был признан действительным. В историю советского делопроизводства этот трагикомический курьез вошел как «казус Прокофьева».

Не исключено, что события 1948 года дали дополнительный толчок в сторону категорического неприятия Олегом Прокофьевым советской действительности. Как это было свойственно ему на протяжении всей жизни, он выбирает путь не открытого противостояния (которое в конце 1940-х было бы смертельным), а поиска альтернативной дороги в творчестве: будучи уже студентом графического отделения Московского педагогического института, Олег, глубоко неудовлетворенный казенным стилем преподавания и требованиями безусловного следования канону социалистического реализма, начинает брать уроки у художника Р. Р. Фалька, в чем-то повторившего судьбу Сергея Прокофьева. Один из основателей художественного объединения «Бубновый валет», после Октябрьской революции Фальк одно время преподавал во ВХУТЕМАСе и работал в Московской коллегии по делам искусства и художественной промышленности Наркомпроса, а в 1928 году уехал в творческую командировку за границу и до 1937 года работал в Париже. Подобно С. С. Прокофьеву, Фальк в конце 1940-х годов стал объектом жесткой критики за «формализм». Именно в это время к нему приходит Олег Прокофьев и находит в методе Фалька то, что было ему столь созвучно в отношении к искусству и творчеству: помимо техники живописной работы, понимание цели искусства «не в верности, а в пробужденности ощущений»[11]. Живописное кредо Фалька, зафиксированное Олегом Прокофьевым, — «Всё увиденное само по себе — лживо. Можно видеть только одно через другое» [Мамонова 2010: 29], — оказывается шире фальковского постимпрессионизма и может считаться основой поэтического миропонимания Прокофьева: стремления к осознанию и преображению реальности в образах и поисков техники, позволяющей словам выполнять на бумаге ту же работу, которую осуществляют линия и цвет в изобразительном пространстве картины. Взаимовлияния поэзии и живописи определяют интермедиальную природу образности Прокофьева и делают его художественный мир столь неповторимо привлекательным:

облик облака был бледен

оно ползло но не летало

возможности карикатуры

висели в форме профиля

не торопясь теряли смысл

неочевидного рисунка

похожесть погружалась в спячку

где слилось все и слиплось

где образ не читается а плавает

и плавится и плачет

(«Небесная акварель», № 456)

Представленные в настоящем издании образцы раннего творчества Прокофьева показывают, что его основной поэтической техникой на первом этапе становится футуристическая экспрессия. Литературными ее источниками была поэзия Пастернака и Маяковского, из современников — «барачная школа» Холина и Кропивницкого, а также стихотворения поэтов круга Л. Н. Черткова, в первую очередь С. Я. Красовицкого и В. К. Хромова. Уже в первом сборнике «Лирические припадки» (1959) мы находим многие темы и мотивы, характерные для раннего Прокофьева: острую социальность «барачной школы» («Инвалиды», № 25; «Вагон / Консервная квартира…», № 28), которая резко обострится к концу 1960-х годов в цикле «Голые лица»; критику приспособленчества, адресованную Е. А. Евтушенко, и позиционирование себя по контрасту как «про́клятого поэта» («Модному поэту», № 27), одиночество и безысходность («Полифония костей…», № 31). Использование короткостопных размеров вплоть до брахиколона («Бренный бред», № 23) отсылает одновременно к русскому кубофутуризму (Маяковский,

Хлебников) и поэтике «лианозовской школы». Отношение к окружающей реальности предельно ясно сформулировано в стихотворении из сборника «Молчание есть тоска» (1960–1961):

Царская пошлость:

Действительность.

Пошлина

На товар желаний,

Без контрабанды снов.

Беспечен быт в движении сонном.

Его представить бы свечением тел

И выразить одной кривой —

С улыбкой.

(№ 42)

Не случайно описание быта в этом стихотворении требует живописных средств («представить бы свечением тел / и выразить одной кривой»): в плоскости изобразительного искусства переход Олега Прокофьева от модернизма Фалька к более радикальным экспериментам произошел раньше и был вызван многими факторами. В начале 1950-х годов Прокофьев знакомится с дочерью художника Л. Е. Фейнберга Софьей; молодые люди женятся в 1952 году, через два года рождается их сын Сергей. Дом Фейнберга, участника «Союза русских художников» и «Московского салона», стал для Прокофьева еще одним мостиком к миру русского авангарда: Прокофьев вспоминал о картинах 1920-х годов, висящих в доме, и библиотеке тестя, в которой он нашел «О духовном в искусстве» В. В. Кандинского и другие издания того времени. После окончания пединститута Прокофьев поступает в аспирантуру Института истории и теории искусств и занимается искусством Индии. В библиотеке Академии художеств он знакомится с обзорами новейших течений в искусстве в западной периодике, а в кругах московских неофициальных художников (Ю. С. Злотников, В. Л. Слепян, Б. З. Турецкий) — с современными перформативными практиками. Всё это происходит на фоне интенсивной художественной жизни Москвы конца 1950-х годов: проходят выставки художников американского авангарда А. Горки, Д. Поллока, М. Ротко, демонстрируется фильм А.-Ж. Клузо «Тайна Пикассо», в котором средствами кино показано рождение картины Пикассо в реальном времени. О схожем перформансе Прокофьев вспоминает в интервью А. В. Ерофееву:

Вечером, как заговорщики, мы собирались в полутемной комнате. Володя <Слепян> натягивал лист бумаги — я думаю, что он был промасленный, — и при сильном освещении можно было видеть, что происходит на двух сторонах. Вот один человек проводил какую-нибудь линию, штрих, рисовал какую-нибудь форму. И затем, как в игре, это подхватывал следующий — тот, кто сидел с противоположной стороны. <…> Я не думаю, что из этого получались какие-нибудь произведения, но это было интересно — как форма искусства, как диалог… [Прокофьев 1997: 600–601].

Живописная техника организации поэтического пространства прослеживается в таких ранних стихотворных циклах Прокофьева, как «Пейзажи» (№ 59–72) или «Триптих соборный» (№ 83–85). Хронологически выстроенный корпус данной книги позволяет проследить за изменениями, которые происходят в его поэтике, и сравнить их с развитием Прокофьева как художника. Так, экспрессивный почерк его ранней поэзии вступает в перекличку с кинетическими авангардистскими экспериментами начала 1960-х годов: кроме круга Злотникова, Прокофьев близок в это время группе «Движение», а вопросы соотношения произведения искусства с окружающей средой сохранят для него свое значение и позднее, во время работ с трехмерными объектами.

Большую роль в становлении Прокофьева сыграло также знакомство и многолетняя близость художника к кругу композитора и теоретика музыки А. М. Волконского. В его квартире проходят выставки неофициальных художников (в том числе Прокофьева), там же он знакомится с образцами нововенской школы (А. Шенберг, А. Веберн), современным европейским музыкальным авангардом и джазом. Некоторые поэтические опыты Прокофьева 1960-х годов можно считать отголосками впечатлений, полученных от общения с Волконским, и продолжением развития музыкальных мотивов в целом. Таковы «Четыре вариации о поэте» (№ 47–50), в которых размышления о сущности и фактуре поэтического вдохновения решаются в форме нескольких разработок одной темы, а «Две попытки предсказаний» (1961; № 45–46), объединяющие в общей сложности семь отдельных стихотворений, могут считаться своеобразной гаммой судьбы:

Кто-то уже знает все:

Кому быть отцом,

Кому заселить дом.

Я — ни то ни се,

Убежден (и боюсь),

Замах на полную горсть —

И томлюсь

С будущим вдвоем.

Верю в его грубую силу,

Предчувствую вес.

Мгновение будто застыло,

И я застыл весь.

В январе 1960 года, уже после развода с первой женой[12], Прокофьев знакомится с английским историком искусства Камиллой Грей, приехавшей в СССР для работы над книгой о русском авангарде [Grey 1962]. После нескольких лет серьезных отношений Олег и Камилла решают пожениться, но советские власти в 1963 году не дают Грей въездную визу, а Прокофьеву не разрешают выехать за границу. «Так длилось шесть лет, — вспоминал Прокофьев. — Я, конечно, кое-кого видел, у меня был свой кружок. Но все же избегал широкого общения» [Прокофьев 1997:

603]. В эти годы вынужденной изоляции и ожидания выходят два научных труда Прокофьева — «Искусство Индии» (1962) и «Искусство Юго-Восточной Азии» (1967); он участвует в групповой выставке молодых художников в МОСХе — и продолжает писать стихи. Неизвестно, является ли цикл «Вдали и рядом» прямой аллюзией на тяжелую жизненную ситуацию Прокофьева, но многие любовные стихотворения — нечастый жанр в корпусе произведений поэта — читаются как обращение к далекой возлюбленной и попытка силами искусства сделать далекое близким:

Твой образ я леплю как глину,

Единственный какой могу.

Ведь ты единожды одна,

Возникнув, раздвигаешь ночь,

Сжимаешь мысль до острия ножа

И отсекаешь все чужое.

Мне тесно без тебя

И близкое наощупь непривычно,

Далекое мне душу холодит,

Пространство хочет погубить.

Сегодня ты не для меня —

Противится рассыпанность творенья.

Паденье — мера высоты

Достигнутой.

Но тебя леплю.

(№ 51)

Лишь в 1969 году Камилле наконец разрешают въезд. После свадьбы жизнь, казалось, начинает налаживаться: Камилла ждет ребенка, на период родов Прокофьевым разрешают выехать в Лондон, и Олег использует эту поездку для визита в Париж. После возвращения в Москву с новорожденной Анастасией Прокофьевы покупают дом в Новобутаково, на берегу Химкинского водохранилища[13]. Прокофьев занят отделкой дома,

Камилла ждет второго ребенка. В конце 1971 года Прокофьев увозит ее на Черное море отдохнуть. В Сухуми Камилла заразилась вирусным гепатитом; ни ее, ни ребенка не удалось спасти. Прокофьев получает разрешение вместе с годовалой Анастасией сопровождать гроб жены в Англию; там он останется и вернется в Россию лишь спустя двадцать лет.

В письме брату из Англии Прокофьев писал, вспоминая трагедию в Сухуми: «Всё происходящее там казалось таким нереальным — не только тогда, но и теперь. Я часто думаю, что признать, что Камилла умерла — это словно допустить, что умерла половина тебя самого, а это невозможно»[14].

судьба страшна

когда покажет

свое звериное лицо

когда схватив за волосы

влачит бессмысленно куда-то

наш перекошенный удел

судьба страшней

когда не глядя даже

толкает нас к удаче

а после без смущенья

ее постыдную изнанку

подсунет нам под нос

судьба прекрасна иногда

про наше бытие

нечаянно забыв

(№ 402)

Переезд в Англию в прямом смысле становится водоразделом в судьбе Олега Прокофьева. Он получает стипендию (Gregory Fellowship) в университете города Лидса, которая дает ему возможность продолжать занятия живописью. В 1974 году там же проходит его первая персональная выставка. В том же году Прокофьев женится на Фрэнсес Чайлд, студентке-художнице, с которой знакомится в Лидсе; в 1975 году рождается их первый сын Габриэль[15] — позднее он станет композитором, через поколение продолжив музыкальную линию в семье Прокофьевых. В конце 1974 года разрешение уехать из СССР получает Лина Прокофьева и спустя сорок лет возвращается в Европу, которую покинула с мужем и двумя детьми в 1935 году. Олег с семьей переезжает в Лондон и ищет новых путей как художник. В период годового пребывания в Париже в 1977–1978 годах Прокофьев также впервые посещает США (Вашингтон и Нью-Йорк); после этой поездки он вновь обращается к абстракции и находит выход в третье измерение, перейдя к пространственным скульптурным объектам.

При этом в его поэтическом творчестве наступает долгая пауза. Поначалу Прокофьев не может писать: «Не переварил еще всего здешнего и своего пережитого, боюсь, на это нужны годы. Живопись — другое дело. Это всегда предмет, который делаешь», — писал он сыну Сергею в Москву в первые годы эмиграции [Мамонова 2010: 49]. Единичные дошедшие до нас опыты свидетельствуют о поиске своего языка как в малой, так и в большой форме — в частности, в поэмах 1981 года, в которых Прокофьев словно бы прощается с классическим стихом и болезненными воспоминаниями о «стране молодецкой».

Кажется глубоко символичным, что начало нового этапа в поэтическом творчестве Прокофьева знаменует еще одна смерть: в 1982 году умирает страдавший лейкемией второй сын Олега и Фрэнсес, четырехлетний Квентин. Спустя месяц после его смерти Прокофьев пишет поэту и издателю К. К. Кузьминскому: «Писал цикл стихотворений, только начатый за два дня до смерти сына. <…> Стихи все короткие, максимум строк 8–10 или короче. Название „Зерна“ или „Книга Зерен“, потому что написал уже двадцать четыре, а будет еще очень много. Вроде бы нашел я свою форму»[16].

Форма действительно найдена. Из «Книги зерен» прорастает та поэзия, в которой Прокофьев окончательно находит свой язык. Сформирован круг тем, намеченный ранее, но получивший свое развитие именно в последний период жизни поэта, который продлился более 15 лет. Подобно тому как в своих «материальных подборах»[17] он находит возможности сопряжения форм разного происхождения и очертаний, его стихотворения — опыт парадоксальной образности, столкновение строк разной длины, опирающееся не на рифму и метр, а на внутренние переклички зримых образов, связанные общим лирическим сюжетом-настроением. Решительное предпочтение отдано верлибру, в котором стих обретает свободное дыхание. Этим Прокофьев ставит себя в контекст не только европейской поэзии, где отход от регулярного рифмованного стиха произошел раньше, но и схожих поисков в русской лирике, которые одновременно с Прокофьевым вели Г. Н. Айги и В. П. Бурич, А. Т. Драгомощенко и В. М. Козовой. Не случайно имена многих из них мы встречаем в стихотворениях и переписке Прокофьева.

Пространством свободного стиха, его носителем выступают самодельные сборники, которые Прокофьев делает в небольшом количестве и рассылает друзьям: кроме Кузьминского, художнику Вильяму Брую, слависту Жоржу Нива, писателю и журналисту Д. А. Тарасенкову… Кроме книги «Свеченье слов», давшей название настоящему собранию и выпущенной Прокофьевым ограниченным тиражом за свои средства, а также уже упоминавшегося двуязычного сборника «Отпечаток отсутствия» и публикаций в периодике и антологиях, поэт — вполне обладавший средствами, чтобы издавать книги за свой счет, — довольствуется теми возможностями, которые дает ему самиздат, и оставляет свою поэзию существовать в рамках приватного творчества и узкого круга друзей.

С одной стороны, возможно, прав критик, считавший, что «на периферии Прокофьеву было намного комфортнее», а «отсутствие амбиций объясняется, наверное, тем, что некоторым художникам очень хорошо в изобильных культурой странах» [Дьяконов 2010: 15]. Но думается, что нет ничего более далекого от «комфорта» и «культурного изобилия», чем трагический и прекрасный мир художника Олега Прокофьева, который теперь наконец открывается читателю в своем поэтическом воплощении.

Илья Кукуй

* * *

Чем больше вчитываешься в стихи Олега Сергеевича Прокофьева, тем больше хочется к ним возвращаться снова и снова. Открытия в них встречаются на каждом шагу. Поэт в каждой строке открывает мир для самого себя, желая поделиться, прежде всего с самим собой, в словах, тщательно отобранных и бережно прилаженных друг к другу таким образом, что нечто похожее на прозу неожиданно обращается в поэзию, точно так же, как некий набор звуков и ритмов в руках композитора вдруг обращается в музыку. Тот из нас, кому посчастливится прочесть и вникнуть в его строки, невольно поставит себя на его место и незаметно окажется внутри его поэтического мира. Можно взять наугад любое его стихотворение, и мир, который, казалось, мы так хорошо знаем, мы увидим совсем другими глазами — его глазами, например:

деревья не хотели меня узнавать

хотя в квартире моего сердца занимали гостиную

стрижи летели так низко что задевали мое самолюбие

смеясь надо мной козел шумной струей приветствовал меня

гусеница брезгливо выгнула шубку девочки

в которую я был влюблен в школе

было пусто и чудно

(№ 215)

В этом мире, похожем на сновидение, лес становится гостиной в квартире, которая умещается в сердце поэта; низко парят стрижи, своими крыльями задевая не что-нибудь, а его самолюбие; над ним смеется козел, шумно опорожняясь, а брезгливо выгибающаяся гусеница одета в шубку школьницы, в которую он был когда-то влюблен. И этот насыщенный диковинными образами, почти что сказочный мир вызывает у поэта одновременно чувство пустоты и чуда.

Поэзию он видит везде и во всем, даже в самом себе: «Я — это поэзия, заполнившая меня и повторяющая меня наизусть», — так он пишет в своей «93-й прозе». И каждая деталь этого мира превращается в его собственные стихи:

мои стихи лежат повсюду

только собирай

вот они

хотите?..

(№ 259)

И понимая, что, кроме него самого, до них мало кому есть дело, поэт в конце того же стихотворения иронически восклицает:

…благодарю за невнимание

я развлекусь

под видом слов

пока звенит пространство

и время горит

хорошо бы проснуться

за морем случая

где происходит улыбка

а больше ничего

На вопрос о смысле поэзии Олег Прокофьев отвечает скорее отрицательно, сравнивая стихи с дикими цветами, до которых случайному прохожему нет дела:

стихи не знают смысла

они как дикие цветы

растут

на удивление прохожих

стремящихся путем толпы…

(№ 222)

И всё же смысл в них есть, но он так глубоко запрятан, что до него практически не докопаться — как в том же стихотворении:

смысл

как в лепестки

в себя завернут

он прячет сам себя

и с лепестками облетает

Другой вопрос — как поэту избавиться от подражания и стать независимым, то есть самим собой? Вот и рецепт:

опустоши себя как ведро

болезненно ототри от своей неподвижности

всякий жест

прочь излишки мудрости

фарс гармония

поза ритм

сторонись чужих стихов

никаких облаков внутри

ни звезд

сегодня репетиция себя

(№ 234)

Но, кроме стихов, есть еще музыка, живопись и скульптура — ими переполнена его поэзия, ведь он — сын великого композитора и сам музыкант, играющий на флейте, а также художник и скульптор по призванию. Так, многие его стихи можно охарактеризовать как музыкально-поэтические пейзажи:

в сельской церквушке

настой тишины таков

что фразы виснут как бирюльки

и образуют фриз чудовищ

с хвостами общих мест

шероховатая стена пауз

расписана фреской молчания

где ангелы дуют в трубы

и музыка слышна

или нет

(№ 333)

или:

как флаг

за полосою нежной

поле желтое

с наклейкой голубой в конце

хором поднятые руки верноподданных деревьев

патриотических ворон восторг

славят холодную эру

осени струится вырождение

под флейту всепрощающей зимы

(№ 307)

Прижизненной славы практически не испытав, он смотрит на нее с ужасом:

приснилось мне что вдруг

на чай заходит слава

с длинным дурацким ножом

и режет меня на славу

пестрым глаза лохматит

зашивает суровой ниткой

бросает в море к рыбам

что кивают ракам отрыбисто

смотри

опять падла дрейфует

(№ 264)

Но больше всего его занимает собственная смерть — от нее не увернешься, как ни старайся:

придумал я немало ухищрений

чтоб смерть свою обманом обойти

она же скрылась за спиною

и тень ее огромная как небо

была как колоссальный раб…

(№ 399)

Что такое смерть — человеку понять невозможно, но попытаться это осмыслить — необходимо:

не жить

это быть в другом месте

а кто знает где?

камни от знания каменеют

вода от невежества течет

я заглянул в дыру себя

ужас наполнил меня как вода

до краев дыхания

то жизнь была

сильней всего

окаменелостью трещала оболочка

воспоминание хлюпало как кочка

роза по-прежнему

сощурив бесчисленные лепестки

понимающе пахла собой

(№ 260)

Он видит будущее как землю без человека — спокойно, без эмоций, просто констатируя факт:

насекомые унаследуют планету

жужжащую поверхность льда

вытряхнутые сундуки душ

пропитают туманы как гарь

палящее презрением солнце

декорацией прикроет драму

за ненадобностью зрителя

(№ 288)

Родившийся во Франции и многие годы проживший в Англии, он то и дело возвращается мыслью к России, где проходило его становление:

с точки зрения 100 000 лет

россия не бог весть

что относительно россии

ну чем я не козявка

в моей жизни

мгновение это пустяк

но через него я постиг щемящую мысль

что без меня

эти 100 000 лет

не стоят и выеденного яйца

(№ 321)

или:

путь россиянина труден

он идет колокольным звоном

открывает вид на себя

через форточку в тюремный двор

где зеленого неба клочок

сияет как новенький доллар

(№ 500)

Сконцентрировав свою мысль на самом главном, он понимает, что мысль эта проста:

я мысль одну ращу

среди нерукотворных ясеней и буков

им невдомек моя фантазия

они

величие веков

и мерят время сменою сезонов

если б двигаться могли они

величие отдав за суету

то растоптали бы меня

но я окутан их молчанием

и их всезнанием спасен

а мысль моя проста:

почувствовав величие

ничтожество как я

становится его частицей

(№ 267)

И есть у него такие маленькие шедевры, где, кажется, приоткрываются самые главные тайны этого мира и где практически все основные темы его поэзии, концентрируясь, сливаются воедино:

таинство пары раскроется в музыке

она их поднимет

если услышат

в пространство волшебной печали

где радость одна на двоих

а двое едины раздельно

она в них разбудит

если запомнят

загадку что смерть удивительна

но жизнь куда чудней

(№ 525)

С Олегом мы подружились с первой же нашей встречи в феврале 1992 года. За шесть лет нашей дружбы мы встречались с ним множество раз: у меня дома или у него, на концертах или художественных выставках. Ученик Роберта Фалька, он был незаурядным художником и скульптором, а его поэзию я знал по целой серии самодельных поэтических сборников, которые он дарил мне и моей жене, композитору Елене Фирсовой, чуть ли не при каждой нашей встрече. Олег был на 20 лет старше меня и на 20 лет дольше меня жил в Англии.

В один из последних своих визитов, незадолго перед смертью, он преподнес нам свой очередной сборник «Нет слова без любви» и подписал:

Любовь иногда как музыка

глубока и неуловима…

Эта надпись могла бы стать началом еще одного его маленького шедевра, который он так и не успел дописать. Смерть Олега поразила нас своей неожиданностью. Он умер 20 августа 1998 года, внезапно, от разрыва аорты, на пляже на острове Олдерней, где отдыхал с семьей. До своего 70-летия он не дожил всего четыре месяца. Мы с женой были на похоронной церемонии, которая состоялась 4 сентября в лондонской церкви Сент-Маргарет-Ли. После похорон гости были приглашены в дом Олега: картины на стенах и вся атмосфера дома создавали ощущение празднования его творчества и жизни, оборванных так трагически и внезапно. Для нас кульминацией этого дня стали два его стихотворения, прочитанные с амвона церкви сыновьями Олега, сначала Сергеем, по-русски, а затем Габриэлем, в английском переводе:

<1>

я сотрусь как рисунок

как узел распутаюсь

слова разойдутся

по своим делам

взамен не то что ничего

а ветер будет дуть слегка

и звезда лучиться

<2>

жизни осталась куча минут

объемистых пухлых минут

однако исход неминуем

свечку задуют

страхом засудят

забвеньем обидят

страшнее — разбудят

и скажут

ты не был

будь[18]

Дмитрий Смирнов-Садовский

Библиография

Венцлова 2015 — Венцлова Т. Москва 1960-х. Интервью // Иностранная литература. 2015. № 3. С. 250–264.

Дьяконов 2010 — Дьяконов В. Н. Эмиграция в культуру и обратно // Коммерсант. 30 июня 2010. № 115. С. 15.

Лунина 2001 — Лунина Л. А. Дом Жилинского // Огонек. 2001. № 24. С. 29–33.

Мамонова 2010 — Мамонова О. А. Олег Прокофьев. Возвращение. М., 2010.

Прокофьев 1990 — Прокофьев С. С. Дневник-27 / Предисловие О. С. Прокофьева. Париж: Синтаксис, 1990.

Прокофьев 1995 — Прокофьев О. С. Отпечаток отсутствия — Teh Scent of Absence. Keele, 1995.

Прокофьев 1997 — Прокофьев О. С. Интервью А. В. Ерофееву // Вопросы искусствознания. 1997. № 1. С. 597–603.

Прокофьев 2002 — Прокофьев С. С. Дневник: В 3-х т. / Предисловие Св. С. Прокофьева. Париж, 2002.

Прокофьева 2015 — Прокофьева С. Л. Дорога памяти. М., 2015.

Grey 1962 — Grey C. Teh Great Experiment. Russian Art 1863–1922. New York, 1962.

Prokofiev 1991 — Prokofeiv S. Soviet Diary 1927 and Other Writings. London: Faber&Faber, 1991.

О себе в словах

Родился я в Париже, чем большую часть своей жизни тайно гордился, культивируя в себе секретную ностальгию, пока не приехал туда опять, уже взрослым, и не увидел, что одна только эта случайность и объединяет меня с исконными парижанами. Тем не менее русский язык не был моим первым языком, и я в младенчестве не слышал ни русских сказок (их я читал позднее сам, с иллюстрациями Билибина), ни песен. Первая моя нянька была, кажется, шотландкой, и я не помню, чтоб она пела.

Зато за стеной папа-Прокофьев играл свою, русскую, музыку, что останется одним из драгоценных воспоминаний моего детства. Отец, наверное, уже тогда мудро решил, что еще одного музыканта в доме он не допустит (мама была певицей), что и было исполнено. А я несколько десятилетий об этом горько жалел, почему-то самонадеянно решив в юности, что уж как Святослав Рихтер я бы наверняка играл, «если бы учили с детства»… Это, наверное, во мне зародилось еще в те времена, когда я иногда встречал его, Рихтера, уже в моей московской жизни, на Чкаловской (ныне Земляной вал), около нашего дома, куда он ходил заниматься к жившему там Генриху Нейгаузу. Помню, однажды он меня спросил, что это я за книжку несу. Я показал ему томик Пастернака, на что он признался, что это выше его понимания. Кажется, он со временем изменил свое мнение. Наверное, тогда от неосуществленного желания во мне укоренилась своего рода «заторможенность» и чувство неразделенной любви к музыке, но также и ревность к другим искусствам.

Русскому языку я был обучен лет в пять-шесть польско-французской бабушкой по материнской линии (она-то сама родилась в Воронеже и выросла в России). Поэтому у меня с этим связано одно странное языковое воспоминание, вернее ощущение, относящееся ко времени первого приезда с родителями в Москву. Мы ехали от Белорусского вокзала до Моховой, в гостиницу «Националь», по тогда все еще Тверской, и я, как всякий уважающий себя мальчик, читал все вывески на магазинах. Поскольку я читать тогда умел только по-французски, а по-русски еще довольно плохо, то больше всего меня поразила наглядная разница алфавитов — с бросающимися в глаза необычными твердыми и мягкими знаками, буквами «ы», «ж», «щ», «й» — и так далее, причем, ей-богу, как мне впоследствии всегда в памяти мерещилось, среди этих букв были также и «ять» и «фита», хотя потом они со временем все куда-то поисчезали.

Отличие русских букв от латинских, однако, не было единственным признаком моего нового восприятия этого «другого» мира, запавшим в памяти.

Когда мы пересекли польскую границу, то оказались в неказистом белорусском местечке под названием Негорелое. Вообще, почему-то, это название довольно часто упоминалось в нашей семье, приобретая, в некотором роде, символическое значение. По моим же тогдашним глагольным познаниям, это понималось скорее буквально, ну, что-то подобное названию единственного несгоревшего после какой-то гигантской катастрофы места в этой бескрайней непонятной стране. <Огромными были и вагоны, после миниатюрных и веселых транс-европейских в них чудилось что-то угрожающее. Пока мы ждали, таможенники рылись в наших чемоданах, и в этом тоже было мало приветливости. Хотя нельзя сказать, что остальные люди были неприязненны. Наоборот, с ласковым состраданием кто-нибудь иногда даже мог сказать: «Угораздило же вас…»>

Русским языком я овладел быстро, поскольку с раннего возраста обожал читать, тем более что в семье это всячески поощрялось. Единственно, что я никак не мог понять, так это почему в Париже меня заставляли говорить дома по-русски, а в Москве по-французски. Тем не менее, вероятно, между 8 и 15 годами я прочел не меньше книг, чем за всю остальную свою жизнь, хотя поэзия занимала в этом небольшое место долгое время.

Равномерность, метрическое однообразие классического стиха и так называемая «музыкальность» поэзии казались обтекаемыми и скучными и проскальзывали в сознании, не зацепляясь за память и подталкивая ко сну. Странно, но это до сих пор мешает мне понять все прелести растекающейся «горизонтальной поэзии», что, видимо, коренится в первоначальном подозрении, что музыкальность в поэзии имеет столь же общего с музыкой, как живописность слова с живописью как таковой[19]. А может быть, это еще от неумения запоминать стихи наизусть. Правда, это в большой степени освободило меня, в процессе их писания, от поэтического «комплекса Остапа Бендера», сочиняющего «я помню чудное мгновение», комплекса, в той или иной мере преследующего многих стихотворцев.

Лет в пятнадцать произошло мое поэтическое «падение», но это случилось не от любви или чрезмерной мечтательности. Единственное лирическое стихотворение (для стенгазеты!) я просто от скуки не смог дописать. Начал же я с гимнов друзьям-однопартникам и эпиграмм на других одноклассников, но, исчерпав эти темы, стал писать о себе во втором лице, т. е. как бы о проекции самого себя в ироническое желаемое. Поэма, или скорее поэмы, начинались с пространного вступления и, сопровождаясь многочисленными отступлениями, обычно обрывались после 150–200 строк. Хотя поэтическая форма была вполне классической, но стремление преодолеть ее выражалось в упомянутой ироничности общего тона, а также в некоторых наивных попытках усложнения строфы. Так, помнится, самая длинная из этих неоконченных поэм была вся написана «онегинской строфой», хотя эта идея пришла ко мне при чтении лермонтовской поэмы «Сашка», а не «Онегина».

Была еще одна любимая поэтическая игра — упражнение в четырех-шести строках, иногда с самыми дикими заданными рифмами — с целью соединить два каких-нибудь абсолютно разных образа или понятия, не имеющих между собой ничего общего, но постараться придать им некое единство и найти между ними любую, пусть абсурдную, связь. Об утрате именно этих попыток (а не поэм) я особенно жалею.

Все это было, в конце концов, юношеской забавой, временами всепоглощающей, но не более. А через некоторое время, в пятнадцать лет, как повторялось в моей жизни и позднее, вспыхнувший всерьез интерес к живописи поэтическую линию прервал, а лучше сказать, придал ей иную, платоническую форму. И так в течение следующих 15 лет — периода, на большую часть которого, особенно начальную, падает тень Пастернака. Об этом следует рассказать подробнее.

27 мая 1946 года я попал на авторский вечер Пастернака в большой аудитории Политехнического музея. С самого детства я привык ходить на выступления музыкантов, и вот лишь в 17 лет я впервые попал на сольное выступление поэта, что было для меня чем-то поразительно новым, странным и чудесным. Собственно, с Пастернаком я уже лично встречался, поскольку было общение семьями, а во время войны он даже раза два-три к нам приходил, и этот, какой-то иной, чем другие, особой привилегии человек уже давно поражал мое воображение. Я решил во что бы то ни стало разобраться в его поэзии, столь необычной для воображения и уха (и литературных представлений) школьника. Я взял с собой томик его стихов[20] в летний лагерь художественной школы, в которой я тогда учился, и целое лето украдкой, каждый вечер перед сном разбирал по строчкам, всматривался и изнемогал с упорством и слепотой первооткрывателя. И не то что в конце лета мне все открылось, — совсем нет, — но вкусы мои к поэтическому слову были изменены навсегда.

На этом чтении, в Политехническом музее, вдруг волшебным образом соединились Борис Леонидович, друг нашей семьи[21], и Пастернак, поэт, который создавал эти не всегда понятные мне завораживающие стихи. Казалось, на эстраде для меня все продолжалось, как и прежде. Пастернак был таким же привычным, домашним. Его голос звучал с неповторимыми интонациями. Держался он просто и уверенно, так же, как и читал стихи. И все было понятным и цельным. Изредка он сбивался, и тогда из публики моментально подсказывали, и он как-то легко это подхватывал. <Некоторые нынешние «горлопаны-модари» читают актерски лучше и не забывают, и это с их стороны предусмотрительно, им никто не подскажет.> Но однажды, начав читать «Без родовспомогательности…», сказал, что прочтет другой вариант, и начал все снова. В этот вечер в его поэзии мне открылась та удивительная предметность, при которой казалось, что сами чувства овеществлялись в стихах. Певучая и немного сентиментальная горечь любимых мною тогда Лермонтова и Блока[22] заменялась здесь угловатой, иногда, как мне казалось, почти корявой, материальной реальностью слова, выливавшейся в наглядность самой поэзии.

И когда через год одна женщина, знавшая Маяковского, указала мне на его ранние стихи, то здесь «открытие» («Облако в штанах») произошло замечательно просто и без проблем «овладевания», и все это было, поэтому, невероятно увлекательно и взбудораживающе. Я не хочу надоедать читателю перечислением открываемых позднее поэтов ХХ века, к тому же не следует забывать, что в ту пору мало кого из них печатали, а старые издания были редкостью и попали ко мне в руки через несколько лет, как это случилось, например, с Хлебниковым и Заболоцким. Но чувство такого же, как в более юные годы, «открытия» с подобной интенсивностью не повторялось, и никто уже не поражал мое воображение и не трогал мое сердце в той же степени, как Пастернак и Маяковский (добавим к ним слово «ранние»). Может быть, исключением был — но это много позднее, уже в 30 лет — Иннокентий Анненский.

Хлебников, говорят, как-то выразился о Пастернаке: «о юный немец русской речи». Он с таким же успехом мог бы сказать о Г. Айги «о юный угро-финн русской речи» и, по аналогии, и о некоторых других русских, начиная с Пушкина и Лермонтова. Предоставляю это воображению читателя. Но, по-моему, при всем своем языковом и корневом различии, Пастернак и Хлебников принадлежат одной и той же поэтической эпохе, и оба они, подобно своим современникам в живописи, от кубистов до супрематистов, каждый по-своему, расширяли пространство слова.

Для меня в Пастернаке и в его поэтическом творчестве было что-то от личной, почти семейной проблемы, немного как с искусством моего отца, хотя в несколько ином плане (я писал не музыку, а стихи). Интересно, что никто не видел Пастернака вместе с моим отцом, хотя знаю, что они были знакомы. Когда я увидал его в первый раз, во время войны, то мой отец с нами не жил, а позднее, когда я встречал его в 1950-е гг., то мой отец уже умер. Видимо, постепенно, подсознательно, в некоем общем творческом плане, он заменил мне отца.

Мое юношеское воображение поражал сам Пастернак, его физический облик, сливавшийся с образом творца, реально воплощавшим живое биение поэтического выражения.

Его глаза — прозрачные, ручьистые, из тех, что одновременно серые, зеленые и карие, а на дне их переливается луч солнца.

Его голос — идущий издали, рассеянно, со своего эха вслух начинающий некий внутренний диалог, после чего собеседник, нет, сослушатель, попадает вдруг в середину растущих, творимых прямо на глазах явлений. Именно — не слов и даже не метафор (хотя, конечно, в них недостатка не было), а явлений, огромных и в то же время уютных.

Для меня Пастернак — он сам и его поэзия — это сочетание космического с домашним, это вселенная в домашних туфлях.

Лучшего поэтического отзыва на чудо природы, в ХХ веке, я в русской поэзии не нахожу, даже несмотря временами на «дачность», но к этому его приводил искренний реализм. Он не мог вычесть себя из восхищения природой. Он восхищался своим восхищением. Он сам был чудом природы. Достаточно было выйти в сад, и два чуда соединялись.

Идеологические или религиозные стороны его творчества гораздо менее важны и интересны, и лучшая проза — это та, которая напоминает его стихи. Любопытно, что в своем знаменитом романе он пытался от своих поэтических влечений и инстинктов отказаться, «писать просто». Но в самой структуре романа заложено чисто поэтическое начало, и то, что могло быть душой лирического всплеска и видения прежних стихотворений, здесь распыляется и лепится кое-как. А между тем стихи в романе построены уже по-другому и по-новому. Они цельнее и проще, чем вымученная и часто мертвая его проза.

Когда Пастернак умер, то это поразило буквально всех[23]. Меня же еще потому, что я за несколько месяцев до этого читал ему свои стихи. Он отнесся к этому очень серьезно, даже немного с грустью, задумчиво отметил элементы сдвигов и деформации «кубистического характера», похвалил (но это немного позже, уже не в его кабинете, а в гостиной, при остальных гостях) одно стихотворение, которое я ему потом, из поэтического пиетета, посвятил. По-моему, его задумчивость была вызвана не столько моими стихами, сколько тем фактом, что я этим вообще занимаюсь, да еще вроде бы и всерьез.

Я здесь говорю так много о Пастернаке не потому, что считаю себя его учеником или последователем, а оттого, что встречи с ним имели для меня огромное значение в определенный формативный период моей жизни. В дальнейшем же в моем развитии как поэта важнейшее значение имело постепенное знакомство с творчеством поэтов, которые принадлежали к «пропавшему поколению», то есть родившихся примерно лет на десять после Пастернака (а также Ахматовой, Мандельштама и Цветаевой). Этот сравнительно небольшой срок был, на самом деле, решающим, уже хотя бы потому, что никто из них не смог, по возрасту, печататься до революции 1917 года, а если даже печатался после нее, то к моим молодым годам их стихи давно превратились в библиографическую редкость. Я имею в виду таких поэтов, как Хармс, Введенский, Вагинов, Оболдуев и Заболоцкий — единственный из них, чьи ранние стихи («Столбцы») можно было все-таки еще в то время найти. Они принадлежали поколению, выросшему из футуристов, и каждый из них по-своему был отмечен Хлебниковым или ранним Маяковским. Постепенное открытие этих замечательных поэтов, продолжавшееся на протяжении многих лет, было для меня подобно нахождению своих поэтических отцов. Значение их поэзии остается до сих пор еще неоцененным, и далеко не все из нее опубликовано. Я нахожу в ней определенную перекличку с творчеством их ровесников, французских поэтов, связанных с сюрреализмом, например таких, как Рене Шар, Элюар, Анри Мишо или Робер Деснос.

Однако, ради хронологии, вернемся к «пастернаковскому периоду». Примерно за год до того, как я читал ему свои стихи, я испытал серьезную встряску в своей личной жизни. По натуре я был недоученный эготист (увлекался Стендалем) и вдруг столкнулся с новым для меня ощущением безвыходности. И это разбудило во мне поэта, а именно, во мне возникло желание придать своим страданиям какую-нибудь внятную форму и тем самым «остранить их», сотворив себе из них идола. В течение сравнительно короткого времени я перешел через эту фазу, но уже не мог остановиться. Я исследовал и открывал новое значение слова, и весь мир начинал преображаться. Мое одиночество вдруг приобрело смысл и направление.

Осенью 1959 года я с большим восторгом (знак времени) отдал несколько стихотворений Саше Гинзбургу для «Синтаксиса». А еще через несколько месяцев я увидел одно из этих стихотворений («Бренный бред…») напечатанным почти целиком в «Известиях» (со всеми опечатками машинистки), в разгромной статье о «Синтаксисе», под названием «Бездельники карабкаются на Парнас». На Парнас я, может быть, карабкался, но никак не в советскую литературу. С этим иллюзий у меня не было. Это был единственный раз в моей жизни, когда я напечатался как «поэт» в советской прессе. Сам же я никогда не стремился к этому — и если прав К. Кузьминский, что 99,9 % подпольных поэтов пытались где-нибудь напечататься (лично я думаю, что он преувеличивает), то, в таком случае, я вхожу в число оставшихся 0,1 %.

Лет через 15, когда я уже был в Англии, один лишенный гинзбургского великодушия длиннопишущий поэт выразился про мои стихи, что, де, «к западу от Гринвича это не пройдет», или что-то в этом роде. Но он не знал, что я живу лишь в полумиле к западу от гринвичского меридиана, что по-прежнему пишу для себя и что, наконец, мое личное собственное отечество, т. е. мой язык и память — всюду со мной, независимо от того, где я. Кстати, я с тех пор переехал на двести метров к востоку от нулевого меридиана.

Но все равно, труднее всего, а может быть, и опаснее всего всегда воспринимать все, что пишешь, всерьез. В конце концов, стихи мои, как я ни люблю их (хотя далеко не всегда), все же меня волнуют меньше, чем, например, мои дети или моя смерть. Но иногда все же мне начинает казаться, что я сумею найти, сочиняя стихи, некий волшебный ответ на многие загадки, которые окружают меня, такие, как, например, какая тайна откроется мне до конца моей жизни, или, скажем, какое существование возможно за пределами моего, и вообще, для чего все это. Впрочем, последнее, пожалуй, ясно: это для того, чтобы задавать такие бесполезные вопросы.

Лучшее, что дало мне занятие поэзией, это чудо процесса появления из неизвестности стихотворного образа в том необыкновенном сочетании слов или строк, которые составляют его. И здесь — в новом смысле (или даже отсутствии его), в загадочном звучании и ритме для меня открывается что-то доселе невиданное и непостижимое. Чаще всего, хотя и не всегда, их явление случается со мной в том сумеречном промежутке, что между явью и сном. И тогда усталое сознание, только что родившее на свет эти неожиданные словобразы, утомленно, но упрямо борется с необходимостью сделать усилие и записать их на бумагу — в темноте, на чем попало, — потому что если этого не сделаешь, то они пропадут, канут; табуны слов все затопчут, унесут обратно в нивезде.

По мере написания стихотворения более определенная форма выявляет контуры образа поэтического мышления и душевного строя. Это процесс небыстрый, в нем чередуются спонтанность и концентрированное размышление, и в нем также немало самосомнения. Акт творения сливается с мыслящим переживанием. Конечно, когда я не пишу стихов, то я в состоянии говорить вполне здравые вещи, что-то обобщать, решать и «поступать как все», т. е. следовать известным стереотипам осмысления фактов жизни. Многие люди в моем положении, вероятно, делали бы это намного лучше. Но в таком случае они не рисковали бы писать стихи, что было бы с их стороны очень здравомысляще. Мне же именно это нужно для того, чтобы лучше разобраться в других вещах, помещенных в Главную вещь — в меня. Тут, одновременно, вступают в силу законы формы (или даже капризы формы) и свойства материала. Эти две стороны в современном искусстве особенно сближены. Например, перефразируя «в начале было слово» на «в начале слова был его корень», добавим: «беда, или синтаксический потоп его поглотит». Я согласен, что, в конце концов, синтаксис призван конструировать поэтическую речь, наподобие того, как полет конструирует птицу. Но само слово для поэта есть материал осуществления его снов, и оно резонирует своим неповторимым индивидуальным звучанием, тайно избирается поэтом — и совсем не только из-за его смысла. Самый выбор того или иного слова есть результат интимного и необъяснимого предпочтения. В своей жизни всем нам, почти на каждом шагу, приходится делать выбор, и мы делаем его часто бессознательно и неизвестно по каким причинам. У поэта квинтэссенция выбора, как осуществление воли, проявляется при выборе слова в своем чистом, хотя и неуловимом качестве.

Нередко говорят, что когда принимаешь чрезвычайно важное решение, то кажется, будто в решающий момент тобой руководила какая-то сила. Что ж, поэт усмехается на это, частица этой силы у него «в пальцах». И, в этом смысле, поэт, как и предсказатель, если не соучастник, то немного подручный судьбы — пускай только в составлении легких поэтических фраз. Но ведь остальные люди только составляют тяжеловесные, обремененные бессмысленным смыслом прозаические предложения.

Выбор, прыжок — и мы брошены в мир, нам непонятный. Да ведь не очень-то понятны и мы сами! Обычно, несмотря на это, мы функционируем, живем и действуем, даже обо всем судим (себя стараясь судить поменьше). Когда же при создании стихотворения что-то на глазах возникает, вылепливается, то эта непонятность делается все более выпуклой и наглядной, словно загадочность бытия (обычно расплывчатая) через поэтическое слово, как сквозь увеличительное стекло, приближается к нам вплотную, окружает нас и, становясь более досягаемой, постепенно или внезапно входит в состав нашего существа.

Олег Прокофьев

Стихотворения 1959–1971

«Мрачный цикл и шесть других стихотворений» (1959)

1

Над затылком огромное небо

Только солнце слепит слева

Земля под ногами резина

Вселенная пустая корзина

Ягодой я там катаюсь

Выйти оттуда пытаюсь

2

Сотрешься в век цензуры

и ракет.

Наденешь, словно шкуру,

этот бред.

Возьмешь с собой обманы

теплых губ,

Чудовищных, как раны

тех, кто люб.

Казенный призрак брешет —

хода нет.

Потом уйдет, как леший,

в лес газет.

Один гуляй на воле

полный срок.

С такой овцы довольно

шерсти клок.

3

Этот город мне привычен.

Дух мой в нем первичен.

Но сегодня я жду

В своей жизни беду.

Этот день, как те, одинаковый —

Пасмурный, заплаканный.

Под слезами дно,

Как дом родной.

Люди мучаются. Бегут на службу.

Братья! Мое горе вам чуждо?

Ну, а мне каково?

Этот мир для кого?

4

Человек — это могила,

Разрывать ненужный труд.

Встретились — и братская могила,

Черви сплетнями ползут.

Светит солнце. Холодно.

Ползают, скучают, ждут

Страшный суд.

Некоторым сладко-солоно.

Но милосерден мир-калека.

Могила зарастает,

Черви умирают.

Нет в могиле человека.

5. Сердце

В сердце, что болит,

Слой за слоем срежу.

Верхний слой, за ним —

Розовый и бежевый.

Словно кожица ветвей,

Будто слойки лепестки,

Есть слой черный — вот куски,

Мертвого мертвей.

Что с мертвых взять,

И делать что, не знаю.

Без мертвого нельзя,

А с мертвым пропадаю.

В сердце труп живет.

Грустно, но привычно.

К радости зовет

Он меня обычно.

6

До ночи

Рядом быть, не дальше волоса,

Не слыша внутреннего голоса.

Глушить словами стыд

И возвращаться в быт.

Все прочь

И после бешеного бега

Безмолвно скачущей луны

Под хруст рассыпчатого снега

Не отвечать на крик стены.

Кто слышал

Треск сыра под зубами крыс,

Под грохот танка комариный писк?

Но тише,

Слушай,

Крик не нужен —

Как гром

Вблизи громоотвода,

Как стон

В толпе народа,

Как лом

Под стенами завода.

Он невесом,

Как сгнившая порода.

7. Слово

Слово не вещь.

В нем мало проку.

Вцепишься как клещ

С одного боку,

И смысл исчез —

Перед тобою лес.

Слова как вещи —

Всегда натюрморт.

В слове трещина,

В голове чёрт.

Сдернута скатерть

К чертовой матери.

Слова как предметы

Лежат тут и там.

Следи за предметами,

Ходи по пятам.

Слово не вспомните —

Беспорядок в комнате.

Слова как железо.

Стоят как вышки.

Кто может — залезет.

Другим — крышка.

Лезть не согласны,

Смертельно опасно.

Слова как угроза

Укрылись в ночи.

Найдет ли угрозыск?

А ты молчи.

Гляди, вон засели.

Задушат в постели.

8

Брак — это долг,

Который возвращен.

Мрак — это волк.

Никем не укрощен.

В страсти есть волчье,

Не видно конца.

Я без сознания

От твоего лица.

Тяжелые стуки.

В своем я уме?

Влечение — руки,

Блуждают во тьме.

Здесь изобилие.

Останься при нем.

Верность — насилие,

В него я влюблен.

Бессвязные истины,

Вы спутаны вместе.

Я связан пожизненно,

Пропавший без вести.

9. Наступление весны

Весь мир слюды и стекол

Движеньем искажен

И буйным самотеком

К распаду приведен.

Весна слезам не верит

И с крыши льет ручьем.

Кто ужас мой измерит?

Я духом пал ничком.

Ломает тело. Воздух

Разрезан и пахуч.

В зеленом небе отдых.

До неба только луч.

На улице испуг

И голод превращений.

Весна, скажи, ты друг

В день светопреставленья?

10

Во лжи лежишь ты, в жидкой лжи.

Покою нет, однако.

Дрожишь за жир свой, не бежишь.

Рабом ты стал, собака.

В ужимках жизнь, во всём зажим,

Во всём излишек такта.

А ты всё в жилу, всё паршиво.

Эх, дурак ты!

11

Загадка социальная,

Красавица сусальная.

Чудо, сексуальная!

И немножко сальная.

Ну, с какой же стати я

И вся мужская братия,

Не стремясь понять ее,

Лезет к ней под платие?

12. Ступени

Дни пройдут одни, уйдут как месяцы.

Мы пройдем одни пути и лестницы.

Вперед идти — наверх ползти.

Зрячему вершина будто облако.

Спящему приснится черный колокол.

Трезвый тот, кто не постиг,

Что за пьяным лифт спускается,

Если спит он и не кается.

Спящий трезвого простит.

Темень. Семь их. Счет зубов забыл на лестнице.

Где мне. Внемли! Кто за нас повесится?

Есть ли бог, что крепко спит?

На ступенях приговор написанный

Ищут, бегают за крысами.

13a. Верность <1>

Она как шрам.

Навылет.

Зудит,

Зажить пора.

Забыть бы,

Опостылит.

Она как ген

Передается.

Без изменений

Средь измен

В наследство остается.

Она в лице твоем,

Откинутом,

Как маска

С полуоткрытым ртом.

13б. Верность <2>

Она как шрам

От пули, что прошла навылет,

Зудит. Зажить пора.

Забыть, иначе опостылит.

Она как ген

От дня ко дню передается,

Без изменений средь измен

В наследство остается.

Она в лице твоем,

Откинутом, как маска, на подушку

С полуоткрытым ртом.

Покоя не нарушу.

14. Мои горы

Ветром наношены

За ветхостью брошены

Застыли волнами

Брызгами камни

Пеной снега

Перевалы спинами

Долины ладонями

Ущелья морщинами

Вершины ушами

Пульс водопадов

Хрипы обвалов

Хребет утесы скалит

15. Память

Древний город

Брошенный

Где каждый шепот

Внятен

И крик истошный

Нем

И в каждом камне вмятина

Испытана на мне

Я здесь прописан

На съеденье мыслям

По дешевке проданный

Вторая родина

На стенах плесень

В воздухе ладан

Всюду лезет

Нету слада

[Как будто] ты в гостях

Раскинутый взрывом по городу

Распавшийся

До ломоты в костях

Распадом сытый по горло

Город с края

Неприкаян сам я

Яма подо мной туманная

Летит выдуманное

На меня снизу

Не угроза

Не явь

Всё же небо оставь

Закрылось тучами

Себя мучает

Ливнем плачет

По горам скачет

Дремлют древности

Без ревности

К неверности небесных чувств

Виденье скучно

Если прочно

Стоячая вода прозрачна

Бегущая мутна

Она потопит город

Что мне дорог

Тем что нет к нему дорог

Одни развалины

Нет возврата к ним

Ты в страданье пальцем ткни

16

Я

Где-то тут,

А внешность

Где-то там.

Меж ними связь

Во времени.

Яблоко сокрыто в семени.

Пустота

Во внешности.

Старая привычка

В честности.

Презренье

В вечном всепрощении.

Я сплю еще,

И время сплющено.

Мы сращены.

Не сочтены

Лишь дни

Сращения.

17. Я и мое тело

1

Проснулся рано.

Лежу нескладно.

Вывернулись руки,

Искривились ноги.

Конечности окоченели.

Испытываю затрудненья

В суставах,

В движении крови,

Натяжении жил.

Все криво,

Коряво.

Дожил.

2

Нас, кажется, двое.

Я помню, кто вы

И откуда.

Давно усвоил —

Это не чудо,

А тело мое.

Мамой и папой

Для меня сделано.

Теперь — большим стало.

Сейчас спит.

Устало.

Как нудно…

А нужно.

Необходимо

И отвратительно.

Непоправимо

И возмутительно.

До этого тела

Мне нет дела!

Я буду жаловаться,

Не буду здороваться.

Найду управу

Или правду.

Иметь такой облик

Не моя область.

Это подвиг?

Какая подлость.

3

Ты неудобен,

Неприбран,

Несобран,

Ни к чему не способен.

Ты, может быть, болен?

Слишком худ.

Стыд.

Кожа да кости.

А этот — орган

Как будто оторван —

Мягкое место.

На кой чёрт.

Это маразм.

Я весь замаран

Слабостью.

А тут кто живет?

Живот.

Желудок.

Очень чуток.

Шевелится немного,

Сокращается осьминогом.

Рассердится — жуток.

Но вообще животно гадок.

Словом, пережиток.

4

Наломали дров.

Накаркали,

Что я красив.

В зеркале.

Меня это не трогает.

Пусть лучше ругают.

Тогда спасибо.

Заведу список,

Найду способ

Спасаться стихами

От подхалимов.

Буду угрюмым

И добрым,

Пассивным

И во время,

На время,

Хамом

По отношению к дамам.

18

Любить двоих нельзя

Я сам себе хозяин

Тебя могу

Согнуть в дугу

И вымучу судьбу

И достучу до дна

И сочиню кошмар

И пролежу без сна

И обойдусь один

И убежит весна

19

Плевал

На дождь.

Один,

Как вождь,

Пошел.

Вода

Как шелк.

Плюмаж

Обмяк,

Промок.

Ну, что ж,

Лицо

Отжал.

Не брезговал.

И брызгало

Всю ночь.

А я

Плевал

На дождь.

20

Лампа горит

Сердце болит

Собака чешется

Всё в комнате

Напихано вместе

Как звуки в радио

В этом месте

Бога ради

Запомните

Лампа горит

Сердце болит

Собака чешется

21

Кто хочет отдаваться,

Тот требует насилия.

Кто может напиваться,

Тому не опостылит

Ни опьяненье жеста

И выбранного места,

Ни мягкое тесто,

Ни общее место.

Смотрите не мигая

Женщине в глаза.

Не эта —

На другую

Придется залезать.

Из первого сборника «Лирические припадки» (1959)

22

Идем как боги

Пьяные ноги

Земля гнется

Кто-то мнется

В кривом танце

Заварило солнце

Всмятку свет

Вкрутую снег

Небо четко

В нем эмаль

За водкой водка

За далью даль

Замерз как джаз

И рад до слез

Пробила музыка

Во мне просеку

Хочу в лес

23

Бренный бред

Быт

Сбыть с рук

Труд груб

Бей лоб

Бунт друг

Волк добр

Сгрыз грех

Съел страх

Грей грязь

Грабь гроб

Вой век

Воздух роздан

Поздно зван

Праздный

Бог

Опоздал

24

Пьяный упал.

Кругом толпа.

Каменно спит:

Щекой об асфальт,

В глазах зима.

Народ как сад,

Опадает цвет,

Шелестит листва речей

На кладбище вещей.

Облака нежны,

Небо безучастно.

Ты получишь по заслугам.

Будешь другом —

Будет ругань.

Будешь спать —

Рядом мать,

Как фонарь.

Станешь стар —

Будешь скор

Коротать простор.

25. Инвалиды

Очередью за вечеркой перечеркнули улицу.

Приросли.

Взгляд ободран о фасады.

Нависших губ, носов, бровей

Дремучий склад.

Этот — веха, тот — пень

Набекрень.

Остальным впору лечь.

Паралич.

Вместо вёсен — плесень.

Омут быт.

Не вылиться через край

Старости.

Боже! Не простив,

Не покарай.

Нет храбрости,

Я есть покой без воли.

26. Приятелю

У тварей свой расчет

Каждая стучит

Незачем

Выламывай плечом

Вымаливай почем

Поменяли маски

Разбросали краски

Встряска для острастки

Разбегайтесь по углам

Где хлам

Это мне по карману

По рукам

Без обмана

Не дам выпытывать

Нельзя выматывать

Собратья соврали

Топтали

Выкрали

Из лучших чувств

А был хороший пост

И парень прелесть

Плюс свист

Длинная челюсть

27. Модному поэту

Е. Евтушенко

Тебе — успех прижизненный,

Мне — дорога выжженная.

Тебе — у брата красть,

Мне — бояться крыс.

Тебе — слава дешевая,

Мне — лежанка вшивая.

Тебе — коньяк,

Мне — колпак

(Ведь я простак,

А ты — не просто так).

Ты — злобой дня прилизан,

Я — звездами замызган.

Ты день молчишь —

И — паника,

Я год молчу —

Тектоника.

Ты — для Капричос Гойи,

Душа моя — нагая.

Тебе — реклама броская,

Мне — могила братская,

И — не нужна другая.

28

Вагон

Консервная квартира

Полки́ пугливые на полках

Мир купирован

Я тоже сел

Невесел новосёл

Приснился сон

Что невесом

И воздухом несом

Гоняют ночью поезда

Такая чертова езда

Спешу куда-то я

Обеспокоенный не я

Роль есть у меня

Не для меня

Не обменять ее ни с кем

Я состою из схем

Фантазий и фантомов

Атомов и электронов

Как все

Одежка старомодна

А души голые

Для службы годные

Похожи

Звериной волей разведены

Пускай помилуют меня

Собака лошадь и свинья

29. Прекрасной чухонке

Белый волос

Финский сфинкс

Соломенный костер

Кем подожжен

Огонь без дыма

Игра без грима

Прятки напоказ

Звериный стан

Изогнут крепостью

Раствора

Смеха на грехе

Напасть

Нелепость

Грязь из глаз

Акулы пасть

Удар хвоста

Празднику

Конец

30

Б. Пастернаку

Давай жить просто —

Без грусти.

Пресно —

Как сосны растут.

Всю жизнь

От корней до игл,

Без игр

И мук,

Раскачивать сук

По ветру.

Утром,

В жару —

Смолить кору,

Роняя шишки

Как ошибки

На траву.

31

Полифония костей

Пересекает стул.

Тело как измятая постель.

Я уснул,

Укрытый нотами.

Музыка,

На что ты мне?

И без тебя забыт заботами

В пустыне междузвучья.

Сквозняк.

Размеренно вошла собака.

Ее судьба наглядна:

Не голодна —

И ладно.

32. Молитва первая

Просим мало,

Внутри темно.

Топчем землю, видим небо,

Мямлим вяло:

Анкор,

Еще.

Плаваем, как рыбы,

Вдоль вещей.

Чего проще!

Требует тело,

Спит дух.

Дело как тело —

Долгий долг. —

Мелко,

Колко,

Медленная свалка.

Что еще?

33. Молитва вторая

Помоги мне быть верным,

Не думать о скверном,

С пути в темноту не свернуть.

Ошибки сладки,

На сладкое падки —

Спаси.

Не играй с нами,

Не корми снами —

Покажется с утра,

Что всё игра.

Зачем я жив?

Мне это ясным кажется.

Не объясняй про смерть —

Она ни с чем не вяжется.

Про завтра помолчи —

Дай подождать чуть-чуть.

Не исполняй моих желаний,

Мои желания так мелки.

Запрети носиться белкой

В колесе,

Как все.

Из сборника «Молчание есть тоска» (1960–1961)

34

Молчанье есть тоска

И гром слезы забава.

Плачьте.

Музыка ваша светла,

Многолюбива.

О, я в предвиденьи конца

Не прикоснусь,

Руками глаз не заслоню.

Пускай опять исчезновенье,

Я сменою картин не дорожу,

Дыханьем склеено молчанье.

Сгорает песня на лету,

И нам заведомо печально.

35

Ужас не приснился.

Когда проснулся,

Пришел кусками

С неправдой яви

И правдой чувств.

Маленький лик,

Бесконечное тело.

Я только учусь

Тревогу бить

В нос.

Разбитое зеркало —

Я

Себя отражаю в тысяче кусков

Белых фотографий,

Буйных строф

И

Анкета моя —

Рядами строки криков:

Вкосую: ты помнишь?

Печатно: ты будешь?

Заглавно: ты любишь?

Подспудно: за что?

В руках мечта,

Тяжелая, как тревога,

И легкая, как стон.

Играем в крестики и нолики,

На шее крест, ноль около.

На решетке знаки.

Дико.

Просыпаюсь без конца.

У квадратов нет конца.

Дроби жизни нам даны

Вместо вечных чисел.

Переменный ток волнений:

Грустен — весел,

Беглый — пленник,

Точки,

Пятна —

Уникальный лик,

Тело без конца.

Теплота и стык

Иллюзий и поста.

Виденье есть, но где-то в вышине,

Как будто бы во мне

Пространство нежное на слух,

Оно по звуку тянется к стиху,

Дрожит во мне всю ночь и ждет,

Когда проснусь

И вновь в себя упрусь,

В неправду яви, в правду чувств.

36

В узком пространстве тела

Запутался кустарник вен.

Кровь мучительно хотела

Увидать солнечный просвет.

Под куполом костлявой маски,

Над мягким кружевом мозгов,

Роились взбешенные сказки

Нелегких мыслей, легких снов.

Они стремились выйти в мир,

Увидеть образ вечности.

Но вышла доля полумер,

Пренебреженья личностью.

Весь мир переместился внутрь —

Непознанный, но хорошо знакомый,

Переливаясь, словно ртуть,

Как на летящих насекомых.

Смотрелся пейзажем (тем же самым),

Клеймом сетчатки (тот же знак),

Абстракцией Прекрасной Дамы

И просто так.

Заваленный крикливой массой

Невыразительных людей,

Прижатый трудным весом

Перетекающих идей,

Я привязался к чувству страха,

Еще поверил в силу снов.

Бумага тоже стала плахой

И приютила стаю слов.

37

Мой круг — квадрат.

Нельзя удрать.

Четыре выдумки — одна

Закрыла истину стена.

Мечта-метла сильна:

Чиста тюрьма,

Четыре ломаных угла.

В тенях, лохматая, светла,

Одна стена — дыра — кричит меня,

И ветер злобу дня

До сути обнажает

И крыши тускло протирает.

Ударит в логово волна —

Себя обратно излучает,

И бесприютного меня

Стена к стене толкает.

38

Покатых привычек день

Хрупкую оболочку

Натянул до вечерних ушей.

Никому не известная ночь —

Благоуханное ничего,

Рукопожатие мягкого чёрта —

Приличный намек о погоде.

А если заснуть,

В какой-то беспочвенной спешке

Толкает тяга вдаль.

Летают с пустыми руками

И потом, зацепившись о камень,

Погружаются в себя.

Мишень тишины здесь.

Мякотью белой, облачной,

Уши заложив,

За толстым стеклом и тусклым

Кто-то великий жив.

39

Стой на своих,

Пока не задрожали.

А дрогнули — шагни.

Чужие нынче вздорожали.

Те, что свои — одни.

Здесь было как в раю.

Да не уйдешь — стой насмерть.

Сильна живучесть на краю.

Так будь терпенья мастер.

Как сладко бьется птица!

Разорван клеточный чертеж.

Как высоко! Ведь так убиться…

Не проживешь…

Наощупь птица так покорна,

Особенно если сжать.

Летать ей было просторно,

Просторнее лежать.

40. Засыпая

Под одеялом, укрощая бег,

Фигуру сна находит человек.

Н. Заболоцкий

К вечеру день был прожит.

Вспоминалась лишь тяжесть его.

Казалось, никто уж не может

Никогда изменить ничего.

Плотно спрессовано время.

В позе иероглифа бег.

Все это было и дремлет,

И дальше возможно без.

Запах минувшего éдок.

Розу раздел лепесток.

Нынче свидетель объедок,

Отрезанный жизни кусок.

Был он фривольности сгусток,

Но подчинился ножу…

Тело устало до хруста,

Всеми забытый лежу.

41

Набор любезностей, другая жизнь.

Лепет лапок паука.

Рознь разная,

Рвань родная.

Растерянных растений чуткий дом.

Квартирные стручки.

Безвременный посев

Намерений

И догм цыплячьих.

Я тоже кукарекал, вечерами,

Звал народ.

Было шумно и темно.

Спрашивал совета у соседа —

Мимо шли,

Толкая ближних деловито.

Мелкими глотками ночь их попивала,

А я уставился ей в рот.

42

Царская пошлость:

Действительность.

Пошлина

На товар желаний,

Без контрабанды снов.

Беспечен быт в движении сонном.

Его представить бы свечением тел

И выразить одной кривой —

С улыбкой.

В этой графленой жизни,

Где все учтено до основ,

(Кроме меня)

Кланяться некому.

Люди райски примитивны,

Как трава,

Но не растут,

И цвет не тот.

Бесцветны серостью бесстыдства.

Деньги — время.

Судьба — в цене.

У каждого своя валюта.

Своя копейка ближе чьих-то там миллионов.

Растратил мелочи за грехи —

И все, что есть,

Упало, кануло

И никого не тронуло —

Ты отстранен от злобы дня.

Нужно безделье

Для больших дел.

43

Толпа съедает одного…

1

Вдоль белых стен

Проходят люди —

Сотни в день

И тысячи в неделю.

Любят и не любят,

А больше знать не знают,

Не хотят.

Ходили мимо их отцы

И деды, точно так же.

2

Люблю я близких,

Нескольких друзей

И человечество из самосохраненья.

Люблю родителей и дедов,

По фотографьям —

Их отцов.

Следы утрачены любимых дальше,

Они уходят в человечество.

Мы —

Семья.

И дальнего родства затылок

Сливается с соседом незнакомым.

3

Соседа не люблю

Как рикошет родства.

44. Смерть друга

(памяти И. Цырлина)

Сперва, казалось, — вот, придет.

Не верили, скрывали ужас.

Чего ж, велел нам долго ждать,

Радоваться-жить.

Стал недоступен,

Отсюда будто вынут.

Пусто стало.

Как муха мысль пристала:

Завтра — раб вчерашнего,

Забывший путь домой.

Я раб раба,

И возмущаться не пристало.

Ему не до тебя.

В скользящий мимо случай

Вскочи. Так лучше.

Проще прочь,

Хоть краше лечь

На зло, на жалость.

Его ведь нет,

И все, что близко, сжалось.

Привычка душит —

Не дышу.

Вышел?

Показалось.

«Две попытки предсказаний» (1961)

45. Первая

1

Судьбу не изменит гадание,

А только подпортит.

Будущее — хрупкое здание

Без фундамента и подпорок

Еще не населено —

Мечтательная целина —

Пребывает где-то неведомо,

Поблизости и невидимо,

Разрушительно рядом,

Из загадки родом.

2

Кто-то уже знает все:

Кому быть отцом,

Кому заселить дом.

Я — ни то ни се,

Убежден (и боюсь),

Замах на полную горсть —

И томлюсь

С будущим вдвоем.

Верю в его грубую силу,

Предчувствую вес.

Мгновение будто застыло,

И я застыл весь.

3

Оно падет!

Обухом, камнем, вдруг —

Как взрыв в легких,

Разрывающий изнутри грудь,

Как прыжок не из легких,

Но естественных, рывком.

И будет гром подобен звону,

Исключение — законом,

И грядущее — мой дом.

46. Вторая

1

Оставайся и жди,

Как тот стул.

Стул можно убрать.

Все можно сменить,

Кроме этой жизни.

Оставайся и жди,

Пока не убрали.

2

Брошенное не жалею.

Все, что поднято, лежало.

Кто-нибудь загадил,

Не решив загадки —

Решил не разрешать —

Решить не разрешат.

Отгадчики шатки,

Нарушают порядки.

Прыток. Не рад тем,

Что заметен этим.

3

Люди в очередь встают,

И я стою.

К себе приперт,

В толпе зажат,

В пальто закрыт.

Неподвижные сподвижники молчат.

Небо в синяках,

Страх на гнев помножен.

Руки опустели.

Тупое смотрит в грудь,

В груди тупое.

В голове игла как мысль —

Остро только то, что больно.

4

А поблизости другое:

Выжил,

Вылез

И ушел.

«Четыре вариации о поэте»

47. Поэт

Поэт — это распущенность и чистота,

Высокая чувственная частота,

Накал случайностей —

Он и себя застиг нечаянно,

Врасплох,

И после долго слушал, затаясь.

Поэт — это удача,

Вернее, ключ к удаче,

Чтоб ухватить себя,

Раскрыть для всех

И стать для всех удачей.

Когда отсутствует поэт,

На людях (без вещей) какой-то голый отпечаток,

А вещи без людей — как люди.

Поэт, задумчивый, как дерево,

Своим движеньем их оденет

(Сам гол, как промежуток),

Укроет теплым ничего

(Сам холоден, как луч)

И каждую подробность обозначит,

Как ветер, все перетревожит,

Сдунет то, что суета.

48

Стихи — навалом.

Стебли строчек, колосья рифм,

Волна идет по полю строф.

Кругом —

Живой от взглядов,

Затянутый лучами,

Словами сшитый

Пейзаж.

Он — весь внимание.

Я — неосторожность.

Ума в нем ровно,

Что во мне.

А света больше.

Мы нерасторжимы.

Я вычеркнут из списка незаметных,

Весь на виду.

Стихи невидимы:

Лежат навалом, словно рожь,

Что сжата для меня

И ближних.

49

Могучих пустяков расчет

Грозит порядком новым.

Мой голос слаб еще,

Но словом горд.

У гусеницы путь тверд,

Вдоль пустяков ползет.

Куда же бабочки полет?

Через слова-забор?

В щелях мы видим лес-бор.

Он состоит из мелочей,

Для ощущений незнакомых,

Покорных лиственных речей

И ветренно-разумных насекомых,

Соринок, легших на покой.

Смотри, невзрачен и нескромен

Соломинки укол.

А слов забор огромен.

50

Звезда продырявила мутное небо.

…Старался представить то, что мог,

Я мог едва, да видел плохо.

А был что был,

Да будь что будет…

Здесь было удержание, не пропускали зря.

Теплым был, рассчитывал на жар,

Был холодным — ждал мороза.

Душа текла туда, где в чувствах плавали слова

И мысли бережно тонули,

Вернее, таяли во мгле,

Вблизи огня, что вкруг меня распространяет день.

Под мутным небом день.

В застенке с лампочкой-звездой день.

Я спал.

Так нет, я ждал, а день сиял,

Как именинник, как звезда.

Не та звезда, а новая в науке,

Что стала явью,

Я потому страшней мечты

И безнадежно лучше.

То было в глубине, немыслимой, как жизнь.

Там строят и молчат.

Там пусто.

Туда нельзя войти, не повредив поэта.

«Вдали и рядом»

51

Твой образ я леплю, как глину,

Единственный, какой могу.

Ведь ты единожды одна,

Возникнув, раздвигаешь ночь,

Сжимаешь мысль до острия ножа

И отсекаешь все чужое.

Мне тесно без тебя

И близкое наощупь непривычно,

Далекое мне душу холодит,

Пространство хочет погубить.

Сегодня ты не для меня —

Противится рассыпанность творенья.

Паденье — мера высоты

Достигнутой.

Но тебя леплю.

52

От стольких забав отвела.

Ты — повсюду.

Небрежностью не сломать,

Не откупиться.

В слезах гармония миров.

Растет второе я,

Вздымается навстречу сути.

Она дыханием легка

И весит ничего.

Она как музыка прошла,

Но мне верна

Издалека

И кланяется с тактом.

Ты, ненадежная беда,

Не надо нет,

А надо да.

И только мягкое присутствие

И этот чудный оборот —

Ошибка чудная моя —

Моя защита.

53

Мысли шествуют не по́ две,

А редкой цепью, кто когда.

Доходят чудом, или, подло,

Не оставляют и следа.

Та, про тебя,

Была видна вдали,

Потом — пропала.

Не описать, не осветить, не выяснить.

Прошла и стерлась.

Умерла.

И стала всех родней.

А нынче пусто, слышен шум от воздуха

И натяженья дней.

Как долго ждать… опаздывать…

По слухам — скоро вынос,

По нюху — водят за нос.

Слушай! Ты жива.

Ты больше мысли, ты повсюду.

Ты как природа, как трава.

Можно, рядом сяду?

Поглажу, влезу в гущу,

И не уйду, пока тепло.

Ты шелестишь, а я грущу.

Но худшее прошло.

54

Ты видишь меня всех прозрачней

И дальше.

По-ангельски глазами ешь,

С тугими крыльями

И пятками в грязи.

Силуэт,

Обведенный руками, уходит

В дрожащую память,

В теневую республику

Свобод.

Я гражданин твоей любви.

Не выпускай меня из глаз!

Убереги от сглазу.

Одна слеза,

Одна на пару…

Хочу в тот свет,

Что отражен в твоих глазах,

В меня смотрящих.

55

Чистое золото выбора

Брал,

Сердечного трепета злое

«Хочу»,

Детали любимых складывал так,

Как девушка ротик,

Капризно.

Если напрячься —

Было заметно отсутствие ангела,

Девушки на просвет

Башенного строения

С этажами огня и сини,

С ночной коллекцией свечений,

Прощений, просьб и вздохов.

А после…

После?

Бабочки покой,

Когда не гаснет путь —

А просто отдаешь

Молчанье вместо выбора.

56

Я глажу тебя по затылку,

И ты убегаешь в ночь.

Я не хочу рабства,

Ты свободна уйти, пока

Я свободен не двигаться —

Истукан в упрек себе.

Луна погасит ночь.

След возьмет,

А я глаза закрою:

Два солнца впереди

Наполнят жаром душу всю.

Вон и ты —

Девушка, освещенная солнцем,

Моим,

Мимолетно неподвижна

В оправе быта.

Утром свет другой,

Зима в окне.

Вчера — в снегу.

Снаружи воробей к стеклу прижался,

Меня не видит.

57

По-человечески удобна,

Беспомощно нескромна,

Тиха, как запятая,

Какой мирок таишь в себе?

Безответная,

Ты безответственна,

Ответь мне —

Какой мирок кроишь ты мне?

Мученица, вечность

Во мне заточена,

Поползновение полета,

А рядом — белая стена.

Чувствительная кожа,

Бесчувственная мысль.

Так очень долго можно,

А если нет — не трусь.

Ты говоришь, нельзя живое рвать.

Живое рвется — и живет,

Слезая клочьями, как вата.

Кроится новое в крови.

58

…Когда она вскочила в паровоз

И он, вздохнувши, покатил

(За ним — другие паровозы) —

Я проснулся.

День, мерцавший среди ночи,

Был слаб еще.

А в голове крутились механизмы

Ревности

И дрёмы.

Где она?

Зачем уехала с улыбкой иронической

И ловкостью гордячки?

Она-то знала: я проснусь

И бледные увижу стены,

И комнату, пустую, словно день

Еще не начатый.

Зачем?

Мне снился сон

До бесконечности короткий.

Был паровоз

Чернее ночи

И ты —

Закутанная в пар и в дым.

Внимание!

Задвигалось к развязке:

Ты смотришь нагло и светло,

Проходишь мимо.

Катятся.

Прошло.

«Пейзажи»

(Стихотворения разных лет)

59

У берега толкутся волны.

Избранницы,

Себя сдавив,

В движении тягостном

Лижут мне ботинки.

По уши в пенной ворожбе,

Собою скованы,

В упорном рабстве беспробудны,

В стремлении всё без цели округлять —

Волны!

Вы поверхность,

То есть

Суета.

За вами

Глубь воды дооблачной.

Под ней

Желе земли.

А дальше

Формы нет у вязкости,

И лишь загадки,

Будто волны,

Лижут мне перо.

60

Был сперва туман тих.

Потом в тумане — голоса.

Все видит слух.

Еще — дороги полоса,

Снег комками лип,

Зимний кляп природы.

Деревья, может быть, росли,

Но нехотя.

Они не знали личной жизни,

Их объединял узор.

В тумане таял мир,

И мир был сыр,

И снег закрыл глаза на все.

Я шел заказанной дорогой,

Лес меня не знал.

Я шел, закрыв в кристальных снах куда,

Подписывал следами зиму.

61. Почти сонет

Лежал в траве,

Былинки нагибались.

Глаза сшибали мух,

И ветер пел свои узоры.

В истоме тень рожала ночь,

Не разродившись, уползала,

И солнце рыжей шевелюрой

Застлало мне глаза.

О, круглый солнца крик.

Засвеченный чертеж.

В траве расцвел твой образ.

Единственное в мире,

Светлейшее сейчас,

Мгновенье, ослепи.

62

Береза вьется, как дым.

Лопнула паутина,

Шелковисто лицо оплела.

Роса поплевала,

Сучок-паучок побежал.

Стряхнулась забота кустарника.

Ветер ударил в грудь,

Холодком объятья прошумел.

Пахота нараспашку, дыбом —

За плечи мне!

В пружинистом небе скáчка туч.

Косая опушка падает

За дряблой улыбкой земли.

63

Когда упали сумерки,

Взлетевший свет меня остановил,

Дыхание земли обволокло

И мысль раскосая

Как тень надгробия возникла.

Мы делим бытие — земля и я.

Она сменяет медленно сезоны,

А я

Каких-то сорок лет

Как белизна,

А сверху корочка и порча.

Но сторожит меня распятый силуэт

Деревьев,

Музыка небес за ними

И тишина,

Заполнившая все.

64

Листва,

По искривлению закона и ветвей,

Объяла форму облаков.

Голубки-птицы облетают

Рукоплесканье рощ.

Как листья братски равнодушны,

Беспечно рвутся на ветру!

Не плачут об упавшем —

Шелестят.

Деревья!

Вас люблю, как человечество,

Чья листва шумит на площадях,

А после опадает по домам

И жмется к окнам.

Ветка в окно!

Ветка в окно!

65

Бережно прошло и — нежно

Слышен ход облака.

Неба локон сполз.

Ушел за куст минут

И в грохоте ветров

Стоит над лесом дней.

Что осталось?

Я, отсталость.

В опушках вижу тягу к дому,

В оврагах — дьявола соблазн.

В паутине рвется миг,

Не лучший.

На пальцах искры треск.

Вот, говорят, вчерашний лист —

Сегодня ветвь,

А волос — сеть и прядь.

Но бережно — когда?

И нежно — не заметил —

Я сам попал в сегодня.

66. На бульваре

Зеленые пудели, деревья,

Ласкает ветер вас.

Давно ль весна носилась мокрой псиной,

Пахла бочкой и дрожжами?

Сегодня лелеет аллеи

Явная музыка птиц.

Скамьям-пижамам

Солнце льстит.

Лесть не к лицу.

Разбили сквер — разбей ограду,

Нельзя, не сломав, уйти!

Бульвар вульгарен,

То ли — лес.

Правдиво там (вчерне),

Из-под скелета дерева торчат кусты.

Как сон ты нужен мне,

Лес,

Когда устал.

67. Гроза

Небо колется на синие и твердые куски.

Как до потопа потны тучи.

Сугробы неба, облака,

Дождями просятся на землю.

Земля гостеприимна.

Прозрачный ветер обовьет нагнувшиеся травы,

И тополь в жилах заскрипит,

Запенится листва.

И хлопнет солнечная дверь.

И станет некогда и тесно.

День — пузырь еще не лопнувший —

На пересохшей чаше мира

Свеченьем фосфорным горит.

Концы обугленных ветвей

Простерты к небу.

Лист за каплей пролетел.

Но где ему! их много, полчища,

И скука ливня всем заложит уши.

До неба — пелена.

В ней дырки грома.

68. Вечер

Грачи гремят и воздух рвут на части.

Трактор в поле почву теребит,

Следами ровными сознанье затемняя.

Штриховка вспаханных полей

Сетчатку мне рябит.

Но есть беспечность соловья:

Та птица — невидаль и невидимка,

Поющее зерно.

В рассыпчатой листве,

В комках кустарника,

В морщинах трав —

Повсюду слышится такое:

«Мир-не-плох,

Вниз головой,

Вниз головой,

Ничто, ничто, ничто…»

В слиянии земли и неба

И в явственном сиянии росы

И первых звезд,

За рваным бархатом теней

Растительной нирваны торжество

И серых листьев сон.

69. Дождливое

Ну, бесконечен плеск…

Слагают капли по секундам время вод,

Струится за́ угол прошедшая вода,

Течет и пробкой залегает —

Встречаются простые вещества,

Зернистая земля, безвременно сырая,

Слезу́ — в комок,

Душе — замок.

Сыра земля!

Ты пьешь за здравье неба

И за тучи упокой.

Нет конца водослуженью.

Напрасно мечет бисер дождь

И слушает земля закон, —

У песчинок долгий срок

Недвижного лежанья,

И слабый червь из чрева почв

Крадется с чувством прилежанья.

70. Ветер

Деревья чуткие, без слов,

Сгибаются неутомимо.

Пушнина белых облаков

Несется опрометью мимо.

Лесное бурное смятенье,

Смешенье бурости мохнатых рук

И зелени сопротивленье.

Небес руководящий круг.

Свобода ветра — в голубом,

Где нет движенья.

Ему преуспевать в одном —

В сумятице без притяженья.

И вот, шальное вдруг нашло

Носиться бесом по полянам,

Таскает за́ волосы зло

Деревья тихие и пьяные.

71

Волокна неба можно разобрать

По направлениям,

По плану замкнутых течений.

На чаше, сплюснутой у края,

Они плетут покой потопа.

Они не то что в забытьи,

Они —

Изображают тишину,

Из форм бродячих что-то лепят,

Но нам не разобрать.

Из поля зрения облаков

Идем домой

И спим, глаза прикрыв руками,

И входим в полое пространство нас,

Где носимся, страдальчески вздыхая,

По плану замкнутых течений,

По жилам, вынутым из слов.

К моменту облачных решений

Мы пробиваем небосвод

И можем всё —

Но сон уходит.

72. В лесу

А. Г. Габричевскому

Листва в слезах.

Костлявый сук рассек сосну.

Стволы во сне туман проткнули

И теснятся.

Земля опухла и небрита,

В ней будущее скрыто.

Произрастают пни.

Они познали человека,

Прямотою среза приглашают сесть.

Я прохожу.

Я деревьям:

Ваша честь,

Хочу добра.

У Вас (волнуюсь) так уютно…

Природа так богата, нет, стара.

Ну, мне пора,

Мне холодно, промокли ноги.

Дома есть кровать (из дерева),

Есть книги и обои

(из дерева обои),

И тишина квартиру подмела.

А я залез за куст ресниц, за поле щек,

И кровь (смола)

Стучит в висок.

«По соседству» (1965–1968)

73. По соседству

Сосед мой, с черепом обритым,

Сказал мне поутру: «Весна.

Грудная клетка мне тесна».

И засмеялся смехом сытым.

Я разговор не поддержал.

Сосед был нуден, безволосый,

Слащавый — будто задолжал,

Того гляди, опять попросит.

Рыгнув, он скрылся за углом,

По волшебству очистив сцену.

Неужто кончился содом?

Не мог поверить перемене,

И мир, соседом оскопленный,

Потерся о мое плечо.

…Я здесь, невиданный, нетленный.

Твои страданья — ни о чем.

Кругом тебя такое чудо!

Распространение добра.

Что жизнь твоя? Запретов груда,

Сомнений мусор, злобы прах.

Взгляни сочувственно на вещи:

Давно опередив тебя,

Они следили. Ты замечен

И их вниманием объят.

Но ты желаешь нас покинуть

И жить один, как мифоман.

Ты нами избран, ты любимец

И отдан на потеху нам.

Твоя судьба взята на привязь,

Она протянута насквозь.

А знаешь ли, что с ней ты вырос?

Смотри внимательно, до слез:

Одолевая ветер, птицы

К земле несут зерно небес.

Деревья, спящие, к тебе

Слепые обратили лица.

Пригнулся склон. Воздушный ток

Бежит бесшумно. Крик детишек

Его разбил, как всплеск.

…Ты кто?

Всего лишь бытия излишек.

74. Зеркало-растворение

Как гипнотический упырь,

Прилип к стеклу. Как будто кто-то

Меня навек к себе припер.

Люблю тебя, живое фото,

И, в нежности, других забыл,

А о себе не помню толком.

Нарцисс же зеркало разбил

И, вены вскрыв себе осколком,

В осколке видел глаз свой, кровь,

И умер, смерть свою размножив.

Ты в зеркало вошел, прохожий,

И наломал немало дров,

Развеяв воду на росу,

Не внял оптическим обманам

Той радуги, что на весу

И тайно прячется по граням.

И что? Раздвоился, без сил.

Дублер твой смотрит иронично.

Он замечает: след простыл,

И понимает: стерлась личность.

Из зеркала гляжу в глаза,

Свои, наверно, и не вижу…

А где же я? Легко сказать,

Сидел я долго, неподвижно

И растворился сам в себе,

В зеркальной, замкнутой судьбе.

75. Зеркало-повторение

Я зеркала люблю.

И мир, что в них таится:

Мнимость.

Четность.

Наука с мистикой в объятьях похотливых.

Притом —

Полнейшая отчетность,

И все ненужности отражены.

И без стыда другое «я»

Меня с презреньем повторяет.

Но взгляд его поспешно скрыт —

В нем радость обратилась скукой,

Насмешливость пропахла мертвечиной,

А свинство обрело пластичность.

Но это там.

Здесь —

Сожрала́ привычка.

В общем,

Зеркало приятно холодит.

76

Там щупали рояль и протирали клавиши.

Паузы пылью падали.

Дремала память там.

Там не было меня, физически,

Но мысленно я весь

Знакомыми путями шел.

Я пролезал на пол-ребра,

Я заходил на пол-аккорда.

Был скрип и ссадины.

…Музыка зализывала раны,

Мало, редко, неумело,

И, вдруг, хваталась за меня,

Как тонущая — мокрыми руками —

И лепетала долго мне,

Что я подвластен мебели,

Что я пришел оттуда, где сокрыта

Причина звукосочетаний,

Что я чужой себе, когда без них

Куда-то еду и чему-то рад,

Что мне дано сберечь тот свет,

Который вытолкнул меня из тьмы другой

На полусвет,

На тихую ладонь.

77

Бывает так.

Ты смотришь на предметы,

Расставленные вдруг и врассыпную.

Внезапно видишь:

Образовалась пустота.

Исчезнувшего нет.

Сомнительно чернеют тени,

Покой вещей нарушен, погребен.

И нет хотя причин для страха,

Тебя обнимет он объятьем инвалида.

Придет ли в помощь мир вещей?

Я доверял ему.

Я в комнату входил походкою отцовской,

Его задумчиво и без стыда ерошил,

Считал, что он свидетель прошлого,

Расхожий отпечаток бывшего,

Поделка бренная вчера…

Он ждал, чтоб я ушел.

Чтоб в жизни вечной, но короткой

Мы были порознь.

Я знал,

Впоследствии все вещи разбегутся,

Поодиночке,

A l’anglaise.

Я пробовал дыру заткнуть стихами.

Они в нее легли, как тень.

Поэт, ты здесь,

Хоть умер так давно.

Объединившее их «я» здесь было раньше.

Образовалась пустота.

Стихи перед читателем

Рассыпаны.

Как вещи.

78

Посвящается Лиле Юрьевне Брик

Я боюсь фотографии бабушки.

Она молодая.

Взгляд

Из тусклого глянца — вдаль —

В какую даль?

Не я ли там?

Глаз не сводил

При свете искр.

Красота была доводом крайним

Против бессонницы времени.

Долго, в дремоте,

Над ней, ослабевшая память витала.

Ее отпечаток был мигом души,

Разогнавшейся вольно.

Она,

В предвкушении дали,

Мерцаньем своим осветила,

Затем обогнала.

Ушла за пределы меня,

В побледневшее фото,

Обратно в окно

Общежитья умерших.

79. Пробуждение

Под утро все разделено

На голову, живот и ноги,

А прочее отдалено.

Недавно было, будто боги

Меня носили по полям —

Теперь с трудом воображаю —

Как хорошо один летал,

Желанье смерти утоляя.

Опять проснулся, нет покоя.

А чудится опять такое,

Что было только что, вблизи.

И луч дневной за занавеской

Ко мне спасительно скользит

И падает спокойно, веско.

80. Концерт стариной музыки

Соната велит поклон —

Люстры

Приседают.

Струны щиплют глаза.

Окно горит трубой.

В погоне за охотой

Застряли в горле собаки.

Толпа оглашенных чихает,

Партера поправив пробор.

Добавки желает лениво.

В молчаньи уходит музыка,

Монархически, как царь.

Наследуют аккордам

Сумрак, пыль и мышь.

А солнце где-то там

Закрылось с головой,

Оставив на улице крошки,

Ночные фонари.

81. Зимний старик

О Боже мой, как стар он был,

Бульвар пересекавший!

Деревья спали, старше ставши.

Он плыл, от снежных снов забыв про смех.

Да что там!

Хохот — прорубь — провалишься — молчи.

«Спаси меня», — бормочет,

Метель жует, мороз клянет.

Теченье глаз сковало льдом.

Плотина-нос в сугробах щек,

В заносах прошлого

И в зимне-голубом.

Где горность лба?

Где мыслей слалом?

Березы-сердца теплота?

В тяжелой дреме ноги переставив,

Старик подумал даже:

«Пусть ясность лучше мне укутает метель»,

Затем сменил мгновение.

Стемнело.

Может быть, настала ночь в глазах?

Густая кровь застлала,

И кончилась зима?

А может, ветер холодом провел

По памяти?

Придвинулись дома

И все, что было в нем живого,

Уменьшилось до малости,

Что выдувает ветер.

И вылепилась ночь из снега

Скрытности

И никого.

82

Я думал о том, что умру.

Близилось время заката,

Свет изливался в окно,

Выпростав ветхий покой.

Оттуда просунулась ветка,

Рука уходящего леса.

Не надо больного тревожить…

Жар и бессилие сладки…

Белеет пустой небосвод…

Приближается время получше…

Он скоро растает, пока что — уснет…

Поскачет по скалам…

К вершинам цветов…

На облако влезет, не упадет…

В рыхлое облако

Уютно заляжет

Провалится после

Забудет бедняга

Хватайся за ветку

Как сладостно стало

Все руки вспотели

Горячи целебные сны

Терпенья терпенья

Томительно

мягким приливом

За горло возьмут

Приголубят

вздохнуть не дадут

И не надо

мертвому жизни

не жаль

Не дано

не дано

не дано

«Триптих соборный» (1964)

83

Линии собора,

Тугие,

Выгнутые в круг и эллипс,

Прямые тоже, но без скуки,

Воедино сведены —

Как ветви разума на дереве природы,

В лесу божественном,

Где тень небытия

Убежище.

Линии собора

Растут по мере узнавания.

В веселом беге звонких форм

Устойчивость моей души.

Линии собора

Суть лицо, смотрящее на всех.

Лицом к лицу,

С лицом слепца,

Смотрю в упор

Белками круглыми, как купола,

В незримый звон —

В глаза собора.

84

Отвесный звон кормил мое молчание.

Сквозь твердь отверстую

Слетались к храму купола.

Прозрачностью заоблачного тела

Порядок круглый простого бытия

Мне жажду утолил.

Я центром стал себя,

Всего лишь бедный чудописец,

Я все забыл — и весь был здесь.

И без стыда меня листая,

Читало небо тайну про меня

Глазами синими.

Упершись в тучу, храм

Ко мне был нежно

Безразличен.

А я, поверженный, хотел

Лечь у стены,

Безвыходно и тихо,

В проталину,

Где травы не родились

И грязь еще от льда не отошла.

85

Среди домов, придавленных собою,

Вблизи пугливых облаков,

Вне времени,

Он сохранен лишь силой постоянства

И скудостью привычек дня.

Облеплен вороньем,

Белеет слабо,

Беззвучно одинок,

Угрюм для равнодушного,

Чувствителен душе,

Слезою преломленной, —

Ее полету придавая вес,

Он легче, чем дышать.

Он — крылья города,

Подстреленного кем-то.

Он — гость гостей.

«Голые лица» (1969–1970)

86

Хотелось спокойствия, лучше надолго.

Но если ты все же несчастия ждешь,

То знай, что безбожно судьбою оболган.

Предчувствия сея, ты гибель пожнешь.

Сначала холодный, бесстрастный, без страха,

И вдруг — без опоры, щенок в вышине.

И некуда деться, прижаться к стене,

И нет ни свободы, ни утра размаха.

Беспомощно-жадно лови в тишине

Последнюю жалость, спасенье во сне.

Беспутство кошмара в душевном упадке,

В последнем бессилии, в ужасе сладком.

Снедающий, он не пройдет никогда,

Пребудет, пока не истлеет беда.

О, если бы в этом хоть капельку толку…

Ведь издали небо казалось из шелка,

Теперь же с овчинку, и запах бьет в нос.

И что же такого запрятано в нас,

Что ищем напрасно — и в страхе находим?

И пальцами слабо по воздуху водим.

Ты был по влеченью покорен свободе —

Нельзя же сказать происшествиям «нет».

Сперва посторонний — участвуешь вроде,

Позднее ты весь выгораешь в огне.

О, дайте хоть капельку, каплю росы!

Слезинку романтика — сколько их льется?

Тяжелые, словно плоды на весу,

Упав, открывают нам голые лица.

87

У нас, товарищи, дышать не туго.

Как размахнуться, соседа не ударив?

За горизонт закатится душа —

Не отделить нас друг от друга.

Мы лес дремучий, сон зыбучий,

Гуляет ветер меж стволов.

Простор гудит, простор раздавит,

Сожмитесь разом в общей куче!

Простор нам дан для размышленья.

Причудлив след далеких мыслей —

Они прекрасны, в них томленье,

От ног укрылась голова.

Шатайся смело. Ты свидетель.

Тогда завертится планета

И хлопнет парус вдалеке,

А главное, исчезнут эти…

О, низкорослая земля!

От туч до неба, карлик я.

Под галок голое круженье

Своим простором занеси.

88. Станцы

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

Г. Державин

Вне времени стихи.

Пускай забыт людьми Державин,

Немного темен и заржавлен —

Его дела не так плохи.

Звучащий царственно и ладно,

Он от презренья льстил царям

И Бога славил беспощадно,

И сам божественно упрям.

Но и его пожрала вечность,

От общей не ушел судьбы.

Сегодня царствует беспечность,

Во рту растут теперь грибы.

Наш век моторов и отбросов

Несется в космос — под откос.

А пес голодный смотрит косо:

«Что толку в людях… разве кость?»

Бог умер в пятницу.

Народ был крайне оживлен,

Носил по улицам большую задницу,

А к ней был орден прикреплен.

Послушай! Здесь был похоронен ты.

Разрыли кладбище дремучим трактором,

И землю мрачной красоты

Раздали бесталанным авторам.

Но худшее, скажи, последнее…

А мне совсем не до него —

Декабрьское, когда-то летнее,

Меня укрыло с головой.

89

Я должен был пройти от А до Z.

Известно это стало из газет.

Но, подождавши, я раздумал,

Глаза слезами чисто вымыл

И поспешил своим путем,

С которым жребий мой сплетен.

Мой путь, конечно, был начертан свыше.

Пониже шебуршили мыши,

Во тьме грызя ночную тишь.

Мой жребий провонял мышами.

Кота теперь не прикотишь…

Зачем? Ведь сказано: мы сами

Сгрызем зубами или без.

А жребий? Это жеребец,

В игре отбившийся от стада,

Не видящий за гривой зада.

Застряла косточка в глазу,

Забыл ты тех, кто есть внизу.

Иди себе, не озираясь,

Доволен ты, себе понравясь.

Победы облако ты зришь,

Самовлюбленный нувориш.

90

Я буду здесь один.

Завернутый в «никого нет».

По стене пробежит светотень —

Значит, пространством понят.

Излучаясь, синеет гул —

Замедленный крах мироздания.

Маленький, личный отгул

Практически временно дан мне.

Удачно меня пронесло

Мимо галопа толпы —

Силою тайного промысла

Спасся от грома копыт.

Иначе, наверняка,

Коммунально мог быть заперт.

Тогда такая тоска!

Не выпрыгнешь даже за́ борт.

Покоя и воли. На час!

Прошлое в спину не дуло б.

…И слово, что нужно, нашлось

И на́ руки село, как голубь.

Ударил крылом по губам,

Отвалился не сразу. Жирный.

Я не приметил. Ну, да.

Это снова все тот же, дежурный.

Отрезвев, я понял так:

Он залетел не случайно.

Не откровение, а факт,

Попросту — зов чрезвычайный.

Не уйдешь ты, придется пойти.

Казалось, забыли. Но вспомнили,

Не укроешься, как ни крути.

Костлявые роботы о́бняли —

И вот ты в толпе миллиардной

Индивидуумов, как и ты,

В ситуации довольно досадной

Ожидаешь конца суеты.

Сзади не знают, сколь плохи

Стали дела впереди.

Заглушили печальные вздохи

Звуки трубы из груди.

Горнист от усилий охрипнет,

Увлекая чужие умы.

Музыка сфер не погибнет —

С ней не погибнем и мы.

91

1

Мое единство с небом не расторгнуто.

На месте копошусь я, будто воткнутый,

Среди мечтаний мелко птичьих,

Себя в припевах обезличив.

Но эти сказки лучше жабьих,

Что, буднями себя ограбив,

Так ненавидят песни хрупких, —

Обнявших воздух, почву робких.

2

Так, бесконечность есть мечтанье,

Земли из мысли вычитанье.

Порвется шелковое облако,

Скользнет опора где-то по́боку —

Безмолвное паденье кверху —

Тому, кто видел, не до смеху,

Ему полет сей — вздох печали,

Который был уже вначале,

Потом определил развитие

И управляющие нити,

Сдержавшие движенья пугала,

Покрытого прозрачным куполом.

3

Где выход этого гербария?

Лишенный точных комментариев,

В нем сохнет все, жужжит и дохнет.

У самых торопливых — ног нет,

У осторожных — безопасности,

И к ласковым никто не ластится.

4

Тогда спасенье в маньякальности,

Забытой давностью за дальностью,

Сменивши угол на полградуса,

Решившей: не печалься-радуйся,

А только разгляди подробности.

Они всегда свежей, чем новости,

Полны весомости и музыки.

Им горько радуются узники,

Чья жизнь обобщена до крайности —

Крупинка жизни им что пряности.

Так вот чему учиться сытому,

Самим собой покрытому.

5

Кто сыт, тот неуч, полон пищи,

Желудка узник, пленник, нищий.

Он жаждет славы, но лениво.

Ему подробности не новы.

Пересеченье судеб скрыто в супе,

В хрящах с картофелем, в укропе.

В обжоре все жужжит и мокнет,

Он как котел, но он не лопнет.

В нем воздух сжат, стремясь на волю.

Он весь без сил, безвольем свален.

6

Кто станет с тяжестью пониже,

Того земли язык оближет.

Признавши скорбную потерю,

Отступит небо за деревья.

Лежи на каменной постели.

Зачем вообще жевал без цели?

Искал ты методом окольным,

А мог ведь прямо. Воля вольным.

92

Что, день, несешь мне вместо ночи?

Твой замысел велик, а я порочен.

За то, что растоптал с утра росу,

Я пополудни наказанье понесу.

Дремотою охвачена душа,

Живущая лениво, не спеша.

Ей чудилось, что прошлое приснилось,

Но этим ничего не объяснилось.

Луч утренний беззвучно лился в окна,

Ночных видений уменьшая вес.

Я не дышал, от ужаса не вздрогнув,

Опять почувствовал все тот же лес,

Опушку, ждущую меня для поглощенья,

Овраг, где, верно, притаился враг,

Не ведающий слова снисхожденья.

Он серый волк, а может, серый рак.

А ну его, пускай он поджидает.

Беспечному, мне больно и легко,

Свободу я сжимаю — обжигает,

Ее запрещено хватать рукой.

А если я отпущен на поруки,

Зачем терзать бессмысленно меня?

Так жаждет смерти барина прислуга,

Теряя жизнь, но не теряя дня.

…То чувствуя себя, то позабыв,

Я пробираюсь молча через поле.

Лес по́боку. Как будто бы я жив.

Еще чуть-чуть, и выберусь на волю.

И в подтвержденье ветер щеку гладит.

Откуда он, где начался, и кто

Его послал? Какого Бога ради?

Я ни при чем, я заслужил не то.

Я жить хотел легко, не беспокоясь,

И кланяться своей свободе в пояс.

Я думал искренне, что рада мне

Трава, когда ее ногой сомну

И так же радостно ее прославлю

(На всякий случай, думал, что исправлюсь).

Я спотыкаюсь. Нет, иду. Куда?

Сейчас придет карающий удар.

Кругом молчанье, чудятся призывы.

Во мне? Извне? Ищите, коли живы.

93

Вошли слова…

…Вошли и вышли.

По выходе никто б их не узнал,

Как девушек…

Б. Пастернак

Завтра не то, что сегодня,

Утро вечера мудрей.

Ночь расчетливо, как сводня,

Притаилась у дверей.

До бедер волосы распустив,

Вошли обнаженные мысли.

Одна из них, усевшись на стих,

Осталась. Другие — вышли.

Ты соблазнительно тиха,

Из категории красавиц —

Сама уже часть стиха —

К таким не прикасаюсь.

Ты — незаслуженный подарок.

Такая трепетная мысль,

Как потухающий огарок,

Как облако из мира тьмы.

Туда вернешься ты загадочно,

Начало смуте положив.

Останусь я не весь — остаточно,

Но как тяжеловесно жив!

Уж ты и не видна

От непрозрачных будней,

Что продолженье сна,

С глазами полным студнем.

Но слизь потом. Слова

Зачаты в мысли непорочно.

На ночь курьезную — плевать,

Ее стремление непрочно —

Своим чернеющим весельем

Она уж не грозит.

Сегодня горизонт застелен

Полотнищем из газет.

Мысли спят, морщинами

Скрыв вымысел ночной.

Они становятся мужчинами,

Они смеются надо мной.

Три маленькие поэмы

94. Ночь в Москве

Я видел голубую дымку,

Но скрыло город море тьмы.

По дну бреду, как невидимка,

Среди теней глухонемых.

Под чернотой небесных глыб,

Внутри всеобщего кристалла

Огни Москвы угрюмо-вяло

Глядят в меня глазами рыб.

Идет движенье темноты,

Податливой, скользящей, сонной,

Как осязаемой мечты.

Везде шевелятся мильоны.

Во сне, сквозь мрак, летают люди,

Пока забыты их тела

В безумном еженощном чуде,

Когда оставлены дела.

О, потому деревья лучше,

Не знает сутолоки лес,

Бегущие друг друга души

Не заслоняют в нем небес.

И ночь в лесу легка тому,

Кто города признает зверство

И в чаще скроется. Ему

Земля представится невестой.

…На улицах асфальт лоснится,

И от земли я отлучен.

Хотя в нем что-то от темницы —

Частично город и смешон.

Тоскуют души, пляшет ветер,

Везде расставив свои сети;

Меня, как мелкую рыбешку,

Забросил с улицы во двор,

Где ироническая кошка

Со мной заводит разговор;

Я пролетаю в подворотню,

Где веют мусорные флаги,

Отбросы равны все и наги

И пахнет свежей подноготной.

И снова улица, проспект,

Реклама подмигнет неоном:

«Не доверяй. Во время о́но

Снаружи был другой аспект».

Никто ей на́ слово не верит,

Прочтет и свой резон измерит —

Вчера был пьян, сегодня трезв,

Чужой душе в потемки влез

И заблудился в ней, бедняга.

Извилины просторны там —

Слоняться можно по углам…

Уж лучше где-нибудь залягу,

Пока нечаянный прохожий,

Но непременно со свечой

(Других варьянтов быть не может),

Меня не тронет за плечо.

Свеча, конечно, на ветру

И освещает подбородок,

И глаз провал, и лба пригорок,

И вознесенье белых рук.

Он страшен мне и все же друг.

В нем что-то странное, другое,

И если не постигнешь вдруг —

Легко забудешь о покое.

Прохожий был как благодать.

Его мне не найти, он сгинул.

Хоть рядом был — не увидать.

Меня найдя, он тут же кинул,

Сидит, наверно, за углом,

Сторонним светится огнем.

Но за углом ведь ничего!

И ветер бьет в лицо ревниво,

В глаза бросая крошевó.

А стихнув, он смеется криво

И спину гладит мне игриво:

Вот, я тебя к стене прижму

И все, что есть, с тебя сниму!

На тишину сменяя визг,

Он скулы холодом сжимает,

Железо с крыш швыряет вниз,

Меня слегка приподнимает…

Но с ветром путаться устал я.

Ведь мне, летающему в снах,

В реальности ходить пристало.

А ветра ветреность смешна.

…Над этой местной суматохой

Восходит царственная ночь.

Свои тревоги, страхи, вздохи

Выносят люди тайно прочь,

Несут из дома угрызенья,

От них отстать не знают как,

К небесной мгле полны презренья.

«Фонарь горящий — это факт!

Прямой возможен с ним контакт».

Лишь Млечный Путь таит сомненья,

Держаться надо за дома,

Другая жизнь мелькает в окнах,

Она полна своих намеков,

Она запрятана в дурман.

Один фонарь бесстрастным взглядом

За мраком пристально следит:

«А ну, приятель, погоди,

Кто там с тобой плетется рядом?»

— О, нет, я здесь вполне невинно,

Задумался о суете…

Один я, никого не видно,

Как подобает в темноте…

Совсем один… а если нет?

Наверное, в сопровожденьи

Унылых душ, «долой скелет»

Сказавших зябко в этом бденьи.

Рассеянный, я не заметил,

Что шла за мной опять толпа.

Да разве уследишь за этим,

За нравом всяких подлипал?

Фонарь молчит. Иду-бреду.

Светло, как днем, а ночь в разгаре,

Ее конца я не дождусь.

Мне этот мрак опять подарен.

Он мой — ему принадлежу.

Допустим, власть его безмерна.

Но я в него гляжу, гляжу

И вижу холод и неверность,

Какой-то потаенный смысл,

Тяжелый сон души нечистой.

Недаром цвет у этой тьмы

Всегда густой и маслянистый.

Но вдруг становится как бархат

(В глазах того, где мало слез,

Кто без упрека и без страха

Сомненья новые принес).

…Ночь ускользает, но повсюду

Собой поверхности клеймит.

По одному уходят люди,

Приняв задумчивости вид.

Они торопятся к огню —

Инстинкт спасает от проклятья.

Свеча колеблется некстати,

Храня пред фонарем вину.

А я? Во мне, ребята, живость,

Интеллигентская стыдливость

И страх-восторг: все подожгу,

А если надо — подожду.

И буду ждать недели, годы,

Не отступаясь, не дыша,

На удивленье всем народам —

Проснись, славянская душа!

…Разбив вселенной бочки донце,

Промозглый сумрак, наконец,

Облило утреннее солнце.

Сурово, резко, как отец,

Оно окликнуло меня,

Объятого тенями ночи,

Что посинели от огня

Зари — и резануло очи.

О сны рассвета! Ярче яви,

Провалом памяти в душе —

Как долго травите меня вы

Своим таинственным клише…

Забуду все, в источник утра

Свою усталость погрузив.

От ночи день отъединив,

Шагну вперед. Упруго, круто

Дорога вьется.

Воздух новый

Вернет спокойствие и слово.

1967

95. Прогулочка

1

Улица уходит вдаль,

Дом сливается с соседним.

Я не знал, мне очень жаль,

Вырос кактус многолетний

Там, за стеклами в окне.

Дом облезлый, отсыревший,

С трещиной по всей стене.

Жил там, в прошлом, глупый грешник…

А теперь он знает все.

Все грехи его в склерозе,

Губы алые, как розы,

Облепил сухой песок.

Нынче стал он царь пустынь,

Мозг засыпало до края.

И сказал себе: остынь!

Больше вместе не играю…

2

И опять дома кивают,

Шагом улица живет,

И мечты моей кривая

Огибает небосвод.

Там, за небом в белых перьях,

Может быть, иная стать.

Я тогда в нее поверю,

Как сейчас в отца и в мать,

Если будет там такое…

…Что смешно воображать.

Для картины общей стóит

Мысли всякие связать:

После смерти, без забот,

Встретит радостно, по-братски,

Кто-то вежливый и штатский,

Скажем, ангел-бюрократ.

Будет нежный и драчливый

Не на смерть, а на живот.

И поймешь, какое диво

Все, что есть наоборот.

Звон летающих тарелок,

Сон уютных душегрелок,

Кошек хор вольнолюбивый,

Ласка лапок пауков

И еще, на что нет слов.

3

Выясним потом. Пока что

Мы другое разглядим.

Улица, подобно мачте,

Закачалась впереди.

Кто там? Верно, соглядатай

Тех забытых, смутных дней.

Он как памятник из статуй,

Где одна другой гнусней.

Это правда. Вот и площадь.

Люди ходят (без меня),

Уподобившись теням.

Только бронзовая лошадь

День и ночь несет ЕГО.

ОН господствует над скукой,

ОН не знает ничего.

У него отсохли руки.

Почему передо мной

Он молчит, как часовой?

Современность беспардонно

Правит медной головой.

Безответно, умиленно

Я киваю, будто свой.

Я согласен, я приемлю

Мир таким, какой он есть,

И сырую эту землю

С постным маслом буду есть!

4

Дома, за семью замками,

Приоткрыв свое окно,

Буду жадными глотками

Воздух пить, как пьют вино,

Сладкое вино с огнем,

Кислое вино со льдом,

Водка-спиритус-душа,

На закуску ни шиша.

Локти с хреном на закуску!

И метеорит тунгусский.

Помните, Сибирь тряслась?

Это было как-то раз —

Жуткий катаклизм природный,

Не объяснить, не обуздать.

Мы от этого сегодня

Заберемся под кровать.

Там иллюзия пространства,

Там обещанный предел,

День вчерашний не у дел

(Странно только иностранцу).

Пыль скрывает дешевизну,

Старомодность — новизну.

Я шикарной этой жизни

Ни за что не изменю!

Под кроватью все устройства

Мне доступны. Я легко

Пальцем изучаю свойства

Паутин, щелей, винтов…

Страшно лишь одно: а вдруг

Сделают перестановку

И меня сочтут за труп?

А соседи? Вот неловко…

«Ишь разлегся, пуп земли!

Вон он, притворился мертвым,

А глядит нахальным чертом.

Мы ему помочь пришли,

Он же, видите ли, жив

И подводит коллектив!..»

Все ругают и честят.

Ты, как голый, замираешь

И руками прикрываешь

То, что видеть все хотят.

Ой, хотят! и голый ты

До последней голоты…

Только душу — если есть —

Не вытряхивай впустую.

Береги, как раньше честь

Сохраняли зачастую.

Если есть — вопрос ведь в этом.

С кончика иголки атом

Постараться не ронять…

Расщепленье в шею гнать!

5

Цельность в заблужденьи лучше

Мелкой правоты. Всегда

Всех педантов бесит случай.

А по сути — это дар.

Случай и занес меня

К дому, где пришлось, однажды,

Мне как следует узнать

Живших по соседству граждан —

Братство обреченных плыть

В захудалой лодке быта.

Но теперь они забыты.

Драма «быть или не быть»

Решена. Я переехал.

Прошлое как анекдот

С бородой. И я не тот,

И соседям не до смеху,

А до скуки и до слез.

Кактус мудрость им принес

Вместо виноградных лоз.

Светит острая игла,

Равенство внушает людям

И уверенность: «мы судьи».

6

Я смотрю из-за угла,

И мне кажется: удрал

От Ивана и Петра.

Не догонят. Кто-то рядом

Говорит мне: «Извините,

Я толкнул Вас грубо задом.

Вы меня уж не казните,

Я несчастный старичок,

Обопрусь Вам на плечо».

Одинокий, не забытый,

Безразличный, сам не свой,

Не голодный и не сытый,

Я киваю головой.

1968

96. Баллада о собачьей судьбе

Бетонный дом с железной крышей

Я издали впотьмах расслышал.

Такое всех сведет с ума.

Архитектура молчалива,

И только падая, дома

Трещат протяжно и пугливо.

А этот дом чернел и выл.

Он воплощеньем горя был.

Его Жилстрой отдал собакам,

Подопытным безродным псам

(Он, видно, людям вышел боком

И сдан науке в чудеса).

Дворняги, пудели, бульдоги,

Овчарки, таксы — в боксах; многих

Породу не определить.

Здесь разновидности собачьи,

Что человеческих богаче,

Всех, кто умеет лаять, выть

В мечте о вольной подворотне.

Теперь их дюжины и сотни

В большом концлагере собачьем.

В нем здравый смысл вполне утрачен,

Но окупил его с лихвой

Неутолимых мыслей вой.

Презренье людям оставляя,

Всю кротость вытерев, как грим,

Несчастные, покорность им!

Кому нужна свобода лая?

Не все от сытости звереют,

Не все молчат, когда тоска.

Свободу суке поскорее,

Щенок — ребенок, как-никак…

И вот рыдает дом надсадно,

Визжит бессмертная душа,

Что бесконечно хороша.

Не все в собачьем царстве ладно,

А вой растет на привязи

Цепной реакцией в ушах.

Не будет вам ревизии,

Людишки с этим не спешат.

Послушайте, ну, сколько можно!

Как долго будет плакать дом?

Ужель вмешаться не положено,

Вовек не грянет воли гром?

А ты, собака, лай, как можешь,

Ты голову собачью сложишь,

Но ухо всем дырявь опять.

Стихи — тебе (минут на пять).

1968

Стихотворения 1970-х — начала 1980-х годов

97

Здесь легче камню падать,

А приходится — лежать и жаждать.

Тяжесть разъединила все.

В ней

Единственная каменная страсть.

Притаилась в щели сороконожка-зен.

Простым распространением себя

Растение, своевременно-пространно,

Ветвистой отсебятиной,

Переплетением повторений,

Статистикой судьбы листвы —

Могилу семени от неба отделило.

На ветке дремлет птица-фен.

Камень проросло насквозь,

И стебель, изогнувшись, тронул мне бедро.

Ни потолка, ни стен.

Мир оперся на отсутствие

Твое сейчас, мое позднее.

Лишь облако напоминает нас с тобой (вид сзади).

Оно изменит форму на ни то ни сё.

Его обрамлет арка-сон.

1975

98

Раскрыв окно, как книгу первую,

Я рассмотрел в бескрайнем дне, вселенной больше,

Кристалл, заполненный

Всеотражающей любовью.

Но восприятие присвоено лишь раз.

Немо́той скованный, заботой ослепленный,

Собой припертый сам к себе —

Я пригвоздился к собственной судьбе.

То был необъяснимый зуд,

Тоска по хищнику небытия,

Готового к прыжку

В зияющей забывчивости скуки.

Ритм трепетал поблизости, повсюду.

Наружу рвался сжатый смысл.

Кроился образ без оглядки,

До ломоты в суставах слов.

Подобно молнии мелодий перелетных,

Заряд уже мерцал во мне —

В неведеньи души, томящейся

Отсутствием состава преступления.

Казалось, вдруг: навстречу

Пересекал всеобщую прозрачность

Всеотражающий — для всех себя

Открывший — ставший сам окном.

<1975–1976?>

99

Безмолвна форма, односущна.

Ее объятие формально,

Она закована в себя.

Немые речи непонятны —

Хотим себя отгородить.

Мучительным мычаньем признаем:

Зависимостью зависть рождена.

Последний выход — путь цветов.

Через него — к зерну,

Что пало в землю, услышало язык

И форму приняло молчания.

<1975–1976?>

100

День прогорел и стал прозрачен

словно башня под обстрелом

Фрески на клочьях стен стали частью

неба в дырах туч

На развалинах яйца в туго стянутом гнезде

в углу растрепанной листвы

Трехминутный птенец

синим языком требует справедливости

<1975–1976?>

101

Слышу —

Шаркнула в потемках тень —

Исчезла за притворностью привычки,

Скрылась в зеркале ума.

В коробчатом желудке дома,

Пружинным телом обойдя углы,

Навстречу тени с жаркими губами —

Сквозь плоскость минус-ничего

(Один толчок секундной стрелки)

Пройду внутри скульптуры.

Молчит нехлопнувшая дверь,

Бесцветно громоздятся вещи —

Грозятся мелочной опекой,

Темно без тени.

Хоть протяженность их конечна,

Синева твоих воззрений обожгла.

Отброшена вчерашним солнцем,

Ты, тень,

На тень?

<1975–1976?>

102. Конец музыки

Скрипки змеистой текучий порядок

Ласкает заушье,

Скользит по извивам членений,

Прудит поток неустойчивых вод,

Качаясь в зыби пауз,

Разъедает границы созвучий.

И вдруг атакуют беспечные темы —

Пускай в ограниченной сфере событий —

По-птичьи дырявят тягучесть

И мерятся силой

С масляным басом наставленных дул.

Но это недолго —

Пройдет, как ирония.

Ручьистых напевов стекает фривольность,

Развесились звуки последних стенаний.

Сгорчилась гармония.

Бесплодным призывам — конец.

Свинцовым аккордом упали

В разорванный бархат —

Футляр остановки.

1976

103. Фигуры на картине

Подчинились течению линии,

Развернули изящество поз.

По краям фиолетово-синие,

Как будто сожрали пуд роз.

Подавили вчерашнюю жажду,

Обеззвучили в горле крик

И с реальностью начали тяжбу,

У кого вместо двух ног — три.

Загордиться им есть с чего,

В мир уйти о четырех углах,

Фиговый лист беззастенчиво

Содрав, как парик свой Бах.

И так далее. Вечная жизнь вам.

Отражайте тенями людей.

Равнодушные к сплетням, призывам,

Улетайте к себе, в мир идей.

1976

104–110. Семь стихотворений о розе (1976)

1

Стихи закончив,

Стал я вроде розы,

Раздавшей ветру

Все, чем хвасталась.

А накануне, внимательно,

Перелистал я Книгу Роз

Ощупью, как слепой.

Вынюхал

Семь измерений розы,

Для памяти

По углам закруглений

Лепестки заклеил.

Не забыл о росе —

Ресницами поправил

Неточности положения капель.

Некоторые взял

Напрокат —

Для слез.

Облегчение было,

Но соли — нет.

2

Птицы мелькают,

Рвут мой сон в клочки,

Искры криков высекают,

Звезды ткут из шумов дня.

Задумана роза иначе.

Запах не щебет,

Лепесток не крыло.

Фигура пропеллера розу родила —

Вихрем скрутило измятую нежность —

Мечта о полете замедлилась,

Исчез упакованный смысл.

Под лепестками далекий

Летучий сон.

3

Роз не бывает много —

Роза всегда одна.

Невидимое раскрывание,

Один оборот лепестка —

Набор степеней и ступеней

Одного и того же цветка.

В закрытых ее объятьях

Недочитанность всех книг.

Розу из головы не выкинешь.

Бутон прорастет в груди,

Времени своему научит —

Который час, скажи?

Без полной розы лепесток.

4

Зеленое несварение

Лечил синевою и желтым

Художник

(Бурым еще, с отчаяния).

Спасение — в розе.

На месте сердечном

Она ароматом

Заменит пространство.

Забудешь на время

Зеленую блажь.

Последний осколок

Розового века

До упадка

Лепестков.

5

Глядеть на розу есть вопрос

К ее природе развращенной.

Ответ шипов хорош для сильных,

Слабым нужен лепесток.

Интимность бесполезна.

Оттенков нежные потуги

Ответят без обиняков:

Я красота и есмь.

Забывчивость богов, о роза!

От сброшенных одежд

Невинность облетает

До обнаженной пустоты.

6

Больше не осталось розы,

Только белые отпечатки

Собой смягчили землю.

Поэт, уставший от творения,

Открыл в себе

Местонахождение конца

И вкус к замене строк.

Цветы взаимозаменяемы —

Один поэт, другой поэт —

Букет таких же, облетевших,

Смягчить собою землю

Тайно жаждут.

7

Разметались,

Разлетелись по паркам.

Стихи поупрятались в ящики.

В памяти

Роза цветет —

В раскраске тоски

И в смущении слов,

В нежелании все

Принимать всерьез.

1976, Шотландия

111

А спрекаси зигалу,

Цю-Брюцану,

Штуфаре́ беза блевеза.

Запеленьки зульком пульком,

Гны флориза!

Фрища пупалида,

Шрыник трофася.

Гремез о т рот

Гры

Нтэ

Пка

Париж, 1978

112а. Любовь-story

Эй ты Запад

Запад

Дай мне денег

Дашь ведь

Dash it

Take it wrap it

Деньги капают

Build your future

Wall your past

На пропаганду ты горазд

Еще подкинь-ка

Money’s stinky

Take the stock

Запад-Запад я Восток

Между нами нет мостов

А только big bad boss

Я глиняный колосс

На тоненьких лапках

Wearing a napkin

Ты пузатенький жук

With a decadent look

И ляжки твои вызывают похоть

Get ready for a rocket

Засовываю по локоть

Ослабела экономика

Can not stomach it

Эй, listen East

Авангардист

Is it the West

Больше нет мест

112б. «Любовь» «story»

Эй ты Запад

Запад

Дай мне денег

Дашь ведь

Деньги капают

На пропаганду ты горазд

Еще подкинь-ка

Запад-Запад я Восток

Между нами нет мостов

А только я глиняный колосс

На тоненьких лапках

Ты пузатенький жук

И ляжки твои вызывают похоть

Засовываю по локоть

Ослабела экономика

Эй, авангардист

Больше нет мест

Dash it

Take it wrap it

Build your future

Wall your past

Money’s stinky

Take the stock

Big bad boss

Wearing a napkin

With a decadent look

Get ready for a rocket

Can not stomach it

Listen East

Is it the West

<1981>

113

У крокодила

Взгляд как шило,

Very thick skin.

Ты потрогай, feel it,

Не беда, что режет-пилит —

Peel it, peel it!

Натуральный дерматин.

<1981>

114

Отщепенка-конформист

Disappeared in the mist,

Но продажно возникает,

Предлагает: can you buy it?

Колоссальное корыто

Развернула будто винт,

Shit и крыто

Shocking hint!

Mes enfants, don’t be excited,

И вообще, смеяться хватит,

Анекдот не нов —

It’s a wooden trough.

<1981>

115. Романс

Что дуешься в углу?

Perpetrating gloom

You are so sad

Уж лучше в сад

Сыграем в салки

Don’t be sulky

Игрушку дай

I better die

Ты очень наглый

And very ugly

Заманчивей приманки

Wiggly like a monkey

Sweat you are like honey

Сведущ наш механик

So ticklish your moustache

Люблю пикантный носик ваш

A blissfull evening

Ах, противный

You are sо lovely

Мы вместе плавали

<1981>

116

От водки полуподвешенные,

Женщины прыгали бешено

Из платий своих, будоража

Воображение мужчин до ража.

Те же толклись по углам,

Изобретая вигвам,

Куда бабонек не пущали,

Оставляя им, правда, щели —

Но они и туда могли.

Мужик становился пуглив,

Превращался в пиявку,

Багровел, толстел и тявкал,

Отвердевшие конечности

Прятал за беспечностью —

Наконец, прижатый фасадом,

А фасад бывал задом,

Если были неспарены —

Бежал как ошпаренный,

Бежал, натыкаясь на груди,

Забыв, что груди тоже люди,

Забыв про животы,

С которыми на ты —

Нежные, одноглазые,

В штаны давно не влазят,

Заполняют небосклон —

О трех китах разлегся слон

И дряблостью накрыл планету,

Мягкость есть, а тепла нету.

Спасение в угловатости,

А не в замысловатости.

Париж, 18 июня 1981

117. Олегия

Лежа на спине,

Я обменивался взглядом

С непонятным.

Без опоры —

Лишь затылок на траве.

Я был волчок,

И был крученый горизонт,

И солнца

Облаковращение,

А позади —

Пугающий зрачок

Расплющенных небес

Задолго до меня

Утратил интерес

К моей загадочной персоне.

Я обращался к дереву и детям —

Их непонятность утешала

Близостью и меньшими масштабами,

Серьезность в них смягчалась

Запасом простодушья

И камерным движением —

Как в знаках препинания

Пророческих сентенций,

В них был покой.

Я разгонялся к дальним горизонтам,

Туда, где крался самолет

И ветер гладил сам себя,

Туда, где ледяным огнем

В измятой облачной постели

Закат пылал высокой страстью.

Тяжелое пространство

Неторопливо, гипнотически

Стирало всякие детали.

Планета думала о солнце,

И мысли робкие, большие

Глотала жадная луна.

18 июля 1981

118. Градострастие

Мановением мысли

Вибрирующим эхом воображения

По траекториям улиц

Покривленных площадями

Поверх приспущенных забрал

Развернутых в веках фасадов

Собирающихся под клич

Площадного многоэтажья

В устарелость истории

В побоище стилей

Где наша взяла

А «не наша» ветшает

Превращая пыль в патину

Концепцию в паутину

Раздувая задворочность

До портальности

Неравноправно канули

В гущу прохлады ночи

Где жар поцелуя туч

Сжимает крыши до скрипа

Дома скучиваются

Дома улетучиваются

Еле слышно чмокаясь

Облачной ночи часть

26 июля 1981

119

Ветер дул по лицу,

День дал согласие

Ожидание скрасить

И смягчить к концу.

Был намек на расплату,

Ирония спины,

Напоминание растраты

Несоблюденной длины.

Были часы безделия,

Неподвижности — когда

Минуты хотели

Судить отдать.

Спасало презрение

Часов к минутам,

К щекочущим время

Трутням.

Время росло кирпично,

Образуя мощеный вид.

Это было привычно,

Как легкий стыд.

И так месяцами,

Потом целый год —

Расти не устанет

Выдумки плод.

Придет понимание:

Время-песок

Из ожидания

Вытравит сок.

<1981>

120. Словансы

Славянские слова о славе для ослов

Рассадники досады и обмана

Своего рода лейтенантский часослов

Какой-то кодекс Мерзостана

Бесценное творение ученых

Увековечивших зады

Где распускаются законы

О сохранении беды

С рабами заключив союз

Вращают землю галилеи

Намажут ужасы елеем

Да крутят свой девичий ус

И рвут и штопают заплаты

Пришив как штраф на зад

Так и без яда всех сократов

Сумеют парализовать

Непонимание природы

Влечет неаккуратность слов

А ведь «в начале были роды»

Каждый был когда-то нов

Был нов как слово было

Пока никто не произнес

Поэт сверкающее рыло

На волосатом теле нес

Как ту пророческую книгу

Что дирижирует судьбой

Рождает темную интригу

Развязку тянет за собой

Там набеленные страницы

Язык забытый нулевой

Который мне в дремоте снится

Когда я выгляжу совой

<1982>

121

ФАЛЬК вошел с отсутствующим видом большой как тихий закат

головой качая как Будда

только без колокольчиков

таинственный как Джаяварман Седьмой или Четвертый

кто это может проверить?

Иногда шевелил губами

мудрые и горькие свои побасенки

Записанные на память они как прожеванная еда

теряли соль жизни что кристаллизует невысказанное в явное

Отчасти это есть и в его пожухшей масляной живописи

из которой удушающая обстановка сталинской стагнации

высосала прелесть момента

по крайней мере для меня

восхищавшегося им как Рембрандтом

которого я тогда еще не видел

В ту пору кто-то внутри меня приказал

Люби его

я так и сделал

Так иногда любят отца издали и беззаветно

любить же отца было забытой привычкой

прерываемой его нетерпеливыми вспышками

Странно ведь мой отец мне был ближе

не по характеру а по духу искусства где была кровь?

но музыка была для меня чем-то давно привычным

как расположение комнат в квартире заполняемых ею

А у Фалька в московской исторической глуши

интеллектуальная радость

отзывалась режущей новизной чувств

В этих мазках была откровенность вспоротого живота души

внутренность вещей приветствовала меня

как новичка лирической конспирации

членство было сейчас и пожизненно

И все это началось в тот день когда

ФАЛЬК роберт рафаилович

вошел в комнату покачивая желтой головой

и не глядя на меня подумал

«опять учить этих олухов»

<1982>

122

Томас Венцлова вильнюсский цветок

своим видом увлекал москвичек

никогда не читавших Гофмана

лепил их по своему подобию

изловчившись

они отъедали от него по кусочку

отчего он становился легче и легче

и порхал

влюбленный в себя так

что забывал про гадости

но

не найдя анонимности дома

пустился по континентам

достиг ее занимаясь не тем

эльф пустырей

шут полигонов

неутомимый словопляс

ему бы награду динамитчика

ему бы взорвать колыбель

предков растрясти

однако

мой прадед тоже из Вильнюса

но это по материнской линии

что слаба и не дает покоя

сто лет назад наши предки

раскланивались за Остра Брамой

и вероятно говорили о женщинах

о политике

или нет

<1982>

123

Г. Айги

в посвисте спящих

слышатся голоса из-за стен

дом молчит

всеми коленчатыми коридорами

вдруг

за дверями зажигаются огни

двигают мебель

позванивает смех

в этих комнатах

как зарницы

вспышки воспоминаний

«я жив»

бережно несомых тьмой

которая не то что вечна

(чересчур чревата чертовщиной)

а нуждается в свете

как муха в пламени

черный свет

черносветье

чур меня нечистая!

свеча напросвет тернистая

<1982>

Поэтические сборники 1982–1998

«Книга зерен» (памяти К.) (1982–1983)

124

рот дня

ненасытная пасть

набита тщетными вещами

подавилась ничем

бедность шаром покатила

ни во что не попала

объявили ничью

125

как вообще стихи писались?

так

брался карандаш

бросалась стреляная фраза

за ней толклась другая

сбивалась и теряла смысл

терпеливо ждала стрелка́

спавшего сном поэта

126

шепчущие что-то секунды

минуты-аккуратистки

тяжеловесы часы

прошли табуном

127

запрятанный из сада в ящик

мой скудный белый стих

черным по черному

что-то сплел из ничего

землю вышил небом

затрещал как паутина

и как стон застрял в ушах

128

сосед глядел тоскливо

алкоголично в пустоту

сквозь пива полынь

через ржавость водки

увидел пустырь сребристого цвета

где бледное солнце худосочную спину грело

под ногами травинка младая росла

весну представляла как делегатка

сулила большие дела

129

бледного мальчика мир

хмур и сжат

кровать для него двор

он царственный принц

рядом придворные близкие

симметрию разбили доктора

посторонитесь

один укол

одна мысль

пожил бы

130

цветы захлестнули покойника

но один

в форме облака

тлением дня

ароматом ночи

унесся туда

где остальное неизвестно

131

сад

запертый среди других садов

в центре куст пронзительного цвета

то начало красоты

гром здесь шепот

молния тьма

сердце слепое пятно

бьющейся свободы

132

шум моря напоминает о том

что мы слышим не его

а небо

миллионную часть его песни

розданной всем

133

зажги внутри себя огонь

что превратит наружный свет

в его тень

иди вдоль луча

не прикасайся

не лезь на горизонт

провалишься

убьет

погаснет

134

птицы летят по ранжиру

волны спешат рядами

церемонно заходит солнце

беспорядок

это я

ненужный наблюдатель

стройного движенья к концу

135

судьба мне море одолжила

с пеной и щепоткой соли

сад

с руками машущих ветвей

дала мне женщину

источник тела

в итоге многое набралось

захочется быть налегке

придется долги вернуть

136

птицы летят в африку

солнце уходит в америку

волны бегут к европе

всё съест азия

137

человек влезает

на островок

думая

это СЕДЛОШАДЬ

потом превращается в него

вода подступает

и он

скрывается

под ней

138

слова в стихотворении образуют пейзаж

сквозь перспективу аккуратных строчек

видны невероятных фраз деревья

сравнений ключевых ручьи

застигнуты врасплох метафоры

и позади гипербол чутких горизонт

проекция пейзажа вся в душе

ей отдана небесная страница

как бог его создатель

решаю сам

чему где быть и как расти

139

жизни осталась куча минут

объемистых пухлых минут

однако исход неминуем

свечку задуют

страхом засудят

забвением обидят

страшнее — разбудят

и скажут

ты не был

будь

140

фруктность деревьев

ягодность кустов

ушистость глазастиков

хвостатость головастиков

насекомость взглядов

козни козявок

рыцарь пчелиного образа

в лужу влип

ночь раззевает рот

на злобу дня

141

любимое потерять нельзя

оно цветет в отсутствии

реальность терять

от роскоши

любовь терять

от бедности

реальность любить

в отсутствии

142

цель жизни

в направлении

реальность не в углах

в смещеньях

в ломках

в ответвленьях

а продолжение

в кустах

143

шум леса

скрип ставен

хлопанье двери

деревянный разговор

про ветер

144

у горы

склон как плечо

на которое можно опереться взглядом

хуже с ущельем

нерешенные проблемы

вечная склока двух обрывов

скала

пролетевшая как ошпаренная

углубилась в море

слушать беседу рыб

145

желания распустили паруса

в тишине

что оглушила тишина другая

где плывут облака влечений

от шума этого все постепенно стало

с булавочную головку на которой

сфокусировалась

высшая воля нежелания

146

напрасны старания птиц

людей от земли отучить

внутренность неба им

на волю глаза открыла

земля из-под них улетает

пространство замажет глаза

человечество птиц разбредется

на расстояние яйца

147

пересадка бровей

исчезновение носа

усов

бороденки

это вам не

перемещение

лица

148

музыка распирает купол

обволакивает углы

обомлевшая архитектура

застенчиво тронута звуками

аккорд как колонна

удерживает пролет мелодии

мимолетная встреча искусств

принужденных к сожительству

149

незаметней сумерек

смерть войдет как прислуга

дети знают ее лучше

противная

играть им не дает

а тут еще боль

судорога жизни

дурная сутолока

мысль о смерти неподвижна

она как памятник всевышнему

свою необходимость

докажет уходя

150

ночью вождь выл

оттого что сон был

был сон о власти без потерь

когда народ послушный зверь

и драгоценней всех валют

когда он холоден и лют

писатель

обмокни перо в елей

крови мне иван подлей

151

приникну жадно к тишине

журчание покоя умножит жажду

тишина не в ушах

собой переполнена

если тронуть поверхность

целебная капля стекает в горло

погибель в колодце молчания

оцепеневшей пустоты

152

скалистость сонаты бетховена

внушает нам горний полет

на силе этой основано

одоление пошлых забот

глубинное видение издали

с лицом фортепианной музыки

назовется новым мной

я был как затмение птицы

теперь я взмах крыла

153

я принес вам

саша

вещь

свою работу то есть

сделанную

гурджиев бы сказал

во сне

выбирая цвет и силуэт

я старался спать сильнее

чтобы нырнуть в глубины сна

там решение одиноко

без соперников

и ждет

потому теперь единственное

здесь

154

жизнь

что облачко на небе

жизнь

что озеро в горах

горы тянутся к небу

облачко отражается в озере

всюду жизнь

жизнь всюду

уду жи

хоть эхо мое

155

имел оружие

стрелял

птичка пестрая летит

бац

вдогонку падающей

бац

трудней всего попасть в себя

возможно в зеркале

меж глаз

красивый дождь осколков

трудней

оттягивая жир

нащупать щель своей души

в непролазную глубь ее

попасть не удавалось

156

к несправедливости привыкаешь как к родственнику

слушай глухую музыку стен

массивные ворота загремят финалом

раскроют дырявость объятий

надо будет быть собой

плоть как простуда пройдет

дух унесет сквозняком

157

глядишь в блестящие глаза книг

независимо от содержания

похотливо прижимающихся

бровями заголовков говорят:

ты был наш раб

тогда

чтобы привлечь внимание

не надо было крутить романы

метать бисер строк

жадные рты букв

глотали меня живьем

158

отец

ты был ошибкой породившей меня

вся эта музыка

с аппетитом себя съедающая

зубастая торопливость рояля

не спрашивая сколько времени

молоточками отбивает у ничего

по кусочку

высекает совершенство конца

обычный творческий процесс

я обыкновенный ОП-ус

159

в начале дни цветастые

всех оттенков сна

потом уже песочные

несчетные песчинки

в конце

песок в глаза

160

подобно горбатой горе

не замечающей пропасти

я полон собой

а рядом что-то еще

ослепленное солнце

черное от зависти

пылинка

на сморщенной простыне вымысла

161

чемодан оттягивает руку

но общий силуэт эластичен

вдруг

судорога сил притяжения

победа лишних жестов

потеря внутреннего содержания

тайное спуталось с явным

быть голым некрасиво

нет шкуры кроме шкуры

живот порок ее

162

влюбленность в себя художника

уже превратилась в памятник

засиженный голубями

воркуя о славе

слева и справа

брезгливо ощерив клюв

слова наливает во здравие слякоти

пьет как отраву самохвалу

замкнутый мир его

тесный башмак

горизонт шляпа

163

рука раскрутилась как бабочка

веточек тысяча без

хлещет в лицо нападеньем

записки передает земля

ваша светлость коричневый жук

деловито разносит сладости

сегодня день скопца

164

прошлое в забытое

ссыпал

все что осталось

пепел

и еще

вес

добавьте субстанцию грусти

сумею ли высказать все

что он не успел?

165

подобно началу чего-то

что началось

и происходит во плоти

ты дышишь тяжело и ждешь развязки

мир изнемог в сиротстве

природа из последних терпит пустоту

довольно душу прятать в недрах

и шевелить шарами живота

мы ждем чудес

а чудо рядом

женщина

роди

166

в зерне мне видится дерево

в дереве скрыта изба

в избе жизнь-тоска

растущее наказание

где прорастает награда

в размер зерна

167

есть ли быстрее чем взгляд

от пчелиных дрожащих звезд

до лица твоего чистоты

между мнимых миров непривычных

до нежности кожи спины

я натянут на арию генделя

в предвкушении пропасти слов

168

вестник забытых времен

посол никаких государств

трепетанием листиков глаженный

зазубренный криками птиц

ветер тугая земля

вой его сизое небо

169

слово тоже материя

тяжелая как камень

зрелая как плод

слово взгляд туда

за внешность материи

где слова заслонены словами

смысл упакован смыслом

и тайная точка-знак

необратима

170

компост забытых обещаний

цветет добротностью конца

краткое замыкание удивлений

пробуждает брожение слов

скелет зализанный терпением

источает гомерический восторг

мысль о бренности есть бренность

да сохранит нас трещина времен

171

поле плоско

отделяет меня от неба

атаку облака память глотает залпом

вдогонку невмоготу

мнимый момент невнятен

поле да небо

да я в плену

172

сперва привязываешься к себе

привычка посмеиваться приятно

поляна зеленеет за углом

живешь в краю чертовском

страна сплошной народный фон

планета покрыта испариной

звезды улыбка начальства

потом ничто объемлет всё

уйдешь в звезду

история серьезный фарс

и в тесте стран народов фарш

и замкнут край незримой стенкой

поляна выпочвена пеплом

печалью печати смех зачат

свободней от себя отвязаться

173

слова в углу свалены

левее дрожит звезда

посередине переносица

зерно судьбы в глазах

«Зёрна развеянные» (1983)

174

там

в памяти

за кулисами

бытуют

чтоб выйти на просцениум души

блистать укором звезд

впечатав в себя

беспокойство

а пьеса все играется

на ура

средней руки штуковина

175

ветер гладит да губит

кустарник искрится без памяти

скала постоянством горда

обмен опрокинут в обман

судьба нетерпимей гранаты

в пыли задыхается ветер

гранитом уткнулась в грязь

эра победившего коловращения

176

он считается true poet

на самом деле труп поэт

строчки его как черви

ползают по мертвым стихам

дряблые телеса формы

бессодержательно виснут

и бесстыдно затевают

академический диспут

ядовитая слава заполнила

тех что ничего не поняли

как веселящий газ

теперь они пузырятся

в ритуале бульканья

кто во что горазд

177

сороконожка вежливости доела

крохи гостеприимства

стали перышки щипать

у знакомых

а за окном метель

плела из снежинок звездные сплетни

178

ветер метался — с кем играть

береза услужливо гнулась

свысока медитировала гора

ручей избегал знакомств

179

горы кольцованы камнем оград

обручены поколеньями душ

они подпирают страну сновидений

на груди татуировка труда и уюта

неторопливые горные мысли

полны красотой пространств

в подсознании гор комплекс

я бедный родственник звезд

им бы летать по гостям да по свадьбам

стерев отхожий грим времен

мух веков со лба согнать бы

вдохнуть свободу катастроф

180

по одной горе на человека

кто не успел

тому дыра

181

мысли странствуют и снимают

в гостиницах книг номера

воображение идет дальше

предпочитая спать под кустом

после этого

хорошо вернуться домой к телу

открывая новизну

собственного скелета

182

под воющий ветер казалось

так будет всегда

несчетное множество раз

а если пытаться считать

удивленные цифры бледнеют

как призрак на полке

где мыши законов грызут

чучело чуда

183

прекрасна падшая природа

гармонию в бреду трясет контраст

покой наказан

сонливость торжествует

вот ожидание овечек

элегантность пауков

а разум все постигший

что рос как дерево

как дерево засох

184

не мешай снам сниться

это малая реальность

личная

твоя

когда же окончательно уйдешь туда

где мир не больше чем ты сам

невидимый вергилий с опаской поведет

по сумрачным проходам

в поисках твоих следов

и сны одни сотрет другими

мумии твоей прикажет тлеть

и будет время недосказанная сказка

а остальное птичий гам

185

солнце разбило тарелку прохлады

надкусило край бытия

плеснуло на землю постным маслом

обсосало пальчики веток

прилегло на траве

прикорнуло

186

черная земля и белый пепел

соединяются лишь раз

то что было

то что будет

образуют грязь

все что не родилось

край умершего

там заседание духов

одетых в облака

с сердцами солнц

они бесстрастно утверждают

кровосмешение времен

отныне пепельной душе поэта

быть в томлении

в его страдальческом кристалле

огонь и рост отражены

187

лицо природы не стареет

но как в ПОРТРЕТЕ ДОРИАНА

стареем мы

от правды отскочило отражение

от безобразия природа в ужасе бежит

в агонии гниет тоскливый труп

а что останется

восходит тайно

188

разбито пространство червей

прогуливающихся людей

беспардонная морда лиц

пульсирующих у шеи улиц

выжимается в сытую сторону

в обожравшийся конец

где сам от себя оторван

необъятный наслаждец

189

если б стенка мне сказала

сколько слез ее умыло

сколько надписей покрыло

сколько пуль нашло

я б ласкал ее как ветер

в ясной луже отразил

по кирпичикам

раздал

190

ребенок мечтает со скоростью света

мгновение тысяча лет

улыбки и звезды проносятся мимо

вдруг расплакался

что-то не так

конец света

191

в последнем стихотворении

разбросаны статуи слов

у буквы молчания

нос

выдается вперед как пустая полка

поэт

небрежно на нее опершись

молвил

вот мои лучшие дети

их плоть и кровь мои

они давно меня не слышат

их уши далеко

в могиле слухов

192

когда я еще умещался на

отцовских ладонях и представлял собой

совершенство форм

папаша рассеянно наблюдал

мои хроматические переборы

и пописывал себе балет

про блудного сына

193

концерт для пролетария с оркестром

не слышен никому

в нем три прозрачных окончания

в форме трех крестов

содержание недоступно для народа

а он гордится и зевает

в оркестре мощность экономики

заглушена военным потенциалом

ария пролетария устарела

солирует колючий проволочный соловей

на вате

194

привыкши выковыривать изюм…

…из жизни сладкой сайки

Б. П.

я тоже ковырял

до заковычек до гвоздей

зевал на звезды

мелких бесов звал

пока не звезданули сладкой сайкой по глазам

мелькнули бескозырки и косоворотки

был мордастый разворот

в узде и без

в занозах

я выковыривал где мог

теперь я выковырен сам

195

каждому дано тело времени

пожизненный личный дом

его начало скрыто в трепете

в скрещении прерывистых дыханий

его предел в событьях облаков

его наощупь будто нет

но есть в нем твердость острия

что колет больно

и рану жизни бередит

196

прошлое опять все съело

плюнуть бы в эту дыру

поросшую сорняком

день набух от света

просится быть еще

чудо видно чудно

а что было

не прополоть

197

выпад ракетки в упадке

на корте на кончике кортика

играют в ненужные ножны

теннисный танец в запарке

мячик не знает управы

сбросил заботу с забора

унеслась бесполезная сфера

победа в руках фантазера

как кода во власти народа

нищенский аут

198

греки знали толк в роке

а что хотели смерти

враки

эдип запамятовал пустяк

кривая правды подвела и ослепила

не знали руки что не видели глаза

вычленивай одно

другое выйдет

в дверях гонец

с известием

что смерть на месте

199

сыграешь брамса

я грусти отдамся

меланхолический кларнет

на все вопросы скажет нет

и поволочит душу по минору

в секретную страдальческую нору

где много нас погребено

глотавших музыки вино

200

лицо островок в мире поверхностей

гора души невысока

извержение слез

бухты улыбок подтачивают

глубинный дух неприятия плоского

старческие сорняки

оседание почвы

забывчивые трещины

сбивают грани явлений

был островок

теперь топь

201

утром бормотал мантру

днем вникал в книгу йогов

ночью слушал вечный шум

исхудал как сухой лист

унесло ветром

202

детской игрой зашифрованный

стариковской догадкой минированный

без рассчитанной дозы науки

без мучений забав искусства

факт бытия заполняет всё

как улыбка секунду

203

как в астрономии бесчеловечно

И. Карамов

унесенные вихрем с твердой стоянки земли

за предел астрономий сухого ребенка людей

млечный путь истоптали как башмаки

вкусили туманностей солоноватость

заскучали в компании белых карликов

побежали за расширяющейся вселенной

и кувыркнулись в черную дырку

из сердца же так и не выбрались

204

пьяная темнота пристала к фонарю

тычет мягким задом

кто-то за окном рядом

медленно снимает все

чтоб погрузиться в сон

и проткнуть его как луч

дрожащий

от обладания пылью

205

все начнется с бритья

за ночь выросших фантазий

вода как подвижной кристалл

вернет к реальности материй

как на ладони будет утро

не больше капли в микроскопе

оно сквозь пальцы убежит

и птицы в камни превратит

в пиджак угрюмый обмотает

и бросит в топку дня

206

ангел хлебный

явился в обед

пожурил что не пристало

слишком много поглощать сала

это препятствует трению сфер

мешает контактам иерархий

и скрылся

оставив дожевывать страх

207

береги страх смолоду

не изнашивай зря

когда-нибудь на исходе

он утолит жажду быть

тогда не хватит

ласкающих волн щемящих испугов

взыщется полная мера

208

вспухшее море

дымчатое небо

срывом ветра толкают в грудь

упершись ногами

углом

в скалу

я нахожу в себе что-то атлантическое

к пене прибоя касательно

неограниченно лечу

стихия песенно опасна

и гармонически страшна

потертый

оглашенный

как пес застиранный

к ноге украдкой приползаю

209

задумчивая статуя

забыла где-то голову

интеллигенты говорят в веках

улыбку отдала кому-то

хорошо если это ветер

а вдруг

собиратель минералов сна

210

заплата сна на плащпалатке ночи

износилась

сквозь щель виднеется такое

что бледен свет от недосыпа

все кажется давнишним

из-за угла выходит déjà vu

подобно фильму для слепых

мигает скука новизной

и мы скорей хотим повтора

чем приближения конца

211

ласточка на проводах

от этого и небо четче

212

дочери Корделии

счастливица девица

уложена в кровать

проказница-красавица

пищит как соловей

и всем от этой музыки

не хочется скучать

а сердце на веревочке

вынуть да отдать

213

на листочке века жизнь

протяжно воет как хористка

угар существования

расстрелян дробью дней

крадусь через себя впотьмах

на невиданный свет как червь

пища птиц небылиц

214

в саду вечернем спрятан еж

и тени трутся друг о друга

прозрачный ветер запах роз

распространяет в форме круга

грызет музы́ку работяга дрозд

комар летит никем не пуган

он как фанатик крутит хвост

кусать готов кого угодно

приватно или всенародно

215

деревья не хотели меня узнавать

хотя в квартире моего сердца занимали гостиную

стрижи летели так низко что задевали мое самолюбие

смеясь надо мной козел шумной струей приветствовал меня

гусеница брезгливо выгнула шубку девочки

в которую я был влюблен в школе

было пусто и чудно

216

на темной палубе капитан

об отставке думает с черным любопытством

весы его жизни качаются

он живет свой последний час

только неведение сохраняет равновесие

как точка света для которой нет разницы

между тьмой

спереди внизу

сзади наверху

до и после

тьма всюду тьма и свет сам себе центр

скоро сточится равновесие

будет нагая основа

вещи потеряют свою мокрость

сухое отчаяние отлетит

неравный брак света и тьмы

будет расторгнут

217

пустые поля звали

шаги звучали струнно

слегка подрагивали звезды

ветер бормотал про какое-то пугало

склон нетерпеливо присел

обнажив в темноте секреты оврага

дальняя опушка

чернее завтрашнего дня

ждала меня

218

небо

раздутое полотно кисти академика

да еще вверх ногами

(отчего сюжет непонятен)

архаично

по сравнению с модернизмом моря

бросающего пернатые всплески

исчезающих силуэтов

на берег

слоеный пирог традиций

219

прошла пора кирзовых сапогов

в груди нет места повторениям

и сердца стук как легкий шаг

спеши и падай предсказатель

родной пустырь конца не знает

ни праведник ни проводник

россию не разлихорадит

и шаг ее не сократит

220

луна стеклянным перстом

грозит полям и рощам

уснувшим к ней спиной

чем глубже сон тем свет наглее

растенья тихо заколдованы

в беспамятстве рельеф опушки

торчит отдельно как мираж

и что-то выразить желает

но мысли мертвые невыразимы

тускнеет желтый лунный череп

и взгляд совы зарею стерт

221

еще светло

а красный шар солнца

уже к этому не имеет отношения

и напоминает набравшегося коньяку старого генерала

которому горделиво все равно

но вечер дню не ответчик

и бледный круг луны

жадно пьет как водку последние капли света

пытается собой заменить солнце

вечер шарами играет

и заталкивает их в черную лузу

ночь забавляется звездами

222

стихи не знают смысла

они как дикие цветы

растут

на удивление прохожих

стремящихся путем толпы

смысл

как в лепестки

в себя завернут

он прячет сам себя

и с лепестками облетает

223

я сотрусь как рисунок

как узел распутаюсь

слова разойдутся

по своим делам

взамен не то что ничего

а ветер будет дуть слегка

и звезда лучиться

«Последняя черта» (1984)

224

старость это атака

затишье

и вдруг окружен

многозадая за дверью

скрыться бы в трещинах сердца

морщину бы страха стереть

старость торжествующая капитуляция

враг от побед обветшал

да будет дух и прах

225

земля и ночь

проглочены словами поездов

отрывистые вспышки деревень

подсвечены забвением

секундой вспоротая память

повисла в небе звезд

вдоль насыпи

развешено белье надежд

стопорится оторопь

226

наклоняюсь над количеством

прошедших лет

рассказанных со смаком анекдота

жду с звериной жадностью развязки

в награду

темный вкус железа

обморок сомнений

свежесть новых запятых

жар пустого за углом

227

ох эти мне уж острова

сегодня

завтра

и вчера

минуют вечного меня

заоблачной науки мастера

в тумане правят календарь

на пятницу сумятицу

бездельникам по понедельникам

по вторникам затворникам

в среду немного бреда

архипелаг камней в суп

228

после заката

испытанным путем

беседа переходит стол

через цветок

цветок это слово

в букете вздора

обвешав вопрос паутиной

мысли ткут ответ

и на ходу ветшают

не слушая друг друга

собеседники орут спросонья

в пепле вечера

роза робко багровеет

229

факты завалили память

выросли в правду-сугроб

странник по прошлому провалился

и так долго оттуда лез

что снег превратился в грязь

сушился затем у камина

думал о дрожащем будущем

что сжигает самое лучшее

отчего излучает тепло

230

под звездами легкого детства

наливался бутон удивления

просторно веселое слово

порхало как бабочка гипнотизер

раскрывался орнамент in folio

рисованный вычурной волею

ветер сомнамбула дул

куда-то за шею и за́ уши

был полдень а может быть вечер

я скрылся в глуши души

231

толпа-то

толпа давит

душа на́ душу лезет

земля от душ распухла

перезрелый фрукт готов упасть

абсолютным равнодушием обглодан

сгниет подвешенный

а мог бы красавец

любителя золотых яблок прельстить

но благодетель весь в науках

превращает прошлое в будущее

мы же слушаем музыку пустоты

232

нет

не будет мне треска шутих

не поразить толпу всеобщим вздрогом

есть хлопушки похлеще

рявкнут так

что кошки заскребут

мечтая о крови тепленьких птичек

взамен

учись сверять стихи движеньем звезд

строкой равняться на букашку

метафоры плести венками птиц

конец строфы ломать началом дней

расколоколить музыку сравненьем

а лучшее оставить при себе

233

косая опушка строк

догоняет воздушность мысли

двусмысленность косогора

выбила толк из-под ног

в изменчивости природы

последняя опора

слова разобрали намеки

сложили секреты в узор

слипшихся с медом заката

шевелящихся веток лапок

234

опустоши себя как ведро

болезненно ототри от своей неподвижности

всякий жест

прочь излишки мудрости

фарс гармония

поза ритм

сторонись чужих стихов

никаких облаков внутри

ни звезд

сегодня репетиция себя

235

пока деревья скрипели кораблисто

усталость привела отсталость

из дома с загадкой двери

вышел белогрудый кот

страдальчески взглянул в глаза

и превратился в тебя читатель

нежелательное лицо

занявшее крыльцо

236

пока я болел

и тело тянуло вниз

тропинка

дерево

ворона

бережно скрывали срез

памяти скребущей темноту

при ржавых вспышках крови

был сад терпеньем гол

от верности ветшал

тыкался кустами под забором

а ворона

калитку тихо растворяла

237

дай мне корыто тишины

стремительность бедер твоих

за волосами потолка

ничто из пяти букв

охвати железом лжи твоей

блокадой лукавой оглуши

началом запечатай конец

дальше не при

238

коллективных привычек сыпь

на теле многолюдства

излечима

необходимо снять покров бескровный дня

под пленочкой в разводах соловья

живая ночь обнажена

стучится в темный свет как сердце

она как фрукт несъеденного счастья

давно томит меня в толпе

удары дня

для пропитания мук

объятия ночи

для души

239

ветер кроит кренделя обильно

летящих хлябей вздох

воздух шевелит до кончиков пальцев

до гудящего зуда горящих щек

чу

щемяк зачхилый брякнул

вон она

дыра симфонии стихий

я в глубь просунулся

махрово

зрится далеко

эхо взахлеб

хорошо

и шоры широки

240

точил из дерева трехстишье

порезался о рифму

синтез искусства в крови

241

птица темная скворец

пространства лысого наместник

печатает бесплотные кресты

на крыльях нарисован лес

машет лес себя уносит

с ним напрасные слова

и представитель их

конец

242

скрывая мрачные труды

поэтов чувства подморозив

сжимают жадно леду льды

зеленых прорубей обломы

отсекших белого изгиб

зимы исполнили законы

трубят заиндевелый хрип

243

нет земля не есть животное

и шкурой щель ее не зарастет

в утробу вылизанных чувств

по зову звезд она не влезет

блистательный товарищ вечной скуки

поющей вазы властелин

слеза тяжелая любви земля

ты родина конца и свет начала

ты вертишься в кругу своих законов

наощупь непонятна как объятья

ты солнце славь голубизной

а я как зверь зароюсь в ночь

244

свет погас

взамен волна оттенков черного

как радуга слепого

замкнула кружево глубин

отныне

вещий сон твердеющая вещь

изнанкой времени скрывает тело

рассудок лепетать не ночевал

наваждение ищет выхода

245

плоть из плоти высекла черные искры

кости воздвигли ворота любви

страсти казачества

удаль растратчика

хоть прелести выноси

неандерталец с палец

вырос в размер генеральского идола

такого не видели

блики сверкают

иллюзия взгляда сильна

то-то будет клопу

конструировать скорлупу

246

кому на руси жить голышом

кому от тоски убежать хорошо

а кому

а зачем

хоть пока обошлось

247

сторонись принципиальных

категорически возражают

против вмешательства в свои дела

других понимать недосуг

остерегайся упрямых

залезут в бутылку

горлышко логики душит

сдавленный голос шипит

но беги от дурацких

все знают точно невпопад

производят бесплодный звон

мрак глаза трет

248

сколько загадку ни три

измерений только три

крестообразье хоть умри

летела по небу капля ночи

пробила дырку во лбу

свет сократился в точку

в глазах бежит рябит

точка капля ночь

помочь кресту невмочь

249

у кончика носа вечера

усталость принимает вид локтя

утлое успокоение укрыто ладонью

сквозь слоеных пластинок блеск

под ногами потрескивает

ненасытных глубин высота

погляди

не лети

погоди

наступлю-ка на горло собственной скуки

хрустит как скорлупка

пятку дососу

и засну

250

полетом поправив луч

склевав мгновением время

эти

как их

пернатые

видят нас как ночь

расчертив нашу жизнь диаграммой

от света к темноте

застенчиво тушуются

в блеске щебечущих чуд

шпарят наброски вчерне

на светлой ткани покоя

вечером сова

себя жалеет по-людски

251

слезинка солнца стекла из глаз моих

и пуп земли пощекотала

утро объявило каждой щелке

прошедшему пора в ремонт

ответ загадкой разрешился

художник выдумал обряд

и пьет свой мир что пьет его

народ глотает водород

252

бегущий руки протянул

его дыхание как сети

полям объятия раскрыв

он душу как лягушку вынул

и вырвался вперед себя

с руками как приказы

он был дубины выпад

и зубы выпали уже

соломы и тряпья победа

пугало преклонных лет

253

в ровном как пруд сознании

отразился все тот же ландшафт

со словами деревьев

недомолвками лужаек

аллеями сравнений

стихотворение английский сад

разросшийся до пределов детства

но вышел кто-то с лицом отца

и голосом кустов сказал

невыносимо мыслить смысл

и как строка застрял

в конце

254

последняя черта не значит ни черта

«Острие секунды» (1985)

255

усилия все

уступы уступок

схема тряски

трясина настроений

кончик капли (вверх)

острие секунды (вниз)

дырка решения

девственность действия

чистая челеста

чеховская чепуха

256

капля неба зажглась глубиной ручья

всплеск птиц пером по ветру

мазнул шершавую тень

шепот хвои в ушах

257

в глазах младенца тоска по свету

у старика желание тьмы

он с усилием различил не то

вечерний бряк не то пушки звон

что прокатился по сумеркам души

потом раздался крик падали

в глазах полыхнули ночь и день

темнота тоска по свету

258

запах гари дошел из россии

листья упали с меня

я вверх протянул подсохшие пальцы

у необъятности мошонка мышья

стекла по нёбу капля неба

то кровь и пот болот планеты

бетона съевшего железо

приветствую тебя пожар конструктивизма

архипелагов аскетический бардак

и стен охранную румяность

и мусора закон

259

мои стихи лежат повсюду

только собирай

вот они

хотите?

благодарю за невнимание

я развлекусь

под видом слов

пока звенит пространство

и время горит

хорошо бы проснуться

за морем случая

где происходит улыбка

а больше ничего

260

не жить

это быть в другом месте

а кто знает где?

камни от знания каменеют

вода от невежества течет

я заглянул в дыру себя

ужас наполнил меня как вода

до краев дыхания

то жизнь была

сильней всего

окаменелостью трещала оболочка

воспоминание хлюпало как кочка

роза по-прежнему

сощурив бесчисленные лепестки

понимающе пахла собой

261

горбатая судьба сегодня

велела волю распрягать

и слушать ветер с солью птиц

разглаживать шероховатость сморщенной земли

и пятки мыслей мыть в ручье

что монотонностью напомнил мне базар

где люди будто овощи толкутся в пыльной славе

и души смешивать готовы как тряпье

там стон и скрип толпы

здесь тихий лепет сердца

там пена присуждений

здесь загадки рождество

262

я обнимаю бедра весны

вершины деревьев ласкают друг друга

сплетенье ветвей без конца

изгибы корней сулят плодородье

воздух тягуч как заслуги солдата

я обнимаю бедра весны

из щекочущих жабр пейзажа

летит босоногая птица

заостренное мая перо

росчерком молний подправив опушку

туч расширяет зрачки

они-то испугом хотели бы взять

передумавши сладко себя разряжают

и хлещат и плещат

я обнимаю бедра весны

263

блюз иллюзий

заполняет горизонт пузырями

плывущих по склонам торса

к обрывам бедер паха

где юности раскрылась плаха

264

приснилось мне что вдруг

на чай заходит слава

с длинным дурацким ножом

и режет меня на славу

пестрым глаза лохматит

зашивает суровой ниткой

бросает в море к рыбам

что кивают ракам отрыбисто

смотри

опять падла дрейфует

265

прозу поэзия бросила

прошедшее унавозила

запах ушел из ноздрей

вид заслонил не сыр бор

а сплошной забор

за ним спина облака

затылок луны

да плоская задница равнины

и карман полный хлама

266

а я люблю детей

что пьют молоко матерей

и кровь отцов

что взглядом нас на себя надевают

как перчатку

что хрупкостью этрусской вазы

крепче любого из нас

день каждый

жизнь новая

писк удивления

267

я мысль одну ращу

среди нерукотворных ясеней и буков

им невдомек моя фантазия

они

величие веков

и мерят время сменою сезонов

если б двигаться могли они

величие отдав за суету

то растоптали бы меня

но я окутан их молчанием

и их всезнанием спасен

а мысль моя проста:

почувствовав величие

ничтожество как я

становится его частицей

268

философ это сковорода

не украинский а чугунная

269

лица в сплетню обмакнув

сердце сенсацией ошпарив

наступив на беду чью-то

глубоко затянулся последним шансом

вдруг спохватился о здоровье

задышал с осторожностью

потом все забыл

270

росчерком взгляда по лицам

галопом по личным судьбам

очередь разбросанных глаз

высекает искры встреч

свет распихав по карманам

в исподнюю отношений

в исповедь кукиша

лошадиную морду ткнул

271

народ

хлевом единым жив

щи по щиколотку

колодки влачит величаво

как рюкзак мозгов

сук

о который ложки стук

тоска

романтики на местах

начав от печки

перебрал перекосился

в себя врос

272

клавиши словаря просят музыки

зачинают птичий язык

чирикает каркает стая слов

расправляются крылья намеков

рывками шевелится образ

пробуждается русская речь

выговаривается пудово

соловьиным списком вывесок

куском недвижимой москвы

273. Антипаксос

бухта обложена сеном людей

нагих как лошади и черви

то эллада клод лоррен

свинятник голубых лагун

и человеческих лакун

недоросли на водорослях

кого ласкает бренный бриз

а кто не дуб ныряет вглубь

где воздух скуп

и тушь китайская ежей изобразила

а сурик русский звезд морских

плашмя клещами пищу грабит краб

соленой скуки парадиз

и дышит хор прозрачных рыб

жующих воду молча

а змий невинный осьминог

глядит прозрачности насквозь

вихляет ножками бесцельно

изящно краба в одеяло

пхнул присосками целует

в объятиях глотает соки пьет

и плоть сосет и душу вынимает

краб холодный холодом объят

и кровь морская синяя густеет

моллюска заполняя естество

и вся кормежка закусон

для спрута нежный сон

пловец рыбак домой спешит

и в узу зуб свой окунает

от мяты стеклышком глядит

жует упругий кальмарас

и пьет смолистую ретзину

давно огни темнят закат

и вялый плеск сменил цикад

дикарство отдано покою

сердце клонит в облака

и душу гложет горизонт

как осьминога древний эпос

«Любовь удел одиноких» (1985)

274

говорят

краски небосклона

вышли из сердца

но откуда тогда взялась

сребристость взгляда

и дымчатость твоего лица

с млечным путем веснушек

275

совершенство твоего устройства

повергает меня в стыд

хотя мое собственное

тоже прекрасно

и может быть даже еще удивительнее

но вместе

они совершают чудо

которое описать нельзя

276

счастливы ждущие

они нетерпеливо трутся

о самих себя

а что останется

господь сотрет

277

прикосновение важнее

оно

мысленно непреодолимо

шершавость ресниц

нагрянула как забор

через него

я увидел спину событий

с неостывшим ртом прошлого

278

вспоминались умершие

постепенно

они вытесняли болтливую мебель

…так рад вас видеть

не знаю что спрашивать

радость убила всё

и стала меньше вас

теперь торчите

подсматривайте грехи

живое противится

спешит прочь

так что прощайте

воображаемое вчера

любимое ничто

279

постойте

не двигайтесь

я прочту что написано у вас на носу

и на лбу

надоело

тяжбу прекращаю

судья постановил делу конец

какое облегчение

вода снова стала водой

280

форма корабля

вылеплена страстями волн

так и ты

выделка моих упорных взглядов

совершенство обтекаемости

смяло мое волнение

281

завернутое во вчера завтра

просвечивает в деталях слегка

томящая неподвижность

оброк сладости жить

сжимает челюсть дня

закат сочится по каплям

сгущает в темень тень

проснулся черный гул турбин

нора это сейчас

в ней встреча плеч

все стало узел

вздохов шевелений повторений

развяжется само собой

нальется лунным светом

чтоб лечь как яблоки

282

то что видишь ты

не совсем то что вижу я

слово на это есть

подобное встрече

двух кукол с глазами из шелка

283

кардиналы пили чифирь

булки крошили в него из булл

потом дремали в метровых митрах

друг к дружке прижимая печатки

слушали ругань сфер

за окном

розовым морозом

крепчал конец света

284

то что тело делает телу

душу волнует мало

но вот отвалилось одно тело

душа присосалась как вошь

взамен

285

где-то там далеко

за пределами моих бед

живет твоя беда

колченогая косая

над ней подушка луна

сухая и костлявая

нагромождение материй

высоких и с подкладкой

скрывающих начало

слух об отечестве бедовых звуков

286

лежать рискованно

ходить опаснее

пропасти подстерегают везде

неприличный кончик вечности

третья нога безногого

слепота глухих

287

насилие без нежности мертво

умри

смерть

без страданий

не обижайся на мою черствость

нам суждено жить вместе

а мертвые привязаны к живым

и тащат к себе

288

насекомые унаследуют планету

жужжащую поверхность льда

вытряхнутые сундуки душ

пропитают туманы как гарь

палящее презрением солнце

декорацией прикроет драму

за ненадобностью зрителя

289

звезд не описать

они дрожат

как робкий наблюдатель

за право лицезреть

но за углом

большой гаситель затаился

290

своими скулами гранит

к атлантике приникнул

край европы

мазком туманов ограничен

то для глаз

а слух от шума волн гремит

гипербореец в воду мысли окунает

и в них он ходит нагишом

он авантюру сочиняет

и карту новую творит

из скал из вереска и мха

291

упавшей в море поэтессе

поэтесса погибла

где вид потрясающий был

сидела как дома

упала чужой

худшее друг плохого

влечет к себе на дно

теперь

в руинах гранита

несделанность ее мечты

торчащий из моря остов строф

и выветренных метафор дыры

292

бывает чудится

немые вещи что-то простонать хотят

во всем волшебный лепет слова

любовная горячка строк

насущное в одно сплетает

в неразделимый мир стиха

но страшно мне

что все расплющится в уродство

как стройность страсти комара

которого ладонями сжимаю

293

звук самолета

тень дальнего лета

голодного неба тоскливый станок

за тучами плотный звук крупы

мягкость жгучей каши

звон ведра о капли крана

паводок чувств а ля рюс

а был ли на волге утес?

294

я мир открываю лаптей

поклоняюсь ему вверх ногами

отдаюсь на питание публике

кушайте меня и ешьте

заполняйте желудки мной

все равно не переварите

не обработаете железой

симпатизирую граждане жвачке

кланяюсь низко не глядя в рот

295

роза меня долго нюхала

нехотя раскрывала лепестки

наконец призналась

люблю другого

он вошел в меня как аромат

так было тысячу запаховых лет

потом он выветрился

розовый бог его знает

с кем теперь он снюхался

296

другая женщина

форма без ручки

извлекла меня со дна мешка

велела пыльному торчать

в акробатическом экстазе

сама же сгинула

в архив супружества

до новых раскопок

297

мы при детях вроде стариков

что впадают в детство

детям старости почет

старость будущего детям

мудрость титьки впрок

298

длинные замыкания

слипшихся кож пар змей

нежных рукавов владений

удобств берегов глубин

вытекание медленных ласк

слезинкой слезает глаз

299

занавески удушливых комнат

немолодые удавленники

сквознякам летучих желаний

обнажают жадный срам

настрой благородного яда

припев запустелых времен

заевшей в царапине музыкой

застрял как каданс в зубах

здесь бродит двойник камердинер

в павильон в папильотки в роль

в притворство забытых обязанностей

в педали закрученных фраз

претензии тлеют в бархате

страсти как мебель в чехлах

играет застенчивый зайчик

в пылинки мох и тюль

300

полная воды

в воду летящая

распухшая от слез

капля глядит в себя

без памяти маньячка

канула в истерику реки

301

оттенков тишины не сосчитать

они как кирпичи стены

сомкнутых глаз рябь

мозаика царапанных ногтей

крошечных существ мольба

поверхность блеска дна

беззвучных слов

302

измятых лиц носатый румянец

тычется в опохмелку день

о как он кажется спрессован

он весь прерывист как дыхание

воняет трезвостью подмышек

и возвращает лицам мел

303

у пучины без причины

между кошкой и кукушкой

деревья играют в оркестр

щекочущих вершин крученье

отвечает пуантилизму птиц

накрыт цветами стол полей

давайте звать и рисковать

закусывать звуками

запивать красками

304

твой профиль завтра

анфас вчера

а пока покажи три четверти

305

ветер дует дуэт с лесом

тронул хаосно

шепнул беспредметно

ах как жаль

сорву листву лаская

сломаю сук любя

за листочек потянул

дерево скорнил

306

от затылка до ребер пространство огромно

где-то в груди угол

где спорит тень вещей

в нем звуки складывают жизнь

желания сливаются в город

облака беременны потопом

и светит солнце номер два

307

как флаг

за полосою нежной

поле желтое

с наклейкой голубой в конце

хором поднятые руки верноподданных деревьев

патриотических ворон восторг

славят холодную эру

осени струится вырождение

под флейту всепрощающей зимы

308

мне и кошке дано

мистическое право жить

а мертвые лица камней

с выражением застывшей лавы

вещают одно

быть это жить

быть это жить

вы бы могли возразить?

309

из темноты неоднократной дремы

на волю выполз чудо страх

ощупал пустоту и жжет безумно

дышит пропастью и формы чужд

в результате наблюдение

перестало мною быть

воздвигся черный мир вещей

раздался ужас так велик

что показался бог игрушкой

а я как выплюнутый хаос

собой проснулся удивлен

310

пошли мне боже смерть из льда

чтобы застыть как радуга

потом побрызгать как роса

и в лучах взойти

311

в распластанной природе

ветвей плеск

солнца гранит

граничат с пробуждением смысла

и пена пишет поэмы

запах доносит соль

и бриз огромных роз

со мной слагает след

312

слава сливам слов

символ сизых условностей

слоновых изюмин слиток

сладких слез след

лавина славянских слухов

спецов слюнявый сток

313

сигнал застрявший в кармане

вырван из книжки без слов

туда он попал из провала

где ветер играет в обрыв

где спрятался робко я

травинки дом благодаря

314

согласно ностальметрии

прорва катится по кривизне планеты

затопляя отверстие памяти

во имя коллективной скуки

укрепляет комплекс толпы

велит в кармашек клетчатый

засунуть свой краковяк

и болтаться на сквозняке

между полушариями

315

солнечный свет крадется по

стене со скоростью минутной

стрелки я сам заметил это на

самом деле видеть даже вооруженным

до зубов глазом нельзя откусить

ни луч ни время сие чудо

только прекрасный след

а воображение зеркало

316

невидимые нам тигры

расходятся по своим делам

в посредственный мир забот

в дрязги законов природы

раздевающих жизнь до костей

уж лучше бы пели дуэты

стихи бы писали мурлыкая

с приятной поверхностью шерсти

и блеском внимательных глаз

Из сборника «Стихи, рисованные на компьютере» (1986)

317

меня не пускали из детской монархии

в республику взрослых

я засиделся

заспался

оброс тоской

по привычке ждал решений сверху

сменялись президенты и секретари

я износил короткие штанишки

легендой обветшали заявления

мрамор превратился в гипс

ночами чудилось

вдали шумит конец

но будущих причин

мне памятник явился

прямая линия из сердца шла

в закон невидимых предтеч

в устройство государства жизни

само собой

реформы вымирали

и неизменность будто глобус

катилась в пропасть как всегда

318

когда я был аркадским принцем

а был ли?

правда

в том вопрос

познаньем невелик

но мир великий в сердце бился

и ветер рвался на куски

катился в синеву мираж

в ответ звучало слово механизмов

колес желаний вязкий хор

грозился хмуро принц-рассудок

потомок древних обезьян

319

что-то несказанно большое

без твердого сопротивления

с места сдвинуть нельзя

ни формы ни границ рыхлости

к счастью

рядом упругость момента

надежность функций

не полностью механичных

это точно

моя часть громады

именуемой ЖИЗНЬ

320

какая странная судьба

дожить до этих жестких лет

и зябко кутаться в надежды

а дождь идет границ не зная

пределов века худоба

подглядывает слепо

вот подаяние осени

раздета прошлого природа

костры неприбранных фантазий

живучий детства василек

321

с точки зрения 100 000 лет

россия не бог весть что

относительно россии

ну чем я не козявка

в моей жизни

мгновение это пустяк

но через него я постиг щемящую мысль

что без меня

эти 100 000 лет

не стоят и выеденного яйца

322

по сравнению с темной ямой внутри меня

голубая яма над головой

пушиста и прекрасна

хорошо что здесь

в междуямии

я могу

сидя на твердом дереве

смотреть на всё без преувеличений

323

свершилось

умер

исчез своим путем

другие остались немного живые

и дышат как-то ненужно

нестройно

платками сдавая позиции

то был говорят неизбежный шаг

к незаметному ТАМ

с нами здесь тяжеленное НЕТ

с ним же

там

ускользнувшее ДА

324

мне представилось

что ты вошла во время ужина

случившись

чудо нетерпеливо

чем поделиться?

время столько съело

я ближе к черствой плоти вечера

чем к предрассветному зерну

страданье не стареет

ты молвишь мне без звука

я отвечу

умирает

прах и соль его при мне

325

мой бог

кто бы ты ни был

ты творец непревзойденный

философы всё спорят

есть ли ты

и всемогущ ли

зовут тебя природой и судьбой

слова глотают удивление

слова нынче кирпичики

для стройки башни в небеса

крылья подрезают языку

у меня же личная просьба

в случае моей смерти

боже

как тогда поклоняться тебе?

придумай что угодно

в тебе гениальности

хоть отбавляй

326

деревья спят и видят сны

что облака в цветах

и небо на лужайке

отражает озеро земли

327

штукатурка горизонта отвалилась

корни в трещинах земли

в щелях старятся пылинки

отдалилась глушь опушки

приоткрылись черные цветы

тучей занавесился закат

без свидетелей задралась

юбка нищенки зимы

328

там

где за плоской лоскутной землей

за вышивкой изб и часовен

потухший осколок неба

кристалла приглушенный блик

где пепел сгоревшего дня

еще сохраняет структуру надежды

под тенью распухшей луны

слепая правда моет лицо

329

сказок вторая реальность

учит меня

что в первой

я старый набросок

остаток забытого смысла

отданный на время в плен отцовства

и кажется пора забыть себя

я вписан

в многоугольный круг семьи

во взгляд годовалого сына

упразднившего порок бытия

в звук междусловий

распетых по-пу-шкински

«Небось» (1987)

330

там взаперти

пространство как омут

кошачья пляска теней

бережет глубину воровскую

под охраной задвижек щеколд

под присмотром щелей

глаза протирает нищий поэт

он ждет пробужденья суда

выбор угла для надреза времени

сок памяти как кровь

брызнет наружу

мир обратив

в гроздь строк

331

кресла как бояре

окружили пустой очаг

камин ворота прошлого

стены стиснули тоску

портрет

с монархическим постоянством

как присяга глядит вниз

освобождение брезжит в окне

только медный диск

уходя заковал лес

332

на заре без людей

предметы играют драму

в античном медленном вкусе

хоровод задремавших подушек

балет неподвижных ламп

аплодисменты проснувшихся книг

вдруг скрип и крик шкапа

предсмертный голос дерева

запертого в полости

в гримасе усталости

он трещиной сдвинул узор

тишь нидерландских покоев

обманчива

драма укрыта мазками лучей

333

в сельской церквушке

настой тишины таков

что фразы виснут как бирюльки

и образуют фриз чудовищ

с хвостами общих мест

шероховатая стена пауз

расписана фреской молчания

где ангелы дуют в трубы

и музыка слышна

или нет

334

при свечах ты наполовину призрак

сейчас пройдешь через огонь

не обожгись

останется предсмертное тепло

полустертое слово

расплывчатый конец

зарево пожара на сетчатке

335

в городе странном себя не находишь

дома ты вставлен как книга на полке

все что забыто давно прочтено

здесь же пейзаж неприятен привычке

разрежена видимость

фактура не та

смиренье деталей спасает от скуки

а то похищает случайность греха

336

вечером

на улицу пустырей

одиноко выходит орущий

и поет

о растраченных рощах

рухнувших кущах

и призрачных капищах

встревожив каменных тараканов

он ворочает снами домов

раздвигает рассудок бессонницы

до железных пределов асфальта

неподвижного эха руин

337

дети кормили меня цветами

и я жевал их мирный буквоед

фразы изо рта вываливались

в невинной пене вымысла

воздух струился прерывисто

сам собою в горло тек

338

к старости

дороговизна чувств

приводит к нищете

на голой улице

личная собственность переживаний

становится крошкой

на дне кармана

339

проблема смерти отодвинута

до лучших времен

взамен имеется

свобода памяти

лимит воображения

от этого так тихо мне

что четкость чувства

позволяет в темноте

ощупать страх

но берегись

будь с ними нежнее ночи

пока он спит

твой сон цветок

340

с каждым годом

лицо как маска

скрывает сферы глаз

формы щек чин

лысины лоск вскользь

спираль ушей знак

где скрыт труп

слепок сути треск

341

мне календарно свыше полувека

остров

несколько долин

обрывы очень частной жизни

пара сломанных вершин

память голубеет в перспективе

сижу на хлипком стуле времени

дальше рябь веков

в опасной степени

образует бархатистый фон

и задник пыльный млечный путь

пасутся звезд нерезаных стада

свидетели небесной наготы

и личных катастроф

в театре блеющих дистанций

зрителей не больше ста

342

невероятное случилось

я скончался

умер

точка

другие продолжали делать то

что я обычно делал сам при жизни

и были ближе чем надеялись

к дыре

я же скрылся в дебри памяти

где выход слухами закрыт

а блеклый ангел ждет с укором

конца концов

343

черты лица пепелища бесстрастны

ветер дует в щель как саксофон

прах улыбки

скрипит в зубах и ест глаза

романтика костра неотделима

от запаха его

как крепость от руин

в нем сжатость солнечного света

скрытого в боли головы

восточная струна

в шипящей трели флейты

344

от линий на часах

не охраняющих а тратящих

избавиться нельзя

они протянуты через события

к волосам высокого напряжения

от этого мысли заискрились

и по линиям скрылись

345

слова бредут в нелепых сочетаньях

оттого сцепленье лучше

ритм граненый отражен

в согласных не согласных ни с чем

в результате сдвиг метафор

провоцирует мыслетрясение

трещину привычек

и стон дремучей гармонии

346

слово ночует в словарне

утром как собака

в наморднике общих мест

ходит за пищей к людям

в глотке логос-кость

347

небось не бог слез с небес

богатым богемным

читать Боккаччо Набокова

и вышло боком

убогим набегом

с богу припеку

348

сияют слитки скал

грани гримас гранита

гладкие глыбы глубин

шероховатость глобуса

349

день наступал как ветвистый дуб

и кричал по-вороньи

человекоподобно зло

сервированный сгоряча

снег был съедобно тих

но ветер помалкивал

солнце отсутствовало

голодный свет смотрел в глаза

350

птица пространство леса

лисица подмышка ложбины

еж застрял меж ног

в зарослях долготерпения

полоскание эха

пятки неба в венах корней

расплескали блики ручья

выше конституционно дуб

половина отвалилась

поразила молния революции

дарвин бдит

351

рыбка улыбки коснулась губ

плавниками прикрыла глаза

уплыла в телескоп водымки

оставив губку лица

в стекляшках задумчивости

352–355. Четыре художника

1

в любом из нас сидит сезанн

безудержно влюбленный в куст

в существования настой

вонзится интеллекта кисть

движеньем пальцев на лету

смещеньем точечек в глазах

весь мир в полях лесах мазках

не отдалится от тебя

центрально видеть до конца

пронзительно и досыта и до конца

как дзен-буддист как сезаннист

с кустами с деревом одно

гранитом цвета как пыльцой

запечатленный

2

шагала шатало как шакала

не шутка жить почти сто лет

сперва летал лягал сметал

свой ветховитебский кагал

потом коровой сел на ветку

смеркался марк

и кубистический посев

разлегся живописно сладко

из букетов торчали петухи

ривьерой пахло изо рта

чертог буржуа сиял

старик дремал устало

3

энди уорхол

намедни грохал

смерти сверху

перхоть сыпал

трахал энди

банку бренди

порхал уорхол

по слухам охал

в крахе денди

крендель праха

ведьмин парик

сгинул старик

4

эх

пикассо

полна твоя касса

пиписька кубышки кубизма

разбухла так что

ударил каскад минотавров

гитар циркачей арлекинов

ну падла пабло

бьет час пик ассов

356

татарство русских украшает быт

приятно за чаем погулаговать

скоро доберутся до интеллигентов

будут висеть на стенах вместо картин

в академическом стиле футуристов

времен освобождения крестьян

пока пенисы русской словесности

грозят девственной европе

великая дилетантская держава

жопой заслонила мир

357

ХОЛИН жив

ХОЛИН умер

нет

умер ВЕЙСБЕРГ

ХОЛИН жив

разницы нет

их прошлые дела живучи

пускай их стихи мало видят

пускай их живопись мало читают

они отразили

голодную сытость эпохи

ее неповторимую блеклость

в щемящих границах

забыв себя

358

поросль недорослей

престол прощелыг

свита с посвистом

лоск с приплясом

плетение тления с плесенью

359. Баллада о космонавте

он был подтянут как сигара

благоухал как коммунист

его лобзали пылко звезды

кометы гладили планеты

за ним следила вся страна

сама не больше пятака

он был рожден под знаком марса

как знамя красная планета

звала пустынями блестя

мягчали кости

дух затвердевал

а пузыри земли кипели

и ведьмы что-то бормотали

а он оплавленный летел

плевками звезд отягощенный

мятежный ум его наедине

свободой занимался

и мысли странные пришли —

идея есть туманность

простейший вывод солнце

а после горькая луна

моя ракета как жучок

ползет по небосводу

а я в брюшке ее вижу

я бога в космосе не вижу

мой бог сидит во мне

как я в брюшке ракеты

и мы любуемся твореньем

вселенская наседка

и выводок светил

склюют жука

и я погибну как зерно

и прорасту во что-то

о хрупкость мысли тростника

ты знаешь смерти страх

но ты растешь себе повсюду

и видит бог

я бесконечность вижу тоже

вот так летел каш космонавт

а с ним наследственность и предрассудок

всевышний морщился

марсиане же готовили костры

Из сборника «Сто стихотворений» (1987)

360. К автопортрету

о мракобрат

дремучий дерьмократ

герой дуракодрамы

бракодонок

дракобес

alter ol ego

361

днем

мой призрак во плоти

смешивался с запахами

общался с чудищем эмоций

взявшим на себя прыгающую функцию сердца

а то что вечером осталось

валялось в углу

лепестки

кожура и шкура

362

с напившегося корабля РЕМБÓ

крысы бегут на трезвую сушу

в пьяную мышеловку

царства АЛКОШЕК

363

душа машины

бессмертна как привычка

проста как лабиринт

она исчадие человека

домашний зверь

вцепившийся в затылок

того кто открутил машине хвост

364

в ресторане публика занята телом

скрытым под складкой раковины

проводит время в предвкушении

ползания по рытвинам вкусов

но вдруг

болезненное просветление

устрицы это глаза

слезы лимона текут по нёбу

плачет жажда плоти не быть плотью

как после молнии водки

ненужная тяжесть закуски

365

борису божневу

как из колбы сдавленный крик

застывшее эхо пугает сознание

ленивое тело дрожит от угроз

в бункере сна тяжело беспокойно

намеков глухая наука

проводит ненужный эксперимент

под звуки валторны

сигары обломленный лист

под носом

за вкусом вербены

запахи тмина и роз

нирваны прищемленный хвост

366

в разгар мухоморной славы

физик кричал

а радиация пела

взбесившийся нейтрон

среди молекул плакал

физика рвало лириком

он излучал красоту

в сто тысяч орхидей

в превосходной степени

то есть смерть

367

этот физический покой

вычленение тела

перпендикулярного траве

и ветер братски треплющий листву

вездесущее одиночество

подвешено во мне

и только сладостное притяжение

распускается внутри

как облачный цветок

368

в манере е. л. кропивницкого

злые духи мне готовят крышку

затаили злобный трюк

умерщвлять и душегубить всех невпроворот

всё же знаю что дойдут и до меня

всё отнимут

что же делать

я утешусь

ЖИЗНИ ПУСТЬ ЛИШАТ

СМЕРТИ ЖЕ НИКАК

369

в. стэсину

обморочные города

предел разбежавшихся душ

планы раздетых символов

путешественников по ассоциациям

пустой вселенной

на острие гвоздя

забитом в сердце

370

проводы проводников

работающих на полупроводниках

стоячая как столб вода

дырки мундиров впритирку

покинувшему пост

бирка — в компост

«Свеченье слов» (1991)

371–375. Пять нагорных элегий

1

чистая страница поля

в моем кармане

дальний путь воображения

между обложками холмов

где звезды за эмалью неба

и мысль моя

как многих поколений общие места

играет в непонятные вопросы

растущие из вырванных ответов

как сорняки

так самолет соединяет облачной чертой

на время тучи

похожие на существа из мифов

чуждых нам народов

но ветер расчищает небо

и разум мой при виде гор

воздвигнутых щепотками веков

от слов освобожден

2

залысины пятнистых валунов

как череп логика

скрывают лунный силлогизм

их кристаллическое сходство

метафорически сродни

вблизи как издали

сейчас как уйму лет вчера

в бессвязном ритме симфоническом

потерянных задумчивых веков

в оледененьи пауз

аккордов извержений

а в общем меловая формула

атака лунного ядра

скульптура небосклона

3

я шел по вымыслу без плана

без колебаний в четком сне

я двигался по плоскости кривой

безмолвно раздвигались горы

и сзади исчезали как вчера

а день был снова как задача

решеньем ночь была

в пространстве растворялись дали

сказали выпадут в осадок поутру

и снова твердо пред глазами

живая нарисуется земля

сказали скатертью расстелятся растения

и вычертится мягкая решетка

с дырявым облачным лицом

проснется вымысел взойдет туман

и приглашение идти

без колебаний в четком сне

4

телеса-небеса нарциссично

смотрелись в озера

где горы свой пол скрывали

проткнув потолок головой

завернутой в полотенце

непогода висела весомо

и занавес тайного пакта стихий

ничего не открыв

разорвался

секреты выболтал ветер

он путал века и минуты

он дул из третичной эпохи

как будто проснулся вчера

граниты ласкал до дыр

и травы гладил пристрастно

непостоянный как человек

и такой же упрямый

5

взгляд на горы через память

и уютен и пуглив

но угроза в них любовна

задушить как угодить

не бросайся в катастрофу

горы в памяти заботливо

охраняют от беды

прячут пропасть изнутри

пропасть-пропасть друг наш свет

в ночи́ запропастился

приспособился в глубинке

к нашей самой вышине

там рыдают в крыльях ангелы

уйди не гадь уйди не шкодь

сокрушается господь

над подвешенной слезинкой

цвета льда и формы гор

376

этот колоссальный экзистенциальный гул

застлавший даль

казалось охватил планету

и приподнял меня над схваткой насекомых

взъерошенные мысли в усильи все объять

напоминали облака несущиеся из дали

и приближались изменяя форму

вблизи лишаясь четкости

и чудилось сырым земным инстинктом

что мыслей мир

разумных джунглей континент

велик как амазонка

со временем подвержен вырубке

лесов размером с бельгию

я шел по полю

думал планетарно

в моем мозгу сухие клочья

разыскивали смысл в себе

я шел и рассекал холодный бриз

слегка деревенеющим лицом

казалось мне нас трое

но ветер не моргнув исчез

и тело двигалось по собственным законам

а мысли заострялись как ножи

и резали оставшуюся суть

до бестелесности земли

377

зловещая жизнь специалиста

попавшего в щель судьбы

сужает восприятие в иглу

и колет с одной стороны

морщится жмется другая

отчужденная сторона

а ему нипочем но если

согнется как хлыст игла

он будет трепать ее ласково

ожидая жалобных слов

не тыканьем так щекотаньем

расколдует проклятую двойственность

робот печального смысла

повторного жеста челнок

378. Ощущение истории

приближение шума листвы

поглаживанье ветром волос

аромат каких-то возможностей

три счастливые прослойки

за которыми ничего

кроме смутного часа

тяжелого как эпоха

очереди пролетариата

с трамплина в пропасть

379. Европейский закат

кучи туч

как часть огромного спектакля

играют роль толпы

как человечество

достигнув горизонта

бесшумно замедляя бег

они неспешно расступаются

и ждут внимания

потом горят огнем последнего пожара

цветами вспыхнувшего дня

расплавленных в оттенках вечера

предупрежденье гибели мы любим эстетически

пророчество воспринимаем как театр

и толпы туч

уткнувшись в стенку неба

готовятся растаять без следа

380

идти за кем-нибудь на улице

прекрасней детектива

но помни правило

всегда старайся забежать вперед

и задом пробираясь через хаос

на жертву взглядом обопрись

из шпиона превратись в руководителя

из агента в учителя-вождя

дорогу укажи куда идти

и проведи в свои миры шальные

где в пустоте скопление фантазмов

промеж молекул создает простор

где чувства смертные зажгли

небесно-черный шелковый костер

щекочущим горячим языком

он заговаривает вкрадчиво

и лезет к нам в кромешные глубины

где человеческое братство

из лучших чувств без дураков

соседей душит от души

381. Зов облаков

каменные сосцы поднебесья

в трещинах древних источников

вызывают во мне желание

отказаться от смертной рутины

смотаться назад к праотцам

уйти от себя и других

под грудь нависающей жизни

в кучевой приговор живота

382. Просвет насекомых

смех разрыдался взрывом скуки

красота говорят спасет

не помню что

спасет и

снова забудут

что шакалам опять хорошо

на беструпье станут есть себя

зубы грызть

переваривать внутренности

искать пустоты суть

господа

наши игры вопреки несчастьям

продолжаются

выходят из трехмерного тараканства

попадают в дебри случайности

где закон решает все

навсегда устарев как сухой клоп

383–389. Семь стихотворений о тишине

1

мне нравится музыка сфер

в ней нету знаков препинания

гармония не спотыкается

и паузы не засорены

а то что слышится

из немоты одной

в другую переходит незаметно

поверх наброшена одежда звуков

ее слоями можно снять

начав с несносных выкриков (костюмов)

за легким шорохом (белья)

дойдя до обнаженного молчанья

до тайны голой тишины

2

тишина не существует

как нет и пустоты

и шумов косная предметность

весами взвешена внимания

вес равнодушия огромен

хоть давит он едва заметно

как мертвый звук однообразный

и музыки в нем нет

но тяжелей умерших страх

в нем вес весов

неодобренья груз

подручной тишины

3

молчанье записать нельзя

но что есть пауза-тишина?

а разговор без паузы болтовня

поток неразделенных слов

осенний дождь побоище молчания

скандал душевных перепалок

с самим собой

да сточных вод катарсис

свобода плавающая в луже

как лист оставшийся от дерева

из текста вырванная мысль

без слов задуманный роман

4

пыль обратила шум в тишину

время стало формой

отлитой в мысль о ней

не трогай пальцем этот оттиск

галатею шуршащей памяти —

оккупирует объятьем

задушит бытием

5

тишина известна по названию

что знаем о беззвучной?

что скрывает слово

обернувшее загадку?

останется ли слово

чьи облетели лепестки?

ведь было слово

смысл его был ясен —

оно собой скрывало что-то —

тишину?

иль нечто

с чем она в сравнении

взрыв забывший прекратиться?

неслышный звук незримых букв?

6

молчание знак согласия

разбежавшихся слов

шумит в ушах тишайший хор

несостоявшихся идей

восставшие слова

кричат бессодержательно

звуки властно ищут смысла

там где нет его

в молчаньи компромисс

невыразимый словом

7

все крепче небытие обнимает бытие

давление лет увеличивается

разным людям давит разные места

зажатый дух понемногу улетучивается

без оглядки растворяется

в пустоту земли

в пространство молчания

законов заботу порвав

бессмыслицу бессмыслицей победив

в недюжинной тишине

свое бытие ищу

390

печаль моя стихов кормежка

принудительная грусть

раствор тоски сгустила и

в ночной кристалл перевелась

и звездным блеском засверкала

открыла темную игру

то фишки превращая в шашки

крестами рассекает нолики

то ставки разбивая взятками

и выигрышем казня себя

391

линии ладоней лгут

но есть привычка к заблуждениям

есть предпосылки леса

случайности чащобы

сопротивление дорог

есть спасение

в беспомощности рук

в служеньи дуновенью ветра

трель и клекот

крик сезона выпорхнул туда

где ждали но не звали

в ладонях растирали листья

и запах был шершавости лесов

392

а то что здесь находится и там

по правилам безвыходной надежды

останется пожалуй незаметным

не торопись и взглядом не скупись

ее в карман не запихаешь

когда-нибудь от вздрогнувшей звезды

она вернется

робким узнаваньем ослепив

невидимо

слегка

393

голос заполнивший время звучания

бережно уши зажавший собой

тот голос породы был дерева звуков

что в мыслях

бесшумных

древесных

приоткрыл перспективу забывчивости

восприятие сделал единственным сыном

с рожденья смертельно познавшим

голос начальственно-кроткий

голос как пропасть на дне

скрывающий прелесть опасности

в арктических джунглях

в снегах амазонки

где зиждется тело возможности

безнаказанно выть на луну

394

там

развевались знамена знамений

символических тряпок глубокомыслие

здесь

расходы терпения были огромны

росла нищета исступления

зимою снега беспамятства

диктовали в обязанность скуке

в камине уютного прошлого

вертеться прыгалке пламени

и прятаться в пепле фениксом

395. Дон Кихот

слова кровоточат хламом химер

торчащие воспоминания

завернутые в неопределенность

и формы живучих пустот

встают из-за стола

рыцарь забытого образа

в оскаленной жажде точности

метафоры выпавший зуб

воображеньем костей гремя

призраком лег ничком

будущим светлым пугая

396. Блудный сын

представитель чутких раздражений

родственник в толпе

но притворившись незнакомцем

он караулит за спиной

обиду затая

и выдумав вопросы требует к ответу

зовет воображеньем утоляя крик

397. Странник

без запаха но мысленно

он весь ментальная фигура

как друг давнишний со спины

сверкнув деталями исчез

как воображенье эластичен

прервавшись вызывает шок

из цвета превратившись в звук

сквозь поцелуй в абстракцию

он дышит мной меня расширив

до стука поездов набитых пассажирами

в обертке разговоров

398

так и не смог доесть

золотую буханку дня

бурич

через год

отдаленный как африка

пена старости съест

белые пятна прошлого

но пока что

оазис памяти

в пустыне ошибок скрывает

песок корявого смысла

темный как дважды два

лучше я светлые ночи приберегу

на черный день

и буду спать золотым сном

плотным и вкусным

как хлеб

399

придумал я немало ухищрений

чтоб смерть свою обманом обойти

она же скрылась за спиною

и тень ее огромная как небо

была как колоссальный раб

но время шло или не двигалось

восстанье начиналось подчиненных

висела тень и будто падала

текла сгущалась каменела

и воздух заражался пустотой

так жажда жизни стала голодом конца

сломав границу качество другое

простое вещество зимы

неуловимо обступило

и день как моду превзошло

400

не дай мне бог сойти с ума

пушкин

не дай мне бог сойти с ума

уж лучше ма

льчика тюрьма

уж лучше ма

тематика зима

нельзя зама

шки дурака сломать

не дай зама

зать луч впотьмах

отдать на сма

рку плод дерьма

безумства нам не занимать

у носа мать стена

кошмар и кутерьма

401. Ничего

ветер сжимает слово

слово влетает внутрь

прямо в ядро ничего

ничего это всё

ничего это нет другого

ничего это русское слово

в переводе значит сойдет

ничего нам живется в пустыне

где пустые ландшафты идей

да колючие заросли фраз

как миражи там люди ученые

промышляет зверь поэт

он услышит родной резонанс

от ветра сжимается слово

влетает в него глубоко

и чудно на сердце зверином

со словом родным ничего

402

судьба страшна

когда покажет

свое звериное лицо

когда схватив за волосы

влачит бессмысленно куда-то

наш перекошенный удел

судьба страшней

когда не глядя даже

толкает нас к удаче

а после без смущения

ее постыдную изнанку

подсунет нам под нос

судьба прекрасна иногда

про наше бытие

нечаянно забыв

403. Радость

из ничего восходит

распространяясь радужно

обтекает пустоту со всех сторон

в моем цветущем подсознании

открытой живости покой

поет сплетенными надеждами

осанну бытию

404

от смертельной скуки

выручает смерть

скука смертная

скука царская

правит миром величаво

цареубийца за углом

он без фактуры и без цвета

он весь отсутствие и шанс

собой скрывает тишину

и в то же время тихо тает

своих ошибок оголив скелет

привет тебе скелет воскресший

хранитель смерти скуки делегат

истории забытый анекдот

костями голыми скучающих последствий

меня клещами зацепить готов

известно всем

что от великой скуки до смешного факта

только детский шаг

405. Станцы

загадка жизни навсегда

доступно непонятна

только тронь и трын-трава

что босиком по лугу

а голышом в прибой

без жизни нет небытия

как жутко это привлекательно

а все кто живы соучастники

по меньшей мере странные

по-разному страшны

но жизнь дается только раз

сегодня завтра и вчера

в любой момент последний шанс

неотразимый «только раз»

от времени освобожденный

во мне есть что-то от всего

частица робкая огромности

владеет мною неделимо

ведет внимательно слепца

да в пропасть бережно

один я

мир один

нас двое развлекаются

я конструирую фантазии

он разрушает их за мной

мы ссоримся — конец

406. Пророк в своем отечестве

ситуация та же

именитый гость

благообразный как соломон

бормочет всерьез без связи слова

равнодушные вещи молчат

слыхали похуже

видали не то

уймись ты посол прародитель

родословной последняя связь

вид твой прекраснее фраз

а лицо изречение бога

проглоти примечанья свои

остатки тщеславья доешь

ведь впереди непонятное

а прошлое сфинкс

407. Вещи в себе

развевались знамена знамений

символическое глубокомыслие

вещало о невещественности

расходы терпения были огромны

росла нищета исступления

зимою снега беспамятства

строжайше велели скуке

в камине уютного прошлого

вертеться прыгалкой пламени

и прятаться фениксом в пепле

касались забытого мира

стекольчатой глади его

сморщенной кожи времени

в разломе ветшающих суток

в морщинистых стенках мшистых лет

ласкали поверхности полностью

непостижимых форм

408. Несостоявшееся рождение нового мира

не очень очевидно

ненаглядно и нелюдно

с неизбежностью убожества

для приближенья божества

в предположеньи новой эры

великое трясение идет

а наблюдатель не родился

никто не знает что к чему

естественный невежда не сечет

и божество скрывается в коробку

пружину прячет и следы

умело маскирует

и вешает замок

409. Тот дом

он отраженная улыбка

чужих воспоминаний склад

где голоса из прошлого звучат

и птицы промежутки заполняют

плачет прошлое картинно

фасад плывет на фоне туч

за ним растет театр событий

и расширяется пространство

в нем комнаты пульсируют со мной

а коридор под страхом выхода

тушуется в кисельный мрак

за дверью люди чинно за столом

ведут обычную беседу

про пониженье цен на страх

подорожанье анекдотов

инфляцию пошлятины

я с ними сплю наполовину

и сам похож на манекен

набив задумчивый желудок

я уползаю в мир иной

где те же комнаты разбухшие

предметы те же удлиненные

пространство в форме хризантемы

пьет мое воображенье

но сбросив роль свою как плащ

я поднимаюсь над собой

и снова фильм смотрю

но это жанр другой причудливый

где мифы бродят сиротливо

плетет свою паучую любовь фрейдист ученый

и пленка рвется

падаю с обрыва

со спазмой рухнувшего вниз

на дно где гроб что колыбель

410

соединив небесные концы с листвой

наважденье пьяных красок

прошло

ствол слегка пригнулся

неясная картина в облаках

по-прежнему что-то напоминает

а привычка видеть в ней

пушечную вероятность

все еще во мне цветет

облака поредели обрюзгли

ствол покосился

от опушки отстал еще больше

и я вам скажу

привычка без впечатлений

как женщина без облаков

стреляет прямо в лоб

411–416. Шесть сумрачных

ВЕЧЕРНИЙ ОРКЕСТР

цвет преображает свет

желтым нимбом окружая синий лес

в этой вечной яркости

гремит такой оркестр

что ярость труб

валторны превосходство

и флейты баловство

сливаются в невиданный аккорд

палитры вырванной лучины

из внутренности жизни

в облака

из духа катаклизма воплощенного

в необходимость вымолить прощенье

чтоб утонуть в антракте черноты

ВЕЧЕР

притупление начал

давеча или давно

лицо отражено в омуте

неба рука потрепала затылок

приглашенье пожить на краю ветерка

ухватиться за хвост мелодии

отпечаталась каждая струнка

лежу параллельно ошибке

в форме ненужной улыбки

день нажрался мной

как картошкой

КОГДА ЗАСЫПАЕШЬ

понатужится взгляд

конец вещей бурлящих

за краем незаметен

они как и ты

или я

остальное лишь темное продолжение

мы же рвемся подальше

нас пропустили и выдумали

этого мало

выйти дай совсем

но давление ночи преобладает

тебе бы пока не высовываться

а ждать

пока не потащат заботливо

волю твою стерев

как испарину

ДНЕВНАЯ НОЧЬ

вспыхнувшая лампочка

стряхнула темноту

как ускользнувшую змею

и нож приблизила к глазам

резь новизны

неясность отсекла

и пригрозила карцером

предметов перепуганная сходка

засилие поверхностей

стремились напугать

бросая яростно в лицо

свои уродливые внутренности

ночь непристойна и бесстыдна

при свете лампочки в сто ватт

скорей

собраться и нырнуть

солдатиком и птицей

обратно в сумрачную массу

где плечи с пятками одно

и тьма есть свет

а голова как купол планетария

играет звездами спектакль

БОЛЬШАЯ НОЧЬ

корень зла

извлеченный из раны

исцеляет от мелкословья

проснувшийся колосс шагает сонно

по страницам ошибок плах

народы шумно спят

заглушая храпом пытки

героев безголовья

МАЛАЯ НОЧЬ

в бархат тупой тишины

льется из дырки луна

парящая память о людях

в концентрате отсутствия дня

сорвалась вмешательством лая

далеким шумом железа

шелестом въедливых вздохов

поселок дышит людьми

с хрипотцой их заботливых страхов

и всхлипом застывших страстей

скрепленных печатью созвездий

417

Lа maladie est une fête du corp

paul valéry[45]

1

глотал как комету слюну

гремел пружинами планеты

вздыхал как ночная природа

шагал через свой труп

спотыкался о волю жизни

затих как аппендикс

2

начало насадил на конец

костями щупал возможность бессмертия

птиц вопрошал о крошках возможностей

огнями слипшихся ресниц

светом кормился ребенок

ногами как крыльями

отмахнулся от земли

ударился об угол неба

острый как атом боли

отдыхал в промежутках столетий

на ржавых винтах провисая

непромокаемый как кожа

начало надев на конец

3

зима только начинается

томит впритирку жар

сковано дыханье сгоряча

и жжет озноб температур

сгорая мерзнут холода

морозно спит сосульки пламя

на леднике пылает света иней

душа замерзла тело тлеет

и выпадает на поля

418. Когда все спят

сезон ночных рубашек наступил

припухнув на костях

они зашевелились

под топот кошек тиканье воды

под скрипы мыслей нерасслышанных

под всхлипы плачущих без звука

прозрачных в темноте как тени

как зеркала в тумане темных чувств

они танцуют раз и два

сперва чуть-чуть вперед

потом обратно

419. Легенда

немыслимой ночи рукопись

запечатлела сон

морзянка замерзших сигналов

раскрыла в рисунке космическом

забытый порядок слов

молекулы мертвых дивизий

солдаты в истлевших мундирах

ждут возвращенья доблести

возрожденья дня огня

но время проходит беззвучно

как муха по букве закона

и вдруг разлетается бешено

от этой вселенной к другой

и буквы сгорают от вспышек

сравнения гибнут от молний

рукопись тлеет в себе

420

свеченье слов во тьме молчания

предтеча жаждущего света

соединенье темных фраз

свободе имя ночь

но сонный палец утра

стирает пыль со звезд

и чертит розовым по серому

и тянет птичьим сквозняком

слова теперь весомые

они то грузные мешки

то грандиозные колонны

и носят небо на себе

421. Начало зари

дом пробужденья

еще не построен

но льдина дремоты

трещиной горизонта обозначила

бледный спектр зари

небо пестрым прикрыло стыд

это страшное чувство бутона

оно разорвется чтоб биться о стены

несуществующих городов

422

математика высших чувств разбивается

о косточки твоей руки

измерение стана

отсчет груди

истина простых чисел

единственных

двойственных

трижды моих

в наши устные года

зерно

два камушка

трилистник

живые символы мольбы

еще еще

и щеки в щелках глаз горят

пощады просят у зари

прозренье близко

пронзительно сверкает небо

и солнца лунный крик

коснется лба

423

взгляд в себя вобрал тебя

держи ухо востро

слово теперь выстрел

подкарауленный эхом

утреннего удивления

424

утро это дверь открытая

худющее письмо от друга

на пороге

сообщает

я дышать еще умею

рядом же

газета дышит тяжело

за ночь

планета провоняла типографской краской

несваренье революций

довело историю до того

что спиною заслонив себя

она по-быстрому бросает трупы

в свой мешок

в начале было утро

сбриты черные волосики кошмаров

кровь рассветную отмыв

день в объятьях солнца распростерся

и свет с собой

на синюю площадку воли приглашает

425. Весна

запретный плод уж перезрел давно

но кто не любит гниловатой слабости

когда весна распласталась на улице

углами спотыкаясь о себя

когда как рана вскрылась сущность осени

и плод ее чернеет

в режущей правдивости зари

426. Лето

укус пробуждает чувство земли

томленье зудящего времени

разбухло его вещество

войдя в мою кровь как лето

растет и глотает в себя горизонт

по тучам вино растекается

разросшись припухлость горит

лето крови чернеет в прожилках

замахнулась с когтями лапа

беда обернулась метафорой

небеса чешуей лепестков

как глаз комара изучают меня

в предвкушеньи сладкого

427. Осень

обложки туманов летят над полями

ветер вдогонку несет предложенья

истлевших осенних эссе

труха позабытых писаний

шепелявит почтенно и глухо

обрывки трактатов хруста

не осталось слов

от признаний туманных

осадок болтливого дня

умолкнул в стекляшке вечерней

напротив камина

что полон горящих речей

428. Зима

раскололся кристалл перспективы

провалился в холодную синь

разгулялся мерзавец-морозец

по замерзшему миру льда

с ним зима веселящая дева

с абсолютно белым лицом

кусает сердце нежно

хватает члены в плен

клещами вцепившись в тело

влечет под свою простыню

429

в слепоте примерив цель

мы стремимся до выжатой старости

прикоснуться скрюченным пальцем

к загадке что так нужна

ответ это я и в меня не попасть

как сквозняк по планете гуляю

застреваю в себе идеально

прихожу в состоянье ничьи

мы солдаты невидимой армии

снежки непонятной игры

горят полководцы туманные

костром человека треща

430

Je fus mystique

et je ne le suis plus

Verlaine[46]

я чую мистику как дополнение иронии

хотя без ярости теперь

я знаю что природа

хочет поглотить меня насильно

и жажду жизни съесть

она вечна но временна

сказал бы я вчера

я временен но вечны

гремучие слова

как локоны со лба колдуньи

теперь уже скелет старухи

раздевшей чары времени

мой облик мальчикова мира

в сраженьи с будущим

свои границы не познавший

как роза и как бабочка над розой

прямую провести не может

дальше ветерка

431

день за собою волочит другой

падают зрелые листья платана

тощее тело канавы облапив

под лучами конца этот каменный вечер

небо разрежет костями ветвей

чувство сожмется до статуи вздоха

я пережиток смешенья сезонов

фантазия времени года

пушистая крона растаяла временно

шуршание предков ее заменило

по себе приглашает бродить и

остатки ногами разбрасывать

432

комнатный сумрак

побежденный уличным светом

прячется в нас

подчиняясь загадочным правилам

при свете площадном

древние силы таких возможностей

отдаленно и странно шевелятся

пепельным пламенем вспыхнут внутри

потом угасают

ответ потеряв в вышине

433

обжорство жизни

до сжатого стремления

чем тоньше тем точнее

как луч из отраженной скуки

высекает смысл

на вид кружащийся без толку

мертвые детали поедая

(раскаянье гиены)

пучок лучей как иглы колют

всеядные подробности

никем так не увиденные

как мной

и никому не нужные

как мне

434. У остановки

женщина с видом недоевшей детей

прохрустев серебром глаз

шоколадит ртом пугливо

снимая полувопросительно кожу

и замирает как жизнь

на крысиной окраине

под окрик музыки рок

435

завернись в свою шубку

кошка

твоя меховая привычка

пушистый разврат в жару

сорок столетий мягкой диверсии

вкрадчивой пантомимы

египет мур-мур

авангард мяу-мяу

в середине академическая слепота

верность себе

успех сладострастного сна

в тигриной растяжке

фрейдистская обмолвка

розовым язычком по шерстке

когтями против

и только в желтом поле глаз

черных квадратов щель

436

сдувая пыль секунд

со звезд

я узнаю родившееся время

мерцающих веков

437. Умирающей

по ступеням отсутствий

уходит в потушенный свет

площадками сожалений

в озвученные пустоты

в бедную память глубин

в бархатный оттиск зеркал

отключенного мира

438. Пять необъяснимых тайн

горечь истлевшего солнца

сквозняки унесенные ветром

высохшей лужи злость

происхождение случайности

бессонница гнома упущенных шансов

439. Север

время мучений висит над камнями

тянет к себе облака

стужа сковала округу железом

ржавым как двадцать пять лет

в октябрьском холоде сердца

тусклые судьбы различны

в жесткой окраске неведенья

одинаковы их голоса

червивую славу и мошкару

в карман запихав

преступником ляжет усталость

в зловоньи закрытого часа

в двухмерной вселенной свобода плоска

но того как ножом

рассечет за углом

кто от звука ее размягчится

только сердце забьется

в еловую щель

биение двигает прошлым

завернутым в белый туман

440

поцелуй был как чайка

в крыльях ресниц разлетелись глаза

и взмахнули пределом прибоя

изменчивость взгляда как форма волны

лизнула сближеньем

отбросила врозь

понятие берега зыбко

что разум забудет а кожа не может

провалится глубже в отсутствии дна

и вынырнет яростно

в брод наготы

441

в окне шевеленье безмолвного сада

немое явление птиц

здесь шелест бумаги

дыхания легкий сип

вдруг что-то лопнуло распалось

перепонка облекла лицо

спросонья ветер торопливо

щекотке щеки подвергает

сквозняк это вмешательство пространств

в провалы комнат

он вестник перемен

442

истерически царапая кору

кот вознесся вертикально

осталась шкура тишины

и шорох был в ушах

с застрявшим отзвуком прибоя

последним выдохом земли

в окне молчанья высунулась тень

упущенной возможности

за ней подобье рая

иллюзия на самом деле

но птицы кружева плели

лихой узор любви иероглиф

обрывки неба оттеняя

в пушистом обрамлении

когтей фантазии

443. Поэт

он трепыхается как флаг

какой-то сгинувшей империи

на гордость чью потомкам наплевать

он вырван из контекста сказки

из правила жестоко исключен

молва его обходит как прохожий

что сварен в собственном соку

усвоив правила ненужные

он словом первым зачарован

гвоздем строки щекочет память

все что прошло давно придумано

отстало время от себя

стихия страшная любовница

бросает на пол вазу творчества

сдирает кожу самолюбия

и просит сущности немедленно

но спит профессия любви

444. Творчество

в сумерках комнаты

за пределами вещего дня

притаилась ошибка суждения

там чистая образность лжи

возносит живучее слово

на свой пьедестал

засим облака разрываются в небе

глазам открывается вдруг

голубая спина души

мелькает как бабочка

исчезает как звук

неслышное хлопанье крыльев

уводит за угол и эхом

память влечет

ускользая

445

творчество есть крови совращение

и возбуждение огня

но если обнимешь иноверца

то от престола будешь отлучен

познаешь острова необитаемость

безмозглость винтика у страждущей машины

пыхтящей вхолостую без конца

446

да хранит тебя язык

он даст все нужные слова

подарит мысли как кристаллы

в которых сны отражены

пророк увидит много дальше

на прорву лет вперед

где судьбы целого народа

слезают кожей со спины

от страха камни всё забудут

как сквозняки поэты пролетят

дыша метафорами жадно

а в архетипах книготек

по буквам ползают слова

и в пыль их разгрызают

447

от тебя тут останется связка бумаг

лохматых и пестрых

тяжелых от веса событий и дел

легких от полной безвестности

сухих бумажонок по дыму тоскующих

надежд беспорядочных вечно тлеющих

тоскуйте молчите и ждите

романтичным архивам положено гнить

патетический миф разложения ясен

пусть лучше бумага горит

и надежда ликует

печаль без следа поедает себя

448

многословье домов и деревьев

испещрило страницы долин

новелла земли затянулась

бесконечны рассказы людские

с кострами купин

с возвращением дыма

к древним легендам весны

но пастбище пышет здоровьем

мочалятся шерстью бараны

чувствительность гласных в ягнятах

мягчит диссонансы изгнания

отсюда писать нам по небу псалтырь

молитвенник года страданий

в парче переплета библейского

пришитого к ткани холмов

449

поэты любят дождь

свидетельство бессилия природы разобраться

в наших чувствах

немногословие стиха

велит вместиться в двух строфах

пространству между сердцем и луной

а дождь все льет да льет

в природе вызывая жажду пекла

во мне желанье быть огнем

сжигающим условность бытия

450. Певица

голос плыл за потолком

и звал кого-то далеко

в бесстрастном измерении

билась птица о предел

о стену времени конца

где все сначала

там

на верхнем этаже

воображением любим

звук голоса отскакивал от стен

и просочившись через пол

пролился через уши

в сердце на свободу

451. Scarlatti

тысячи граней клавиш

вырастают в кристалл огня

от него золотистое эхо

ищет укрытия в слушателе

но он задремал на небе

седьмом по счету вверх

в камзол за игрою затянутому

хозяину нот не собрать

он в обход разогнался по новенькой

дымящейся черным огнем

уж не грани это а магма

процессия рыцарей сумерек

в латах мерцающих звезд

стекляшками струн клавесина

в обмен на обманы улыбок

и на жемчуги тысячи глаз

бросается

дайте еще

452. Квартет Бетховена

1

вырасти и дотянуться

забраться в этот круг

где сущность светится

и борется сама с собой

и в сладких муках рвется

творя из радуги себя

и радуется радиус

что он короче круга

и мучаясь лучится как струна

2

музыка себя считала

музыка себя сложила

штабелями предложений

заботливо перебирая

все старые возможности

на смену доказательств

фиктивных теорем

3

а почва подо мной

уходит из-под ног

застоялась

засиделась

покидает заседанье

бедный я подвешенный

на ниточке небесной

стало время почвой

текучее порочное

беспечное непрочное

уносится восторженно

в жестоком ритме танца

4

молельня на арене

часовня в цирке

четыре голоса

оттенков плача

конструкция расплаты

за веселящий час весны

453. Врубель

1

я вознесусь на дряхлых крыльях

изношенного демона

туда

где небо цвета наших глаз

затменьем солнц зрачков

от мира слепотой отделено

2

косые грани гряд

скрывают раны кряжа

оттенки темные земли

блестят падучими осколками

бессилье жесткой пены

громоздится грандиозно

3

драпировки

кружева

ковры

академические грезы

и вдруг прорыв в причудливость

в безумный fin de siècle

в конец всему довольно

к летящему квадрату черному

застывшему с проекцией вождя

4

с гнильцой

с дрянцой

михаил александрович

вы были гений

в российской проруби топили

свой декаданс сиренево-хрустальный

и страшные глаза сверлили всем затылок

и самоцветами царапали мозги

надежды падали обвалами кристаллов

под звон ретроспективы колокольной

а демоны скрывали без стеснения

свою порочную земную наготу

и пулями плевались от тоски

454. Линейный рисунок

молекулы гиньологномии

в картонке прячутся

как звезды в бархате

черных пустот

вселенной детскость

открыта дремлющим бутонам

заря для птиц

а вымысел народам

познавшим горький вкус вещей

весна есть промысел зимы

но их рукопожатие

чистый взрыв

455

как будто женщина с линейными руками

а не тлетворный куб из меди и стекла

вагинов

в трещинах дряхлых поверхностей

на гранях прозрачных кубов

голодающий миф прилепился

но где же богиня кубическая

где ее мраморный смех

линейные руки привычно

гладят меж бедер пустых

на шее огонь поцелуев

оставил лишь луночки пуль

ученый теперь добавляет

научных догадок пыль

планирует сферы и конусы

исчезла линейная женщина

оторваны руки помощи

и вышел из моды куб

456. Небесная акварель

облик облака был бледен

оно ползло но не летало

возможности карикатуры

висели в форме профиля

не торопясь теряли смысл

неочевидного рисунка

похожесть погружалась в спячку

где слилось все и слиплось

где образ не читается а плавает

и плавится и плачет

457

рано утром сад заглянул

в спальню зелеными бельмами

понеслась с размаху кроличья беготня

пушистая ошибка юности

стала недоразумением старости

пятки о травку щекочет

смущает горькой полынью

торопит криком сойки

ноги бегут самостоятельно

сердце хочет поспеть

великий день рука событий

расщедрился на невозможное

пригласил потерпеть мое общество

поделиться отсутствием времени

замираешь как вырубленный

улыбка дня тебя не видит

ты на ее содержании

замри наблюдай и плачь

худшее пройдет но лучшее

кто ему разрешит?

душа моя босоножка

придумает половину

прочее как инфекцию

занесут крылатоногие слова

458. Роща

сплошные пальцы

рук не надо

прикосновенье ветерка

и каждый листик наизусть

свой шорох издает

орган пернатой мессы

садового христа эксперимент

растрепанная готика

зеленогласного собора

я один

а проповедь длинна

459. Ветер

через столетия дул

деревья

крыши теребил

лизал моря

потом

три раза стукнув ставней

закончил многоточьем свой рассказ

пространный как легенда

скупой как эпитафия

несложный как припев

460. Олегия

длиннотами мыслей о краткости жизни

я запечатал сладости дом

косая грусть

и с нею тень досада

обвили шею мне пятном петли

творящим монотонность из себя

она и притчу тянет

через игольное ушко

и сквозь отверстие добра

первопроходчика верблюда

из нищеты творя кумира

купец заботы произносит

под эхо все прошло и прочее

разбогатевший крик потери

бредет по трассе муравья

в классическом лесу ретроспективы

моя печаль как синяя поляна

вдали блестит кольчугою жука

а может то упущенных желаний пни

в росе надежд во мхах уныния?

ползет непрямо по земле

и по змее и вкривь и вкось

биографическая сказка

стремится время кожу сбросить

и по луне последний взгляд

шероховатую фактуру тронул

и подмигнул как мокрая звезда

461. Возможность

мое сознанье только память

зерно загадки тех существ

что дремлют в ней

когда-нибудь в своих мирах

они припомнят эту жажду

жадность быть

что настоять хотела на своем

но тыкалась в пустое

и в их немыслимом лесу

я вдруг воскресну как тропинка

в траве догадок утопая

и буду извиваться просветленно

забор веков разломан будет

и предки в дыры подглядят

желая доброго пути

462

пророческий опасный дар

я бросил за поэзию мгновения

я знал

опасней будущего прошлое

а день сегодняшний ворует втихаря

будет

не было

прошло

а то

что предо мной

гипнозом поднимает

в неугасимый мир явлений

на план столпившихся вещей

что обступают как забвение

и сразу дарят то

что ищешь воспринять

они в моем пространстве эха ждут

в словах рискованных

разорванных дыханьем ритма

и близоруких как прыжок

но привилегий нет

всего важнее постоянство и охапка жизни

в оправе золоченой лжи

нельзя забыться

лучше удивиться

увидеть всё как будто в первый раз

а может быть в последний

будет

не было

прошло

463–471. Девять миганий

* * *

волшебство опушки

в возбуждении птиц

у червоточины дуба

* * *

схоронение

креста восторженного

в пустоте благослови

* * *

я это плавание жизни

хмельная забава волны

света дрожанье вовне

* * *

в полусонности бытия

слово захватило дух

прижало к стеклу пробуждения

задушив остальное

* * *

пальцы с ногтями луны

коснулись листка

со стихом заходящего солнца

* * *

невнятность слов ребенка

в тени пролетевшей птицы

узнает восход отца

* * *

душа на заре

очистилась до неузнаваемости

смыла индивидуальность страдания

слезой оперлась на пыль

расшаркалась перед ночью

и превратилась в куст

* * *

зима обернулась осколком узорчатости

четкостью звездных заборов

перспективой развалин

асимметрией черноты

* * *

сердце таится в груди

как стареющий тигр

глодающий кость

одиноко и нервно

472–475. Четыре трезвучия

1

смотрим на колокола

в которых спит свернувшейся улиткой

застывший танец сфер

2

в руках посмертный приговор

развернутый как партитура

неисполнимой музыки

3

в ожиданьи предка и предтечи

надежду обращаем в миф

о верности раба

4

забыв подробности и кое-что простив

немного подражаем дирижеру

когда играет жизни джаз

«Девяносто третья проза» (1993)

476. Вкус непогоды

Мне нечего сказать, я это говорю.

Это и есть поэзия.

Джон Кейдж

1

надежды тихо живущие заботой плачущего счастья ловят

кусок скользящего непобедимого движения вспять

2

запертые дома как сжавшие челюсти раковины с мякотью

ожидания накопленного в глубине своих узких щелей гото —

вятся к утреннему приливу

3

город дышит свистом поездов и спозаранку кровоточит чер —

нотой струящихся служащих

4

они всего лишь молекулы истории и ее вездесущее око косит —

ся на частицы судеб засоряющих сумерки ее ясновидения

5

мгновенная связь разорванных времен распределяется по

искривленным поверхностям своего прозрачного континуума

произвольных вспышек там и тут

6

возникновение тех же ситуаций в различных эмоциональных

сосудах раскиданных согласно карте высочайшей специфика —

ции вызывает местные кратчайшие замыкания

7

это еще не катаклизмы а скорее выходы на свет божий ногами

вперед

8

так рождаются преждевременно состарившиеся новости со

своей безнадежностью новизны

9

когда новизна еще только брезжит подобно слишком хорошо

знакомому рассвету проснувшись я говорю мы рождаемся

каждое утро даже если эти роды были неудачными и мы жа —

луемся что сегодня день выкидыша

10

пускай я опять выкинут в историю в самую древнюю из по —

моек окаменелость которой украшает унылые интерьеры

поколений насекомых любовно жужжащих над своим про —

гнившим наследием

11

я знаю что сегодня день моего рождения а послезавтра после

смерти наступит еще одна смерть и множество их отражений

будет подобно противопоставлению зеркал оловянно шагать

рядами солдатиков к нам навстречу и дух этого солдафона

времени проникнет всюду без стыда

12

спозаранку данный мне шанс позволит почувствовать себя

либо безродным аркадским принцем либо пресловутым насе —

комым фиксированным на своей молекулярной жизни

13

правда за целую жизнь я прожил неимоверное количество

других жизней совершенно не замечая за их монотонной но —

визной разрушительной силы дарвинизма упущенных воз —

можностей

14

зато остается выживаемость зеркал жизни которые переходят

в зеркала смерти и своим вечером отражают утро

15

соединяющий их мост виден лишь наполовину ибо другая его

часть съедена туманом невещественности

16

под мостом течет черная струя современников

477. Подмышки пирамиды

красота пирамиды

превосходит ее размеры

застенчивость поэта

побеждается его стихами

Поэт обольщается выбором слов.

Публику он тем и запугал — отворачивается.

Роскошь словесная опасна.

От нее может порваться необходимость.

Изобилие эстетики — что влюбленное и нервное море увле —

кает пловца, дразнит его и играет с ним.

Стихия вроде любит его, и пловцу лестно.

До поры до времени. Не обольщайся.

Внешние признаки страсти налицо: веселый ритм поблажек

и смешливых обманов, как в милой, податливой любвишке.

То ли дело недоступная пирамида.

Пирамида велика, как море. Вернее, нужно море, чтобы погло —

тить ее. Но красота пирамиды превосходит ее размеры. Кра —

сота торжествует над ними. Ведь размеры ее там, в Египте.

А слава ее, красота ее своим любящим прибоем докатилась до

нас и теперь отраженным присутствием своим украшает нашу

жизнь и в некотором роде льстит нам.

Даже если нам до лампочки.

Хотя пирамида, в отличие от моря, есть олицетворенный

выбор. Как поэт, указующий вверх своим перстом, туда же

и она, со своим острием.

И к этому острию со своего основания стремилась пирамида.

Но основание осталось, а острие давно уже потеряно. И теперь

пирамида лишь гадает о нем, как гадаем мы, глядя в место глаз

своего соседа и брата, пирамиды, или духа ее, сфинкса.

Но мы больше гадаем о том, что гадаем, т. е., угадав что-то, мы

только подбираем упавшие с воза соломинки и стебельки,

кусочки загадок.

И все равно находимся в состоянии гадания о гадании, успевая

все же мимоходом догадаться, что просветы в нашей жизни —

это процессы угадательные.

О чем же гадание-то? Не о следах ли на песке?

Следы же на песке говорят о прошедшем здесь мечтателе, чья

теперь невидимая тень все еще движется над ними, хотя

и в форме сумеречного, но прозрачного облака.

А он идет себе, охватывая тающим осколком глаз бездну

песчинок, и утешается своей единственностью.

Извне он напоминал движущийся город, завернутый во

многие ткани забывчивости.

Его обитатели выглядывали из окон его глаз наружу, так что

каждый из них видел что-нибудь свое.

Так, один из них увидел крошечную пирамиду, но мне такие

не попадались.

Другой же нашел в какой-то песчинке странную и редкостную

скульптуру, напоминавшую сфинкса с пустым и тяжелым

взглядом размытых впадин.

Третий же увидел некоего своего родственника, а может быть,

даже самого себя, каким он был однажды на старой фотогра —

фии, знакомой еще с детства.

В песчинках сокрыта галерея бюстов каждого представителя

человечества. Их немало, но с точки зрения песчинок (если

такая вообще вообразима) не так уж много (а то и просто

совсем уж мало).

Потому найти эти микробюсты нелегко, почти невозможно.

Не легче, чем песчинку золота на обыкновенном пляже.

Здесь уже потребуется не вымирающий какой-то там золото —

искатель, а настоящий и доброкачественный мечтатель, кото —

рый тоже, забредя в тупик эволюции, уже по-своему вымирает.

Так зачерпни же горсть песка и брось ее в море.

Волна нежно примет ее в себя, как бы любя, ненадолго под —

хватит ее, а потом деликатно отпустит.

На вершину пирамиды.

Ведь бывают же такие археологические эры, когда распоясав —

шееся море заливает пирамиду со всей ее красотой.

И в темной глубине подмышек пирамиды заводятся крабы.

478. Бег мыслей в час пик снов и раскаяний

(дар ошибки приближает нас к точности)

1

Листья треплют ветер и с содроганием отбрасывают капли

дождя.

Песня вырывается из птицы и прошивает серый шорох мол —

ниевыми узорами.

Я собираю всех тех, кого обидел, и читаю им лекцию о сожа —

лениях.

Отличники уходят, затаив презрение, не зная, что это вредит

их бессмертию.

Лекция продолжается, и слушатели напряженно спят и видят

свои подвешенные сны, в которых меня нет.

Я же им говорю, что хочу вместе с ними насладиться листвен —

ным колыханием дерева (вижу только часть).

Это так меланхолически прекрасно, что истома такого момен —

та гладит мою сморщенную совесть.

Впрочем, подобно давно съедаемому раком внутреннему

органу, ее давно пора оперировать.

Ведь люди с удаленным органом уже переполняют улицы

и, вежливо улыбаясь, уступают мне дорогу.

Однако некоторые, отчаявшись, нетерпеливо толкаются.

К счастью, мы пребываем на разных этажах и, хотя наши

пути подчас болезненно пересекаются, но воспринимаем мы

все же друг друга с точки зрения разных уровней.

Ну, хорошо: всех нас разделяет неизбежное физическое про —

странство, и — кто знает? — присыпанные различными ще —

потками времени, мы по своей сути мало чем друг от друга

отличаемся.

Может статься, что разные мы — это всего лишь не отдающие

себе в этом отчета те же самые «я», сами того не подозревая,

абсолютно идентичные и однозначные, что после смерти,

подобно рою пчел, полетят к одному гнезду, где всех ожидает

беспощадная и требовательная королева, дабы наказать и по —

жрать во имя своей славы.

Чтобы защититься от подобной абсурдной идеи, я взываю

к своим прошлым годам и надеждам, но в ответ они угощают

меня одними чувствительными уколами сомнительной све —

жести. Ведь то, что я считаю своим и безусловно пережитым,

теперь всего лишь театр жестов, игра теней. Нельзя сказать,

что это не волнует, совсем наоборот. По мере того как все

больше концентрируешься на пережитом, оно приближается

все ближе и ближе, жадно поедая реальность окружающего.

И однако, несмотря на это непобедимое приближение, ничего

так и не случается.

Приближение становится вдруг статичным и, подобно неяс —

ному, но значительному предмету, укрывает нас своей огром —

ной беспредметной тенью.

2

Так и жить дальше в тени прошлого, которое со временем

непременно сгущается вплоть до старческого мрака, когда за

ней уже ничего не видно.

Бездна поглотила человека, и, как глубоководная рыба, он

слепо таращит выпученные глаза.

Теперь я знаю секрет детства и его прелести. У него нет про —

шлого, и ясный дневной свет ему никогда не врет. Старость

ложь, да в ней намек, новым мальчикам урок.

Но им-то что! С глазами, прозрачными как стеклышки, они

воспаряют над своим мелководьем и жадно вдыхают в себя то

бесконечное число молекул, в котором каждая из них не

больше вселенной.

Но без прошлого могут жить лишь пчелы. Здесь же приходит —

ся питаться прошлым других.

Преуспевают отличники, торопящиеся набить свою память

неразжеванным запасом затвердевшего говнеца воспомина —

ний других, составляя из него мозаику, натасканную из

многочисленных людских углов, и они быстро принимают это

за подлинную реальность.

Так закладываются основы бездарности.

Воспоем же драгоценную крошку истинной памяти — эту

сверкающую пылинку из ныне неведомой страны!

В ней можно выгнездить пронизанный духом света призыв

к первому пинку открытия нового.

Темнота прошлого сделает все, чтобы ее поглотить, но стереть

уже не сможет, поскольку факт ее бытия неистребим.

Если в чернеющей беспредельности неподвижного прошлого

собрать все подобные искорки-мотыльки, то можно на них

забраться и улететь туда, где еще не все пропало.

Устрашающая догадка, что в человеческом мозгу отпечатыва —

ется все, что было им в жизни воспринято, научно определя —

ет нерасшифрованный характер рельефа безграничной тени

прошлого.

Если бы кому-нибудь пришлось впотьмах и как бы в слепоте,

да еще с зажмуренными глазами сконцентрироваться на

прощупывании разнообразных похожих и не похожих друг

на друга неровностей запечатленных подробностей, то в по —

добном калейдоскопе исчезло бы чувство какой-либо ориен —

тации.

И в итоге все слилось бы в нечто смазанное, где ничего кроме

этой беспредельной хаотической непрозрачной тени прожи —

того (в яви или во сне, но больше во сне) не осталось бы.

Искры вставной памяти глубоко пережитого способны осве —

тить этот забытый темный угол.

Конечно, за светящуюся точку можно принять и подмигива —

ющую гниль, исполненную жалкой настырности фосфориче —

ского излучения утомленного чёрта. Дар ошибки ищет

точности и не в состоянии ее найти, растрачивая свою жизнь

в одном лишь приближении к ней.

А дьявол смеется над ее недостижимостью.

Но, как сказал поэт: «настоящую крышу не спутаешь с грыжей».

Мы всегда подсознательно знаем, где чёрт, а где нечисть, и кто

прячется под такого рода альтернативой, которая нам нравит —

ся до тех пор, пока мы не надорвемся.

Тончайшая точность искорки коснется и освятит неверный

угол сожалеющего и раскаявшегося, но нерасколовшегося.

И тогда он сможет вылезти из подвальной тьмы на крышу,

а оттуда ему останется только полететь.

479. Превращение комнаты в многоточие

Si le ciel et la mer sont noirs comme de l’encre,

Nos coeurs que tu connais sont remplis de rayons!

Charies Baudelaire[47]

Тупик вечера в форме комнаты перечеркнут полутенями.

Потолок заваливается так, что если опираешься на него взгля —

дом, чтобы не потерять равновесия духа, то он, взгляд, стара —

ясь найти точку опоры, блуждает, и комната с каждым вздохом

начинает двигаться.

Тогда взгляд замечает в полутенях исчезающего потолка много —

слойное пространство и замедляет свое шарящее движение,

следуя теперь уходящему вглубь затихающему дыханию.

Уставшему от равновесия духу уже пора из этого места лететь

в другое.

Там он превратится в придаток хрупких и невесомых обстоя —

тельств.

Бывает нога, которая имеет склонность подворачиваться. Так

и ты. Вдруг обстоятельства начинают хромать — притом так

сильно, что ты уже не в комнате, а неизвестно где. И над тобой

образ неба, на который не смотришь, хотя он сам вниматель —

но тебя изучает, как сын.

А тебе все равно, потому что ты стареешь, а он вечно моложе

тебя и потому жесток. Он рад содрать с тебя солидный верхний

слой, прячущий взволнованные и панические движения

ошибочных состояний.

И тогда исконная беспомощность перед собственными сти —

хийными потрясениями принимает форму твоего я и начина —

ет бороться сама с собой.

Вот оно, самопознание, часть которого всегда оставалась не —

видимой.

И рухнуло то самое, что ты учился принимать за должное всю

свою жизнь. Оставшись вдруг без любимой игрушки, оказа —

лось, что ты словно потерял ногу — ту самую, что имела

склонность подворачиваться, — и стал теперь весь какой-то

стиснутый, одноногий, как статуя, навеки сохраняющая неле —

пое равновесие.

Зато возвратилось спокойствие, античное и мраморно-вековое.

Небо теперь лучится и любит тебя, но не прежним мелочным

и родственно-завистливым образом, а из близкого далека.

Впрочем, как же иначе к памятнику, к мрамору его грудной

клетки, к носу, прямому, как душа юноши, к локонам, как

будто сделанным из струй воды.

Ты сам видишь себя со стороны, этаким уютным, нескладным

и ненужным юношей, с головой, погруженной в воду (ведь

локоны журчат). Ты смотришь в подводный мир и ищешь

глазами рыб. И видишь раков — кроликов воды — поляны

подводных снов и мокрых облачных обманов. Рыба, отражен —

ная в глазах, нежно ударяет хвостом по щеке. Этот щучий

период юности, когда, оступившись, ты оступался еще раз

и потом еще, так что равновесие легко и кое-как восстанав —

ливалось, хотя ноги стояли в воздухе, а подворачивание об —

стоятельств воспринималось как уплощение опасной кругло —

сти земли — врага квадратности комнаты, про которую по

вечерам можно было сказать, что она все-таки вертится.

И расширяется.

И я вместе с ней.

Как после сотворения мира, когда из одной точки он превра —

щался сначала в две (или это была зрительная иллюзия?) —

потом в три. И, наконец, в не перестающее с тех пор смущать

всех многоточие.

Но для кого-то многоточие, а для меня лучи.

480. Падение времени

Снег покрыл все, и скучавший до этого пейзаж принял вы —

ражение строгости умершего. Со своей непричастностью

к действительности он стал идеально точным слепком нена —

долго замерзнувшего времени. А для доказательства его од —

нонаправленности движение сверху вниз графически запе —

чатлелось сосульками. Ненадолго, ибо, размывая первона —

чально ясную форму снега, тающие потоки начинали искать

свои дыры, увлекая то, что становилось вчерашним снегом,

в царство подземных щелей и провалов. Стремление вниз, по

направлению падения времени оказывалось снова всесильным

и потому верным. Непобедимое его безволие увлекало абсо —

лютно все. Было бы напрасно представлять себе какой-нибудь

внезапно возникающий порыв, который скрадывал бы рав —

номерность этого движения вниз и который тем самым созда —

вал бы субъективную романтику «унесенности ветром» или

даже ураганом. Побеждало именно ощущение непреодолимо —

го засасывающего падения вниз, туда вниз, где страшно, не —

понятно и бесконечно. Но бесконечно ли? Ведь жизнь, которая

любит беспечную горизонталь и потому стремится к своей

собственной бесконечности, тоже вынуждена подчиняться

ограничениям вертикали падения времени и таким образом

сталкивается с недолговечностью.

Каждому своя вертикаль. А сумма конечных вертикалей об —

разует одну бесконечную вертикаль времени. Но если число

отдельных конечных вертикалей тоже конечно, то конец

времени вместо субъективного становится массовым и насту —

пает конец света, то есть падение прекращается и можно

твердо встать на что-то.

Навсегда и надолго.

481. И так далее

По небу летела чета небедей.

Хлебников

Я — это поэзия, заполнившая меня и повторяющая меня на —

изусть.

И хотя сам я плохо запоминаю стихи, стоит мне только рас —

крыть рот, как она польется. Разве что открыть его надо

по-особому. Как для игры на валторне, каким-то единствен —

ным образом его расправить и подуть. Весь человек должен

стать определенной формой для естественной постановки

души. Для поэзии же — в N-ной степени так. Чтобы она по —

лилась через ни на что не похожее отверстие. В форме Венеры

Милосской, как радостно сказали бы в прошлом веке, в Ака —

демии Поэзии. Но какова она, форма поэтической необходи —

мости, при своем появлении обреченная на публичный про —

вал? В еще одном стихотворении. Но для кого? Хлебников, со

словами «и так далее» прекращавший читать свои стихи

и складывавший их обратно к другим, в наволочку, был прав.

Еще несколько шедевров и так далее. Хлебников и так далее.

То есть туда же и мы, им восхищенные поэты. А те, кто им не

восхищен, те даже не и так далее. Он же пока что полежит —

поспит, положив свою голову на наволочку, скрывающую

взамен подушки волшебные чертежи многих венер, и необя —

зательно милосских, да и необязательно венер тоже. И даже

не чертежей, ибо технократического в них ничего нет. А так,

капризы слов, ищущих, как некие духи, себе подобных. Или

наоборот, находящих в угловатых противоположностях воз —

можность высечь голубоватую искорку для отсчета нового.

Там, внутри, его совершает своим бесконечным полетом —

парением «чета небедей», появившаяся неизвестно откуда, как

незаконные дети описки-опечатки, с «л», через «е» ставшим

«н» (лень внимания), лебедь из небытия, небедь-не быть,

улетевшая из тупого и твердого «быть». Мягкая лучезарная

«небыть», в противоположность английскому Not to be (с угро —

жающим акцентом на Not). Заманчивая небедь, улетевшая из

мягкого мечтательного to be (произносимая протяжно: «ту-би —

ии»), что стало от скорости, расстояния и, конечно же, влаж —

ных туманов смягченным и размытым. Это я, летящий из

страны королевских лебедей на возлюбленный Хлебниковым

восток, из сладости «Ту-биии», вдогонку за горечью четы

«небедь-небыть». Неподалеку где-то притаилась и кислая

«небеда», но она давно уже воркует свой успокоительный

речитатив из морализирующей оперы жизни, в которой рас —

стояние от слов до вещей стерлось в беспределе.

482. Пока молод

Пока молод, между тобой и миром какая-то толща. Что это?

Толща сна?

По ней можно ходить, она мягка, упруга, надежна и кажется

неуязвимой.

Она разнообразна и многообещающа, бездумно знакомая

и неутомимо манящая, как сверкающая даль утреннего пусто —

го морского пляжа.

Спозаранку начинаешь свой путь и погружаешься в этот си —

яющий мир.

Многим так и кажется, что это и есть сама жизнь.

483. Земля ногтей

(Бездонные афоризмы и конечно максимы)

1

Не смотри туда, где нет пустоты, а то появится надежда на

твердую землю ногтей. Она же так велика, что даже до начала

не доползти.

2

Вчерашний день был так прекрасен, что за пятьдесят лет до

этого ты бы отдал за него любое детское послезавтра.

3

Предопределение так же реально, как дождь.

Спрятался под укрытие, и ты сух, как твоя судьба.

4

Одна из многих встретилась с одним из миллионов.

Первая была амебой, а второй кристаллом.

Она растворила его.

5

Сперва просыпается мое сознание, а потом мое я.

Оторванный отчаянием, промежуток этого бесконечного

детства так и остается там.

До следующего выстрела.

6

Ласковое пренебрежение деревьев вызывает сильнейшую

робость, зовущую к топору.

И тогда лес безмолвствует.

7

Перебежки мыслей под огнем впечатлений ведут к большим

потерям. Уцелевшая же контужена и только протяжно мычит.

8

В угловатости языка проявляется пространство спрессован —

ного мира пережитого. Вспыхивают зарницы далекого про —

шлого и светятся с предсмертным постоянством. Расстояние

между стремительно бегущими наперегонки событиями со —

кращается синтаксическими синкопами, а их враждебность

затягивается петлей языка. Прошлое заканчивается самоубий —

ством воспоминаний. Рождается supernova poetica.

9

Молчаливый рассвет довлеет над человеческим упрямством.

Пока он изливает свою оранжевую кровь, оно затихает, обес —

силев. Бьет час опустошения перед приходом налитых ночны —

ми соками метафор. В рассветный час они подобны непри —

вычным механизмам, прилетевшим из дальних стран. Теперь

они ждут. Тем временем просыпающиеся люди лихорадочно

досматривают свои сны, а тишина бодрствует и птицы поль —

зуются случаем, пока утро не повернется к нам спиной своих

первых теней, а солнце не ударит в свои синие колокола.

10

Борьба слов, при столкновении со смыслом качающейся ар —

хитектуры фраз, запечатлевается в неудержимости их атаки.

Стойкая, как очертания горного кряжа, речь резонирует

плотным ветром в театре ветра.

11

Душа кровоточит бессвязными речами поэта. Облака наблю —

дают. Облака направляют.

12

В шуме прибоя слышатся пульсирующие мечты земли, сме —

шанные с хаосом рыданий наших глубин.

13

Гора в кармане оттягивает штанину. Вода в заливе щекочет

брови. Сейчас я достану дно моих воспоминаний, но эта

дырка в кармане… Теперь я поднимаюсь к высотам беспамят —

ства с гудящим в голове горизонтом и повисшей под ним

мелочью жизни. Я карабкаюсь по воздуху, по стене, полной

дырок — вот и конец скалы. Я соскальзываю, но нет, зацепил —

ся штаниной и вспомнил что-то очень важное…

14

Что-то последнее время оно стало не то слишком плотным, не

то чересчур разреженным и, в первом случае, пробиваться

сквозь него стало труднее, а во втором оно проходит через

меня как лучи. Так что, видимо, внутри меня прошлое слива —

ется с чертами настоящего и все покрывается сетью морщин.

15

Ветер низины не может быть ветром вышины. Поэтому он

хлопает дверями, поднимает пыль и лезет с ней в глаза, веро —

ятно предполагая, что они-то и связывают меня с ним. А ветер

вышины продолжает дуть в моем внутреннем пространстве,

через сосредоточение точки-пик.

16

Задремавшая рядом женщина видит меня в качестве сада за

колючим кустарником. Ей нужно огромных препятствий

и стыда, чтобы ее засохшая заноза вдруг пышно расцвела.

И тогда, в этом саду, я буду распят и пригвожден лучами бе —

лого солнца — всего лишь прихотливый сувенир на вулкани —

ческом осколке, обрамленном кристаллом моря. В глубине

где-то будет плавать рыбка моего воображения, заходящая

в темные углы затонувшего отрочества, в котором все еще

стоит отутюженный мальчик и отдает честь женщине, улыба —

ющейся на дне памяти.

17

Отношения с другими людьми тоже существа, и с ними жи —

вешь даже тогда, когда тех уж нет. Странные и причудливые,

они часто имеют форму, недоступную воображению. Вначале

они образуются в зависимости от угла направлений чувств,

искаженных осадком предрассудков. Графически возможны

любые очертания, однако, как в природе, прямые линии не

преобладают. В смысле же окраски, то особенно сильна

тактильная сторона. Нежность шейки котенка или лапок па —

ука, вкус во рту после перепоя или аромат жасмина в вечернем

парке. Среди форм, так сказать, реальных и неисчислимых

характерна форма колодца, на дне которого сумеречно кача —

ется чье-то смутное лицо, возможно, твое собственное. Оно

в высшей степени бессмертно и, кажется, готово тебя пере —

жить. Впрочем, кто там в конечном счете отражается, остает —

ся неясным. Замысел отражения находится за пределом твоей

погибели. Подобно атому истории, отражение ищет других

и, отталкиваясь от них, создает течения, которые уволакивают

тебя, в соответствии с приснившимся тебе выбором.

18

Сохраняй устойчивость движения при неустойчивости сна.

Из сборника «Отпечаток отсутствия» (1995)

484. Роза пустоты

плененье чуда есть поражение стиха

в нем слышится раскаянье поэта

он с удивлением отправился туда

где знал: пощада безрассудна

и будучи дарована казнит

но в приговоре волшебства

раскрылась роза пустоты

в ней смерть через отсутствие

и радость без себя

в чем смысл прикосновенья вечера?

где доказательство судьбы?

от отвращения богатства мысли

здесь кротость спит и побеждает

485. На полпути из сегодня

как соединяется крупа с кипящею водой

так впечатленья раскрываются в волнении

в создании поэта нерожденного

божественная каша ищет едока

он же занят сиюминутным кипением

в котором отражается полмира

половина тебе а другая мне

одному зерну прорасти посмертно

а другое кинь чтобы клюнула тень

вечер сгущение тени

пока на нее не встать

и стоять незаметно для ночи

быть частью ее и деталью

бесконечной равной себе

486. О чем поэт беспокоится

управляем собою посредственно

ожидаем в себе высших сил

из орбиты привычек бежим в авантюру

где задумано все чтобы льстить

приукрашена там пропасть прошлого

и толкаются тени забытого

что глазами встречают просительно

после этого даже кажется

здесь лежит наш избранный путь

и мы улыбнувшись мечтательно

мурлычем сестре-судьбе

что поет нам свою колыбельную

и пальцем грозит за углом

пока засыпаем она наблюдает

диктует опасные сны

как справиться с этой подсказкой

объяснение подобрать

хочется фразы расставить по-новому

слова мои звери домашние

не бросайте меня безрассветного

помогите же крест донести

487. Пробуждение реки

замершие концы изобилия

торчат из поля брани дней

морщины облаков на ладонях ночи

смешались с альпами огромных снов

оттуда вытекает темная река

и как всегда себя читает заново

язык ее упрям и неприступен

перемешались исповедь и болтовня

но я смотрю через плечо

и понимаю только действие

не смысл

а ты природа несогласия

душевную гармонию растлила

и бросила взамен проклятие глупца

такой любезный взрыв предвосхищает наказание

оноже с прямотой червя

давно уж извивается

488

…immuables sont les tempêtes

René Char[48]

неподвижная буря легла на бумагу

взывая к затишью поэзию

дрожь

кавказ моих слов заслонил представленье толпы

страх сквозь

незваное утро зажало мне сердце

время расплаты повисло на улице

дорогу ведет до вокзала и церкви

рыхлую будто любовь обывателя

плоть

твердую словно аккорды вокзала

кость

гармония вспорота шпагой хорала

месть

зарытые в землю торчат колокольни

занозы истории

знаки мольбы

бури заблудшей бесславная пауза

утра замерзшего плен

489. Ценность зависит от спроса

я увидел что мир вокруг

не смущен отсутствием моего непонимания

я рассыпался в извинениях

мир рассыпался в драгоценностях

я был как вор с дрожащими руками

которые хотели утащить всё

куда девать всё это

спрашивала совесть

пропасть воровская глубока как смерть

она сама великий вор

то спать ложится верит что проснется

великий вор грядет тайком

и выкрадет тебя как драгоценность

и выбросит тебя на черный двор

где блеск бриллиантовой звезды

490–501. Двенадцать дзен-притч

1

воздушная земля

и водяной огонь

зачали судеб суд

готовят тень теней

2

дни молекул

столетия мух

человечий световой год

слепая мера вещей

3

горный брат от лет облез

в скалистой склоке скал

ощерил зубы бурей выбитые

4

где уж тут искусство слов

когда метеориты изнутри

так и летят в меня

5

земельный участок интеллигента

зарос сорняком ассоциаций

но вдруг расцвел цветок-парадокс

предка из крепостных

6

ведьмы разлетаются по домам

а ночь щетинится абсолютом

луна прохладная как будда

бесстрастно ищет себя в нас

7

по воле нужды непонятного

взрывом огня создается

царство небесной тоски

8

овечки рождают ягнят

поэт сочетает слова

его осуждают за это

жующие кебаб

9

прибой колоссальный миф

насилуемого морем

ненасытного берега

10

кавалькада стальных тараканов

на усы поднимает героя

и несет его на продажу

на посмешище века детей

11

путь россиянина труден

он идет колокольным звоном

открывает вид на себя

через форточку в тюремный двор

где зеленого неба клочок

сияет как новенький доллар

12

жуя орешек абсолюта

философ сдунул шелуху

нашел в незнании силу

502. Три тысячи египетских лет

как древний египтянин поднимает веки

и льется свет расплавленных ночей

так у меня забрезжил первый отблеск

и через складки бархатных деревьев

в окно проник подслеповатый луч

и блеклый свет нарисовал предметы

и разъяснил мне их привычность

узор обоев снова стал назойлив

а бытие прохладным как река

503. Парижанка

она похожа на княгиню

и серое лицо в глазах оливках

ответа ищет в укрощении

меркурьей крови муравья

она желанье пробудила

и убежала с ним домой

в ней стройность легкая поганки

и страстность роя пчел

в манере двигаться

изящество опасности

боязнь остановиться

и стать раскопкой в янтаре

504–523. Непредвидницы

1.

воспоминание —

белье на краю дозволенного

в споре с белизной облака

у пропасти «роняй слова»

2.

исцеление от паралича настоящего

дается нам в тот момент

когда раскрывается бутон

несносного удивления

3.

у истоков усилие близких сил

а позднéй отражение дальних

если волю собрать в кулак

то течение ощущаешь

4.

по ночам собираются призраки ужинать

воздуха мне передай того спертого

застывши вкушают музыку тишины

вот тогда-то и слышатся странные стуки

5.

если задержать дыхание

то кто-нибудь где-то крикнет

и в небе появится дырка

в которую дуть — не заткнуть

6.

мне снился сон что я влюблен

и восхитительный и невозможный

в нем излучал подобие сути

томительный невыносимый страх

7.

дважды в ту же темноту войти нельзя

ведь темнота полна прозрений

а пальцы видят кончиками так

как не дано глазами

8.

настоящее омывается эмоцией

берущей начало в будущем

где многочисленные чудовища

ворочаются и ждут

9.

наворачиваешь часами сны

как легендарный летчик часы полета

опыт душит дерзость

судорогу решительного прыжка

10.

прошлое

разрезанное на ломтики воспоминаний

украшает старческий ужин

сервированных каменных плит

11.

в комнатах крытых отсутствием

свет выделяет слова

голос доносится с улицы

призрак вошел в дом

12.

скука разрезана ножницами

беспорядочных дел

мне не хватает безделия

чтобы заштопать ее

13.

я притронулся мысленно

к черноте безыскусной краски

на краю где она облупилась

возникло кристальное пламя

14.

дерево думает о пустыне

я о погружении в ночь

эти мысли взявшись за руки

над бессловием нашим летят

15.

растущая башня молчания

кормит жадный горизонт

немота невыносима

если сверху смотришь вниз

16.

зов забытых забав

появился в среде облаков

их непонятные предупреждения

сродни откровению птиц

17.

свет обнажил стыдливое утро

вымыто бледное я

в чашечке кофе остаток ночи

перспектива дня на дне

18.

поверхность утра кажется твердой

но и вода на вид такова

сейчас я нырну весь желанием сжатый

поплыву навстречу дню

19.

история входит не зная усилий

и хруст раздается по всей земле

сейчас обнаружит мое вечное я

и превратит в свою статистику

20.

священник сел на летающий крест

унося все грехи мои в будущее

я сочинил себе женщину песню

объект несъедобной любви

524. Полет к тебе мгновенен

каждый из нас на своей звезде

ты ушла за предел досягаемости

в памяти проявились пронзительно

образы различной близости

и собой мою жизнь обставили

картина разлуки причудлива

но фантастичней здание конца

вот затрещал замок угрозы

дверь приоткрылась с ней и сердце

как паруса надулись занавески

сейчас войдешь и мир преобразится

из неподвижности мечты переходя

в молниеносность путешествия

525. За музыкой

таинство пары раскроется в музыке

она их поднимет

если услышат

в пространство волшебной печали

где радость одна на двоих

а двое едины раздельно

она в них разбудит

если запомнят

загадку что смерть удивительна

но жизнь куда чудней

526. Воля воздуха

(из четырех элементов)

ты выдыхаешь из себя желание

и насекомые глотают воздух милости

ты наступаешь на пустую яму

и покатились валуны небес

затем колебание воль прозрачных

с еловых игл сдувает пух

и предрекает смену атмосфер

когда из ста подушек ветра

постель воздвигается ночная

527. Встреча желанная давно

ее не будет

живое существо знакомства

не родится

дитя волшебной встречи не заплачет

слезам не высохнуть как не пролиться

лишь факт разденется

свою реальность сбросив незаметно

обнажит истину что сам не состоялся

навязчиво застрянет в памяти

воображенья узурпатор будет властвовать

сгибая бдение в пружину гнева и тоски

но если эта встреча мнима

тогда откуда жажда пустоты?

«Поэтослов» (1996)

528. Поэтослов

1

поэт

он один

стихи его вызывают недоумение

молчаливая ирония растворенная в вежливости

рождает вакуум одиночества

поэт становится затерянным

исследователем

пробивающимся (сам того не зная)

через белую тьму плоской речи

разговорного болота

что простирается до горизонта

общества краснобаев

2

поэт не один

названные им поля и деревья

расщепленное пространство городов

радостно откликается на свои имена

из них сотворены его стихи

слова им употребляемые

поднимают его на вершину веселия

и несут на своих легких

благодарных руках

3

несут его

уж не на похороны ли?

теперь им суждено нести его

на длинные века

те же буквы в сочетании

та же слов конструкция

метафоры такие же

и ничего уж нет

все спрессовано в истории

довольно скучной в общем

Суета несущаяся

Ложь изначальная

Обман везде

Вранье всегда

Анафема души

4

хоровод слов

несет его хорошо

забыл под кем горбит

без толка расположенный

в цветок преображенный

из атомных частиц

красавицу воплощает

сгущение обозначений

сцепление звучаний

ритма перескок

блик строк впрок

словесный вес легок

весом как клекот

музыку пасет

несет песок

а сок вкусен

им сон сыт

питает ум поутру и поздно

когда с плеч дом

сброшен беспечно

в полночный слом

5

волоса слов

словно леса

растут на славу

шевелюра с виду велеречива

чтиво на деле дивно

чтение рощ как отче наш

обнимает гимном кущи

лошадь на площади ржет

что ложь жжет

6

тщеславные существа немы

их мнение мнимо

паранойя сильна но невнятна

звук фраз не обидит глухих

немезида глупых сомнительна

понемногу падает вниз

7

слова ловчат в зачатии печати

пытаются поймать сопение писателя

в усилии его язык оплодотворить

и превратить в плакат небес

преобразить науку в паука

и сделать из ползучих матерных инстинктов

закон неприкасаемых дремот

8

в бесчинстве песчинок бесенок неловко

губами хватает перчинки головку

сдирает прозрачную пленку у перца

и слушает тихую песенку сердца

529–531. Вечерние письма себе на утро или Травяная гордость

1

собрались лесенкой лесами

стройными

за ними побежалуйте

дети — телевизором титьки

крикошетом малой любви

от-зави-дуй стократным платоном

но жизнь премудра полна трухи

недоступна крута загадка

одумайся или майся

прозябай рябой заяц

плейбой лейб-гвардии травяной

от сна ко сну едва коснувшись тверди

порода мутных в омут отступись

а с ними гордость ведьм убей

2

бесправие трав обрамляет тропинка

деревья оборваны жестами туч

летящая капля смочила губу

что же за этим

а может быть

кто

крупица небес отражается всюду

бог вышел из моды и двери закрыл

мысли свои завернув в облака

теперь мне осталось гулять по лугам

находить под ногами остатки

когда-то прекрасного лета

3

твой призрак проходит

хоронит и ранит и радует дух

но вреден и странен и просит

забудь

несчастье добралось пешком

небо закрыв заскорузлой рукой

разломом глядит от избытка беды

разрез его чист отстранен и ужасен

а призрак проходит

и стонет и просит

забудь

532. Точка скалы

в моем мозгу голодном

есть угол кременной

в нем воздухоплавание времен

прослойка ЭР на срезе Я

не болью недр

не мукой магмы

кремень оплавлен памятью

вопросом мертвого развития

того что быть могло

но стать не захотело

осколок страсти как зверек

в забытое вцепился

кремень украшенный рисунком

куском геологической заплаты стал

и символом зрачка земли

533. Одежда-острие

струна прямо игла

а звук игра руно

из рупора струится лицемерно

притворяясь робкой робой прелести

звучанием свечением

молчанием обманом

пора бы приструниться и раздеться

звук робы возвратить игле

расшиться отзвучать

и сесть на острие обратно

534. Мир как невольное представление

точка скалы концентрирует поднебесие

каскадом точности

растратой случая с примесью известий

влекущих взгляд куда-то за себя

и за спину

где черный заспанный провал

напрасно ждет испуга

и торжествует над собой

535. Утро червя

1

утро вестник и ровесник

вместе старимся

уставимся и видим

лето женится на осени

листья запахом летают

вот и дожили до тяжести своих костей

время не шевелится

день вора здесь уже

и дерево раздето

час червя ближе птицы

и злится в нем объятие земли

2

а там в кустах

земля вкусна

в тени лесов сгущенный воздух

его сосет росток холодный

и лижет черная трава

как сообщает philosophe

движенье органических начал

сильней доступного уму

природы цвет горит как солнце

и поедает все чужое

шум роста слышен по утрам

тому кто не проснувшись ждет

и чует нетерпенье леса

а сам безмерно терпелив

как то что до природы ждало

ее начального толчка

536. Тоска по волку

на фортепиано волк ученый играет —

взгляд его внимательный

заметил музыки тщеславие

учуял смысл ее тоски

и воет под аккомпанемент

и поневоле выражает

беспутство волчьей суеты

взлетает тень его над музыкой

и страсти темные лучи

сквозь мрак повсюду проникают

и существуя независимо

собою слабых заражают

толкают по законам лая

раскрепощенно беспробудно

зовут туда где наше место

деталь бегущая толпы

застывших изваяний скал

537. На смерть Феллини

планеты круглость

шар цветущий в черном

домашнее сияние

воинствующий цирк

растекшийся в ХХ веке

корабль

а может быть жар-птица

огнями указующая цель

подслеповатым призракам глухого междуцарствия

веселая блоха персонализма

кобылу космоса кусала

538. Световек

свет материя движения

век материк человечества

человек материал перемен

матерных катастроф

беспрерывных вспышек сознания

в отчаяньи сжигающих землю

в сияньи ее слепоты

539

think about it: you spend more of

your life dead than alive

My 11-year old daughter Cordelia[49]

перевалив за горы времен

я перебрался в тридцать лет назад

и понял там

передо мной не я

а ты вчерашний

ставший послезавтра

обрубком прошлого

и частью незаконченных раскопок

с разобранными членами градаций темноты

теперь я видел ветхую фантазию

в которой завтра было разрешением

войти в сегодняшнюю щель

распятый на кресте шестидесяти лет

я занимал пространство жизни

от брезжущих ее просветов

до тусклых сумерек конца

а рядом любопытное дитя

глазами укоряло старика

за полумертвость

540. Дырявое пророчество проходит через дождь сухим

в пустыне глухоты

и звуки райские неслышны

и гром гремит лишь для себя

а ненаписанных симфоний рябь

смущает мошек хоровод

гармонии одна с другой снимает

пенки

и тонкая прослойка

незаметно обволакивает связи

она становится как смысл

серьезным доказательством своей ненужности

ландшафты звука и сонаты цвета

стихотворения бормочут про себя

такие существа распаду не подвержены

ветер теперь приструнился

от облачных руин отойдя

прошелестел карманами листьев

улегся в ладони песен

и вытряхнулся из глотки

вздохом растаяв в жадности дня

541. Слом

серое утро род покрывала

под ним остановка мгновений

превращенных в стояние армий

двух катастрофических существ

держащих друг друга за горло

и спящих при этом притворно

механизм их беды заведен

а судьба вероятным исходом заряжена

будет взрыв необъятен и милостив

красота же убьет смерть

и нирвану возьмет на откуп

и сам уедет в отпуск

дилемма серого утра жестока

пропа́сть или жить по законам скуки

542. На улице свистит ветер а я глазею

где-то в сердце заложена бомба

громко тикает механизм

кошки уж нет но осталась шкурка

торчащий из взгляда клочок удивления

придает ей сумасшедший вид

с таким лицом вести бы массы

за собою и грабить прилавки

амбиции изношены до прозрачности

с просветами вроде зрачков

до всевидящих коленей

и подслеповатых кишков

видимость на известном уровне жизни

превосходна

в других же направлениях туман

за которым другие туманы

а те неподвижны и с ними мой взгляд

в них потерявшийся

543. Путешествие всё ставит на свое место

человек переплывает море

но попадает в другую комнату

и вдруг замечает свой скромный размер

близость свою к ничтожеству

кто-то отгрыз уже часть его жизни

взамен не оставив ему ничего

плод вымысла другая страна

по вкусу напоминает детство

вдоль костлявого возраста

время стекает как сок его

и свертывается как молоко небо

прозрачно как в сказке

да кровь разыгралась как музыка

человек не в себе

и не дома

и бормочет себе на ходу

прощай удивление жатвы

уймись щекотание вымысла

отныне веселье-тоска предводитель

544. Рано утром кажется что выбор сделан

кошка включила свой моторчик

и задвигалась темнота

там за ней

пушистый мир да непролазные огни

сулят свободу от себя

направо захоронена мечта

а слева высажена скука

урожай предполагается огромный

накормит сытно большинство

оно задушит карканьем и криком

твои вчерашние мольбы

и от души предупредит

живи браток посередине

цветы по-рабски труп твой не задушат

а рыбы

нет

не отомстят

545. Провал результат взлета

движение стен спешит за ушами

автомобиль увез впечатления

взамен тишина оглушает эхо

я падаю вниз под давлением век

неподвижно лишь время

а быт это клей

сдирая его оторвешь бытие

вместе с мясом сознания

череп есть я и в глазницах любви

поместилась вся музыка

внимательность комнат скептически чует

жилец-то внутри отражен

и снится ему ледяная заря

и зубы как ставни раскрыты

притворный язык остужение страсти

северной ласки промозглая власть

и солнце как яма вершины

к себе зазывает и голову кружит

и радужной дыркой морочит тебя

546. Муки рождения небытия

кристаллическое время отражает все что есть

место занято собою а потом уходит прочь

так создатель изобилия поедает сам себя

нет следа и нет остатка есть чужая пустота

тело вещи впечатленья вот на чем стоит душа

концентрация мгновения и она уходит вглубь

внутрь обратно наизнанку

без остатка незаметно в дырку ноль

там за дыркой сон висенье непредвидимое что-то

время тени время света только время там не то

называется возможность а находится восторг

ничего намного слаще горьких может быть

за пределом восприятий повторяющих себя

то что было от рожденья разрывается свободой

напряженной странной воли

что творит небытие

547

я шел а рядом море с силой прозябало

мне было холодно

но кровь моя была теплей чего угодно

на берегу или в воде

потом укрывшись в комнате вечерней

и оказавшись в состоянии льда

я руки протянул к камину

и пламя стало каменной улиткой

548

сердце ведь тоже считает секунды

и я удивлен

но оно никогда

549

в кончиках пальцев жарко

мир создается заново

по образцу и подобию прежнего

я как перчатки его натягиваю

постепенно до запястия

в кончиках пальцев жжет

я снова в положенном месте

в правильной позе сижу

в обществе тех же врагов

они это я и я это мир

странно похожий на столько других

уже бывших до этого

в последний раз вчера

но крепче скуки повторения

во мне заложен ген новизны

я выбираю удивление

ведь это качество гостей

а помнить

что ж

мы помнить можем

но дар наш высший

забывать

550. Параллельные течения

отказавшись от диеты сомнений

презрев блошиную судьбу

я вдыхаю полночных мыслей хлад

сквозняки аплодируют изредка

весна ворочается спросонья

расписание случайности отменено

неожиданностей теперь не будет

игра с испугом дело забулдыг

я раньше думал обойдется

и со штанами сниму понедельник

так нет гореть теперь в себе

придется чужими калориями

топливом «мы тебе покажем»

что же филантроп крокодилов

рожденный летать обожает ползать

а проснувшийся спать в пути

пора тебе выбирать внутренности

и взамен предрассудков предместий

завоевать самого себя

551. Поворот груши

повернись звезда

прокрутись небосвод

мечтатель ждет благоприятного жеста

он слышит центробежность движения

и зрит неизбежность витка

форма это я

и наполнение свободно

но тщетна мимика суда

а облака тверды как груши

вдали играет духовой оркестр

«Метастазы метафизики» (1997)

I hear they call life our only refuge.

Paul Celan[50]

552

на рассвете пустые часы

заполняются

сладостным чувством ничтожества

густым как варенье

и жгучим как страх быть никем

по ночам это музыка славы

лишенная яда и лжи

длинная тень от башни намеков

тянется в форме смущения

я протру ее взглядом

она засверкает мгновеньем

коротким

как вдруг пролетевшая жизнь

553

утренний бог

посылает мне радость обмана

я верю — не верю

но красота как травинка

мне кланяется

в ответ на презренье зари

уставшие тушатся звезды

во мне расцветает цветок

и в оранжерее синей вселенной

бог меня нюхает

а после кладет меж страниц

фолианта

посвященного теням мечтателей

554

человек

это звучит необычно

причудливое неудовольствие

будит его с утра

одною ногою в прошедшем

он голову сунул в себя

и увидел что там темновато

и пространство как сон наизнанку

вывернуто для гадания

да гадать-то о чем

о том кто давно нас не ждет

и теперь за углом притаился

что с улыбкой ударит под вздох

уж лучше заснуть на рассвете

и спать до вечерних огней

уж лучше во сне удивляться

бессонному миру земли

555

я крылья свои обжег

и во сне уж совсем не летаю

но беспокойное воображение

убежав от банальности плоти

вдруг находит странный фрукт

он по вкусу напоминает детство

и какой-то забытый сон

с непонятным существованием

где эстетика подстерегает

неповоротливый закон

556

поднявшись вверх опускаемся вниз

проснувшись собираемся спать

вернувшись домой опять уезжаем

на себе замыкается

траектория перемен

но если забудем общий рисунок

то каждая точка-новинка

сияет как солнце

и правит всем

сменяясь не старится

радует сердце

557

открытия поэтов угроза для всех

они расхищаются по кусочкам

потом их прячут в ящички

и ночью любопытства ради

рассматривают слепо

но постепенно с ужасом находят

что все мы состоим из букв

которые при складывании

став словами будто костюмы

принимают форму тела

мы же готовились быть голыми

чтобы ступить в пустоту

558

примирение с собой невозможно

разве что в глубоком сне

но и такого не получается

хрупкое сиюминутное

уже трещит в огне небес

бездомно падает бездумно

не зацепляя шкуры звезд

не задевая слабый свет

на фоне каменной улыбки

смотрящей косвенно галактики

душа почувствует в комете

сознанья брезжущий разрыв

559

они собрались все

похожие

слегка чужие

осколки бомбы

разорвавшейся давно

они

друг в дружке отражаясь

продолжались бесконечно

как армия занявшая столицу

забытую врагом

и против воли всех

навек шагнули в будущее

потом застыли обернувшись

и говорили отдаленным языком

и разбрелись

со мной оставив плоский мир сомнений

и вырванный из текста

окостенелый афоризм

560. Басня

поэт окунулся в собратьев

как в кислоту

и вынырнул с изъеденными мыслями

с душою безутешного утеса

упавшего с унынием в ущелье

овечка не выходя из стада

с глазами вундеркинда

спокойными певучими

всем существом дала понять

овечья метафора долины

не признает внимания толпы

и шерсть ее есть гость травы

а блеянье романс опушки

поэт бродил по истертым холмам

овца убежала стремглав от него

чтоб не касаться

561

остановись и обрати внимание

на возрастающую настороженность

зацепившего тебя мгновения

оно смотрит как вор подозрительно

чтобы украсть у тебя удивление

зазевавшееся на миг

тобою еще не замеченное

и еще не твоя собственность

неповторимое мгновение

ждет с нетерпением вселенной

наступившей тебе на хвост

«Ягодки догадок» (1997)

Sed tu bonus fac benigne

Ne perenni cremer igne

Dies irae

ne te plains pas de vivre plus près de la mort que les mortels

René Char[51]

562

в гавани робких надежд

флора цветущих парусов

сулит нам странствие сезонов

аромат утрат

563

эти робкие взгляды

тычутся в меня бутонами

они тверды и цвета у них нет

имя им верность

перед ними я беззащитен

а вдруг ударит мороз

564

самодостаточность дня

нарушается проблесками ночи

сперва некоторая дикость

потом темнота прозрений

проявит солнечный негатив

565

я забыл вкус проглоченной современности

потому что мой организм давно ее усвоил

и переработал в гусиную кожу

в ответ на ее последствия

566

прибой гудит и в волнах ветер шарит

пред бурей море перекрестится

и будет судно ждать свой судный день

а мы другой погоды

567

позор проницательной слепоты

обращен к себе

первое впечатление бесстыдства —

все видно до подробностей

кроме глаз вывернутых наизнанку

568

моя жизнь могла быть иной

но тогда бы совсем другая личность

как ни в чем не бывало

выглядывала бы из зеркала

по-прежнему меня не узнавая

569

протяжения между частями моего тела

подобны расстоянию между небесными

телами

начались с нуля

и

кружится голова

570

камуфляж предстоящих событий

давно износился

небо стало каменным

а горы начали течь

проявляя хладнокровие

ведь ты свидетель чуда

которого могло не быть

571

за горизонтом продолжается вода

под ней же вертится земля

а дальше дикое давленье

и потому люби что видишь

572

неслучившееся застыло как топор

над беспечной явью

самоубийство логики результат недосмотра

но вдруг

так всё без дна

не умеющий плавать не чует опоры

она же появится вдруг

как нежданная кара

573

не ищи иголки в стоге сена

напорешься на острие шпаги

574

опера странная выдумка

певцы распевают про частное дело

музыка льется как всеобщая жизнь

наконец все расходятся

композитор уносит последний аккорд

и все возвращаются к личной

жизни без музыки

575

музыка

выйдя наружу

симулирует ночь

и звуки ночные как краски дневные

в преддверии бури вдруг расцветают

когда же ударят цимбалы и гром

шум дождя всё замажет

576

начало музыки безвременно

лишь тема темное зерно

повтор прекраснее убийцы

руины слились нежно с сорняком

мечтатель замер настороженно

над пролитым сладчайшим молоком

577

искусство дома внутри нас

но с ним соседствуют соперники

еле ощутимое с чересчур очевидным

сиюминутное и безграничное

и бедность

след невероятного богатства

на фоне ничего

578

судьба моих друзей непоправима

она как капля капель

прожгла мне в совести черту

которую не перейти

579

в кривом коридоре времени

беззвучный крик насекомого

о помощи и о боли

благодарит век мук

580

кто проглотит себя без остатка

проживет полноценную жизнь

чтобы исчезнуть бесследно без крошек

чтоб никто не нашел ничего

581

чем дальше жизнь

тем прошлое богаче

от этого еще трудней

пролезть через игольное ушко

своей смерти

582

увядший цветок

как уставшее от души тело

умирает от воспоминаний

583

смерть вероятна а жизнь неизбежна

утро схватив за хвост дня

ночь умирает лишенная света

584

измеряя дым нашей жизни

время принимает форму неба

с перерывами облаков

585

благовидность лиц слабее желаний

их исказила безличная страсть

исчезла исконная красота

а жаль

человек изобретенье гения

хоть до бога ему далеко

но способность воображения

узрела бессмертную пятку

что скоро раздавит его

586

власть ежеминутных сил

спасает от потока времени

выносит на зыбучие пески

где торчащая засохшая рука

напоминает о забытых

587

возмездие покойников

нерожденные улыбки

обступили меня

застрявшего на дне

каньонов реальности

588

перед тем как двигаться дальше

мы посидим

собственно говоря

это и есть жизнь

перед тем как умереть

мы посидим

Из сборника «Нет слова без любви» (1997)

589. Дружба

пахучие плоды

образование силы

теплый ветер

восторженно зовущая способность полететь

объятья ни к чему

ревнивый день вовеки не отпустит

а дружба роздана бесплатно

и кто корыстен

подобен яблоку в траве

590. Сонатина любви

влюбленный

в ответ на искры глаз

метал исподлобия тени сомненья

в груди осколок восторга

подбирался к сердцу

591. Immortelle

рана любви не видна вблизи

клеймо красоты узнаешь за версту

ты по-прежнему на себя похожа

остротою улыбки проткнув года

592. Сонатина бессонницы

визжит взаперти себя раздавившаяся сука

горланит вполголоса сонный прохожий

перекладывает детские кубики поезд

как парусом хлопаешь ты

стремительно спящая рядом

ты меня ждала так долго

что ожиданье превратилось в антипод

ты волновалась только вечер

а я

не торопясь

всю жизнь

593

в расслабленном теле весны

затянутый узел пророс цветком

в приклеенных к небу тучах

заметен лихой ренессанс

да профиль зари впереди

незнакомое веет загадкой

родной как забытый час

в пространстве готовом для танцев

в окруженьи ненужных знакомых

я вижу тебя

весна узнавания чудо и жуть

слабость свершенной ошибки

и радость рожденного сна

594

ближе

ты сказала ближе

и бедра повернула в манере корабля

флотилия поплыла

тысяча фрегатов

мечтою разрезая небеса

разбила их на множество мгновений

проткнутых шпагой мачт

и дырки будто звезды заблестели

весь мир постель

как палуба и волны

покрылся пеной простыней

и братством бурь

когтями образов вонзится в тело

оставив в нем царапины пустот

595. Свет в глазах твоих

лишь затихну

как вижу за внешностью мира

свет

который завернут в себя неприметно

иногда он мелькает в глазах твоих

но в них он изменчив как ветер

и вот уж вершины колышет

и гонит меня в облака

но издали взглядом касаюсь я тени твоей

и вновь возвращаюсь к себе

небольшим и задумчивым

давно растворилась надежда

и сад мой печален отсутствием

в затихающем вечере

внешности мира уж нет

я во мраке тебя ощущаю

и свет тот во мне затаен

за пределами снов

596. Горенье гор

гора с горой соприкоснулись

и рухнули друг в друга

в давлении алмазном

они расплавились свободно

секунда стала веком

минута тысячами лет

восходы и закаты

вибрацией огня

размыли небосвод

но постепенно

луна иглой проткнула горы

и холодом объятые

они открыли грудь планетам

и в глубине ютилась теплота

пытаясь вырваться наружу

597. Поэма об утерянной близости

передо мной открылось тело совершенства

на нем

змеиные цветы сомнений

переплелись бесстыдно

струна соединявшая меня с прошедшим

задрожала

раздался древний крик угрозы красоты

но я стоял устойчивый как сон

завеса личности почти упала

и боль земли утихла

я слышал хлопанье предела

и было ясно что проснуться

всего лишь знак приспособления

накрытый утренним сукном вестей

я сообщенья ждал прощенья —

его блуждания по свету

задели мой кривой маршрут

куда податься

где свобода униженья

две линии

и вдруг

тяжелый узел случая

застрявший в горле новизной

сомнений не было

рабочие любви опять бастуют

и благодать прикрытая лучом зимы

останется на улице

и будет чудо богоедства

и книга мудрости закроется навек

страницы слипнутся

слова как кожа отойдут

появятся переиздания

все в опечатках как в прыщах

и страшный зуд охватит нового читателя

и фразы скользкие как черви

по редким мыслям расползутся

и высохнут преобразившись в прах

но тишины не будет

в ползучих звуках что в цепях

родится скользкий механизм

чужих чудовищ

с длинными телами

парализованные страхом паука

они забудут липкие заботы

зароются друг в друга

и азбукой мохнатой насладятся

в зачатьи первых слов

и будут как шипящие трещать

в беспамятстве открытий

598. Воспоминание

я сочинял рассказ

и размышлял над именем героя

но что-то странное владело мной

отец мой пробовал аккорды на рояле

а я мечтал на чердаке о близости

на досках пола уходящих вдаль

какие-то неясные предметы

укрыты были пыльными холстами

а позади мерцало тусклое окно

похожее на дно колодца

твое лицо я в нем увидел

мы пили чай

и тесто пирога крошилось между пальцев

герой мой встал

и руку положил тебе на плечи

мы вышли на террасу

был разумеется закат

какие-то фигуры бродили по аллеям

мне было двадцать лет

и жизнь казалось кончена

усталыми кровавыми лучами

ласкало солнце ночь

599

нет слов без любви

и не стало любви без них

улицы полны трупов

охлажденных невлюбчивых слов

лишь редкие крики в поисках эха

пытаются их воскресить

что делать

промолвил романтик

пока ты смеялась

заколола поэта безмолвная шпага любви

600

я с собою живу без огласки

секреты скрываю в беспамятстве

иногда они вылезают наружу

и садятся ко мне на шею

и тонкой но длинной иглою

протыкают мне ухо глубоко

и слышится музыка странная

а кровь извергается огненно

и я погружаюсь в задумчивость

в обожание тела любовного

в исступление мысли расслабленной

заливающей время оставшееся

от тебя что исчезла давно

601

выбор хочет разорвать меня

и ускакать с одной из половин

избрав ТЕБЯ

а не ЕЕ

нельзя отвергнуть раздвоения

останется лишь ТЕНЬ

что велено терпеть

свидетелем всей жизни

но и она сотрется

будет как скелет

скелет от тени

602

девушка душила душку-мальчика

мальчик молчал малышку жалея

дружок мой не дрожи ты

дышит как…

ишь зашелся

жив еще

пригуби голубчик поцелуя

помоги пожалей мою судьбу

в той кромешной буче будет скучно

лбом не пробить мне стену в дом

непонятно к чему эти нудные будни

сонная сплетня без остановки

снует

суется

вносит суету

потом шуршит как сухой мох

…валятся где-то девушка-мальчик

падают в пропасть не торопясь

путая будущее с дыней

а настоящее с петухом

лететь им долго беспробудно

под солнца укус и луны ласку

звездных уколов зуд

языка как ножа щекотание

Из последнего сборника стихов (1998?)

Конь псу брат

603

равнодушие есть кляча удачи

лишь скакун принесет успех

с невероятной скоростью просветления

он врежется в оторопь сна

где в заднем дворе обветшалых кошмаров

воет забытая псина раскаяния

604

лошадиное воображение

бросается как сука на мух

выгрызая колкие крылья

волнующие как ветер галопа

605

сестра моя лошадь

решила собака

укушу тебя в круп

в ответ старуха

лягнула легавую

Смерть вроде дядюшки

606

движение к смерти несет печать совершенства

в ее неохотных объятьях замерзает песня

мертвый покой как волнение льда

завершенная красота

607. Приготовление к смерти

я готовился много лет

хотя не знал к чему

хотел преодолеть отсталость

и неизвестному воздать

все почести невежества

все это раздразнило аппетит

но кушать расхотелось

608

проглотившему луч

тьма не видна

смерть вероятна а ночь неизбежна

укусившая утро за хвост дня

ночь умирает лишенная света

609

если

жизнь

от небытия освобождение

то смерть

свобода усеченной жизни

610

одиночество бесплодного отца

дуб полузасохший

расколотый зимой сожалений

611

барабаном по жизни

мелкой дробью птиц

с вежливым упорством клюющих

усталую плоть неслышных деревьев

прославляя

отрывистым криком

бессменность всевышнего

612

лохмотья вида из окна

разброд разбросанных бумаг

вещей привычных беспредметность

и чувств жестокая реальность

и мысль одна божественно ужасная

что все это лишь сон

приснившийся какому-то лентяю

он вдруг зевнул от скуки

и мир наш развалился

на бездну маленьких кусков

613. Страшный суд

совещание тех кто мастерит судьбу

затормозилось

кто там сказал что несогласен?

свобода воли просит суд повременить

присяжные ушли к другим

делам мгновенным

и нахлобучили судьбу как шапку

хоть головы совсем

как не было

614. К смерти И. Бродского

шум ветра

гул морской

смешались

смесь гремучая воды и воздуха

пьянит

в глубинах неба робкая капель

во власти сладкого падения

вот-вот провалится

сольется с остальным

так и ты

в неистовстве потока времени

уже во власти чуждого

воображеньем распознал

в пучине сам себя

Они

615. Дом желаний

в комнату входит немало народа

кто-то из прошлого

кто-то из будущего

а кто

неизвестно каких эпох

они сообщаются

становятся в группы

в других превращаются

садятся на шею

потом улетают

иногда мрут

и больше не движутся

стесняя нормальность живых

потом все уходят

позади оставляя все

и место где спали

и комнату раму

пустую глазницу

забытых желаний

дом

616. Чужаки

их выплюнул дремучий коридор

их длинные улыбки сверкали как ножи

их вежливость вначале грела

а позднее жгла

тогда они еще не знали

что мы подумаем о них

иронизируя

над важностью так плохо прикрывавшей

их метафизику угроз

мы сами еле покрывали

смехом

страх

мы чуяли

они пришли из грязи времени

из мира узкого

что притаился за спиной

в неутолимом ожидании

осуществления обид

617

жизнь застряла

в преткновении свободы

в ответ

решенье приняло меня

для нехотения

что вылезло

в несовершенстве

заткнувшем мышью небосвод

618. Путешествие из Москвы в Ветербург

1

москва

начиненная жаждою сна

вся в темных долгах

просветленных ошибках

расшевелила

буддийскую малость любви

понесла ее вихрем

под забор мечты

под шершавую кожу заката

с мерцающей оспой фасадов

в созвездиях гончих луж

разбила прилив пешеходов

о грани полипа столицы

2

у каменной невы

потоки барокко взметнулись

замшелой бессонницей

в полотна расшитых проспектов

закутались прохожие

и с ними вместе

дни

насупившись

степь небес

придавила столицу-фантом

велик петербургский чин

город одетый в кафтан столетий

не моргнул

не заметил

на манжетах зимы

вдоль пучка перспектив

царапал я сжатое слово

619. Виза Гизы

1

вечность мой дом

и небо как пропасть

на дне ее ползаю

страхом отточенный жук

бегущий от солнца

мой панцирь изделие мрака

под ним хоть на время спасен

пока я оторван

от вечного дома души

в глуши полутени таинственный смысл

различные степени света

сообщают о действиях скрытых

когда-то родивших меня

вырванных вспышками

молньями сшитых

одетых на темную жажду земли

2

вот и вечность состарилась

пирамиды обглоданный контур

лучей утомленный чертеж

забыл свое назначение

в тайном презреньи верблюда

в горбатом протесте пустынного взгляда

тень ледяная веков

а я своим жадным желудком

разобрал разрыхленную волю

осталась лишь малая часть

что жаждет незримое

620. Из «Поэмы перемещений»

когда начинаются облупленные времена

я одеваюсь в творческий фрак

и встав на маленький палец левой ноги

танцую акт перемещения

из свободы слова

в смерть соседу

пока полиция настраивает закон

скрипач замкнулся на высокой ноте

в краю где отдыхают от надзора

спасаясь от догматиков любви

что разбежались как стадо насекомых

по распустившемуся саду

в глуши которого растленная природа

играет праздник размноженья красоты

а он скрипач забыл свой образ

вернее помнит смутно

как брата дальнего вчерашнего себя

подвешенный к предельной ноте

как луч вселенной взаперти

он искривляется в конце от неудобства

но падать вниз никак нельзя

но мир не склонен к постоянству

метаморфоза непредвидима

она по протяжению туманна

но по прозрачности кристальна

замешана на лжи теней

что обернулись одна в другую

и выжидают кто кого

от изменений сохраняются

детали облачных руин

оттенки дыма крепостей

как привилегия догадливых

они растащены пчелиными поэтами

что сообразили уж давно

в невежестве пушистой лени

что лето отражение зимы

в потоке постоянства

задуманном еще изменчивой весной

при попытке к бегству

поэты не кусаются а жалят

за что их не очень жалуют

и держат на привязи собачьей

их время к счастью растяжимо

и задница их вчера

а кончик носа завтра

да посредине чудо

размером с вечный день

и блеет удивление овечкой

а предвкушение трынь-трава

поэты на время как звезды

в синеве теряют себя

Сам с собой

621. Самопознание

я пытался взять приступом

твердыню своей души

наткнулся на отражение

твердое как зеркало

и тонкое как крик

постепенно

музыка перемирия с самим собой

просочилась в трещину атаки

и снова стало все прозрачным

622

в глуши ночи

средь мыслей чуточку лишних

сияющее одиночество слепорожденных звезд

согревало сердце

623

семейные вариации одиночества

звучат как реквием себе

то часть интриги превращений

метаморфозы мальчиков во внуков

молодоженов в древних стариков

624

звуки играющих детей

дразнят мудрость мира сего

что детям смешно то взрослым печально

впадение в детство

как устье реки

берега исчезают стыдливо

под вздохи небесных морей

625

на рассвете

я слышу за окнами дробь

граненое время пустующей площади

в тяжелой как камень возможности спать

стучит по копытам в попытке проснуться

дремлющим днем

626

влюбленный в окна

лезет прямо в душу

нежно шарит по темным углам

и

откусив любопытство

жует ее смертную часть

627

унося лучи с собой

каждый ушел в свою темноту

я потух как попугай под одеялом

в голове вспыхнула африка

628

уходя в темноту спячки

я думал о конце света

мир прокрутился вокруг меня

ударив луной по башке

629. Уцелевший ото сна

кораблекрушение это сон

а явь пустынный берег

проснувшись с такими словами

я увидел туманный рассвет

утопленник сна белел в окне

своим разбухшим лунным телом

тревогу ночи заслонив

помилованный преображением

я ждал на берегу слепого дня

630

в империи моей души

есть тусклый отдаленный край

где люди спрятаны чудные

обиженные мной

они напоминают о себе

с поддельным видом

справедливой скуки

а я

я сам сижу в убогом уголке

их царственной души

и жду прощенья терпеливо

631

я уважаю совпадения

они в случайности прядут процесс

который прикрывает их наивность

со временем событья улетают

как птицы в плотность облаков

и все становится на место

нелепость

непредвидимость

судьба

а ведь вначале

птичий глаз глядел недобро

кричал пронзительно

и рвался прочь

других почти что задевая

теперь же

всё

со мной остались

совпадений красота

и логики слепая сила

и фактов мертвый силуэт

632–634. Три ностальгических приморских

1

там

на берегу

огромность горизонта и упрямство моря

смотрят в меня

как в зеркало привычки

осколками усилий

разбиваясь подо мной

2

морская линза

уменьшила меня в песчинку

подушка ветра

над заливом вознесла

капля моря стекла по небу

за которым отец

ударил по клавишам

3

каменное облако нависло

над железною водой

волнением сжатая земля

приблизила травинку к солнцу

. .

так начиналась попытка улететь

я получил в подарок день

упакованный в загадку утра

но постепенно

отдирая оболочки

обнаружил

что чем больше кож

как шелуха с него сходило

тем бедней и проще он казался

а вечером

раздетый словно нищий

он растаял в темноте

635. Рано утром минуты жгут

ты для подвига уже погиб

вечная память неотвратимому

героизм воображения смутил дух

и он отлетел от тела

страдая в отсутствие скуки

героизм есть дело личное

для посторонних иероглиф доблести

для себя же обугленный страх

636. Гипноз того чего уже нет

переползая из одного дня в другой

я увидел что все прошедшее разбухло

огромные рыхлые предметы

утратили свои контуры

и превратились в спящих тиранов

насилие стало постелью

в которой я устроился с удобством

я черпал из открытого счета воображения

и расплачивался хрустом суставов

за сервис не сделанных вещей

за недвижимость событий

за пропустившие меня происшествия

за спертый воздух внутреннего мира

где наконец я придушил реальность

Мир как невольное представление

637. Дон Кихот

в глазах закрытых звездчатым крылом

запечатлено движенье катастроф

но щекотливость чести дурака

порядок сохраняет гибели

638

в пустоте я вижу самозванца

без всяких подробностей

хвостом умножающим всё

от нуля опухает богатый

от нуля худеет бедняк

под нулем мы становимся чем-то

еще меньшим чем он

639. Съевшему мандарин

граница ночи это снег

что хранит ощущение

на черный день

для теплокровного фанфарона

которому зима как спирт

она отдает кислинкой мандарина

И конечно об искусстве

640

я встряхнул серебро стихов

бурей отдалось в пустыне

нахмурила бровь природа

в мире привычных игралищ

в безвкусной бурде возможностей

я как боль растворил свою страсть

и застрял очарованной фигой

с одною ногой в облаках

решение ждало на задворках

задницей мышьей заткнув небосвод

641. Поэт

пока из ночной рубашки вымысла

я вытягивал по ниткам новизну

младенец-день со мной играл как куклой

и подбрасывал выше положенного

я вдруг увидел бледную луну

которая влияла гипнотически

на логику распределения вещей

а дети чуткие как утро

заметили обычный призрак

спешивший без толку домой

642

порабощенный смысл стиха

забился в лапах читателя

рассекая сознание поэта

он рвался за пределы строк

наконец вялый труп его

своим холодным профилем

прислонился к слабому вниманию

любителя рифм

и провалился в гроб книг

643

затеряно искусство

будто в клетке ген

и вызволено гением

но и тогда окно вселенной

закрыто крохобору

и жизнь людей изменена

по тайности

644. После музыки

разошлись

песню помнили

но про мотив забыли

а он летел за ними

зная

что они — пропащие

а он давно уже найден

645. Дирижер

непререкаемый вождь симфоний

вернул слабым волю музыки

раскаленные звуки обратил в алмазы

в ангельские слезы

по утраченному времени

ноты же

полные кротости

освобожденные музыкантами от рабства

дирижер движением пророческим

повел в края обетованные

где после потопа аплодисментов

ковчег уже не нужен

ибо земля пуста

Стихотворения разных лет

646

Бухгалтерия жизни — занятье осеннее.

Льют дожди, происходит растрата воды.

И кажется, все, что годами засеяно,

Стало ельником, полным вражды.

Расчеты опасны, все руки в занозах.

Меня обступает дремучая проза,

А приговор: всю до конца прочитать,

И не с кем бездарность ее коротать —

При этом внимательно, от корней

До верхушки, варианты оценивать —

Эту ветку долой, эти иглы ко мне,

«Что-то будет» валяется где-нибудь.

Тихий ельник, глотающий капли,

Затаился, как вечер, во мне.

Он исчезнет и канет, не так ли?

Я, как солнце, воссяду на пне…

647

Давит великая воля,

Влекомая выделкой дней.

Столетия каменной соли

Стеною стоят перед ней.

Захламленных предков трюк

Прикрыт провинциальной правдой,

Под видом бесплатной награды

Превращен в постоянный брак.

Под властью каких-то созвездий

Опьяняет медуз плен —

Невесомая прихоть заездила,

Льется лучистая лень.

Опершись на дух червяка,

Бабочка из прошлого века

Промелькнет, подразнив чудака,

Подмигнет наподобие намека,

Что отдастся навеки только

Невнятным отроческим снам.

Через рваную тусклую кальку

Развязка совсем не видна

И тает, и тонет упорно,

И всплеск возвращает назад.

А древний инстинкт подзаборный

Чему-то бессмысленно рад.

648. Станцы-эмигранцы

Так значит, чужбина,

Вместо сухих степей —

Городская, сырая ложбина.

Новый род цепей.

Вместо китайской перспективы,

Безумной свободы беды —

Канонизация взрыва,

За упокой святых.

Равенством торговали

Уравниловки ради,

Тщательно шлифовали,

Как на параде,

Когда на душе мутило —

Кусали удило.

Разбежавшаяся душа

Выкидывала антраша.

Тогда, без всякой грации,

Березовой метлой

Выметали долой —

В зад эмиграции.

Сила хмельная

Шальной новизны,

Грудь распирая,

Заливала сны…

Лопотали — чужбина,

Новая, значит, малина.

В глазах от своей рябит —

Каждый атом не забыт.

Рожденный голым

На стриптиз туг.

Идеями полон —

Стреляй на лету.

Таланты зарыли,

Распустили слух.

Ни уха ни рыла.

У кого нищ дух?

Эх, бедны, да не нищи,

Голы — не до конца.

Как сумасшедшие ищем

Себе праотца.

649

Пусть ляжем мы прослойкою навозной,

Пускай бросают камень в нас и попадают возле —

Уже проткнули пальцами. Сквозь дыры

Мы разберем, кому и где могилу вырыть.

Про нас где следует решили по инстанциям,

Параграфом давно запечатлели,

Приговорили быть навечно иностранцем —

Дрейфуем ли домой, плывем ли так, без цели.

В чужой стране живется без претензий,

И равнодушие людей — как милосердие природы.

Течет ли через сердце Сена или Темза —

Всему есть место вперемежку со свободой.

Пусть взад-вперед трясется евтушенко

И зависть спрятали поклонники в мошонку,

Нам не видать фантасмагории кремля,

Здесь тоже можно материться, бля.

Предшественники кля́лись возвратиться.

Горда великим ритмом птица,

Не сеет слов на перелетный ветер —

Сравняемся же с ней хоть этим!

650

Народ валил волной. Давали пять,

Чтоб из толпы людей лепить —

Ломать привычку гениям,

Раскрепощаться генам.

Из темной светской жизни

Народец так и брызгал.

Я был один из них,

Искал потверже территорию,

Чтобы момент такой возник,

Что создает историю.

Такой момент беспечно жуток —

Лицом перед стеной,

Упершись в промежуток

Меж временем и мной,

Ищу дорогу, чтобы вылезть —

Как щепка на волне.

Нетронутую прелесть

Я находил на дне.

Прибой катает щепку,

Бросит, засосет —

Потом ухватит цепко

И прочь несет.

Волна — воды придаток,

Ее случайность, пульс.

Матросы мы, солдаты,

Пучины пища. Пусть.

Мы освещаем свет

И видимость его находим.

На самом деле, свет слеп

И темнота его природа.

651

Россия в позе неудобной,

Не выспавшись, глядит на свет.

В мечте о жизни бесподобной

Намордник у нее раздет.

На диво органы растут,

Не школа — дивный институт.

Но почему приятно и противно?

И — мысли гонит со двора.

Уж если думать коллективно,

Диету, не режим, менять пора.

Наш скорбный ум не пропадет,

Без выхода решение найдет.

Всегда способна, бля,

Своих родимых мифоманов,

Мюнхгаузенов и митрофанов

Рожать народная земля.

Ну а пока устроим танцы:

Поляков, чехов и афганцев

Пихнем в любовный хоровод,

Возьмутся за руки китайцы,

Иранцы, персы и синайцы,

И будет виден полный рот,

И будет пучиться живот.

Иван Иваныч Сукинсынов

Увидит небо в апельсинах

И поскорей в приемный пункт

Снесет перлоновый зипун.

Тогда китаец Щи-ка-чи

Произнесет свое апчи.

652. Ч-жой

Я чистил зубы, чуя челюсть,

Чрево черепа и кость.

В этой частности заключена

Человеческая сущность.

Череп Йорика — отсчет,

Вечного в конечном отпечаток,

Опечатка участи души.

Шута зачатие непрочно —

Ожесточает чертовщину.

Начальство щупает мечту,

Ищет тщательно чего-то,

Ногами топчет мощно.

Умножая щупальцы тщеты.

Чудак лопочет чудно

Про чешуйчатость часов печали.

Он — беспечности кочевник,

Права качает ничего.

Лишь чуткий призрак преткновения

Проводит чистую черту —

Ее не пересечь нахрапом —

Здесь нужно напряжение чувств,

Текучесть и нечеткость планов,

Физически неразличимых.

Мечтатель нынче не в почете,

Насчет чудес он шляпа,

Не может хлебом накормить

И смотрит скучно в точку тьмы.

Чего-то нет. Иначе с чем ничто?

653. Интерьер-макабр

Я стукнулся о тумбу так,

Что вспышкой прозвенел пятак,

Скосились Хлебников и Библия,

Как будто книгам зуб выбили.

Познав предел своих владений,

Ретировался свет дневной.

Замкнулся угол вязкой тенью,

И вечер влез в окно.

Нечисто, иностранно

Лопочет мебель в сумерках —

Лежу и вроде умер как,

И существую, только странно.

Пространство стало вне закона,

Оно уютно, как силок.

Царит эстетика притона,

И пятка чешет потолок.

За занавескою игриво

Виляет бедрами дыра,

Тени пляшут похотливо,

И начинается игра.

Ползет на волю память

Преступным ходом черепах —

Комната ночная станет

Не больше черепа.

Виски затянет паутина,

А жизнь гуляет за стеной.

Кружится бред и стынет —

Кто храпит там, надо мной?

Зашторены глазницы,

Конец вселенной — кость.

Я — содержание страницы,

Прочесть не удалось.

654. Оставшимся

Нельзя сказать, что презирали —

Я был не лучше вас.

Нельзя сказать, что видеть жаждали —

В толпе стирался я, как вы.

Как сотремся — так сочтемся.

Да, вот, простите,

Судьба — как из пращи, меня

Туда да растуда.

Я принял позу, нужную,

Чтоб лучше было бы порхать по ветру бед.

Для легкости

Скостил страданий (тех — незримых) на издержки.

Доносится: Легко ему теперь —

География парит над океаном,

К лицу Европа скроена;

Маршрут прогорклый наш

Сквозняк степной не освежает.

А он — бедняга — простужает память,

Жалуется на сны «невозвращенца»…

Да вы поймите, я уехал не — «во время рыб»

И не в пространство вещеватых мыслей.

Я путешествие проделал по себе,

В условный мир

Несуществующих границ и заграниц.

От детства до мистического края,

Скрывающего то, что мы хотим,

Когда желанного достигнем.

Это не рейс, это не рай,

Это не приз, это не треск —

И не треска — не трёп,

А трепет новых перемен,

Неразличимо певших, словно ветер

В граните неизменных и народных масс,

Принявших форму морды разбитого сфинкса.

…Я перебил себя.

Я тоже атом массы,

Ноги мне сначала перебившей,

Но давшей после духу мне,

Чтоб облететь ее запущенные дыры.

Не гниль и не безвременная топь —

Глухая терпкая полынь

Мне запахом отбила память.

(Конечно, не у всех такое нюханье

Бесцельное.

Иным — по запашку́ — большая цель.)

Память заменилась

Навязчивой идеей о надежде

Без примеси других идей,

За исключением детей-надеждок.

Нас воспитали с детства:

«Надежно учатся ребята,

Растут кустами, как опята».

Забытую надежду — внутрь

Поглубже запихай.

Ногами-каблуками

Толкай-задавливай,

Общественно выравнивай

Да лозунгом себя — пустяк —

Еще разок.

Труднее гущи оскорблений

Разреженность от их отсутствия,

И приучиться к состоянию небесного безвесия

Невозможно —

Ангел мести внутри нас.

Он рот откроет — громче труб —

И вышибет полынный дух.

За краем адское «еще»

Грозится знаменем конца —

И в тупике жерлами память,

Бесконечно повторяет: нуль.

Привычный плен опять при мне.

Он плоский,

Приплюснутый привычкой, продираясь,

Оставлять клочками кожу

На тысячах колючек;

В конце концов, сквозняк

От продвиженья граждан,

Похожих на товарищей,

Болезненным прикосновеньем

Отдастся по спине.

Да что спина…

Спине носить не снилось нет —

Согнувшись, выгорбит вопрос,

И лишь косая вымахнет ответ.

Смертельное зерно падет на почву,

Зависящую полностью от нас.

Удобренье — доброта.

Забывчивость к несчастью — трещина.

Испуг — узорчатая мелочь.

Конец запечатлен

В прозрачности надежды.

655

Словно лицо со дна небылиц,

Образ прошлого бредит поэтом.

Подробности неразличимы —

Смыкаются жадно и тихо.

Того гляди, договорятся.

Встретятся догадки,

Детали дыхания,

Города сутолоки следы.

Сольются, смешаются

И, вдруг,

Наполнят сосуд в форме улицы,

Полупрозрачный,

С темным осадком болтающейся толпы.

В этой мути

Разыскивать будут знакомых,

Окликать, оборачиваться, не узнавать.

Но это недолго.

Уйдут по домам.

Останется

Ненужная луна.

656. Читатели будущего

Туман нахлобучил на брови

Сбившийся горизонт.

Носом к носу, деревья

Укрыли кое-как собой

Свернутые в почках листочки,

Где прорастают

Стихотворения для птиц.

Но это позднее, сейчас

Их синтаксис сочится

По веткам, а ритм

Еще во вздохах ветра,

Содержание в смене погоды месяца;

Сами птицы еще в яйцах и

Сгущают желток, приготовляя

Точку восприятия поэзии.

Мир еще к ней не готов.

657

В наше политическое время

Дышать —

Уже протестовать.

А слова бросать большие,

Гремучие, как танки,

И ядовитые, как новости —

Не заслуга для поэта.

Увядание природы

Прекрасней загнивания системы.

…Старо все это!

Я согласен.

Старо, как старость командиров

И угрюмость эпигонов.

Старо, как бешенство их жира.

Старо, как мир, оглохший после них.

658. К непогоде

Комната в тоске о дали.

Обрывок лужайки свален в угол.

Длинная кисть туч

Мазнула неточностью лес.

Брюхатые новой погодой,

Занавески скрывают пустое.

Сквозняк салютует свободой дверей

Дом, вздрог, дребезг, стёкла.

Бездарь мух ждет новостей

С отдаленных кустов —

Птичьих прав

На последний взлет:

ззв-т фссс бам.

659. Колокольня

Она —

Единственный вывод,

Вытекающий из пейзажа,

Где человек лишь тысяча мгновений.

Мое —

Самое яркое.

Единственный вывод

Торчит в памяти,

Нанизав

Будущую жизнь на прошлую.

660. Той, что вернулась

Прозвенели кандалы-побрякушки.

Мимо проплыла,

Запечатлев ссадину.

Килем вчерашнего дня

Небрежно коснулась дна.

Течение дух схватило,

Заскрипели деревянные кости,

Палуба сбросить хочет.

Сердце-компас скривило долой.

Домой, домой…

Погоди, откусят корму,

Паруса пришьют к делу.

Большим пальцем стукнут в нос,

Наотмашь, как печатью.

661

Я бегал во сне

По белой стене

По запретным местам

По мальчишеской роще

Разбрасывал вещи

Обратно совал в чемодан

Принимал его к телу

Прочь добро летело

Бежал как затравленный волк

Окружал страхов полк

Во сне беглецу невдомек

Что никто в него нож не воткнет

Сердце его как взрыв

Вместо разума обрыв

Душа обвал нараспашку

И душит ночная рубашка

Пришитая к небу вдали

Как на картине Дали

662. Треугольник конца

1

Цель жизни — завершение.

Она означена концом.

Знак вопросительный долой.

За ним хаос:

Опять размажутся сомненья,

Прольется млечность бытия,

Стихи раскиснут,

Беспричинны, безначальны.

Мы учимся теориям конца,

На самом деле,

Практике начала.

2

Что есть конец?

Лицо начала, повернутого вспять.

Двуликое трехглазое лицо

Глядит через меня нечетным глазом.

Я взгляд в ответ бросаю,

Он продиктован жаждой власти.

Он как стрела его пронзает

И падает со стуком позади.

3

От начала до конца

Три четверти принадлежит началу.

Затем — предчувствие обрыва,

Затем — агония остатка.

Перед паденьем — оборот:

Объятье-пропасть,

Спина к спине, как дробь.

В конце концов,

Наверно, где-то есть

Начало всех начал.

663

Как отыскать своих начал концы?

Теории, системы,

Толкующие с чего начать

И чем закончить

Зовут идти против врагов —

Теорий и систем,

Зовут к презрению других

Теорий и систем,

Не говоря о тех

Кто ими обделен

Искать концы своих начал

Нагруженный презрением

Не годится

Присядь

И посмотри на вещи

Да так чтоб не видать их по частям —

А лучше сразу

Особенно же те что позади

Всмотрись затылком в них

Затылок есть глаза души

Души что бродит как в тумане

И видеть хочет и найти

Что за концом

Что до начала

664. Onebula

То, что чернеет там,

Здесь голубеет

И, как на сцене,

Облако творит?

665. У ручья

Травинками мелькающих закладок,

Страницами растрепанных путей,

Идем в объятия медлительных

Овражьих выдохов земли.

Калачиком свернувшись туго,

Под мышкой ветхого оврага,

К домашности привыкли водопада,

Что бормотаньем усыпил себя.

Здесь тайное стремленье наше

В прозрачности находит то,

Что мы, сознательно запутав,

Успели пальцами задеть.

Оно в переплетеньи нитей

Незримой вышивки воды

И в брызгах ветром брошенных

Блестящих выпадов ручья.

666

Из поля зрения облаков

Идем домой

И спим,

Глаза прикрыв руками,

И входим в полое пространство снов,

Где носимся, страдальчески вздыхая.

1

Человек, остановившись, занимает много места.

Изменив движенью, он уподобился вещам:

Его в свою игру они не принимают,

У них другая жизнь, волшебная, мышиная.

Он же, вроде глыбы мягкой, бесполезной,

Беспомощно застыл. Уныл и пухл его покрой.

Глаза его тревожно говорят о чем-то неизвестном,

Как кусочки из чужого измерения, подобные

Стихии движущей и ускользающей —

Не то огонь в сухой степи,

Не то ручей в скалистом сне.

Они стыдятся запертости в теле,

Из дома одного хотят в другой.

Им невтерпеж убраться из пещеры.

А то, что перед ними, солнцем залито, взирает косо

Мертвой роскошью миллионов неподвижных глаз.

Куда от этого деваться?

Расколдовать пленение пока что не дано.

Принадлежать чему угодно (быть чужим) не значит быть

свободным.

Остаться верным самому себе возможно только одному.

Но двум?

И может, третьему, едва заметному меж ними…

Возникнет слишком много планов, задних мыслей, недомолвок,

Чтобы распластаться в пределах собственной проекции.

Глубина себя перерастает, чем глубже — тем бездонней.

Цельность пожирает цельность, двум цельностям

не совместиться.

И все же, здесь, в глазах, пересечение,

И то, что невозможно, живет себе с наглядностью неизмеримой.

Пройдет — растянется к пределам дальним.

Сожмется, выскользнет, как мыло, уплывет, утонет

в непрозрачном

Потоке случая, где прошлое и завтра сплетены.

2

Неподвижность — основанье для движения.

Над землей застыло облако и — ждет.

Это — пейзаж.

Я тоже сплю, и вместе мы лениво дозреваем.

Но вдруг сместилось все.

Я — часть враждебная земли.

Зрачки мои за облаком спешат

И в черноту свою, в провал, его вобрать стремятся.

Плюс остальное, все, добавочно.

И все, как есть, туда уходит, точно повторяясь,

Множась в копиях, в скрещеньях намерений.

Но в сторону одну:

Из мира общего, случайностей — в удачу,

В поспешность, прыть воображенья,

Такую бойко сбитую структуру,

Что удивляет мир, экстравагантностью пугая.

…Что мы знаем о том, что мы знаем?

Нарост растет и вывертом естественным

Сперва стремится к облакам, не замечая

Своей наклонности быть параллельным горизонту,

Наклоняясь постепенно в сторону падения, больше все

И больше, уродством превзойдя себя,

Чтоб рухнуть — окосев до основанья.

Осталось что? Желанье сжечь, да

Снова поглощать, вбирать в зрачок, в ничто, в дыру,

Беспечно изводить поставки

Бесцельной щедрости судьбы…

Ты, может быть, и сам подарок

От природы для самой себя,

В душевной простоте стихий бесцельных,

Преподнесенных вымученной сказке о свободе,

Продукт фантазмов мастурбирующих великих сил.

3

Видеть.

Себе принадлежать назло,

От начала до конца, с предельным соответствием.

Думать напряженно о деталях без числа

И превратить в переплетение существ, им придающих смысл.

Закрыв глаза, увидеть снова и понять,

Что эти существа, под видом чувств, а реже мыслей,

Своим присутствием размыли мелочность деталей

И беспорядку внятность сообщили.

Они в глазах свеченье вызывают

И тихий свет распространяют изнутри.

4

Нас обступила жизнь вещей и вещества,

Но мы дрейфуем курсом чувств или предчувствий.

Превосходящая реальность все преходящее отбросит.

«Сейчас» свидетельствует:

«Завтра» — все заполонит.

Подбросит нас и поволочит, безжалостно зальет по горло

Сосуд засохший, полный трещин скуки, пылью сытый.

Ждал он тайно половодья, утоленья. Раньше

В глазах без слез, без искры радужной

Была рассеянность игры.

Теперь же совместилось:

«Он стал как мысль», «с судьбою слившись», «весь — полет».

Глаза разбились на созвездия,

Дальним светятся восстанием.

Кто теперь поможет, какой восточный бог?

Ныряют и плывут, как птицы в облаке, попавшемся в пути

И заслонившем не только горизонт,

Но перспективу обойти его.

Оно растет, таит в себе грозу-необходимость,

Оно вобрало все, зрачки включительно.

667

1

Политические деятели

Обеспокоенно смотрят

С первых страниц газет

Но не глядят в глаза

Их души затхлый клозет

Некоторым жить осталось мало

В могилу хотят столкнуть других

Они забыли

Что после них не потоп

А потных наследников топот

Топчущих жижу

В колодец плевавших

2

Я прошлое любил

И завидовал ему

Ностальгически

Не стоило

О нем жалеть

Не дышать

Прошлым кормиться

Судьба червей

Ползущих в будущее

Которое на самом деле

Для существ парящих

К земле не липнущих

Однако

Если бы гармония миров

Затеяла длинное как ледниковый период

Адажио

Клювы размякли б от слез

Стали бы крылья как жирные ласты

Птички б очервенели

Если Дарвин прав

3

Настоящее становится собой

Когда замечено

А мы ленивы

Висим

Между шагнувшим и ненаступившим

Полупроснувшись

В часах песочных полупросыпались

Ногами чувств месим вчера

Башкой надежды стукнулись о завтра

И так

Статично

В троице времен

Который раз

Прозевываем шанс

4

Есть состояние

Дети

Вечное как время года

Начало всех начал

Бежит сквозь жизнь

Состав первичный

И как вода в ручье

Всегда сейчас

Течет но здесь

Горит как линия в мозгу

Рисунком в облаках

668

Заскорузлые корни

выталкивают из недр

еле дышащий ствол.

Горбясь,

не думаючи,

прет.

Исчерпав свой напор,

разменяется на шарящие ветки

с протянутыми суетливыми сучками,

чьи взлетают,

трепеща от новизны,

листья.

Так небу посылает

земля от себя

дерево,

выделив ему воды

и свободу потягиваться,

сколько позволяет деревянная плоть,

и также право

в дальнейшем сгнить.

А если выпадет ликующая удача,

сгореть,

закоптив пепелищем землю.

669

Разбилась мысль и растеклась.

Разъятых знаний черепки

Теперь уж не срастить.

Нацелив острые углы,

Они расписки предъявляют.

Притворство ни к чему,

Движеньем больше не спастись.

А было, что прыжок коня

Фигуру сути воплощал,

Табун искрящихся намеков

Летел по горнему пределу.

Теперь же — слякоть и дожди

И — молча тонет лошадь.

Вдали маячит призрачный,

Лаская тень свою,

Идет Экзаменатор.

670

париж физически люблю

вонь запахи сырого тления

отбросов славы классицизм

и разложенье новизны

фасадов выбелены лица

над ними воробьи мансард

внизу раздетый лувр витрин

в которых отразился бег

изменчивых как биржа парижанок

кровь города толпа

съедает на ходу

беспечного микроба

есть города где кровь черна

но здесь она легка и фосфорна

и только грубость парижан

в утонченной традиции ломать

традицию уже с надломом

напоминает жизнь наждак

протрет и все сравняет

писк недоносков революций

прелести маразма королей

спрессуются в эгалитэ писсуаров

недвижное размешивают небо

щекочущие мачты нотр-дам

корабль с готической оснасткой

плывущий через ярмарку старья

сквозь лунное сплетенье переулков

где как занозы по углам

сестрички жанны д’арк

а с ними братья по любви

душа у них нежна

как тело устрицы

по восемь месяцев в году

гниль мне нравится парижская

так разлагаться бы москве

671. На пляже в Сен-Тропэ

я вышел на пляж:

чему-то быть гениальному!

схватило дыхание аж

приближением к дальнему

все море и море там

и тяга к экзотикам

к путям непроторенным

к бредовым наркотикам

эвксинский понт и турки

русские придурки

ну полно уж тебе ли

как голубь мира бредить крымом

под шалой памяти нажимом

воображать о коктебеле

засохшем в голове поэта

как жеваный рахат-лукум

то слышатся в волнах наветы

традиций выветренных шум

погасших поэтических фитилей

давно потопленных флотилий

о мнимом прошлом позабудь

смотри француз по достоевскому

во взгляде скука что-то дерзкое

мадам с расчетом кажет грудь

и сквозь меня глядит как кошка

да мудрено ли — солнце горы

песок журнал блестит обложка

а любопытство щель в заборе

где шум волны там время стерто

пространство же иного сорта —

конец земли начало вод

и дальних измерений свод

27 мая 1983 пляж в жигаро

672–674. Трепатих

КнуКчуКскому

1

лежу себе и призываю дух

поэтов двух

великих непечатанных

ТО ВАГИНОВ влагалищев

И ОБОЛДУЕВ друг

поддувающий туда еще

с обратной стороны

один совокупил античность

с плащпалаткою пьеро

другой из струн рояля смастерил

поэзогонный аппарат

и гнал стихи приватно

да жил себе

ни шелково ни ватно

2

стихи конечно любят снобы

и про цветаеву болтают снова

и процветают словоблудно

не подозревая что им нудно

собачки скучают от своих бантиков

академики любят своих антиков

гордо качается индивидуалист

из моих сочинений лист

3

атлантический океан это лужа

в которой можно потопить сибирь

но от этого будет только хуже

зальет кузьминского царя задир

сибирь же постигнет судьба атлантиды

и станет как с бабкой степанидой

никто не поверит что она была

по морям раскинут сети и снасти

и будет рыбу допрашивать с пристрастьем

великий кормчий-водолаз

и я там был пил рыбий глаз

по усам текло а в рифму не попало

9 августа 1983

по сю сторону Атлантики

675. Апология ничтожника

как сукин сын среди секретарей

последней сволочи хитрей

он полз как краб среди угрей

из-под дверей под льды морей

как декадент гиперборей

глотая скучные минуты

он о себе понятие имел

помноженный на нуль отсутствия

он что-то вялое шептал

свою судьбу безграмотно листая

он бормотал без сути и фактуры

и был ничтожно одинок

а ручки грудь его и ноги

совсем не подлинны

подлоги

подделки марионетки рычаги

в системе сил на побегушках

непереваренных фантазий

он засыпая догадался

я точно так же как другие

лишь инструмент в ногах студента

ученого в игре футбол

а на рассвете вышло так

мне по душе весенняя отрава

и скука осени слегка

однако хамство лета и беда зимы

командуют парадом

да, я ничтожество и ничего

ничтожное не чуждо мне

ни ваша мысль изобретательно тупая

как профессиональный дикобраз

ни чувства пухлые как черви

ползущие куда и вы

виляя хвостиком любви

ни ваши страсти заливные

закусок вырванных из рта

все так чудесно для натуры

и проза пропитого дня

и слов разжеванных собранье

и шелуха от общих мест

как все услательно и аппетительно

под всем бы подписаться мог

поэт задо-лау-реат

676

ЯЗЫК это отец

а мать это ПРИРОДА

она дала мне жизнь

и обернула в воздух и деревья

а он (язык)

пинок желаний дал

и мозг (природный) вымыслом наполнил

природе прозвище придумал

и тянет жилы из нее

она ж слова на ветер побросала

и скрылась в крик и бессловесность

бесцельную готовит месть

а мне КАПУТ сиротский

677

нет порока у своего отечества

родина беременна мужами

что жизнь бросают на подачку

жан д‘аркам жандармам и даром

иконописно украсив историю

хоронят кровавых мальчиков

в закрытых глазах

678

я прикарманил анархию слов

прощупал ясность лабиринта

нашел свободу тупика

узлом связал косу абсурда

и выжал из ума скупую мысль

она вцепилась в зад метафоры

раздался крик но крик не дикий

цивилизованный как процедура чая

как гильотина и гаррота

и как испуг упавшего во сне

с кровати

679

загадка впадает в детство

в необозримое море дней

по рифмам скучает даль

штурвал страдает бессонницей

капитан избегает отплытия

где начало прогнило с конца

утопленник вышел ответом

нырнувшему в море ловцу

как гиря его голова

680

кто изысканно ест

путешествует далеко

вид салата с 400 метров

хребты хруста и страсти

суп с облаками

в дольках тонущего лука

мясное плато с обвалами пюре и джунглями шпината —

я сразу скушал полпланеты

сгрыз ее хрящи

запил кларетом

что с пыльным вкусом фараонов

настой времен и концентрат цивилизаций

нектар распада рима

эссенция лодыжек рекамье

наполнили нутро сознанием истории

грехопадение десертного гарема

распяло душу живота

681. На вернисаже выставки И. Кабакова в Париже в Галери де Франс 20 января 1989 года (в ожидании художника)

ходят многозначительные бородачи

смешиваясь с усатыми

устало и демонически

лезут небритые

только голые лица

выглядят скользко

ординарно

беззащитно

несколько гениев и претендентов

(граница туманна)

обходят друг друга

крадут внимание

снисхождение дарят взамен

все ожидают событий

превращения пота в вино

(уж на губах кислинка)

толпе не хватает профессора

батьки

блюстителя дум

их обступил пригласительный хаос

на секунду нехорошо

тоскливо глядят на картину

вдруг подозрение —

где-нибудь что-нибудь есть

притворяясь холодными —

ищут

как русский вечный жид

по привычке ищет правду

необязательно голую с браком

но законную

раком —

вернисажно и эрмитажно

……………………………

в галерее имени франции

казацких клопов кавалькада

лижет душистый навоз

художник цветы собирает

лепестки раздавая глупцам

682

вильяму брую

так и сиди

с девушкой лежащей меж ног

такому судьба иногда

или еще реже

так и сиди

с ее головой на твоем бедре

кровь замирает

не шевелись

так и сиди

ее глаза забыты в будущем

и видят детский сон

так и сиди

вдвоем вы образуете статую

фигурам неудобно

в скульптурном сочетании

683. Соблазны зимы

заешь бензина едкий привкус

прессованных микробов бутербродом

и сладкий дым благоустройства

обнимет щеки скулы сжав

забудь зимы железную слезу

скелета дерева шершавый холодок

и птицу ждущую свой час

залезь в мохнатые и спелые дома

задумчивостью комнат обернись

оставив шум на пропитанье плебса

пустое эхо переулка здесь умрет

под музыку свеченья янтаря

под солнцем исповеди книги

и завернись в позавчерашний день

а лучше даже в прошлый год

когда сегодня было в будущем

без тяжести и без конца

неразличимым в точке схода

684

кто клал себя в чужие шкуры

тот знал враждебный вкус слюны

другой крови порабощенье

и хруст изношенных костей

но мы кумекаем поем

в себе находим композитора

гармонию заводим как игрушку

и залпом пьем настой частушек

вчерашней бабушки страдание

не беспокоит нас чрезмерно

но появляются подробности

каких не знали современники

молодчики с ножами

рассказывают резали

волосики на части

и пели музыку без толку

зубастые детали прочитав

и обобщенья проглотив как суп

мы рвемся в бой пигмеев с карликами

чтоб грудью защитить зады первооснов

чтоб возродить эрекцию каскадов

по душам разливающихся внутрь

чтоб разобраться кто во сне живет

а кто там дремлет наяву

685

я обменял подполье на похлебку

прекрасней красного борща

прилив тоски чумных дистанций

я обменял на смех ученых миниатюр

где жирные мазки коров в морковных пятнах

жующих желтую траву

скрывают вежливость традиций

я праздные бутоны любопытства

отдал за овощи культуры

и соскочил в экологический базар

где все недорого и жидко

и техника как червь укрощена

я нищету забыл намеков

глухих упреков черная стена

куда бесспорней

глаза из прошлого меня

гвоздями пробивают

к изношенному собственному телу

куда оно плетется я

предвижу лишь наполовину

и чем яснее видится

тем половина эта меньше

а остальное близится

растет

и как родное естество

меня как каплю растворяет

686. Зачатие

я вошел в плоть океана

в океан плоти

чье тело было плотное

я толкал его

оно толкало

с растущей силою назад

мы были в равновесии

пульсируя неравномерно

так толстотелая игра

меж иаковом и ангелом

что в двоедышащем усильи

из двух начал рожают третье

хрупкой сути эмбрион

животина души и сукровицы

оно стремится первым делом

генеалогию срубить

как дерево сухое

но этот пуд что под и над

подарок труд и океан

трепещет дышит и ревет

и рвет из будущего зуб

чувствительный еще но устаревший

в изнеможеньи кожу

как одежду разбросав

небрежно разложил родителей

687

по вечерам над ресторанами

в горах афганистана

когда не видно мусульман

доносится прикрытый гул

то взрывов темный перепой

с вершин течет туманом

доисторической закваски

и скалы морщатся от трещин

а в шрамах горных где аулы

висят на ниточках крутых

под крышей мира в звездных дырках

безногая природа через щель

ползет к великой оргии огня

но вертолет движеньем истерическим

переползает горизонт

и солнца луч сигнал дает

и всем понятно

в цель попасть велит аллах

688

кожа земли татуирована людьми прихотливо

не гнушаясь царапинами

рваными ранами

как шустрые блохи

лезут под одеяло облаков

кусают сладострастно землю

воздвигая прыщи жилищ

строя полипы полисов

распространяя колонии невероятных

кожных заболеваний планеты

человечество постепенно

изводит землю заразой

сжигает ее простоту

через человечество

земля познает себя

но горькое самопознание

ведет к раскаянию

о выбранном методе

и зовет к перемене пути

689

вчера

нерожденное сегодня

скажут

беременно собой

пальцы прощупывают сходство

те же фамильные выпуклости

одежда скрывает детали

вчера

со мной рассчиталось

расплатишься позже сказало

убирайся в куда-нибудь

в просвещенный час мелюзги

в овладевший мгновением сон

в страшный суд отчужденного будущего

вчера гарцевал я в костюме

антикварного футуриста

сабля иронии на боку

вчера разбивал палатку

в обществе черепков позавчера

вчерашняя ошибка

стала сегодняшней правдой

живучего завтра

690

отрезанный ломоть буханки прошлого

да черствые объедки удивления

сентиментальный привкус и какая-то кислинка

память состоит из корочек и крошек

из грязных наслоившихся остатков

с прилипшим жемчугом солей

вдруг налетает стая птиц

клюет детально без пощады

от соли отделяет хлеб

и жилы тянет и глотает

пробудившаяся память

выглядит оторопелой

ее растерзанное тело

в судороге

слабо

каплями сочит воспоминания

в страхе тайное скользит

под пиршеством секретов

обнаружен страшный суд

птицам же

клюется хорошо

691

ты смотришь изнутри

сквозь синее стекло

через свои глаза

рассеянно внимательно

в мои края

не прямо

но как-то вездесуще

меня сбивая с узкого пути

пространство глаз твоих

смешалось с памятью моей

предсонной и глубокой

и пустоту легчайшую творит

счастье не имеет веса

оттого приподнимает вверх

на длинной привязи натянут

освобожденный взгляд

летающий повсюду

уходит небо из-под ног

и взгляд лучами странными

как стрелами святого себастьяна

узором пригвождает

к высшей мере наказания

молчать

692. Дилемма скульптора в строфах о четырех измерениях

1.

неподвижность это судьба

вода не течет и прочее

иллюзия невзрачного рока

без ног и рук торс

2.

у песочных могил морского сна

между прибоем и правдой

независимость рабства ясна

каждой волне свобода

3.

дерево против дерева

передвижение миллиардов молекул

судьба стольких душ во имя эстетики

заслуг лесоруба им не узнать

4.

углами деревянных скатов

подходишь к твердости решения

теперь движение будет волей

субстанцией желаний плоть

5.

материал готов на всё

художник щедр пригоден к одному

к единственному шансу

рожденному из ничего

6.

в незаметный момент созидания

никому не известного нового

невидимая вспышка

затмевает прошедшего ночь

7.

с первым вздохом творения

форма собою полна

беременна содержанием

всеядно глотающим всё

8.

кожа времени снята

и стала тряпкой для мытья воспоминаний

в прыжке за предел невозможного

вчерашняя грязь чиста

9.

случайностью подправив пропорции

я придаю им личностный изгиб

нескладный и не слишком ординарный

отмеченный формой конца

10.

художник пачкает траву

он холст свой кормит облаками

и рвет природу в поисках себя

комар в мазках запутался орлом

11.

погрузившись в прекрасную память

исчезнув из здешнего мира

музыка полураскопанный город

души незажившей

12.

поэт играет в музыку

из ничего творя огонь

и пепел-дух уносит ветер

а жизнь сгорает как дрова

13.

восходит солнце из огня

и воздвигает себе памятник

непреходящий будто день

в конце самосожжение

14.

есть слова как утюг

разглаживают морщины возможностей

есть слова как перышки

щекочут вещие сны

15.

на высокой свободе стрельца

под звон металлический слуг

волшебная цель выбирается

бесконечное круглое эхо

16.

я тронул железо

плоть моя сжалась

ее погрешимость

незримая рана

17.

упала пылинка звезды непослушных

звуки от скрипки вернулись в футляр

небо спиною ко мне повернулось

птица артистка взмахнула крылом

18.

в утренней прозрачности

отразившей сознание мое

я разглядел на лужайке дня

молекулу совершенства

19.

бродило пейзажа

спокойного в момент убийства

ведет к полноте

разразившейся бури

20.

листопад это плач по волосам

головы катящегося лета

недоеденный хлеб облаков

очерствел под ногами мечтателя

21.

вблизи одно на расстоянии другое

факты в нас как жир в свинье

а биография худощава как скелет

средина ж разделана как окорок

22.

мясо капли страдания

в море боли темноты

под вечным солнечным затмением

пульсирует в одиночестве

23.

скульптура смерти подражает жизни

но жить мне нужно самому

костлявая почти что создана

и держится пока особняком

24.

ручей сознания камни мыслей

обтачивает мечтательно

наткнувшись на преграду лезет в омут

безвыходных переживаний

25.

ангел смерти пролетел

раненный жизнью

все еще стремится

к тихому совершенству

26.

вечером в усталом теле

пиратский дух ищет покоя

в задумчивой статуарной позе

скрывая волю процесса чувств

27.

сижу наподобие мыслителя

и мысль меня недолюбливает

на голове стою ногами вверх

проклятая щекочет пятки

28.

мышиные палаты увешаны картинами

о кошачьих подвигах

мы тоже мечтаем

превзойти себя

29.

устав от целей плоской жизни

я новую судьбу вообразил

горячую как взвившуюся ракету

и ледяную как ее полет потом

30.

глубокий вздох размах объятий до зевоты

бессвязный опыт невесомости

беспомощные образы потерянной

возможности парить во сне

31.

усталость есть высокая заслуга

на лбу три капли пота

одна за свободу та за рабство

еще для чаши через край

32.

события сменяют страх

и проходят будто ветер

так и тело твое

превратится в историю

33.

как шар в биллиарде времени

толкаемый законом цифр

я безграничность раскусил свою

как твердый но пустой орешек

34.

в челюстях комнаты порывисто

приподнявшись на острие чувств

через топкое прошлое в мраморный сад

провалился сбивая осколки

35.

вечер пуст но открыт удивлению

самолет отмеряет лимиты пространств

мотор от натуги смиряется эхом

птица выкрикивает подожди

36.

втиснутый в час человеческий

шелест листвы выпадает из времени

он оседает пушистой материей

в саван отсутствия нас завернув

37.

в гранитной вазе облаков

черная роза солнца

лепестками земли облетает

обещая эру огня

Лондон, 1991

693–698. Шестерка Нью-Йорка

Прибитый небом,

между формами, ползущими к змее,

или ищущими кристалл —

я отпущу себе длинные волосы.

Гарсия Лорка. «Поэт в Нью-Йорке»

1. ЕДОКИ БРОДВЕЯ

в пространстве наводненье эха

за звоном голода тарелок

куски проглоченных фигур

суставы съеденной толпы

небоскребы объедков

завернуты в туман

довлеет захолустие столицы

над вывихом обеденных гимнастик

летает сытый пух убийств

а возмущенный таракан

усов законник

ползет путем свободного развала

2. МУЗЕЙНЫЕ ЗВУКИ

под скользящий свист химер

летит земли осколок

на ступенях к совершенству

задремал пришелец гость

на лестнице открытой книги

галдит неясный шрифт

музей устал

и минералы

беседуют о доблести и славе

3

гладеньких машин недальновидность

ведет атаку судеб улиц

таков небрежный план истории

случайностью ответов без вопросов

он засоряет храбрый мир

и на обломках скомканных задач

споткнулось старое решение

где луч предпринимательства

что рыл и терпеливо полз

а нынче влез по локоть сам в себя?

ответ есть воплощенный случай

познавший чудное мгновение

но потерявший сущностный покой

4. МАНХЭТТАН

столпотворенностью и жадностью момента

разбередил желанье сходу

безумие безумьем раскроить

стряхнуть песок воспоминаний

и прыгнуть выше дюжины себя

скользить на четвереньках по фасадам

где перспектива как на иглах понеслась

и проглотила улицу как шпагу

взмахнул крылом вспорхнувший миф

зеркальная явилась пропасть

на фоне золота и гнили

букет и гриб в кристальном взрыве

в смирительной рубашке совершенства

в плену дрожащая звезда

5

герой паук и шизофреник

начинка стали и стекла

его стихия шум и злоба

коллекционер свободы мух

глотнул своих возможностей

и выплюнул на волю сам себя

по улицам как сотня геростратов

он шествует свободно и безвольно

в мои глаза глядит невыносимо

и сквозь меня шагает мимо

6. ОСВОБОЖДЕННЫЙ ВЗГЛЯД

что с ним поделать

он тяготенья антипод

а потому везде

мне душно без него

а легких нет

чтобы дышать и растворяться

земля черна

а небо просветлев

выпрашивает что-то настоятельно

и так хочу я разобраться

что весь мой вес теперь внимание

горизонталь зачеркнутых движений

свободу мысли поглощает

но там вверху

между бетоном и железом

белеющий просвет

крылом ударил взгляд

он где-то на карнизе

Нью-Йорк, 18–27 октября 1991

699–704. Стихи в Берлине

посвящается берлинским художникам:

Андреа Шомбург, Ульриху Вернеру и Борису Ивандичу

BERLIN 1

царский ковчег на волнах отсутствия

застрял в промежутке дыр

неистребимо терпение расстояний

колья свободы забиты в европу

рана востока открыта для птиц

бьет деревянный час

BERLIN 2

рассыпан тираж птиц

воздвигается памятник клюву

живопись боли стены

не целуется и не жалуется

слепо глядит на прохожих

в мазках мезозойской эры

мелькают названия снов

BERLIN 3

черное с белым

разводы грамматики

синтаксис тусклых речей устарел

развалины как прилагательные

за скобками улиц-стен

земли не хватает поставить кавычки

город уставился в небо безграмотно

волны канала глотают слова

BERLIN 4

чтоб оправдать сверкание дня

недостаточно всяких там деталей

трещина сточена как традиция

разделение ночи от дня

где-то внутри человека

ничто не срастется с прошлым

свет для него

конец погружения

BERLIN 5

там где пятка щупает ладонью штукатурку

а взгляды мечут темноту

раскалилось сердце головы

страдают бесконечно камни

и в потерявшем кожу небе

колючее сияние звезд

им сострадание шлет

BERLIN 6

стихи в берлине атака на время

сперва побледневшая видимость

квадратного поезда заткнувшего брешь

затем остановка вещей

их фактура эмоциональная оторопь

патина поверх твердозябких людей

вставленных в собственную память

как берлин в германию

705–714. Черные басни

1.

хищная как совесть

в поисках пищи для раскаяния

природа себя обременяет пустотой

что заполняет злым добром

2.

нету чуда кроме чуда

и наша жизнь пророк его

блюдо это полно блуда

как результат отчаянного зуда

вываливается изо рта

беззубого динозавра

3.

неуклюжесть нужна совершенству

как платон своей идее

которая его отрицает

а он ею объедается

как голодный пиром во сне

4.

в приятности ощущения себя живым

смерти места нет

а если нет такой приятности

то значит воскресла смерть

5.

плоть смятенно горящая

дух ледяная вода

равнодушному безразличная участь

страстному к горлу нож

сияющий как молния

и раскаленная игла

6.

ветер терся о цинк крыш

и сморкался в рукав труб

дождем пробивая по городу просеку

брезжило утро казенных шляп

в небо злорадно закинутых

и ставших воронами

карканьем слух услаждавших

с перепою проспавших людей

разбуженных в мире недобром

7.

ночная доверчивость чувств

предательством сна отодвинулась

на расстояние руки

которая по воде ударила

расколов отраженный лик

на тысячу радужных брызг

замерзших уколов булавок

8.

в нашем мире выбора

при отсутствии выбора

братство людей не состоится

и вознесение одних

будет для других падением

туда где верха нет

и щедрость тяжести

и неподвижность в изобилии

9.

там где белеет чернота

и скрежет мне ласкает ухо

а боль есть чувство ориентации

там сон

частица смерти

прыжок желанный в перерыв

меж двух концов

темным тем

что в небе

и ослепительным

в груди

10.

в старости от совести

идешь к родным местам

находишь там пейзаж

скользящий мимо

и чужой как дети

что разлетаются как птицы

от бесхвостого кота

и время ноет будто кончик

этого

пропавшего хвоста

715. Майя

лезвие входит все глубже

в бесконечное существо

оно просит пощады

хотя бы ничтожно малой

оказалось что лезвия нет

как не было и пощады

а было только страдание

которому нет конца

716

стихотворенье это куст

на голом пустыре

мерцающей земли

стихотворенье это храм за ним

замученный богопоклонником или эстетом

но куст был вырван холодом железа

а храм снесен огнем танкиста

пустого словно танк

откуда труп его убрали

что красота?

это пророчество слагающее стих

в пустыне каменистой

собственной души

где танк и куст неотличимы

717

снисхожденье дождя

по капельке на улыбку

за детство травы

718. Уэльский скос

покатый негоризонтальный вид

деревья скрыли меж собой

рассказы гномов и друид

язык листвы приятен и невнятен

расчерченный лугами склон

мне папоротника напомнил план

лучами вынутая даль

напоминает план иной

расплывчатый

окаменелый

плоскодонный

там не приемлет поле одиночества

и кристаллический кустарник

подстерегает за углом

719

РАВНИНА. Ровная, без гор и холмов

земная поверхность, напр. Русская равнина.

С. И. Ожегов. Словарь русского языка

на поверхности равнины

каждый сплющен вширь

но не уходит в бесконечность

а раздавлен ограниченно

и сверху похож на канцелярскую кляксу

затем по правилам обрублен

прошинкован

но несмотря на это

виснущие члены вываливаются из шаблона

нахально выпученные головы

лезут из ранжира

стремятся собраться в кучу по системе верещагина

не удивляйся ты

ворона

а ты стервятник

не планируй

равнина всех проглотит

и ветер свистнет

разойдись

720

парки бабье лепетанье…

бог проходя пихнул

и рухнула холера

в крохах краха там

разруха хорохорится

труха и прах

на месте грезы горизонта

седая ледяная гладь

вблизи мазня земная

но в ней уж слизь шевелится

и возится завязка перспектив

зародыша неслышное шептанье

и вздохи будущих забот

в преодоленьи мертвечины

мечется в отечестве

небесной хрупкости огонь

721. Видеть

ослепни сегодня, теперь

вечность тоже полна глаз

поль селан

1.

пространство слепого вещественно

пловец в океане ощупи

слушает сумерки осени

ваза начала разбита

беглец из империи грусти

кожей касается жизни

черепки разбирая на слух

темнеет заря из глубинки

в туннеле подобие утра

безмерность конца различима

огонь пробивает сон

ступая без веса по воздуху

слепой от вещей отстранен

2.

вечер горек постоянством ночи

раздавленностью черных ягод

в мои жилы выжатых

излучение жажды видеть

сокращает мой вес

до забвенья касания пяток с землей

зрачки конденсируют сумерки

во мне погибает мрак

я вижу и следовательно продолжаюсь

узнаваемость воздух

по вселенной летающих глаз

722. Ода саду (но не маркизу)

материнской груди удлинение

горизонтом округлено

укусами-поцелуями

сто раз освящено

тонкая как спица

бесконечность на меня направлена

опасность не торопится

раздевается в небесах

земная людская гармония

природу свою создает

способную как птеродактиль

взлетать и падать вниз

рожденный с пятками босыми

под пение черного дрозда

я всю жизнь собирался куда-то

никому не известно куда

на цыпочках удивления

я высунулся в млечный сад

дышало все и чмокало

я был по-телячьи рад

723–724

ЦВЕТЫ…

пусть облетает одуванчик

цепляет волосы репейник

и к коже липнут лепестки

цветы всех стран

соединяйтесь

объятия раскрой рододендрон

воспламени герань любовь

реши судьбу ромашка

вы все равны

уклончивый и нежный вереск

и плотская бегония

и лилия-аристократ

но роза лучше всех стократ

…ЗЛА

девочки пахли как розы

только девочек не было

а были одни розы

садистский сад

садись и досадуй

он был продолжение тела

теперь продолженье души

мечты распустились

махровым цветеньем

сокровенных желаний

заросла непролазная суть

уколов

укусов

ушибов

улыбчатой томности слабость

что снилась девочкам

в их маленьком аду

725. Собираясь

как нельзя дальше

перед остановкой

до обратного конца

из колыбели смерти

и внутренних оснований

по сию минуту

726. Как в детстве

с вышвырнутостью мальчика

в скоростные объятия

внутреннего сгорания души

какая знаменитая скорость

пролетают державные миллиметры

расстояний до обрыва

где лохматые глаза мух

без смысла всевидящих

за каждым углом

ждут

727

запомни

ночью

ты

проснувшись

найдешь что темнота

прозрачна и жива

сияя образом загадки

за неподвижностью картины

она скрывает чудное волнение

и тонет в точечках дрожа

вопросы ты не распакуешь

ответы выбросишь

к теням иным сбежишь

что бездыханно мельтешат

в набитых кинозалах снов

728. Диалог поэта и физика

ваша теория недостаточно безумна

нильс бор

поэт:

дни похожи на шевеленье носа

чихают провалами памяти

но временами все ясно как нож

и правда режет вечность

с аккуратностью бесчувствия

на ломтики черного света

для голодающих темноты

физик:

вечность это вчера

завтра — ее воспоминание

вселенная пропала в стоге удивления

в колких лучах соломы

где нас облучает радиация скуки

в терпимых дозах сна

вечность плотна как мед

хотя пчела давно улетела

хлопотливая как энтропия

в погоне за сладким

поэт:

все решено

я превращусь в ничто

для роскоши не-существования

заслужив право небытия

буду получать пенсию пустоты

а нет считать за да

физик:

я и другие одно и то же

элементарные частицы безумия

плывущие безучастно

по направлению незабвенной дырки

бытие это крошка на ладони

удивленного ребенка

у этой крошки вкус мыла

поэт:

всунь ключ воображения

в щель непонятного

но не сломай его

открывая замок своих предков

на этом попался герой

никто не вышел навстречу

кроме стража заслонившего вход

герой же состарился

ключ заржавел

а там изменилась система запоров

физик:

ваш недостаток безумия

сводит меня с ума

если фантом ощущений устал

комбинация слов (расстановка молекул)

обречена на распад и тогда

ускоренный хлопаньем бабочки

приблизится большой бэнг поэт

на самом деле он уже здесь

его эхо уже докатилось

и с нами всегда как черная доска

физических формул фон

ведь физик это поэт плюс мел

которым рисованы звезды на небе

(ему последнее слово):

я не мел

но онемел

я не пан

и так пропал

что не найти меня

при помощи огня

физик царствует в науке

я же раб где аз и буки

словом порожден на нем повешусь

в этом вижу смерти свежесть

<Лето 1992>

729. Приглашение ко сну

лисица мелькнула как тень

прошуршала машина как шершень

пальцы ночные в окне

грозно предупредили

сморщились руки сигналом

в этой натуге податливости

дел еще много однако

надо спешить

бьет час креста

притяженье земли ощутимо

ущельем сдавило внимание

сверкнул негатив предварительный

пронзителен лунный пейзаж

черное солнце предвестий

взошло за спиною

ночь это я

сумерек гость

730. Птица ночи

не презирайте птицы ночи

пока не клюнула вам в нос

пустых речей глухих прохожих

она не признает за песни

и длинных доказательств чувств

не понимает

ночь страшит непосвященных

за них свеча ответит перед богом

кто пуган будет очень

войдет в себя поглубже

и встретит там другое существо

с окаменевшим продолжением души

эта птица не клюется

не смотрит и не вопрошает

не то она ждала другое я

не то я встретил в ней себя

энигму вечного соседа

731. Начало страшной сказки

Гигант стучал зубами о стекло

и слюни жадные стекали по деревьям

гигант затылком небо задевал

он нес меня в свое дупло

и в грязь меня ронял и снова подбирал

глотками пламени он силы подкреплял

гигант тащил меня к себе

чтоб выколоть глаза

и оторвать язык и уши

732. Обида

он оскорбил меня

и след во мне оставил угнетенный

сезоны неторопливо исчезали

как отражение зеркал друг в друге

мы разошлись по сквознякам

повис в прозрачной книге бытия

и смутная тревога в одиночестве

исподволь гнетет

733

апрельская болезненность суставов

(старость профессиональный предатель)

деревья с кривыми сучьями

как я немолодые

привлекают зеленый пух

начинается сезон дикарства

совокупления живого с неживым

расщепление оболочек

новизны ошеломляющей

обольщение боли

а в конце улыбка пропасти

зовущая в голубую пещеру

может быть

734. Memento vitae

ошеломленный тем что жив еще

я вцепился в поручни

но глядя на соседей

образумился

устойчивость других успокоительна

к примеру незнакомка блока

всегда глядит в другую сторону

и гладит репутацией меня

в моем воображении она старинный друг

и доказательство что жив я

пока не полностью исчезнул

и эти поручни со мной

735. Кельнский собор

в закопченных сводах чернь веков

идет перемещенье душ

за взмахом тоненьких нервюр

последний свод свобод

под просветленье клавиш неба

и злобу диссонансов жизни

гремит симфония времен

и человек поет как легкий барабан

проткнувший небо шпиль

всего лишь тень от молнии

он излученье страшной воли

освобождения конца

736. Начав с комнаты

мебель в равенстве без братства

ручается за постоянство постоялого пространства

моя вселенная оклеена обоями

а с улицы ревут рвачи

их голоса поют о варварстве и вероломстве

снаружи измерение угроз

на свободе львы

придумав их я дал им сущность

музыкальную как рык

и хищную как совесть в поисках раскаянья

их бы ко мне за стол

на мебель на расправу

737

весна разговорчивых дней

прилегла на обочине вечера

в небе летают тысячи слов

вместе и поодиночке

кантата бесцельных речений

как фреска на небе

осыпалась наполовину

чудо останется там

улыбаясь слегка иронически

оно удивится моей судьбе

отражающей всё и наполнившей

пустое пространство стиха

738. Кошачья страсть

никто не знает

почему слепое чувство

берет и тащит нас

как кошка-великан

зажав в зубах кровавого орла

деревья топчет как кустарник

и птички будто мошкара

щекочут ей усы

и подстрекают к зверству

уничтоженье есть надежда

невольного творца эксперимент

себя глотает великанство

и в поисках съедобных стебельков

котенок тычется в траву

а проясненный день

с нервозным облегчением

лучами изливается

739. Легенда

в обрамленьи печальной аллеи

мы встретились в желтом парке

я заплатил ей эстетическую дань

она взяла меня в коллекцию

я стал как бабочка распятая в коробке

как предок выцветший в альбоме

как изморозь ночная на окне

в награду я был пересажен в сон

во влажно-затхлый мир девический

увяз в причинах нерожденных следствий

и в злоключениях не знающих начал

я даже спас ее от скушного преследователя

похожего на мертвого дельца

сорвал с нее кошмар тяжелый

и разорвал личину страха

пролез в нежнейшую из бездн

и был за это выброшен из памяти

в эдипов комплекс заточен

740–742. Триптих касательный

1

на небесах задумчивых ягнят

как выраженье млечной воли

летает блеянье как ласковое семя

как хороша как чудна была зелень

доело стадо свой эдем

и в пресыщеньи повторенье

а позади стена из льда

землетрясение привычки

готовит небу тучный дар

и человечество со смехом

ножом выводит свой закон

2

хоть смысл существованья непонятен

уловки разума без слов смешны

погасло электричество попыток

несчастье продлевать запрещено

и выход из подобного театра

готовит нас к изгибам губ

чтобы под горькою луною

в объятьях сладких туч

гримасой подражать себе

и резать луковку судьбы

набитую прослойками заставок

и перепонками конца

но жизнь бедна без объяснений

и бессловесный разум безобразен

погасло электричество попыток

несчастье продлевать запрещено

3

острова рассудка

омываются морем воображения

государство это я

управляемое перебоями

благородного происхождения

кто-то долго распоряжается

и бьет из темноты в лицо

говорят контакты силовых линий

искрятся точками души

которых никто не видит

но они везде

иначе мы бы задохнулись

на бездушных островах

743. Выбор

пальцы с кожей слона

коряво листают недели

лапа выбора тяжела

начинается случайностью

на чистой странице зари

пальцы смяли солнце

превратили в царь-подушку

в копну на голове

пухлую от снов

ноги теперь крылья

бледная постель неба

с высоты вознесения

отдаленное прошлое

неправдоподобно утробное

скрипит меж стихиями

посередине невыносимая

вспышка прикосновения

в окружении бедных родственников

разнообразных поколений

генеалогия причин и следствий

рвется и заикается

кончики пальцев

просунутые в результат

одарены слепотой

и с похмелия надежд

не находят выхода

как игральные карты

в новой сдаче

744

вселенная

в веснушках млечного пути

усыпана прыщами звезд

косой порез луны

на коже неба обозначен

внутри же бьется сердце

жизни возмутитель

поэзии смущенье

болит оно

и просит милости

745. Демонстранты

их лица стерты как монеты

проклятья шепчут как молитвы

и рты раскрыты как у рыб

лишенных главного

копя беду в тугие

кошельки обид

их кулаки взывают к провидению

и просят хлеба крови

и огня

746

начав с дуновения

мазнувшего по лицу

перепрыгнул к затылку

где зеркало

потускневший символ времени

подглядывало с прохладцей

отражение луж и блики окон

перемигивались

счастлив тот

кто увидел свое отражение

и забыл кто это

747

бросим камни преткновенья

в неразбериху несогласий

минералогия сарказмов

рассыплется на пестрые осколки

взорвавшейся вражды

748

утренний щебет плотен как мост

торчащий в тумане

по нему можно выбраться прочь

и взглянуть за пределы возможного

там лисица вернула вороне сыр

а феникс свой пепел склевал

утренний щебет это материя

из которой соткана жизнь

на земле умиления

749

старость это

дом после ухода гостей

какой-то дурак засиделся

и продолжает беседу

с собой

летают слова как моль

над лысыми воспоминаниями

750

слово сорвалось с ночных губ

осветило находку

вывело огнем

на клочке памяти

звезды протянули

свои щупальца-иглы

только одно достало меня

и сердце пронзило

я башней стал

свисающей с неба

к земле прикасаясь

словом

751. Гамлет

то камера-обскура и домашний мир

в нем укрощение вселенной

луна на ней кусочек мыла

а жизнь мала как на ладони

при этом много-много рук

у разных душ грехи похожи

луны не хватит их отмыть

но откупо́ренный мудрец

услышав скрип раскрученных пространств

нашел каденцию иронии

и вызвал феи легкий смех

а я кряхтя взобрался на подмостки

где грохотал железный шквал

мой горизонт был крайне узок

да и вообще тонул во мгле

оттуда зрители глазели

в отверстье камеры-обскуры

на меня

752

у входа в пустоту стоят

постройки памяти из льда

не растопить архитектуру времени

замерзнет зрение души

себя запамятовал вход

в лучах сплетение дверей

желание летит как камикадзе

и цель брезгливо сторонится

оно пропало памятника нет

а есть дань времени на ветер

753. Утром

это они

твои шаги

наградили коридор

недолговечной славой

громоздкостью мухи

на волоске

754. Вкус непогоды

опухла погода

и день прокис

вороний осадок

чернеет в саду

отдавая металлом

тем не менее все же воздух этот

мне хочется пить

как горькую брагу

эликсир ожидания

где мысль о жажде

сладчайший нектар

755

есть красота перерыв

предсмертная ослепительность

есть красота тишина

планеты летящей стрела

серебром перевязанный шар

спешит с безнаказанной верностью

кривой колеею истории

не читаемой никем

остается чувство неграмотного

завидующего звезде

хрупкой от понимания

красоты тьмы

756

пространство от сердца до двери наружу

привычно до боли

сад мой кристалл мой

в трещинах синих

накрыт колпаком облаков

за ними пустоты

в них разговоры

беседы о прошлом

о шансах зимы

отсюда я слышу подробности

от которых не спрятаться

попался статистики раб

дорога страдает от тысяч хождений

привычка больнее всего

757

бледные тени родителей

на небе сыновнем светятся

отеческое солнце

пятнами смотрит вниз

зрелостью жажды болеет

жаром со льдом дыша

там

за порогом

народности предков свободное

существование влачат

под названием не-жизнь

758

летающего гранита след

среди песочных страданий

при полном водяном равнодушии

в грозовую икоту бурь

мелкий шрифт комментарий мух

история уймы ничего

попытка расшифровки удивления

переходящая в моментальный шок

предки всегда ровесники

759

популяризатор физики

сочиняет фугу для рабочих

e = mc^2

мысленно ляпнув частицу

в партитуру cудьбы

он углубился в мельчайшие трещины

сквозь нити путем притяжения

где прет за составом состав

растворы составов крепчают

симфонический гул зодиака

падает в атомный ляпсус

тушь поменяв на мелки

популяризатор физики

мажет оттенком туманности

по черной поверхности пропасти

лейтенант профессор выказал

доэвклидовым паркам презрение

комариному заду галактики

подрисовал усы вождя

760

на вид

преимущественно шалая собака

кружится рысцой

в животе спирали щенков

по закону разрыва — развязки

они стремятся к выходу

к инстинкту огненных вспышек

к призыву запахов псины

посмертная загадка скрыта в чреве

взгляд вывернут вовнутрь

в конуру будущего

размером с ночь

где эхо лается

лается

лается

761–779. На берегу

1.

вид из окна

подарил обручальную бухту

свежий бриз

дыханье невесты

морское одиночество

2.

музыка утра душ суеты

ручейки обстоятельств растекаются

в капельках зайчики сточных прелюдий

начало дня концерт успеха

под жидкие аплодисменты

3.

гавань погодой богата

господствует мокрая власть

толща воды просыпается

и горé указ посылает

отдаться сейчас же как пляж

4.

человек из железа себе

постелил отчаяние берегов

ржавую отмель

стальной окоём

и подушку чугунный мол

5.

все что мы видим нам принадлежит

все что можно тронуть тоже

и ветер щек касается

он бы носил нас на руках

да занятость не позволяет

6.

дыханьем милости ветхой

во мне расцветает бледная давность

дырявая корочка формы

излучением самости светится

в темных отверстиях скрыты глаза

7.

как не застыть перед историей

она как море возбуждает

но ветер гонит нас домой

где ждет и воля и тепло

пока истории рука не дотянулась

8.

непобедим поход сквозь поражения

слабость слабостью рожденная в огне

от полноты младенчества врастает

в ужас робкого безумия

замерзших жестов старика

9.

дрожащие пальцы ставят иглу на пластинку

скользнула с пронзительным скрежетом

не помню какая симфония

давно уж он пепел

скрип визжит в ушах

10.

щеки горели кровь рвалась наружу

хлопанье двери гремело как выстрел

повторялось каждый день

канонадой во все времена

меня догоняя

11.

остановись во имя удивления

не накапливай привычек груз

уменьши притяжение власти

у нее одно стремление

себя собою раздавить

12.

когда обоняние высветлив

я лягу лицом в цветы

и сон состоящий из запахов

вынюхаю до основания

я задохнусь как жук

13.

засыпая человек глядит в свое прошлое

и в нем отражается весь

он видит пугающие перспективы

в зеркале правды что было и будет

слилось в одно

14.

во сне температуры нет

а есть испуг

и жженье удивленья перед

стужей выжженных пространств

запрятанных друг в друга

15.

разведчика грядущих поколений

до рассвета будит смутный зуд

нудно ноют шрамы будущего

отхлебнув страданий времени

он полон братской слепоты

16.

жизнь это время ставшее плотью

вялая плоть прохудившийся жбан

время не держится в нем и уходит

льется сквозь щели и дыры

плывет и струится во все концы

17.

мы движемся в общем непрямо

как брошенный предмет

но чуткость к влиянию цели

незаметно кривит траекторию

приближая ее к нулю

18.

на этой земле что размером с пятак

мертвые ждут терпеливо

когда мы отправимся к ним на каникулы

когда мы поймем что спать суета

а дышать это просто тщеславие

19.

низкие тучи полны обещаний

недобрых и темных

море шумит иронически

нечто без вида и личности

себя до конца познает

780. О пропевшей свободе

а

безопасность это фрагмент

трагедии

разыгравшейся за углом

как случайность

б

по долгу свидетеля катаклизма

кривоногий разум

спустился с седла отчуждения

в

думающий не действием

царствующий не собой

с конституционным размахом монарха

во власти усталой державы

он знает что

г

свобода спела свою арию

вкус электричества еще ощутим

пространство пропахло тревогой

паутина с мухой на отдыхе

д

разгулялась анархия роста

бутоны возможностей

лепестки неожиданностей

по-птичьи швыряют речитативы

е

что к чему хорошо

781. Хорал листвы

плоско и мягко

дождь захлебнулся хоралом листвы

я подумал

так нам дремать в веках

ожидая потопа

в робком удивлении

плавать между домов

где в окошках заглушенной музыки

беззвучный праздник предков

зеленых костлявых теней

вода неподвижна как время

под невнятный хорал листвы

воображенье считает капли

ищет конца постылых вод

782. Пауль Селан

в расцвете отчаяния

погасив свет

через модную Сену

шагнул

в светлую темноту

пораженный ее состраданием

783. Поэт

утренних забот отсутствие

кормит день удачей

береженый ночью

днем открыт сомнениям

под песенку невежества

небесным завитком

танцует кобра совести

гипнотизируя грехи

поэт живет подачками фантазии

камни выдумки жестки

но прыгнув выше музыки

с огнем по глупости играет

из ничего творит пожар

и жизнь сгорает как избушка

и пепел чуда улетает

оставив мумию души

784. Энигма снимка

как в объектив

в твои глаза смотрю

запечатлевшись старомодно дымным

вхожу в глубокие зрачки

уже другой

себя не узнающий

ищу в них ровность

равенство и постоянство

подобные дыханию всадника

что плавает сквозь ветер

стремящийся навстречу скакуну

я не меняюсь

я устареваю

время стало темным лаком

предохраняющим меня

от ностальгических подглядок

мой образ снятый на сетчатке

скрылся

в картину трещин и патины

в непрозвучавшей музыке

и в одичавший стих

785–786. Два римских фрагмента

1

железом охрой и огнем

тысячелетней волей камня

случайностью эстетики закона

архитектура сохраняет память

живущую лучами полусвета

в осколках царской нищеты

2

пещерное небо

вымощено каменными облаками

стена без арки

рука без пальцев

ландшафт ладони груб

из трещин времени

ползет развалина жука

где шея ищет голову

а голова

другие небеса

787. Домашняя жизнь

дома существуют по-своему

большие пустые как лес

фасады-кафтаны выпячивая

они на параде стоят

народ заполняет карманы

и мысли как тусклые мухи

бьются о стекла окон

скрипят по ночам половицы

тени воспоминаний

танцуют свой темный балет

без памяти утром зайчики

дрожат испугавшись дня

сезоны проходят и моды

собою считают года

бледнеют обои и паутина

виснет у потолка

геометрия расползается

дома одряхлев поддаются

напору растущей земли

природа веселый разбойник

срывает кафтаны-фасады

кирпич рассыпается дерево крошится

упорство глаголов разрухи

торжествует над именем собственным

вещество обращая домашнее

в щепку труху и в пыль

788. В Перуджии

древности в обмороке

в прострации архитектура

порталы с тревогой

наблюдают мое сокращение

в растерянной перспективе

косых воспоминаний

побочных ассоциаций

кровью привязанностей

истекающих от любопытства

чтоб разделить мое одиночество

в дымчатой умбрии

789. Земля

в конце земли я лягу плоско

а пока гористый гнет непроходим

и тучи тянутся как бороды бессмысленно

лицо беды губами шевелит

ты в крепости веков сидишь бессрочно

но может смерти дырка выведет наружу

тогда и страшное веселью постижимо

а черное сверкает на душе

земля открыта бездне удивления

и в красоту закован страх

слепой канатоходец жизнь

на пуантах убегает в ночь

я так хочу с тобой побыть подольше

на свете чувств твоих

что даже в холоде твоем при звездах выдумки

есть утешения гранит

790

жизнь в общем старая привычка

пора нам подлинность натуры соблюсти

кривится день и свет косит насмешливо

забывчивость одета как перчатка

другая же упала где-то замертво

рука как роза сломанно повисла

и взгляд затравленно блестит

791. Мнимость

одеяло забытых лоскутных вещей

прикрыло меня

кости мои

соляные столбы беспамятства

торчат

дряблая плоть

болью касается глади

вкус твоего отсутствия

жив еще

792–793. Великие

1

великая княгиня арифметики

тринадцать пять еще двенадцать

плюется числами безотносительно

к тому что выдала вчера

а я считаю инстинктивно

ищу природу величин

и множества туманно улыбаются

губами цифры шевеля

2

великий инквизитор слов

нам выдает лишь те

которых мы достойны

для выраженья сложных чувств

мы строим неуклюжие системы

словами воздвигаем здания

растущие в большие города

у каждого в мозгу нью-йорк

что возбужденностью вгоняет разум в сон

и превращает довод в эфемеру

стихи пещеры

поэмы подземелья

снаружи бродит инквизитор слов

794. Отрывок птиц

1

нападение на день

открытого своим делам

подчинено дыханию полета

оно отделено часами

кислородных жажд

ночных стратегий

утро космос

солнце роза

идет затмение зимы

2

взлетев расчетом риска

отрывок птиц застрял в мозгу

3

сердце рассекает жизнь

на чет и нечет

выдох нет

со вдохом да

частями раздавая взрыв

на крошки хлебные свободы

795. Отъезд

пара рук

и женщина меж ними однозначны

порыв того же вещества

за ними пропасть превращений

паденьем спелого объятия

последний мост преодолен

но профиль красоты зачеркнут

прощение очнулось ото сна

взошло созвездье угрызений

дистанция и время стали плотью

и следовательно пищей для червей

но это после декаданса

тем временем

над кончиками пальцев

витает легкий аромат

а руки расставания молчат

796. Где прошлогодний поезд?

кто цифрам доверится тот пропал

расписание выдумка дьявола

взимающего налог с влюбленных

сначала грош минут

потом по целой вечности

в придачу пару исторических эпох

давно ль дышали наши предки

листья еще колышутся

но луна разлуки взошла в душе

расстояние от фотографии до тебя непреодолимо

смеркается эхо заходящего поезда

недавнего как поражение наполеона

797. Дневной оскал

жилы дня от натуги синеют

мускулы неба сгибают поля

мятежные мысли срываются вихрем

смущая как трупные стаи ворон

полностью склеваны звездные зерна

жесткие хлопья под тучей летают

я в поле как водится один

чувствую пульс торопливого воздуха

ветер рубашку мою надевает

летит к горизонту

и белым взмахнув рукавом

черной опушкой себя оправляет

798–800. Три арпеджио

* * *

фарфоровая точка опоры

начинает отсчет молока

с внутренней стороны щеки

разборчивого младенца

* * *

мальчику жарко хочется пить

ночь как паук его обняла

фигура размером с город

стоит у его изголовья

* * *

душа болит за современников

они превращаются в камни и строки

создают культурный слой

по которому я еще гарцую

801

старайся слушать землю

благодари за кроткий нрав

мелкие грешки отправив

планетно люби землю

по которой ходишь временно

люби кривизну шаровидность

невероятную круглоту

что по милости держит

мельчайшую на свете мелочь

прилипшую к ее поверхности

мошкару на ветровом стекле

802. Готические руины

трещины камней открытых удивлению

в объятьях геометрии находок

очерчены законом новизны

архитектура чувств

и привкус невозможного

неутолимых арок твердый интеллект

ведут к переоценке

великая свобода облаков

зовет по птичьим трассам

в певучие края

тем временем

плененное пространство

возвращает нас к отцам

к их обмелевшему закону

что породил течение камней

мы в облаках из камня сбитых

на них

рисунок пограничный

спешит за ящерицей в щель

и слабостью своей непобедимой

благословляет линию изгиба

поверхность нам дана взамен глубин

она обносится и обновится

подарит все чего мы не знаем

н ничего

что не хотим

803

ны на не

мычим мы стонно

и крадемся вдоль опушки страха-смысла

затишье бури льстит но мы страдаем

робостью приговоренного к движению вещей

и поступаем без задоринки по-своему

не нарочно

а по прихоти насущного мычания непонятных слов

похожих на царапины на небе

ны на не

804

когда цветы из рук летят на ветер

мы высекаем молнию в душе

но так глубоко и так нежно

что гром играет танго вальсом

отдавшись в теле ломотой

и нам неясно как мы терпим

здесь связь такая

пол цветов и подсознанье рук

и слов вещественность

стихов недолговечность

не просто столкновенье фраз

а высеканье искр

прошедших дней зарницы

огни душевных перемен

причин от следствий отделенье

переплетение времен

перетасованных опять

есть цели чтобы не попасть

но целимся старательно

сдаемся темному инстинкту

и попадаем приблизительно

и хвалимся чтоб скрыть смущение

от мелкой жажды результата

мишень уязвлена

она дорога к совершенству

а жизнь стрельба обычно около

и страшно попаданье

счастливчики в гипнозе

я цель осуществленная

с дыркой в сердце

805

если мир неповторим

то он не отразится просто

но угловато округленно

скорее как событие

происходящее сплетенно тесно

путем пушистого прохода

где листики щекочут

а руки трогательно слепы

и ноги с хрустом утопают

в слоях зимы и осени

но сладость переходит в горечь

пирожное воображения

съедается поспешно

в деталях крошки повторяют мир

но скромно и курьезно

с какой-то высшей целью

неясно отраженной

806. Добродетель поэта

я наклонился над полями

поправил листик

причесал траву

я облака задел

они сырые были

после руку протянул в овраг

в шероховатые глубины

и бабочку избавил

от объятий паука

807. Звуки на воле

(на концерте Губайдулиной)

а этот

все ждет

выжидает

и медлит медово бессменно

потом незаметно меняет сомненье на медную месть

гремит колокольно

где смертная тишь давно отломилась в пропасть —

сперва нетерпение сердца сжималось в ком

затем рывком

на свободу конца

и сонно природа постлала

бархатную бесконечность

пересыпанную колокольчиками

и

снова бессонный стон дня

вызванивал как-то струнно

после был блеск

после был всплеск

сияние полнолунное

детали ночные виднелись хрупко

и редкая радость звучала нетленно

на фоне забытого зла

Поэмы

808. В тени дня

Посв. К. К. К.

Начало

1

Подарок, завернутый в ночь,

Открылся чудесно рано —

Распечатался розовый, точ —

но открылась рана.

Впереди было все (казалось),

Позади было больше, но

Бесконечность начиналась,

Равная себе, как ноль.

В тусклости непротертых стекол

Была мутность облачных дрязг.

Откуда ни возьмись, для рифмы, сокол

Стал падать прямо вниз.

Рваные сумерки, набекрень,

Кутали все, что есть голого —

Через сердце и через голову

Пролезал, раздеваясь, день.

Отказавшись от ночных приличий,

Не боясь свой престиж подмочить,

Свое собственное наличие

Всем позволял с собой сличить,

А заодно заглянуть и в глубь

Собственной внутренней ночи,

Найдя: «Он не так себе люб,

Как тот, кого знать не хочет».

То было мгновение, которого не было,

А не то — чересчур далеко,

Где туманности (nebula)

И не быть совсем легко.

Уж утро старилось, слабело,

Уж не взирало на все, не мигая,

В новизне замечались пробелы,

Пора пробуждений, я полагаю.

2

Утро живо полнотой дня.

Я думал — это мой миг.

Выньте из кож одеял меня,

Я далеко еще не покойник.

Пока мысли колеблет зыбкость,

А руки ногам параллельны и нет,

Пока душе из ночи не вылезть —

Спина нашла в груди ответ.

Катится вместе со мною выбор,

Выдуманный вместе со мной,

Как вода обтекает рыбу,

Как сливается ночь со сном.

Начни беззаботно, смеясь.

Из ничего возникнут звуки,

Контрасты: роза и грязь,

Невинность взята на поруки,

День продолжение ночи.

Ночь продолжаться не хочет.

День начинает набатом.

Ночь покрывает матом.

(А ночь шептала про себя:

Мой день придет еще,

То будет ночь твоя,

Сначала я, ты следующий.)

…Я вырвался — и сохранил разбег —

Я пишущий и я бегущий,

Все тот же дремлющий Олег,

В стихах своих единосущий

И в утро прыгнувший с налету,

Туда, где радость и беда,

Сумятица, покой и что-то,

Что пробуждает навсегда.

3

На кухне царствует свобода,

Там дети поделили мир.

Когда тебе два с половиной года,

Весь свет большой пахучий сыр.

Через терпенье всех вещей,

Округлых и шероховатых,

Проявится единство всех идей

Без запятых и не в заплатах.

Здесь нет препятствий в том, что больно

И бесполезно для тебя.

Калачиком свернулась вольность,

Спиралью напряглась судьба.

Предметы живы, лишь поскольку

Швыряются восторженно и всласть,

И кукольному волосу без толку,

Без воли детской не упасть.

Мир сотворен детьми

По образу-подобию каприза —

Канат в пространстве натяни

И залезай на край карниза

И дальше лезь. Перед тобой

Конструкция магических мгновений,

Скрепленная любовью и мольбой

С огнем. Все остальное тени.

Есть объясненье: то гипноз.

Теперь все отойдет, отхлынет,

Возможность как занозу вынет —

И будет пусто и темно.

4

Когда исчезают долой с глаз,

А лучше из ушей вон, дети —

Преимущество приходит с этим —

Возможность думать про маразм.

Сосредоточив отсутствие мыслей

На заменяющей тебя пустоте,

Посмотреть с оглушительной выси

И сокрушиться о маяте.

Маята ты, мол, маята,

Мелочей, мелочей полнота —

А от них мне все время неможется —

Сократить бы тебя до ничтожества

И засунуть в карман, запихать в глубину,

Потерять через дырку на дне, потаенную,

И потом на весь мир как на чудо взглянуть,

Как умел во время оно.

5

Здесь тишина в ушах как звон…

Пора убираться куда-то

В районы другого отсчета.

Тут скрип напоминает стон…

Уж время в поход выступать,

Где со скукой сражается скука,

Где гремит, торжествует толпа,

Обжираясь и светом и звуком.

Я знаю — к ней прикрепленный,

Приобретаешь частичный вид.

Для каждой одномиллионной

Складка знамен — улыбка любви.

В тяжелой дреме коллектива

Искупающий скуку кошмар

Обещает для всех игриво

Всепоглощающий базар.

Но это — в далеком сне.

Наедине я пока могу еще

Поглазеть на тихо ликующий

Зеленый гном в окне.

Он-то знает, кому что не велено,

И что люди к деревьям глухи,

Что хотел бы дышать я бесцельно

И бесцельно писать стихи.

Бормочет слова всеведущий…

Когда же закроются ставни лица,

То не узнаете слова конца.

…Кто там дальше, следующий?..

6

Из-за угла, от голых застав,

Изнутри переполнен тенями,

Раскачиваясь на тонких путях,

Приблизился поезд за нами.

По-бычьи остерегаясь сигналов,

О пяти головах и ста глазах,

С мутной тоской о вокзале —

Остановился. Ничего не сказал.

Слизал с платформы всех.

Засосал, заглотал, в себя принял

И отвалил, раздавив смех —

К чертям, к троглодитам, к свиньям.

Зеленым красное играет. Поезд

В зависимости от светофора,

От цвета будущего то есть,

Доедет, конечно, не скоро.

Внутри посиживают смирно.

Временно попав в уют,

Не церковно, не монастырно

Грехи свои куют.

Когда движение — сон,

Неподвижность — иллюзия мысли.

А видимость за окном —

В перемене смысла.

Мелькнет — на месте роз —

Герань, из-под панелей.

Следы оконных слез

Замажет мрак туннельный.

За меланхолией домов

Поэтика полей забыта.

Природы лирика забита

Необходимостью мостов.

Город съест кого угодно.

Он и себя сожрет — дай срок.

Поезд, приехав, угодливо

Выблевывает нутро.

Протяженность событий привольна:

Рутина, работа, раздача дней.

К превратностям скуки душа хлебосольна,

Хлеба́ развлечений печет из камней.

Пещеристый разум ярится,

Систему вещей превращая в звук,

Слагает романсы для жизни-сестрицы

И эхо суждений бросает вокруг.

На шею садится привычный, заплечный.

Так было и раньше, уж тысячу лет

Безумный рассудок единоличный

Беспомощно ищет любезный ответ.

Все прожевалось. Теперь уж неловко

Гримасой кривиться наперерез.

А вымысел тянется без остановки

И в память как призрак влез.

Середина

1

Город — это часть меня,

Моих стихов движение.

От мыслей не отнять.

Город — это падение

В железобетонный капкан,

В пропасть зияющего сквера.

Пылинки дальних стран

В изгнании. Высшая мера.

Куда ты влез, какого хрена?

Озираясь, исследую колено —

Второе (дальше дярёвня),

Город — враг кровный.

Заброшен, черт знает кем,

В котел, в народный суп.

«Постепенно себя съем»,

Потомкам высрав труп.

Город торжественно украл

Паузу икоты,

И стала началом начал

Судорога зевоты.

Украл и зажил столично,

Как бонвиван и мот,

Пока не стало привычно

Жевать человеческий род,

В том числе и меня.

Такая уж порода.

364 дня

Да день, для года[52].

2

Изобилие, всё

что нужно — душе ли?

Для каких высот?

Изобилие душило,

Душа хотела пустоты.

Тело боялось этого,

Преображалось в штык,

Воплощенье конкретного.

Протыкало дрянь насквозь,

Нацеливаясь в плевое.

Рога изобилия лось

Упрятывал в логово.

Бегал народ в лесу,

Участвовал в общем капризе.

Раны потом зализывал,

Ковырял в носу.

Памятники лысых площадей

Сохраняли свои порядки,

А за спинами лошадей

Душа играла в прятки.

В витрине следы (негативно)

Поэтов, бродяг, детей

Глядели в себя неотрывно,

О себе ожидая вестей.

Подробности съели историю,

Так много людей кругом.

По соседству концепции ссорятся,

Не знают, где улица их и дом.

Вечность — это изобилие,

Сказал давно поэт.

Чтоб вещи простыми были,

Научись говорить нет.

3

«Нет» скажи — и оглянись.

Желания как бёдра,

Сзади. Так проходит жизнь.

Проходит? Топай бодро.

Но вот ОНА. Не та, а эта.

Напоминает маму-няню.

Потом, как раненая, взглянет

И все ненужное растает.

Судьба моя не решена,

Возможен полный поворот.

Ошибочка. Она

Смотрела не в глаза, а в рот.

Скорей всего же — мимо,

На других двуногих. Я

В родстве не больше с ними,

Чем прародитель обезьян.

Царица города, как автомат,

Чинно сотворяет чары,

Загадочных улыбок клад,

В миллионах экземпляров.

Искатели сокровищ, аргонавты,

Мужчины от десяти до ста —

Ищите, догоняйте, славьте.

Изольду продавай, Тристан.

4

Дерево простерло память,

Ограда скрыла тень.

Никогда не перестанет

Рожать ночь день.

И будет тянуться миг

До конца нескончаемый,

Расплывчатый гулкий мир

Полутенями обитаемый.

Как набежали вы, откуда?

Прозрачный маленький балет

Бытует рядом непробудно,

Предпочитая полусвет.

Подходит близко, незаметно —

Не сон, не явь —

Вплотную очень — нет, не

Прикоснувшись, не обняв.

Вошел в состав телесный,

Стеснил, наполнил все.

Остановиться неуместно,

На страх и риск несет.

Где цель, а где начало?

Где первое последним стало.

Младенчество блестит как луч.

Ржавеет бесполезный ключ.

О камни шаркает змея.

В груди захлопал парус.

Зевает мысль моя,

И прячет голос старость.

5

Не пестрота, не пряность

И не экзотика-оскомина —

До непонятного дотронусь, —

Однообразие разгромлено.

Природа выдумкой довольна.

Воображение, неуемность

Продырявили огромность.

Квадрат успеха треугольный

(Четвертый угол отражен)

Впечатал образы предметов

Туда, где даже нет их

И смысл давно опережен.

И просветлели горизонты

И стали видимы концы.

Верхом на новых мастодонтах

Въезжали грамоты отцы.

Когда б не форма и структура

И требовательность строк,

Нам инженеры конъюнктуры

Тут преподали бы урок.

Оппозиционно окопались,

Традиционно макают палец,

Потом подержат на ветру:

Какую затевать игру?

Игра ж давно идет вовсю,

Правила, правда, неясны,

Они конфузию несут.

А с принятыми — несогласны.

Правила против свободы,

Хотя без них она без ног,

Но по своей природе

Без них она как Бог.

Ее мы вычтем из царей,

Секретарей и пролетариев,

Затем, значение переставив,

Исполним в духе кустарей.

Задницу лижи[53], играй, плюй, —

Не наступили бы на душу.

Художник, партитуру намалюй,

Слушатель, протри уши.

6

Некий обормот

Расклеил по городу мысли

О том, что всё наоборот,

Что убеждения прокисли,

Что лозунги смешались с рекламой,

А мужчина с дамой —

Того гляди гермафродит

Идеологию родит.

По шершавым фасадам

Буквы передвигались задом,

Намекая на мир иной,

Повернутый спиной.

Химерический, гаргульный,

Подозрительно многохульный,

Похожий на гнездо ос,

Осваивающий космос.

С точки зрения чтения,

Улица — летописный бред.

К лирике мало почтения,

А юмора почти нет.

Не слова читай, не буквы —

Птицей будь, не тлёй —

Смысл города луковый,

Обдирай за слоем слой.

Конец

1

Город осклабился парком,

Чревовещательно замычал —

Молочно-зеленым подарком

Был поэт зачат.

Родился на свет не вовремя,

Решили: общественный брак.

Полагал, что были добрыми,

Терпели кое-как.

Ласкали железобетоном,

По сплетням волокли,

Душили в толпе законом,

Но чтобы мучить — берегли.

Отделили пустотой,

Пожизненно полузабыли.

Не толкотня — застой.

Сущность покрылась пылью.

Неприкосновенно тронутый —

Ничто не пристает —

На самобытном троне

Сидит, как идиот.

А в перерывах на прогулку

Выходит одинокий дух,

Кусает воздух, будто булку,

И удивляет всех пройдох.

Летит меж капель, вдоль аллеи

По линии: от глаз вдаль

И понимает — пейзаж наклеен

На белого неба сталь.

Такое случается в марте,

А иногда в октябре,

Когда город на карте

Как день в календаре.

2

Мы брошены, как пробка,

В поэтические бредни,

Толпимся робко-робко

Как посетители в передней.

Всё ищем выхода в тоске,

Пока не объяснимся от души:

— …хоть молод ты, и весь в песке,

Но коли сыплется — чеши.

Сказал же тот (зевок) поэт:

В одной песочинке-крупинке

Чего там только нет

Для мыслящей тростинки…

— Стишки-то пур ле дам.

Обыкновенный фокус-покус,

Скучный, как соседский койтус.

— …тебе же я не дам, —

Заключила любительница поэзии,

Срочно торопясь к мужику, —

С предложениями лезете,

А не хватает шику.

Ну, были бы как Бродский,

С поэтическим прононсом —

А то — эстет уродский

С пониженным тонусом.

И прочее. Слезами облившись,

Я не видел, как ушли все.

В сумерках набухал вопрос:

Для роз — или отброс?

Стихи суть способ зимовать

До осени. Но уши

Какой музы́кой заливать?

Ведь тишина задушит.

3

К вечеру я стал ничтожеством —

Все лишнее из себя исторг —

В свое превратился тождество

И почувствовал восторг.

Это будто бы умер ты

От зависти белого дня

И родился заново в сумерки

Для сумеречного огня.

Безгранично расширилась форма,

Перестал давить свет,

Ускользнуло податливо черное —

Остановок в ночь нет.

Перспектива дня держала

Разбеги взглядов так,

Что вольную душу прижала

Небесная плита.

Теперь легко, когда с глаз вон.

Груз поменял на усталость.

Осталась, правда, малость —

Но это просто фон.

Топографически я все там,

Но голубое так потемнело,

Что, кажется, этим местам

Нет до меня дела.

Также нет дела и звездам.

Их образ для того и создан.

Они сгорят, а я (плевок)

Им посвящу зевок[54].

4

Стихи свидетельство того,

Что бывшее — в настоящем.

По буквам движется, как ток,

Души забывшейся образчик.

Безделка, преломление лучей,

Сперва от звезд, потом от солнца —

Отражена в различии вещей,

Завершена фигурой танца,

Подхвачена разгоном взглядов,

Закинутых поглубже в ночь.

И вывод вдруг: что суть в нарядах,

Как в представлении, точь-в-точь.

Актеры заспаны, захвачены врасплох,

Улица замучена делами,

А площадь подавляет вздох

И напивается лиловыми лучами.

То прелесть переодевания,

Замена серости и рвани

Плащом с бахромкой напоказ,

Скрывающим секрета грязь.

Озябший день почти одет.

Часы снимают напоследок мерки

И, словно бесполезный дед,

Покойник кутается в сумерки.

5

La vitaè breve.

На каждого есть свеча.

Выпеченный в чреве,

Избранник сплеча

Требует огня от жизни.

Но от многолетней возни

Пожар так и не возник.

В результате только брызнул

Легчайший Божий гнев —

Поплевал, покряхтел и — нет нас,

Не помог набор слов.

Этакая неприятность.

Есть дни как хрупкая ваза

Необъяснимой красоты.

С нею приходиться лазить

До устрашающей высоты

И подставлять под благость

Разреженных метаморфоз.

Обычно духовная слабость

Не допускает трудных поз.

И все летит по параболе

Вертикально — вниз.

Нельзя сказать, что не пробовали

Вазу вознести ввысь.

Бывают дни как горшки,

Худые, темные, смурные.

Верстами кажутся вершки,

И мысли, будто заводные,

В пределы движутся глухие,

И тлеет что-то позади.

Невыносимая стихия

Со всех сторон назад летит.

Толпится бешеный народ,

И пляшут черепки чечетку,

Свеча горит наоборот,

И жизнь не кажется короткой.

6

Последний прыжок.

Замрем перед этим.

Повернем рычажок —

Не быть же отпетым.

Прыжку… не верьте,

Темна его природа.

Лучше поговорим о родах —

Это сильнее смерти.

Сперва выдавливается голова.

Деформирован череп.

Роженица забывает слова,

Пыхтит себе без истерик.

Неизвестно, что будет,

Как разрешится акт.

Творчество похоже на будни —

Они заключают пакт.

И вдруг завершаются роды.

Голова пролезла — значит, там.

В царство большей свободы

Выпихнут. Состоялась мечта.

Как говорят, та еще

Мечта, в себе тающая.

Форма, в которой еще нет

Другой формы — на просвет.

Как в этом дне,

Ничем не отмеченном,

С не осевшей на дне

Мутью вечера.

Через форму прыжка

Протечет его слепок,

Приняв напоследок

Форму конца.

Лондон, декабрь 1980 — 30 марта 1981

809. В стране молодецкой

Памяти Г. Оболдуева

1

Цветник политической карты

Маскирует клочки континентов,

Где кочки и лысины, дыры,

Пустыни, провалы и пики

Заткнуло лоскутным покроем

Народов, прикрывшихся властью.

Распухший, запекшийся ляп

Затянул туговато глобус.

Старомодная шапка Азии

Пытается мир закидать

Собственным подобием.

Давно прохудились заплаты,

Зато удлинилась мода,

Уродливо и стратегически

Прикрывая новый стыд.

Повисли бессильные складки,

Порвались об острые горы,

И стало дырно, малоуютно,

Приоткрылся лоб костей.

Берегись! Рассеченный затмением

Взорвется посередине,

Размажется пошлой усмешкой

Старческой гордости,

Жизни зря.

2

Безвольная масса порядка

Раздает смысл слов.

Действительность — это цитата,

Правда — рамка для фраз.

Реальность превратили в замо́к,

А ключи побросали прочь.

Привычка к крадучей жизни —

На пупке времен ремень.

Пыль отделять от пыли,

Из камней высасывать соль —

Такова молодецкая доля —

По-пластунски порхать,

Гранитные тучи раскалывать,

Песочком дождя ослепляя себя,

С железным профилем орла,

Не бояться опасностей прошлого,

В народном пространстве

Быть.

3

Пространство предела не хочет,

Повисло на шее, тянет вдаль,

Швыряет обратно.

Родина — центр до поры

До времени смерти. Вода

Течет и не знает покоя.

Каменный строится памятник

Текучим понятиям. Где-то

Таких же, узнавших предел,

Пригибаются робкие души

Обладателей личных пространств.

Тысячи их, параллельных,

В текучести искривленных,

Молниеносных, бесконечных,

Слежавшихся, слипшихся,

Похожих на карты атласных созвездий,

На карманы картежных калек,

На шаров разноцветных куст

Или на вход в гору.

Они размножают вселенную,

Расчленяют, как эпос, на песни,

Заученные ими с пеленок.

Это предвестие литературы.

В результате Россия — роман,

А люди ее — слова,

Которыми он написан.

Автор забыт, неизвестен,

Беззаботно, в нужде жил,

В двадцатом весь вышел в нужник.

С тех пор не слыхать.

Роман не закончен.

Конец не нужен.

4

Смысл слов превосходит сон слов.

Молча строится башня намеков,

Громоздится, упирается в тучу,

Тает и становится ее частью,

В ясный день теряет опору,

Рушится в перепонки снов.

Блудная кошка совести

В ясный день приползает домой,

Мокростью вспоминая вчера.

Доводы на воде — вода в неводе,

Вытекает, как смысл из слов,

И, высохнув, оставляет

Зерна маленьких рек.

Однако в сонное словодарство

Забредает принц-идиот,

Пользуется и барствует.

И слова ему радуются,

Упиваются присутствием гения,

Вешаются ему на шею.

Опьяненный, он молвит стихи:

Как хороша, как свежа была проза!

Нынче тускла и бедна,

Чем-то вроде туберкулеза

Поражена.

Нюансы ее выпадают,

Слова от вульгарности тают,

Слаб синтаксический мускул,

Ритм лихорадочно тускл.

Еще до господства компьютеров

Положение крайне запутано,

Слова обесчеловечены —

Не назовешь вечными.

Метафора, сигнал и точка —

Пустая осталась бочка.

Пропили вино старины,

С похмелья огорчены.

5

Остаются, правда, горы,

Темные, как прошлое,

Окаменевшие, как мысли.

Горы не просыпаются.

Цветаева с горой спала.

Горы не смотрят в глаза,

Ветрами вершин вздыхают

И отворачиваются. Всегда.

В стране богатырей гора — пугало.

Стращает мелочь. Здесь же

Богатыри и есть мелочь,

Пугающая горы. К счастью,

Гора человек независимый,

Ни с кем, вообще, не водится,

С другой горой в особенности.

Боится опростоволоситься.

Гора — это подавленная злость

Пред безобразием мира,

Пассивное сопротивление

Текучести планетных сил.

Как челн, что ни при чем,

По черному плывет,

Гримасами обвалов ущеливая лоб,

Стареет, все переживая,

Не забывает ничего.

Но постепенно контуры мягчают,

Гора прислушивается внутрь —

В улыбке — смерть народов,

И гриб, поднявшийся к луне,

Красив зловеще.

6

После гор перейти бы к звездам,

К вождям, что знают, что́ с людей содрать.

Их ставка велика и гордость

Угрюмей черной скуки.

Быть знаменитым так красиво!

Восторгов, пули цель…

Над пропастью торчать так хорошо!

Вся жизнь есть режущий момент,

Передовая линия ножа.

Остроту бросить — обрубить

Зазубренным концом закона.

Сволочь свежа. Созрели жертвы.

Тупая масса ваты теста

Уж прожевала свои тексты.

Куча кочанов орет «ура»

Падению спелых спин.

Покорность подозрительнее бунта,

Затишье будит рано.

В календаре засел последний день,

С восхода кажется с овчинку.

Не может дождаться смерти

Подписавший смерть других.

7

Однако все решает Иванов.

Английский Смит, умелец, —

По-русски Кузнецов — не то.

Сильней беспечный Иванов.

Великодушный пролетарий

В ответе был за бой посуды,

Но позабыл про стаканы́.

Наказанных простил посмертно.

Могучий сок его желудочный

Переварил без хилости пощады все

И произвел суровую действительность.

От результатов утомленный,

Он, пальцем угрожая, говорил:

Отсталости я указую путь —

Мои успехи вам услада.

Затем, обнявшись с Иванихой,

В полет уходит Иванов.

На черном фоне жуткой ночи

Сияет славный полетмейстер

И всех концертом восхищает,

Над вечностью возводит ногу

И, страх преодолев, летит.

Он в космосе без компаса

Вокруг земли скользит,

Как бесполезный бог Перун.

Он вырван силой человеков

И выброшен из камня недр,

Из веры в вес — в сон невесомости,

Из плена мифа — в миф иной.

Такие видит перспективы,

Что в радости сомненьем омрачен

Наш верхогляд — контакт ослаблен

С нижним тезкой, Ивановым.

Нужны другие Ивановы,

Чтобы разбавить соль земли.

8

Чем недоволен, Иванов?

Перед тобой, как карты,

Страна победы разложила,

И в них гудит твоя судьба.

Одни зубами вырваны,

Застыли истерически.

Другие просто Пирровы

И цифрами гремят.

В иных из них — гнет.

Небитая погибель беды бедней.

Там спрятан потаенно

Обиды гроб и труп.

Засим поминки будут,

Дебют победного обеда —

Бледней беды объедков.

Заправский бред дебила.

Бравый бард расправу славит,

Зашкапив жизнь, он жжет скрижали

И даже призраки прижал. Теперь

Взбесилось рыло революции,

Разверзлась пасть козла —

Оттуда блеет громкозлобовитель,

А ветер хитрый светел, треплет

Победных фраз отрепья.

9

Привет мой тем, кто бродит сам,

Кто не заврался в куче,

Кто в ней тоскливо не погряз —

Прописанный в норе.

Сосредоточенный на разрешенном,

Стерев патину, словно грязь,

Торопится болотисто и смачно

Заполнить задницей стандарт.

Привет бродягам, тем,

Кому вранье обуза. К ним

В рюкзак брехня забралась зря.

Уж лучше налегке, без груза,

Скользить полетно, как в шелку,

Вдыхая воздух невесомый —

То легких расширенье

И совести и мускулов игра,

Я — без вчера, без завтра, без потом,

Без «до тех пор, пока не прекратится» —

Скала «сейчас» у моря «никогда»,

Секунда, затонувшая в часах,

И часовой у входа в день;

В норе разбуженная птица,

Где свил себе я лже-гнездо.

10

Что есть человек

Перед державой всеморочной?

Как мышь перед горой,

Чуть больше, чем ничто.

И в том морока:

Мышь гору родила

(Гора мышей стала горой).

Мышь сократилась, стала сирой.

Гора — мышино серой,

Украшена вершиной, где главные мышаники

Знать не хотят возни мышиной,

Прикрылись управлением машины.

Мышкуют у кормушки выкормыши,

Окрыситься мешают шушере.

Гордо топорщатся их шкуры,

Воет на вершину свора,

И горит на воре корона-шапка-шлем,

Без огня, без дыма, с запашком,

Не гниль, не перегар — хуже —

Смердит концом бесконечным

Из бессмысленного рта.

Что спрашивать тогда

С других частей народных?

Пропахли мышью и ножом,

Тоскою тайных ожиданий.

Погружены в аквариум скуки,

В забаву клетки Я —

Отставшей буквы алфавита,

Составленной движеньем буквы А

Через раздавленное И.

И скользкий звук визжит,

Как выкрик в ледяной пустыне.

11

Пускай же светится планета

От скрытых в ней огней.

Уж если вспыхнет, будет ЭТО.

С другой горы видней.

<1981>

810. Поэма велений

настоящий конец это начало

мы в гости отправились с целью

но она испарилась на месте

и место изменилось тоже

а приезд превратился в отъезд

беспокойный овеянный грустью

хозяева были как-то враждебны

а может то были слуги

похожие на генералов

и дорога предстала обрывом

10 в который лететь не хотелось

но падалось мягко и плавно

как будто взлетаешь ввысь

смотри не ударься о небо

как о твердый мраморный пол

их много уже разбилось

пожелавших на нем посидеть

и видом полюбоваться

на нем облака словно камни

мечтающие о траектории

20 я летел и по камню ползал

надеясь в цель не попасть

не военный я и не штатский

я господин поэтической складки

и глядят на меня с подозрением

генералы из воска во сне

я проснулся в огромной кровати

изучаю пупок потолка

через это срамное отверстие

мой дух ускользнет от меня

30 я увижу затылок рассвета

над горбатой спиною земли

в голове моей акварельной

проплывет география жизни

европы открывающей медленно

ворота в двухтысячный год

где свободное царство аквариуса

оккупирует горизонт

и несчетные сообщения

заслонят от людей небосвод

40 я сам превращусь в информацию

в малюсенький мнимый знак

приснившийся миру вещей

предметам забытого детства

что увидело небо по-своему

как лоскут простыня и саван

закрывавший чье-то лицо

измятое и огромное

изменчивой облачной маской

подмигнувшей вдруг понимающе

50 взмахом крыла орла

мы издали выглядим застывшими

на самом же деле в движении

на пути от ноздри к краю челюсти

а оттуда если получится

заберемся на пик кадык

а если начнется заглатывание

горохом с адамова яблока

к пожирателю я непричастен

обстоятельства меня разбросали

60 я поэтический соглядатай

подсмотревший эмоции слов

за ними видны манекены

потерявшие правдивый стыд

их собрались целые семьи

людей с застегнутыми глазами

и ушами как фиговые листья

с носами торчащими обидчиво

их ноздри робкие двустволки

берут на мушку кровных братьев

70 дула сохраняют равновесие

воображения и рассудка

но равновесие обременительно

потому что стремится к безделию

и спит от усилия сдержать усилие

не то что в изящных искусствах

где контраст есть радость

а гармония звенящий смех

и мелочное несчастие

притворяется что не случилось

80 и войдя на плечах неожиданности

упирается в потолок

но тогда увядает искусство

задыхаясь как вялый венок

вернемся к моим обывателям

заявившим что они не нуждаются

в искусстве моем и так далее

через них проплываю как рыба

ударом хвоста разбиваю границы

и попадаю в давнишний мир

90 где из меня создается замок

заточивший меня в себя

своего рода хрустальная камера

храм из стекляшек лет

я смотрю через грани в жизнь

в ее полную неуловимость

вялотекущую пустозабывчивую

где лицедействуют люди действия

слова их бумажно растут из цифр

единицы бьют округлых острием

100 они валятся бескровно

не оставляя даже нуля

как хорошо подумал я

быть нарисованным художником

награвированным трудом любви

быть очарованным любопытством

быть облюбованным обожателем

беспокойного каприза гения

все это очень чудно

но кто же ты на самом деле

110 актер сегодняшнего дня

кого ты разыгрываешь сегодня

того с которого вчера

содрали гнилостную маску

найдя под ней автопортрет

его рисунок поистерся

и выразительность сошла

дыханье подражателя разъело

кислотной завистью тебя

листок любви стал желт

120 и только шарм еще колышется

как волосок на лысине

у свободы уснули законы

мы же нашли протирая глаза

сухие правила неволи

настоенные на мелких заботах

плюс

тяжелый бюрократический труд

продукт наглости законодателя

уехавшего на персональной машине

130 на концерт заграничного пианиста

игравшего романтическую пьесу

про освобождение прометея

в златокудрые амбиции

честолюбивых косичек

вплетены ленточки успехов

локально розовых усмешек

но в ужасе от похотливой уверенности

они испаряются как запах духов

вероятно на другую планету

140 где собственно все то же самое

только слегка другого цвета

и благоухающий пот

вычтенный из тяжких трудов

становится пахучей кровью

я с собою живу без огласки

секреты скрываю в беспамятстве

но они вылезают наружу

и садятся ко мне на шею

и тонкой но длинной иглой

150 протыкают мне ухо глубоко

и слышится музыка странная

а кровь извергается огненно

и я погружаюсь в задумчивости

в обожание тела любовного

в исступление мысли расплавленной

заливающей время оставшееся

от тебя что исчезла когда-то

с откровением пойманной бабочки

о непостижимая судьба

160 при попытке в нее вникнуть

я нашел лишь серую тень

и долго искал ее границу

что вероятно стерлась

и я остался в тусклом свете

игрушкой в стараниях без цели

ферзем в игре без короля

ослом играющим в козла

в пустыре известном безлюдьем

где я незаметно истерся

170 наевшись судьбы до оскомины

каждый день это подарок

пришедший немного не вовремя

и в пору нужды торопливой

как нищий свои копейки

я подачку такую ценю

подарками память усеяна

игрушками теперь ненужными

пропахшими ностальгией

иногда я ими балуюсь

180 как кот проснувшись играет

задушенным птенцом

рычит и знать не желает

ничего другого

если не находишь выхода

из возможности жить

случайной как знакомство с прохожим

познай небольшое счастье

размытое пеной грусти

игру меланхолии волн

190 братский оскал идиота

нашедшего выход наружу

в провалы дырявых пространств

а между тем эпоха миновала

и братство человечества зарыли

но стиль еще бытует

частями цельными дивя

по прихоти ваятеля

высокий царь и жрец

имеет власть изгиба арабески

200 от разрушения полного

искусство охраняется природой

она же забывает о себе

и мох растет из глаз

что вдохновляет ящериц

от щели рта за ухо делать перебежки

но я застыл в восторге

ведь камень мертв и вечен

но жив и хрупок навсегда

зачем ты растворился

210 как будто вычтен из себя

вранье

ты здесь на самом деле

а я потерян

больше не найти

в смирительной рубашке памяти

катаюсь по земле

и ближе стал

к жилищу новому

твоей свободы

ищу исход упрямой боли

не знающей куда деваться

220 припасть к земле

или взлететь туда

где мысль и красота страданье растворяют

и дух наш очищает от себя

ночью я спросил у птиц

зачем живете

(бессонница могучее оружие познания)

я спрашивал у пола

потом у потолка

230 как помещается меж вами удивление

подобно жизни и вселенной

оно способно только расширяться

но мир наш беден для ответа

он ограничен полуправдой

откуда смутная душа

стремится вырваться на свет

19 сентября — 21 декабря 1997

Примечания

* * *

В настоящее собрание включены фактически все поэтические произведения Олега Прокофьева, известные нам на сегодняшний день. За основу положены материалы двух собраний: домашнего архива семьи Прокофьевых в Лондоне и фонда К. К. Кузьминского в архиве Русского центра Амхерстского колледжа (США). В них вошли поэтические сборники, изготовлявшиеся поэтом самостоятельно штучными тиражами и рассылавшиеся друзьям и коллекционерам, а также отдельные произведения, прилагавшиеся Прокофьевым к письмам. Кроме того, при подготовке книги были учтены немногочисленные публикации Прокофьева в периодике и антологиях и единственный «официальный» двуязычный сборник стихотворений и их переводов на английский язык «Отпечаток отсутствия / The Scent of Absence», выпущенный В. П. Полухиной в Англии в 1995 году.

Ранние стихотворения Прокофьева публикуются по авторскому машинописному собранию избранных поэтических произведений «Стихотворения 1959–1971» в фонде К. К. Кузьминского в Амхерсте (далее — ККК) и не вошедшему в него раннему сборнику «Мрачный цикл» из фонда И. С. Холина в архиве Центра по изучению Восточной Европы при Бременском университете (Германия). Тем самым состав ранних произведений Прокофьева может быть со временем расширен. Однако с учетом тех изменений, которые произошли в поэтике Прокофьева в 1970-е и особенно в 1980–90-е годы, возможная неполнота раннего корпуса текстов не меняет нашего представления о динамике творчества поэта. Данное собрание представляет собой тот свод, который сам Прокофьев, если руководствоваться принципами составления его личного архива и авторскими свидетельствами в переписке, скорее всего, мог бы считать наиболее представительным. Проза Прокофьева в настоящую книгу не вошла; исключение было сделано лишь для сборника «Девяносто третья проза», включающего в себя «прозаические» произведения сугубо лирического характера. Также не были включены визуальные тексты Прокофьева, выполненные в технике компьютерной графики и требующие отдельного художественного издания (см. примечания к сборнику «Стихи, рисованные на компьютере»).

Тексты в сборнике расположены по хронологическому и жанровому принципам. В разделах «Стихотворения 1959–1971» и «Поэтические сборники 1982–1998» стихотворения выстроены в хронологическом порядке составления сборников. В ряде случаев это может не совпадать с хронологией написания стихотворений (см. примечания к № 44 и к сборнику «Поэтослов»). В разделе «Стихотворения разных лет» расположение текстов следует предположительному времени их написания; критериями служили в том числе графика стихотворений (наличие заглавных букв и пунктуации, которыми Прокофьев после 1982 года почти не пользовался) и дата получения стихотворений корреспондентами.

Многие стихотворения Прокофьев включал в разные поэтические сборники, зачастую внося в них изменения. Взяв за основу настоящего собрания авторские сборники в их целостности, в выборе версии того или иного текста мы отошли от обычного правила последней авторской версии: в основном корпусе книги стихотворения представлены в том виде, в котором вошли в данные сборники, а более поздние изменения указаны в примечаниях. Этим же объясняется кажущаяся неполнота в воспроизведении сборников 1980–1990-х годов: ряд стихотворений из них уже входил в более ранние поэтические книги, что указано в библиографической части примечаний, и, соответственно, воспроизведен в соответствующей части собрания.

В своих самодельных книгах Прокофьев редко пользовался пагинацией, нумеруя отдельные стихотворения и располагая их, как правило, по одному на странице. В первых сборниках 1980-х годов он не пользовался и заглавиями для стихотворений: они появляются лишь начиная со второй половины 1980-х годов. В ряде случаев было трудно установить, объединяет ли заглавие несколько стихотворений одного цикла или «главы» одного произведения. При нумерации таких текстов за основу положен принцип формального и содержательного единства: в том случае, если в объединенных одним заглавием стихотворениях наблюдается сквозной сюжет или некий объединяющий их прием, они считаются за один текст[24]. Если же такого единства нет или название предполагает множественность (например, «Непредвидницы» или «Вечерние письма себе на утро»), то каждому отдельному тексту в рамках всего собрания предпослан отдельный номер.

Примечания к отдельным стихотворениям открываются указанием на их публикации либо включение в другие поэтические сборники Прокофьева (если имеются). Затем следуют указания на расхождения версий и реальный комментарий. В [квадратные скобки] заключен зачеркнутый автором текст; в <угловые> — редакторские конъектуры. Историко-литературные примечания сведены к минимуму: детальный интертекстуальный и мотивный анализ выходит за рамки задач данного издания и, кроме того, нарушил бы общую тональность уединенного художественного мира Прокофьева.

Опечатки в авторских изданиях и публикациях исправлены безоговорочно, характерные авторские написания сохранены. Пунктуация приведена к норме в тех случаях, где ее нерегулярное использование не было вызвано художественными целями.

Составители выражают глубокую благодарность всем тем, кто способствовал подготовке книги и ее выходу в свет — в первую очередь семье О. С. Прокофьева и Фонду Сергея Прокофьева (The Serge Prokofiev Foundation), в особенности вдове поэта Фрэнсес Прокофьевой и ее мужу Грэму Хаю — за предоставление материалов из домашнего архива и разрешение публикации; администрации архива Центра русской культуры Амхерстского колледжа (США) и Центра по изучению Восточной Европы при Бременском университете (Германия) и лично Т. Валласте, Н. Спивак (Амхерст) и М. Классен (Бремен) — за организацию доступа к материалам архивных собраний и помощь в работе; а также Н. К. Бокову, В. Брую, Т. Венцлове, Л. А. Дорониной, П. А. Казарновскому, Э. К. Кузьминской, Я. Клотцу, А. В. Лебедеву, Ж. Нива, М. Г. Павловцу, В. П. Полухиной, С. Рабиновичу, Г. Г. Суперфину, Д. А. Тарасенкову, А. З. Угорскому — за ценные сведения, отклики и поддержку. Особая благодарность редколлегии «Трудов Центра русской культуры Амхерстского колледжа» за готовность открыть поэтическим собранием О. С. Прокофьева новую серию литературных публикаций.

Список сокращений

б. п. без пагинации загл. заглавие комп. распеч. компьютерная распечатка маш. машинопись; машинописный наст. изд. настоящее издание недат. недатированная нум. нумерованное (-ые) обл. обложка огл. оглавление прил. приложение примеч. примечание публ. публикуется сам. кн. самодельная книга

Библиография

5ПЧ Пять поэтов Черновика. № 1–8. А. Тат, С. Бирюков, О. Прокофьев, А. Очеретянский, А. Горнон. СПб., 1993.

АГЛ Антология новейшей русской поэзии у Голубой лагуны / сост. К. Кузьминский, Г. Ковалев. Т. 1. Ньютонвилл, Мэсс., 1980. Репринт: М., 2006.

Аполлонъ-77 Аполлонъ-77. <Литературно-художественный альманах.> Париж, 1977.

Воум Воум. Новый поэтический журнал. № 0. Калуга, 1991.

Другие Другие: Антология современной поэзии. Холиок: Коррида, 1993.

Кузьмин 2004 Освобожденный Улисс. Современная русская поэзия за пределами России / сост. Д. Кузьмин. М.: Новое литературное обозрение, 2004.

Мамонова 2010 Мамонова О. Олег Прокофьев. Возвращение. М.: Вагриус Правда, 2010.

Менора Менора. № 11. Иерусалим. Июль 1976 года.

Окно Прокофьев О. С. Стихотворения / предисл. и публ. Д. Смирнова-Садовского // Окно. Электронный литературный журнал. 2007–2008. № 1 (4). URL: http://okno.webs.com/№ 1/heritage.htm (дата обращения: 15.04.2018). Репринт: Дети Ра. 2008. № 11 (49).

Прокофьев 1995 Prokofiev O. The Scent of Absence. Прокофьев О. Отпечаток отсутствия. Bilingual Selected Poems / ed. by Valentina Polukhina. Stafof rdshire: Keele University, 1995.

П16Д Последнее 16 декабря 1989 года. Наталия Медведева, Олег Прокофьев, Антон Козлов. Стихи публикуются по случаю их чтения авторами последнего 16 декабря 1989 года в мастерской художника Вильяма Бруя в Париже. Париж, 1989.

СВ Самиздат века / сост. А. Стреляный, Г. Сапгир, В. Бахтин, Н. Ордынский. М.; Минск: Полиграф, 1997.

Синтаксис Синтаксис. № 2. М., 1960. Б. п. Указания на страницы даны по экземпляру из фонда М. Сергиенко, FSO.

Ч-2 Черновик. Альманах. № 2. Осень 1989 года.

Ч-6 Черновик. Альманах. № 6. 1992.

Ч-7 Черновик. Альманах. № 7. 1992.

Ч-8 Черновик. Альманах. № 8. 1993.

Ч-9 Черновик. Альманах. № 9. 1993.

Ч-17 Черновик. Альманах. № 17. 2002.

Firsova 2000 Firsova E. The Scent of Absence (op. 88). Two settings of poems by Oleg Prokofiev for Bass, Flute and Harp[25]

// Firsova 2000. Concert for 50th Birthday of the distinguished Russian composer Elena Firsova. Royal

Academy of Music. March 5th, 2000. P. 7.

Jones 2014 Jones E. S. From East to West. The Painting, Poetry and

Sculpture of Oleg Prokofiev. Blurb, 2014.

LRS Bulletin de l’Association Litteŕ ature Russe et Soviet́ ique

et Traduction. № 9. Avril 1992.

Poetry Salzburg Review. Spring 2006. Vol. 9.

PSR-9

Poetry Salzburg Review. Spring 2007. Vol. 11.

PSR-11

Prokofiev O. Selected Last Poems 1990–1998.

SLP

New Versions Translated from the Russian by Graham

High and Joan Smith. Blurb, 2014.

Wikilivres Prokofi ev O. Translated by Robert Reid and Dmitri

Smirnov. URL: http://wikilivres.ru/Олег_Сергеевич_Прокофьев (дата обращения: 01.05.2019)[26].

Авторские самодельные книги и подборки О. С. Прокофьева:

100ст

Сто стихотворений. Лондон, 1987. Сам. кн., б. п.; 111 с.

Воздухоплавание времен (стихотворения 1980-х ВВ годов). Пермь, 1995. Комп. расп.; 50 с.

Предположительно подборка для неопубликованной книги.

Зёрна развеянные. Лондон, 1983. Сам. кн., б. п.;

ЗР

50 пронумерованных стихотворений.

Интеллигентский инвентарь. Опыт поэтографии.

ИИ

Лондон, 1986. Сам. кн., б. п.; 22 стихотворения

(компьютерная графика).

Картинки со стихами для взрослых. Лондон, 1986.

КдВ

Сам. кн., б. п.; 32 стихотворения (компьютерная

графика).

Книга зерен (Памяти К.). Лондон, 1982–1983. Сам.

КЗ

кн., б. п.; 50 пронумерованных стихотворений.

Любовь удел одиноких. Лондон, 1985. Сам. кн., б. п.;

ЛУО

50 пронумерованных стихотворений.

Метастазы метафизики. Лондон, 1997. Сам. кн.,

ММ

б. п.; 10 пронумерованных стихотворений.

Мрачный цикл и шесть других стихотворений. М.,

МЦ

1959. Сам. кн.; 27 с. FSO, фонд И. С. Холина.

Небось. Лондон, 1987. Сам. кн., б. п., рис.; 37 с.

Небось

Нет слова без любви. Лондон, 1997. Сам. кн.; 16 с.

НСбЛ

Острие секунды. Лондон, 1985. Сам. кн., б. п.;

ОС

18 нум. стихотворений и стихотворение «Антипаксос».

Поэма велений. Комп. распеч; 14 с., титул.

ПВ

Поэтослов. Лондон, 1996. Сам. кн., б. п.; 24 с.

Поэтослов

Девяносто третья проза. Лондон, 1993. Сам. кн.;

Проза-93

16 с.

<Последний сборник стихов. 1998?> Недат. комп.

ПСС

распеч., без загл.

ПЧ Последняя черта. Лондон, 1984. Сам. кн., б. п.;

31 нум. стихотворение.

СвС Свеченье слов. Париж; Лондон, 1991. Изданная

О. С. Прокофьевым за свой счет типографским

способом книга; 65 с.

Ст. 1959–1971 Стихотворения. Москва 1959–1971. Маш. сборник,

98 с., содержание. ККК.

СЯиС Смертный я и сам. Лондон, 1987. Сам. кн., б. п., рис.;

44 с.

ЯД Ягодки догадок. Лондон, 1997. Сам. кн., б. п.; 27 нум.

стихотворений.

Архивные источники:

ДА

Домашний архив Прокофьевых, Лондон.

ДС

Собрание Дмитрия Смирнова-Садовского.

ККК

Фонд К. К. Кузьминского при Русском центре Амхерстского колледжа, США.

Сборник без названия. Тетрадь, рис. обл., б. п.;

СбН

34 л. Начало 1990-х годов.

Красная папка с надписью «Стихи для нового сборника после „Сияния слов“ (т. е. после июня 1991)». ДА. Комп. распечатка, б. п. Предположительно тексты 1991–1993 годов.

СдНС

Архив Центра по изучению Восточной Европы (Forschungsstelle Osteuropa) при Бременском университете (Германия).

FSO

* * *

О себе в словах

URL: http://wikilivres.ru/О_себе_в_словах_(О._Прокофьев) (дата обращения: 19.04.2019). Вставки по недатированной машинописи ККК (прил. к письму О. С. Прокофьева К. К. Кузьминскому от 10.11.1980).

«Мрачный цикл и шесть других стихотворений» (1959)

Публ. по: МЦ.

13. Верность <1 и 2>. — Стихотворение представлено в сборнике два раза; схожий прием «разработки» одного стихотворения в пределах одного сборника см. в № 394 и 407.

19. «Плевал / На дождь…»

В сборнике «Лирические припадки» (Ст. 1959–1971, 3) без первой строки и знаков препинания.

Из первого сб. «Лирические припадки» (1959)

Публ. по: Ст. 1959–1971.

23. «Бренный бред…» — Синтаксис, <112>; АГЛ, 352.

26. Приятелю

Синтаксис, <110>; АГЛ, 352. — Без загл.

28. «Вагон / Консервная квартира…»

Синтаксис, <109> и АГЛ, 352–353 (без деления на строфы):

25: Звериной волей

Разведены

29. Прекрасной чухонке Синтаксис, <111>; АГЛ, 353: Без загл.

4: Кем подожжен?

8–9 одна строка

10–11 одна строка

17–18: И прозе праздника конец

30. «Давай жить просто…»

О Б. Л. Пастернаке см. автобиографическую заметку О. Прокофьева

«О себе в словах» в настоящем издании.

31. «Полифония костей…»

Синтаксис, <113>; АГЛ, 353–354; Окно:

3: Тело мятая постель

9: В пустыне времени

11: Размеренно и медленно

Вошла собака

12: В ней судьба наглядна

Из сборника «Молчание есть тоска» (1960–1961)

Публ. по: Ст. 1959–1971.

36. «В узком пространстве тела…» — Дата от руки: «17 мая 1961».

40. Засыпая

Эпиграф из стихотворения Н. Заболоцкого «Фигуры сна» (1928).

44. Смерть друга

Цырлин Илья Иоганович (1907–1961) — искусствовед, коллекционер; квартира Цырлина в «шаляпинском доме» (Новинский бульвар, 25) была одним из центров московского нонконформизма конца 1950-х — начала 1960-х годов. См. также написанную на смерть И. Цырлина в Ленинграде поэму Г. Горбовского «Морг» (1961).

«Две попытки предсказаний» (1961)

Публ. по: Ст. 1959–1971.

«Четыре вариации о поэте»

Публ. по: Ст. 1959–1971.

«Вдали и рядом»

Публ. по: Ст. 1959–1971.

72. В лесу

Габричевский Александр Георгиевич (1891–1968) — историк искусств, переводчик. О знакомстве Прокофьевых с Габричевским в Коктебеле см.: Прокофьева С. Л. Дорога памяти. М., 2015. С. 115–116.

«По соседству» (1965–1968)

Публ. по: Ст. 1959–1971.

73. По соседству

Аполлонъ-77, 187–188 (под загл. «Разговор»):

9–12: Он скрылся быстро за углом,

Как вымысел, как мыслей пена,

Как экскремент — и поделом,

Я рад был этой перемене.

14: Ко мне потерся о плечо.

74. Зеркало-растворение Аполлонъ-77, 187; АГЛ, 354:

8: И вены вскрыл себе осколком.

75. Зеркало-повторение

Аполлонъ-77, 187; АГЛ, 354–355; СВ, 451:

15–19 отдельной строфой.

78. «Я боюсь фотографии бабушки…» — Аполлонъ-77, 198; АГЛ, 355.

Посвящение Л. Ю. Брик вписано в маш. от руки. Над ним примеч.

О. Прокофьева: «Ей оч<ень> понравилось».

80. Концерт стариной музыки

С середины 1950-х годов О. Прокофьев был в дружеских отношениях с Андреем Михайловичем Волконским (1933–2008) — композитором, теоретиком и практиком старинной музыки, в 1965 году основавшим ансамбль «Мадригал».

81. Зимний старик Аполлонъ-77, 188; АГЛ, 355–356:

5–6: Да что там! Хохот — прорубь — Провалишься — молчи.

18: «Пусть лучше ясность мне укутает метель»,

30–32 отдельной строфой.

83–85. «Триптих соборный» (1964)

Публ. по: Ст. 1959–1971.

88. Станцы («Вне времени стихи…»)

Бог умер в пятницу… — В пятницу 6 марта 1953 года умер И. В. Сталин. В этот же день скончался С. С. Прокофьев.

93. «Завтра не то, что сегодня…»

Эпиграф из стихотворения Б. Пастернака «Белые стихи» (1918).

94–96. Три маленькие поэмы

Публ. по: Ст. 1959–1971.

Стихотворения 1970-х — начала 1980-х годов

97. «Здесь легче камню падать…» — ККК; маш.

98. «Раскрыв окно, как книгу первую…» — Менора, 74.

99. «Безмолвна форма, односущна…» — Менора, 74–75.

100. «День прогорел и стал прозрачен…» — ККК; недат. маш.

Менора-11, 75:

1: День почернел ~

101. «Слышу — / Шаркнула в потемках тень…» — Менора, 75.

102. Конец музыки. — Менора, 76.

ККК; две маш.

103. Фигуры на картине. — ККК; маш.

Приписка О. Прокофьева: «Период, когда я писал „фигурные“ картины».

104–110. Семь стихотворений о розе. — ККК; маш.: 6 л., титул.

111. «А спрекаси зигалу…» — ККК; маш.

112. Любовь-Story. — ККК; недат. маш. (русско-английский текст в подбор) и недат. комп. распеч. («двойной» вариант на одном листе с № 113 и 114 — см. ниже).

См. письмо К. Кузьминскому от 1 июня 1981 г.: «Дорогой трижды Ка, ты хочешь что-нибудь авант-хардное? <…> Посылаю тебе если не авант-фаркт, то нечто нужное русской э-грации, которая с детства обучена не учить иностранные языки. Скажем, назовем это: пособие для забывания старого языка и незнания нового; или: англо-рашян койтус-поэтикус; или: в помощь диссидансу желающему выучиться американцу. Словом, проблема оплодотворения (искусством) двух языков прошлого, робко затронутая в романе Набокова „Ада“, для выращивания нового суперязыка высшей расы идиотов неизбежного (как и все будущее) будущего. Но это лишь первая попытка. А вот будет ли вторая, во многом зависит от твоего интузиязьма, как выражался Игорь Холин. <…> Да, хотел обратить твое внимание. Когда отпечатывал „Любовь-Story“, то сначала сделал по-русски, и уже получилось стихотворение. То же самое и английским текстом отдельно получается. Что если бы напечатать (рядом?) отдельно по-русски и по-аглицки, а потом вместе».

113. «У крокодила / Взгляд как шило…» — ККК; комп. распеч. — на одном листе с № 114 и «двойным» вариантом «Любовь-Story» (№ 112); недат. маш. — на одном листе с № 114 и 115.

114. «Отщепенка-конформист…» — ККК; комп. распеч. — на одном листе с № 113 и «двойным» вариантом «Любовь-Story» (№ 112); недат. маш. — на одном листе с № 113 и 115.

115. Романс. — ККК; недат. маш. — на одном листе с № 113 и 114.

116. «От водки полуподвешенные…» — ККК; маш.

117. Олегия («Лежа на спине…»). — ККК; маш.

118. Градострастие. — ККК; маш.

119. «Ветер дул по лицу…» — ККК; маш.

Послано К. Кузьминскому вместе с поэмой «В тени дня» в письме от 1 апреля 1981 года: «Прилагаю еще стихотворение, написанное уже после <поэмы>, которое очень хотел назвать „Жди, только очень жди“. Цикл на тему ожиданий вообще недурно бы написать. Все мы чего-нибудь ждем. „Ожидание — да, удовлетвори“».

120. Словансы. — ККК; недат. маш.

121. «ФАЛЬК вошел с отсутствующим видом…» — ККК; недат. маш.

122. «Томас Венцлова вильнюсский цветок…» — ККК; недат. маш.

Томас Венцлова — литовский поэт, переводчик, литературовед; свидетель и участник жизни неофициальной культурной сцены в Москве 1960-х годов. См. его воспоминания (в т. ч. об О. Прокофьеве): Венцлова Т. Москва 1960-х // Иностранная литература. 2015. № 3. С. 250–264.

Мой прадед тоже из Вильнюса… — Владислав Адальбертович Немысский (?–1905), дед Лины Ивановны Кодины-Прокофьевой, родился в Вильно.

Остра Брама — средневековые ворота в Вильнюсе, одна из главных городских достопримечательностей.

123. «в посвисте спящих…» (Г. Айги). — ККК; недат. маш.

ПОЭТИЧЕСКИЕ СБОРНИКИ 1982–1998

«Книга зерен» (Памяти К.) (1982–1983)

Публ. по: КЗ.

К. — страдавший лейкемией сын О. и Ф. Прокофьевых Квентин, умерший в 1982 году в возрасте четырех лет от воспаления легких.

124. «рот дня…»

ВВ, 1:

3–4: набитый пустыми вещами

подавился ничем

7: объявила ничью

126. «шепчущие что-то секунды…» — Прокофьев 1995, 72. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 73 (David McDuf f).

128. «сосед глядел тоскливо…» — 100ст, <27>.

ВВ, 1:

5: ~ серебристого цвета

129. «бледного мальчика мир…» — Прокофьев 1995, 68. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 69 (David McDuf f) и SLP, 43.

132. «шум моря напоминает о том…» — ВВ, 1.

134. «птицы летят по ранжиру…»

ВВ, 1–2:

4–5 одна строка

135. «судьба мне море одолжила…» — ВВ, 2; НСбЛ, 2.

136. «птицы летят в африку…» — ВВ, 2.

139. «жизни осталась куча минут…»

Прокофьев 1995, 70:

10 — курсив

Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 71 (David McDuf f); Firsova 2000, 7

(Richard Shaw)[27].

СЯиС, <13>; 100ст, <14>:

6: забвеньем ~

9: ты не был —

140. «фруктность деревьев…» — ВВ, 2.

141. «любимое потерять нельзя…» — Прокофьев 1995, 66. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 67 (David McDuf f) и SLP, 41.

143. «шум леса…» — Прокофьев 1995, 62; ВВ, 3. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 63 (David McDuf f).

144. «у горы…» — 100ст, <110>; MrP, 40 (с пер. на нем. Joachim Robowski, с. 41); ВВ, 3.

145. «желания распустили паруса…» — ВВ, 3.

147. «пересадка бровей…» В КЗ воспроизведено от руки в форме профиля лица. В письме

К. К. Кузьминскому от 19 апреля 1983 года. Прокофьев в ответ на несохранившийся хвалебный отзыв Кузьминского о сборнике пишет:

«Согласен, что лицо не надо было графически, или уж (была такая

идейка, да поленился отвлекаться) всё надо было от руки так».

148. «музыка распирает купол…» — ВВ, 3–4.

149. «незаметней сумерек…» — Прокофьев 1995, 68; ВВ, 4. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 69 (David McDuf f).

СЯиС, <19> и 100ст, <68> (без деления на строфы):

1: незаметнее ~

150. «ночью вождь выл…» ВВ, 4:

5: но только холоден и лют

7: …писатель

153. «я принес вам…»

Саша — философ, востоковед и писатель А. М. Пятигорский (1929–2009).

Гурджиев Георгий Иванович (1866? — 1949) — философ-мистик, писатель, композитор; персонаж романа А. М. Пятигорского «Философия одного переулка» (опубл. 1989).

156. «к несправедливости привыкаешь как к родственнику…»

СЯиС, <29>; 100ст, <29>:

5: надо будет быть самим собой

ВВ, 5–6:

5: надо будет стать собой

158. «отец / ты был ошибкой породившей меня…»

Инициалы «ОП» (ср. музыкальное обозначение «оп.», «опус») Прокофьев использовал как для художественных, так и для литературных работ.

159. «в начале дни цветастые…» — СЯиС, <18>; 100ст, <78>.

ВВ, 6:

4: несчетные пылинки

160. «подобно горбатой горе…» ВВ, 6:

2: не замечающей себя

163. «рука раскрутилась как бабочка…»

ВВ, 6:

4: записки сдает земля

164. «прошлое в забытое / ссыпал…» — СЯиС, <4>; 100ст, <60>; ВВ, 7.

165. «подобно началу чего-то…» — ВВ, 7.

166. «в зерне мне видится дерево…» — 100ст, <62>; Прокофьев 1995, 70; ВВ, 7–8. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 71 (David McDuf f).

168. «вестник забытых времен…» — 100ст, <72>.

171. «поле плоско…» — ВВ, 8.

173. «слова в углу свалены…» — ВВ, 8.

«Зёрна развеянные» (1983)

Публ. по: ЗР.

174. «там / в памяти / за кулисами…» — ВВ, 8.

175. «ветер гладит да губит…»

ВВ, 9:

6 отсутствует

176. «он считается true poet…»

Стихотворение адресовано И. А. Бродскому. В письме К. К. Кузьминскому от 19 января 1981 года Прокофьев писал об уничижительном отзыве Бродского о своих стихах: «Сейчас я только удивляюсь тому, как эта чушь-критика, которую он мне там понаписал, могла меня до такой степени огорчить! Разве что, в ту пору — в 1974 году, у меня, как у многих двухлетних эмигрантов, была нужда в поддержке, а он, свежий еще весь в сатаническом сверкании советско-диссидентского (Брежневу письма писал и какие!) хамского ослепления по-дружески рыгнул мне в ухо». См. также № 614.

177. «сороконожка вежливости доела…» — 100ст, <12>; ВВ, 9.

178. «ветер метался — с кем играть…» — 100ст, <71>; ВВ, 9.

180. «по одной горе на человека…» — ВВ, 9; Прокофьев 1995, 62. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 63 (Robert Reid).

181. «мысли странствуют и снимают…» — СЯиС, <43>; П16Д, 34 (в составе цикла «Мистические стихи»); ВОУМ, 6; Другие, 22; ВВ, 10.

182. «под воющий ветер казалось…» — ВВ, 10.

183. «прекрасна падшая природа…»

ВВ, 10:

2: ~ грызет контраст

184. «не мешай снам сниться…» — СЯиС, <9>; П16Д, 33 и LRS, 76[28]

(в составе цикла «Мистические стихи»); MrP, 36 (с пер. на нем. Joachim

Robowski, с. 37); ВОУМ, 5; ВВ, 11.

186. «черная земля и белый пепел…» — ВВ, 11.

СЯиС, <42>; 100ст, <98>:

5: образует грязь

187. «лицо природы не стареет…» — СЯиС, <1>; 100ст, <44>; ВВ, 12.

188. «разбито пространство червей…» — ВВ, 12.

189. «если б стенка мне сказала…» — ВВ, 12.

190. «ребенок мечтает со скоростью света…» — ВВ, 12–13.

191. «в последнем стихотворении…»

ВВ, 13:

4 и 5 одна строка

192. «когда я еще умещался на…» балет / про блудного сына — балет С. С. Прокофьева «Блудный сын» был создан по заказу С. П. Дягилева и впервые поставлен в Париже весной 1929 года.

193. «концерт для пролетария с оркестром…» — 100ст, <4>; ВВ, 13.

194. «я тоже ковырял…» — 100ст, <2>.

Эпиграф из «Вступленья» к поэме Б. Л. Пастернака «Спекторский».

ВВ, 13–14:

1–7 одна строфа

195. «каждому дано тело времени…» — СЯиС, <28>; 100ст, <17>; ВВ, 14.

196. «прошлое опять все съело…»

ВВ, 14:

2: ~ в эту дырку

198. «греки знали толк в роке…» — СЯиС, <16>; 100ст, <25>.

199. «сыграешь брамса…»

100ст, <1>:

эпиграф: мне брамса сыграют…

Б. П.[29]

200. «лицо островок в мире поверхностей…»

ВВ, 15:

3: вдруг извержение слез

201. «утром бормотал мантру…» — ВВ, 15.

СЯиС, <36>; 100ст, <35>; П16Д, 33 (в составе цикла «Мистические стихи»); ВОУМ, 5. Во всех публ. под загл. «Мистик» без деления на строфы.

203. «унесенные вихрем с твердой стоянки земли…» — 100ст, <76>; 5пЧ, 44.

Эпиграф — моностих филолога и поэта Д. Е. Максимова. Сборник его стихотворений под псевдонимом «Игнатий Карамов» вышел в Париже в 1982 году и был подарен Прокофьеву швейцарским славистом Жоржем Нива. См. письмо О. С. Прокофьева Ж. Нива от 15 ноября 1983 года: «Я бы очень хотел иметь свои стихи изданными, нормальным образом (вроде Карамова). У меня, конечно, есть еще[30], писаное в прошлые года, а также и в России, немало, в общем, и для сборника более чем достаточно. Я уже не „молодой поэт“, по возрасту уже за 50 — хотя по публикациям скорее из молодых, малоизвестных» (из архива Ж. Нива). Первая (из двух прижизненных) книга Прокофьева, изданная «нормальным образом», — сборник «Свеченье слов» — выйдет в Париже через восемь лет.

204. «пьяная темнота пристала к фонарю…» — ВВ, 16.

Ср. с окончанием стихотворения В. В. Маяковского «Из улицы в улицу» 1913): «Лысый фонарь / сладострастно снимает / с улицы / черный чулок».

206. «ангел хлебный…» — СЯиС, <38>; 100ст, <35>; П16Д, 32 и LRS,

768[31] (в составе цикла «Мистические стихи»); MrP, 40 (с пер. на нем.

Joachim Robowski, с. 41); ВОУМ, 5. ВВ, 16: 2: явился к обеду

207. «береги страх смолоду…»

ВВ, 16:

после 6 пробел

208. «вспухшее море…» — ВВ, 17.

209. «задумчивая статуя…» — Прокофьев 1995, 62. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 63 (Robert Reid).

210. «заплата сна на плащпалатке ночи…» — ВВ, 17.

Другие, 21:

1–2 одна строка

211. «ласточка на проводах…» — ВВ, 17.

212. «счастливица девица…» — ВВ, 17–18.

Стихотворение посвящено Корделии Прокофьевой, дочери поэта.

100ст, <3>:

Посвящение: дочери

213. «на листочке века жизнь…» — ВВ, 18.

214. «в саду вечернем спрятан еж…» ВВ, 18:

5: грызет мелодию трудяга дрозд

215. «деревья не хотели меня узнавать…» — Другие, 24–25.

ВВ, 19:

6: в которую я влюбился в школе

216. «на темной палубе капитан…» — ВВ, 19.

217. «пустые поля звали…» — ВВ, 19–20.

218. «небо / раздутое полотно кисти академика…» — ВВ, 20.

219. «прошла пора кирзовых сапогов…»

5пЧ, 48; ВВ, 20:

после 3 пробел

220. «луна стеклянным перстом…» — ВВ, 20–21.

221. «еще светло…» — ВВ, 21.

222. «стихи не знают смысла…» — 100ст, <15>.

ВВ, 21–22:

после 5 пробел

223. «я сотрусь как рисунок…» — СЯиС, <31>; 100ст, <10>; 5пЧ, 54; Прокофьев 1995, 60. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 61 (Robert Reid) и SLP, 41 (републ. в Jones 2014, 60); Firsova 2000 (Richard Shaw)[32].

ВВ, 22: после 4 пробел

«Последняя черта» (1984)

Публ. по: ПЧ.

На экземпляре из архива ККК дарственная надпись: «Дорогому Косте Кузьминскому / это конечно не последняя черта / она — для переступания / С любовью / О Прокофьев / октябрь 1984 / Лондон».

224. «старость это атака…» — СЯиС, <33>; 100ст, <85>; ВВ, 22.

226. «наклоняюсь над количеством…» — СЯиС, <8>; 100ст, <36>.

ВВ, 22–23:

1 и 2 одна строка

9: и жар пустого за углом

227. «ох эти мне уж острова…» 100ст, <43>:

5: ~ правит календарь

228. «после заката…» — 100ст, <41>; Прокофьев 1995, 72. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 73 (David McDuf f).

229. «факты завалили память…» — 100ст, <9>; ВВ, 23.

230. «под звездами легкого детства…» — ВВ, 23.

100ст, <53>:

3: веселое слово просторно

231. «толпа-то…» — 100ст, <83>.

232. «нет / не будет мне треска шутих…» — 100ст, <38>.

233. «косая опушка строк…» 100ст, <11>:

7: слова разбросали намеки

234. «опустоши себя как ведро…» — 100ст, <52>; ВВ, 22–23.

235. «пока деревья скрипели кораблисто…» — ВВ, 24; Другие, 25.

100ст, <40>:

1: когда деревья ~

236. «пока я болел…» — 100ст, <42>.

237. «дай мне корыто тишины…» — 100ст, <23>; ВВ, 24.

НСбЛ, 5:

1: о дай мне корыто тишины

238. «коллективных привычек сыпь…»

100ст, <81> — без деления на строфы.

239. «ветер кроит кренделя обильно…» — 100ст, <54>.

ВВ, 24–25:

9: я вглубь просунулся

242. «скрывая мрачные труды…» сжимают жадно леду льды… — аллюзия на соитие бога Зевса в виде лебедя (ср. «белого изгиб») с Ледой.

245. «плоть из плоти высекла черные искры…» — НСбЛ, 5.

246. «кому на руси жить голышом…» — 100ст, <21>; ВВ, 25.

248. «сколько загадку ни три…» — ВВ, 25.

249. «у кончика носа вечера…» — 100ст, <87>.

250. «полетом поправив луч…» — 100ст, <86>.

251. «слезинка солнца стекла из глаз моих…» — 100ст, <65>.

ВВ, 25–26 — строфика: 1–2, 3–4, 5–7, 8.

252. «бегущий руки протянул…» — 100ст, <67>.

«Острие секунды» (1985)

Публ. по: ОС.

255. «усилия все…» ВВ, 26:

1: усилия всех

9: чистая прелесть

256. «капля неба зажглась глубиной ручья…» — ИИ, <3>; 100ст, <26>; ВВ, 26.

257. «в глазах младенца тоска по свету…»

100ст, <90>; СЯиС, <14>:

4: вечерний бряк не то

пушки звук

8: темнота тоски по свету

259. «мои стихи лежат повсюду…» — ВВ, 26–27.

260. «не жить / это быть в другом месте…» — ВВ, 27.

100ст, <49>, СЯиС, <34>:

10: в сильнейшей степени

12–13: (воспоминание хлюпало как кочка)

только роза по-прежнему

261. «горбатая судьба сегодня…» — ВВ, 27–28:

4: ~ наморщенной земли

262. «я обнимаю бедра весны…» — 100ст, <28>.

ВВ, 28:

12: они-то испугом хотели бы взять

НСбЛ, 6:

3–4: сплетенье ветвей без конца

изгибы корней

сулят плодородье

263. «блюз иллюзий…» — 100ст, <5>.

264. «приснилось мне что вдруг…» — ВВ, 28; 100ст, <7>.

265. «прозу поэзия бросила…» — ВВ, 29.

266. «а я люблю детей…» — КдВ, <7> (ст. 1–3); ВВ, 29.

267. «я мысль одну ращу…»

СЯиС, <6>; 100ст, <73>; ДА (комп. распеч.):

1–2: среди нерукотворных ясеней и буков

я мысль одну ращу

7: и если б двигаться могли они П16Д, 38:

1 и 2, 7 как выше 4 и 5 одна строка ВВ, 29–30:

2: среди неукротимых ясеней и буков

269. «лица в сплетню обмакнув…» ВВ, 30:

1. лицо в сплетню обмакнув

3: наступив на чью-то беду

271. «народ / хлевом единым жив…»

ВВ, 30 — строфика: 1–9, 10–11, 12.

272. «клавиши словаря просят музыки…» — 100ст, <74>; Другие,

20–21.

ВВ, 30–31 — строфика: 1–3, 4–6, 7–9.

273. антипаксос

Андипаксос (Андипакси) — греческий остров в Ионическом море.

Клод Лоррен (1600–1682) — французский художник, один из виднейших представителей барочного идиллического пейзажа.

Свинятник голубых лагун — аллюзия на «Антологию новейшей русской поэзии у Голубой лагуны» К. К. Кузьминского, критиковавшуюся многими за воспроизведение неприглядных подробностей (около) литературного быта.

Узо — греческий крепкий алкогольный напиток на основе аниса; рецина — греческое белое вино.

«Любовь удел одиноких» (1985)

Публ. по: ЛУО.

274. «говорят / краски небосклона…» — НСбЛ, 2.

ВВ, 31 — строфика: 1–3, 4–7.

2 без отступа

7: с млечным путем веснушек?

275. «совершенство твоего устройства…» — НСбЛ, 2.

ВВ, 31:

6 без отступа

276. «счастливы ждущие…» — ВВ, 31–32.

277. «прикосновение важнее…» — ВВ, 32.

НСбЛ, 3:

2 и 3 одна строка

278. «вспоминались умершие…» — 100ст, <82>; П16Д, 32 иLRS, 75[33]

(в составе цикла «Мистические стихи»); ВОУМ, 4.

ВВ, 32 — без деления на строфы.

279. «постойте / не двигайтесь…»

9 — примечание карандашом: «Первый вариант был лучше: точно ссал час».

ВВ, 32–33 — с подзаголовком: «(запись сна)»

9: вода снова стала собой

280. «форма корабля…» — ВВ, 33; НСбЛ, 3.

281. «завернутое во вчера завтра…»

НСбЛ, 3 (как вторая часть № 280) — вероятно, ошибка верстки.

12: вздохов

шевелений

повторений

282. «то что видишь ты…» — Другие, 31; ВВ, 33.

284. «то что тело делает телу…» — ВВ, 33; НСбЛ, 4.

287. «насилие без нежности мертво…» — СЯиС, <7>; 100ст, <48>; ВВ, 33–34.

288. «насекомые унаследуют планету…» — СЯиС, <37>; 100ст, <45>; 5пЧ, 44; MrP, 40 (с пер. на нем. Joachim Robowski, с. 41).

289. «звезд не описать…» — 100ст, <92>.

291. «поэтесса погибла…» — СЯиС, <3>; 100ст, <37>; ВВ, 34.

По легенде, поэтесса Сапфо бросилась в море со скал острова Лесбос от неразделенной любви.

292. «бывает чудится…» — Прокофьев 1995, 58. Пер. на англ. в:

Прокофьев 1995, 59 (Robert Reid) и SLP, 40.

100ст, <55> — строфика: 1–6, 7–10.

Другие, 20 (без деления на строфы):

3: во всем волшебном лепете слова

293. «звук самолета…»

5пЧ, 45–46:

2 без отступа

4: ~ плотное тело крупы

7: паводок чувств a la russe

а был ли на волге утес? — Аллюзия на популярную русскую песню XIX века «Есть на Волге утес» (муз. А. Г. Рашевской; сл. А. А. Навроцкого).

295. «роза меня долго нюхала…» — ВВ, 34.

100ст, <31>; П16Д, 39; LRS, 76[34] (в составе цикла «Мистические стихи» — возможно, ошибка набора); НСбЛ, 4; ДА (комп. распеч.):

2: нехотя раскрывая лепестки

296. «другая женщина…»

НСбЛ, 4:

1 и 2 одна строка

304. «твой профиль завтра…» — ВВ, 35.

305. «ветер дует дуэт с лесом…» — ВВ, 35.

306. «от затылка до ребер пространство огромно…» — ВВ, 35.

307. «как флаг / за полосою нежной…» — ВВ, 35–36.

308. «мне и кошке дано…» — СЯиС, <41>; 100ст, <22>; П16Д, 34

(в составе цикла «Мистические стихи»); ВОУМ, 6.

ВВ, 36 — строфика: 1–7, 8.

309. «из темноты неоднократной дремы…» — СЯиС, <11>; 100ст,

<13>.

ВВ, 36 — строфика: 1–4, 5–7, 8–11.

310. «пошли мне боже смерть из льда…» — СЯиС, <39>; 100ст, <56>.

313. «сигнал застрявший в кармане…»

100ст, <64>:

5: где робко спрятался я

314. «согласно ностальметрии…»

Ностальметрия — неологизм О. Прокофьева: «техника» измерения ностальгии.

315. «солнечный свет крадется по…» — ВВ, 36–37.

316. «невидимые нам тигры…» — 100ст, <66>; Другие, 32.

ВВ, 37 — строфика: 1–5, 6–9.

Из сборника «Стихи, рисованные на компьютере» (1986)

Порядок стихотворений воспроизводится по: ВВ, 37–42. Из-за неаккуратности компьютерного набора ВВ текст в ряде случаев выправлен по более ранним изданиям, значимые расхождения приведены ниже.

Начиная со второй половины 1980-х годов О. Прокофьев изготовил несколько книг с визуальными текстами в технике компьютерной графики: «Интеллигентский инвентарь. Опыт поэтографии» (1986), «Картинки со стихами для взрослых» (1986), «Человек из песка» (1988), «Птисекомое» (б. д.). В письме К. К. Кузьминскому от 23 апреля 1986 года, сопровождавшем сборник «Интеллигентский инвентарь», Прокофьев писал: «Теперь я как-то и не могу помыслить стихотворения без визуала, словно я как бы мыслю поэтографическими единицами».

Некоторые из «поэтографических» стихотворений Прокофьев впоследствии включал в различные сборники в текстовом исполнении; они и воспроизводятся в настоящем издании.

317. «меня не пускали из детской монархии…» — КдВ, <1>.

318. «когда я был аркадским принцем…» — КдВ, <3>.

«Когда я был аркадским принцем…» («Quand j’étais roi de Béotie…») — куплеты Стикса из второго действия оперетты Ж. Оффенбаха «Орфей в аду».

319. «что-то несказанно большое…» — КдВ, <4>.

320. «какая странная судьба…» — КдВ, <6>; 100ст, <18>.

321. «с точки зрения 100 000 лет…» — КдВ, <9>; СЯиС, <26>; 100ст, <19>.

322. «по сравнению с темной ямой внутри меня…» — КдВ, <12>; СЯиС, <27>.

323. «свершилось / умер…» — КдВ, <10>; СЯиС, <12>; 100ст, <89>; П16Д, 34 (в составе цикла «Мистические стихи»); Другие, 28.

324. «мне представилось…» — КдВ, <15>.

Без деления на строфы:

СЯИС, <17>; 100ст, <32>; П16Д, 33 (в составе цикла «Мистические стихи»); ДА (комп. распеч.):

11–12: а я отвечу — умирает.

ВОУМ, 5:

2: что ты вышла во время ужина

11–12 как выше

325. «мой бог / кто бы ты ни был…» — КдВ, <19>.

100ст, <80> (без деления на строфы):

8–11: слова глотают удивление

крылья подрезают языку

слова нынче кирпичики

для стройки башни в небеса

Другие, 27–28:

12: …у меня же личная просьба

326. «деревья спят и видят сны…» — КдВ, <30>.

327. «штукатурка горизонта отвалилась…» — КдВ, <32>; 100ст, <39>.

328. «там / где за плоской лоскутной землей…» — ИИ, <4>; 100ст, <24>.

329. «сказок вторая реальность…» — ИИ, <21>; 100ст, <51>.

«Небось» (1987)

Публ. по: Небось.

330. «там взаперти…»

ВВ, 43:

9: остается выбор угла

для надреза времени

331. «кресла как бояре…»

ВВ, 43–44:

3: камин

открой ворота прошлого!

9–10: солнца медный диск

заколдовал лес

332. «на заре без людей…» — ВВ, 44.

100ст, <88>; MrP, 36–38 (с пер. на нем. Joachim Robowski, с. 37, 39):

5: балет погашенных ламп

333. «в сельской церквушке…» — 100ст, <94>; MrP, 38 (с пер. на нем. Joachim Robowski, с. 39); ВВ, 44.

334. «при свечах ты наполовину призрак…» — ВВ, 45.

СЯиС, <2>; 100ст, <34>:

4: ~ посмертное тепло

335. «в городе странном себя не находишь…» — 100ст, <20>.

336. «вечером / на улицу пустырей…» — ВВ, 45.

Другие, 26:

1–2 одна строка

338. «к старости / дороговизна чувств…» — СЯиС, <21>; 100ст, <59>; П16Д, 37; LRS, 76[35] (в составе цикла «Мистические стихи» — возможно, ошибка набора); ВВ, 45.

339. «проблема смерти отодвинута…» — СЯиС, <23>; 100ст, <57>.

342. «невероятное случилось…» — СЯиС, <23>; 100ст, <97>; MrP, 36 (с пер. на нем. Joachim Robowski, с. 37); ВВ, 45–46.

343. «черты лица пепелища бесстрастны…» — ВВ, 46.

344. «от линий на часах…» — ВВ, 46.

345. «слова бредут в нелепых сочетаньях…» ВВ, 47:

1: ~ в нелепых сочетаниях

4: в согласных ни с чем не согласных

349. «день наступал как ветвистый дуб…»

Другие, 24:

8: голодный свет сверлил глаза

350. «птица пространство леса…» — 100ст, <61>; ВВ, 47; Другие, 24 (без последней строки).

351. «рыбка улыбки коснулась губ…» — 100ст, <63>.

352. «в любом из нас сидит сезанн…» — 100ст, <6> (вне цикла); П16Д, 35[36].

353. «шагала шатало как шакала…» — КдВ, <26>; 100ст, <8> (вне цикла).

П16Д, 36:

6: смеркался мрак[37]

11: чертог буржуя ~

354. «энди уорхол…» — СЯиС, <22> (вне цикла); 100ст, <77> (вне цикла).

П16Д, 36:

9: в казне дэнди

355. «эх / пикассо…»

100ст, <96> (вне цикла):

8: ну

падла пабло

П16Д, 35 (без деления на строфы):

5: раздулась так что

8: ну пабло

падла

356. «татарство русских украшает быт…» — 100ст, <75>.

357. «ХОЛИН жив…» — 100ст, <70>.

Стихотворение написано на смерть художника Владимира Вейсберга (1924–1985) и построено как аллюзия на главу «О смерти» из поэмы Игоря Холина «Умер Земной Шар». Вейсберг упоминается в этой поэме как один из многочисленных друзей Земного Шара.

359. баллада о космонавте

100ст., <100–102>:

13–14: а ведьмы что-то бормотали

и он оплавленный летел

Из сборника «Сто стихотворений» (1987)

В сборник «Сто стихотворений» вошли избранные стихотворения более ранних поэтических книг, а также «поэтографические»[38] стихи в текстовом исполнении. Они, как и не входившее до того в сборники стихотворение «как из колбы сдавленный крик…» (№ 365), публикуются здесь по: 100ст.

360. к автопортрету. — КдВ, <5>; 100ст, <16>.

361. «днем / мой призрак во плоти…» — КдВ, <14>; 100ст, <46>.

362. «с напившегося корабля РЕМБО…» — КдВ, <22>, 100ст, <47>.

Аллюзия на стихотворение Артюра Рембо «Пьяный корабль» («Le

Bateau ivre», 1871).

363. «душа машины…» — КдВ, <21>; 100ст, <50>.

364. «в ресторане публика занята телом…» — ИИ, <7>; 100ст, <58>.

365. «как из колбы сдавленный крик…» — 100ст, <69>.

Стихотворение посвящено одному из виднейших представителей

«парижской ноты», поэту и художнику Борису Божневу (1898–1969).

366. «в разгар мухоморной славы…» — 100ст, <79>; СЯИС, <24>.

КдВ, <20>:

5: среди молекул какал

367. «этот физический покой…» — ИИ, <16>; 100ст, <84>.

368. «злые духи мне готовят крышку…» — КдВ, <13>; 100ст, <91>.

Кропивницкий Евгений Леонидович (1893–1979) — художник, поэт, родоначальник «лианозовской школы», в которую входили сын Кропивницкого Лев, дочь Валентина и ее муж художник Оскар Рабин, а также поэты Игорь Холин и Генрих Сапгир. Близки «лианозовцам» в разное время были поэты Эдуард Лимонов, Всеволод Некрасов, Ян Сатуновский и др.

369. «обморочные города…» — ИИ, <19>; 100ст, <93>.

Стесин Виталий Львович (1940–2012) — художник, представитель московского андеграунда 1960-х — нач. 1970-х; с 1973 года в эмиграции.

370. «проводы проводников…» — КдВ, <23>; 100ст, <95>.

«Свеченье слов» (1991)

Публ. по: СвС.

371–375. пять нагорных элегий. — Пер. на англ. в: PSR-9, 126–128 (Graham Highand, JoanSmith); в переработанной версии в SLP, 7–11.

1. «чистая страница поля / в моем кармане…» — СбН, <7> (без деления на строфы).

2. «залысины пятнистых валунов…» — СбН, <7> (без деления на строфы).

3. «я шел по вымыслу без плана…» — Прокофьев 1995, 52 (загл.: «третья нагорная элегия»). Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 53 (Robert Reid).

СбН, <8>:

7: ответом ночь была

4. «телеса-небеса нарциссично…» — СбН, <8>.

5. «взгляд на горы через память…» — СбН, <9>.

376. «этот колоссальный экзистенциальный гул…» — Пер. на англ. в: SLP, 12.

377. «зловещая жизнь специалиста…» — СбН, <30>. Пер. на англ. в: SLP, 13.

378. ощущение истории. — СбН, <34>. Пер. на англ. в: SLP, 14.

379. европейский закат. — Пер. на англ. в: SLP, 15.

СбН, <26>:

7: они широ́ко расступаются

380. «идти за кем-нибудь на улице…» — Пер. на англ. в: SLP, 16.

381. зов облаков. — СбН, <23> (загл.: «зов»). Пер. на англ. в: SLP, 17.

382. просвет насекомых. — Пер. на англ. в: SLP, 18.

383–389. семь стихотворений о тишине. 1. «мне нравится музыка сфер…» — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995,

17 (Tamar Hodes and Oleg Prokofei v) и SLP, 20 (републ. в Jones 2014, 42). СбН, <15> (загл.: «тишина-1»). ЛУО, 20[39]; 100ст, <30> (без деления на строфы); Другие, 18 (загл.:

«тишина»). Прокофьев 1995, 16 (без деления на строфы); Окно: 5–6: а то что слышно из немоты одной 10: начав с несносных выкриков (одежды)

2. «тишина не существует…» — СбН, <15> (загл.: «тишина-2»).

5. «тишина известна по названию…». — СбН, <5> (загл.: «тишина-3»).

6. «молчанье знак согласия…» — Прокофьев 1995, 8–9. — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 9 (Robert Reid).

390. «печаль моя стихов кормежка…» — СбН, <1>.

391. «линии ладоней лгут…» — СбН, <1>.

393. «голос заполнивший время звучания…» — Окно.

394. «там / развевались знамена знамений…» — См. «разработку» этого стихотворения в № 407.

395. дон кихот («слова кровоточат хламом химер…»)

5пЧ, 52:

3: завязанные в неопределенность

СбН, <23>:

4: ~ живых пустот

397. странник. — СбН, <1>. 5пЧ, 52:

10: до поездов набитых пассажирами

398. «через год / отдаленный как африка…» — СбН, <12>. Эпиграф — первые строки стихотворения В. П. Бурича из книги

«Тексты: Стихи. Удетероны. Проза» (М.: Советский писатель, 1989.

С. 115).

399. «придумал я немало ухищрений…» — СбН, <29>.

401. ничего. — 5пЧ, 48; СбН, <5>.

402. «судьба страшна…» — СбН,<20>; Прокофьев 1995, 54. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 55 (Robert Reid) и SLP, 38.

403. радость.

СбН, <14> (загл. вписано от руки):

5–6: открытой радости покой

поет сплетенными законами

405. станцы («загадка жизни навсегда…») — СбН, <6>.

407. вещи в себе. — Ср. № 393.

408. несостоявшееся рождение нового мира. — СбН, <33>.

409. тот дом. Другие, 19–20:

14: про пониженье цен и страх

23–24 одна строка СбН, <14>:

23–24 одна строка

34: ~ гроб и колыбель

410. «соединив небесные концы с листвой…» — СДнС (загл.: «дерево привычки»).

411–416. шесть сумрачных

1. вечерний оркестр. — Окно.

2. вечер. — СбН, <32>:

3: лицо отраженное в омуте

3. когда засыпаешь. — СбН, <21>:

2–3: конец незаметен

вещей бурлящих за краем

4. дневная ночь. — СбН, <18> (после ст. 4 пробел).

5. большая ночь. — СбН, <27> (загл.: «Ночь»):

6: ~ шагает невинно

6. малая ночь. — СбН, <10> (загл.: «Ночь»).

418. когда все спят.

5пЧ, 54:

4: под топот кошек

тиканье воды

419. легенда («немыслимой ночи рукопись…») — СбН, <28>.

421. начало зари. — 5пЧ, 51–52.

СбН, <27>:

1: дом пробуждения

422. «математика высших чувств разбивается…» — СбН, <4>.

НСбЛ, 9 — без деления на строфы.

424. «утро это дверь открытая…» СбН, <19>:

20: на синюю площадку воли звал

425. весна.

СбН, <21> (как продолжение № 413 — вероятно, ошибка):

5: ~ правда осени

7: в блеске жестяной зари

426. лето СбН, <13> (загл. «Укус»):

13: в предвкушеньи укуса

430. «я чую мистику как дополнение иронии…»

Эпиграф — первые две строки заключительного стихотворения из сборника П. Верлена «Песни для нее» («Chansons pour elle», 1891).

431. «день за собою волочит другой…» — СбН, <17> — без деления на строфы.

434. у остановки. — Окно; СбН, <35>.

435. «завернись в свою шубку…» — СдНС.

436. «сдувая пыль секунд…» — Другие, 23; Прокофьев 1995, 54. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 55 (Robert Reid) и SLP, 40 (републ. в Jones 2014, 14).

437. умирающей. — Другие, 28; Прокофьев 1995, 60. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 61 (Robert Reid) и SLP, 42 (републ. в Jones 2014, 32).

438. пять необъяснимых тайн. — СбН, <26>; Прокофьев 1995, 58. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 59 (Robert Reid) и SLP, 43 (републ. в Jones 2014, 50).

441. «в окне шевеленье безмолвного сада…» — СбН, <12>.

442. «истерически царапая кору…» — СбН, <14>.

443. поэт («он трепыхается как флаг…»). — СбН, <22>; Прокофьев 1995, 56. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 57 (Robert Reid) и SLP, 39.

444. творчество. — СбН, <13>.

446. «да хранит тебя язык…» — СбН, <17>.

448. «многословье домов и деревьев…» — СбН, <4> (загл.: «В северной Англии»).

5пЧ, 46–47 (строфика: 1–11, 12–15).

450. певица. — Окно.

451. scarlatti. — Окно; СбН, <10>.

452. квартет бетховена. — СбН, <2>.

453. врубель. СбН, <3>.

1, 5: с затменьем солнц зрачков

454. линейный рисунок. — СбН, <25>.

455. «в трещинах дряхлых поверхностей…» — 5пЧ, 51.

Эпиграф — из «Поэмы квадратов» (1922) К. К. Вагинова. См. также

№ 672–674.

458. роща. — Окно; Кузьмин 2004, 93–94 (без загл.).

461. возможность.

5пЧ, 50–51 (строфика — 1–3, 4–15):

15: желая лучшего пути

463–471. девять миганий. — Другие, 32–34. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 31–33 (Tamar Hodes and Oleg Prokofei v) и SLP, 26–27.

Прокофьев 1995, 30:

3, 3: света дрожанье во мне

472–475. четыре трезвучия. — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 43

(Tamar Hodes and Oleg Prokofei v) и SLP, 32.

Другие, 35:

3, 1: в ожидании ~

Прокофьев 1995, 42 (загл.: «четыре триады»):

3, 1 как выше

«Девяносто третья проза» (1993)

Публ. по: Проза-93 с рядом исправлений по позднейшим публикациям.

476. вкус непогоды. — Ч-8, 78–79; Кузьмин 2004, 94–96.

В Прозе-93 эпиграф по-английски:

I have nothing to say

I am saying it

and that is poetry

John Cage

Эпиграф из «Лекции о Ничего» («Lecture on Nothing», 1949) Джона

Кейджа. Перевод О. Прокофьева цит. по: Ч-8.

477. Подмышки пирамиды. — 5пЧ, 40–42.

478. Бег мыслей в час пик снов и раскаяний. — Ч-9, 106–108.

Загл. в Прозе-93 и Ч-9: «раскаяний памяти подчиняется дару ошибки и приближает нас к точности» (предположительно ошибка набора). Испр. по комп. распеч. в прил. к письму А. Очеретянскому от 21.09.1992.

Но как сказал поэт: «настоящую крышу не спутаешь с грыжей». — Возможно, ироническая аллюзия на начальную строку из стихотворения А. А. Ахматовой «Настоящую нежность не спутаешь ни с чем…» (1913), положенного в 1916 году на музыку С. С. Прокофьевым («Пять стихотворений Ахматовой», оп. 27).

479. Превращение комнаты в многоточие

Эпиграф из стихотворения Ш. Бодлера «Плаванье» («Le Voyage») из кн. «Цветы зла».

481. И так далее

Эпиграф — неточная цитата из статьи Велимира Хлебникова «Наша основа» (1919). Приводим отрывок целиком: «Возьмем слово лебедь. Это звукопись. Длинная шея лебедя напоминает путь падающей воды; широкие крылья — воду, разливающуюся по озеру. Глагол лить дает лебу — проливаемую воду, а конец слова — ядь напоминает черный и чернядь (название одного вида уток). Стало быть, мы можем построить — небеди, небяжеский: „В этот вечер за лесом летела чета небедей“» (Хлебников В. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. Кн. 1. М., 2005. С. 172. — Курсив автора).

Из сборника «Отпечаток отсутствия» (1995)

Публ. по: Прокофьев 1995; четные страницы — рус., нечетные (см. указания переводов ниже) — англ.

484. роза пустоты. — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 19 (Tamar Hodes and Oleg Prokofei v) и SLP, 21.

485. «на полпути из сегодня…» — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 21 (Tamar Hodes and Oleg Prokofei v) и SLP, 22.

486. о чем поэт беспокоится. — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 23 (Tamar Hodes and Oleg Prokofei v) и SLP, 23.

487. пробуждение реки. — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 25 (Tamar Hodes and Oleg Prokofei v) и SLP, 25.

488. «неподвижная буря легла на бумагу…» — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 27 (Tamar Hodes and Oleg Prokofei v).

Эпиграф — из начала стихотворения Рене Шара «La Rive violente» («Неистовый берег»): «Promptes à se joindre, à se réconcilier / dans la destruction du corps de notre maison, / Immuables sont les tempêtes» («Быстрые на соединение, на примирение / в разрушении стен нашего дома, / бури непреложны»).

489. ценность зависит от спроса. — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 29 (Tamar Hodes and Oleg Prokofei v).

490–501. двенадцать дзен-притч. — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 35, 37, 39 (Tamar Hodes and Oleg Prokofei v) и SLP, 28–30.

11. «путь россиянина труден…» — Мамонова 2010, 31.

502. три тысячи египетских лет. — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 41 (Tamar Hodes and Oleg Prokofei v) и SLP, 31.

503. парижанка. — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 41 (Tamar Hodes and Oleg Prokofei v) и SLP, 31 (републ. в Jones 2014, 6).

504–523. непредвидницы. — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 45, 47, 49, 51 (Tamar Hodes and Oleg Prokofei v) и SLP, 33–37.

524. полет к тебе мгновенен. — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 65 (Robert Reid).

525. за музыкой. — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 67 (Robert Reid) и SLP, 41.

526. воля воздуха. — Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 75 (Tamar Hodes and Oleg Prokofei v).

527. встреча желанная давно. — НСбЛ, 15. Пер. на англ. в: Прокофьев 1995, 75 (Oleg Prokofei v) и Jones 2014, 22 (Graham High and Joan Pemberton).

«Поэтослов» (1996)

Публ. по: Поэтослов.

По свидетельству В. П. Полухиной, Прокофьев сообщал ей, что все стихотворения этого сборника были написаны в 1993 году, однако затерялись и поэтому не были использованы в [Прокофьев 1995]. См. примеч. к № 537.

532. точка скалы в нем воздухоплавание времен… — см. одноименный сборник избранного 1995 года. прослойка ЭР на срезе Я… — имеется в виду латинская буква R, в зеркальном отображении («на срезе») становящаяся русской Я.

534. «мир как невольное представление…» См. одноименный цикл в ПСС (№ 637–639).

537. на смерть феллини

Итальянский кинорежиссер Федерико Феллини скончался 31 октября 1993 года.

«Метастазы метафизики» (1997)

Публ. по: ММ.

Эпиграф — из стихотворения Пауля Целана «Ich höre, die Axt hat geblüht…»: «Ich höre, sie nennen das Leben / die einzige Zuful cht». См. № 782.

552. «на рассвете пустые часы…» — Пер. на англ. в: SLP, 45.

553. «утренний бог…» — Пер. на англ. в: SLP, 46.

554. «человек / это звучит необычно…» — Пер. на англ. в: SLP, 47.

Первые строки — перифраз слов Сатина из пьесы М. Горького «На дне»: «Чело-век! Это — великолепно! Это звучит… гордо!»

555. «я крылья свои обжег…» — Пер. на англ. в: SLP, 48.

556. «поднявшись вверх опускаемся вниз…» — Пер. на англ. в: SLP, 48.

557. «открытия поэтов угроза для всех…» — Пер. на англ. в: SLP, 49.

558. «примирение с собой невозможно…» — Пер. на англ. в: SLP, 49.

559. «они собрались все…» — Пер. на англ. в: SLP, 50.

560. басня. — Пер. на англ. в: SLP, 51.

561. «остановись и обрати внимание…» — Пер. на англ. в: SLP, 51.

«Ягодки догадок» (1997)

Публ. по: ЯД.

Первый эпиграф — из гимна «Dies irae» («День гнева»), до 1970 года бывшего частью католической заупокойной мессы (реквиема); второй эпиграф — из книги Рене Шара «Les Matinaux».

562. «в гавани робких надежд…» — Пер. на англ.: PSR-11, 152 (Graham High); Wikilivres (R. Reidand, D. Smirnov).

563. «эти робкие взгляды…» — Пер. на англ.: PSR-11, 152 (Graham High); Wikilivres (R. Reidand, D. Smirnov).

564. «самодостаточность дня…» — Пер. на англ.: PSR-11, 152 (Graham High); Wikilivres (R. Reidand, D. Smirnov).

565. «я забыл вкус проглоченной современности…» — Пер. на англ.: PSR-11, 152 (Graham High).

566. «прибой гудит и в волнах ветер шарит…» — Пер. на англ.: PSR-11, 153 (Graham High).

568. «моя жизнь могла быть иной…» — ПСС, 13 (загл. «alter ego»). Пер. на англ.: Wikilivres.

573. «не ищи иголки в стоге сена…» — Пер. на англ.: Wikilivres.

574. «опера странная выдумка…» — Пер. на англ.: Wikilivres.

576. «начало музыки безвременно…» — ПСС, 19 (загл. «мелодия»).

578. «судьба моих друзей непоправима…» — Пер. на англ.: Wikilivres.

579. «в кривом коридоре времени…» — Пер. на англ.: Wikilivres.

580. «кто проглотит себя без остатка…» — Пер. на англ.: Wikilivres.

581. «чем дальше жизнь…» — Пер. на англ.: Wikilivres.

583. «смерть вероятна а жизнь неизбежна…»

См. вариант в ПСС (№ 608).

585. «благовидность лиц слабее желаний…» — ПСС, 3:

1–2: благовидность лиц слабей их желаний

что исказила безличная страсть

7–9: но при помощи воображения

он увидел бессмертную пятку

что скоро раздавит его

588. «перед тем как двигаться дальше…» — Пер. на англ.: Wikilivres.

Из сборника «Нет слова без любви» (1997)

Публ. по: НСбЛ.

589. дружба. — ПСС, 11.

590. сонатина любви. — ПСС, 11.

591. immortelle. — ПСС, 11.

Immortelle — бессмертник, или сухоцвет: растение семейства астровых; его цветы не теряют окраски и не вянут даже после того, как они срезаны (отсюда название). Во французском слово (и цветок) — женского рода.

592. сонатина бессонницы. — ПСС, 11–12.

593. «в расслабленном теле весны…» ПСС, 11–12:

1: в [расслабленном] пружинистом теле весны

598. воспоминание. — Другие, 29–30. 5ПЧ, 46:

13: кусочек пирога крошился между пальцев

600. «я с собою живу без огласки» — В измененном виде вошло в «Поэму велений» (ст. 145–157).

602. «девушка душила душку-мальчика…» — 5ПЧ, 53.

Из последнего сборника стихов (1998?)

Публ. по: ПСС.

608. «проглотившему луч…» — См. № 583.

614. к смерти и. бродского. — Окно; Мамонова 2010, 67; Полухина В. П. (сост.). Из не забывших меня. Иосифу Бродскому. In memoriam. Томск, 2015. С. 160.

Пер. на англ. на Wikilivres (Robert Reid).

Вариант (ДА) с эпиграфом из стихотворения И. Бродского «Fin de siècle» (1989): «век скоро кончится, но раньше кончусь я / это, боюсь, не вопрос чутья / скорей: влияние небытия / И. Б.». Этот же вариант был послан В. П. Полухиной (и впоследствии опубликован ей) письмом от 15.05.1996 с примеч. Прокофьева: «В новом сборнике это стихотворение в контексте, в разделе о смерти — одна из граней моего видения. В образе же здесь меня впечатлила какая-то неизбежность, стихийное стремление И. Б. к смерти в его последние годы — даже трагическая спешка».

В ПСС без эпиграфа.

И. Бродский скончался 28 января 1996 года. О роли Бродского в творческой судьбе Прокофьева см. примеч. к № 176.

618. путешествие из москвы в петербург.

Прокофьев приезжал в Петербург из Москвы в 1997 году во время своей персональной выставки в московском Музее музыкальной культуры им. М. И. Глинки.

СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ЛЕТ

646. «Бухгалтерия жизни занятье осеннее…» — ККК; недат. маш.

647. «Давит великая воля…» — ККК; недат. маш.

648. Станцы-эмигранцы. — ККК; недат. маш.

649. «Пусть ляжем мы прослойкою навозной…» — ККК; недат. маш.

Пусть взад-вперед трясется евтушенко… — См. № 27.

650. «Народ валил волной. Давали пять…» — ККК; недат. маш.

651. «Россия в позе неудобной…» — ККК; недат. маш.

Перлон — первоначальное название капрона; прочная синтетическая ткань.

652. Ч-жой. — ККК; недат. маш.

653. Интерьер-макабр. — ККК; недат. маш.

654. Оставшимся. — ККК; недат. маш.

655. «Словно лицо со дна небылиц…» — ККК; недат. маш.

656. Читатели будущего. — ККК; недат. маш.

657. «В наше политическое время…» — ККК; недат. маш.

658. К непогоде. — ККК; недат. маш.

659. Колокольня. — ККК; недат. маш.

660. Той, что вернулась. — ККК; недат. маш.

661. «Я бегал во сне…» — ККК; недат. маш.

662. Треугольник конца (1–3). — ККК; недат. маш.

663. «Как отыскать своих начал концы?..» — ККК; недат. маш. на одном листе с № 664.

664. Onebula. — ККК; недат. маш. на одном листе с № 663.

Nebula — туман (лат.).

665. У ручья. — ККК; недат. маш.

666. «Человек, остановившись, занимает много места…» (1–4). — ККК; недат. маш.

Эпиграф из стихотворения О. Прокофьева «Волокна неба можно разобрать…» (№ 71).

667. «Политические деятели…» (1–4). — ККК; недат. маш.

668. «Заскорузлые корни…» — ККК; недат. маш.

669. «Разбилась мысль и растеклась…» — ККК; недат. маш.

670. «париж физически люблю…» — ККК; недат. маш.

671. на пляже в сен — тропэ. — ККК; маш.

672–674. трепатих. — ККК; маш.

КнуКчуКскому — К. К. Кузьминскому.

Член ОБЭРИУ Константин Константинович Вагинов (Вагенгейм, 1899–1934) и основатель «Союза приблизительно равных» Георгий Николаевич Оболдуев (1898–1954) — особо ценимые Прокофьевым поэты. См. эпиграф и посвящение № 455, 809.

675. апология ничтожника. — ККК; недат. маш.

676. «ЯЗЫК это отец…» — КдВ, <2>; Другие, 21.

677. «нет порока у своего отечества…» — Ч-2, 92.

Аллюзия на слова Иисуса в Мф 13: 57: «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем».

…хоронят кровавых мальчиков / в закрытых глазах. — Ср. слова из монолога Бориса в трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов»: «Как молотком стучит в ушах упрек, / И все тошнит, и голова кружится, / И мальчики кровавые в глазах…»

678. «я прикарманил анархию слов…» — Ч-2, 93.

679. «загадка впадает в детство…» — Ч-2, 93.

680. «кто изысканно ест…» — Ч-2, 93.

681. на вернисаже выставки и. кабакова в париже в галери де франс 20 января 1989 года (в ожидании художника) — Ч-2, 94.

Выставка И. И. Кабакова «Que sont ces petits hommes?» в парижской «Galerie de France» проходила с 19 января по 4 марта 1989 года.

682. «так и сиди…» (вильяму брую). — Ч-2, 95; П16Д, 38.

Кузьмин 2004, 93 (без деления на строфы):

14–15: фигурам всегда неудобно в скульптурном сочетании

Бруй Вильям Петрович — художник; в 1970 году эмигрировал из

Ленинграда в Израиль, с 1971 года живет во Франции и США.

683. соблазны зимы. — П16Д, 26.

684. «кто клал себя в чужие шкуры…» — П16Д, 27.

8: и залпом льём[40] ~

685. «я обменял подполье на похлебку…» — П16Д, 28.

686. зачатие. — П16Д, 29; LRS, 75 (с пер. на фр. Catherine Brémeau, с. 43).

6: с растущей силой[41] ~

Другие, 18–19:

6 как в П16Д и LRS

9: как толстотелая игра

11–12: что в двоедышащем усилии

Из двух начал рожает третье

687. «по вечерам над ресторанами…» — П16Д, 30.

Первые две строки — контаминация хрестоматийных стихотворений «Незнакомка» («По вечерам над ресторанами…») А. А. Блока и «Сон» («В полдневный жар в долине Дагестана…») М. Ю. Лермонтова.

688. «кожа земли татуирована людьми прихотливо…» — П16Д, 31.

13: сжигает ее попросту[42]

689. «вчера / нерожденное сегодня…» — П16Д, 37.

690. «отрезанный ломоть буханки прошлого…» — П16Д, 38.

9: от соли отделяют хлеб

Ч-2, 92:

6: с прилипшим жемчугом огрызков

10: жилы тянет и глотает

12: выглядит оторопело

13–16: ее растерзанные органы

в судороге слабо

каплями сочат воспоминанья

после 19 без пробела:

ответственность костлява

а птицам все равно

клюется хорошо

691. «ты смотришь изнутри…» — П16Д, 389.

692. дилемма скульптора. — Ч-6, 106–108. СдНС:

3, 4: величия скульптора им не узнать

В СДнС после цикла следуют «строфы не вошедшие в „дилемму скульптора“»:

8.

на скамье подсудимых скульптор

сотворивший толпу галатей

виноват в размножении стерв

приговор жить с ними вечно

17.

душа болит за современников

они превращаются в камни и строки

создают культурный слой

по которому я еще гарцую

21.

мальчику жарко хочется пить

ночь как паук его обняла

фигура размером с город

стоит у его изголовия

22.

фарфоровая точка опоры

начинает отсчет молока с внутренней стороны щеки разборчивого младенца

24.

дерзкий полет инженерного рыцаря

закован в табачный дым

бессонной пропахшей подкладки

клинописи компьютерной плоти

27.

небу отдавая жар земли

вулкан самолюбиво багровел

но потускнела лава злобы

на профиль генерала похож склон

35.

океан постель с окном в сон

занятье любовью (мять и быть смятым)

чисто частное потрясение

или искусство для одного

39.

морской прибой какая шалость

он ест меня кусочками любви

волною ловко обвивает

и жадно тащит по песку

40.

россия взглянула в свои глаза

и увидела там пребольшое ничто

глубиною во много веков

на дне сотрясалось ее отражение

42.

он был талантлив как вода

и вылился на сушу

но не оставил ни следа

к чему был равнодушен

44.

из всех друзей океан самый верный

творец ожидания неисчерпаемых форм

там на западе он будет ждать

меня миллионы лет

45.

взамен кристалличности моря

приходит мягкость родины

не липкая соль а воздушная мята

непобедимая полынь

693–698. шестерка нью-йорка. — Ч-7, 28–33.

693. музейные звуки

минералы / беседуют о доблести и славе… — Ср. стихотворение

А. А. Блока «О доблестях, о подвигах, о славе…» (1908).

699–704. стихи в берлине. — 5пЧ, 39–40.

705–714. черные басни. — 5пЧ, 42–44.

715. майя. — 5пЧ, 44; Другие, 22.

716. «стихотворенье это куст…» — 5пЧ, 45.

717. «снисхожденье дождя…» — 5пЧ, 46.

718. уэльский скос. — 5пЧ, 47.

719. «на поверхности равнины…» — 5пЧ, 47–48.

Недат. маш. (ККК), с соблюдением прописных букв в начале строк и нормативной пунктуацией:

после 4: (за границу гуманизма,

сверху похож на канцелярскую кляксу)

8–9: Несмотря на это, виснущие члены

Вываливаются из шаблона;

13–19: Не удивляйся ты, ворона,

Не планируй, там, стервятник,

Равнина всех проглотит,

Ветер свистнет: разойдись.

по системе верещагина — имеется в виду куча черепов на картине

В. В. Верещагина «Апофеоз войны» (1871).

720. «бог проходя пихнул…» — 5пЧ, 48–49.

Эпиграф из стихотворения А. С. Пушкина «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы».

721. видеть <1–2>. — 5пЧ, 49–50.

Эпиграф из стихотворения Пауля Целана «Ослепни» («Erblinde»): «Erblinde schon heut: / Auch die Ewigkeit steht voller Augen». См. № 782. я вижу и следовательно продолжаюсь… — фраза, построенная по образцу известного изречения Рене Декарта: Cogito ergo sum (лат. «Я мыслю, следовательно, я существую»).

722. ода саду (но не маркизу). — 5пЧ, 50.

723–724. цветы… // …зла — 5пЧ, 52–53.

Недат. маш. (ККК), с соблюдением прописных букв в начале строк:

…зла:

1–3: Девушки пахли как розы

Только девушек не было

А были только розы

14: Что снилась девушкам

725. собираясь. — ВВ, 49. 5пЧ, 51:

1: как можно дальше

726. как в детстве. — ВВ, 49.

727. «запомни / ночью…» — ВВ, 50.

728. диалог поэта и физика. — СдНС. Датировка по приложенному письму А. И. Очеретянскому от 21 сентября 1992 года.

Эпиграф — высказывание физика Нильса Бора в адрес В. Паули после его презентации в 1958 году теории единого поля элементарных частиц, созданной им совместно с В. Гейзенбергом: «Мы все едины в том, что ваша теория безумна. В чем мы расходимся, так это в том, достаточно ли она безумна, чтобы у нее был шанс оказаться верной».

729. приглашение ко сну. — СдНС. Комп. распечатка с правкой от руки; 6 л.

730. птица ночи. — СдНС.

Другие, 22–23 (без деления на строфы):

5–6 одна строка

731. начало страшной сказки. — СдНС. Варианты:

2: и слюни страшные ~

5: и в грязь ронял и снова подбирал

732. обида. — СдНС. Варианты:

2: и след во мне оставил неприятный

3: года неторопливо исчезали

9: вдруг в одиночестве гнетет

733. «апрельская болезненность суставов…» — СдНС.

734. memento vitae. — СдНС.

Memento vitae — помни о жизни (лат.), в противовес средневековой идее Vanitas, преходимости всего сущего: «Memento mori» («Помни о смерти»).

735. кельнский собор. — СдНС. Другие, 26–27:

7: гремит орган времен

736. начав с комнаты. — СдНС.

737. «весна разговорчивых дней…» — СдНС.

738. кошачья страсть. — СдНС.

739. легенда («в обрамленьи печальной аллеи…») — СдНС.

740–742. триптих касательный. — СдНС.

1. как хороша как чудна была зелень… — аллюзия на хрестоматийную первую строку стихотворения И. П. Мятлева «Розы» (1834): «Как хороши, как свежи были розы…». См. № 808 и примеч.

743. выбор. — СдНС.

Правл. комп. распечатка. Подзаголовок: [ «Фатум»].

744. «вселенная / в веснушках млечного пути…» — СдНС.

745. демонстранты. — СдНС.

746. «начав с дуновения…» — СдНС.

747. «бросим камни преткновенья…» — СдНС.

748. «утренний щебет плотен как мост…» — СдНС.

749. «старость это / дом после ухода гостей…» — СдНС.

750. «слово сорвалось с ночных губ…» — СдНС. Правл. комп. распечатка.

751. гамлет — Другие, 31. СдНС (без загл.); правл. комп. распечатка: 1: ~ и домашний жанр 8: но откупоренный философ а я кряхтя взобрался на подмостки… — отсылка к стихотворению

Б. Л. Пастернака «Гамлет» («Гул затих. Я вышел на подмостки…», 1946).

752. «у входа в пустоту стоят…» — СдНС.

Варианты:

8: но цель ~

9–10 как 1–2

753. утром («это они / твои шаги…») — СдНС.

754. вкус непогоды. — СдНС.

Варианты:

I (без деления на строфы):

4: чернеет в окне

6–7: и всё же

воздух этот мне хочется пить

10–11: но сладчайший нектар

это мысль о жажде

II (без деления на строфы):

4: чернеет в саду

6–7: и всё же воздух этот

мне хочется пить

10–11 как в I

755. «есть красота перерыв…» — СдНС.

Варианты:

11–12: хрупкой от обожания

сияющей темноты

756. «пространство от сердца до двери наружу…» — СдНС.

757. «бледные тени родителей…» — СдНС.

758. «летающего гранита след…» — СдНС.

759. «популяризатор физики…» — СдНС. e = mс^2 — формула А. Эйнштейна, выражающая эквивалентность массы и энергии.

760. «на вид / преимущественно шалая собака…» — СдНС.

761–779. на берегу. <1–19>. — Другие, 14–17.

СдНС (загл.: «сокрушения и припоминания»). — Правл. ком. распеч.

780. о пропевшей свободе. — СдНС.

Вариант (СдНС):

безопасность это фрагмент

трагедии

разыгравшейся за углом

тупым как случайность

по долгу свидетеля катаклизма

кривоногий разум

сошедший с седла отчуждения

(видна еще паутина с мухой на отдыхе)

думающий нe-действием

царствующим не-собой

с конституционным размахом монарха

во власти усталой державы

знает

свобода пропела арию

но вкус электричества еще ощутим

пространство пахнет тревогой

в суете несвободного рынка растений

бутоны возможностей

лепестки случайностей

по-птичьи бросают речитативы

что к чему хорошо

781. хорал листвы. — СдНС.

Вариант (без деления на строфы):

2: дождь задохнулся

14: ищет дно ~

782. Пауль Селан. — СдНС. Вариант:

3: из комнаты в вечно модную Сену

Поэт Пауль Целан (1920–1970) предположительно покончил с собой, бросившись в Сену. Прокофьев последовательно использовал написание «Селан».

783. поэт. — СдНС.

784. энигма снимка. — СдНС.

785–786. два римских фрагмента. — СдНС.

787. домашняя жизнь. — СдНС.

Другие, 25–26:

6: их мысли ~

788. в перуджии. — СдНС.

789. земля. — СдНС. Вариант:

4: лицо беды расплывчато бледнеет

13: я так хочу еще побыть

790. «жизнь в общем старая привычка…» — СдНС.

Вариант:

3: ~ и свет косится иронически

7: и взгляд забывчиво блестит

791. мнимость. — СдНС.

792–793. великие. — СдНС.

794. отрывок птиц. — СдНС.

Вариант: цикл из пяти ненумерованных стихотворений.

<1> (без деления на строфы):

3–4: подчинено дыханию атаки

и продиктовано часами

после 6: спланированных импровизаций

<2>:

взлетев расчетом риска

отрывок птиц застрял в мозгу

и сердце бьется словом

еще не высказанным

и рассекает жизнь

на чет и нечет

выдох нет

со вдохом да

частями раздавая взрыв

как крошки сладкие свободы

как клекот-кантилену

<3>:

[остаток ночи звал к сопротивлению

к стяжательству любви

но побратимость душ

проваливалась в тучи]

Затем следует № 14 из цикла «сокрушения и припоминания» (см. примеч. к № 761–779) и № 755.

795. отъезд. — ВВ, 47–48; СдНС; Другие, 30.

796. где прошлогодний поезд? — ВВ, 48.

СдНС; Другие, 29:

8: (листья еще колышатся)

797. дневной оскал. — ВВ, 49; СдНС; Другие, 23.

798–800. три арпеджио. — Другие, 34.

801. «старайся слушать землю…» — ДА (комп. распеч.)

802. готические руины. — ДА (правл. комп. распеч.)

24: ~ что мы не знаем

803. «ны на не…» — Ч-17, 145.

804. «когда цветы из рук летят на ветер…» — СбН, <16>.

805. «если мир неповторим…» — СбН, <24>.

806. добродетель поэта. — СбН, <31>.

807. звуки на воле (на концерте Губайдулиной). — Окно.

Комп. расп.; ДС.

О музыкальном начале поэзии Олега Прокофьева см.: Смирнов-

Садовский Д. Музыка Олега Прокофьева // Окно.

ПОЭМЫ

808. В тени дня. — ККК; маш. трех частей без заглавия.

Отдельные части поэмы Прокофьев посылал в письмах К. К. Кузьминскому; по этим письмам можно реконструировать единый текст. См.: «После нескольких коротких стихотворных попыток я взялся за своего рода панораму лирического моего ДНЯ, неизвестной пока длины. Я посылаю тебе „Начало“, за которым, вероятно, последуют „Середина“ и „Конец“, хотя не исключена возможность еще и „Начала середины“, „Середины середины“ и т. д., уж не говоря о возможном „Продолжении начала“ и даже „Начале перед началом“ — словом, выкрутиться всегда можно — только пиши да пиши» (19.01.1981); «Посылаю тебе продолжение, то есть „Середину“. Я уже начал „Конец“, так что, глядишь, в апреле и его получишь. <…> Всю же эту штуку я еще не знаю, как озаглавить: колеблюсь между „День мой“ или „Деньской день“, без слова „день“ не обойтись, так что последнее, в крайнем случае, могло бы сойти, тем более что крайний случай всё равно наступит» (13.03.1981); «Посылаю тебе „Конец“ <…>. Вся эта штука, по-моему, есть отступление-наступление. Название же пусть будет „В тени дня“, лирическое отступление с наступлением, состоящее из начала, середины и конца. И посвящается оно К. Кузьминскому, без которого, как говорится, оно вряд ли появилось бы на свет. Можешь, конечно, напечатать „Посв. К. К. К.“, а там пусть гадают и предполагают что-нибудь нехорошее — но это как хочешь…» (7.03.1981).

La vitaè breve. — Жизнь коротка (итал.): перифраз Ф. Петраркой (Канцоньери, LXXI) знаменитого афоризма Гиппократа «Vita brevis, ars longa» («Жизнь коротка, искусство долговечно»).

Как хороша, как свежа была проза! — См. примеч. к № 740.

Быть знаменитым так красиво! — Аллюзия на стихотворение Б. Л. Пастернака «Быть знаменитым некрасиво…» (1956).

809. В стране молодецкой. — ККК; недат. маш. без посв.[43].

100 ст, <103–109> (гл. 1, 7, 8, 10). Подзаголовок: «Из поэмы памяти

Г. Оболдуева»

Последние 3 строки:

Пропахли мышью и ножом,

Запором тайных ожиданий.

И несварением побед.

810. Поэма велений. — ПВ.

На титульном листе приписка Прокофьева: «Whitepoems. Sept — Dec 97. 10 page — poem[44]».

Эпиграф — перифраз строки из «Четырех квартетов» Т. С. Элиота: «В моем начале мой конец» («In my beginning is my end…»). Ср. начало канона Гийома де Машо: «Ma fni est mon commencement / Et mon commencement ma fni» (пер. с фр.: «Мой конец — это мое начало / Мое начало — мой конец»). свободное царство аквариуса… — согласно астрологической концепции, эра Водолея должна сменить предыдущую эру Рыб в начале третьего тысячелетия.

Примечания

1

[Прокофьев 1990]. Олег Прокофьев вместе с музыковедом Кристофером Палмером работал также над английским изданием этого дневника: [Prokofiev 1991]. Подготовка к изданию тех дневников 1907–1933 годов, рукописи которых после передачи парижского архива С. С. Прокофьева в 1955 году в СССР находились в Москве (РГАЛИ), велась старшим братом Олега Святославом и его семьей. См. [Прокофьев 2002].

2

См. [Венцлова 2015].

3

«Холин был одно время моим ментором», — говорил Прокофьев в интервью А. В. Ерофееву [Прокофьев 1997: 598].

4

«Олег Прокофьев. Возвращение». Москва, Государственная Третьяковская галерея, 10 июня — 8 августа 2010 года.

5

С Рене Шаром Прокофьева познакомит впоследствии переводчик и поэт Вадим Козовой.

6

Здесь и далее ссылки на номера стихотворений в настоящем издании.

7

«Александр Невский» (реж. С. Эйзенштейн, 1939), музыку к которому написал С. С. Прокофьев.

8

Цит. по: [Мамонова 2010: 20].

9

«[…] the music of my childhood taught me a preference for laconism, for economy, and in this respect has inful enced me more than painting; although I studied art from my earliest years and have never studied music» (Oleg Prokofiev interviewed by Valentina Polukhina 23 March 1995, Keele University [Prokofei v 1995: 12]).

10

См. примеч. к № 158.

11

Цит. по: [Мамонова 2010: 29].

12

Софья Леонидовна Прокофьева, получив художественное образование в московском Институте им. В. И. Сурикова, после работы художником-иллюстратором стала известной детской писательницей. Книга мемуаров С. Л. Прокофьевой «Дорога памяти» [Прокофьева 2015] содержит воспоминания и о времени совместной жизни с О. С. Прокофьевым.

13

Об истории дома см. [Лунина 2001].

14

Цит. по: [Мамонова 2010: 49].

15

В браке с Ф. Чайлд у Прокофьева родилось пятеро детей, один из них умер в детстве (см. далее).

16

Письмо О. С. Прокофьева К. К. Кузьминскому от 20 августа 1982 года. — Архив Русского центра Амхерстского колледжа (США). Фонд К. Кузьминского. Коробка 61, папка 10.

17

Так В. Е. Татлин называл свои контррельефы — одни из первых работ русского авангарда, знаменующие начало беспредметного, но в то же время предельно вещественного искусства.

18

№ 223 и 139.

19

Особенность поэзии — в преодолении (расширении) как временного начала, так и пространственного.

20

<Сборник стихов в издании Гослита, 1934 года. У меня его больше нет, но видел недавно у кого-то, и сердце мое воспламенилось.>

21

Впоследствии Пастернака вызывали в КГБ по делу моей матери, сидевшей с 1948 по 1956 год, и расспрашивали о ней, в частности о том, «является ли она советским человеком?», видимо, считая, что он мог поручиться за нее… На это он будто бы сказал, что этого не знает, но то, что она честный, порядочный человек, в этом он уверен!..

22

Лермонтова (как и Блока) сжигает «тайный пламень», и юноши обычно вырастают из Лермонтова в Пушкина, хотя я, кажется, «врос» в Лермонтова обратно… Но почему Пастернак посвятил свой первый и лучший сборник «Сестра моя жизнь» Лермонтову?

23

Смерть его для интеллигентной публики, читающей не только журналы и газеты, была «событием века», подобно тому как смерть Сталина была «событием века» для народа. Выражение «для народа» я здесь применяю в понятии житейском, т. е. для тех, кому бы только прокормиться (да выпить тоже), почитать газету, а остальное не важно, «лишь бы порядок был».

24

Примером может служить «поэма» «Поэтослов» (№ 528), в которой первый текст начинается со слов «поэт / он один», а второй — «поэт не один». В этом случае все восемь пронумерованных Прокофьевым «глав» считаются частями одного поэтического текста.

25

См. URL: http://wikilivres.ru/Отпечаток_отсутствия,_Op.88_(Фирсова) (дата обращения: 01.05.2019).

26

В настоящем собрании указаны лишь те произведения на Wikilivres, которые ранее не были опубликованы.

27

URL: http://wikilivres.ru/Of_life_remains_a_heap_of_minutes (дата обращения: 18.05.2019).

28

В LRS с пер. на фр. Catherine Brémeau, с. 44.

29

Из стихотворения Б. Л. Пастернака «Годами когда-нибудь в зале концертной…» (1931).

30

Письмо прилагалось к сборнику «Зёрна развеянные».

31

В LRS с пер. на фр. Catherine Brémeau, с. 44.

32

URL: http://wikilivres.ru/I%27ll_be_erased_like_a_sketch (дата обращения: 01.05.2019).

33

В LRS с пер. на фр. Catherine Brémeau, с. 44.

34

С пер. на фр. Catherine Brémeau, с. 45.

35

C пер. на фр. Catherine Brémeau, с. 45.

36

Порядок стихотворений в П16Д: «в любом из нас сидит сезанн…», «эх / пикассо…», «шагала шатало как шакала…», «энди уорхол».

37

Скорее всего, опечатка (как и ст. 11).

38

См. примеч. к №№ 317–329.

39

Первое стихотворение цикла — единственное опубликованное ранее в составе другого поэтического сборника. Воспроизводим его здесь, исключив из ЛУО (где оно находилось между № 292 и 293), с целью сохранения цикла «семь стихотворений о тишине».

40

Здесь и далее, скорее всего, ошибка набора; испр. по ДА (комп. распеч.).

41

Испр. по ДА (комп. распеч.).

42

Испр. по ДА (комп. распеч.).

43

Восстанавливаем посвящение в основном тексте по 100ст.

44

Ст. 145–157 — см. № 600.

45

«Болезнь — это праздник тела» (Поль Валери).

46

«Я был мистиком и больше им не являюсь» (Верлен).

47

«Пусть небо и вода — куда черней чернила, / Знай, тысячами солнц сияет наша грудь!» (Шарль Бодлер). — Пер. с фр. М. Цветаевой.

48

…бури непреложны (Рене Шар).

49

«Подумай об этом: ты проводишь бо́льшую часть жизни мертвым, чем живым» (Моя 11-летняя дочь Корделия). — Примеч. автора.

50

«Я слышу, они называют жизнь / единственным прибежищем» (Пауль Целан). — Пер. А. Глазовой.

51

«Но Ты, добрый, яви щедрость, / чтобы не сжег меня вечный огонь» («День гнева»); «Не жалуйся, что живешь ближе к смерти, чем смертные» (Рене Шар).

52

Потом — сначала — Запросто. Ciao. — Здесь и далее примеч. автора.

53

Вар.: чеши.

54

(преувеличение здесь дает масштаб бессмысленности звездного размаха — той отдаленности и бездны страха, что человек так мал и слаб.)

Content

Олег Прокофьев
СВЕЧЕНЬЕ СЛОВ
Поэтические произведения

«Зерно судьбы»: жизнь и творчество Олега Прокофьева

О себе в словах

Стихотворения 1959–1971

«Мрачный цикл и шесть других стихотворений» (1959)

1

2

3

4

5. Сердце

6

7. Слово

8

9. Наступление весны

10

11

12. Ступени

13a. Верность <1>

13б. Верность <2>

14. Мои горы

15. Память

16

17. Я и мое тело

18

19

20

21

Из первого сборника «Лирические припадки» (1959)

22

23

24

25. Инвалиды

26. Приятелю

27. Модному поэту

28

29. Прекрасной чухонке

30

31

32. Молитва первая

33. Молитва вторая

Из сборника «Молчание есть тоска» (1960–1961)

34

35

36

37

38

39

40. Засыпая

41

42

43

44. Смерть друга (памяти И. Цырлина)

«Две попытки предсказаний» (1961)

45. Первая

46. Вторая

«Четыре вариации о поэте»

47. Поэт

48

49

50

«Вдали и рядом»

51

52

53

54

55

56

57

58

«Пейзажи» (Стихотворения разных лет)

59

60

61. Почти сонет

62

63

64

65

66. На бульваре

67. Гроза

68. Вечер

69. Дождливое

70. Ветер

71

72. В лесу

«По соседству» (1965–1968)

73. По соседству

74. Зеркало-растворение

75. Зеркало-повторение

76

77

78

79. Пробуждение

80. Концерт стариной музыки

81. Зимний старик

82

«Триптих соборный» (1964)

83

84

85

«Голые лица» (1969–1970)

86

87

88. Станцы

89

90

91

92

93

Три маленькие поэмы

94. Ночь в Москве

95. Прогулочка

96. Баллада о собачьей судьбе

Стихотворения 1970-х — начала 1980-х годов

97

98

99

100

101

102. Конец музыки

103. Фигуры на картине

104–110. Семь стихотворений о розе (1976)

111

112а. Любовь-story

112б. «Любовь» «story»

113

114

115. Романс

116

117. Олегия

118. Градострастие

119

120. Словансы

121

122

123

Поэтические сборники 1982–1998

«Книга зерен» (памяти К.) (1982–1983)

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

«Зёрна развеянные» (1983)

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

«Последняя черта» (1984)

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

«Острие секунды» (1985)

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273. Антипаксос

«Любовь удел одиноких» (1985)

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

Из сборника «Стихи, рисованные на компьютере» (1986)

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

«Небось» (1987)

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352–355. Четыре художника

356

357

358

359. Баллада о космонавте

Из сборника «Сто стихотворений» (1987)

360. К автопортрету

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

«Свеченье слов» (1991)

371–375. Пять нагорных элегий

376

377

378. Ощущение истории

379. Европейский закат

380

381. Зов облаков

382. Просвет насекомых

383–389. Семь стихотворений о тишине

390

391

392

393

394

395. Дон Кихот

396. Блудный сын

397. Странник

398

399

400

401. Ничего

402

403. Радость

404

405. Станцы

406. Пророк в своем отечестве

407. Вещи в себе

408. Несостоявшееся рождение нового мира

409. Тот дом

410

411–416. Шесть сумрачных

417

418. Когда все спят

419. Легенда

420

421. Начало зари

422

423

424

425. Весна

426. Лето

427. Осень

428. Зима

429

430

431

432

433

434. У остановки

435

436

437. Умирающей

438. Пять необъяснимых тайн

439. Север

440

441

442

443. Поэт

444. Творчество

445

446

447

448

449

450. Певица

451. Scarlatti

452. Квартет Бетховена

453. Врубель

454. Линейный рисунок

455

456. Небесная акварель

457

458. Роща

459. Ветер

460. Олегия

461. Возможность

462

463–471. Девять миганий

472–475. Четыре трезвучия

«Девяносто третья проза» (1993)

476. Вкус непогоды

477. Подмышки пирамиды

478. Бег мыслей в час пик снов и раскаяний (дар ошибки приближает нас к точности)

479. Превращение комнаты в многоточие

480. Падение времени

481. И так далее

482. Пока молод

483. Земля ногтей (Бездонные афоризмы и конечно максимы)

Из сборника «Отпечаток отсутствия» (1995)

484. Роза пустоты

485. На полпути из сегодня

486. О чем поэт беспокоится

487. Пробуждение реки

488

489. Ценность зависит от спроса

490–501. Двенадцать дзен-притч

502. Три тысячи египетских лет

503. Парижанка

504–523. Непредвидницы

524. Полет к тебе мгновенен

525. За музыкой

526. Воля воздуха (из четырех элементов)

527. Встреча желанная давно

«Поэтослов» (1996)

528. Поэтослов

529–531. Вечерние письма себе на утро или Травяная гордость

532. Точка скалы

533. Одежда-острие

534. Мир как невольное представление

535. Утро червя

536. Тоска по волку

537. На смерть Феллини

538. Световек

539

540. Дырявое пророчество проходит через дождь сухим

541. Слом

542. На улице свистит ветер а я глазею

543. Путешествие всё ставит на свое место

544. Рано утром кажется что выбор сделан

545. Провал результат взлета

546. Муки рождения небытия

547

548

549

550. Параллельные течения

551. Поворот груши

«Метастазы метафизики» (1997)

552

553

554

555

556

557

558

559

560. Басня

561

«Ягодки догадок» (1997)

562

563

564

565

566

567

568

569

570

571

572

573

574

575

576

577

578

579

580

581

582

583

584

585

586

587

588

Из сборника «Нет слова без любви» (1997)

589. Дружба

590. Сонатина любви

591. Immortelle

592. Сонатина бессонницы

593

594

595. Свет в глазах твоих

596. Горенье гор

597. Поэма об утерянной близости

598. Воспоминание

599

600

601

602

Из последнего сборника стихов (1998?)

Конь псу брат

603

604

605

Смерть вроде дядюшки

606

607. Приготовление к смерти

608

609

610

611

612

613. Страшный суд

614. К смерти И. Бродского

Они

615. Дом желаний

616. Чужаки

617

618. Путешествие из Москвы в Ветербург

619. Виза Гизы

620. Из «Поэмы перемещений»

Сам с собой

621. Самопознание

622

623

624

625

626

627

628

629. Уцелевший ото сна

630

631

632–634. Три ностальгических приморских

635. Рано утром минуты жгут

636. Гипноз того чего уже нет

Мир как невольное представление

637. Дон Кихот

638

639. Съевшему мандарин

И конечно об искусстве

640

641. Поэт

642

643

644. После музыки

645. Дирижер

Стихотворения разных лет

646

647

648. Станцы-эмигранцы

649

650

651

652. Ч-жой

653. Интерьер-макабр

654. Оставшимся

655

656. Читатели будущего

657

658. К непогоде

659. Колокольня

660. Той, что вернулась

661

662. Треугольник конца

663

664. Onebula

665. У ручья

666

667

668

669

670

671. На пляже в Сен-Тропэ

672–674. Трепатих

675. Апология ничтожника

676

677

678

679

680

681. На вернисаже выставки И. Кабакова в Париже в Галери де Франс 20 января 1989 года (в ожидании художника)

682

683. Соблазны зимы

684

685

686. Зачатие

687

688

689

690

691

692. Дилемма скульптора в строфах о четырех измерениях

693–698. Шестерка Нью-Йорка

699–704. Стихи в Берлине

705–714. Черные басни

715. Майя

716

717

718. Уэльский скос

719

720

721. Видеть

722. Ода саду (но не маркизу)

723–724

725. Собираясь

726. Как в детстве

727

728. Диалог поэта и физика

729. Приглашение ко сну

730. Птица ночи

731. Начало страшной сказки

732. Обида

733

734. Memento vitae

735. Кельнский собор

736. Начав с комнаты

737

738. Кошачья страсть

739. Легенда

740–742. Триптих касательный

743. Выбор

744

745. Демонстранты

746

747

748

749

750

751. Гамлет

752

753. Утром

754. Вкус непогоды

755

756

757

758

759

760

761–779. На берегу

780. О пропевшей свободе

781. Хорал листвы

782. Пауль Селан

783. Поэт

784. Энигма снимка

785–786. Два римских фрагмента

787. Домашняя жизнь

788. В Перуджии

789. Земля

790

791. Мнимость

792–793. Великие

794. Отрывок птиц

795. Отъезд

796. Где прошлогодний поезд?

797. Дневной оскал

798–800. Три арпеджио

801

802. Готические руины

803

804

805

806. Добродетель поэта

807. Звуки на воле (на концерте Губайдулиной)

Поэмы

808. В тени дня

Начало

Середина

Конец

809. В стране молодецкой

810. Поэма велений

Примечания

Примечания