Томас Бернхард

Бетон

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1982

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin.

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2023

С марта по декабрь, пишет Рудольф, когда я был вынужден, замечу, принимать большие дозы преднизолона от обострившегося в третий раз саркоидоза, я собрал все мыслимые и немыслимые книги и статьи, написанные Мендельсоном и о Мендельсоне, посетил все мыслимые и немыслимые библиотеки, чтобы досконально изучить любимого композитора и его творения, и, со всей страстной серьезностью подойдя к такой задаче, как написание обширного и академически безупречного труда, который вызывал у меня сильнейший ужас всю предыдущую зиму, намеревался изучить все эти книги и статьи самым тщательным образом и, наконец, после досконального исследования, которого заслуживает предмет, двадцать седьмого января ровно в четыре часа утра приступить к этому самому труду, который, как я полагал, значительно превзойдет и затмит всё опубликованное и неопубликованное из ранее написанного мной в области так называемого музыковедения, – к труду, который я планировал в течение десяти лет и каждый раз останавливался в шаге от осуществления задуманного, но теперь рассчитывал приступить к нему после намеченного на двадцать шестое число отъезда моей сестры, чье затянувшееся присутствие в Пайскаме губило даже самую робкую попытку погрузиться в работу о Мендельсоне. Вечером двадцать шестого, когда она все-таки отбыла, избавив меня наконец от своей мнительности, порожденной болезненным властолюбием и изводившей ее саму, а с другой стороны, изо дня в день возвращавшей ее к жизни, от недоверия ко всему и вся, и прежде всего ко мне, отсюда-то и весь кошмар, я несколько раз со вздохом облегчения прошелся по дому и тщательно его проветрил и, наконец, учитывая тот факт, что на следующий день наступит двадцать седьмое, начал готовиться к осуществлению своего плана: разложил книги, статьи, горы заметок и бумаг – всё, что было на моем столе, в точном соответствии с теми правилами, которые я всегда считал непременным условием для начала работы. Нам необходимо остаться в одиночестве, быть всеми покинутыми, если мы собираемся погрузиться в интеллектуальный труд! Как и следовало ожидать, после приготовлений, занявших у меня более пяти часов, с половины девятого вечера до половины третьего утра, я не спал всю оставшуюся ночь, главным образом мучаясь от мысли, что сестра может по какой-то причине вернуться и погубить мой план, в ее состоянии она способна на всё: малейшее происшествие, малейшая помеха, говорил я себе, и она прервет поездку домой, развернется и вновь заявится сюда, неоднократно случалось так, что я провожал ее на венский поезд и расставался с ней, как я думал, на месяцы, а она возвращалась через два или три часа, чтобы остаться в моем доме сколько вздумается. Я всё лежал без сна и то прислушивался, не стоит ли за дверью сестра, то снова думал о своей работе, особенно о том, как начать эту работу, какой будет первая фраза, потому что я всё еще не решил, каким должно быть это первое предложение, а если я не способен сформулировать первое предложение, никакую работу я начать не в силах, так я и мучился, то прислушиваясь, не вернулась ли сестра, то думая над первой фразой о Мендельсоне, снова и снова я в отчаянии прислушивался, и снова и снова, так же отчаянно, думал над первой фразой о Мендельсоне. Почти два часа я одновременно думал о первой фразе моей работы о Мендельсоне и прислушивался, не вернулась ли сестра, чтобы уничтожить мою работу о Мендельсоне еще до того, как она вообще начата. Но так как я всё напряженнее вслушивался в тишину, боясь, что сестра вернулась, и в то же время думал о том, что если она действительно вернется, то неминуемо погубит мою работу о Мендельсоне, и о том, какой будет первая фраза моей работы о Мендельсоне, в конце концов я, от усталости должно быть, всё же задремал. Когда я в испуге очнулся, было уже пять часов. Я хотел начать работу в четыре часа, а сейчас уже пять, я был потрясен этой непредвиденной небрежностью или, скорее, собственной недисциплинированностью. Я встал и завернулся в конскую попону, которая досталась мне по наследству от деда по материнской линии, и затянул на себе попону кожаным ремешком, который, как и попона, тоже достался мне от деда, так туго, что едва мог дышать, и сел за письменный стол. Было еще совсем темно. Я убедился, что в доме я действительно один, ничего, кроме собственного сердцебиения, я не слышал. Запил стаканом воды четыре таблетки прописанного мне терапевтом преднизолона и разгладил лист бумаги, лежавший передо мной. Я успокоюсь и начну, сказал я себе. Я несколько раз сказал себе: я успокоюсь и начну, но, после того как я сказал это раз сто и просто уже не мог остановиться, твердя это снова и снова, я сдался. Моя попытка провалилась. В предрассветных сумерках я уже не мог приступить к работе. Рассвет окончательно разрушил мою надежду. Я резко встал из-за стола. Спустился в холл, надеясь там, на холоде, успокоиться, так как, целый час просидев за письменным столом, я впал в состояние почти сводящего с ума возбуждения, которое было вызвано не только умственным напряжением, но и, чего я опасался, преднизолоном. Я вжал обе ладони в холодную стену, проверенный способ справиться с таким возбуждением, и в самом деле успокоился. Я осознавал, что поглощен фигурой, способной меня уничтожить, но всё-таки надеялся, что смогу хотя бы начать работу этим утром. Это был самообман: несмотря на то, что ее уже не было в доме, в каждом углу я ощущал присутствие сестры: существо, более враждебное любому проявлению духа, трудно себе представить. Одна только мысль о ней уничтожает во мне всякую способность мыслить, она всегда губила всякую мысль во мне, душила в зародыше все мои интеллектуальные начинания. Сестра уже давно уехала, но всё еще удерживает меня в своей власти, думал я, плотно прижимая ладони к прохладной стене. Наконец я нашел в себе силы оторвать руки от холодной стены и сделать несколько шагов. Я потерпел неудачу и в намерении написать что-нибудь о Енуфе, это было в конце октября, незадолго до того, как сестра появилась в моем доме, сказал я себе, теперь же я терплю неудачу с Мендельсоном, терплю неудачу даже теперь, когда моей сестры нет рядом. Я даже не закончил заметку О Шёнберге, она уничтожила ее во мне: сначала она погубила ее во мне, а потом уничтожила окончательно, зайдя в комнату в тот самый момент, когда, полагал я, мне почти удалось завершить эту заметку. Но от такого человека, как моя сестра, нельзя защититься, она одновременно так сильна и так враждебна любому проявлению духа, она приходит и уничтожает всё, что ум создавал месяцами в безумном напряжении, даже перенапряжении памяти, чем бы это ни было, даже коротким наброском на самую пустяковую тему. И нет ничего более хрупкого, чем музыка, в которую я по-настоящему всецело погрузился в последние несколько лет, сначала предался музыке на практике, затем погрузился в теорию, сначала истово музицировал, затем отдался теории, но моя сестра и все подобные ей люди, чье непонимание преследует меня днем и ночью, губит все мои планы, она уничтожила мою Енуфу, моих Моисея и Аарона, мой очерк О Рубинштейне, мою работу О Шести, всё и вся, что для меня свято. Это ужасно: едва я созреваю для исследования музыки, как внезапно является моя сестра и всё губит. Как будто она все силы бросает на то, чтобы погубить мой интеллектуальный труд. Как будто, находясь в Вене, она чувствует, что здесь, в Пайскаме, я вот-вот приступлю к какой-то теме, и когда я хочу заняться этой темой, она появляется и губит ее. Окружающие существуют только затем, чтобы выследить дух и уничтожить его, они чувствуют, когда разум созрел для мыслительного усилия, и появляются, чтобы пресечь это мыслительное усилие в зародыше. Такова не только моя сестра, несчастная, злобная, подлая женщина, подобных людей легион. Сколько статей я начал, а потом, из-за того что внезапно являлась сестра, сжег. Бросал в печь в момент ее появления. Никто не спрашивал так часто, как она: я не помешаю? какая насмешка, когда эта фраза постоянно звучит из уст человека, который только и делает, что мешает и будет мешать, и смысл жизни которого, кажется, только и заключается в том, чтобы нарушать ход чужой жизни, всем и каждому мешать и тем самым разрушать и, в конце концов, уничтожать, снова и снова уничтожать то, что для меня, кажется, важнее всего на свете: интеллектуальный продукт. Даже когда мы были детьми, она пыталась помешать мне при каждом удобном случае, изгнать меня из моего, как я тогда это называл, интеллектуального рая. Если у меня в руках была книга, она преследовала меня до тех пор, пока я не откладывал книгу, она ликовала, когда я в ярости швырял ей эту книгу в лицо. Я отчетливо помню: когда я раскладывал на полу географические карты, страсть всей своей жизни, она мгновенно появлялась, пугая меня, из укрытия за моей спиной, и вставала как раз на то место, на котором я сосредоточил всё внимание, туда, где я раскинул любимые страны и части света, чтобы наполнить их детскими фантазиями, я видел лишь ее внезапно и зловеще возникшую ступню. Лет в пять-шесть я часто уединялся в нашем саду с книгой, однажды это был, я отчетливо помню, голубой томик стихов Новалиса из библиотеки деда, в чтении которого, отнюдь не всё понимая, я черпал послеполуденное счастье воскресного дня, час за часом, пока сестра не разыскала меня, не выскочила с воплем из кустов и не вырвала книгу Новалиса у меня из рук. Наша младшая сестра была совсем другой, но она уже тридцать лет как умерла, и нелепо сейчас сравнивать ее, болезненную и больную, наконец, умершую, с той, что неизменно здорова и властвует надо всем и вся. Даже муж выдержал ее всего два с половиной года, потом ускользнул из ее объятий в Южную Америку, в Перу, чтобы больше никогда к ней не возвращаться. Всё, к чему она прикасалась, она губила, и всю жизнь она пыталась уничтожить меня. Сначала неосознанно, потом осознанно, она делала всё для того, чтобы меня уничтожить. Вплоть до сегодняшнего дня мне постоянно приходилось защищаться от этой присущей сестре неудержимой тяги к уничтожению, и я даже не знаю, как мне до сих пор удавалось спастись. Она приезжает, когда захочет, уезжает, когда захочет, делает, что захочет. Она специально вышла замуж за брокера по недвижимости, чтобы отправить его в Перу и захапать весь его бизнес. Она деловой человек, уже в детстве в ней проявилась склонность травить всё интеллектуальное и, как следствие, приумножать материальное. Я не мог поверить, что у нас одна мать. Сестра уехала почти сутки назад, но продолжала властвовать надо мной. Я не мог от нее освободиться, отчаянно пытался, но не мог. При одной мысли о том, что она по сей день ездит в спальном вагоне только со своими простынями, меня охватывает ужас. Я три раза открывал окна, проветривал дом до тех пор, пока он не превратился в ледник, в котором я рисковал замерзнуть насмерть; если сначала я боялся задохнуться, теперь меня пугала мысль о том, что я замерзну. И всё из-за сестры, под гнетом которой я всю жизнь рисковал задохнуться или замерзнуть. В самом деле, она валяется в постели в своей венской квартире до половины одиннадцатого утра и выходит не раньше половины второго, чтобы поесть в Империале или Захере, где она режет свой тафельшпиц и потягивает розовое вино с опустившимися князьями или заключает сделки со всеми мыслимыми и немыслимыми императорскими величествами. Меня тошнит от ее образа жизни. Даже в день отъезда из Пайскама она оставила свою комнату совершенно неприбранной, так что мне заранее стыдно за это зрелище перед фрау Кинесбергер, которая уже десять лет наводит порядок в этом доме и будет здесь только в следующие выходные; вещи лежали вперемешку, тремя большими кучами, одеяло валялось на полу. Несмотря на то, что, как я сказал, я уже три раза проветрил в доме, в комнате по-прежнему стоял запах сестры, ее запах буквально пропитал весь дом, мне тошно от этого запаха. Моя младшая сестра тоже на ее совести, я часто думаю об этом, потому что та тоже постоянно испытывала страх перед старшей, а в последние часы, возможно, это был просто смертельный ужас. Родители зачинают младенца, а производят на свет монстра, потому что всё, что с ним соприкасается, гибнет. Однажды я писал статью о Гайдне, не Йозефе, Михаэле, как вдруг явилась она и выбила у меня из руки перо. Я не успел дописать статью, она была погублена. Я только что погубила твою статью! – вскричала она в восторге, подбежала к окну и выкрикнула в воздух эту дьявольскую фразу еще несколько раз – Я только что погубила твою статью! Я только что погубила твою статью! С таким ужасным вторжением мне было не справиться. За столом она губила любую едва завязавшуюся беседу, она прерывала ее или внезапным смехом, или вставляя крайне глупое замечание, не имевшее никакого отношения к разговору. У отца лучше всех получалось ее усмирять, но мать она безжалостно себе подчинила.

Когда хоронили нашу мать и мы стояли у могилы, сестра с вопиющей черствостью произнесла себе под нос: Она убила себя, она просто была слишком слаба для жизни. Кто-то силен, а кто-то слаб – это были ее слова, прежде чем мы покинули кладбище. Но я должен освободиться от сестры, сказал я себе наконец и вышел во двор. Я глубоко вздохнул, что сразу же вызвало приступ кашля, тут же вернулся в дом и, чтобы не упасть в обморок, был вынужден сесть в кресло под зеркалом. Медленно я стал приходить в себя от холодного воздуха, заполнившего легкие. Я принял две таблетки глицерина и четыре преднизолона. Спокойно, спокойно, говорил я себе, разглядывая шероховатый рисунок пола под ногами, линии жизни лиственницы. Это медленное разглядывание вернуло мне равновесие. Я осторожно встал и вернулся на второй этаж. Вероятно, теперь мне удастся приступить к работе, думал я. Но как только я сел, я вспомнил, что еще не завтракал, я встал и спустился на кухню. Я достал из холодильника молоко и масло, поставил на стол английский джем и отрезал себе два ломтика булки. Поставил на огонь чайник и сел за стол, приготовив всё для завтрака. Но мысль о том, что я должен есть масло, которое достал из холодильника, и хлеб, который вытащил из ящика стола, угнетала меня. Я сделал один-единственный глоток и вышел из кухни. Мне было невыносимо каждый день завтракать с сестрой, а теперь я не мог завтракать один. Мне было отвратительно завтракать с сестрой, так же как теперь было отвратительно есть одному. Ты снова один, ты снова один, радуйся же! – говорил я себе, но несчастье не проведешь столь неуклюжими уловками. Так запросто и бесцеремонно несчастье не подменишь счастьем. Да и не могу я начать труд о Мендельсоне на сытый желудок, подумал я, если и начинать, так только на пустой. Желудок должен быть пуст, если я берусь за интеллектуальный труд, подобный моему труду о Мендельсоне. И действительно, я всегда начинал такую работу, как эта о Мендельсоне, натощак, а не с набитым животом. Как только я мог подумать о начале работы после завтрака! – сказал я себе. Пустой желудок стимулирует мышление, полный желудок сковывает его, душит в зародыше. Я поднялся на второй этаж, но не сразу сел за письменный стол, а остановился и посмотрел на него с расстояния где-то восьми-девяти метров через открытую дверь своей девятиметровой комнаты, прежде всего чтобы убедиться, всё ли в порядке на столе. Да, всё на месте, сказал я себе. Всё. Я рассматривал всё, что находилось на моем столе, неподвижно, беспристрастно. Я смотрел на письменный стол до тех пор, пока, так сказать, не увидел со спины самого себя, я видел, как, из-за болезни, я сутулюсь, когда пишу. Я видел, что у меня искривленная осанка, но я ведь не здоров, я болен до мозга костей, сказал я себе. Ты сидишь так, сказал я себе, будто у тебя уже написано несколько страниц о Мендельсоне, вероятно, десять или одиннадцать, именно так я буду сидеть за столом, когда напишу десять или одиннадцать страниц, сказал я себе. Я стоял неподвижно и рассматривал свою спину. Эта спина – спина моего деда по материнской линии, подумал я, примерно за год до его смерти. У меня такая же осанка, сказал я себе. Не двигаясь с места, я сравнивал свою спину со спиной деда, при этом я вспомнил одну фотографию, которая была сделана всего за год до его смерти. Человек духа внезапно скован такой болезненной позой и вскоре умирает. Через год, подумал я. Потом эта картина исчезла, я больше не сидел за своим столом, за столом было пусто, лист бумаги на нем был по-прежнему пуст. Если я подойду к столу и начну прямо сейчас, у меня наверняка получится, сказал я себе, но мне не хватало смелости подойти, намерение было, а сил не было, ни физических, ни душевных. Я стоял и смотрел через дверной проем на письменный стол и гадал, когда же наступит момент подойти к столу, сесть за него и начать работу. Я прислушался, но ничего не услышал. Хотя соседские дома совсем рядом, я не слышал ни звука. Как будто в этот миг всё умерло. Неожиданно это состояние показалось мне приятным, и я попытался растянуть его насколько возможно. Я смог растянуть это состояние на несколько минут и с наслаждением утвердился в мысли, что всё вокруг умерло. А потом внезапно сказал себе: подойди к письменному столу, сядь и напиши первое предложение. Не осторожно, а решительно! Но у меня не было на это сил. Я стоял и едва осмеливался вздохнуть. Попытайся я сесть, сразу возникла бы какая-нибудь помеха‚ стряслось бы что-то непредвиденное: постучат в дверь, крикнет сосед, почтальон потребует моей подписи. Ты должен просто сесть и начать, без раздумий, как во сне, ты должен написать первое предложение сейчас же. Тем вечером, еще с сестрой, я был уверен, что утром, когда она наконец уедет, я смогу начать, просто выбрав из множества начальных фраз работы о Мендельсоне, которые я перебирал, одну-единственную, единственно возможную, а значит, и верную, перенесу ее на бумагу и наберу темп, неуклонно продвигаясь вперед, дальше и дальше. Как только сестра покинет мой дом, я смогу начать, твердил я себе снова и снова и опять чувствовал себя на коне. Как только чудовище сгинет, работа моя родится сама собой, я сведу воедино все идеи, рожденные этой работой, возведу в одну-единственную, в мое произведение. Но вот сестры нет уже больше суток, а я дальше, чем когда-либо, от того, чтобы подступиться к своей работе. Она, моя губительница, всё еще держала меня в своей власти. Она направляла меня и одновременно затемняла мне разум. После смерти нашего отца, через три года после похорон матери, она и вовсе перестала со мной церемониться. Она всегда осознавала свою силу и вместе с тем мою слабость. Этой слабостью она пользовалась всю жизнь. Что касается нашего презрения друг к другу, то оно было взаимным и длилось десятилетиями. Меня тошнит от ее деловитости, ее тошнит от моих фантазий, мне отвратительны ее успехи, ей – мои неудачи. Беда в том, что у нее есть право поселиться в моем доме когда угодно, этот страшный пункт в завещании отца просто ужасает. Она обычно вообще не предупреждает о своем приезде, внезапно появляется и расхаживает по дому так, будто он полностью принадлежит ей, по моему дому, в котором у нее есть лишь право на проживание, но это право на проживание пожизненное и не ограничено в площади. И если ей взбредет в голову привезти своих сомнительных друзей, я ничего не смогу с этим поделать. Она заполняет собой весь мой дом, будто он только ее, вытесняя меня, и мне недостает сил сопротивляться‚ для этого нужен совсем другой характер, я должен бы быть для этого совсем другим человеком. И потом, я никогда не знаю, останется ли она на два дня или на два часа, на четыре или шесть недель или даже на несколько месяцев, потому что ей больше, видите ли, не нравится городская жизнь и она прописала себе деревенский воздух. Когда она говорит Мой милый младший братик, меня тошнит. Мой милый младший братик, говорит она, теперь в библиотеке я, а не ты, и действительно требует, чтобы я немедленно покинул библиотеку, даже если я зашел туда первым или вообще оказался задолго до нее. Мой милый младший братик, что толку изучать весь этот вздор, ты уже болен от него, почти помешался, жалкий, смешной человечек, сказала она вчера вечером, чтобы задеть меня. Ты целый год болтаешь о Мендельсоне. Ну и где твой ученый труд? сказала она. Ты имеешь дело только с мертвыми, а я – с живыми, вот в чем разница. В моем окружении живые люди, в твоем – только мертвецы. Потому что ты боишься живых, сказала она, потому что ты не желаешь приложить ни малейшего усилия, усилия, которое необходимо приложить, если хотят иметь дело с живыми. Ты сидишь здесь, в своем доме, в сущем склепе, и общаешься только с мертвецами, с матерью и отцом, с нашей несчастной сестрой и с так называемыми великими умами! Это страшно! На самом деле, она права, теперь я думаю, она говорила правду. Со временем я совершенно заблудился в этом склепе, которым стал мой дом. Я встаю рано утром в склепе, целый день бегаю туда-сюда по склепу и поздно ночью укладываюсь спать в склепе. Твой дом! – выкрикнула сестра мне в лицо, – твой склеп! Она права, сказал я себе сейчас, всё, что она говорила, правда, я не общаюсь ни с одной живой душой, даже с соседями порвал все связи; я вообще не выхожу из дома, разве что за продуктами. И почти не получаю писем, так как сам больше никому не пишу. Когда я выбираюсь поесть в ресторан гостиницы, я выбегаю оттуда, едва вошел, едва доел еду, от которой меня тошнит. Выходит, я почти ни с кем больше не разговариваю, и время от времени у меня возникает ощущение, что я уже не умею говорить, что я разучился говорить, неуверенно я делаю речевые упражнения, чтобы определить, могу ли я еще издать хоть звук, так как даже с фрау Кинесбергер бóльшую часть времени я не произношу ни слова. Она хорошо со всем справляется, и я не даю ей никаких указаний, иногда вообще ее не замечаю, и она уходит как пришла. В самом деле, почему я, собственно, отверг предложение сестры поехать к ней в Вену на несколько недель, так грубо, словно мне пришлось парировать злобное оскорбление? В кого я превратился после смерти родителей? – спросил я себя. Я сел в кресло в холле и тут же всем телом ощутил озноб. Дом был не пуст, он был мертв. Это склеп, подумал я. Однако как только здесь появляется кто-то еще, я просто не выдерживаю. Я снова увидел свою сестру в дурном свете. Ничего, кроме издевок и насмешек, у нее для меня не припасено. Она выставляла меня на посмешище постоянно, как только представлялась возможность, перед всеми кем можно. Так, неделю назад, во вторник, когда мы посетили так называемого министра (министра сельского хозяйства и культуры в одном лице!), который полностью реконструировал свою виллу и был мне отвратительнее всех остальных, она сказала во всеуслышание перед гостями в так называемом синем салоне (!), он (то есть я!) уже десять лет пишет книгу о Мендельсоне и не придумал даже первого предложения. Все эти тупые люди, рассевшиеся в отвратительно мягких креслах, расхохотались в голос, и один из присутствующих, терапевт из Фёклабрукка, соседнего города, спросил, кто, собственно, такой этот Мендельсон. На что моя сестра, демонически хохоча, исторгла слово композитор, что, в свою очередь, вызвало лишь отвратительный смех у этих людей, сплошь миллионеров и тупиц, к тому же затхлых графов и дряхлых баронов, которые из года в год носят провонявшие за десятилетия баварские шорты и наполняют свои убогие дни болтовней об обществе, болезнях и деньгах. Я захотел немедленно покинуть это общество, но одного взгляда сестры хватило, чтобы я отказался от своего намерения. Я должен был встать и уйти, думал я теперь, но тогда остался и терпел это ужасное унижение, которое продлилось до глубокой ночи. Нельзя было оставлять сестру одну в этом обществе, которое импонировало ей во всех отношениях, там ведь были сплошь уважаемые люди с огромным, неисчислимым капиталом и со всевозможными захватывающими дух титулами. Наверное, подумал я теперь, она учуяла выгоду, сестра заключала крупнейшие сделки с этими старыми графами и старыми баронами, которые очень часто незадолго до смерти распродавали огромные куски своих огромных владений, чтобы облегчить себе и, естественно, своим наследникам жизнь. Конечно, такой вечер в таком доме и в таком обществе может означать для моей сестры миллионную сделку, для меня это не значит ничего, но, конечно, мне всегда приходится считаться с сестрой. Она закидывает ногу на ногу, выдает старому барону какую-то льстивую и насквозь лживую фразу и тем самым зарабатывает на целый год праздной жизни, подумал я. Уже ребенком сестра обладала невероятно обостренным деловым чутьем. Я помню, как она обходила каждого гостя и откровенно просила денег, люди находили это оригинальным для ребенка семи-восьми лет, хотя это должно было их отталкивать, как это отталкивало меня. Родители, конечно, запрещали ей это, но она уже тогда не считалась ни с какими родительскими запретами. На том вечере, о котором я только что говорил, она в конце концов убедила так называемого барона Ледерера, который в действительности, насколько мне известно, никакой не барон, пригласить ее в Бристоль во время его следующего визита в Вену; то, что всем показалось бесцеремонностью, на самом деле было грандиозным маневром моей сестры, которая всегда точно знала, как обделывать свои дела. И ей всегда сопутствовала удача. Когда она говорит, что после смерти наших родителей ей удалось утроить свое состояние, я готов предположить, что она утроила его не раз, а, скорее всего, три или четыре, так как в деловых вопросах она всегда мне лгала, исключительно из страха, что однажды мне придет в голову что-то потребовать у нее. Ей не стоит бояться. Того, что есть, мне хватит на всю жизнь, ведь долго я не проживу, сказал я себе, встал с кресла и пошел на кухню. Поскольку утром я потерпел неудачу в намерении начать работу о Мендельсоне, сказал я себе, теперь я могу устроиться на кухне и позавтракать. Пока я вяло жевал хлеб и пил чай, который к тому времени остыл, новый мне делать не хотелось, я несколько раз услышал фразу сестры: Приезжай ко мне в Вену на несколько недель, вот увидишь, тебе это поможет, вырвет тебя из всего этого, из самого себя, подчеркнула она несколько раз. Одна только мысль, что мне придется жить в Вене вместе с сестрой, вызывала у меня тошноту. Даже если она сто раз права, я никогда этого не сделаю. Вена мне ненавистна. Я дважды поднимаюсь и спускаюсь по Кернтнерштрассе и Грабен, бросаю взгляд на Кольмаркт, и этого хватает, чтобы мне скрутило живот. Тридцать лет одна и та же картина, те же люди, та же тупость, подлость, низость, лживость. Она надстроила на верхнем этаже собственного дома на Грабен (!) трехсотметровую, совершенно новую роскошную квартиру, я должен непременно взглянуть на нее. И не подумаю, думал я, пережевывая зачерствевший хлеб. Она приехала сюда, сказал я себе, не просто лечить больного, во что она хотела заставить поверить, может быть, смертельно больного человека, которым я, вероятно, и являюсь, а сумасшедшего, но она не осмеливалась в этом признаться. Она обращается со мной совершенно как с сумасшедшим, так обращаются только с сумасшедшими, безумцами, сказал я себе, пережевывая хлеб. Впрочем, в конце концов она предельно ясно выразилась: Мой приезд к тебе, как я вижу, не принес пользы. Но я хотя бы заключила несколько отличных сделок с твоими соседями, так она сказала. Беззастенчиво, холодно, расчетливо. Тебе не поможешь, никто тебе не поможет, сказала она за нашим последним обедом. Ты презираешь всё, сказала она, всё на свете, ты презираешь всё, что доставляет мне удовольствие. И прежде всего ты презираешь самого себя. Ты обвиняешь всех во всевозможных преступлениях – вот в чем твоя беда. Она действительно это сказала, и в тот момент я не осознал в полной мере всей неслыханности этого заявления, только сейчас я понял, что этими словами она попала в точку. Я наслаждаюсь жизнью, хотя у меня тоже свои горести, мой милый младший братик, у каждого свои горести, но ты презираешь жизнь – вот в чем твоя беда, вот почему ты болеешь, вот почему ты умираешь. И ты скоро умрешь, если не изменишься, сказала она. Теперь я ясно это слышал, яснее, чем тогда, когда она произнесла это со свойственной ей холодностью. Моя сестра ясновидящая, абсурд! Вероятно, она права, было бы неплохо на время уехать из Пайскама, но нет гарантии, что я смогу начать свою работу где-нибудь еще, не говоря уж о том, чтобы продвинуться в ее написании. За ужином она несколько раз воскликнула Мендельсон! – как будто желая хорошенько позабавиться этим восклицанием, ведь наверняка знала, что это каждый раз глубоко ранит меня. Дело в том, что около десяти лет назад я говорил ей о своем замысле написать что-то, не говорил, что именно, книгу или статью, только о том, что собираюсь написать что-то о Мендельсоне. Тогда она ничего не слышала о Мендельсоне, теперь же имя Мендельсона, которое я повторял по любому поводу, сводило ее с ума, она больше не могла его слышать, по крайней мере от меня, она запретила мне произносить имя Мендельсона в ее присутствии, если уж и звучало имя Мендельсона, то произносила его она, потому что это доставляло ей удовольствие, потому что это, после десяти лет моих тщетных попыток, выставляло меня на посмешище. Кроме того, она ненавидит музыку Мендельсона, это вполне в ее духе. Как можно любить этого Мендельсона, если есть Моцарт и Бетховен! – воскликнула она однажды. Было бы бессмысленно объяснять ей, почему я занимаюсь именно Мендельсоном. В течение многих лет слово Мендельсон вызывало у нас обоих взрывную реакцию, из-за него мы сталкивались друг с другом, обнажая все наши жуткие, болезненные и оттого мучительные противоречия. Ты любишь этого Мендельсона только потому, что он еврей, говорила она язвительно. И с этим неожиданным замечанием, впервые брошенным ею в последний визит, я, пожалуй, согласен. Она появилась и чуть не погубила мою работу, а в конце концов и меня самого. Женщины неожиданно появляются, вцепляются в вас и губят. Но разве не сам я позвал ее? Разве не я предложил ей приехать в Пайскам на пару дней? Я послал ей телеграмму, в которой просил приехать в Пайскам. Правда, только на пару дней, а не на месяцы. Насколько же далеко я зашел, чтобы телеграфировать ей! На самом деле, я ждал от нее помощи, а не удара. Но всегда одно и то же: я упрашиваю, я прямо-таки молю ее о помощи, а она губит меня! И хотя я знаю об этом, я снова ей телеграфировал, в сотый раз приглашая в дом свою губительницу. Это правда, я телеграфировал ей о помощи, неправда, что она приехала в Пайскам без приглашения. Правда страшнее всего, но всегда лучше держаться правды, чем лжи, лжи самому себе. Впрочем, я не телеграфировал ей о том, что ей нужно застрять здесь на месяцы, так как присутствие сестры в моем доме в течение нескольких месяцев – это ад, и я ей даже сказал об этом, когда ты живешь здесь месяцами – это ад, на что она рассмеялась. Мой милый братик, отвечала она, ты бы погиб, если бы я так скоро оставила тебя в одиночестве, возможно, однажды ты этого не переживешь. На это я промолчал, вероятно осознав в тот момент, что она права. Но что толку теперь ломать голову над тем, сам ли я ее позвал или нет, это в конце концов прояснилось, дело-то в другом: в тот самый момент, когда я был в состоянии приступить к работе о Мендельсоне, она должна была уехать, исчезнуть из Пайскама! Но такой человек, как моя сестра, абсолютно не чуток к моменту. А сам я, естественно, не осмеливался сказать ей, что настал момент, когда я в состоянии писать исследование или что-то подобное о Мендельсоне, вероятно страниц на сто пятьдесят или больше, и ей следует исчезнуть. В итоге я возненавидел ее, и она, вероятно, не знала почему, я проклинал ее, упуская шанс начать работу о Мендельсоне. Но, вероятно, мне было стыдно дать ей понять, что я заставил ее приехать в Пайскам только ради этой еще не начатой работы, то есть что я вполне способен использовать ее в качестве, так сказать, совершенно примитивного орудия моего интеллектуального труда. Так называемый человек духа всегда переступит через человека, которого он ради этого убьет, следовательно, сделает трупом ради своей интеллектуальной цели. В решающий момент так называемый человек духа смело пожертвует человеком, который помог ему воплотить интеллектуальный продукт, ради этого интеллектуального продукта, и дьявольски расчетливо использует его, изведя до смерти. Я думал, что смогу использовать таким образом сестру ради своего детища, но мои расчеты не оправдались. Наоборот, я совершил величайшую глупость, когда отправил сестре телеграмму в Вену: Приезжай на пару дней! Оказалось, что она и без моего приглашения приехала бы в Пайскам в тот же день, поскольку Вена ей уже опостылела, все эти вечеринки без конца, эти жутко тупые люди внезапно стали вызывать у нее отвращение, и заслуженно, ибо в последние месяцы она явно перебрала с вечеринками. Я схватился за голову, сообразив, что мог обойтись без телеграммы, ведь без телеграммы у меня, вероятно, хватило бы духу сказать ей через несколько дней, что теперь ей следует уехать. Как бы то ни было, духу у меня на это не хватило, ведь это я попросил ее приехать в Пайскам, и было бы беспримерной наглостью просить ее приехать, а потом вышвырнуть из дома. Кроме того, я слишком хорошо ее знаю, чтобы не понимать – скажи я ей, что она должна уехать, она и не подумала бы. Она рассмеялась бы мне в лицо и заполонила весь дом. С одной стороны, такие, как мы, не выносят одиночества, с другой стороны, мы не выносим общества, не выносим мужского общества, которое скучно до смерти, но и женского общества не выносим, без мужского общества я вообще живу десятилетиями, так как оно абсолютно бесполезно, а женское общество начинает моментально действовать мне на нервы. Правда, насчет сестры я не сомневался: вот кто снова спасет меня из ада одиночества, признаться, ей весьма часто удавалось спасти меня от одиночества, которое чаще всего не что иное, как черное, гибельное, отвратительное смрадное болото, но в последнее время у сестры словно иссякли силы и, вероятно, даже желание; может быть, ей пришлось слишком долго сомневаться в моей серьезности, она разуверилась во мне, и ее постоянное безжалостное подтрунивание над моим Мендельсоном тому доказательство. Я уже годы не в состоянии ничего написать, из-за сестры, как я всегда утверждал, но, возможно, просто из-за неспособности вообще написать что-либо интеллектуальное. Мы пробуем всё, чтобы подступиться к такому труду, действительно всё, и, что самое ужасное, мы не остановимся ни перед чем, что подвигнет нас на такой труд, будь то чудовищная бесчеловечность, чудовищное извращение или тягчайшее преступление. Оставшись один в Пайскаме в четырех холодных стенах, где взгляд упирается лишь в пелену тумана за окнами, я не имел ни шанса. В надежде начать работу о Мендельсоне я предпринимал самые нелепые попытки, например устраивался на лестнице, ведущей из столовой наверх, и декламировал целыми страницами из Игрока Достоевского, но, естественно, эта абсурдная попытка провалилась, закончившись затяжным ознобом и ворочанием в постели, часами в холодном поту. Или же я выбегал во двор, делал три глубоких вдоха и три глубоких выдоха, затем попеременно вытягивал, как можно сильнее, правую и левую руку. Но и этот метод лишь утомил меня. Я пробовал читать Паскаля, Гёте, Альбана Берга, всё напрасно. Если бы у меня был друг! – в который раз сказал я себе, но друга у меня нет, и я знаю, почему у меня нет друга. Подруга! – воскликнул я так громко, что в передней раздалось эхо. Но подруги у меня нет, совершенно осознанно нет подруги, потому что тогда пришлось бы отказаться от интеллектуальных амбиций, нельзя иметь подругу и интеллектуальные амбиции одновременно, если физически человек слаб, как я. О подруге и интеллектуальных амбициях лучше и не мечтать! Либо подруга, либо интеллектуальные амбиции, совмещать то и другое невозможно. Я очень рано выбрал интеллектуальные амбиции вместо подруги. Я не нуждался и в друге с момента, как мне исполнилось двадцать и я осознал себя независимым мыслителем. Единственные мои друзья – это мертвые, оставившие мне в наследство свои книги, других друзей у меня нет. Мне всегда было трудно общаться с кем-то, поэтому мне и в голову не приходит употреблять такое безвкусное и избитое слово, как дружба. Уже с детства рядом со мной временами вообще никого не было, со всеми кто-то был, а со мной никого, по крайней мере, я знал, что у меня никого нет, хотя окружающие без конца твердили, что у меня кто-то есть: у тебя кто-то есть, повторяли они, тогда как я был совершенно уверен, что у меня никого нет, и, возможно, самой решающей, самой сокрушительной мыслью было как раз то, что я ни в ком не нуждаюсь. Я воображал, что мне никто не нужен, я воображаю это и сейчас. Мне никто не был нужен, поэтому у меня никого и не было. Но, естественно, человек нам необходим, иначе мы неизбежно становимся такими, как я: трудными, невыносимыми, больными и, в глубочайшем смысле этого слова, – невозможными. Я всегда считал, что могу заниматься интеллектуальным трудом только в полном одиночестве, без единой души рядом, что, должно быть, оказалось заблуждением, но и то, что нам действительно кто-то нужен, тоже заблуждение, нам нужен рядом человек, но вместе с тем и никто не нужен, и нам то нужен он, то не нужен, то нужен, то одновременно не нужен, я снова осознал этот абсурднейший из всех фактов теперь, в последние дни; мы никогда не знаем и не узнаем, нужен ли нам кто-то в самом деле, или нам не нужен никто, или нам одновременно нужен и не нужен кто-то, и поскольку мы никогда не знаем, что в самом деле нам нужно, мы несчастны и поэтому не можем приступить к интеллектуальному труду, когда этого хотим, когда, кажется нам, настал нужный момент. Я ведь искренне верил, что мне нужна сестра, чтобы начать работу о Мендельсоне, а когда она оказалась здесь, я понял, что она мне не нужна, что я смогу начать, только когда ее здесь не будет. Но вот она уехала, а я тем более не в силах начать. Сначала причина была в том, что она здесь, теперь причина в том, что ее здесь нет. С одной стороны, мы переоцениваем другого человека, с другой стороны, недооцениваем, и мы постоянно переоцениваем и недооцениваем себя, и когда нам следует переоценить себя, мы себя недооцениваем, как мы переоцениваем себя, когда следует себя недооценить. И действительно, мы прежде всего переоцениваем то, что запланировали, потому что, по правде говоря, любой интеллектуальный труд, как и любой другой труд, сильно переоценен, и в мире нет такого интеллектуального труда, без которого не мог бы обойтись весь этот в целом переоцененный мир, как не существует человека, а следовательно, и мысли, без которых в этом мире невозможно было бы обойтись, как нет вообще ничего, от чего нельзя было бы отказаться, если бы у нас хватило на это смелости и сил. Возможно, мне не хватает предельной концентрации, подумал я и сел в большой комнате внизу, которую сестра, сколько себя помню, всегда называла салоном, что ужасно безвкусно, так как в старом загородном доме, как этот, салону не место. Но это же в ее духе – называть так комнату внизу, вообще слово салон слишком часто звучит из ее уст, хотя у нее действительно есть салон в Вене и она действительно держит салон, только о том, как именно она держит салон, я мог бы написать целый трактат, было б желание. Итак, я расположился в нижней комнате, которую сестра называет салон, отчего меня всякий раз тошнит, вытянул ноги как можно вольготнее и попытался сосредоточиться на Мендельсоне. Но, конечно, совершенно неправильно начинать такую работу с фразы: Третьего февраля тысяча восемьсот девятого года и так далее. Ненавижу книги или статьи, которые начинаются с даты рождения. Вообще я ненавижу книги или статьи, в которых используют биографически-хронологический подход, он кажется мне самым безвкусным и одновременно самым антиинтеллектуальным. Как же начать? Это проще всего, говорил я себе, и непонятно, по какой причине мне до сих пор не удалось то, что проще всего. Вероятно, я сделал слишком много заметок? много, слишком много всего записал о Мендельсоне на сотне, тысяче этих листочков, которыми завален мой стол, может быть, я вообще слишком много работал над Мендельсоном, своим любимым композитором? Я неоднократно задумывался, не перегружены ли мои предварительные изыскания о Мендельсоне, так что теперь я не способен начать чистовую работу. Перегруженная тема не может воплотиться на бумаге, сказал я себе, у меня тому масса доказательств. Я не хочу перечислять всё, что мне не удалось только потому, что я затаскал, исчерпал это в своей голове. С другой стороны, именно тема Мендельсона требует многих лет, если не десятилетий предварительных изысканий. Если я скажу, что у меня в голове целиком созрела статья или иное сочинение, я, естественно, не смогу воплотить это на бумаге. Так оно и есть. Не это ли произошло и с Мендельсоном? Меня сбивала с толку, просто доводила до безумия мысль, что, возможно, я исчерпал эту тему и тут уже бесполезно, с одной стороны, вызывать телеграммой сестру, ангела-спасителя так сказать, а с другой стороны, выставлять ее из дома и так далее. Я две недели пробыл в Гамбурге, две недели в Лондоне и, как ни странно, в Венеции обнаружил наиболее интересные документы о Мендельсоне. Чтобы обезопасить себя, я сразу же уединился в Бауэр-Грюнвальде, в комнате с видом на собор Святого Марка по-над красными черепичными крышами, и изучал документы, которые мне предоставили в архиепископском дворце. В Турине я обнаружил рукописи о Карле Фридрихе Цельтере, собственноручно написанные Мендельсоном, а во Флоренции – целый ворох писем Мендельсона к его Сесиль. Я сделал копии всех этих рукописей и документов и привез их в Пайскам. Но эти исследовательские поездки, связанные с Мендельсоном, были совершены много, а некоторые – и более десяти лет назад. В комнатке, специально отведенной под рукописи и документы, касающиеся Мендельсона, я наконец каталогизировал все эти рукописи и документы, и нередко просиживал в этой комнатке (расположенной над зеленой комнатой, что во втором этаже!) целые недели. И очень скоро сестра окрестила эту комнатку каморкой Мендельсона. Сначала, думаю, она действительно говорила об этой комнатке Мендельсона с большим уважением и благоговением, но в конце концов стала говорить всё более насмешливо и язвительно, раня меня. Только годы спустя я начал переправлять различные сочинения, которые считал важными, из каморки Мендельсона на свой письменный стол, неизменно веря и надеясь, что момент, когда я смогу по-настоящему начать свой труд, не за горами. Но я ошибался. Подготовка тянулась годами, как я уже сказал, более десяти лет. Пожалуй, думаю, мне не следовало прерывать свои приготовления, писать о Шёнберге, Регере, и не следовало даже помышлять о заметке про Ницше, эти отступления от темы, в конце концов, вместо того чтобы подготовить меня к Мендельсону, от Мендельсона лишь сильнее отдалили. И если бы все эти темы, которых уже и не перечислить, хотя бы имели какую-то пользу, напротив, они снова и снова показывали мне, как трудно осуществить любой интеллектуальный труд, пусть самый скромный, на первый взгляд даже второстепенный, причем, разумеется, никакого второстепенного интеллектуального труда вообще быть не может, уж в моем понимании точно. В принципе, все эти занятия Шёнбергом, Регером et cetera были не чем иным, как отступлением от моей главной темы, и, помимо того что они полностью меня истощили, все до единого оказались неудачными. И хорошо, что я их все уничтожил, эти записи, которые, признаться, застопорились в самом начале и публикацией которых, если бы она и состоялась, я был бы сегодня глубоко оскорблен. Но я всегда безошибочно чувствовал, что стоит публиковать, а что нет, причем я всегда считал, что публикация – это глупость, если не интеллектуальное преступление, или, лучше сказать, тяжкое интеллектуальное преступление. Мы публикуем что-то только для удовлетворения своей жажды славы, ни по какой другой причине, если только не по еще более гнусной – заработка ради, что в моем случае исключено в силу происхождения, слава богу! Если бы я опубликовал свое эссе о Шёнберге, я бы больше не осмелился появиться на улице, то же самое – если бы вышла моя статья о Ницше, хотя она и не совсем провальная. Любая публикация – это глупость и проявление скверной черты характера. Обнародовать мысль – самое гнусное из всех преступлений, и я несколько раз не погнушался совершить это самое гнусное из всех преступлений. Это было сделано даже не из неловкого желания поделиться идеями, так как я никогда не рвался с кем-либо делиться идеями, вообще не имел к этому склонности, это была чистая жажда славы, ничего больше. Как хорошо, что я всё-таки не опубликовал заметки о Ницше и Шёнберге, не говоря уже о Регере, я бы себе этого не простил. Если меня тошнит от всех этих тысяч, сотен тысяч чужих публикаций, то меня просто выворачивает от собственных. Но мы не в силах избегнуть тщеславия, жажды славы, мы движемся к ним, будто они неотвратимы, с высоко поднятой головой, хотя знаем, что ведем себя непростительно и извращенно. А что же насчет моей работы о Мендельсоне? я ведь не пишу ее исключительно для себя, чтобы, как только она будет готова, забыть ее. Естественно, я намерен опубликовать ее, издать со всеми вытекающими последствиями. Ибо я действительно считаю, что это работа, которую я могу назвать самой удачной или, лучше, наименее неудачной. Безусловно, я думаю о ее публикации! Но прежде чем ее публиковать, я должен ее написать, подумал я, и при этой мысли разразился приступом того смеха, который я называю самосмех, он вошел у меня в привычку за долгие годы одиночества. Да, ты сначала должен написать работу, чтобы потом ее опубликовать! – воскликнул я, и это восклицание меня развеселило. На самом деле, этот внезапный смех над самим собой вывел меня из оцепенения, я вскочил с кресла и бросился к окну. Но ничего за окном не увидел. К стеклам прилип плотный туман. Я оперся о подоконник и, с усилием сконцентрировав взгляд, попытался разглядеть стену на противоположной стороне двора, но даже предельная концентрация взгляда не помогла мне различить эту стену. Всего двадцать метров, а я не вижу стены! Жить одному, и в такой туман, – просто безумие! В таком климате, который тысячекратно осложняет всё и вся! Это действовало на меня угнетающе, как обычно в это время года. Я постучал указательным пальцем в стекло, чтобы, как знать, хотя бы спугнуть птицу снаружи‚ но ничто в ответ не шелохнулось. Тем же движением я теперь постучал себе по голове, а затем снова упал в кресло. Десять лет – и ни одной удачной работы! – подумал я. Естественно, из-за этого я стал крайне ненадежным человеком. Моя сестра распространяет слухи о том, что я неудачник, по всей Вене, и именно там, где это может оказать на меня самое разрушительное воздействие. Я постоянно слышу, как она говорит разным людям: мой младший братик со своим Мендельсоном. Она беззастенчиво называет меня при всех сумасшедшим. Человеком, у которого мозги не на месте, я знаю, она так и говорит обо мне и создает мне удручающе дурную репутацию. Она ведь ни перед чем не остановится, чтобы заработать денег, обстряпать свои делишки, и, чтобы ничто не испортило ей званого вечера, она назовет меня кем угодно. Она бесцеремонна. Она способна на подлость. С другой стороны, я всегда любил ее, всю жуть ее натуры. Любил и ненавидел, и иногда я любил ее сильнее, чем ненавидел, и наоборот, но чаще я ненавидел ее, за то, что всегда действовала мне наперекор, в ясном сознании, то есть в здравом уме, а уж в здравости рассудка ей не откажешь. Она всегда была человеком реальности, тогда как я – человеком фантазии. Я люблю тебя, ты такой фантазер, часто говорит она, но презрения в этом признании больше, чем любви. Когда такой человек, как она, говорит: я люблю тебя, это попросту ложь. Или это я ужасный человек? Своему мужу она говорила я люблю тебя до тех пор, пока тот не выдержал и не исчез. Уехал в Перу, вот уж действительно на край света, откуда так и не вернулся. Обманутые и оболганные, одураченные мужья веками убегают в Южную Америку, чтобы никогда не вернуться, так давно повелось. Я создана для любовников, говорила сестра. Я не создана для брака. Прожить всю жизнь с мужем на шее – сама мысль об этом отвратительна, говорила она. Не знаю даже, почему я всё-таки вышла замуж. Вероятно, ради родителей? говорила она. Оставшийся после развода бизнес, а речь шла и идет о самых обширных и отборных владениях в Австрии стоимостью в миллионы, сестра привела в состояние, которое одни считают отвратительным, а другие – неслыханно успешным. Сам я всецело принадлежу к первым, правильно это или нет, для меня жизнь, которую ведет сестра, постыдна, она построена исключительно на выгоде. Пожертвовать в конце года миллион на благотворительность, о чем она с удовлетворением читает в газетах и над чем неделями может смеяться до упаду, как признается сама, у меня это вызывает отвращение. Скоропостижно умерший от почечной недостаточности старый князь Русполи, с которым она однажды познакомилась в Риме, – десятилетиями они вместе отмечали праздники и переписывались, она даже утверждала, что он наш дальний родственник, – оставил ей в наследство дворец близ Сиены; дворец, в котором, однако, уже десятилетиями хозяйничали крысы, она два года назад передала церкви в качестве дома престарелых, на расширение этого здания она выделила два миллиона шиллингов. Когда я спросил, не хочет ли она поехать в Италию осмотреть реконструированный дворец, сестра спокойно ответила нет, это ее не интересует. В принципе, у нее нет времени на старые здания. На стариков – да, добавила она насмешливо, на старые здания – нет. Я должна задобрить церковь, мой младший братик, сказала она, всё происшедшее и саму манеру комментирования я нашел в высшей степени отвратительным. Но это в ее духе. Она постоянно пересекается с какими-то пижонами, которые ходят в обуви только от Nagy и носят ботинки со стальными набойками, отчего у них уродливая и неестественная походка, и утверждает, что эти люди ее, а значит, и мои родственники. У меня нет родственников, всё время твержу я ей, только духовное родство, мертвые философы – вот мои родственники. На что сестра реагирует своей обычной ехидной улыбкой. Но с философией ты не можешь лечь в постель, мой младший братик, часто говорила она, на что я столь же часто возражал, конечно могу, по крайней мере, я при этом не испачкаюсь. Это мое замечание однажды привело к тому, что она в моем присутствии на вечеринке в Мюрццушлаге, куда она затащила-таки меня после бесконечных уговоров, сказала: мой младший братик спит с Шопенгауэром. По очереди – то с Шопенгауэром, то с Ницше. Само собой, она снискала заслуженный успех, как всегда, за мой счет. Собственно, я всю жизнь восхищался той легкостью, с которой сестра умеет вести беседу, даже сейчас или, вернее, как раз сейчас, обладая куда большей независимостью, она избавляется от самых сложных социальных преград, если такие преграды для нее вообще когда-либо существовали. Не знаю, откуда у нее этот талант, нашего отца общество вообще не интересовало, а мать, как она сама признавалась, не любила всю эту светскую суету. Деловое чутье, которое, как ничто иное, характеризует мою сестру и о котором никто из тех, кто не знает ее так же хорошо, как я, не догадывается, она унаследовала от нашего деда по отцовской линии, именно он сколотил состояние при самых странных обстоятельствах и, что бы там ни было, накопил столько, что мы, сестра и я, уже в третьем поколении имеем достаточно средств для существования, и оба живем, в общем-то, не очень уж скромно. Хоть я и живу в Пайскаме один, но трачу я в месяц столько, сколько не тратит иная большая семья, ибо кто еще отапливает всю зиму более девяти комнат, и не маленьких, для себя одного, ну и так далее. Всё так, и даже если принять во внимание, что я абсолютный дилетант во всех так называемых денежных вопросах, я бы мог прожить еще двадцать лет, не зарабатывая ни гроша, и даже тогда у меня сохранялась бы возможность постепенно, не нанося существенного ущерба имению и тем самым не снижая его стоимости, один за другим продавать мелкие участки земли, в чем, вообще-то, нет надобности и что было бы абсурдно, учитывая, что жить мне осталось совсем недолго из-за неотвратимо и неуклонно прогрессирующей болезни, год-два, не больше, к тому времени мои жизненные потребности, что бы мне еще ни оставалось в этом мире, будут фактически утолены. Я мог бы, если захотел, назвать себя обеспеченным, в отличие от сестры, которая по-настоящему богата, ведь богатство, открытое взору, намного меньше ее реального богатства, но куда более существенно я отличаюсь от нее, например, в одном уже упомянутом вопросе: она жертвует миллионы церкви и прочим сомнительным организациям, чтобы попасть в рай и развлечься, я же вообще ничего не жертвую и не допускаю даже мысли о том, чтобы пожертвовать на что-то в мире, который задыхается в миллиардах и лицемерит о благотворительности при малейшей возможности. Да у меня и нет желания неделями напролет развлекаться каким-нибудь пожертвованием на благотворительность, нет у меня и дара наслаждаться сообщениями в газетах о моей щедрости и милосердии, поскольку я не верю ни в щедрость, ни в милосердие. Так называемый добродетельный мир насквозь лицемерен, и тот, кто провозглашает обратное или даже отстаивает это, – или изощренный преступник, или непроходимый идиот. Сегодня в девяноста случаях из ста мы имеем дело с такими изощренными преступниками, а в оставшихся десяти – с непроходимыми идиотами. Ни тем ни другим не поможешь. Церковь, подходящий пример, обдирает и тех и других, любая церковь, но католическую я знаю слишком хорошо, чтобы дать ей малейшее преимущество, она самая изощренная из всех и обдирает кого только можно, а бóльшую часть своих денег получает от бедных и нищих. Но этим бедным и нищим не поможешь, ложь о том, что помочь можно, самая распространенная, и звучит она чаще всего из уст политиков. Бедность неискоренима, и тот, кто думает ее искоренить, замышляет не что иное, как искоренение самого человечества, а значит, по сути, самой природы. Чем больше пожертвований и чем выше суммы, которые раздает моя многоопытная сестра, тем громче и инфернальнее ее смех, любой, кто услышал бы ее благотворительный смех, узнал бы, вокруг чего вращается мир. Я так часто слышал этот смех, что больше не хочу его слышать. Люди то и дело говорят о том, что их долг найти путь к другому человеку, к ближнему, как они постоянно говорят со всей гнусностью фальшивых чувств, тогда как речь идет лишь о том, чтобы найти путь к самим себе, пусть каждый сначала найдет путь к самому себе, и поскольку до сих пор мало кто нашел путь к самому себе, так же невообразимо, чтобы кто-либо из этих миллиардов несчастных когда-либо нашел путь к другому, или к ближнему, как говорят они, погрязшие в самообмане. Мир настолько богат, что он и вправду может позволить себе всё, только этому совершенно осознанно препятствуют политики, правящие этим миром. Они взывают о помощи и при этом ежедневно выбрасывают на ветер миллиарды только на оружие, и им не стыдно. Нет, я решительно отказываюсь подать этому миру даже грош, ибо я далек от лукавой одержимости благодарностью, которой так жаждет моя сестра. Люди, твердящие, что готовы на любую жертву, и без передышки жертвующие всем, наконец, и своей жизнью, святые, что толпятся со своим самопожертвованием и жертвенностью, как свиньи у корыта, во всех странах и на всех континентах, могут носить любые, мыслимые и немыслимые, имена, Альберт Швейцер или мать Тереза, мне в высшей степени противны. Эти люди не помышляют ни о чем, кроме как быть осыпанными почестями и медалями за счет тех, о ком они якобы так хорошо заботились, и тех, что взывали к ним с простертыми, ищущими помощи руками. Этих опасных людей, как никто другой своекорыстных и самодовольных и, по сути, в глубине души жадных до власти, чье количество исчисляется миллионами, от святого Франциска Ассизского до матери Терезы, людей, что изо дня в день толкутся в бесчисленных религиозных и политических обществах по всему миру, только чтобы удовлетворить собственную жажду славы, я глубоко презираю. Так называемый социальный элемент, о котором беспрерывно и до одури твердят столетиями, является гнуснейшей ложью. Я отвергаю его, даже рискуя быть неверно понятым, что, по правде сказать, всегда было мне безразлично. Моя сестра вместе с другими так называемыми дамами из так называемого высокого и высшего общества организовали благотворительный базар, на котором, помимо прочего, младенец Христос должен был беспрерывно каркать из ужасного громкоговорителя, и она пожертвовала вдобавок к выручке от этого базара пятьсот тысяч шиллингов, и не чересчур ли глупо с ее стороны было объяснять мне, что она пеклась о беднейших из бедных. Правда, она очень скоро узнала, хотя или именно потому, что я никак не отозвался о ее лицемерном мероприятии, что я ее раскусил. Зато она упивалась тем, что монсеньор и президент благотворительной организации, старый светский лис, галантно поцеловал ей руку. Я бы не рискнул подать руку этому господину. Лет пятнадцать прошло с тех пор, как я лично общался с этим господином, пусть и коротко: он выдал моей сестре сумму в восемьсот тысяч шиллингов наличными и попросил ее, ценителя искусства и обладательницу тонкого вкуса, обставить его квартиру на Шоттенринг, что сестра и сделала; она обставила квартиру монсеньора исключительно мебелью эпохи Ренессанса из Флоренции и случайно подвернувшимися ей ценными вещицами в стиле ампир из двух замков Мархфельд. Выполнив заказ, она организовала для господина монсеньора вечер на пятьдесят избранных персон, где самого низкого происхождения был только ирландский граф, которого они с монсеньором пригласили исключительно потому, что тот владел текстильной фабрикой на границе между Нижней Австрией и Бургенландом, которую она хотела приобрести любой ценой, и это ей, насколько я знаю, удалось, моей сестре всё в коммерции удается. За восемьсот тысяч шиллингов, которые были взяты, без сомнения, из церковных взносов, моя сестра обставила квартиру монсеньора на Шоттенринг, по одному из лучших адресов, и я действительно сказал сестре прямо в лицо, что она обставила монсеньору квартиру за церковные деньги, за восемьсот тысяч шиллингов, то есть за шесть или семь миллионов в переводе на современные деньги. Только представьте: монсеньор обставляет себе квартиру за восемьсот тысяч шиллингов и в то же время плаксиво агитирует по радио в стиле, до мельчайших деталей пронизанном обманом, прося подаяния от лица своей благотворительной организации, обращаясь к беднейшим из бедных. Не стыдно ли ей, хотел бы я знать, но моей сестре не было стыдно, для этого она была, как сама говорила, чересчур умна, и сказала только: четыреста тысяч – мои. Монсеньор заплатил только четыреста тысяч. У меня вызывали отвращение эти аферы. Но они характерны для так называемого высшего класса, принадлежать к которому для моей сестры было главнейшей из всех целей в жизни. Какой-нибудь граф должен быть очень обаятельным и иметь непомерно много денег, чтобы она вообще вступила с ним в беседу, свое нормальное поведение она приберегла для князей, не знаю, откуда у нее это ужасное наваждение. Я часто спрашивал себя, есть ли вообще хоть что-нибудь естественное в таком человеке. С другой стороны, мой взгляд, направленный на нее, всегда светится восхищением. Младший братик бессилен перед таким ярким человеком, какой она себя часто называет. Ее появление заставляет меняться любое помещение, куда бы и когда бы она ни пришла, всё полностью преображается и начинает подчиняться только ей. При этом она на самом деле некрасива, я часто спрашивал себя, красива она или некрасива, я не могу сказать, красива она или некрасива, она отличается от всех остальных и обладает способностью если не уничтожать всё вокруг, то, по крайней мере, оттеснять на задний план, в тень. Так что она моя полная противоположность, я-то всю жизнь был неприметным. Не скромным, это было бы неправильным словом, но неприметным и к тому же всегда сдержанным. В итоге со временем я самоликвидировался, я выражаюсь именно так, поскольку это правда. Твоя трагедия в том, мой младший братик, что ты всегда держишься на заднем плане, часто говорила она. С другой стороны, как она однажды сказала, ее трагедия в том, что она всегда вынуждена стремиться быть на переднем плане, хочет она того или нет, ее всегда выдвигали на передний план. То, что она говорит, никогда не бывает глупостью, поскольку в любом случае она говорит гораздо рассудительнее, чем говорят другие, но всё же многое из того, что она говорит, неверно. Временами, да не только временами, всякий раз мне хотелось выть от ее чепухи, которая, несомненно, у всех вызывает величайшее восхищение. Естественно, она ходит в оперу и никогда не пропускает Вагнера, за одним исключением, на Летучего голландца она не пойдет, так как, по ее словам, Летучий голландец – не опера Вагнера. И она действительно уверена в этом, как и многие другие. Одежда, которую она надевает по таким случаям, всегда самая простая, намного проще самой простой, но она привлекает к себе самое пристальное внимание. Знаешь ли, опера важнее всего для моего бизнеса, постоянно говорит она. Люди сходят с ума по музыке, которую они вообще не понимают, и покупают у меня самые залежавшиеся товары. Под залежавшимися товарами сестра подразумевает земельные участки площадью не менее тысячи гектаров. Или ее так называемые объекты в центре города, которые приносят наибольшую прибыль в кратчайшие сроки. И действительно, одно удовольствие наблюдать за ней во время ужина. Всё вокруг сразу становится если не совершенно ординарным, то в любом случае более низкого сорта, например, когда она ест суп или салат и так далее. Только так называемая старая светская кляча из образцовой конюшни могла бы с ней посоперничать. Но как же ужасно всё время быть в центре внимания и не пропадать из виду, могу только посочувствовать, но это, конечно, страшнее, чем я могу представить. У меня всегда был дар оставаться более или менее незаметным, оставаться наедине с собой даже в самой большой компании, и благодаря этому я всегда имел преимущество, следуя своим намерениям, фантазиям и мыслям как мне вздумается. Таким образом, моя манера поведения в обществе была для меня наиболее выигрышной, выгодной, как раз такой, которая мне подходила, в отличие от той, которая подходила сестре. И всегда, где бы и когда бы она ни появлялась, становясь центром внимания, она выглядела совершенно естественной, насколько только можно вообразить, в самом деле, в ней всё естественно, всё, что она делает и говорит, а также всё, что она не говорит и о чем умалчивает, можно подумать, что вообще не существует более естественного существа, чем моя сестра. Как будто она никогда ни в чем не нуждается и ей вообще не о чем беспокоиться. Но столь же естественно и то, что всё это заблуждение, я знаю, как заранее подстроено всё, что она затевает, как ловко состряпано всё, что она в итоге преподносит окружающим. Самым естественным образом, хотя это иллюзия, она постоянно дает понять всем этим людям, что прочитала если уж не всё, то почти всё, что видела если уж не всё, то бóльшую часть достойных вещей, что она знакома и близко знает если не всех, то уж точно большинство наиболее важных и известных персон. И ей удается дать понять это, не произнеся ни слова. Хотя она вообще ничего не понимает в музыке, нет даже поверхностного понимания, все думают, что она чрезвычайно осведомлена в музыке, и то же самое с литературой и даже с философией. Там, где другие должны постоянно прилагать усилия, чтобы не отставать, ей не о чем беспокоиться, всё происходит так, как ей хочется, само собой. Конечно, она образованна, так сказать, но всё это лишь поверхностные знания, конечно, она знает очень много, больше, чем большинство из тех, с кем она общается, однако на самом поверхностном уровне, но этого никто не замечает. Там, где другие должны постоянно убеждать вас, чтобы не пойти ко дну, не выставить себя на посмешище и не сорваться, она просто молчит и одерживает триумф или говорит что-то в нужный момент, из чего логически следует, что она владеет ситуацией. Я ни разу не был свидетелем ее поражения. Наоборот, это она часто была свидетелем тому, как я оказывался несостоятельным в каком-нибудь воистину нелепом вопросе. У нас настолько разные и противоположные характеры, насколько только можно представить. Вероятно, этим и вызвана натянутость в наших отношениях. Я никогда не говорю о деньгах, и они всегда у меня есть, сказала как-то сестра, а ты никогда не говоришь о философии, и она у тебя есть. Эта фраза показывает, где мы оба находимся и, возможно, чего я опасаюсь, что мы зашли в тупик. Повсюду в доме до сих пор следы сестры, куда бы ни упал мой взгляд, везде она побывала, это она передвинула, это не убрала, то окно не закрыла как следует, оставила повсюду беспорядочно расставленные полупустые бокалы. Я и не подумаю приводить в порядок всё, что она привела в беспорядок. На ее кровати я нашел будто в ярости отброшенную книгу Комбре Пруста, и я уверен, что она почти не читала. Но я не могу сказать, что она вовсе ничего не читает или читает самую низкосортную литературу, напротив, для женщины ее возраста, происхождения, положения и способностей она всегда умудрялась достигать поразительного уровня в том, что касается выбора чтения. Любой, кто когда-нибудь будет читать эти наброски, должно быть, задастся вопросом, что стоит за этим бесконечным сверлением мыслей о сестре. Причина в том, что сестра подавляла меня с раннего детства, и теперь, когда она уезжает, мне всегда нужно несколько дней, чтобы избавиться от нее, и хотя физически она уехала, она повсюду – самым неотвратимым и воистину страшным для меня образом, она была здесь еще прошлым вечером, и я с немыслимой болью ощутил ее воистину чудовищное присутствие именно потому, что она уехала, еще сильнее убедившись, что сестру невозможно вытолкать из дома даже через несколько часов после ее отъезда, она не позволит себя вытолкать, она останется здесь сколько пожелает, и она желала этого с чудовищной силой тем вечером – остаться, потому что я хотел, чтобы она уехала, потому что я хотел начать работу о Мендельсоне следующим утром. Только дурак мог поверить, что действительно сможет приступить к работе всего через несколько часов после ее отъезда, вот так, совершенно внезапно, я и оказался таким дураком. Мне всегда нужно несколько дней после отъезда сестры, чтобы освободиться от нее. В этот раз я надеялся на какое-то особое везение. Но мне не повезло. С ней мне никогда не везло. И разве она не права, в конце концов, когда говорит, что моя работа о Мендельсоне – всего лишь уловка, чтобы оправдать нелепый образ жизни, который не имеет иного оправдания, кроме как что-то вечно писать и дописывать. Я набросился на Шёнберга, чтобы оправдать себя, на Регера, на Иоахима и даже Баха, только чтобы оправдать себя, с той же целью я набрасываюсь теперь на Мендельсона. В сущности, у меня нет права вести такой образ жизни, столь же уникальный, сколь затратный и ужасный. С другой стороны, перед кем мне, собственно, отчитываться, кроме себя самого? Если бы только мне удалось начать работу о Мендельсоне хотя бы в ближайшие дни. Разве у меня не лучшие условия? У меня они есть – и у меня их нет, с одной стороны, они есть, с другой стороны, нет, сказал я себе. Если бы сестра не приехала сюда, сказал я себе, они были бы, с другой стороны, именно потому, что она приехала в Пайскам, их нет. Мы должны выкладываться на сто процентов, всегда говорил мой отец, он говорил это всем, моей матери, моим сестрам, мне, если мы выкладываемся не на сто процентов, мы терпим неудачу еще до того, как взялись за дело. Но что такое в моем случае сто процентов? Разве я подготовился к своей работе не на сто процентов? Вероятно, если бы я выложился на двести, может, даже триста процентов, и тогда это стало бы катастрофой. Но эта мысль абсурдна, конечно. Твоя ошибка в том, говорила сестра, что ты совершенно обособился в этом доме, ты перестал ходить к друзьям, когда у нас так много друзей. Она говорила правду. Но что такое друзья! Мы знаем нескольких, быть может, даже многих людей еще с детства, кто-то еще не умер или не уехал навсегда, мы каждый год ходили к ним, они ходили к нам, но это же не означает, что они нам друзья. Сестра довольно поспешно называет кого-то другом, даже тех‚ кого она едва знает, если это вписывается в ее расчет. Если хорошенько подумать, у меня вообще нет друзей, у меня не было друга с тех пор, как я вырос. Дружба, что за прокаженное слово! Люди каждый день надоедают с ним, из-за этого оно совершенно обесценилось, не меньше, чем затертое слово любовь. Твоя самая большая ошибка – что ты больше не гуляешь, раньше ты выходил из дому и гулял часами по лесам, полям, шел к озеру и, по крайней мере, тебя радовали твои собственные владения. Теперь ты больше не выходишь из дому, это наиболее пагубно для тебя, говорила она – она, всем известная лентяйка, и за те три недели, что она провела здесь, она ни разу не выбралась на прогулку. Но, думаю я, у нее-то, конечно, нет той болезни, что у меня. Это я должен пойти на прогулку. Но ничто мне так не надоедает. Ничто меня так не утомляет, не действует мучительнее всего на сердце и легкие, как прогулка. Я не любитель природы, никогда им не был, никогда не мог заставить себя присоединиться к так называемым любителям природы. Тогда твои легкие расширятся, усмехнулась она, а затем выпила целый бокал хереса, Agustín Blázquez, конечно, единственного, что устраивал ее своей баснословной ценой. Десятилетиями любовники возили ей напиток из Испании, в Вене его не достать, а здесь, в этой глуши, – и подавно. Ты не католик, сказала она со смехом, ты уже не ходишь даже в церковь. Да ты вообще больше не выходишь на свежий воздух. Так ты опустишься и умрешь. В последнее время она с явным удовольствием напирала на фразу: ты умрешь. Это каждый раз пронзало меня, хотя я и говорю себе или, по крайней мере, внушаю, что не имею ничего против своей смерти. И я часто говорил ей об этом, она же называла это просто детским кокетством. Конечно, было бы благоразумно подышать свежим воздухом, но теперь здесь нет свежего воздуха, только дьявольский, густой, вонючий воздух, к тому же насквозь отравленный химикатами бумажной фабрики. Иногда я задумываюсь, не отравлен ли воздух бумажной фабрикой настолько, что он убивает меня, в конечном счете тот факт, что я уже десятилетиями дышу этим отравленным воздухом, заставляет меня внезапно задуматься, как этот факт заставил меня задуматься и в тот вечер после отъезда сестры, что моя неспособность начать работу и вообще моя болезнь и неминуемая смерть вызваны этим отравленным воздухом. Человек наследует от родителей имение и думает, что ему придется осесть в этом имении на всю жизнь, пока не умрет, и он не осознает, что умрет так рано и только потому, что бумажная фабрика поблизости день и ночь отравляет воздух, которым он дышит. Но я прервал эти размышления и снова вышел в холл. Взгляд мой упал на тот угол, в котором мы детьми держали собаку, и я невольно подумал: что, если бы я хотя бы завел собаку. Но я ненавидел собак с тех пор, как повзрослел. И кто станет ухаживать за этой собакой, и как должна выглядеть эта собака, какой должна быть эта собака. Только ради этой собаки мне придется пригласить в дом человека, который будет ухаживать за этой собакой, а я не вытерплю ни собаку, ни человека. У меня уже давно был бы в доме человек, если бы я мог вынести такого человека, но я никого не выношу, естественно, собаку я тоже не вынесу. Я не докатился до собаки, говорил я себе, я околею, но не докачусь до собаки. В этом углу, прямо возле входной двери со двора, сидела собака, и мы ее любили, но сейчас я только ненавидел бы такое постоянно караулящее животное. Надо просто признать, что я люблю свое затворничество, я же не одинок и не страдаю от одиночества, даже если сестра постоянно пытается убедить меня в обратном, я не страдаю от одиночества, я счастлив быть один, я знаю, как мне повезло быть одному, я наблюдаю за теми, кто лишен такого уединения, они не могут себе его позволить, они всю жизнь этого желают, но обрести не могут. Люди заводят собаку и зависят от этой собаки, даже Шопенгауэр к концу жизни зависел не от собственной головы, а на самом деле от своей собаки. Этот факт удручает сильнее, чем любой другой. По сути, не голова Шопенгауэра определяла его мышление, а его собака, не голова ненавидела мир Шопенгауэра, а собака Шопенгауэра. Не нужно быть сумасшедшим, чтобы утверждать, что у Шопенгауэра на плечах была не голова, а собака. Люди любят животных, потому что попросту не способны любить, даже себя. Самые подлые заводят собак и позволяют этим собакам тиранить себя и в конце концов погубить. Они ставят собаку на первое место, возводят на пьедестал, в лицемерии, которое в конечном счете становится угрозой для общества. Они скорее спасут от гильотины свою собаку, чем Вольтера. Толпа – за собаку, ведь люди в глубине души даже не хотят приложить усилий, чтобы остаться наедине с собой, это поистине требует величия души, я – не толпа, я всю жизнь был против толпы и, следовательно, я не за собаку. Так называемая любовь к животным уже причинила столько бед, что если бы мы действительно всерьез задумались об этом, мы тотчас умерли бы от страха. Это не так уж абсурдно, как кажется на первый взгляд, когда я говорю, что самыми страшными войнами мир обязан так называемой любви к животным, которой одержимы властители. Тому есть масса документальных подтверждений, и этот факт необходимо прояснить раз и навсегда. Эти люди, политики и диктаторы, зависят от собаки и тем самым ввергают в несчастье и гибель миллионы людей, они любят собаку и затевают мировую войну, в которой миллионы людей гибнут из-за одной-единственной собаки. Только подумайте, как выглядел бы мир, если умерить так называемую любовь к животным хотя бы на несколько смехотворных процентов в пользу любви к человеку, которая, разумеется, также является всего лишь так называемой. Вопрос не в том, заводить ли мне собаку или не заводить, я и в мыслях не в состоянии завести собаку, которой к тому же, насколько я знаю, нужно больше заботы и внимания, чем любому человеку, собаке нужно больше заботы и внимания, чем мне самому, но человечество, во всех частях света, не видит ничего плохого в том, чтобы заботиться и печься о собаках усерднее, чем о своих собратьях, да, оно заботится и печется обо всех этих миллиардах собак усерднее, чем о себе самом. Я осмелюсь назвать такой мир извращенным, в наивысшей степени бесчеловечным и совершенно безумным. Я здесь – и собака здесь, я туда – и собака туда же. Собаке нужно погулять? Я должен гулять с собакой, и так далее. Я не выдержу всей этой собачьей комедии, которую мы видим ежедневно, если у нас есть глаза и мы не ослепли от ежедневной привычки. В этой собачьей комедии собака выходит на сцену, мучает человека, использует его и по завершении нескольких актов, раньше или позже, изгоняет из него всю его простодушную человечность. Говорят, самый высокий, дорогой и действительно ценный надгробный памятник в истории был установлен собаке. Нет, не в Америке, как можно было бы предположить, а в Лондоне. Чтобы уяснить этот факт, достаточно показать людей в правильном собачьем свете. Вопрос в этом мире уже давно не в том, насколько человечен человек, а в том, насколько гнусно он ссобачился; там, где, по правде, нужно бы говорить о том, как человек ссобачился, по сей день говорят, насколько он человечен. И это отвратительно. Конечно, о собаке в моем доме не может быть и речи. Если бы ты хотя бы завел собаку, сказала моя сестра перед самым отъездом. Не в первый раз. Это одно из тех замечаний, что годами выводят меня из себя. Хотя бы собаку! А мне не нужна собака, у меня есть любовники, как она сказала. Когда-то она, из упрямства, мне кажется, отказалась от любовников и тут же завела собаку, такую маленькую, что, я прямо представлял себе, она пролезла бы под ее туфлями на высоком каблуке. Ей понравилась гротескность этого факта, она попросила сшить этому созданию, которое совершенно не заслуживало того, чтобы называться собакой, маленький, окаймленный золотом бархатный камзол. В Захере все были восхищены ее собачкой, и ей это стало так противно, что она подарила животное своей экономке, которая, в свою очередь, передарила ее, разумеется. Как бы ни очаровывало мою сестру всё экстравагантное, поразмыслив, ведь она весьма умна, она не доводит эти причуды до нелепицы. Или путешествие‚ сказала сестра. Тебе нужно развеяться. Если ты не отправишься куда-нибудь поскорее, ты пропадешь, погибнешь. Я так и вижу, как ты медленно сходишь с ума в своем углу и опускаешься. Путешествие! Мое увлечение, моя единственная страсть когда-то! Но теперь я слишком слаб для любого путешествия, сказал я себе, не стоит и мечтать об отъезде. И если ехать, то куда? Может быть, подумал я, море – мое спасение. Мысль засела в голове, я не мог от этой мысли отделаться. Я схватился за голову и сказал: море! У меня теперь было волшебное слово. Как бы смертельно мы ни выдохлись, в путешествии мы оживаем. Но в состоянии ли я сейчас вообще путешествовать? Мои прежние путешествия творили со мной чудеса. Родители брали нас с собой еще детьми, так что к двенадцати-тринадцати годам мы повидали много стран. Мы побывали в Италии, Франции, в Англии и Голландии, мы видели Польшу, Богемию и Моравию и в тринадцать лет уже успели посетить Америку. Позже, имея желание и возможность, я совершал более длительные путешествия, был в Персии, Египте, Израиле, Ливане. Я путешествовал по Сицилии с сестрой и несколько недель прожил в Таормине, в знаменитом отеле Тимео рядом с древнегреческим театром, какое-то время провел в Палермо, а еще в Агридженто, совсем рядом с домом, где жил и писал Пиранделло. Я не раз бывал в Калабрии и, само собой, в каждом путешествии по Италии посещал Рим и Неаполь, и каждую весну я ездил в Триест и Аббацию вместе с родителями и сестрой. У нас везде были родственники, у которых мы, впрочем, гостили недолго, потому что, как и я, родители обожали останавливаться в отелях, они были, и мать и отец, заядлыми постояльцами, и в лучших и самых красивых из отелей они, как и я, чувствовали себя лучше, чем дома. Я не смею и помышлять сейчас обо всех этих великолепных дворцах, в которых мы останавливались. Даже война не помешала нам путешествовать и останавливаться в лучших домах, как часто выражался отец. Из всех этих отелей самые теплые воспоминания у меня остались о Сетеаише в Синтре и, конечно, о Тимео. Когда я недавно спросил своего терапевта, стоит ли мне вообще задумываться о путешествии, он сказал конечно, в любое время, но интонация, с которой он сказал конечно, показалась мне зловещей. С другой стороны, в каком бы состоянии мы ни находились, нужно делать то, чего хотим, и если мы хотим отправиться в путешествие, нужно отправляться в путешествие, и нас не должно беспокоить наше состояние, будь оно даже наихудшим, и особенно если оно наихудшее, поскольку мы всё равно обречены, путешествуем мы или нет, и лучше уж умереть, совершив путешествие, которого мы желали и к которому стремились, чем задохнуться от этого желания и этой тоски. Я не путешествовал полтора года, последний раз я был в Пальма-де-Майорке, так как это идеальное для меня место. В ноябре, когда туман подавляет и угнетает нас самым жестоким образом, я гулял по Пальма-де-Майорке в летней рубашке, каждый день пил кофе на знаменитом Борне в тени платанов; и именно в Пальма-де-Майорке мне удалось сделать важные записи о Регере, которые я потом, впрочем, потерял, до сих пор ума не приложу где, эти двухмесячные усилия мысли были загублены по моей же опрометчивости, как это непростительно. Только представлю, как я ем маслины и выпиваю стакан воды на террасе отеля Никс Палас, не просто глубоко погрузившись в созерцание людей, которые отдаются своим желаниям и идеям, как и я, а блаженно дурея от этого! Мы часто не осознаем, что для того, чтобы по-настоящему жить дальше, нам необходимо временами со всей силы вырывать себя из места, к которому мы прикипели. Сестра, постоянно твердящая при мне слово путешествие, права, она же попростувдалбливала мне в голову слово путешествие, говорю я себе, она не просто случайно оговаривалась, твердя слово путешествие, она преследовала конкретную цель – спасти мне жизнь. Естественно, наблюдатель насквозь видит человека, за которым наблюдает, безжалостнее и достовернее, чем видит себя тот, за кем он наблюдает, сказал я себе. В мире так много великолепных городов, пейзажей, побережий, которые я повидал, но ни одно место не подходило мне столь идеально, как Пальма-де-Майорка. Но что, если, окажись я в Пальма-де-Майорке, у меня случится один из моих страшных приступов и я буду лежать на гостиничной кровати без реальной медицинской помощи, охваченный смертельным ужасом? Мы должны не исключать самое страшное и всё-таки совершить желанное путешествие, несмотря ни на что, сказал я себе. Но я же не смогу взять всю свою кучу заметок о Мендельсоне, тут же сказал я себе, они с трудом поместятся в два чемодана, а брать с собой в Пальма-де-Майорку больше двух чемоданов – это безумие. Одна только мысль о том, что придется с двумя или даже тремя чемоданами добираться до вокзала, от вокзала в аэропорт и там до самолета и так далее, едва не сводила меня с ума. Но я не отказался от мысли о Пальма-де-Майорке и Мелиа, ведь отель Медитерранео много лет назад закрылся. Я ухватился за эту мысль, эта мысль прочно засела у меня в голове. Я бродил по дому взад-вперед, вверх-вниз, поднимался и спускался и никак не мог отделаться от мысли покинуть Пайскам; на самом деле я не сделал ни малейшей попытки отделаться от мысли о Пальма-де-Майорке, наоборот, я не переставая прокручивал ее и накрутил себя наконец до того, что вытащил два огромных дорожных чемодана из сундука в прихожей и поставил их рядом с ним‚ будто действительно собрался уезжать. С другой стороны, сказал я себе, мы не должны поддаваться столь внезапной мысли – куда это нас заведет? Но мысль о Пальма-де-Майорке засела в голове, и я поставил чемоданы между сундуком и дверью и посмотрел на них под единственно верным углом. Как давно я не доставал эти чемоданы! – сказал я себе. Немыслимо давно. Чемоданы запылились в сундуке, пролежав там с моей последней поездки, как раз в Пальма-де-Майорку, и я достал тряпку и протер их. Но это сразу же вызвало у меня сильнейшую тошноту. Не успел я очистить один чемодан от пыли, как у меня началась ужасная одышка, и мне пришлось опереться о сундук. И в таком состоянии ты намерен лететь в Пальма-де-Майорку, учитывая все эти жуткие затруднения, которые неизбежно вызовет путешествие, ничего не стоящее здоровому человеку, но стоящее слишком многого больному, возможно, даже жизни. Но спустя некоторое время, на этот раз действуя более осторожно, я протер второй чемодан, а затем сел в железное кресло в холле‚ свое любимое. В один чемодан можно положить статьи о Мендельсоне, сказал я себе, в другой – одежду, белье и так далее. В большой – статьи и документы, касающиеся Мендельсона, в тот, что поменьше, – одежду и белье. Зачем мне этот элегантный чемодан, сказал я себе, ему минимум шестьдесят лет, он появился незадолго до смерти бабушки по материнской линии, у которой был хороший вкус, что лишний раз доказывают эти чемоданы. У тосканцев хороший вкус, сказал я себе, этого не отнять. Если я уеду, сказал я себе, сидя в железном кресле, я всего лишь покину страну, чья абсолютная бессмысленность каждый день вгоняет меня в глубочайшую депрессию. Страну, от тупости которой я изо дня в день рискую задохнуться и от глупости которой я рано или поздно погибну и без своих болезней. От политических и культурных отношений в этой стране, которые в последнее время стали настолько хаотичными, что нас выворачивает наизнанку каждое утро, едва мы проснемся, прежде чем встанем с кровати. Страну, от чьей невзыскательности к духу такой человек, как я, уже давно не впадает в отчаяние, его только рвет, если честно. Я уезжаю из страны, говорил я себе, сидя в железном кресле, где всё, что доставляло удовольствие так называемым людям духа, а если не доставляло удовольствие, то, по крайней мере, хотя бы давало возможность продолжать существование, изгнано, искоренено‚ уничтожено, в которой возобладал, кажется, примитивнейший инстинкт самосохранения и в которой малейшие притязания так называемых людей духа душатся в зародыше. Из страны, где коррумпированное государство и такая же коррумпированная церковь сообща затягивают ту бесконечную удавку, которой они веками с последней безжалостностью и одновременно самоочевидностью обматывали шею этого слепого и запертого правителями в его собственной глупости, да, в сущности, и действительно глупого народа. Где истину попирают ногами, а ложь освящена всеми официальными органами как единственное средство для любых целей. Я уезжаю из страны, сказал я себе, сидя в железном кресле, где правду не понимают или просто не принимают, а ложь – единственная валюта во всех сделках. Я уезжаю из страны, в которой церковь лицемерит, пришедший к власти социализм эксплуатирует человека, а искусство подпевает и тем и другим. Я уезжаю из страны, в которой народ, воспитанный в невежестве, позволяет церкви затыкать ему уши, а государству – затыкать ему рот и где всё, что для меня свято, веками гнило в выгребных ямах местных властелинов. Если я уеду, сказал я себе, сидя в железном кресле, я всего лишь уеду из страны, где мне, в принципе, больше нечего искать и в которой я так и не нашел своего счастья. Если я уеду, я уеду из страны, в которой города смердят, а жители очерствели. Я уеду из страны, язык которой стал вульгарным, а психическое состояние тех, кто говорит на этом вульгарном языке, – невменяемое. Я уезжаю из страны, сказал я себе, сидя в железном кресле, в которой так называемые дикие животные – единственный образец для подражания. Я уеду из страны, где и средь бела дня царит темная ночь и где у власти, в сущности, лишь крикливые неучи. Если я уеду, сказал я себе, сидя в железном кресле, я уеду всего лишь из сортира Европы, находящегося в омерзительном, плачевном, дико запущенном состоянии. Уехать, сказал я себе, сидя в железном кресле, – значит оставить страну, которая годами притесняла меня самым гнусным образом и при каждом удобном случае, неважно где и когда, лишь подло и злобно гадила мне на голову. Но не безумие ли это – в таком состоянии и при моей конституции, когда я не в силах одолеть и двухсот шагов за воротами дома, думать о поездке в Пальма-де-Майорку? – думал я, сидя в железном кресле. Сидя в железном кресле, я попеременно думал то о Таормине, то о Тимео с Кристиной и ее фиатом, то о Пальма-де-Майорке и Мелиа, то о Каньельес с трехэтажным дворцом и мерседесом, и, сидя в железном кресле, в какой-то момент я увидел, как прогуливаюсь по узким улицам Пальма-де-Майорки. Прогуливаюсь по улицам! – воскликнул я, сидя в железном кресле, и схватился за голову, когда я не способен даже обойти вокруг своего дома, не говоря уже о том, чтобы прогуляться по Пальма-де-Майорке; такая идея у настолько больного человека, как я, уже не просто граничит с манией величия, она перешла эту грань, она, на самом деле, достигла предела одержимости, так что я был просто не в силах выкинуть эту идею из головы; я сидел в железном кресле и не мог остановить это безумие, и даже не пытался, наоборот, дошло до того, что мне самому пришлось выкрикнуть слово сумасшедший, сидя в железном кресле, Мелиа или Тимео, Кристина или Каньельес, фиат или мерседес, я безостановочно размышлял и фантазировал, сидя в железном кресле, и меня всё сильнее ободряли эти нелепые размышления, Мелиа с сотнями и тысячами яхт под окном, столичная Пальма, Тимео с бугенвиллеями, цветущими у окна, невероятный морской бриз Мелиа, старинная ванная в Тимео, Кристина или Каньельес, бугенвиллеи или морской бриз, собор или древнегреческий театр, думал я, сидя в железном кресле, майоркинцы или сицилийцы, Этна или Полленца, Раймунд Луллий и Рубен Дарио или Пиранделло. Прямо сейчас, сказал я себе в конце концов, так как я собираюсь начать своего Мендельсона, мне нужна столичная атмосфера, больше людей, больше событий, сильная встряска, подумал я, сидя в железном кресле, не одна-единственная улица, ведущая вверх и потому доводящая до верха напряжения, не всего лишь одно кафе, а много оживленных улиц (и площадей!) много разных кофеен, и вообще столько людей вокруг, сколько возможно, потому что теперь мне ничто так не нужно, как люди; не то что я хочу общаться с ними, я не собираюсь с ними заговаривать, подумал я, сидя в железном кресле, но меня должны окружать люди, и по всем этим понятным причинам я выбрал Пальма-де-Майорку, а не Таормину, Каньельес, а не Кристину, и, в конце концов, климат, полезный в моем состоянии, летний климат, который возможен в Пальма-де-Майорке уже в феврале, тогда как в Tаормине в феврале еще зима и к тому же бóльшую часть времени идет дождь, и Этна, думал я, сидя в железном кресле, в феврале ее редко разглядишь, а если она и видна, то сверху донизу покрыта снегом и постоянно самым пагубным образом напоминает мне об Альпах, а значит, об Австрии и о доме, что в конце концов всякий раз вызывает у меня лишь тошноту. Но всё это вдруг показалось мне лишь бессмысленной фантазией разволновавшегося больного, который сидит в своем железном кресле, сделало меня еще печальнее и ввергло в уныние. Но от этого уже никуда не деться, хотя я, всё еще сидя в железном кресле, убеждал себя в том, что мне достаточно просто навестить кого-нибудь из соседей. Итак, я встал, переоделся и пошел в Нидеркройт, который находится так близко, что даже я, в своем жалком состоянии, могу до него добраться, и который представляет собой четырехвековые сырые и невзрачные развалины, где живет бывший офицер кавалерии Первой мировой войны, который, как и все подобные люди, называет себя бароном, в общем, старый сыч. Я отправился туда не потому, что меня особенно интересовал этот старик, а потому, что добраться до него было быстрее и легче всего, он совершенный чудак, когда я навещаю его, я обычно выпиваю чашку чая и слушаю его рассказы о Первой мировой войне, о том, как он был ранен на Монте-Чимоне и как он три месяца лежал в госпитале в Триесте, а затем получил золотую медаль за отвагу. В принципе, он всегда рассказывает одну и ту же историю и рассказывает эту историю не только мне, но и всем, кто его навещает. Преимуществом этого старика является то, что он превосходно готовит чай, а также то, что, несмотря на старость, а ему уже около восьмидесяти пяти, у него нет дурного запаха изо рта, так как я опасаюсь посещать стариков прежде всего из-за дурного запаха изо рта. Этот старик, в общем, не позволяет себе распускаться, хотя, как я уже сказал, ему восемьдесят пять, а выглядит он довольно привлекательно. У него есть домработница, которая присматривает за ним, он называет ее Мукси, никто не может сказать, что это означает, когда приходят гости, она исчезает на кухне. Примерно каждые полчаса она просовывает голову в дверь и спрашивает, не нужно ли чего-нибудь старику. Нет, Мукси, каждый раз говорит старик, а когда она снова закрывает дверь, он подается к гостю и говорит: она глупа как пробка! Всегда одно и то же. Надо сказать, я отправился к старику в Нидеркройт от отчаяния‚ желая избавиться от абсурдной идеи отъезда, да еще и в Пальма-де-Майорку, что было вообще самой бредовой идеей в моем положении, я просто использовал его в своей ужасной ситуации, короче говоря, старик подвернулся мне, чтобы я смог выбросить из головы Пальма-де-Майорку. Как только я потянул веревку колокольчика, я услышал шаги домработницы, которая открыла мне. Прошу вас. Я вошел. Надеюсь, я не помешаю, сказал я, входя в его комнату, которую домработница сделала уютной, чрезвычайно приятной и теплой, но не успел я произнести эту фразу, как она меня разозлила тем, что я сказал именно ту фразу, которую постоянно говорит моя сестра и которая меня раздражает, как никакая другая, поскольку эта фраза является одной из самых лицемерных фраз, какие только существуют. Хозяин встал, пожал мне руку и мы сели. Я заварю чаю, сказал он. В руке у него была книга. Сейчас время для чтения, сказал он, какая-то бессмысленная книжка, что-то о Марии-Луизе, сестра прислала ее мне, думаю, полная чушь. Чего только не пишут люди, им плевать на факты, и где они только нахватались своих знаний! Я промолчал, у меня не было никакого желания заводить разговор со стариком на эту тему, вместе с тем, сидя в ожидании чая, я обнаружил, что уже начал отвлекаться от своего намерения отправиться в путешествие. Жить здесь не так уж невозможно, сказал я себе и посмотрел на картины на стене. Это мой дед, фельдмаршал и главнокомандующий Итальянским фронтом на Адриатике, но я, должно быть, говорил это сотни раз, сказал старик, когда домработница принесла воду и снова исчезла. Войны сейчас ведутся совсем иначе, сказал он. В корне иначе. Сейчас всё иначе. Он поднял крышку чайника, помешал чай и сказал: всё повернулось на сто восемьдесят градусов. Это выражение он употребляет в каждом доверительном разговоре, всегда найдет повод для фразы: всё повернулось на сто восемьдесят градусов. В живых осталось всего тринадцать человек, они получили золотую медаль за отвагу от самого императора. Всего тринадцать, представьте себе. Сначала он хотел завещать имущество своей дочери, которая живет в Англии, но потом решил, что это глупо. Потом он подумал, что завещает свое состояние церкви. Однако церковь его разочаровала, и тогда он решил завещать состояние государственной службе социального обеспечения. Но государственная служба социального обеспечения, сказал он, теперь тоже сплошная низость. Нет абсолютно ни одного учреждения, которому я хотел бы хоть что-то оставить. И нет ни одного достойного человека из тех, кого я знаю. Поэтому я решил заказать по почте телефонный справочник из Лондона. И c какой целью, как вы думаете? Он сделал паузу, налил мне и себе чаю и сказал: я раскрыл его, позже я обнаружил, что это была страница двести три, закрыл глаза и прижал указательный палец правой руки к странице на случайном месте. Когда я открыл глаза и пригляделся, то увидел, что кончик моего пальца прижат к имени Сара Слотер. Мне безразлично, сказал он, кто такая эта Сара Слотер, чей адрес – Найтсбридж, сто двадцать восемь. Я завещаю этому адресу всё, что у меня есть, независимо от того, кто или что стоит за этим адресом. Мой дорогой сосед, это доставит мне величайшее удовлетворение. Кстати, я уже уладил юридическую сторону этого курьезного дела. Если подумать, сказал он, мы не можем ничего завещать ни одному знакомому, сказал он. Во всяком случае, я не могу. Я был совершенно очарован стариком, не ожидал от него ничего подобного. Но он говорил правду. Всё остальное тем вечером, затянувшимся до ночи на фоне обыкновенной старческой болтовни, было ничто по сравнению с этим признанием. Но помалкивайте об этом, сказал он мне, я никому об этом не говорил. Он не шутил. Вы – единственный из моих знакомых, кто, знаю, сохранит сказанное в тайне. Вот я и облегчил душу. В конце концов, сказал он, вы знаете, что перейдет в наследство этой Слотер. Бог мой, добавил он, как же я коварен, и старику явно доставляло удовольствие его коварство. Когда я вернулся домой, я не только не отвлекся от намерения отправиться в путешествие, теперь оно не казалось мне абсурдным, напротив, я внезапно почувствовал, что не окажу себе лучшей услуги, чем как можно скорее уеду, и, конечно же, в Пальма-де-Майорку. Внезапно мне пришла в голову свежая идея катапультироваться из своего склепа прямо сейчас, да, прямо сейчас, и я подумал, что, как бы я ни проклинал сестру, ее мысль снова оказалась верной. Внезапно я стал просто одержимым этой идеей путешествия. Старик из Нидеркройта вдруг открыл мне глаза. Я навестил его, чтобы отвлечься от абсурдного намерения, но из-за него, наоборот, чуть не помешался на идее путешествия. Ты должен убраться из этого края, а не размышлять без конца о том, как бы отвлечься с помощью возможных и невозможных соседей и так далее, уехать, исчезнуть, и как можно скорее. Сестра, моя проклятая сестра, вновь проявила чутье. Но, по крайней мере, есть вариант ненадолго остановиться в Вене, необязательно у сестры, сказал я себе, я могу выбрать отель Елизавета или Король Венгрии, но, сколько бы я ни думал о Вене, идея о Пальма-де-Майорке совершенно овладела мной. Что у меня осталось в Вене, спросил я себя и пришел в ужас, только перебрав в уме имена венских знакомых, исключений было немного, и об этих исключениях речь уже не идет либо из-за болезни, либо из-за смерти. В течение многих лет я общался с Паулем Витгенштейном, племянником философа, но, должен сказать, его долгая мучительная болезнь закончилась смертью, к тому моменту Вена, собственно, уже перестала для него что-либо значить. Он десятилетиями гулял по Вене, но больше не имел с ней ничего общего. Никто не был таким проницательным, как он, таким поэтичным, таким неподкупным. Теперь, когда я потерял его, мне больше нечего терять в Вене. Я прожил в Вене двадцать лет, вероятно, это были мои лучшие годы, но это время не повторить, всё нынешнее по сравнению с тем временем – жалкое подобие, причастности к нему я стыжусь. Сейчас Вена – окончательно опролетарившийся город, способный вызвать у порядочного человека лишь насмешку, издевку, глубочайшее презрение. Всё великое или же просто достойное внимания в сравнении с остальным миром давно в ней умерло, сейчас правят бал низость и глупость в компании с шарлатанством. Моя Вена была уничтожена под корень пошлыми и алчными политиками, ее уже не узнать. В иные дни еще подует прежний ветер, но ненадолго, потом всё снова покрывается накипью, расползшейся по городу в последние годы. Искусство в этом городе – просто тошнотворный фарс, музыка – заезженная шарманка, литература – кошмар, а о философии не хочу и говорить, даже я, вроде бы не лишенный фантазии человек, не могу подобрать для этого слова. Долгое время я считал Вену своим городом, даже своим домом, но теперь, приходится признать, я не чувствую себя как дома в клоаке, которую псевдосоциалисты заполнили до краев своими отбросами. К тому же мой интерес к живой музыке уже не тот, что раньше, я предпочитаю читать партитуры с листа, да и живое удовольствие гораздо дороже. Но что сейчас предлагают эти концерты в Музикферайне и Концертхаусе? Великие дирижеры прошлого сменились неуклюжими, гонящимися за сенсацией укротителями зверей, а оркестры с такими укротителями впали в слабоумие. Я посетил все музеи, но венский театр – самый пыльный во всей Европе. Сейчас Бургтеатр – не что иное, как безвкусная, пусть и невольная, пародия на театр вообще, жизнь духа в нем иссякла; сплошь провинциализм, фарс. Не говоря уже о других театрах, чье беспросветное дилетантство как раз впору новому обществу, погрязшему в пошлости. И конечно, мне было бы невыносимо жить под одной крышей с сестрой, что стало очевидно в этот ее приезд в Пайскам. Она превратила бы мою жизнь в ад, я превратил бы ее жизнь в ад, очень скоро мы бы поубивали друг друга. Мы никогда не уживались под одной крышей. Но, вполне возможно, сестра думала в первую очередь обо мне и моем будущем, приглашая к себе в венскую квартиру‚ хотя вообще-то я слабо в это верю, я ведь ее знаю. С другой стороны, сказал я себе, я не настолько любопытен, чтобы отправиться в Вену только ради осмотра ее новой квартиры, которая, вероятно, ломится от предметов роскоши, и расставлены они не так уж безвкусно, совсем наоборот, но как раз это и довело бы меня до белого каления. Посмотри, мой младший братик, эта ваза из Верхнего Египта, я будто слышу, как она это произносит и ждет, что я на это отвечу, хотя знает, что я думаю по этому поводу. Мы ведь с ней интеллектуалы, искусно развившие свой интеллект за сорок с лишним лет, каждый по-своему, каждый – в своем направлении, я – в своем, она – в своем. В Вену я обычно брал только дорожную сумку, так как работать в Вене невозможно. Во всяком случае, живя у сестры. Но ничего не выйдет, остановись я даже в отеле, ведь Вена глубоко враждебна моей работе, она всегда была враждебна моей работе, мне никогда не удавалось работать в Вене, я начинал в Вене множество статей, но не закончил ни одной, что каждый раз вызывало во мне жуткое чувство стыда. Однажды, двадцать пять лет назад, мне удалось дописать в Вене кое-что о Веберне, но я сжег эту работу, как только она была готова, так как она попросту не удалась. Вена всегда действовала на меня парализующе, хотя я не хотел этого признавать, Вена парализовала всё мое существо. И люди, с которыми я познакомился в Вене, за парой исключений, тоже меня парализовали. Мой друг Пауль Витгенштейн умер, заметьте, от помешательства, моя подруга, художница Джоана, повесилась. Всякий, кто едет в Вену и остается в Вене, упуская момент исчезнуть из Вены, становится бессмысленной жертвой города, который отнимает у человека всё и не дает ничего; есть города, вроде Лондона или Мадрида, которые тоже берут, но немного, и отдают почти всё, Вена же берет всё и не дает ничего, вот в чем разница. Этот город создан для того, чтобы высасывать тех, кто попадется в ловушку, и высасывает их досуха, до тех пор, пока они не упадут замертво. Я рано это осознал и держался подальше от Вены. После долгого венского периода я лишь время от времени наезжал в Вену, навещая тех немногих людей, что я сильно любил. Мало кому хватает сил поскорее отвернуться от Вены, пока не стало слишком поздно, они прикипают к этому опасному, ядовитому городу и, выдохшись, дают ему, подобно переливчатой змее, себя задушить. А сколько гениев было задушено в этом городе, всех не сосчитать. Но те, кому удавалось вовремя отвернуться от нее, всегда добивались успеха во всём или почти во всём, что доказывает история, иных доказательств не требуется. Если бы я сейчас отправился в Вену, мне стало бы скучно до отвращения к себе, подумал я. В кратчайшие сроки я разрушил бы, так сказать, то немногое, что у меня еще осталось. Итак, Вена отпадает. Мелькнула мысль о Венеции, но я содрогнулся, как только представил, что на месяцы осяду в этом идеальном месте, среди этой великолепной, но насквозь пропитавшейся извращениями груды камней. Венецию следует посещать всего на несколько дней, как элегантную старушку, которую всегда посещают, как в последний раз, на несколько дней, не более. Я окончательно ухватился за Пальма-де-Майорку, и в тот же вечер, когда вернулся из Нидеркройта, где старик открыл мне свою последнюю волю‚ это меня по-прежнему очаровывало и, в сущности, больше всего занимало мой ум, я начал обдумывать, что упаковать в два чемодана, которые я тем временем поднял на второй этаж и оставил их открытыми на комоде в спальне. Сначала, держа в уме старое доброе правило брать с собой только самое необходимое, я упаковал одежду, нижнее белье и обувь. Только два пиджака, две пары брюк, две пары туфель, сказал я себе и стал искать нужные вещи, всё время помня, что это должны быть летние пиджаки и брюки, летние туфли, так как в январе в Пальма-де-Майорке уже лето, то есть, поправил я себя, уже более- менее по-летнему. Многие совершают ошибку, беря в путешествие слишком много одежды, и изматывают себя до смерти тяжелым багажом, а когда добираются до места назначения, в итоге носят одно и то же, если хоть немного благоразумны. Путешествуя в одиночестве уже больше трех десятилетий, сказал я себе, всё равно в последний момент я всегда беру слишком много вещей, но в эту поездку, которая, как я думаю, вероятно и почти наверняка станет для меня последней, я не буду брать слишком много вещей, по крайней мере таково мое намерение. Но я колебался даже в вопросе, брать ли с собой вдобавок к темно-серым брюкам темно-коричневые или черные.

В итоге я положил в чемодан и темно-серые, и темно-коричневые, и черные. Однако в том, что касается пиджаков, я не сомневался: возьму серый и коричневый. Если окажется, что в Пальма-де-Майорке мне понадобится так называемый темный пиджак, я смогу купить себе этот темный, так сказать, элегантный пиджак, хотя я был твердо уверен, что у меня не будет повода надевать так называемый элегантный пиджак. Я не пойду туда, где потребуется так называемый темный элегантный пиджак. И кто знает, смогу ли я, в моем состоянии, вообще посетить Каньельс, подумал я. Я знаю, что принято и не принято в Пальма-де-Майорке и ее окрестностях, на острове. Наверное, я и люблю остров только потому, что он полон пожилых и больных людей! Я проведу бóльшую часть времени в отеле и буду писать о Мендельсоне. Естественно, собрать второй чемодан оказалось не так просто, как первый, поскольку мне понадобился бы чемодан в два раза большего размера, чтобы вместить всё, что мне казалось абсолютно необходимым для работы. Наконец я сложил на столе у окна две стопки книг и статей о Мендельсоне: одна состояла из абсолютно необходимых книг, статей и прочих документов, другая – из менее необходимых, по крайней мере, я думал, что знаю, какие из этих книг, документов и статей будут необходимы для моей работы больше, чем другие, в итоге у меня действительно образовались две примерно одинаковые стопки, и они высились передо мной, одна подле другой. Я упаковал абсолютно необходимые книги, статьи и прочие документы во второй чемодан, а затем, так как у меня еще осталось место для менее необходимых, я набил ими чемодан так плотно, что он едва закрылся. Наконец, после того как я упаковал в него туалетные принадлежности, я смог впихнуть еще три книги о Мендельсоне в чемодан с одеждой. Всё это было сделано на следующий же день после того, как уехала и действительно не вернулась сестра. Я был совершенно измотан сбором чемоданов. Тем временем мне перезвонил турагент, которому я звонил несколькими часами ранее, интересуясь, остались ли места в самолете. Он сообщил, что всё в порядке. Сказал, что пришлет проездные документы в Пайскам после закрытия офиса. Мой рейс из Мюнхена в Пальма-де-Майорку был вечером следующего дня, так что я смел надеяться, что путешествие пройдет довольно гладко. Как всегда, я решился на поездку спонтанно. На раннее утро я пригласил фрау Кинесбергер, чтобы обсудить с ней, что необходимо сделать в мое отсутствие, после этого я хотел поехать в Вельс к своему терапевту. Каким бы ни оказалось его мнение, я уеду в любом случае, сказал я себе. Теперь, когда я решился на поездку, мне было не так плохо, как накануне или даже как сегодня утром. Однако вечером, как раз когда я сидел в кресле у кровати и вид двух плотно закрытых чемоданов меня весьма успокаивал, а очертания Пальма-де-Майорки уже проступали перед внутренним взором, мне позвонили из турагентства и сказали, что я смогу вылететь только через два дня. В тот момент я не уловил в этом ничего плохого. Я изобразил разочарование, но на самом деле обрадовался этой задержке. Твою убийственную импульсивность удалось амортизировать, и это хорошо, подумал я. Но, надеюсь, тут же подумал я, за эти два дня я не откажусь от своего страстного намерения, надеюсь, я буду упорно его держаться. Я слишком хорошо себя знаю, чтобы не понимать, каким непостоянным могу быть и как через два дня всё может полностью перемениться, повернуться на сто восемьдесят градусов и, возможно, за два дня всё повернется на сто восемьдесят градусов несколько раз. Однако я был уверен, что поездка в Пальма-де-Майорку – правильное решение. Теперь ты можешь спокойно посетить своего терапевта, спокойно сходить в банк, спокойно всё здесь закончить. Похоже, кошмар закончился. Когда я звонил сестре и говорил: послезавтра я буду в Пальма-де-Майорке, я решился на это спонтанно, она сказала: вот видишь, мой младший братик. Какое благоразумное решение – отправиться в Пальма-де-Майорку. Эта ремарка, произнесенная язвительным тоном, вызвала во мне раздражение, я проигнорировал ее и довольно сухо распрощался с сестрой, не забыв сказать, однако, что позвоню ей, как только прибуду в Пальма-де-Майорку и устроюсь в отеле. Любопытно, что станется с твоим Мендельсоном, добавила она и, естественно, не дождалась ответа. С другой стороны, попрощалась она со мной очень просто, сказав, что я должен беречь себя, это меня, в свою очередь, тронуло. Я не хотел давать воли сентиментальности и подавил внезапный приступ истерического плача, когда положил трубку. Какие же мы хрупкие, подумал я, с наших уст ежедневно срываются громкие слова, и мы постоянно продолжаем настаивать на своей твердости и рациональности, но временами мы теряем равновесие и едва подавляем в себе плач. Конечно, я буду звонить сестре каждую неделю, как делал всегда, когда был за границей, с другой стороны, я уверен, что и она будет звонить мне каждую неделю. Мы всегда так делали. Когда будешь в Мелиа, ну ты знаешь, сказала она. Конечно, ответил я. Но какой бы чудесной ни была перспектива всего через два дня оказаться в Пальма-де-Майорке, мой ужас перед тем, что на самом деле ожидает меня в Пальма-де-Майорке, о чем я еще не знаю, был всё-таки запредельным. Нет, тот, кто отправляется в путешествие, и постоянно туда, где ему, как он считает, уже всё досконально известно и знакомо, не может рассчитывать ни на какую безопасность, если повезет, подумал я, мне достанется тот же номер, что и всегда. Что до моей болезни, если повезет, я осилю первые опасные дни. Если повезет, я приступлю к работе через несколько дней. Каждый раз, когда уже упакованы вещи и всё решено и, по сути, уже нет пути назад, я боюсь всех этих ужасающих последствий, сопряженных с путешествием. В такие моменты я бы с радостью всё отменил. В такие моменты мне кажется, что Пайскам не так уж ужасен, как я рисовал себе в последние месяцы, это поистине чудесный, уютный дом со всеми достоинствами, какие только можно вообразить, и у него нет ничего, абсолютно ничего общего со склепом. Тогда я чувствую особенно сильную привязанность ко всем помещениям, ко всем комнатам, ко всей мебели, и обхожу весь дом, и с любовью прикасаюсь к некоторым предметам. Потом, добравшись до спальни, я сажусь в изнеможении в кресло и думаю, стоит ли отправляться в путь, прилагая столь изнуряющие усилия. Но я должен уехать, сказал я себе. Именно потому, что это, может быть, в последний раз, я должен уехать. Я не имею права сейчас сдаться и опозориться, особенно перед самим собой, в моем положении непозволительно выставлять себя дураком перед самим собой. Ты обсудишь всё с Кинесбергер, посетишь терапевта, возьмешь необходимые лекарства, упакуешь их и исчезнешь. Ты отвернешься от дома и от всего, чем он полон, от всего, что грозило раздавить и задушить тебя в последние месяцы. Ты покинешь то, что безжалостно довело тебя до полусмерти, без единого сожаления. В этот миг я устыдился чувств к своему дому, я назвал бы их просто дьявольскими. Прилив сентиментальности тотчас вызвал у меня отвращение. Если бы не тот факт, что я всю жизнь, сколько себя знаю, был человеком быстрых решений, я бы с юности, уж я себя знаю, осел на месте, как парализованный, и опустился бы в итоге, но я всегда умел застать себя врасплох – путешествием, работой, чем угодно, всегда применял этот эффект неожиданности. Во время визита к старику в Нидеркройт я думал о том, что всё-таки не поеду в Пальма-де-Майорку, потому что ведь наверняка можно регулярно, каждые несколько дней, посещать старика в Нидеркройте и других старых или даже юных людей, дисциплинировать себя и начать-таки работу над книгой о Мендельсоне, никуда не уезжая. Но после того как старик поделился курьезом про телефонный справочник из Лондона и свое завещание, я понял, что уеду. Сара Слотер, это, несомненно, врезается в память. Но история о Саре Слотер стала бы абсолютной кульминацией этой по-прежнему бесконечной австрийской зимы, и я был бы в высшей степени разочарован своими дальнейшими визитами. И, я знаю, того, что могут мне предложить другие соседи, недостаточно, чтобы поставить меня на ноги и таким образом помочь мне написать работу. Рассказ старика о Слотер стал просто спусковым крючком, побудившим меня тотчас решиться на поездку в Пальма-де-Майорку, которая наверняка уже давно планировалась моей сестрой, как я теперь думаю. Она, на самом деле, приехала в Пайскам, чтобы сначала подвести меня к идее и, в конце концов, к воплощению идеи отправиться в Пальма-де-Майорку, конечно, должен я сказать теперь, ее целью было не только желание развлечься или тиранить меня, как я считал всё это время, – она хотела спасти меня. Она достигла цели. Моя старшая заботливая сестра. В тот момент я презирал себя. Я вновь дал слабину. Снова и снова я играл свою роль, как бы ни сопротивлялся этому, как и она – свою. В то время как она уже давно вышла на сцену в Вене, я ожидал своего выхода в Пальме. Всё в нас было театральным, это была страшная, но театральная реальность. Я сидел в кресле, отмечая взглядом неумолимое обветшание мебели, да и всей комнаты, и с содроганием думал о том, что мне придется провести всю эту долгую, тянущуюся до мая зиму здесь, в Пайскаме, полагаясь на так называемую добрососедскую помощь, старика из Нидеркройта к примеру, министра, и тому подобное и так далее. Мне придется, как говорится, прозябать все эти сырые и холодные туманные месяцы со всеми этими людьми, очерствелыми и тупыми и, по правде, с годами ставшими несносными. Эта мысль окутала мой разум, как саван. Мне придется сдаться в плен всем этим людям и в то же время остаться наедине с собой в Пайскаме, где каждый угол таил подвох. Мне придется с отвращением плестись от одного самодельного завтрака к другому, от одного самодельного ужина к другому, от одного разочарования в погоде к другому. Мне придется каждый день читать газеты и копаться в их местечковой политической, экономической и культурной грязи. И всё же не иметь сил оторваться от этих газет и их отвратительной писанины, потому что, с другой стороны, я должен каждый день объедаться этой газетной гадостью, как если бы я страдал извращенным газетным обжорством. Я вообще не в силах отказаться от этой публичной и опубликованной грязи, хотя такое желание есть на самом деле воля к выживанию, но из-за этого обжорства я не могу оторваться от всех этих извращенных сказок о Балльхаусплатц, где ставший социально опасным канцлер отдает такие же социально опасные распоряжения своим министрам-идиотам. Оторваться от всех этих возмутительных новостей парламента, упакованных в христианское лицемерие, которые ежедневно какофонируют в моих ушах и загрязняют разум. Как можно скорее собрать вещи и уехать, оставив этот хаос позади, сказал я себе, глядя на трещины в стенах и мебели и замечая, что окна такие грязные, что через них ничего не разглядеть. Чем занимается фрау Кинесбергер? – спросил я себя. В то же время, следует признать, мы всегда предъявляем слишком высокие требования ко всему и вся, всё для нас сделано недостаточно тщательно, не иначе как несовершенно, всё лишь попытка, а не совершенство. Вновь заговорила моя болезненная страсть к совершенству. Тот факт, что мы всегда требуем высших стандартов, всего самого тщательного, исключительного, тогда как получаем лишь самое низкое, поверхностное и обычное, действительно делает нас больными. Это никуда не ведет, лишь убивает. Мы видим упадок там, где ожидаем подъема, видим безнадежность там, где еще есть надежда, в этом наша ошибка, наша беда. Мы всегда требуем всего, где, собственно, можно требовать лишь немногого, – это подавляет нас. Мы хотим видеть кого-то на вершине, а он уже свалился вниз, хотим добиться действительно всего, а в действительности не достигаем ничего. И естественно, мы предъявляем высокие и высочайшие требования и совершенно игнорируем человеческую природу, которая, в конце концов, не создана для этих высоких и наивысших притязаний. Мировой дух, так сказать, переоценивает человеческий дух. В конце концов, мы всегда терпим неудачу, потому что устанавливаем себе планку на несколько сотен процентов выше, чем нам по силам. И куда ни глянь, мы видим лишь неудачников, что установили слишком высокую планку и проиграли. Но, с другой стороны, чего бы мы добились, если бы постоянно устанавливали для себя слишком низкую планку? Я взглянул из своего кресла на чемоданы, интеллектуальный и неинтеллектуальный, так сказать, и, будь у меня в тот момент силы, я бы громко расхохотался над самим собой или, наоборот, разрыдался. Я вновь в ловушке своей личной комедии. Я мог менять настроение, впасть в смех или в слезы, смотря по обстоятельствам, но так как сейчас мне не хотелось ни смеяться, ни плакать, я встал и проверил, упакованы ли нужные лекарства, я положил их в отдельный мешок для медикаментов, сшитый из ткани в красную крапинку; я решил проверить, взял ли я с собой достаточно преднизолона, сандоланида и альдактон-сальтуцина, – я открыл мешок, заглянул внутрь и вытряхнул содержимое на стол у окна. По моим подсчетам, мне должно хватить этого на четыре месяца, сказал я себе и вернул лекарства в мешок. Нас тошнит от химии, сказал я себе вполголоса, к разговорам с собой я привык за годы одиночества, но, в конце концов, этой химии, презираемой как ничто другое в мире, мы обязаны жизнью, существованием, без этой проклинаемой нами химии мы уже десятки лет лежали бы на кладбище или были выброшены где-нибудь, в любом случае нас бы уже не было на земле. После того как хирургам стало нечего во мне вырезать, я полностью полагаюсь на эти лекарства и каждый день благодарю Швейцарию и ее фармацевтическую промышленность на Женевском озере за то, что они существуют и благодаря этому существую и я, и, как миллионы других, каждый день обязан своим существованием этим нещадно критикуемым людям из стеклянных коробок близ Веве и Монтрё. Поскольку сейчас едва ли не все больны и зависят от лекарств, человечеству стоит задуматься над тем, что существует оно исключительно за счет химии, которую оно так очерняет. Меня бы уже не было в живых по меньшей мере три десятка лет, и я бы не увидел и не пережил всего, что видел и пережил за эти тридцать лет, и я, по правде, прикипел к этому увиденному и испытанному всем сердцем. Но человек так устроен, что больше всего проклинает то, что его связывает с жизнью и вообще поддерживает в нем жизнь. Он принимает таблетки, которые его спасают, и вместе с тем марширует по крупным городам, пришедшим в упадок, чтобы выразить свой безмозглый протест против спасительных для него таблеток, он, так уж он безнадежно глуп, захлебываясь речами и без малейшего намека на мысль протестует против своих спасителей, постоянно подстрекаемый к этому, конечно же, политиками и подконтрольной им прессой. Я сам обязан химии всем, если сформулировать это одним предложением, в течение последних тридцати лет, – всем. Заключив это, я снова упаковал мешок с лекарствами, причем в так называемый интеллектуальный чемодан, а не в чемодан с одеждой. Три дня назад я и не помышлял оставить Пайскам, подумал я, снова усаживаясь в кресло, я ненавидел Пайскам, он грозил раздавить меня, задушить, но мысль просто покинуть это место даже не приходила мне в голову, вероятно, потому, что сестра постоянно намекала на нечто подобное, а если точнее, желала, чтобы я покинул Пайскам как можно скорее. Снова и снова она произносила названия местностей и городов, как я теперь понимаю, только с целью спровоцировать меня, Адриатика, Средиземноморье, очень часто – слово Рим, слово Сицилия и, наконец, несколько раз – Пальма-де-Майорка, что, однако, еще сильнее склоняло меня писать о Мендельсоне именно в Пайксаме‚ она всё время говорит и говорит, думал я, и не уезжает, она должна уехать бог весть куда, пожалуй, на южные моря, – главное, как можно скорее и надолго, она меня уже так раздражала, я задавался вопросом, чего же ей, собственно, еще нужно в Пайскаме, который она сама постоянно разносила в пух и прах и называла не иначе как склепом, моим и ее несчастьем, уверяла, что с удовольствием продала бы его за бесценок, если бы я согласился; родительские дома смертельно опасны, как она говорила, любое родительское наследство смертельно опасно, и тот, у кого хватит сил, должен как можно скорее избавиться от этих унаследованных родительских домов и родительского наследства и освободиться от них, поскольку они только сдавливают шею и препятствуют развитию. Тебе хочется извлечь выгоду еще и из Пайскама, сказал я ей, на что она, к моему удивлению, даже не обиделась. Теперь я думаю, что, вероятно, она сделала всё возможное, чтобы помочь мне, эта ужасная женщина, как я называл ее про себя при каждом удобном случае. Ты уже полтора года не выезжаешь из Пайскама, сказала она несколько раз. Я злился – она не давала мне покоя, желая вытащить из Пайскама. Никто так не любит путешествовать, как ты, а ты сидишь здесь уже полтора года и умираешь! Она произнесла это спокойно, как врач, как мне теперь кажется. Здесь ты никогда не сможешь начать работу о Мендельсоне, я тебе это гарантирую. Ты застрял в своей непродуктивности. С одной стороны, Пайскам – это склеп, с другой стороны, это опасная для жизни тюрьма, сказала она. И действительно, она так долго восторгалась Тимео, в котором однажды побывала со мной пятнадцать лет назад, разве ты их не помнишь, те бугенвиллеи? – сказала она. Но всё, что она говорила, меня раздражало. Она уговаривала меня и уговаривала и даже не думала покидать Пайскам. Пока это уже не стало слишком глупо с ее стороны, ведь должна была она понять, что ей не удастся убедить меня снова покинуть Пайскам, чтобы спастись, и она уехала. Но теперь она победила, теперь я отследил ход ее мыслей, ухватился за них изо всех сил, я действительно уезжаю, подумал я. Однако для того, чтобы я мог прийти к такому решению и такому результату, а именно решиться на поездку в Пальма-де-Майорку, она должна была уехать первой. Теперь я вел себя по отношению к ней так, будто поездка в Пальма-де-Майорку была моей идеей, моим намерением, моим решением. Тем самым я лгал не только ей, что, разумеется, было совершенно невозможно, потому что она видела меня насквозь, – я лгал самому себе. Ты сумасшедший и всегда будешь сумасшедшим, подумал я. В день моего отъезда в восемь часов утра всё еще было минус двенадцать. Накануне в доме была фрау Кинесбергер, и я обсудил с ней всё необходимое, в первую очередь, чтобы она не давала дому остыть, я велел ей протапливать его как следует три раза в неделю, но не чрезмерно, а очень аккуратно, так как нет ничего ужаснее, чем возвращаться в старый остывший дом, и я не знаю, когда вернусь, подумал я, через три месяца, через два, четыре, но я сказал Кинесбергер, что через три-четыре недели, я распорядился вымыть наконец окна, когда спадут холода, отполировать мебель, постирать белье и так далее, прежде всего я попросил ее навести порядок во дворе и, если выпадет снег, расчистить его как можно скорее, чтобы думали, что я дома и никуда не уехал, по этой же причине я установил так называемый таймер на лампе в верхней комнате на западной стороне, она будет включаться на несколько часов вечером и утром, я всегда так делаю, когда уезжаю, я так много сказал Кинесбергер, что внезапно содрогнулся от самого себя, поскольку, хотя в действительности я уже прекратил говорить, пугающий поток моих собственных слов всё еще звучал у меня в ушах: как нужно гладить и складывать мои рубашки, как нужно укладывать в стопки почту, которую почтальон всегда бросал в окно на восточной стороне, в так называемую давильню, где делалось фруктовое вино, как она должна отполировать лестницы, выбить ковры, убрать глубоко скрытую в портьерах и под ними паутину и так далее. Чтобы она не говорила соседям, куда я уехал, это никого не касается, я сказал, что могу вернуться завтра, во всяком случае, мое возвращение возможно в любую минуту, что она должна снять с кровати и проветрить матрасы, потом застелить свежее белье и так далее. И что ей никогда и ни за что нельзя прикасаться ни к чему на моем письменном столе, но я уже говорил это тысячу раз, и она всегда строго следовала этому распоряжению. В принципе, Кинесбергер – единственный человек, с которым я разговариваю на протяжении многих лет, сказал я себе, даже если это на самом деле большое преувеличение и может быть тотчас опровергнуто, у меня есть ощущение, что она была единственным человеком, с кем я на протяжении долгого времени, да, самого долгого, без преувеличения, зачастую месяцами, – имел тесный словесный контакт. Она живет с глухонемым(!) мужем в низеньком домике на опушке леса, недалеко отсюда, в десяти минутах ходьбы. У нее самой дефект речи, и это гарантия того, что она не будет чесать языком, да она и по своей природе не сплетница, она ходит ко мне уже четырнадцать лет, и за эти четырнадцать лет между нами не было никаких разногласий, все знают, как это важно. Я часто думаю, что она – мое единственное доверенное лицо, больше у меня никого нет. И возможно, она тоже догадывается или убеждена в этом. Не то чтобы я постоянно отдавал ей приказы и устанавливал правила поведения, напротив, у меня крайне редко возникают особые пожелания, и бóльшую часть времени я и вовсе оставляю ее одну, и если она шумит, работая по дому, иначе и невозможно, я на несколько часов покидаю двор или просто удаляюсь в так называемый охотничий домик. Думаю, это будет катастрофа, если Кинесбергер по какой-то причине не придет, такая причина может возникнуть внезапно, в любой момент; но она, вероятно, знает не хуже меня, что я питаю к ней, как и она ко мне, самые добрые чувства, когда каждый может сказать, что получает от другого ровно столько, сколько нужно. У нее трое детей, и иногда, задержавшись в холле, она рассказывает об их жизни, рассказывает, как развиваются ее отпрыски, какие у них болезни, через какие испытания им приходится проходить в школе, во что они одеты для катания на санках, во сколько они засыпают и просыпаются, что едят по вторникам и что – по субботам, и как они реагируют на всё и вся, матери, отмечаю я для себя каждый раз, слушая ее, внимательно следят за своими детьми, если они – такие матери, как Кинесбергер, и балуют они их не слишком много и не слишком мало, она воспитывает своих детей, даже не задумываясь об их воспитании, она идеально воплощает то, что другие вынуждены лишь измышлять в своем спекулятивном фанатизме, и не терпит неудачу там, где терпят неудачу другие. В отличие от всех предыдущих домработниц, которые все без исключения были неуклюжими растяпами, она – сама деликатность. Где еще найдешь подобное? – спросил я себя. Выглянув в окно, я понял, что в дорогу придется надеть шубу, теплое нижнее белье и длинные шерстяные носки, потому что никто так легко, как я, не переохлаждается и так тяжело не заболевает потом. С тех пор как развился мой саркоидоз, я больше не могу позволить себе простужаться, хотя каждый год простужаюсь по три-четыре раза и оттого нахожусь на грани смерти. Из-за преднизолона мой иммунитет просто на нуле. Если я простужаюсь, требуется несколько недель, чтобы вылечиться. Так что ничто не вызывает во мне большего ужаса, чем простуда. Достаточно даже легкого сквозняка, чтобы швырнуть меня в постель на недели, поэтому бóльшую часть времени я живу в Пайскаме, испытывая ужас перед простудой, в этом граничащем с безумием ужасе, наверное, кроется еще одна причина, по которой мне так трудно начать какой-либо масштабный интеллектуальный труд; когда в человеке сосредоточена такая бездна ужаса, всё у этого человека подвержено разрушению. Я надену шубу, самое теплое нижнее белье и самые теплые носки, так как предстоит добираться до вокзала, а потом в Мюнхене – от вокзала в аэропорт, и, кто знает, сказал я себе, какая погода будет в Пальма-де-Майорке; когда полтора года назад я вылетал из Пальмы в ноябре, была метель, из-за которой я продрог насквозь и по возвращении в Пайскам два месяца пролежал в постели, эффект от поездки в Пальма-де-Майорку, куда я выбрался отдохнуть, был одним махом сведен на нет этой простудой, и, вместо того чтобы возвратиться посвежевшим, с новыми силами, как я хотел и как явно предполагалось, я вернулся в Пайскам смертельно больным, неузнаваемым – знакомые буквально не узнавали меня, – неузнаваемым, к сожалению, в самом печальном смысле слова, а не в том, что я выглядел и чувствовал себя гораздо лучше, чем перед отъездом в Пальма-де-Майорку. Шуба, меховая шапка и теплый английский шарф, сказал я себе, минус двенадцать! ужас! Но если так, то неизбежен желаемый контраст, сказал я себе, если в Пальма-де-Майорке будет не минус, как здесь, а плюс двенадцать или еще теплее, может быть, даже восемнадцать или двадцать градусов тепла, как бывает там в это время года, в конце января, тогда, вполне возможно, я извлеку еще больше выгоды из этого контраста, я намеренно сказал не я буду рад, что обычно говорят в подобных случаях, а извлеку выгоду, чтобы в некоторой степени сдержать прилив эмоций. Потом, когда я сказал себе, что извлеку выгоду из восемнадцати или двадцати градусов в Пальма-де-Майорке, я сказал слово выгода буквально с интонацией моей сестры, которая так несравненно произносит это слово выгода, я почти приблизил свою интонацию к ее, когда произнес слово выгода о температуре в Пальма-де-Майорке, мне показалось, будто это она сказала о своем бизнесе. О, я опять извлеку из этого приличную выгоду! – говорит она часто, впрочем помалкивая о реальных размерах прибыли, как и вообще о том, каким образом она опять извлечет выгоду.

И если в Пальма-де-Майорке резко потеплеет, сказал я себе, я понесу шубу в руке, но ехать в одном непромокаемом пальто, как я планировал, не рискну. И я повесил в шкаф непромокаемое пальто, которое извлек оттуда накануне, и достал шубу. Сколько у меня когда-то было шуб, подумал я, но все шубы я раздарил, намеренно от них избавился, потому что с каждой из этих шуб был связан какой-то город, одну из них я купил в Варшаве, другую – в Кракове, третью – в Сплите, четвертую – в Триесте, всегда там, где внезапно холодало и я боялся простудиться или вконец замерзнуть без шубы. Бóльшую часть этих шуб я отдал фрау Кинесбергер. Я оставил себе только ту, что купил двадцать два года назад в Фиуме, это моя любимая. Я встряхнул ее и положил на комод. Как давно я не надевал эту шубу, подумал я. Она не такая роскошная, как другие, которые я раздарил, она тяжелая, но это моя любимая шуба. Она много лет провисела в шкафу и пахнет соответственно. Мы любим определенные предметы гардероба и нехотя расстаемся с ними, даже когда они практически осыпаются с нашего тела, потому что стали облезлыми и потрепанными, поскольку эти предметы напоминают нам о каком-нибудь путешествии, и особенно – о хорошем путешествии, но особенно – о хорошем событии. Так, о каждом из предметов одежды, которые у меня сохранились, а бóльшую их часть я сбыл с рук, раздарил, сжег, как всегда, я бы мог рассказать историю, причем всегда хорошую историю. Одежды, связанной с печальным или ужасным переживанием, у меня нет, я расстаюсь с ней как можно скорее, потому что это невыносимо, когда открываешь шкаф и, к примеру, из-за одного пусть и ценного шарфа вспоминаешь нечто ужасное. С давних пор я храню только ту одежду, которая напоминает о чем-то радостном или, по крайней мере, приятном, но у меня есть и немало вещей, которые напоминают о чувстве величайшего счастья, и при взгляде на них спустя годы, даже десятилетия, я признаюсь себе, что они воплощают для меня наивысшее счастье. Но об этом, на самом деле, можно написать целую книгу. Когда мы теряем любимого человека, мы всегда храним какой-нибудь предмет его одежды, по крайней мере, до тех пор, пока еще ощущаем сокрытый в нем запах этого человека, и, на самом деле, даже до самой нашей смерти, так как всё еще уверены, что одежда хранит его запах, пусть это всего лишь фантазия. Так, я всё еще храню пальто матери, но никому, даже сестре, не раскрываю эту тайну. Она бы просто посмеялась. Мамино пальто висит в обычно пустующем и надежно запертом шкафу. Но не проходит и недели, чтобы я не открыл этот шкаф и не вдохнул запах ее пальто. Я надел шубу и обнаружил, что она мне впору. Всё еще впору, сказал я себе, встав перед зеркалом, поскольку за последние годы я похудел почти вдвое, мне кажется. Рецидивы саркоидоза, ежегодные простуды, проистекающее из этого общее состояние слабости и регулярно сменяющие друг друга фазы – то отечность от высоких доз преднизолона и потеря веса от их ограничения, то необходимость прекратить прием лекарств. Теперь, когда я сильно похудел, я ожидал, что начну набирать вес, так как две недели назад снова начал принимать много преднизолона, по восемь таблеток в день. Теперь мне ясно, что такой способ выживания не может длиться долго. Но я вытеснял эту мысль, я вытеснял ее, хотя она беспрерывно вертелась в голове, я вытеснял ее беспрерывно, так как она беспрерывно вертелась там. Но я к этому уже привык. Конечно, эта шуба вышла из моды, подумал я, стоя перед зеркалом, но мне было приятно как раз то, что она вышла из моды, я никогда не носил модную одежду, с самой юности я питал отвращение к модной одежде и сейчас продолжаю питать к ней отвращение. Она должна меня согревать, сказал я себе, а как она выглядит – совершенно неважно, она должна выполнять свое предназначение, как и всё прочее, остальное неважно. Нет, на моем теле никогда не было ничего модного, так же как никогда не было ничего модного и у меня в голове. Люди предпочитали говорить обо мне он старомодный, нежели он модный, или же он современный, какое отвратительное слово. Я никогда не обращал внимания на общественное мнение, так как всегда больше всего заботился о своем собственном, а значит, на общественное мнение у меня совсем не было времени, я не воспринимал его, не воспринимаю его и сейчас и никогда его воспринимать не буду. Мне интересно, что говорят люди, но их мнение ни в коем случае не стоит принимать всерьез. Для меня это наилучший способ преуспеть. Я уже вижу, как схожу с самолета в Пальма-де-Майорке и теплый африканский ветер обдувает мне лицо, сказал я себе. И я накидываю шубу на плечи и снова ощущаю легкость шага и ясность ума и так далее, а не эту разъедающую безысходность в голове и во всём теле. Конечно, возможно даже, всё это окажется заблуждением. Сколько раз такое случалось со мной! Уезжал на несколько месяцев и возвращался обратно через два дня, чем больше багажа я беру с собой, тем быстрее возвращаюсь домой, если я брал с собой багажа минимум на два месяца, то через два дня возвращался домой, и так далее. И выставлял себя на посмешище, прежде всего перед Кинесбергер, я говорил, что уезжаю на месяцы, а уезжал всего на два дня, говорил, что уезжаю на полгода, а уезжал всего на три недели. Мне становилось стыдно, и я целыми днями ходил взад-вперед по Пайскаму с опущенной головой, но стыдно мне было только перед Кинесбергер, больше ни перед кем, так как все остальные стали мне к тому времени безразличнее безразличного. Тогда у меня не было никаких оправданий, так как слово отчаяние было бы столь же нелепым, как слово безумие. И я не мог произнести эти слова перед таким человеком, как Кинесбергер, подобными словами люди с трудом могут убедить себя самих, не говоря уж о такой сложной личности, как Кинесбергер, она далеко не проста; у всех часто срывается с уст это слово по отношению к простым людям, но нет никого сложнее и на самом деле труднее, чем так называемые простые люди. К ним нельзя подступаться с такими словами, как отчаяние или безумие. Так называемые простые люди, по правде говоря, самые сложные, и мне всё труднее поладить с ними, в последнее время я практически полностью прекратил общение с такими людьми, общение с простыми людьми уже давно для меня невозможно, это выше моих сил, с простыми людьми мне больше не по пути. Действительно, я совершенно перестал иметь дело с простыми людьми, которые, как я уже сказал, являются самыми трудными, они слишком утомляют меня, я не готов ходить вокруг да около и врать, чтобы они меня поняли. Мне давно стало ясно даже то, что самые простые люди, в сущности, являются самыми требовательными. Никто не бывает так требователен, как простые люди, и сейчас я зашел так далеко, что больше не могу себе их позволить. Теперь я едва ли могу позволить себе себя самого. Я обвиняю сестру в том, что она вроде бы покидает меня на несколько недель или месяцев, но, возможно, уже через несколько часов вернется, а сам точно так же уезжаю надолго, но возвращаюсь через два дня. Со всеми вытекающими последствиями, которые всегда неизменно ужасны. Но мы оба такие, мы десятилетиями обвиняем друг друга в несносном характере и не можем избавиться от этого несносного характера, этой неуравновешенности, этой капризности, этого непостоянства – основы нашего существования, что всегда действовало другим на нервы, но что всегда также и очаровывало этих других, и именно поэтому они постоянно искали общения с нами, в основном мы оба всегда притягивали остальных этой капризностью, неуравновешенностью, непостоянством, ненадежностью. Люди ищут общества волнующих, сбивающих с толку, непостоянных, в каждый момент иных и зачастую противоположных личностей. И мы оба, сестра и я, всю жизнь задавались вопросом, чего же мы хотим, и не могли на него ответить, мы искали чего-то и не находили, и в конце концов всё оказывалось лишь возможностью, мы всегда хотели форсировать события и не достигали цели или же, когда достигали, моментально теряли ее. Это, думаю я, древнее наследие, не по отцу или матери, первобытное. Но Кинесбергер даже не удивится, если встретит меня дома снова распаковывающим чемоданы через два дня после моего отъезда на три-четыре месяца. Она больше не удивляется ничему, связанному со мной, такой простой человек – и такой бесконечно бдительный сейсмограф! – думаю я. Но вдруг всё стало складываться в пользу путешествия в Пальма-де-Майорку и моей работы: прочь, вон из Пайскама, на самом деле, я всё еще не решаюсь произнести это вслух, хотя всё-таки осмеливаюсь так думать – мне нужно убраться прочь и не возвращаться, пока я не допишу работу и в итоге не завершу ее. Отъезд из Пайскама ненавистен мне сильнее всего. Я перехожу из комнаты в комнату, спускаюсь вниз и снова поднимаюсь, пересекаю двор, дергаю двери и ворота, проверяю задвижки окон и вообще всё, что нужно проверить перед отъездом, я уже не помню, проверил ли я окна или нет, в порядке ли дверные замки, проверил ли я дверные замки или нет, заперты ли окна, это внезапное отбытие из Пайскама, а я в течение десятилетий всегда вот так резко отбываю из Пайскама, сводит меня с ума, и я рад, что сейчас меня никто не видит, что нет свидетелей моего тотального, внешнего и внутреннего, срыва. Как идеально было бы, если бы я мог сейчас же приступить к работе за своим письменным столом, подумал я, как идеально было бы сесть и записать первое, запускающее весь ход мысли предложение, а затем на недели, вероятно, на месяцы сосредоточиться лишь на работе о Мендельсоне, набрать темп и закончить, как идеально, как идеально, как идеально, но со стола уже всё убрано, и этой уборкой со стола я убрал и все возможности для молниеносного начала работы, возможно, из-за этой внезапной подготовки к поездке, бронирования и так далее я лишил себя не только работы о Мендельсоне, но буквально всего, может быть, последнего шанса выжить! Я схватился за косяк двери в кабинете, чтобы успокоиться, проверил пульс, но вообще не понимал, что со мной произошло, словно в тот момент я потерял слух, я так сильно вжался телом и головой в дверной косяк, что чуть не закричал от боли. В конце концов, снова сказал я себе, хотя сознание мое еще отнюдь не прояснилось, мне кажется, в доме я всё контролирую, прежде всего водопровод и электропроводку, я падаю в кресло, однако сразу вскакиваю, так как забыл поставить на место нагревательный котел, Кинесбергер это не под силу, и я опорожняю большую корзину с грязным бельем, чтобы собрать всё это белье, горы грязного белья, скопившегося за недели, как вы можете себе представить, в моем состоянии, когда я ежедневно обильно потею, и всё это белье, кроме того, пропахло тоннами таблеток альдактон-сальтуцина, который я вынужден принимать как мочегонное и для разгрузки сердца, меня затошнило, когда я вытащил эти вещи из корзины, чтобы бросить их на стол для белья, хотя это ведь мое собственное белье, или именно поэтому, я начал, сам того не замечая, что, вероятно, уже предвещало сумасшествие, пересчитывать вещи, а это, конечно, было полной ерундой, но когда я осознал эту нелепость, я уже достиг невыносимой усталости и с трудом попытался подняться на второй этаж, чтобы снова усесться в свое кресло. Беда людей в том, что они всегда решаются на что-то в конечном итоге вопреки собственной воле, и когда теперь, сидя в кресле, я вдумался в свое спонтанное решение покинуть Пайскам и улететь в Пальма-де-Майорку, где у меня есть Каньельес, с дворцом на бульваре Борн, это решение вдруг предстало направленным именно против меня, я не понимал, почему принял такое решение, но отменить его было невозможно, как понимал я теперь, включая все вытекающие последствия, я должен был уехать, хотя бы предпринять попытку начать работу в Пальма-де-Майорке, хотя бы попытку, я постоянно повторял эти слова, хотя бы попытаться, предпринять хотя бы попытку. Зачем тогда на прошлой неделе я распорядился обтянуть кресло французским бархатом, если теперь не смогу сесть в него и насладиться, спросил я себя, что мне теперь от новой настольной лампы, от новых жалюзи, если я отправляюсь, возможно, в какой-то новый ад? Я пытался успокоиться, проверяя, действительно ли я упаковал всё необходимое, по крайней мере всё абсолютно необходимое, в чемоданы и маленькую дорожную сумку, доставшуюся от деда, без которой я не путешествую, в то же время я подумал, как мне в моем теперешнем состоянии вообще могла прийти в голову мысль успокоиться, это была поистине абсурдная мысль, я всем телом рухнул в кресло, явственно ощутив, что встать уже не смогу. И этот живой труп летит в Пальма-де-Майорку, сказал я себе несколько раз, снова вполголоса, что стало неизбывной привычкой, как у стариков, которые годами живут в одиночестве и только и ждут момента, чтобы наконец умереть, я и был таким стариком, сидящим там, в кресле, стариком, находящимся уже по ту сторону, скорее на стороне мертвых, чем на стороне живых, должно быть, я производил удручающее и безусловно достойное жалости впечатление на наблюдателя, которого, однако, не было рядом, если уж я не собираюсь называть таким наблюдателем самого себя, что, однако, глупо, ведь я и есть собственный наблюдатель, я в самом деле непрерывно наблюдал за собой годами, если не десятилетиями, я только и живу в состоянии самонаблюдения, самосозерцания и, естественно, вследствие этого, в состоянии самоосуждения, самоотречения и самоиронии. В течение многих лет я живу в этом состоянии самоосуждения, самоотречения и самоиронии, в чем в конце концов и нахожу пристанище, чтобы спастись. Только я всё спрашиваю себя: от чего спастись? Неужели то, от чего я постоянно хочу спастись, на самом деле так плохо? Нет, всё не так уж плохо, сказал я себе и продолжил развивать самонаблюдение, самобичевание и самоиронию. Я ведь не желаю ничего, кроме испытываемого мной состояния, только оно уводит из внешнего мира, как я думал, а на самом деле, я не осмеливался себе в этом признаться, затягивает в мир, я играю и буду играть с этим состоянием сколько пожелаю. Сколько пожелаю, сказал я себе, теперь вслух, и прислушался, но ничего не услышал. Соседи, подумал я, годами смотрели на меня как на сумасшедшего, и эта роль, ведь именно такова моя роль во всём этом с трудом выносимом театре, пришлась мне по душе. До тех пор, пока я хочу, снова сказал я себе, и мне вдруг понравилось слушать, как я говорю, в тот момент это предстало чем-то необычным, так как я уже много лет ненавидел свой голос, ненавидел свои органы речи. Как я могу хоть на мгновение подумать о том, чтобы успокоиться, подумал я, если всё во мне просто переполнено волнением? Я попробовал успокоиться с помощью пластинки, в моем доме лучшая акустика, какую только можно представить, и я наполнил его Хаффнер-симфонией. Я сел и закрыл глаза. Каким был бы мир без музыки, без Моцарта! – сказал я себе. Снова и снова меня спасает музыка. Снова и снова, разгадывая математическую загадку Хаффнер-симфонии, сидя с закрытыми глазами, что всегда доставляло мне величайшее удовольствие, я действительно успокаивался. Именно Моцарт чрезвычайно важен для моей работы о Мендельсоне, Моцартом всё объясняется, я думаю, я должен исходить из Моцарта. Отдал ли я Кинесбергер причитающиеся ей деньги? Да. Упаковал ли я все свои лекарства? Да. Упаковал ли я все необходимые книги и статьи? Да. Осмотрел ли я охотничий домик? Дa. Сказал ли я сестре, что она не должна оплачивать оклейку обоями ее комнаты в Пайскаме, чего я поначалу требовал от нее? Да. Сказал ли я садовнику, как обрезать деревья в январе? Да. Сказал ли я терапевту, что теперь у меня болит не только левая, но и правая сторона грудной клетки, даже ночью? Да. Сказал ли я Кинесбергер не открывать жалюзи с восточной стороны? Да. Сказал ли я ей, что, хотя она должна во время моего отсутствия протапливать дом, не следует его перетапливать? Да. Вытащил ли я ключ из двери охотничьего домика? Да. Оплатил ли я счет за поклейку обоев? Я спрашивал себя и сам себе отвечал. Время как будто остановилось. Я встал и спустился в холл, осмотрел чемоданы, проверив, достаточно ли надежно они закрыты, и осмотрел замки. Зачем я учинил всё это над собой? – спросил я себя. Я сел в нижней, восточной, комнате и посмотрел на портрет своего дяди, который, как видно по портрету, был послом в Москве. Написанный Лампи, портрет представляет высокую художественную ценность, как я изначально и предполагал. Мне нравится эта картина, на ней дядя похож на меня. Но он прожил дольше, чем я, подумал я. Я уже обулся в дорожные ботинки, одежды на мне оказалось слишком много, всё было слишком тесно и слишком тяжело. А потом еще и шуба, подумал я. Не лучше ли было углубиться в Вольтера, как я намеревался, в моего любимого Дидро‚ вместо того чтобы вдруг сорваться и оставить всё, что мне, в сущности, так дорого. Я ведь не такой уж черствый человек, каким меня видят некоторые, просто хотят меня таким видеть, потому что именно таким я часто кажусь, потому что я очень часто не осмеливаюсь показать себя таким, какой я есть на самом деле. Но какой я на самом деле? Саморефлексия вновь настигла меня. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил, что двадцать пять лет назад, то есть когда мне было чуть больше двадцати, я был членом социалистической партии. Вот был смех! Мое членство в партии продлилось недолго. Как и всё остальное, я прервал его решительно, буквально через несколько месяцев. Подумать только, а однажды я решил стать монахом! Когда-то у меня действительно была мысль стать католическим священником! И однажды я пожертвовал восемьсот тысяч шиллингов голодающим в Африке! И это правда! В то время я считал это логичным, нормальным. Сейчас я уже не имею к этому ни малейшего отношения. Подумать только, что когда-то я верил в то, что смогу сочетаться браком! Иметь детей! Может быть, стать военным, я даже когда-то думал, что стану генералом, генерал-фельдмаршалом, как один из моих предков! Абсурд. И ради этого я пожертвовал бы всем, что имею, сказал я себе. Но все эти помыслы если и не обратились в ничто, то виделись смехотворными. Бедность, богатство, церковь, армия, партии, благотворительные организации – всё это смешно. В конце концов у меня осталось только мое собственное жалкое существование, из которого уже не выбраться. Вот и хорошо. Ни одно учение больше не приживается, всему, что произносится и проповедуется, суждено стать смехотворным, ничто не стоит даже моего презрения, ничего больше не нужно, ничего. Если мы действительно постигнем мир, то увидим, что он полон заблуждений. Но мы всё же неохотно расстаемся с ним, потому что, несмотря ни на что, остались довольно наивными и по-детски простодушными, подумал я. Как хорошо, сказал я себе, что мне измерили глазное давление. Тридцать восемь! Не стоит обманывать себя. Упадешь в обморок в любой момент. Мне всё чаще снятся сны, в которых люди вылетают из окна и залетают обратно, прекрасные люди, растения, которых я никогда раньше не видел, с огромными листьями, размером с зонт. Мы принимаем все необходимые меры предосторожности, но не чтобы выжить, а чтобы умереть. Мое решение дать девятьсот тысяч шиллингов племяннику, чтобы, по его словам, он смог наладить практику, соответствующую современным условиям, было внезапным, должен признать. Что соответствует современным условиям? С одной стороны, было глупо вкладывать такую большую сумму в ничто, но, с другой стороны, что нам делать с деньгами? Когда до моей сестры дойдет наконец, что я продал земли в Рузаме, меня уже не будет в живых. Эта мысль меня успокаивает. Я упаковал своего Вольтера, подумал я, и Достоевского, верное решение. Раньше я и правда довольно неплохо ладил с простыми людьми, которых давно уже называю исключительно так называемыми простыми людьми, я встречался с ними почти ежедневно, но болезнь всё изменила, теперь я к ним не хожу, теперь я избегаю их везде, где только возможно, скрываюсь от них. Отъезды приносят печаль, подумал я мимоходом. Так называемые простые люди, лесорубы например, пользовались моим доверием, а я – их. Я проводил у лесорубов по полночи. Десятилетиями я симпатизировал только им! Больше я у них не бываю. И, по правде говоря, будучи, в сущности, испорченными для всего простого, мы просто навязываемся этим людям, просто отнимаем у них время, общаясь с ними, мы не приносим им никакой пользы, только вредим. Сейчас я бы просто отговорил их от веры во всё, что им дорого, от социалистической партии, к примеру, или от католической церкви, и то и другое сегодня, как и всегда, впрочем, – циничные объединения по эксплуатации людей. Но утверждать, что эксплуатируют только слабых духом, в корне неверно, эксплуатируют всех, с другой стороны, это опять-таки успокаивает, это компенсация, вероятно, только так всё и может существовать. Если бы только мне больше не приходилось читать отвратительные газеты, которые у нас печатаются и которые являются вовсе не газетами, а просто грязными листками, издаваемыми алчными выскочками, если бы только мне больше не нужно было смотреть на то, что меня окружает! – сказал я себе. Одно заблуждение сменяло другое, как теперь я понял, размышляя в кресле перед отъездом. Я покидаю совершенно разоренную страну, отвратительное государство, которое приводит меня в ужас каждое утро. Сначала так называемые консерваторы эксплуатировали ее и выбросили, теперь очередь так называемых социалистов. Упрямый подлый дурак – старый канцлер, страдающий манией величия, а теперь совершенно непредсказуемый, опасный для общества человек. Когда человек говорит, что дни его сочтены, он выставляет себя на посмешище. Почему, собственно, я больше никому не пишу писем, совершенно прервал переписку? Раньше я всё-таки регулярно писал письма, хотя и не обязательно с удовольствием. Совершенно бессознательно мы отказываемся от всего, и тогда оно исчезает. Не мое ли неуклонно ухудшающееся состояние заставило сестру так долго оставаться в Пайскаме, а не, как я думал, внезапно наскучившая ей Вена? Если бы я спросил ее об этом, она забила бы мне голову очередной очаровательной ложью?

Пред-ни-зо-лон, я произнес это слово про себя несколько раз очень медленно, точно так же как я это записал. Врачи не идут глубже поверхности. Они всегда всё упускают из виду, и именно в этом, в халатности, они постоянно упрекают своих пациентов. У врачей нет совести, они просто реализуют свою естественную потребность в медицине. Но мы всё же прибегаем к ним снова и снова, так как не можем поверить в это. Если я сам пронесу эти чемоданы хоть несколько метров, это может добить меня, сказал я себе. Мы выкрикиваем слово носильщик, как в старину, но никто больше не приходит на зов. Носильщики вымерли. Каждый пакует свои вещи как хочет. Мир стал холоднее на несколько градусов, я не собираюсь подсчитывать точно, люди стали гораздо злее, безжалостнее. Но это совершенно естественный ход вещей, с ним нужно считаться, мы могли предвидеть это, ведь не глупцы же мы. Однако больные неохотно объединяются с больными, старики неохотно объединяются со стариками. Избегают друг друга. К своей погибели. Все хотят жить, никто не хочет умирать, всё остальное – ложь. В конце концов они усаживаются в кресла, какое-нибудь вольтеровское кресло, и вместе фантазируют о существовании, которое они вели и которое не имеет ничего общего с их нынешним существованием. Должны бы существовать только счастливые люди, для этого есть все условия, но существуют только несчастные. Мы осознаем это слишком поздно. Пока мы молоды и у нас ничего не болит, мы не просто верим в вечную жизнь, у нас она есть. Потом перелом, слом, скорбь по слому – и конец. Всегда одно и то же. Однажды мне захотелось обмануть налоговую инспекцию, теперь мне не хочется даже этого, сказал я себе. Я позволю заглянуть в свои карты любому, кто пожелает. Сейчас я думаю так. В данный момент. Вопрос, на самом деле, только в том, как нам наименее болезненно пережить зиму. И еще более лютую весну. А лето мы всегда ненавидели. Потом нас снова убивает осень. И она открыла самую соблазнительную грудь, какую когда-либо создавала природа, Задиг. Я не знаю, почему эта фраза пришла мне в голову именно сейчас и рассмешила меня. Это тоже неважно, решающее значение имеет только то, что смех был совершенно неожиданным. Над предметом, которого я вроде не должен стыдиться. Мы периодически впадаем в состояние возбуждения, которое иногда может длиться неделями и не прекращается, в какой-то момент оно проходит, и мы долгое время существуем в состоянии покоя. Но мы не можем с уверенностью сказать, когда наступит период покоя. В течение долгих лет мне было достаточно сходить к лесорубам и побеседовать с ними об их работе. Почему мне этого уже давно недостаточно для покоя? Два часа пешком туда и обратно зимой, ежедневно, какая мелочь, но сейчас всё это невозможно, подумал я. Все эти дешевые приемы изжили себя, визиты, чтение газет и так далее, даже чтение так называемой серьезной литературы уже не исцеляет. В какой-то момент мы стали бояться сплетен, прежде всего тех, что беспрерывно разносят так называемые знаменитости, но особенно – отвратительные арт-журналисты. И этими гадкими сплетнями мы позволяли опутывать себя годами, десятилетиями. Разумеется, мне никогда не доводилось, как Достоевскому, закладывать свои штаны, чтобы отправить телеграмму, что, вероятно, всё-таки преимущество. Я могу назвать себя относительно независимым человеком. И всё-таки, как и все, я повязан по рукам и ногам. Скорее, движим отвращением, чем одержим любопытством. Мы всегда говорим о ясности ума, никогда им не обладая, не знаю, откуда у меня эта фраза, может быть, моя, но я где-то ее прочитал, и однажды она обнаружится среди моих заметок. Мы говорим – заметки, чтобы избежать смущения, хотя втайне верим, что эти фразы, стыдливо называемые заметками, – нечто большее. Но мы всегда верим в то, что всё, что нас касается, – нечто большее. Так, мы ежедневно перепрыгиваем через пропасть, даже не зная, насколько она глубока. Глубина не имеет значения, человек смертен в любом случае, и это нам известно. Раньше я постоянно задавал вопросы другим, сколько себя помню, первый вопрос наверняка я задал матери, пока окончательно не довел родителей своими вопросами до грани безумия, и тогда я стал задавать вопросы только себе самому, да и то лишь тогда, когда был уверен, что у меня готов ответ. Каждый человек в отдельности – виртуоз, все вместе люди создают невыносимую какофонию. Кстати, это слово, какофония, было любимым словом моего деда по материнской линии. А словосочетание, которое он ненавидел глубже и сильнее всего на свете, было словосочетание пища для размышлений. Кстати, одним из его любимых слов было слово характер. Впервые за время этих размышлений я вдруг заметил, насколько, в самом деле, в высшей степени удобно мое кресло, еще три недели назад оно было рухлядью, но теперь, когда с ним поработал обивщик, оно стало предметом роскоши. Но что с того, если я вскоре уеду. Внутренне я уже довольно сильно сопротивлялся своему отъезду. Но отменить его я уже не мог. И потом, я не хотел снова поддаваться внезапному чувству привязанности к Пайскаму, рядом с которым всё остальное на самом деле казалось обременительным, утомительным, бессмысленным. Пара черных и пара коричневых туфель, сказал я себе, и еще пара для непогоды, если я буду гулять по Моло, что я всегда делал с удовольствием. Но о прогулках, конечно, не могло быть и речи. Ты спустишься к Моло, очень медленно, понаблюдаешь и увидишь, насколько далеко ты продвинулся. Первые дни после такой резкой смены климата самые опасные, нельзя переусердствовать, сказал я себе. Люди, как сам я с ужасом убедился, приезжают в девять утра, принимают душ и бегут на теннисный корт, потом падают замертво, и в два часа дня они уже на кладбище. На юге от покойников сразу же избавляются. Всё надо делать медленно – медленно просыпаться, медленно завтракать, медленно отправляться в город, но в первый день желательно не сразу идти в город, только спуститься к Моло. Теперь я сделал глубокий вдох и потянулся повыше, а затем упал в изнеможении в кресло. Какими бы старыми мы ни были, мы всё еще ожидаем поворотного момента, сказал я себе, всегда именно решающего поворотного момента, поскольку наш ум довольно далек от ясного рассудка. Все эти решающие поворотные моменты случались десятки лет назад, только тогда мы не воспринимали их как такие решающие поворотные моменты. Друзья из прошлого либо уже умерли, прожив несчастную жизнь, лишившись рассудка перед смертью, либо живут где-то и больше меня не интересуют. Все они застряли в своем мировоззрении и к настоящему времени уже состарились и, в общем, насколько я знаю, сдались, даже если некоторые из них всё еще неистово суетятся там и сям. Когда мы встречаемся с ними, они разговаривают так, словно последние десятилетия время стояло на месте, ничего не изменилось, и поэтому говорят они в пустоту. Было время, когда я действительно поддерживал, как говорится, дружеские отношения. Но всё это в какой-то момент оборвалось, и, кроме того, что я время от времени читаю в газете о том или ином человеке, которого когда-то считал незаменимым, – какую-нибудь глупость, безвкусицу, – я больше ничего о них не слышу. Почти все они создали семьи, как говорится, основали свое дело, построили дом и попытались обезопасить себя со всех сторон, но со временем стали неинтересными. Я больше не встречаюсь с ними, а если встречаюсь, то нам больше нечего сказать друг другу. Один беспрерывно кичится тем, что он художник, другой – тем, что ученый, третий – тем, что преуспевающий коммерсант, и меня тошнит только от одного их вида, задолго до того, как они откроют рот, изрекающий лишь банальности и, то и дело, что-то из чужих книг, ничего своего. Совершенно невероятно, что этот дом когда-то тоже был полон людей, которых я сам приглашал и которые здесь пили, ели и смеялись ночи напролет. Что я не только любил вечеринки, но и устраивал их, что я действительно мог получать удовольствие от таких вечеринок. Но всё это было так давно, что не осталось и следа. Этот дом просто взывает к вечеринкам! – совсем недавно воскликнула моя сестра. Ты превратил его в склеп! Я просто не понимаю, как ты мог развиться в столь ужасном направлении. Это было сказано всерьез, хотя и театрально, и поразило меня до глубины души. Теперь все эти люди просто действуют мне на нервы. И действительно, я был тем, кто развлекал и даже пытался вразумить всех этих людей годами, но напрасно. В итоге они считают меня дураком. Я не знаю, что было раньше – моя болезнь или мое внезапное отвращение к любому обществу; сначала я стал испытывать отвращение к обществу, и из-за этого отвращения могла развиться болезнь, или сначала появилась болезнь, и из этой болезни развилась моя неприязнь к обществу на вечеринках и к обществу вообще, я не знаю. Это я прогнал всех этих людей, или они отстранились от меня? – не знаю. Прекратил ли я общение с ними, или наоборот? – не знаю. Однажды у меня появилась идея написать обо всех этих людях, но потом я отказался от этой мысли, слишком глупо. Иногда мы действительно задумываемся об этих людях и потом вдруг начинаем их ненавидеть, мы не можем иначе как ненавидеть их и отдалиться от них, или наоборот, поскольку временами мы так отчетливо можем их разглядеть, мы вынуждены от них отдалиться, или наоборот. Впрочем, в течение пятнадцати лет я был уверен, что не способен быть один, что мне нужны все эти люди, но в итоге я понял, что не нуждаюсь во всех этих людях, я прекрасно обхожусь без них. Они приходят только для того, чтобы облегчить свое бремя и свалить на меня все свои беды и печали и связанную с этим грязь. Когда мы их приглашаем, мы ожидаем, что они принесут нам что-то, естественно, что-то приятное или ободряющее, но они только забирают у нас всё, что есть. Они загоняют нас в нашем собственном доме в какой-нибудь угол, из которого в конце концов уже нет выхода, и высасывают нас досуха самым безжалостным образом, до тех пор пока внутри нас не останется ничего, кроме отвращения; тогда они прощаются и оставляют нас наедине со всеми нашими кошмарами, опять в одиночестве. Когда мы приводим в дом людей, мы приводим лишь своих мучителей, и у нас нет другого выбора, кроме как снова и снова впускать в дом тех, кто раздевает нас догола, а затем высмеивает, пока мы стоим перед ними обнаженными. Тот, кто так думает, конечно, не должен удивляться, что со временем он постепенно отгораживается от мира и однажды остается совсем один, со всеми неизбежными последствиями этого уединения! На протяжении всей жизни мы постоянно стараемся подвести черту, хотя знаем, что совершенно не способны на это. Когда развивается эта болезнь, понимаешь, что люди производят слишком много шума. И не замечают этого! Они всё огрубляют. Они шумно просыпаются, шумно ходят туда-сюда весь день и шумно ложатся спать. И они слишком громко говорят. Они так заняты собой‚ что даже не догадываются о том, как постоянно ранят другого, того, кто болен, всё, что они делают, всё, что они говорят, ранит нашего брата. Таким образом, они оттесняют больного всё дальше и дальше на задний план, пока он не становится вовсе незаметным. И больной сам отступает на свой задний план. Но всякая жизнь, всякое существование принадлежит только одному человеку, и никто другой не имеет права подавлять чужую жизнь, вытесняя человека из жизни. Мы сами по себе, на что опять же имеем право. Естественно. Я упустил решающий, единственно верный момент, а именно: когда умерли мои родители, я должен был, как и сестра, отвернуться от Пайскама, действительно, мне следовало продать дом и тем самым спасти себя, но у меня не было сил, годы депрессии, последовавшие за смертью родителей, лишили меня возможности проявить хоть какую-либо инициативу, я даже не смог начать учиться, да, я начал получать несколько образований, одновременно несколько, и равным образом потерпел неудачу в каждом, что мог бы предвидеть. Я уговорил себя взяться за изучение математики‚ философии, но вскоре у меня появилось отвращение к математике, потом к философии, по крайней мере той математике, которую преподают в университете, как и той философия, что там преподают, этому ведь в принципе невозможно научить. Тогда именно музыка вдруг в буквальном смысле увлекла меня, я окунулся в нее с головой. Я встал со своего кресла, посмотрел на часы и снова сел, не в силах ничем заниматься перед отъездом, так что я снова погрузился в свои фантазии. Университеты вызывали у меня отвращение, я поступил в несколько, что было само собой разумеющимся в представлении моего отца, но учился там совсем недолго, – Вена, Инсбрук, наконец Грац, который я ненавидел всю жизнь, я был полон уверенности, что окончу обучение, но потерпел неудачу с самого начала. С одной стороны, потому, что университеты сразу же испортили мне желудок и одновременно голову, конечно, своей испортившейся за многие века кашей знаний, а с другой стороны, потому, что я не выносил все эти города, ни Инсбрука, ни Граца, ни, долгое время, Вену. Все эти города, c которыми я был знаком и раньше, хотя и не всесторонне, подавляли меня самым разрушительным образом и были, кроме того, отвратительными провинциальными городишками, главным образом Грац, каждый из них мнит себя пупом земли и считает, что арендовал дух, но это всего лишь примитивнейший дух мещанина; в этих городах я познал пошлость огородников, обучающих философии и занимающихся литературой, ничего более, а вонь непроходимой пошлости в этих австрийских клоаках с самого начала испортила мне аппетит к самому недолгому из возможных пребыванию там. И в Вене я тоже не хотел оставаться дольше, чем это было необходимо. Но, по правде говоря, я всё-таки благодарен Вене за то, что пришел к музыке, и, должен сказать, к идеальной. Как бы я ни презирал и ни проклинал этот город и каким бы отвратительным он ни был для меня бóльшую часть времени, я, наконец, обязан ей постижением наших композиторов – Бетхо-вена, Моцарта, самого Вагнера и, конечно же, Шуберта, которого, впрочем, мне трудно поставить в один ряд с перечисленными, и я, конечно, обязан прежде всего новой и новейшей музыкой этому городу, о котором мой отец говорил только как о самом возмутительном из всех городов. Шёнберг, Берг, Веберн и так далее. За свои почти двадцать венских лет я стал совершенно городским человеком, каким всегда должен был быть, хотел я того или нет, мои венские годы, проведенные сначала с сестрой, потом без нее, сначала во Внутреннем городе, в доме моего дяди из Дёблинга, на Хазенауэрштрассе, где в моем распоряжении был целый дом, окончательно испортили меня для Пайскама. Сделали для меня Пайскам в принципе невозможным. Я никогда не был любителем природы, каким необходимо быть для жизни в Пайскаме. Но болезнь в конце концов выгнала меня из концертных залов в Пайскам, из-за моих легких мне пришлось расстаться с Веной, и значит, со всем, чем я в то время дорожил. Я не оправился от этого расставания. Но если бы я остался в Вене, то просуществовал бы недолго. Пайскам пустовал почти двадцать лет после смерти родителей и был предоставлен природе. Никто не верил, что кто-нибудь когда-нибудь вернется в Пайскам, но однажды я туда всё-таки вернулся, открыл все окна и впервые за много лет впустил свежий воздух, и постепенно сделал дом пригодным для жизни. Но, откровенно говоря, это место так и осталось для меня чужим, вплоть до настоящего дня, подумал я. Я был вынужден отказаться от Вены и от всего, что она для меня значила, собственно, от всего, именно в тот момент, когда я поверил, что неразрывно, раз и навсегда, связан с этим городом, который, впрочем, я ненавидел, но в то же время и любил его как никакой другой. Я сейчас завидую сестре только в том, что она может жить в Вене, вот что постоянно заставляет меня злиться на Вену – зависть, которая вдохновляет меня на наивысшую несправедливость, в конце концов, даже на подлость по отношению к сестре, моя зависть, что она, а не я может жить в Вене, и тем более, насколько я знаю, самым приятным и счастливым образом. Если вообще где-то жить, то исключительно в Вене, ни в одном другом городе мира, но я раз и навсегда воздвиг барьер между собой и Веной, сделал ее для себя совершенно немыслимой. И я больше не заслуживаю этого города, подумал я. Именно в Вене я впервые услышал произведение Мендельсона Странствующие комедианты, в зале Музикферайн, само произведение и постановка произвели на меня первозданное воздействие. Тогда я еще не понимал, почему это произведение было столь проникновенно, сейчас знаю. Из-за его гениального несовершенства. Однажды у меня даже возникла мысль поступить в Леобенский горный университет, не потому, что я вдруг заинтересовался полезными ископаемыми, а из-за расположения Леобена в горах Штирии, он до сих пор славится своим чистым воздухом, хотя сейчас он там так же грязен, как и везде. Мне не было и двадцати лет, когда врачи настоятельно посоветовали мне вести загородный образ жизни, а не городской, но тогда я предпочел бы скорее умереть в городе, неважно от чего, нежели жить за городом. Идея учиться в Леобене возникла у меня лишь однажды, правда, я поехал в Леобен, чтобы разузнать об изучении горного дела больше, чем я уже знал, но уже тогда, сойдя с поезда в Леобене, я испытал отвращение к этому месту. В таком месте можно только погибнуть, тут не просуществовать и дня больше отведенного срока, сказал я себе тогда, и мне в самом деле не было необходимости оставаться в Леобене даже на день, и в тот же день я вернулся в Вену. Уже когда я проезжал Земмеринг, меня охватило чувство подавленности, в голове и во всём теле. Откуда вообще берутся люди, которые выносят такие городки, как Леобен, подумал я тогда, а ведь только в нашей стране несколько сотен тысяч людей всю жизнь безропотно проживают в таких провинциальных городишках, как Леобен. Но, возможно, идея учиться в Леобене, в принципе, исходила не от меня, эта идея принадлежала деду по материнской линии, который сам когда-то изучал горное дело, правда, не в Леобене, а в Падуе, огромная разница. А однажды я собрался в Англию, возможно в Оксфорд или Кембридж, подумал я, этой идеей ставя себя в один в ряд с нашими наиболее выдающимися гениями, учившимися в Англии, а значит, в Оксфорде и Кембридже, и затем там преподававшими, и, поскольку английский язык не представлял для меня никаких трудностей, я полагал, что путь в Англию – это верный путь для меня. Но я не принял в расчет английский климат, во всяком случае климат Оксфорда и Кембриджа, который крайне разрушительно влияет на страдающих такой болезнью, как моя, и сводит на нет любые усилия таких людей с самого начала, в каком бы направлении они ни двигались. Я пробыл в Англии всего десять дней, в то время как попрощался с родителями минимум на полгода, и я и сегодня всё еще чувствую всю тяжесть той депрессии, в которой пребывал, снова оказавшись в Пайскаме через десять дней после отъезда в Англию. Тогда я действительно выставил себя на посмешище, но уже тогда в этом виновата была болезнь, которая начала развиваться во мне, хотя еще не успела вспыхнуть. После этой неудачи, которая довольно резко исказила мои представления об Англии и Лондоне, я отказался от всех возможностей за рубежом и сконцентрировался на оставшихся возможностях дома, но выбор между Веной, с одной стороны, и Инсбруком – с другой, был абсолютно неприемлемым. Поскольку я не хотел играть роль развращенного студента, которая нередко привлекает как раз таких людей, как я, с моим-то происхождением, я выбрал лучший, на мой взгляд, вариант – вообще не учиться, во всяком случае в государственном учреждении, и я посчитал, что обладаю достаточно сильным характером, чтобы развиваться самостоятельно в так называемом интеллектуальном направлении. Кроме того, я внезапно понял, что, кроме музыки, ничто на свете не увлекало меня настолько сильно и что всё, кроме музыки, для меня – вздор. Таковы мои венские годы. А что до музыки, то с момента, как я открыл ее для себя, я стал самым восприимчивым учеником. Однажды я по знакомству, редактор дружил с моим отцом, мог войти в состав редакции газеты Presse, но довольно тонкое чутье всё-таки спасло меня от такого извращения. Пока я жил вместе с сестрой на так называемой улице Штубенринг, я ежедневно посещал всевозможные библиотеки и встречался с людьми, полезными для моей учебы и имевшими соответствующее музыкальное образование, они как-то нашлись сами собой, ведь со временем они стали незаменимыми в моих исследованиях. Таким образом, я познакомился не только с основными теоретико-музыкальными книгами и статьями, но и с рядом авторов этих книг и статей и извлек из этого максимальную пользу. В то же время я интересовался венской художественной жизнью и почти каждый день ходил на концерты или в оперу. Вскоре я достиг такого высокого уровня музыкальной самодостаточности, что смог сначала сократить свои посещения оперы, а затем и концертов, в программах для меня всегда было слишком много повторений одного и того же, для Вены это всегда было характерно, а вскоре ей стало просто нечего предложить тому, кто жаждал чего-то нового, а следовательно, и поистине интересного. К тому же оркестры со всего мира больше не играли, как раньше, ежедневно, и, как бы хороши ни были венские коллективы тогда и теперь, у меня было и всё еще остается впечатление, что разные оркестры играли и играют одинаково, даже когда они исполняли и исполняют что-то разное. Но для человека, который выбрал музыку, естественно, в Вене есть место и сейчас. Одну только атмосферу этого города невозможно долго выдержать, не говоря уже о том, что врачи давно дали мне понять, что Вена означает для меня самый вредный климат из всех. В общем, более двадцати лет в Вене я провел, собственно говоря, в компании музыки. Внезапно мне всё надоело, и я вернулся Пайскам. Конечно, этот путь вел в тупик, свидетельство чему – эти заметки. Если в Пайскаме, из которого меня забрали в два часа дня, всё еще было минус одиннадцать, то по прибытии в Пальма-де-Майорку, где я пишу эти заметки, термометр показывал уже плюс восемнадцать. Но моего состояния это не улучшило, наоборот. Я боялся, что не переживу первую ночь в отеле. Тот, кто знаком с моей болезнью, знает, о чем речь. Я правильно поступил, что весь день по прибытии пролежал в постели при закрытых шторах. О распаковке чемоданов не могло быть и речи. Естественно, я и раньше знал, как опасна такая резкая смена климата, но не ожидал, что она приведет меня в такое плачевное состояние. Я ограничился тем, что пролежал в постели целый день и выпил два стакана воды, и то только потому, что был вынужден принимать таблетки. Вероятно, на стойке регистрации увидели, как мне плохо, и предоставили мне нужный номер без проволочек. Я буду распаковывать свои чемоданы очень медленно, сказал я себе, пока лежал на кровати, разглядывая потолок, и вернулся к своим фантазиям с того места, где я прервал их в Пайскаме. Полет, как всегда, был просто ужасен. Итак, хотя я, собственно, не должен был этого делать, на вторую ночь я встал около трех часов и начал распаковывать чемоданы, при этом обнаружив, что я вовсе не так слаб, как думал. Мне нравятся эти большие номера на двоих, в которых к тому же огромные ванные комнаты и такие же прихожие, и вид из них открывается не только на Старый город, но и на море. И в этих номерах абсолютно тихо. Рано утром я слышу только пение петухов, несколько глухих ударов, доносящихся со стороны корабельной верфи, собачий лай и, вероятно, брань матери на непослушного ребенка. Здесь у меня нет чувства изолированности от местных, хотя меня, живущего в таком роскошном просторном номере, всё-таки что-то отделяет от них, живущих в Старом городе подо мной, в условиях, несравнимых с этой роскошью. Впрочем, моя болезнь, думаю я, извиняет эту роскошь. Но, по сути, у меня больше нет никаких угрызений совести, говорю я себе. В конце концов, угрызения совести – самое нелепое явление. После первого завтрака я начал распаковывать чемоданы. Сначала – чемодан с одеждой и нижним бельем. Едва я вытащил несколько вещей и разложил в шкафу, как снова повалился на кровать. Одышка, которая давно не была такой сильной, причиняла невероятные затруднения. Я списал это на резкую смену климата, которая поначалу губительно действует даже на здоровых людей, не говоря уже о таких, как я. Наконец я распаковал первый чемодан и принялся распаковывать второй, тот, в котором были все книги и статьи, что я взял для труда о Мендельсоне. Сначала я не знал, куда положить книги и статьи, и обдумывал, как разложить одни и как – другие, до тех пор, пока не разработал план, как именно разместить эти книги и статьи на столе и в шкафу, и в соответствии с этим планом я и действовал, распаковывая вещи. Я спрашивал себя между тем, есть ли вообще еще смысл заниматься такой работой, как эта, – о Мендельсоне. С одной стороны, говорил я себе, заниматься такой работой бессмысленно, с другой стороны, сказал я себе, ты должен заниматься этой работой, чего бы это ни стоило. Однако оправдывает ли одна только десятилетняя подготовка, ведь именно столько лет я готовился к этому труду, его начало, когда я нахожусь в настолько истощенном состоянии? Я попеременно говорил себе, что ничто не оправдывает такую работу и что всё оправдывает такую работу. Было бы лучше всего прекратить задавать вопрос о смысле или бессмысленности такой работы, и я прекратил, сделав вид, что действительно полон решимости приступить к работе как можно скорее. Должен ли я всё бросить именно сейчас, когда я так близок к цели, уничтожить всё, от чего зависело мое существование, державшееся на тонкой ниточке надежды, что в конце концов эта работа всё-таки осуществится? Я напишу свой труд, даже если не смогу приступить к нему тотчас, я предвидел это и никогда не верил в то, что смогу сразу приступить к нему, потому что я не настолько сумасшедший, чтобы поддаться абсолютному абсурду, – если не сегодня, так завтра, если не завтра, так послезавтра, и так далее. Только из-за этого труда я и предпринял эту поездку, сказал я себе. Я убедил себя и поправил на письменном столе всё так, чтобы можно было приступить к работе в любой момент, и сел на балконе на выкрашенный белым железный стул, а затем снова лег в кровать и несколько часов, пока день не подошел в концу, перемещался со стула на балконе к кровати, и наоборот. Ближе к вечеру я отравился в город. Если изначально я намеревался дойти только до Моло, возможно до рыбного ресторана на Моло, который был мне хорошо известен по предыдущим поездкам и где меня всегда кормили исключительно хорошо и я ни разу не разочаровался, то потом я всё же вышел за пределы Лоньи и добрался до так называемого Борна, который при жизни Франко, то есть начиная с победы фашистов и до их свержения, назывался просто Пасео-дель-Генералиссимо, и, поскольку было так тепло, я сел на террасе кафе напротив Каньельес, что было, однако, чрезвычайно неосмотрительно, именно здесь я годами, даже десятилетиями собирал одну и ту же тарелку закусок на шведском столе, всегда включавшую ветчину, сыр, маслины, и брал стакан воды, и вот, сидя в одном из этих старинных, выкрашенных белой краской плетеных кресел, попивая эспрессо, в то время как солнце блестело сквозь ветви, увы, еще голых платанов, закрыв глаза, я вдруг вспомнил имя той молодой женщины из Мюнхена, с которой я разговаривал здесь, на Борне, во время последнего визита в Пальма-де-Майорку, которая потом, когда я угостил ее кофе, рассказала мне свою ужасную историю на той самой террасе, где я сидел теперь в плетеном кресле с закрытыми глазами. Молодую женщину звали Анна Хердтль. И не я обратился к ней на Борне, а, наоборот, она ко мне. Неважно. В тот день я был с одной из дочерей Каньельес, которую знаю с венских времен, она изучала в Вене музыку (брала уроки фортепиано у знаменитого Вюрера), и которая держала парфюмерный магазин напротив кафе, с ней я, посмеиваясь, уже и не помню над чем, прогуливался по аллее платанов и выкрикнул имя Анна, это неожиданно громко произнесенное мной имя Анна относилось к девушке, с которой мы познакомились во время посещения Андрайча, это была одна из многочисленных дневных экскурсий, на которые я отправлялся в последние годы с дочерьми Каньельес и о которых мы всегда вспоминали с удовольствием. Когда я воскликнул имя Анна, сейчас уже не знаю, почему это было так громко, ruiso! меня было слышно издалека, молодая женщина, идущая впереди нас, неожиданно обернулась и спросила: что? И потом, в величайшем смущении, она добавила: меня зовут Анна. Она быстро обернулась, полагая, что окликнули ее. Неожиданный вид молодой женщины совершенно изменил настроение, мое и спутницы. Я пришел в ужас от вида этой молодой женщины. Она носила траур, была растеряна и производила откровенно жалкое впечатление. Не в моих правилах заводить разговор с незнакомцами, это мне не свойственно, но когда я увидел лицо молодой женщины, я тут же, и только из сиюминутного чувства не жалости, а озадаченности ее крайне отчаянным видом, спросил женщину, не хотела бы она с нами, то есть со мной и дочерью Каньельес, присесть на террасе и выпить кофе; едва я это предложил, тут же стал упрекать себя, поскольку выразил это приглашение тоном, возможно, скорее оскорбительным, чем заботливым, и я уже пожалел, что вообще ее пригласил, но в тот момент я не мог отменить приглашение, поэтому повторил фразу уже другим, как мне показалось, более подобающим тоном, но который всё-таки, как я сразу понял, был полным провалом. К моему удивлению, молодая женщина, представившаяся Анной Хердтль, тут же приняла приглашение. По ее словам, ей было приятно вновь поговорить с людьми спустя несколько дней, и всё, что она говорила впоследствии, было произнесено так, будто она была совершенно сбита с толку и уничтожена, она остановилась в Санта-Понсе, как она сказала, потом что-то об одном несчастном случае, потом что-то о закрытии консульства, потом о дорогой еде, о холодной комнате, всё сказанное, пока мы подходили к кафе, звучало так, будто говорившая – на грани безумия. Едва мы втроем сели на террасе, как я осознал крайнюю неловкость этой ситуации и вообще не знал, как теперь реагировать, после того как молодая Каньельес тоже совершенно меня подвела, не сообразив, что происходит, лишь безучастно смотрела в окно на улицу, ее безучастности я не разделял, так как было очевидно, что за человек сидел с нами и что этот человек охвачен величайшим отчаянием, какое только можно вообразить. Но для молодой Каньельес‚ как и вообще для всех испанок, которые не привыкли сидеть за столом с незнакомцами, вся ситуация была неловкой. И мне было стыдно, что я не мог выдавить из себя ни слова, ища нужные и не находя ни одного, я упрекал себя в том, что, возможно, сейчас совершенно жестоким образом принуждаю человека сделать что-то, чего он делать совсем не хочет, молодая женщина, вероятно, не хотела сидеть за одним столом и пить кофе ни со мной, ни с Каньельес, которой до нее не было дела, – только потому, что я ее, так или иначе, поставил перед фактом, пригласив выпить кофе на террасе, говоря тоном если не грубым, то вовсе не деликатным, мне было стыдно, и я был не в состоянии начать разговор, вымолвить хоть слово, не то что обсуждать, что там девушка сказала прежде, обнаружив крайнее отчаяние и оторопь. Вот так сидит человек, которого принудили, подумал я. Однако молодая Каньельес, должно быть, чувствовала то же, что и я, так как какое-то время вообще не смотрела в мою сторону. И, думая о своем чувстве стыда, я не мог выбраться из ситуации, виновником которой был сам. Внезапно, просто разнервничавшись, я спросил у молодой женщины ее имя, хотя она уже назвала его, как только я пригласил ее на кофе. Но она с готовностью повторила: Анна Хердтль. Я явно не справлялся с ситуацией. Так что мы все трое молчали, и каждый втайне знал почему, и невозможно было не ощутить всей неловкости ситуации. Внезапно мы услышали от Анны Хердтль следующее. В конце августа она с мужем и трехлетним сыном приехала в Санта-Понсу на две недели, так как после открытия их магазина электротоваров в Трудеринге, восточном пригороде Мюнхена, они втроем оказались совершенно истощены, прежде всего беспрерывными придирками властей, не дававших спокойно открыть магазин. Я даже представить себе не могла, сказала она, через что нам придется пройти в позапрошлом году, прежде чем мы откроем магазин, желание основать свое дело – это самое страшное, самое невыносимое, что может быть, а сейчас всё стало еще хуже. А муж, сообщила она сразу, был сложнейшим человеком. После того как она это сказала, я вдруг понял, что она носит траур по мужу, факт, которого я поначалу не понял. Ее мужу было всего двадцать три года, сказала она, он родом из Нюрнберга, из бедной семьи, в то время как она родилась близ Розенхайма и происходила, по ее словам, из более обеспеченной семьи. Муж учился в инженерной школе в Нюрнберге и даже окончил ее, хотя они тогда уже встречались и ему было крайне трудно продолжать обучение, но в конце концов ему это всё же удалось, ведь если бы он бросил инженерную школу, ее отец немедленно прекратил бы ежемесячно перечислять ему деньги, конечно, самые незначительные суммы, как она сказала, но муж собрал все силы и действительно сумел закончить инженерную школу на полгода раньше, чем это требовалось, с экстраординарным успехом, по ее словам. Ради нее он согласился открыть магазин в Трудеринге, это было ее идеей, она боялась, что муж деградирует в офисе, что для только что созданной семьи было бы лучше, если бы он занялся своим делом, чем ходил в офис, а главное, молодая женщина была зачарована словом независимость, купилась на это слово. Муж же не считал это деградацией – быть мелким предпринимателем, а не важным чиновником, последнее обычно ценится в пригородах, возможно, даже на государственной службе, где был бы гарантирован пожизненный доход, напротив, он сразу же согласился с желанием молодой жены и поверил в то, что трудом и умом он в конце концов сможет превратиться из маленького и незначительного предпринимателя в крупного и значительного бизнесмена, если только ему будет сопутствовать удача и он сможет положиться на свою супругу. Приняв это решение, они арендовали помещение в Трудеринге, отремонтировали его и открыли магазин. Но эти события, так быстро записанные мной и так же быстро пронесшиеся передо мной, пока я сидел с закрытыми глазами теплым вечером на Борне, заняли более года, который молодая женщина назвала безысходным, потому что вдобавок ко всем ужасам, учиненным властями, у них родился ребенок, а позже, возможно вследствие всего этого, у нее обнаружилась еще и странная вялотекущая болезнь, хотя и не опасная для жизни, но неприятная, всё ее тело покрылось коричневыми пятнышками, и врачи утверждали, что никогда таких пятен не видели. Родители молодой женщины внесли крупную, точно ею не указанную сумму, и супруги смогли открыть магазин. Но когда магазин начал работать, посыпались неприятности, сказала молодая женщина, я снова отчетливо слышал это, сидя в кресле на Борне, ее интонацию, всё. Поставщики не хотели давать товар в кредит, а склад нужно было заполнить, а когда поставки всё-таки осуществлялись, доставляли либо не тот, либо бракованный товар, по ее словам, они часто получали партии ящиков, в которых приборы уже были повреждены, поскольку доставщики были такими небрежными и вообще сейчас больше никто не несет ответственности ни за что. С одной стороны, она целый день занималась ребенком, с другой стороны, ей приходилось весь день помогать в магазине мужу, который, в отличие от нее, когда-то учившейся в торговой академии, и, как ни странно, в Эрлангене, вероятно, потому, что у нее там родственники, был так плохо подкован в коммерции, что это уже граничило с безответственностью. Но она не упрекала мужа, ведь, так или иначе, это она заставила его открыть магазин и отказаться от своей профессии, профессии инженера-электрика. Возможно, это было моей самой большой ошибкой, сказала она, сбить мужа с намеченного карьерного пути и заставить заняться бизнесом. Естественно, они не могли предвидеть реальных трудностей, даже если готовились к худшему, и, кроме того, в тот период они чувствовали себя на подъеме и верили, что смогут справиться с любыми тяготами. Но муж, как она поняла слишком поздно, был совершенно не создан для независимости. Она этого не знала, хотя должна была это заметить, потому что они были вместе уже достаточно долго, еще до решения открыть магазин в Трудеринге, но, возможно, как она сказала, я всё это видела, но не хотела замечать. Она так хорошо представила, что станет деловой женщиной Трудеринга, в сущности не имея особых амбиций, она просто хотела жить счастливо со своим мужем и детьми. Ее расчеты не оправдались. Она сбила с пути мужа, из-за ее участия в бизнесе ребенку не хватало внимания и заботы, абсолютно необходимых для гармоничного воспитания. Ребенок чувствовал, что мы запутались, сказала она. Дочь Каньельес, которая сначала хотела откланяться, но я попросил ее остаться, теперь вдруг прислушалась к истории Анны Хердтль, она, разумеется, не проявляла эмоций, ожидать этого было бы чересчур, но, по крайней мере, казалась мне растроганной. При этом, сказала молодая женщина, магазин находится на одной из лучших улиц Трудеринга. Она изо всех сил старалась не разрыдаться, но, с другой стороны, у меня не было намерения отвлекать ее от ее несчастья, суть которого она до сих пор не раскрыла в полной мере, поэтому теперь мне хотелось услышать, что на самом деле произошло дальше. Молодая женщина, естественно, не могла пересказать события в хронологическом порядке, и всё, что я записываю сейчас, гораздо более последовательно, чем то, что она рассказала. Мои бабушка и дедушка, сказала она, были слишком далеко, чтобы позаботиться о нашем ребенке. Моя мать плохо относилась к моему мужу, она разделяла заблуждение всех матерей, чьи дочери вступили в брак, что муж украл у них дочь, вырвал из рук, причем совершенно незаконно. Мы оказались, по сути, покинутыми, а с магазином у нас были связаны только трудности. Так, на пике невыносимости, как она сама выразилась, ей пришла в голову идея слетать с мужем и ребенком на Майорку. Она забронировала едва ли не самый дешевый тур, в номере должен быть балкон, с которого открывается вид на море, это было ее единственное условие, и в конце августа, то есть более полутора лет назад, они вылетели из Мюнхена на Майорку. Знаете, сказала она, мне ведь только двадцать один, и она какое-то время не могла продолжить говорить. Отель Париж, именно там мы остановились. Я по-другому себе всё это представляла. Она не смогла сказать, как – по-другому, даже когда я задал вопрос, как – по-другому, она не смогла ответить. Когда она впервые утром вошла с ребенком в морскую воду, ее начало тошнить. Ребенка тоже. Они взяли напрокат два шезлонга и несколько часов молча просидели прямо под стенами отеля, среди сотен людей. Они вообще не могли разговаривать, так как рядом с отелем велись строительные работы, которые делали невозможным любой разговор. Они пытались съехать, но это было невозможно, они нигде не нашли подходящего жилья. Так, уже на второй день их путешествия они задумались о возвращении в Мюнхен, но и этого они сделать не смогли, поскольку в самолете не оказалось свободных мест. Днем и ночью нам приходилось затыкать себе уши, говорила она, и к воде, которая вызывала отвращение, мы больше не приближались, мы отправились вглубь острова, но там погибали от жары и зловония. И ни на минуту им не удавалось спастись от шума, засыпали они уже в полном изнеможении, в номере, стены которого были настолько тонкими, что они слышали, как в соседнем номере кто-то ворочался в постели. Когда я открывала дверцу шкафа, сказала она, я видела улицу, так как задняя стенка шкафа была попросту растрескавшейся от непогоды бетонной стеной, не больше десяти сантиметров толщиной. Ночью поднимался такой сквозняк, что мы втроем простыли. Ребенок заболел. Днем мы сбегáли в бар, который хоть и был затхлым, но там всё же было терпимо. У нас был полный пансион, сказала она, но мы не могли есть ту еду. Это случилось на пятый день, сказала молодая женщина. Около двух часов ночи она заснула, вероятно снова от изнеможения, и проснулась только около пяти утра. В испуге. Было еще довольно темно, сказала она. Так как мужа в кровати не было, а ребенок спал, я встала и вышла на балкон. Но и на балконе мужа не было. Я снова легла, но тут же встала и снова вышла на балкон, у меня уже было то ужасное предчувствие, сказала она, и я посмотрела вниз. На бетоне под балконом лежал труп, накрытый одеялом. Я сразу поняла, что это мой муж, сказала молодая женщина. В холле отеля ей сказали, что тело нашли на бетонной дорожке уже в три часа ночи, с полностью раздробленной головой. Менеджер отеля сказал ей, что не хотел будить и пугать ее и ждал, когда она спустится в холл. Если это действительно был ее муж, а в этом не оставалось никаких сомнений, и она могла бы безошибочно его опознать, он, директор, немедленно организовал бы всё остальное. Молодая женщина вдруг стала излагать свою историю совершенно спокойно, и у меня сложилось впечатление, что она успокоилась именно потому, что я уговорил ее рассказать всё с начала до конца, подумал я теперь. Я снова слышал, как она говорит, будто это было вчера. Она молча поднялась к ребенку на восьмой этаж, лифт вышел из строя, что часто случается в дешевых отелях, взяла ребенка и вернулась в холл. Тем временем, по ее словам, уже скопилось много зевак, хотя было только около шести утра. Появился врач, полиция, потом тело мужа затолкали в катафалк, вызванный из Пальма-де-Майорки, и увезли. Затем, будучи не в силах встать, она просидела в холле полчаса, совершенно безучастная к происходящему, и всё прижимала к себе ребенка. Потом она пошла в номер и не выходила из него два дня. Когда на второй день она спустилась в холл около полудня, ей сказали, что мужа похоронили на кладбище в Пальма-де-Майорке, и сунули ей в руку записку с номером участка на кладбище. Вот и всё. Она поехала на кладбище на такси и нашла место захоронения, как она сказала, только после нескольких часов отчаянных поисков. Было ужасно жарко, и у нее было только одно желание – немедленно умереть. Но это ее желание, разумеется, не исполнилось. К своему ужасу, она обнаружила, что мужа похоронили даже не в отдельной могиле, а вместе с телом некой Изабеллы Фернандес, умершей на неделю раньше, в одном из семиэтажных надземных бетонных саркофагов, которые распространены в южных странах из-за нехватки места. Таким образом, уже через два дня после смерти мужа, который неизвестно по какой причине упал с балкона отеля Париж, она стояла со своим ребенком перед бетонированным захоронением, на котором даже не было написано имени мужа, там были только имя совершенно незнакомой ей семидесятидвухлетней женщины и номер, нацарапанный на желтоватой мраморной доске, который был номером ее мужа. Эту часть истории молодая женщина, которой тем временем принесли второй кофе, тоже рассказала вполне спокойно. Потом она вдруг встала и сказала, что ей, собственно, пора идти на кладбище, как она делала каждый день в течение недели, пока находилась в Пальма-де-Майорке, она регулярно ходит на кладбище, где теперь очень хорошо ориентируется. Она предпочла бы остаться здесь, в Пальма-де-Майорке, в Германии она чувствовала себя еще несчастнее. За это время она уже дважды побывала в Пальма-де-Майорке в связи с возложенной на нее юридической стороной этого печального дела. Сначала она думала, что сможет рассчитывать на помощь германского консульства, но консульство совершенно ее подвело, там приняли за наглость, что Анна Хердтль сильно им докучает, и молодая женщина отказалась от попыток наладить диалог; затем она попала в руки пронырливого адвоката из Пальма-де-Майорки, который хотя и всё уладил, но стоил ей не только состояния, но и, сверх того, взятого в Мюнхенском банке кредита. Но самым странным во всём этом деле было то, что полиция вообще не допрашивала Анну Хердтль, ей только прислали счет из похоронного бюро. Много позже дочь Каньельес сказала мне, что на мгновение ей показалось, что это могло быть и убийством, хотя эта мысль показалась совершенно абсурдной, и тогда мы перестали об этом думать. Но дело в том, что балконные решетки в отеле Париж в Санта-Понсе имеют высоту всего семьдесят сантиметров и фактически запрещены по испанскому законодательству, поэтому весьма вероятно, что молодой Хердтль вышел на балкон всего на минуту – подышать воздухом или выкурить сигарету и, возможно, находясь в так называемом полусне, перевалился через балконную решетку и упал вниз, прямо на бетонную дорожку. Тем временем было заведено дело, сказала молодая Хердтль, уже вставая и собираясь идти на кладбище, но она не имела ни малейшего понятия о том, что это за дело. Она привезла из Мюнхена фотографию мужа, на ней был запечатлен молодой темноволосый мужчина, каких миллион, ничем не примечательный‚ худое лицо с печальными чертами, скорее южный тип, подумал я, чем баварский. И тогда не мне, а юной Каньельес пришла в голову идея или чудовищная дерзость спросить у Хердтль, не будет ли она возражать, если мы сопроводим ее на кладбище. Не знаю, какую цель преследовала Каньельес, вероятно, она хотела обрести какие-то доказательства, так сказать, непосредственное восприятие трагедии, о которой мы наконец узнали пусть и многое, но всё-таки из довольно беспомощных намеков. Мы втроем поднялись к отелю Jaime III, а затем взяли такси до кладбища. Кладбище в Пальма-де-Майорке огромное и выглядит чрезвычайно странно, а потому с первого взгляда зловеще, по крайней мере в среднеевропейском понимании, оно уж больше походит на Северную Африку и пустыню, и я подумал, что не хочу быть погребенным здесь, хотя всегда считал, что мне всё равно, где меня похоронят. Молодая Хердтль уже не понимала, к какому входу на кладбище должно было подъехать такси, и, конечно, оно остановилось как раз там, где было самое оживленное движение. Поэтому молодая женщина торопливо блуждала то в одном, то в другом направлении, постоянно теряя нас по дороге, всё время сжимая в руках фотографию покойного мужа, и никак не могла найти место захоронения. Наконец я предложил ей всё-таки спросить, где находится могила ее покойного мужа, у людей, стоявших около холодильной камеры морга, от которого исходил неописуемый запах разложения. Но она была совершенно не в состоянии этого сделать. Я забрал у нее фотографию и назвал номер места захоронения одному из мужчин в сером пластиковом плаще, и тот указал в определенном направлении, куда мы и пошли, молодая Хердтль впереди, мы следом, ситуация вряд ли могла быть более неловкой и отвратительной, но мы хотели, чтобы всё было именно так, это было вызвано в большей степени любопытством, чем сочувствием, вероятно, даже жаждой острых ощущений, чему, на самом деле, очень способствовала молодая Каньельес. В конце концов мы оказались перед одним из тысяч мраморных, залитых бетоном четырехугольников, на котором можно было четко прочесть недавно высеченное имя Изабелла Фернандес. Теперь на глазах у Хердтль выступили слезы, она попыталась прикрепить фотографию мужа к мраморной доске, но поначалу у нее ничего не получалось. Однако у меня в кармане случайно оказался остаток ролика клейкой ленты, и я приклеил фотографию к мрамору. Молодая Хердтль ранее написала карандашом под именем Изабелла Фернандес имя своего мужа, Ханс Петер Хердтль, и хотя дождь немного размыл имя, но буквы еще читались. Бедные люди, сказала она, или те, с кем неожиданно случаются такие несчастья, какое пережила она, не могут быть толком поняты и, умирая, в тот же день попадают в такой надземный бетонный блок, который часто рассчитан не только на два, но и на три или четыре тела. С залитых бетоном мраморных плит повсюду свисали маленькие и большие пластиковые букеты. Всё кладбище было пропитано запахом морга. Сначала я подумал, что нужно бы оставить Хердтль в покое, но потом мне пришло в голову, что будет лучше, если мы отвезем ее обратно в город на такси, мы в смущении отвернулись, когда она разрыдалась в голос, и смотрели вниз, на пустыню за кладбищем. Прошло минут пять, силы ее оставили, и она дала понять, что хочет вместе с нами покинуть кладбище. Мы вышли и, поскольку нигде поблизости не наблюдалось ни одного такси, вызвали машину через сторожа сумасшедшего дома, расположенного в большом, заросшем пальмами парке позади кладбища. Мы вернулись в город, но потом решили отвезти молодую женщину, которая производила теперь самое печальное впечатление, какое только можно представить, в отель. Опять она выбрала самый ужасный отель, подумал я, но, очевидно, ей не оставалось ничего другого, так как у нее теперь попросту ничего нет, кроме ужасного несчастья, у нее нет иного выбора, кроме как отправиться в этот ужасный отель Зенит, самый захудалый во всем Кала-Майоре, куда чаще всего ссылают семидесяти-девяностолетних немецких вдов из Германии их дети с задней мыслью окончательно от них избавиться, причем задешево. Полный пансион в течение двенадцати недель в таком отеле стоит меньше, чем полнедели сносной жизни в Германии. Каждое Рождество десятки тысяч немецких вдов находят под елкой так называемый подарочный сертификат на зимние каникулы, так называемое долгосрочное проживание, которое предлагают туристические бюро во всех самых отвратительных отелях Майорки, и их отправляют в путешествие на Майорку, из которого, потаенное желание их детей и спонсоров купонов, они, по возможности, не вернутся, а если и вернутся, то только в качестве так называемых joschi, что на жаргоне туристических бюро означает упакованный в охлаждающий мешок труп. Разумеется, мне знакомы и такие Майорка и Пальма. Проживание в Зените – это одно из самых удручающих занятий: завтракать в зловонной так называемой столовой, мрачном душном подвале с разбитой, грязной пластиковой мебелью, куда направляются с трудом передвигающиеся, полумертвые старики и старухи, чтобы съесть свой завтрак и насладиться так называемым видом на море, глядя на него сквозь непреодолимые бетонные стены высоких многоквартирных домов, построенных прямо на расстоянии пяти метров от окон. Вы живете здесь? – спросил я, когда мы высадили молодую Хердтль. Мне не следовало этого говорить, ведь за моим Вы живете здесь? последовал ее бурный истерический плач. Поскольку теперь было просто невозможно оставить эту отчаявшуюся, плачущую навзрыд девушку один на один с поистине ужасной бедой, мы, молодая Каньельес и я, решили сопроводить молодую Хердтль следующим утром на место трагедии, по ее собственному выражению! – она попросила нас об этом, и мы не смогли отказать, хотя понимали, что из-за этого оказываемся еще сильнее втянутыми в ситуацию, которая и без того уже была невыносимой. В моем отеле мне, естественно, не спалось, встреча с молодой фрау Хердтль превратилась в едва переносимый кошмар. Ровно в одиннадцать, как и было условлено, мы с молодой Каньельес забрали Хердтль из отеля Зенит. Если бы кто-то захотел описать этот тип отелей, построенных и управляемых исключительно из жадности, ему пришлось бы решиться на описание выгребной ямы для человеческих существ, что не входит в мои намерения. Мы поехали, теперь на машине молодой Каньельес, в Санта-Понсу и сразу же подъехали к отелю Париж, который нам, конечно же, не был известен. Мы прошли между двумя бетонными стенами высотой в двенадцать или тринадцать этажей, построенными, очевидно, двумя разными владельцами на расстоянии всего полутора метра друг от друга, так сказать, протиснулись между ними и вдруг оказались на месте, с которого можно было увидеть тот самый балкон, откуда сорвался молодой Хердтль. Вон тот балкон, сказала Хердтль, показывая наверх. А тут, внизу, он лежал, сказала она. Больше ни слова. Мы снова протиснулись между стенами и вернулись в машину. Возвращались мы в Пальма-де-Майорку молча и высадили молодую женщину у отеля Зенит. Больше мы ее не видели. Это было бы для нас невыносимо. С Хердтль мы больше ни о чем не договаривались. Кроме того, она собиралась на следующий день вернуться в Мюнхен. Я и сейчас вижу ее лицо, когда она прощалась. Это лицо до сих пор у меня перед глазами. Молодая Каньельес – толковая девушка, которую, между прочим, уже в двадцать четыре года (!) пригласили играть концерт Шопена в Сарагосе, а другой концерт – в Мадриде, она даже ездила по приглашению на Зальцбургский фестиваль, – в тот же вечер предложила мне съездить поужинать в окрестности Инки. Насколько я помню, мы оставались там до двух часов ночи, и я танцевал с ней, чего не делал уже больше двадцати лет. С этими воспоминаниями я проснулся в плетеном кресле на Борне и посмотрел на окна дома Каньельес на другой стороне улицы. В них горел свет, семья была дома. Но сегодня, прямо сегодня, я им не позвоню, сказал я себе, и кто знает, позвоню ли вообще. В таком состоянии! Посмотрим. Сгущались сумерки, я встал, расплатился и пошел в гостиницу, медленно, как и подобает больному. На Моло я поговорил с рыбаками. Правда, недолго, чтобы сразу же продолжить путь. Мы замечаем столько печали, сказал я себе по дороге в Мелиа, когда всматриваемся, мы видим печаль и отчаяние других людей, а они видят то же самое в нас. Она хочет переехать в Пальма-де-Майорку, эта несчастная молодая женщина, подумал я, чтобы быть поближе к своему покойному молодому мужу. Но как и на что она собирается жить в Пальме? Если, по ее словам, она теперь не может прожить в Германии, здесь она не выживет и подавно. Естественно, я уже не мог выбросить из головы мысли об этой молодой женщине и задался вопросом, что же, собственно, могло быть причиной того, что, сразу же оказавшись на Борне, то есть как только я сел в плетеное кресло на Борне лицом к улице, я вновь столкнулся с этой трагедией, что, собственно, меня с ней столкнуло. Я должен был сосредоточить всю свою энергию на своем Мендельсоне, а мысль об этом труде была вдруг вытеснена трагедией Хердтль, которой уже более полутора лет, на самом деле, думаю, уже более двух лет, и, возможно, теперь эта трагедия поражает только меня, тем временем она, возможно, давно пережита молодой Хердтль, истинной жертвой, и ее сыном и, возможно, уже забыта, да, это вполне вероятно, подумал я в ужасе. На самом деле, с момента моего последнего пребывания в Пальма-де-Майорке я даже не вспоминал о Хердтлях и их несчастьях, это не приходило мне в голову. Но сейчас, из-за того что я устроился в плетеном кресле на Борне, чтобы успокоиться и действительно отдохнуть, всё это вновь возникло в моей голове и сверлило и сверлило, почти сводя с ума. По дороге в отель я хотел позвонить в дверь Каньельес, но затем всё же совладал с собой и не позвонил, по дороге в отель я подумал, что уже три-четыре раза хотел начать свою работу о Мендельсоне в Пальма-де-Майорке, но это мне так и не удалось. Нигде мне это не удавалось. Ни на Сицилии, ни на озере Гарда, ни в Варшаве, ни в Лиссабоне, ни на Мондзее. Во всех этих и многих других местах я то и дело пытался приступить к своему Мендельсону, во все эти места я отправлялся, в принципе, только чтобы начать эту работу, и задерживался там как можно дольше, – всё напрасно. Эта мысль, естественно, всю дорогу угнетала меня. Вдруг подул густой, вонючий и удушливый ветер, виновный во внезапной одышке, заставил меня остановиться в маленьком парке перед яхт-клубом, мне даже пришлось присесть на одну из каменных скамей, чтобы выровнять дыхание. Эти приступы одышки случаются внезапно, я никогда не знаю почему, может, по какой-то сиюминутной причине, тогда я глотаю две-три таблетки глицерина из стеклянного пузырька, который я постоянно ношу с собой. Но для того чтобы они подействовали, требуется по крайней мере две-три минуты. Как же всё-таки ухудшилось мое состояние по сравнению с предыдущим визитом сюда, подумал я. Если меня увидят Каньельес, они испугаются. С другой стороны‚ подумал я, меня не видят в моем реальном состоянии, которое едва ли может быть хуже‚ по крайней мере так я его себе представляю. Делай всё медленно, осторожно, сказал я себе, осторожно, это была самая настоятельная рекомендация терапевта. Но я не сдамся, подумал я. Не сейчас. Воздух то прекрасный, ароматный, и я совершенно оживаю, то временами он избивает меня, как собаку. Я помню. Но из всех климатических условий, которые я знаю, те, что в Пальма-де-Майорке – наилучшие. А остров по-прежнему самый прекрасный в Европе, его даже не смогли уничтожить ни миллионы немцев, ни яростно набрасывающиеся на Пальма-де-Майорку шведы и голландцы. Сейчас она прекраснее, чем когда-либо. Но какое место в мире, и какой регион, и что бы то ни было, подумал я, не имеет своей изнанки? Хорошо, что я уехал из Пайскама и начал новую жизнь в Пальма-де-Майорке.

Чистый лист, подумал я, встал с каменной скамьи и отправился дальше. Пальмы, которые я запомнил такими высокими, стали гораздо выше, метров на двадцать, и все они имели небольшой изгиб примерно в середине верхней трети. Как восхитительно блестели огни круизных лайнеров в большом порту. Отель Виктория, прочел я вывеску, я тоже там однажды останавливался, но теперь, в последние годы, на него обрушилась отвратительная свора так называемых нуворишей и сделала отель невыносимым. Нет, никогда больше не останавливайся в Виктории, сказал я себе. Теперь, примерно через пятнадцать минут после приступа одышки, я вдруг пошел по Моло совершенно легко и совершенно непроизвольно возобновил свою старую привычку: считать мачты парусных лодок и яхт, стоявших здесь на якоре тысячами, большинство из них принадлежали англичанам, намеревавшимся продать свои суда, почти на каждом втором была табличка for sale; теперь и Англия окончательно отрекается от престола, сказал я себе. Однако эта фраза развеселила меня, хотя легко могла бы расстроить. В отеле я не сразу поднялся в номер, остался посидеть в холле. Когда мы смотрим на незнакомого человека, сказал я себе, выбрав действительно идеальную для этого точку обзора, то сразу же хотим узнать, что он собой представляет и откуда родом. Лучшее место для удовлетворения этого любопытства – холл отеля, и я всякий раз предаюсь этой любимой игре. Может быть, этот – инженер? или строитель на электростанции? Может быть, тот – врач? терапевт или хирург? А этот – крупный коммерсант? А этот – банкрот? Принц? – в любом случае он выглядит опустившимся. Так я могу часами сидеть в холле гостиницы и гадать, кто этот, тот и, наконец, каждый входящий. Когда я устаю, поднимаюсь в номер. В тот вечер я был совершенно изнурен уже тем, что выбрался на бульвар Борн и обратно, но больше всего, конечно, несчастьем этого Хердтля, которое я никак не мог выбросить из головы. Раньше я брал в номер стакан виски, теперь – только минеральную воду. Думал, усну, но не спалось. Всё-таки хорошо, что я накинул шубу, подумал я, я бы наверняка простудился, сидя на Борне. Даже если у нас есть фразы в голове, подумал я, у нас всё еще нет уверенности в том, что их можно записать. Фразы приводят нас в ужас‚ сначала нас приводит в ужас мысль, потом – предложение, потом – то, что в голове у нас не окажется этого предложения, как только мы захотим его записать. Очень часто мы записываем предложение слишком рано, другое же – слишком поздно; мы должны записать предложение в нужный момент, иначе оно ускользнет от нас. Ведь моя работа о Мендельсоне – литературное произведение, сказал я себе, а не музыкальное, хотя она насквозь музыкальна. Мы увлекаемся одной темой годы, десятилетия, привязываемся к ней и позволяем этой теме нас раздавить. Потому что мы принялись за нее недостаточно или, наоборот, слишком рано. Время сводит на нет всё, что мы делаем, а что – неважно. Статьи и книги, необходимые мне для работы, я разложил на специально предоставленном отелем письменном столе таким образом, чтобы я, наконец, мог положиться на соответствующий моим правилам, разумный порядок. Вероятно, мне всё никак не удавалось начать работу, так как книги и статьи на моем письменном столе никогда не были расставлены правильно, сказал я себе. Прежде чем вернуться в номер, я раздал всем, как мне кажется, очень щедрые чаевые, у меня сложилось впечатление, что эти люди оценили их так же высоко, как я. Они ведь всегда всё делали для меня, были так же любезны, как всегда. Я езжу в Пальма-де-Майорку уже тридцать лет и останавливаюсь в отеле Мелиа больше десяти лет, персонал хорошо знает этого австрийца. Каждый раз по прибытии я говорю им, что собираюсь написать исследование о своем любимом композиторе, но я так и не написал его до сих пор. Когда я въезжаю в свой номер семьсот тридцать четыре, на столе всегда лежит стопка бумаги. Когда я съезжаю, бумаги уже нет, потому что я исписал все листки, но постепенно всё выбросил. Вероятно, на этот раз мне повезет! – сказал я себе. Я вышел на балкон, но яркий свет собора ослепил меня, я удалился в комнату до конца вечера, задернул шторы и, как уже сказал, надеялся уснуть, но, конечно же, не смог. Когда она впервые после смерти мужа летала из Мюнхена в Пальма-де-Майорку, то по возвращении домой она, к своему ужасу, обнаружила, что ее магазин в Трудеринге полностью разграблен – осталось лишь несколько бесполезных вещиц. По словам Хердтль, страховка, которую она оформила еще при жизни мужа, не была выплачена, так как в магазине не соблюдалась техника безопасности. После этого против нее подала иск американская компания, со склада которой они закупали бóльшую часть техники, многомиллионный иск, как сказала молодая Хердтль. Но такому человеку просто нельзя помочь, думал я, уже третий час лежа без сна в кровати. Действительно, существуют миллионы подобных несчастных созданий, которых нельзя спасти от катастрофы. Всю жизнь они попадают из огня да в полымя, ничего тут не поделаешь. Молодая Хердтль как раз такой человек, подумал я. Я встал и переложил книгу Мошелеса, которая лежала на правой стороне письменного стола поверх книги Шубринга, на левую сторону, под книгу Надсона. Затем я снова лег. Я подумал о Пайскаме, который, вероятно, полностью занесло снегом и сковало морозом. Как же я мог поверить в то, что смогу провести в Пайскаме хотя бы несколько недель этой зимой. Я и вправду очень упрям, подумал я. Я совершенно исчерпал Пайскам и всё, что с ним связано, подумал я. Не забыть про Иоганна Густава Дройзена, подумал я. 1874 год, окончательное завершение Концерта для скрипки ми минор, подумал я. Я встал и записал это предложение, чтобы сразу же обратно лечь в постель. Первое исполнение Илии в Бирмингеме 26 августа 1846 года, пришло мне в голову, я снова встал, подошел к письменному столу и сделал соответствующую запись. Когда мы встречаем такого человека, как Хердтль, подумал я, который так несчастен, мы начинаем говорить себе, что сами мы вовсе не так несчастны, как думаем, в конце концов, у нас же есть интеллектуальный труд. Но что есть у этой молодой женщины кроме трехлетнего ребенка от мужа, который умер в двадцать три года, неважно при каких обстоятельствах? На самом деле, мы ободряемся, как только сталкиваемся с еще более несчастным человеком. А наша болезнь, даже наша смертельная болезнь тут же отступает. Вместо того чтобы писать о Мендельсоне, я пишу эти заметки и думаю вот о чем: надо позвонить Элизабет, моей сестре, в Вену. Я не спал до полтретьего утра, думая о своей работе, которую я откладывал, отсрочивал десять лет, думал и о том, как начну писать ее утром, какой будет первая фраза, и у меня в голове сразу возник ряд так называемых первых предложений. И о молодой Хердтль думал. Ее беда, сказал я себе, в том, что она заставила молодого Хердтля, своего мужа, отказаться от карьеры инженера и заняться совершенно не подходящим ему делом, а потом еще зачем-то убедила его отправиться на Майорку. Какая ужасная идея, подумал я, отправиться в Пальма-де-Майорку в конце августа! Город и весь остров красивы только зимой, тогда они красивее всего на свете. Я проспал всего два часа и проснулся в полшестого с одной мыслью: мне сейчас сорок восемь лет, и с меня хватит. В конце концов, мы не имеем права оправдывать ни себя, ни кого бы то ни было. Мы не справились. И вместо того чтобы приступить к Мендельсону, что я намеревался обязательно сделать и для чего, в сущности, у меня даже были идеальные условия, как я полагал в половине четвертого утра, после пробуждения я думал уже только о молодой Хердтль. Ее случай не давал мне покоя, и в четверть седьмого я уже встал со стойкой головной болью – наверняка связанной с предстоящей переменой погоды, – поскольку ни при каких обстоятельствах я не хотел поддаваться неминуемо приближающейся депрессии, которая охватит меня перед подъемом. Молодая Хердтль не давала мне покоя, и я, разумеется, был совершенно не в состоянии начать работу над Мендельсоном в то утро. Мне нужно как можно скорее на кладбище‚ вдруг сказал я себе, сам не знаю почему, с ужасной решимостью. Еще не было семи, когда я заказал такси и отправился туда. Мне не составило труда найти место последнего упокоения молодого Хердтля. Через несколько минут я был там. Но, к своему изумлению, я обнаружил на вделанной в бетон мраморной плите не только имена Изабеллы Фернандес и Ханспетера Хердтля, как полтора года назад, – в мраморе было высечено два имени, Анна и Ханспетер Хердтль. Я тут же развернулся и направился к сторожу, дежурившему у морга. После того как мне удалось вполне внятно задать ему вопрос по-испански, сторож в ответ лишь несколько раз произнес suicidio. Я бросился к сумасшедшему дому, чтобы вызвать такси, сделать это у кладбища было невозможно, и вернулся в отель. Я задернул шторы в комнате, пишет Рудольф, принял несколько таблеток снотворного и проснулся лишь через двадцать шесть часов в величайшем ужасе.

Вера Котелевская

Каморка Мендельсона, собака Шопенгауэра

…книга ни о чем, книга без внешней привязи, которая держалась бы сама по себе, внутренней силой стиля, как земля держится в воздухе без всякой опоры.

Флобер

Соната, чего ты от меня хочешь?

Фонтенель

Книга «Бетон», выходящая на русском впервые, заметно отличается от той прозы, что уже известна русскоязычному читателю Томаса Бернхарда (1931–1989). Если миниатюры из его «Происшествий» и «Имитатора голосов» – иероглифы экзистенциальных ситуаций, кафкианские протоколы, в которых банальное непременно размыкается гротескной бездной, а автобиографические повести – исповеди лицедея, облекшиеся в фактуру и плоть личного опыта, то третий тип прозы – та самая абсолютная проза, по которой узнают Бернхарда на всех языках. «Стужа», «Племянник Витгенштейна», «Пропащий», «Старые мастера»[1] – тексты, которые меньше всего похожи на романы, если мы, памятуя о Бальзаке, Толстом, Франзене, ожидаем от них необозримого полотна реальности (пусть даже вся она, как Афина из Зевсовой головы, вышла из фантазмирующего сознания художника), архитектурной сложности, историй, «психологии» наконец. Даже отступники Рильке и Вирджиния Вулф погружают нас в мир – безусловно мозаичный – сознаний конкретных персонажей, проецирующих тени смутно знакомых нам вещей. Но романы Бернхарда саботируют рассказывание и бедны описаниями – они распадаются на мотивы, а те змеящимися мелодиями сплетаются в ледяной, цепенеющий орнамент.

Роман «Бетон», написанный Бернхардом в 1982 году на одном дыхании[2] – на той самой теплой Пальма-де-Майорке, куда он отправляет своего героя Рудольфа, – примыкает к этой последней группе. Только вот инструментальный характер его пассажей, их самодовлеющая беспредметность в духе серий Шёнберга или Мондриана тотальны – прием доведен до предела, дальше начинается нечто иное, нежели проза. Ведь разворачивается во времени тут не жизнь, а мнения, проносятся не картины, а, прямо по Ганслику, звучащие формы.

Что же перед нами тогда? Монодрама-притча? Исповедь вслух, самосуд и самооправдание? Запись монолога, произносимого наедине с собой изо дня в день кем-то, одержимым саморазрушением – и всё же отчаянно сопротивляющимся катастрофе? Жест возмездия кровному врагу, репетируемый вновь и вновь, с тщетным усердием унять ярость? Обвинительный процесс над миром?

Втягиваясь в безостановочное плетение словес, понимаешь, что разыгрывается тут многоактный спектакль: несмотря на сбивающую с толку ремарку «пишет Рудольф», Рудольф не пишет, а говорит – театрально, искусственно. «Сказал я себе», «твердил я себе снова и снова»: он цитирует себя, не рассказывает. Смех вслух, хождение из угла в угол и с этажа на этаж в необитаемом доме (обиталище-склепе, если ближе к тексту) – как по пустой полутемной сцене. И говорит исповедующийся не только за себя, но и за сестру – именно ее он страстно любит и ненавидит, а спорит он в конце концов со всем миром – с католической церковью и артистическими кумирами своей юности, с мнимыми друзьями и лживыми политиками, с собственными убеждениями, обернувшимися иллюзиями, с вереницей своих и чужих стереотипов (о так называемых простых людях, например). Разворачивается что-то вроде барочного прения. Тяжба за право быть. Существовать так, а не иначе. Протагонист выводит пассажи, которые оттачивались одинокими днями и ночами долгие годы, отчеканившись наконец в виртуозные нарциссические сцены, – Рудольф мог бы соперничать с изобличающими себя язычниками Расина или подпольными резонерами Достоевского. (О, как и у Раскольникова, у Рудольфа имеется «каморка», чуланчик, где вынашивается гениальная idée fixe о труде, что затмит все существующие!) Монодрама Рудольфа выношена, отрепетирована, ритмически выверена – и представлена на суд. В пользу искусственности его речей говорит и синтаксис: фразировка здесь как в сложнейшей арии, надо запастись дыханием и интонировать каждый ход, со всеми понижениями и повышениями, градациями и дроблением ритма, повторами и вариациями. Рудольф задыхается, он неизлечимо болен (как и его создатель), поэтому столь длинные периоды под силу ему лишь при должной тренировке. Тут, думается, тот же механизм преодоления, что и у больного астмой Пруста, о котором Беньямин писал:

Врачи были бессильны перед этой болезнью. Однако сам писатель обдуманно поставил ее себе на службу. Он <…> был безукоризненным режиссером своей болезни. <…> Эта астма вошла в его искусство, если только не была создана его искусством. Его синтаксис формируется ритмично, шаг за шагом, в соответствии со страхом задохнуться. А его иронический, философский, нравоучительный самоанализ является вздохом, с которым отлегает от сердца кошмар воспоминаний. Но в большей степени этим угрожающим, удушающим кризисом является смерть, присутствие которой он ощущал непрестанно и больше всего тогда, когда писал[3].

Поэтологическую роль болезни подчеркивает и Эльфрида Елинек, соотечественница и, кстати, гениальная продолжательница стилистической линии Бернхарда. В 1989 году она пишет некролог:

[Бернхард] записывал под диктовку своего больного тела и сохранил себя в письме, как если бы ему приходилось каждый день снова и снова производить само дыхание, за которое больному человеку всегда приходится бороться, на фабрике собственного тела. Не случайно этот поэт[4] был поэтом речи (а не письма). Болезнь легких, пережитая им еще в юности, исторгла из него великие тирады, ставшие его произведениями. Я говорю, следовательно я существую. И пока я говорю, я жив[5].

Многослойные пассажи конструируются Бернхардом в «Бетоне» (как, впрочем, и в других романах) одновременно как речь прямая и косвенная, самопересказ, когда персонаж-одиночка воспроизводит тот перформанс, который свершался в коммуникативном вакууме, без единого слушателя:

Я уже годы не в состоянии ничего написать, из-за сестры, как я всегда утверждал, но, возможно, просто из-за неспособности вообще написать что-либо интеллектуальное. Мы пробуем всё, чтобы подступиться к такому труду, действительно всё, и, что самое ужасное, мы не остановимся ни перед чем, что подвигнет нас на такой труд, будь то чудовищная бесчеловечность, чудовищное извращение или тягчайшее преступление. Оставшись один в Пайскаме в четырех холодных стенах, где взгляд упирается лишь в пелену тумана за окнами, я не имел ни шанса. В надежде начать работу о Мендельсоне я предпринимал самые нелепые попытки, например устраивался на лестнице, ведущей из столовой наверх, и декламировал целыми страницами из «Игрока» Достоевского, но, естественно, эта абсурдная попытка провалилась, закончившись затяжным ознобом и ворочанием в постели, часами в холодном поту. Или же я выбегал во двор, делал три глубоких вдоха и три глубоких выдоха, затем попеременно вытягивал, как можно сильнее, правую и левую руку. Но и этот метод лишь утомил меня. Я пробовал читать Паскаля, Гёте, Альбана Берга, всё напрасно. Если бы у меня был друг! – в который раз сказал я себе, но друга у меня нет, и я знаю, почему у меня нет друга. Подруга! – воскликнул я так громко, что в передней раздалось эхо. Но подруги у меня нет, совершенно осознанно нет подруги, потому что тогда пришлось бы отказаться от интеллектуальных амбиций, нельзя иметь подругу и интеллектуальные амбиции одновременно, если физически человек слаб, как я. О подруге и интеллектуальных амбициях лучше и не мечтать! Либо подруга, либо интеллектуальные амбиции, совмещать то и другое невозможно.

Отточенность подобных пассажей создается и непременными резюме в конце – возведением собственного опыта в человеческий удел (отсюда и пристрастие к безличному man или обобщенно-личному «мы», в самых, казалось бы, неожиданных местах, например, когда заходит речь о затворничестве: «Нам необходимо остаться в одиночестве, быть всеми покинутыми, если мы собираемся погрузиться в интеллектуальный труд!»). В этом поиске законов Бернхард близок Толстому, Прусту и Музилю, хотя в абстрагировании от Истории и историй он оставил их далеко позади.

Реплика же об «абсолютной прозе» звучит в документальном черно-белом фильме-монологе «Три дня», снятом в 1970 году режиссером Ферри Радаксом.

Сидя на садовой скамье, Томас Бернхард, слегка переменяя позы и временами нервно покачивая ногой, фраза за фразой формулирует свое кредо. Излюбленная мизансцена! В вольтеровском кресле часами сиживает резонирующий протагонист в «Рубке леса» и «Бетоне», на скамье Венского музея истории искусств – герой «Старых мастеров», прикованы к креслам-каталкам говорливые персонажи абсурдистского трагифарса «Праздник в честь Бориса»… Именно в фильме Радакса Бернхард проговаривается и о страсти к затворничеству, и о решающем влиянии деда (заменившего отца), и, пусть скупо, как обычно впрочем, о своих литературных пристрастиях и антипатиях. Именно тут он называет себя «разрушителем историй», открещиваясь от интереса к повествованию, к хорошо сделанным сюжетам. «Трудно начать» текст[6]: в этой простой фразе – формула всех сюжетов о страхе чистого листа, с которым тщетно борются бернхардовские скрипторы, среди которых – сочинители мемуаров, архитекторы-самоучки, репетиторы по немецкой литературе (в романе-завещании «Изничтожение: распад», 1986), несостоявшиеся гении-пианисты, исследователи природы слуха, и всегда затворники. Но еще сложнее, а, вернее, попросту бессмысленно текст заканчивать:

Целого существовать не должно, нужно рубить его на части. Удавшееся, красивое выглядит всё более подозрительно. Желательно даже прерываться на самом неожиданном месте… Так что неверно и дописывать в книге так называемую главу. И, следовательно, самая большая ошибка – когда автор дописывает до конца книгу. Впрочем, и в отношениях с людьми лучше всего – внезапный разрыв[7].

Это недоверие к целому (das Ganze) – больше чем романтический каприз, в нем угадывается общее настроение «эры подозрения». Впрочем, отделить послевоенное поколение Роб-Грийе и Саррот, Соллерса и Кристевой, Бернхарда и Бахман от неприкаянных в своей «трансцендентальной бездомности» Музиля, Пессоа, Беньямина, Адорно, Беккета вряд ли удастся. Уже Пессоа выражает недоверие к целостности, разбивая на части, на бесчисленные гетеронимы, писательское я, создавая в том числе обрывочную биографию-в-заметках неприметного помощника бухгалтера Бернардо Суареша. «Ненаписанную поэму» собственного бытия предпочитает зрелости и цельности «человек без свойств» Ульрих, герой неоконченного опуса Музиля. А Беккет завершает свою послевоенную романную трилогию сомнительным во всех смыслах монологом «безымянного». «Целое есть неистинное», – полемизируя с Гегелем, заключает Адорно, предлагая в начале 1950-х вместо стройной теории фрагменты, мозаику размышлений изнутри «поврежденной жизни»[8].

Изнутри поврежденной жизни пытается написать книгу и герой «Бетона», но ему, как становится ясно, не на что опереться ни в себе, ни вокруг. Распаду как будто и должна противостоять идея Книги – монументального труда, итога, opus magnum, но именно целое оказывается не под силу уязвленному, травмированному сознанию.

«Книга обо всем целокупно Возможном» – такой сокровенной новалисовской мечтой был одержим другой персонаж Бернхарда, юный экзальтированный философ из башни Амрас, оставивший брату-душеприказчику фрагменты рукописи и воплотивший «внезапный разрыв» прыжком из окна:

Сознание того, что ты не более чем фрагменты, что краткие, долгие и самые продолжительные эпохи не более чем фрагменты … что время, отмеренное городам и деревням, не более чем фрагменты … и что земля есть фрагмент … что вся эволюция только фрагмент … полноты совершенства нет … что фрагменты рождались и продолжают рождаться … не путь, а только прибытие … что в конце уже нет сознания … что потом без тебя ничего не будет, а следовательно, ничего без тебя и нет…[9]

Чувство распада согласуется с абсолютной некоммуникабельностью героев Бернхарда. Впрочем, и сам писатель признается в этом в документальной киноисповеди:

…ты не можешь выйти за пределы своего я. <…> В школьные годы ты вечно один. Подсядет сосед по парте – ты всё равно один. Разговариваешь с кем-то – опять один. В воззрениях, чужих ли, своих, снова один. И когда пишешь книгу или, как я, книгу за книгой, ты по-прежнему один.

Понимание невозможно, его не существует. Одиночество, уединение порождаютеще более безысходное одиночество, изоляцию[10].

Нет веры во взаимопонимание, нет веры в целое, в то, что можно завершить и нужно завершать текст, и тем не менее Бернхард пишет и завершает один роман за другим[11], неизменно поддерживаемый своим главным издателем – в Западной Германии, не Австрии – Зигфридом Унзельдом, возглавлявшим многие годы «Зуркамп». И если экзистенциально письмо действительно было для Бернхарда способом выжить и жить, то противостояние любимейшим писателям, одоление страха влияния, схватка с этим сильнейшим врагом было его профессиональной стратегией. Любимых «противников» по письму, которые его буквально «разрушают, подтачивают» своим талантом, он и называет создателями «абсолютной прозы»[12]. Здесь соседствуют имена Чезаре Павезе (Бернхард вспоминает его дневник[13]) и Эзры Паунда[14], Роберта Музиля и Поля Валери, Михаила Лермонтова и Вирджинии Вулф. Очевидно, что Бернхард не вкладывал в эпитет «абсолютный» какое-то определенное свойство, скорее, так оценивал высшее качество этой прозы, причем с оговоркой, что и поэзия этих авторов является «абсолютной прозой»[15].

Между тем собственный стиль Бернхарда провоцирует припомнить музыковедческое, философско-эстетическое значение термина «абсолютный», утвердившееся в прошлом веке. В ходе долгих терминологических дискуссий за ним закрепляется представление о музыке, лишенной программного (иллюстративного), сюжетного содержания, – музыке, апеллирующей не к психологическим состояниям и аффектам, а к чувствам и интеллектуальной рефлексии исключительно музыкальной природы. Это музыка, взывающая не к «пониманию», переводу на язык обыденных чувств, сколь угодно сильных и ценных, а к аналитическому наслаждению формой как таковой. Ближайший аналог абсолютной музыки в других искусствах – абстрактная живопись, театр абсурда, дадаистская поэзия, экспериментальная проза Бланшо, Беккета, Волльшлегера. И, безусловно, цикл текстов Валери о «Господине Тэсте», которым восхищался Бернхард. Кроме того, и его собственная «музыкальная» проза, которая, как «Бетон» – а отчасти и «Известковый завод», «Корректура», «Пропащий», «Прогулка», «Изничтожение: распад», – написана с минимальной опорой на сюжет, психологию, вещный мир, коего нам так недостает поначалу в этих пустынных пространствах, устроенных наподобие белых (черных) кубов модернистских галерей или сработанных по образцам Ле Корбюзье. Проза в наибольшей мере сопротивляется «изничтожению» предметного начала (в ней непременно должно отыскаться место барометру на фортепиано, как иронично подметит Ролан Барт), недаром Малларме, провозглашавший подобную беспредметность, был по-настоящему услышан только в ХХ веке.

«Разрушитель историй» устами своего персонажа К. М. из «Амраса» саркастично высказывался о прозе Флобера, его романе «Саламбо», уличив автора в «непрестанном пережевывании дат, исторических случайностей»[16]. Но именно Флобер, как одержимый, искавший стилистического совершенства и прозванный Прустом «гением грамматики», обронил фразу, выразившую упование материального века на иное, абстрактное искусство, – написать «книгу ни о чем, книгу без внешней привязи, которая держалась бы сама по себе, внутренней силой стиля, как земля держится в воздухе безо всякой опоры, – книгу, где почти не было бы сюжета или, по крайней мере, сюжет был бы почти незаметен, сколь это возможно»[17].

Ждать от Бернхарда исторической справедливости (и культурно-исторической точности) не стоит, в своей поистине детской страсти к гиперболизации явлений и поляризации идей он не раз высказывался опрометчиво, постепенно мимикрировав в своих героев (так что, право, уже и не знаешь, кто произносит тирады против пуделя Шопенгауэра и «ссобачившегося» рода людского, герой или автор). Сегодня важно другое: «Бетон» – воплощение такой книги. Более последовательно ее реализовал, возможно, только Беккет своим L’Innommable (1953).

Появляющийся ближе к финалу «Бетона» сюжет, давший название роману, выглядит как deus ex machina.

Что нам извлечь из этой рассказанной взахлеб, скороговоркой (впрочем, по большей части пересказанной со слов Анны Хердтль) истории гибели одного семейства[18]? Что история распада личности Рудольфа, судорожно цепляющегося за идею фикс о музыковедческой книге, не так важна, не так укоренена в жизни, как трагедия «так называемых простых людей»? Что нерасторжимые, инфантильные узы любви-ненависти брата и сестры из Пайскама, унаследовавших огромное состояние, но с детства лишенных тепла и любви[19], – история надуманная, что об этот бетон нельзя разбиться в кровь? Что в мире, где родителей отправляют в последний тур со скидкой, а ловкий адвокат выбьет из вдовы последние гроши, есть вещи поважнее книг и музыки Мендельсона?

Книгу о Феликсе Мендельсоне-Бартольди Рудольф решает начать 27 января. Это день рождения Моцарта – любимого композитора Бернхарда.

В образе старшей сестры героя обнаруживаются биографические следы сразу нескольких фигур: матери Бернхарда Анны Фабьян, его брата[20] и его Lebensmensch, неизменной спутницы жизни Хедвиги Ставианичек, старше его на 37 лет, ставшей ему возлюбленной, матерью, сестрой, меценатом и другом, тем самым близким человеком, которого ему недоставало в семье. Ни в одном из рома- нов Бернхарда нет любовной истории, достойной стать стержнем сюжета, заставить читателей поверить в спасительность такой любви для протагониста-нарцисса (в «Старых мастерах» такая любовь озаряется светом прощания, in memoriam). Но везде есть мучительная связь с женщиной старше, являющейся то сводной сестрой и одновременно женой, то только любимой сестрой, ради которой герой создает свои утопические артефакты (так герой «Корректуры» проектирует и возводит дом-конус для любимой сестры, которая не выносит смертоносной выморочности этого здания и умирает). Рудольф предстает пленником этой кровосмесительной связи, он вечный сын и вечный брат, puer aeternus, и, скорее всего, именно эта несвобода мешает ему написать собственную книгу.

Дом Рудольфа в Пайскаме – почти точная копия первого дома, приобретенного Бернхардом и действительно превращенного им в ходе реконструкции в старинный крестьянский дом-крепость[21]. В покупке дома участвовала и Хедвига Ставианичек, и, возможно, с досадой упоминаемый героем пункт в завещании отца о праве сестры жить в доме – несколько искаженный автором пункт из документа о купле объекта недвижимости, согласно которому второй участник сделки имеет право проживать в доме. Во всяком случае, затворник Бернхард позволял гостить там только ей.

Буржуазная респектабельность и деловая хватка Элизабет, сестры героя, – прозрачный намек на качества «тети» Бернхарда (именно так представлял он Хедвигу Ставианичек незнакомцам, журналистам например). А вот огромное состояние, позволяющее герою «Бетона» Рудольфу не думать о хлебе насущном и предаваться интеллектуальному труду, – плод чистейшей фантазии писателя, хорошо знавшего с детства, что такое доить коров, бегать до ноября босиком, спать в проходной комнатке и, уже студентом, питаться в столовой для бедных. Далеко не аристократичной была и деловая хватка Бернхарда, умело выбивавшего из Зигфрида Унзельда авансы и внушительные гонорары.

Музыка Мендельсона, судя по коллекции пластинок и нот писателя[22] и разрозненным высказываниям, никогда не была в его вкусе. Однако у Мендельсона имелась старшая сестра Фанни, получившая вместе с ним музыкальное образование и чрезвычайно одаренная как исполнительница и композитор. Брата и сестру связывали теплые, тесные отношения, в которые со временем вмешались ноты соперничества, ревности к профессиональному успеху брата, невозможности претендовать на столь же значимую роль в музыкальном сообществе, что и композитор-мужчина (Фанни должна была довольствоваться в итоге замужеством и домашним музицированием)[23]. Неизвестно доподлинно, повлияла ли эта семейная история на роман «Бетон», но «Странствующих комедиантов», произведение двенадцатилетнего Мендельсона, которое упоминает Рудольф, Бернхард не мог слышать: в период 1961–1982 годов оно не исполнялось в Австрии и не публиковалось[24]. Возможно, единственным объяснением выбора Мендельсона была мысль Бернхарда о (предполагаемом) несовершенстве этого раннего произведения и, главное, о праве гения на ошибку, несовершенство и незавершенность (все эти нюансы вмещает в себя немецкий лейтмотив романа, Unvollkommenheit). «Всё есть фрагмент». Возможно, еврейство (как эмблема маргинальности, жертвенности) Мендельсона, на которое с ехидством намекает сестра Рудольфа, тоже не менее веская причина. Бернхард всегда предпочтет героя пропащего, жертву, а не победителя. Так и в его «Пропащем» (Der Untergeher, 1983) потрясающей глубины художественный некролог пишется не Глену Гульду во славе, а потерпевшему профессиональную, экзистенциальную катастрофу вымышленному Вертхаймеру. Не исключено также, что ненаписанная книга о гении-еврее в «Бетоне» – не написанная Бернхардом (но вожделенная?) книга о Людвиге Витгенштейне. Вместо книги о любимом философе он напишет о его племяннике-меломане[25], как бы подменяя недосягаемый монумент близким и соразмерным ему персонажем, который, в отличие от великого родственника, канонизированного историками философии, пропал, сгинул в безвестности, угас в психиатрической лечебнице (в павильоне «Людвиг»!).

В «Бетоне» Бернхард снова разыгрывает любимую комбинацию: кто-то гибнет, чтобы другой выжил, рассказав об этой гибели. Так у Вирджинии Вулф в «Миссис Дэллоуэй» должен погибнуть ветеран Первой мировой, чтобы успешная, блистательная Кларисса могла испытать экзистенциальный ужас: он разбился, а я выжила.

Я задернул шторы в комнате, пишет Рудольф, принял несколько таблеток снотворного и проснулся лишь через двадцать шесть часов в величайшем ужасе.

Этот роман ничем не заканчивается. Вероятно, Wieder-holungszwang заставит героя вернуться в ад самосознания, в поврежденную жизнь. Вероятно, лишь виртуозный ритм речи, выразительная красота языка, рожденного в ужасе, даст ему – и нам? – надежду на исцеление. Может быть, в самой партитуре этого отчаянного музыкального приношения есть свет.

Примечания

1

Изданные в России переводы.

2

Об истории создания этого романа нет документальных свидетельств – слишком стремительным был творческий процесс: Бернхард начал его писать в Ольсдорфе, а закончил в Пальма-де-Майорке, всего за пару месяцев. См.: Huber M., Mittermayer M. (Hg.). Bernhard-Handbuch. Leben – Werk – Wirkung. Stuttgart: Metzler, 2018. S. 64.

3

Беньямин В. К портрету Пруста // В. Беньямин. Маски времени. СПб.: Symposium, 2004. С. 260–261.

4

Да, она называет его Dichter, словом возвышенным, которого Бернхард избегал.

5

Jelinek E. Der Einzige und wir, sein Eigentum // B. Reinert, C. Götze (Hg.). Elfriede Jelinek und Thomas Bernhard: Intertextualität – Korrelationen – Korrespondenzen. Berlin; Boston: De Gruyter, 2019. S. 11 (курсив мой. – В. К.).

6

Bernhard T. Drei Tage // T. Bernhard. Der Italiener. Frankfurt a. M.: Suhrkamp Taschenbuch, 1989. S. 81.

7

Ibid. S. 87–88.

8

Адорно Т. Minima moralia / пер. А. Белобратова под ред. Т. Зборовской. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022

9

Bernhard T. Amras. Frankfurt a. M.: Suhrkamp Taschenbuch, 1988. S. 78 (пунктуация автора).

10

Bernhard T. Drei Tage. S. 79–80.

11

На данный момент немецкое собрание сочинений Бернхарда, включающее малую прозу, романы и повести, драматургию, лирику и публицистику, составляет двадцать два тома. Части ранних рукописей из архива, при жизни не публиковавшихся, только предстоит текстологическое изучение.

12

Bernhard T. Drei Tage. S. 87.

13

Были изданы после самоубийства писателя под названием «Ремесло жить» («Il mestiere di vivere», 1835–1950).

14

Не исключено, что Бернхард читал в немецком переводе его «Cantos»: темный монтажный стиль Элиота и Паунда ощутим в его поэме «Ave Vergil»

15

Bernhard T. Drei Tage. S. 87.

16

Bernhard T. Amras. S. 63.

17

Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. В 2 томах. М.: Художественная литература, 1984. Т. 1. С. 161–162.

18

Сюжетом именно с таким подзаголовком (Verfall, если полнее – гибель, распад, угасание, падение) открывается история великого немецкого романа ХХ столетия – «Будденброки» Томаса Манна.

19

И именно поэтому сорокавосьмилетний Рудольф не может выбросить пальто умершей матери и вынужден повторять тайный ритуал – доставать его из шкафа и вдыхать ее запах?

20

Тень брата, безусловно, сквозит и в фигуре терапевта Рудольфа (сводный брат Петер Фабьян и был таким терапевтом у неизлечимо больного Томаса Бернхарда).

21

«Архитектурной» биографии Бернхарда посвящено немало книг, сошлемся на свидетельства его друзей, оставивших интереснейшие воспоминания – мемуары риелтора Бернхарда и его друга, Карла Игнаца Хеннетмайра (Hennetmair K. I. Ein Jahr mit Thomas Bernhard. Das versiegelte Tagebuch 1972. Salzburg: Residenz Verlag, 2000), альбом фотографий и заметок, созданных супружеской четой Шмид о Бернхарде (Schmied E., Schmied W. Thomas Bernhard. Leben und Werk in Bildern und Texten. Salzburg: Residenz Verlag, 2008). См. также: https://thomasbernhard.at/die-haeuser/

22

В каталоге музыкальной домашней библиотеки, составленном Гудрун Кун, указана только пластинка с «Прекрасной Мелузиной» Мендельсона, в то время как произведения Баха, Генделя, Гайдна, Моцарта, Бетховена и других композиторов исчисляются десятками наименований: Kuhn G. Thomas Bernhards Schallplatten und Noten. Linz; Wien; Weitra; München: O. J. S. 30.

23

См подробно: Löffler S. Ich bin ja ein musikalischer Mensch. Thomas Bernhard und die Funktion der Musik in seinem literarischen Werk. Wien; Köln; Weimar: Böhlau, 2018. S. 181–194.

24

Ibid. S. 189–191.

25

Есть интересный факт – письмо Хильде Шпиль с отказом написать статью о Витгенштейне, где Бернхард пишет буквально о невыразимости своего представления о Витгенштейне, как бы реализуя ужас чистого листа, неохватность замысла, которому подвержены его персонажи-скрипторы.

Content

Томас Бернхард
Бетон

Вера Котелевская Каморка Мендельсона, собака Шопенгауэра

Примечания