Алексей Орлов, Иван Брыкин, Тимофей Свиридов

Век Екатерины. Заговорщики у трона

А.Г. Орлов

Великолепный век Екатерины

Граф Алексей Григорьевич Орлов (1737–1808) был одним из самых видных деятелей «великолепного века» в России — века Екатерины II.

Алексей Орлов прежде всего известен тем, что он был главным организатором дворцового переворота, который и привел к власти Екатерину II. Кроме того, он похитил «княжну Тараканову», претендующую на русский престол, успешно воевал с турками на Средиземном море, принимал активное участие во многих государственных начинаниях.

Сам он никогда не писал мемуаров, однако будучи уже в преклонных годах, любил в узком домашнем кругу вспомнить об удивительном времени, в котором жил. Эти воспоминания были записаны его секретарём А.А. Кривошеиным, а позже обработаны историком Т.Р. Свиридовым.

Воспоминание о Петре I. В Тверском имении. Медвежья охота

…Наш, Орловых, родной дед служил стрелецким сотником, когда Пётр Великий только начал править Россией. Стрельцы учинили тогда против него великий бунт, за что должны были сложить головы на плахе. И вот подходит наш дед к плахе, а перед ним сам царь Пётр стоит, смотрит на казнь и своей спиной дорогу загораживает. «Отодвинься, государь, — говорит ему дед. — Здесь не твоё место — моё». А тут как раз очередная голова из-под топора палача скатилась. Дед глянул на палача с усмешкой и отбросил голову в сторону ногой: «Славно рубишь, брат, уж постарайся так же и для меня!». Царю Петру так понравилось это бесстрашное озорство, что он приказал деда помиловать.

Пётр I в рыцарских доспехах.

Художник Ж.-М. Натье

…Да, без куража в жизни некуда, без него даже на охоту не ходят, а охота в наших краях была знатная, но самая захватывающая — на медведя… Тверские леса глухие, непроходимые, а наша деревенька среди тех лесов затерялась так, что не отыщешь. Пока отец жив был, поместье было исправное, а как умер, родственнички всё по кускам растащили. При отце они и пикнуть не смели — он был генералом, службу ещё при Петре Великом начинал, а как умер, совести хватило обобрать вдову с пятью детьми.

Хозяйство наше было самое простое: дом — одно название, что господский, а на самом деле та же изба, только побольше и почище: строили его свои же мужики. Когда соседи оставались у нас ночевать, спать их укладывали на сеновале, больше негде было. Одевались мы в домотканину — холстину, которую нам ткали деревенские бабы, — и роскоши никакой ни в чём не знали.

Зато с мужиками у нас было полное согласие: не было такого, как ныне, чтобы господа — это одно, а мужики — другое, будто из разного народа они. Тогда о господском и мужицком одинаково заботились: наша матушка Лукерья Ивановна знала, у кого из мужиков хлеб уродился хорошо, а у кого — плохо, и давала мужикам хлеба, невзирая на то, возвращён старый долг или нет. В деревенской жизни она принимала живейшее участие: свадьба ли, крестины ли, похороны, — всегда отправит подарочек со своего стола; мужики, в свою очередь, в престольные праздники и домашние наши именины к ней с поздравлениями приходили.

* * *

Мы с братьями такоже среди мужиков росли, во многих деревенских забавах вполне участвуя. Хаживали с мужиками и на медведя: об этом сейчас расскажу.

Старший брат Иван к тому времени уже в Петербург уехал, а младший, Владимир, ещё мал был, потому состояла наша компания из Григория, Фёдора и меня. На медвежью охоту мы с братьями давно хотели пойти, но матушка не позволяла: опасное, де, это дело. Однако как-то в конце зимы мужики нашли в лесу берлогу и решили бурого поднять. Тут-то мы к матушке и пристали: отпусти, мол, родная, что же это — скоро и нам в Петербург на службу отправляться, эдак мы ни разу на медвежью охоту не сходим! Как ей не согласиться? — отпустила она нас, но велела от Ерофеича, опытного медвежатника, ни на шаг не отходить.

Мы сразу к Ерофеичу побежали, а он уже собирается, готовится к завтрашней охоте.

— Разрешила, стало быть, барыня? — говорит он. — Что же, таким молодцам отчего не потешиться? Только уговор: во всём слушаться меня, и никакого самовольства не допускать. Медведь — зверь опасный, от него немало народу погибло; чуть зазеваетесь, пиши пропало!

Мы поклялись, что ни в чём Ерофеича не ослушаемся.

— Ну, добре! Тогда давайте распределим, кому что делать. Берложья рогатина будет у меня, и я на неё медведя приму. Вот, глядите, какая она, — показывает он. — Рогатина знатная: наконечник старинный, заточенный с обеих сторон, что бритва. Поперечину я сам из рога сделал: она нужна, чтобы рогатина слишком глубоко в медведя не зашла, а то он живучий и когти у него длинные — даже издыхая, он может тебя достать… Древко из рябины — весной срубил и провялил, но не высушил полностью; такое древко прочное, не расколется, а чтобы в руках не скользило, я его — видите? — ремнями обмотал.

Есть такая байка, что рогатину в медведя вонзают, когда он на задние лапы встаёт, а для этого надо перед ним шапку кинуть. Чушь на постном масле! Медведь встаёт на задние лапы только от любопытства, а на обидчика он бросается с опущенной головой. Поэтому рогатиной его надо колоть, как копьём, в шею или сердце. Если же он от меня увернётся, мужики на него собак спустят, а собаки у нас наученные, они его к дереву прижмут, — тут надо бить вдругорядь и наверняка. Вот тогда ваш черёд настанет: ты, Григорий Григорьевич, сильнее всех братьев, потому возьми рогатину, которая у нас «догонной» называется, она поменьше, но тоже хороша — постарайся ею в печень медвежью ударить. Ты, Алексей Григорьевич, страха не ведаешь и в опасности рассудка не теряешь, так возьми нож длинный, булатный: бей им медведя, если крайность настанет! А ты, Фёдор Григорьевич, среди братьев самый быстрый и ловкий, — так вот тебе острый кол: им можно медведя под удар направить, а куда — на месте смекнёшь… А теперь ступайте спать, соколики, завтра до света вас подыму…

Точно, поднял он нас задолго до рассвета, а на улице уже мужики с собаками ждут, и пошли мы в лес. Идти было тяжело: снег глубокий, ноги проваливаются даже в снегоступах, а тут ещё ветер поднялся, с вершин елей снежные комья падают. Но мы идём, усталости в помине нет, — скорее бы до места добраться!

— Эх, как бы медведь на меня вышел! — говорит Григорий, а у самого глаза блестят. — Я бы его голыми руками завалил. Что мне медведь: я могу кулаком быка убить!

— Да и я бы не сплоховал, — вторит ему Фёдор. — У меня такой силы нет, но ловкость тоже не последнее дело.

— Не спорьте, братья, — успокаиваю я их. — Мы — Орловы, и сама фамилия нас первыми быть обязывает. Я буду не я, если мы себя не покажем…

— Эй, соколики, чего расшумелись? — поравнялся с нами Ерофеич. — Не терпится? Скоро уже… Видите, дерево вывороченное лежит? Вот под ним бурый берлогу себе вырыл. Нипочем мы его не нашли бы, если бы не оттепель: медведь в оттепель просыпается и выходит подкормиться; по следам его и нашли. Хитрый зверь: возвращался он задом наперёд, чтобы следы запутать, — ну, да мы тоже не лыком шиты!

Подходим к берлоге; собаки ощетинились и глухо эдак забрехали.

— Тихо, волчья сыть! — цыкнул на них Ерофеич. — Ваше время ещё не пришло… Ну, мужики, с Богом! Поднимайте бурого… Я впереди встану с рогатиной, а барчуки за мной в ряд.

Мужики подошли к дереву и давай кольями под корни тыкать. Мы изготовились, но вначале ничего не было: зверь не выходит, и всё тут! С четверть часа, наверное, это продолжалось, а потом вдруг как выскочит медведь, но не из-под корней, а со стороны.

— С запасного хода пошёл! — крикнул Ерофеич. — Теперь держись! Собак спускайте, собак!

Собаки на медведя набросились; он до толстой ели добежал, сел к ней спиной и отбивается. Удары страшные наносит: одна, вторая, третья собака с визгом отлетели, а он ощерился и ревёт — здоровенный медвежина, аж страсть!

Ерофеич, однако, не растерялся: подскочил к нему и вонзил-таки рогатину в грудь. Медведь ещё громче взревел, махнул лапой, ударил по рогатине, и Ерофеич на ногах не удержался, упал. Тут зверюга на него кинулся, ломать начал, но Григорий вовремя подоспел: воткнул рогатину прямо медведю в печень и держит. Но зверь и здесь не сдался: не знаю, как он вывернулся, однако в одно мгновение оказался прямо перед нами. В кровище весь, но прёт на нас, разъярённый, отомстить хочет за свою погибель.

Охота с рогатиной.

Иллюстрация из издания «Живописная Россия», 1881 г.

Фёдор как завопит, и острым колом в морду ему вдарил; медведь повернулся и на мгновенье снова грудь под удар открыл — вот тут-то мой черёд и настал: нож мой вошёл точно в медвежье сердце! Издал зверюга предсмертный рык и упал, но всё-таки достал меня когтями напоследок. Зарубка медвежья на руке на всю жизнь осталась… А шкуру его мы домой принесли и на стену повесили: она всю стену от пола до потолка заняла. Матушка заахала: «Знала бы, что вы на такое чудище пошли, никогда бы не отпустила!».

Ерофеич после той охоты нас зауважал, а ко мне в особенности проникся. Когда я в Петербург на службу поехал, Ерофеича матушка со мной отправила: был он мне и дядька, и слуга верный, а после спас от смерти в Чесменском бою, свою жизнь за мою отдав. Впрочем, это я далеко вперёд забежал — если уж рассказывать, то всё по порядку…

В Петербурге. Служба в гвардейском полку. Лейб-кампанцы. Столкновение

В Петербурге меня определили в кадетский корпус, но недолго я там оставался — и возраст был не тот, и к зубрёжке охоты не было, а по-другому там не учили: знай, зазубривай всё наизусть. Да и учителя были хуже некуда: бывшие кадеты, которые в прапорщики не вышли и от безысходности в корпусе остались, или отставные военные, из-за своих недостатков из армии списанные. По счастью, сослуживцы отца, помнившие его по петровским походам, составили мне, как и братьям моим, протекцию: я был принят, хотя и простым солдатом, в Преображенский полк, Григорий — в Измайловский, Фёдор — в Семёновский.

Петербург меня так поразил, что первое время я ходил по городу, разиня рот. Какой простор, какие красоты; вот уж поистине столица великой империи! Главная улица — Невский проспект — широченная, за горизонт уходит, а дома на ней только каменные, ни одного деревянного, их указом строить было запрещено. Каждый дом в два этажа и узорчатой чугунной решёткой ограждён.

На набережной тогда строили Зимний дворец для государыни-императрицы Елизаветы Петровны, а был ещё Летний, тоже удивительной красоты — с садом, галереями, террасами и фонтанами. Далее Смольный собор возводили, — тысячи солдат и мастеровых сюда согнали на работу, — и ничего величественнее этого собора я в жизни не видал. Жаль, что не достроили: в алтаре кто-то наложил на себя руки, и поэтому службу в храме нельзя было сто лет совершать…

А какая жизнь в Петербурге была: всё бурлило, всё двигалось! Днём по улице иной раз не пройдёшь, возы со всякой всячиной непрерывно тянутся, а на Неве стоят корабли из Европы; барки, лодки, плоты сотнями места ищут у пристаней.

По вечерам в богатых домах балы и маскарады начинались один пышнее другого, и на них такая разодетая публика съезжалась, — я и не знал, что такие наряды бывают! Их шили по новейшей моде лучшие портные из Франции: в обычай это было введено гетманом Разумовским, братом давешнего фаворита императрицы Елизаветы, и Иваном Шуваловым, новым фаворитом её, — оба были большие щеголи и модники.

* * *

Вылезши из своих лесов, я сперва чувствовал себя в Петербурге чужим: учения, ведь, не было у меня, считай, никакого — хорошо, хоть грамоту знал. А тут по-французски говорят, на балах танцуют, вирши пишут и высокоумные беседы ведут. Ну, кто я при этом? — медведь медведем! Однако вскоре навострился: несколько слов французских затвердил, большего по сей день не знаю; из разговоров кое-чего запомнил, а главное, танцам выучился. Ничего, обходился как-нибудь: в конце концов, от солдата учёность не требуется — были бы смелость да отвага, да верная служба российскому престолу!

Наш полк имел свои казармы, весьма приличные, но там жили офицеры и старослужащие, а солдаты и новички квартировались отдельно, кто где мог, и надзора за ними не было никакого. Служба была неутомительной: надо было лишь являться на дежурства, смотры и парады, а в остальном живи, как хочешь.

Мы, гвардейцы, всегда были на особом положении, так со времён Петра повелось. Офицерские звания в гвардии были выше армейских, жалование тоже больше, но, главное, мы при высочайших особах службу несли, при самом императорском дворе. Гвардия могла в любой момент потрясение в верхах государства произвести, — и производила! Начиная от Екатерины Первой ни одно восшествие на престол без гвардии не обходилось, и государыню Елизавету Петровну тоже гвардейцы в императрицы произвели. А далее Екатерину Вторую единовластной правительницей сделали, — но об этом речь впереди, не буду опять-таки забегать…

В Петербурге мы были полными хозяевами: куда ни придём, нам должны оказывать почёт и уважение, потому что гвардейцы во всём первые. Тогда повсюду бильярды поставили — и в трактирах, и в гостиницах, и даже в весёлых домах столы бильярдные стояли. Мы с братьями Григорием и Фёдором в «пирамиду» с шестнадцатью шарами изрядно играть научились и всех обыгрывали, однако был у нас соперник — Александр Шванвич, который, впрочем, не только в бильярде, но и в иных забавах нас превосходил.

Сейчас о нём уже забыли, но в своё время в России не было не знавшего его человека. Отец Шванвича, именем Мартын, был из учёных немцев, в Россию он приехал при Петре Великом. Здесь женился, а восприемницей его сына Александра была сама Елизавета Петровна, будущая наша императрица. Взойдя на трон, не забыла она своего крестника, и Шванвич был определён в Лейб-кампанию — личную дворцовую охрану императрицы. Лейб-кампанцы в званиях выше нас, гвардейцев, были, Шванвич, скажем, простым гренадером служил, но чин этот равен был армейскому поручику, — но мало того, они и во всём другом превзойти нас стремились: хотели доказать, что не гвардейцы, а лейб-кампанцы в Петербурге главные.

У нас постоянно стычки происходили, но если в них Шванвич участвовал, наши гвардейцы бывали битыми: уж очень силён он был, один мог пятерых раскидать, к тому же, саблей и шпагой владел мастерски. В одиночку с ним даже Григорий не мог справиться, но вдвоём мы Шванвича одолеть могли, что на деле доказали.

Лейб-кампанцы.

Гравюра XVIII века

Григорий играл как-то в трактире на бильярде с одним своим измайловцем — вдруг заходит Шванвич, а с ним лейб-кампанцы, все пьяные; они идут прямо к столу, и Шванвич предерзко заявляет:

— Ну-ка, освободите место! Настоящие игроки пришли, а вы идите гонять шары в задницу!

— Я могу шар тебе в задницу вогнать, — говорит Григорий. — А не то просто надрать её, чтобы наглости поубавилось.

— Тебе до моей задницы расти и расти, — отвечает Шванвич. — Но если ты такой смелый, давай биться на кулаках один на один: кто победит, тому бильярд и достанется.

Григорий согласился; тут же вокруг них круг образовался, всем хочется посмотреть на такой кулачный бой: Шванвич огромный был, как Голиаф, однако и Григорий не меньше его.

Стали они драться; кулаки у Шванвича были всё равно что чугунные, — я их после на себе попробовал, — и бил он с такой силой, с какой пушечное ядро бьёт. Туго Григорию пришлось, но какое-то время продержался, а после не сдюжил — упал, и дух вон! Пришёл он в себя, когда ведро воды на него вылили, а Шванвич стоит над ним и насмехается:

— Ну, кто кому задницу надрал? Это тебе урок — всегда уступай лейб-кампанцам!

Григорий поднялся и от такой огромной обиды немедля побежал ко мне. Как рассказал он про всё, что случилось, я сразу с ним обратно в трактир направился, а у самого одна мысль в голове: как бы Шванвич оттуда не ушел. Приходим, — нет, он здесь, слава Богу! Я подхожу и говорю:

— С братом моим ты справился, а с нами двоими тебе не по силам биться. Не такой ты богатырь, чтобы братьев Орловых одолеть.

Он как взвился:

— А вот сейчас увидим, кто вы: орлы или воробышки!.. А вы не встревайте, — своим лейб-кампанцам приказывает, — я их сам поколочу.

Снова круг образовался, и даже деньги на спор стали ставить — кто победит?

Шванвич с нами условился со спины не заходить и под дых не бить, и начали мы мутузиться. Вот когда я его удары почувствовал — не приведи Господи, стену могли они прошибить! Достаётся и мне, и Григорию, но брату больше: видно, решил Шванвич его хорошенько проучить. На этом, однако, и обжёгся: настолько он братом увлёкся, что ко мне неосторожно боком повернулся и грудь открыл; тут у меня перед глазами охота на медведя встала — зверюга точь-в-точь так же под мой удар открылся. Тогда я не растерялся и теперь тоже: как двину кулаком Шванвичу под сердце, тот и с ног долой!

Лейб-кампанцы зашумели и на нас было накинулись, но Шванвич очухался и их остановил:

— Не трогать Орловых! Всё по-честному было… А с вами, — нам с Григорием говорит, — давайте так договоримся: порознь я могу сладить с каждым из вас, но вдвоём вы надо мной верх возьмёте, поэтому во избежание напрасных побоев положим между нами следующее правило: один Орлов уступает Шванвичу и, где бы его ни встретил, повинуется ему беспрекословно; если же Шванвич встретит двоих Орловых, то он им повинуется. Согласны, что ли?

Мы с Григорием посмотрели друг на друга, — не знаю, как я выглядел, а на брата смотреть было страшно: лицо всё заплыло, сплошной кровоподтёк, одного глаза вовсе не видно, второй в узкую щелочку мир наблюдает, — и согласились.

* * *

Вот такой договор со Шванвичем у нас был заключён, но скоро мы его нарушили. Однажды Шванвич, уже хмельной, встретился с нашим братом Фёдором всё в том же трактире. Подойдя к Фёдору, он выхватил у него кий и грубо сказал:

— Договор дороже денег: ты, Орлов, сейчас один, а значит, должен повиноваться мне беспрекословно. Я буду на бильярде играть, а ты убирайся из трактира!

— У меня тут вино и девицы оплачены, — пытался возразить Фёдор.

— Оплачено тобою, а воспользуюсь я, — ухмыляясь, отвечал Шванвич. — Пошёл вон!..

Фёдор галопом ко мне; я иду с ним в трактир, и вот нас уже двое Орловых, а значит, Шванвич обязан уступить, однако он воспротивился:

— Это что за новости?!.. Эдак вы вечно будете один другого приводить — нет, считать надо по первой встрече!

Я Фёдору знак подал, и мы Шванвича в тот же миг за руки схватили и к выходу потащили. Он ругается непотребно, но мы вытолкали-таки его из дверей; не будь он так пьян, вряд ли мы с ним справились бы — сила у Фёдора была не такая, как у Григория.

Однако то, что Шванвич пьян был, сыграло со мной злую шутку. Хмель ударил ему в голову, и он пришёл в бешенство, притаился за воротами и стал дожидаться моего выхода. Мне бы переждать в трактире, тем более что и Фёдор уговаривал, и девицы были хороши, и вино неплохое, однако настроения чего-то не было; вышел я через несколько минут из дверей, тут Шванвич на меня и налетел. Шальной был совсем — рубил саблей наотмашь; если бы не был он пьяный, мог бы насмерть меня зарубить, а так лишь левую щёку разрубил, впрочем, довольно глубоко. Я упал, а он бежать бросился: несётся с окровавленной саблей по улице, ничего не соображая.

Я встал, щёку платком повязал и пошёл домой — не в трактир же было возвращаться. Дома Ерофеич увидел, что со мною сталось, и давай меня ругать:

— Что же это ты вытворяешь, Алексей Григорьевич?! В гуляку беспутного превратился, голь кабацкую — ох, рано умер твой батюшка: он бы не посмотрел на твой мундир, взял бы палку, да дурь из тебя повыбил бы!

— Молчи, дурак! — говори я ему. — Как ты смеешь со своим барином так разговаривать?

— А вот и не замолчу — что, правда глаза колет? — не сдаётся он. — Я сколько раз на медведя в одиночку хаживал, так неужто барчука неразумного испугаюсь? Ваша матушка наказывала мне за вами смотреть и от всяких бед оберегать — вы среди братьев самый отчаянный!

Поругались мы ещё маленько, а потом он начал рану мою лечить. Велел терпеть, — и сперва двойной водкой её обработал, затем зашил шелковой ниткой, будто рваный камзол, в другой раз водкой облил, а остаток дал выпить. Ничего, зажило, как на собаке, но след остался на всю жизнь.

* * *

…Шванвич долго от нас скрывался, особенно опасаясь Григория, который поклялся из-под земли его достать.

Через несколько времени произошёл переворот, возведший Екатерину на престол, а нас — на первую ступень государства. Шванвич, видно, уже почитал себя погибшим, однако я зла на него не держал: когда Шванвича почему-то сочли защитником свергнутого Петра Фёдоровича и в крепость поместили, я пришёл его освободить.

Увидев меня, он побледнел — решил, наверно, что на казнь его поведу, — но я ему сказал:

— Кто старое помянет, тому глаз вон! Давай-ка обнимемся и забудем былое; я тебя всегда за силу и смелость уважал, — будем приятелями!

Он даже прослезился:

— Ну, Орлов, отныне я твой раб! Прости меня за то, что я тебе и братьям твоим сделал, — а приятелем твоим быть для меня большая честь!

Пётр III.

Художник А.П. Антропов

Вот так мы с ним подружились, а вскорости я ему ещё немалые услуги оказал. Шванвича перевели в Ингерманландский карабинерный полк, который был отправлен на постоянные квартиры в Торжок, — там Шванвич какого-то купчишку так отлупил, что дело до суда дошло, а затем и до государыни. Снова я за него вступился, и всё обошлось, слава Богу!.. Однако тут другая беда пришла: сын Шванвича, Михаил, попал в плен к Пугачёву и имел глупость служить злодею со всеусердием. Потом, правда, сбежал и явился к законным властям с повинной, но был отдан под следствие, и вместе с другими пособниками злодея ожидал неминуемой смерти. Опять я перед государыней хлопотал, и она всемилостивейше заменила смертную казнь на вечную ссылку.

Шванвич сам благодарить меня приехал и такой обед устроил, что начали мы гулять в пятницу, а закончили в среду. Вот уж была гулянка, так гулянка!..

Война с пруссаками. Пётр III и Екатерина. Переворот. Смерть Петра III

Судьба всегда была ко мне милостива: бить она меня била, но и давала немало. Кем я был до переворота, приведшего к власти Екатерину? — бедный солдат, и всё! А после на такую высоту вознёсся, на которую редко кто поднимается — разве что орёл?..

Я во многих наиважнейших для государства делах участвовал и если о том понапрасну не болтал, то единственно из нежелания чужие тайны выдавать. А ныне чего опасаться: тайны сии пылью покрылись, и людей, к ним причастных, давно на свете нет… А про себя скажу — я никогда никого не боялся, напротив, меня боялись. Государыня Екатерина так прямо и говорила, что Алексей Орлов — самый опасный в России человек и может даже её, императрицу всероссийскую, жизни лишить. Это она про смерть своего покойного супруга забыть не могла, хотя сама этой смерти пуще всех желала, но пришлось бы, и государыню я не пощадил бы — а чего щадить, если бы она дурно и зло правила?..

При недоброй памяти императоре Павле был у меня разговор о нём с моей давнишней приятельницей Натальей Загряжской, бывшей фрейлиной царского двора. Я тогда за границей жил, удивляясь, как в России такого урода, как Павел, терпят.

— А что же прикажешь с ним делать? Не задушить же его, батюшка? — говорит мне Загряжская.

— А почему же нет, матушка? — отвечаю.

Однако обо всём по порядку. Перевороты не нами были начаты: от Екатерины Первой так повелось, я уже говорил. Императрица Елизавета Петровна, гвардией на престол возведённая, хотела с переворотами покончить и потому, едва корону надев, наследником своего племянника Петра Фёдоровича назначила — своих-то детей у неё не было, если не верить слухам о том, что дочь она родила от Алексея Разумовского. Об этой дочери никто в России не знал, а через много лет она вдруг в Европе из небытия возникла и права на престол российский предъявила. Матушка-императрица Екатерина сильно всполошилась и повелела мне самозванку любым способом в Россию доставить. Что же, приказ императрицы я выполнил, о чём далее также расскажу…

Петра Фёдоровича иначе, как «уродом», у нас не называли — позже такого же звания удостоился сын его Павел, но тот ещё большим уродом был… Уже сама внешность Петра Фёдоровича несуразной была: тщедушный, нескладный, ноги кривые, живот торчит, плечи узкие, рот широкий и глаза навыкате — лягушка лягушкой! Но внешность ещё что — во внешности своей он не повинен был: какую рожу Бог дал, с такой и ходи! — хуже было с его привычками и поведением. Хотя по материнской линии был он русским, — матушка его Анна Петровна старшей сестрой Елизавете Петровне приходилась, — но русского в нём было мало. Вырос он в немецких землях, где матушка его в замужестве жила; умерла она рано, он её и не помнил, а немцы его по-своему воспитали.

Однако и в этом большой беды нет: императрица Екатерина, скажем, не единой капли русской крови в себе не имела, но истинно русской по духу стала, немало старания к тому приложив. Но Пётр Фёдорович не любил Россию и обычаи её, пренебрегал ими. Он по-русски так и не выучился говорить толком и говорил на русском языке редко и весьма дурно; о России же отзывался так, что хуже некуда, — однажды обмолвился:

Затащили меня в эту проклятую Россию, где я должен считать себя государственным арестантом, тогда как если бы оставили меня на воле, то теперь я сидел бы на престоле цивилизованного народа.

Прусские порядки во всём выше российских ставил, церковь православную хотел на лютеранский манер переделать, а кумиром его был Фридрих Второй, которого он за наилучшего правителя в мире почитал. При императрице Елизавете мы побили Фридриха, но едва она умерла, как Пётр Фёдорович военные действия против Фридриха прекратил и все наши приобретения ему вернул. Посланник же прусский Вильгельм фон дер Гольц, в Петербург прибыв, стал заправлять всей политикой нашей, которую в интересах того же Фридриха проводил.

* * *

Мы с братьями в войне с Фридрихом вполне участвовали. Самой трудной была битва на берегу Одера около местечка Цорндорф. Нами командовал генерал Фермор, полководец опытный, но рассеянный. Выбрав позицию на берегу реки, он верно рассудил, что она будет преградой на пути Фридриха, наступавшего с противоположной стороны, но забыл принять меры к недопущению его переправы в стороне от наших войск. Пруссаки немедленно этим воспользовались: переправившись через Одер, они зашли к нам в тыл, и мы оказались прижаты к реке — таким образом, эта прекрасная поначалу позиция превратилась для нас в ловушку.

Ранним утром они начали атаку; я проснулся от отчаянных криков:

Пруссак идёт!!

Солнце уже ярко светило; с высоты холма я увидал приближавшееся к нам прусское войско; оружие его блистало на солнце; зрелище было ужасное! До нас долетал страшный бой прусских барабанов, но музыки еще не было слышно. Когда же пруссаки стали подходить ближе, то мы услыхали звуки гобоев, игравших известный гимн «Ich bin ja, Herr, in deiner Macht» «Господи, я во власти Твоей»…

Фридрих II во главе своих войск при Цорндорфе.

Художник К. Рохлинг

Первый удар принял на себя наш необстрелянный обсервационный корпус. Но новобранцы не только не бросились наутек, но даже не стали сильно подаваться назад, встретив наступающих сначала плотным ружейным огнем, а потом и штыками.

Между тем, прусское войско подвинулось слишком вперед и через это обнажило нам свой левый фланг, не имевший никакой подпоры.

Фермор, заметив эту ошибку, тут же выслал конницу, которая так быстро ударила на пруссаков, что они принуждены были отступить до самого Цорндорфа. Видя успех сей атаки, Фермор приказал пехоте правого нашего крыла, развернув каре, преследовать неприятеля, но пруссаки, бросившись со своими эскадронами на нашу конницу, опрокинули её и затем принудили и пехоту отступить с большим для неё уроном.

В полдень с обеих сторон последовал отдых, ибо обе армии были утомлены. Когда войска немного передохнули, битва закипела с новой силой. С обеих сторон дрались с величайшим ожесточением, но пруссаки, приученные к быстрым оборотам, скоро вступили в линии и, несмотря на наше упорное сопротивление, опрокинули нас.

Мы, отступая, бросились к реке, чтобы перейти на противоположный берег, однако мосты были заранее истреблены по приказанию Фридриха, чтобы отрезать нам отступление, — но сие средство, употребленное Фридрихом для истребления нашей армии, спасло её. Придя к реке и не найдя мостов, мы увидели, что нам остаётся или защищать себя, или погибнуть. Понемногу наше войско начало приходить в порядок; составились разные отряды, не имевшие единого командования, но дравшиеся с небывалым ожесточением. Офицеры в сумятице выпустили из-под контроля своих солдат, но отдавали распоряжения первым попавшимся, и те выполняли их.

Целые ряды ложились на месте; другие тотчас выступали вперед, оспаривая у пруссаков каждый шаг. Ни один солдат не сдавался и боролся до тех пор, пока не падал мертвый на землю. Видя такое упорство, пруссаки пришли в неистовство: они рубили и кололи всех без пощады…

Пруссакам удалось овладеть большей частью наших пушек и почти всем обозом; наши людские потери составили до пятнадцати тысяч человек. Однако войско наше не было разбито: вечером была проведена перекличка, отслужена панихида, и вновь перед глазами Фридриха возникла наша грозная армия, непоколебимо стоящая на прежнем месте!..

Да, славная была баталия! И с гордостью сказать должен, что мы, Орловы, в ней тоже приращению русской славы способствовали! Особенно Григорий отличился, истинно орловскую храбрость проявив: он три раны получил, но строй не покинул и под прусской картечью выстоял. Имя его у всех было на устах — как мне сказал офицер, рядом с ним сражавшийся:

Если бы за каждого убитого пруссака гравировали на шпаге звезды, то на оружии Григория Орлова не было бы свободного места.

* * *

…И вот, все наши победы прахом пошли: горько это было и обидно за Россию! Мало того, что император Пётр Фёдорович всё назад Фридриху отдал, он ещё задумал в союзе с ним против Дании выступить, дабы вернуть Гольштейну, который родиной своей считал, отнятый датчанами Шлезвиг. Где тот Гольштейн, где тот Шлезвиг, какое нам до них дело? — однако по приказу императора гвардия должна была из Петербурга выступить и направиться в датский поход. А для командования нами в Россию вызваны были Петром Фёдоровичем его голштинские родственники: принцы Георг Людвиг Гольштейн-Готторпский и Пётр Август Фридрих Гольштейн-Бекский; обоих произвели в генерал-фельдмаршалы, а Пётр Август Фридрих был ещё назначен петербургским генерал-губернатором.

Приказ о подготовке датского похода последней каплей стал: и раньше императора Петра Фёдоровича у нас не любили, а теперь при одном имени его скрежет зубовный раздавался. Языки развязались, не чувствуя страха полицейского; на улицах громко выражали недовольство, безо всякого опасения порицая государя. Между тем, известно было, что сама государыня-императрица Елизавета Петровна в последний год жизни настолько в племяннике разочаровалась, что хотела отрешить его от наследования престола, поручив управление Россией своей невестке Екатерине, как более способной к царской власти. В гвардии таковое мнение все разделяли и за Екатерину выступить были готовы; брат же Григорий особые резоны к сему предприятию имел, поскольку с Екатериной в близкой связи состоял.

После много чего об их связи навыдумывали, а дело было самое простое. Екатерина в браке была несчастна: муж её не любил. Чем она ему не угодила, понять невозможно, всё было при ней — и пригожа, и умна, и приветлива, и нрава доброго. Что ещё удивительнее — известно, как он перед немцами благоговел, а она ведь чистокровная немка была, к тому же, родня его дальняя, а вот, поди же ты, всё равно её не любил! В то же время слюбился он с Лизкой Воронцовой, которая решительно во всём Екатерине уступала: была толстой, нескладной, обрюзгшей, а после перенесённой оспы стала ещё некрасивее, потому что лицо её покрылось рубцами. Правы французы, когда говорят, что любовь есть насмешка Бога над людьми!..

Терпя невнимание, презрение и грубость от мужа своего, Екатерина долго молча страдала, пока, наконец, на других кавалеров взор не обратила. Есть женщины, которые в подобных обстоятельствах на себе замыкаются или в Боге утешение ищут, но она была другого замеса — ей любовь требовалась: того, что от мужа не получила, хотела с лихвой от иных мужчин получить.

Первым был Сергей Салтыков, кавалер отменный, с манерами такими, будто из Версаля приехал, и красив, как Аполлон Бельведерский. Позже слухи ходили, что Екатерина сына Павла от Салтыкова родила — это полная чепуха! Достаточно было на Павла посмотреть — как мог такой урод быть на свет произведён красавцем Салтыковым? Нет, отцом Павла доподлинно Пётр Фёдорович был — вот уж точно, яблочко от яблони не далеко катится!..

После того как Салтыкова от двора отослали, полюбила Екатерина Алексеевна поляка Понятовского — тоже был видный кавалер, поляки умеют пыль в глаза пустить. Но верен был ей до конца: через много лет, когда уже и связи между ними давным-давно не было, отдал матушке-императрице польскую корону. Умер он в Петербурге и похоронен был со всей пышностью.

Ну, а вслед за Понятовским брат Григорий возлюбленным Екатерины стал. Его после Цорндорфа в капитаны произвели и отправили в Петербург сопровождать пленённого прусского графа Шверина, бывшего адъютанта короля Фридриха. В столице Григория взял к себе адъютантом граф Пётр Шувалов, брат Ивана Шувалова, последнего фаворита императрицы Елизаветы Петровны. Однако тут конфуз вышел из-за того, что Григорий женщинами весьма любим был: едва завидев его, они голову от любви теряли и на всякие безрассудства решались. Так получилось и с княгиней Еленой Куракиной, возлюбленной графа Шувалова: полюбив Григория, она Шувалова вовсе позабыла. Граф вознегодовал:

Вот, де, какой неблагодарный! Я его возвысил, а он любовницу у меня отбил, — и перевёл Григория в фузилёрный гренадерский полк.

Но брат уже был Екатериной замечен, и скоро она влюбилась в него до беспамятства. Он тоже к ней страстью воспылал, и по прошествии недолгого времени родился у них сын — как раз в год переворота, за два месяца до него. От императора Петра Фёдоровича роды скрыть удалось — да ему не до жены было: он к войне с Данией готовился, а покуда с Лизкой Воронцовой развлекался.

Граф Алексей Григорьевич Бобринский.

Художник К.-Л. Христинек

Восприемником ребёнка я был, и назвали его в честь меня Алексеем — Алексей Григорьевич, полный мой тёзка. Екатерина отдала сына на воспитание Василию Шкурину, своему камердинеру, а когда самодержавной императрицей сделалась, пожаловала имение Бобрики в Тульской губернии и титул графа Бобринского. Большие надежды она на него возлагала, но крестник мой баловнем вырос, к картам и вину пристрастился и долгов наделал на многие тысячи. Ныне сидит в своём имении звёзды наблюдает — а ведь мог бы сам стать звездой первой величины.

* * *

Теперь мы до самого переворота добрались. Готовились мы к нему несколько месяцев, но я подробности опущу, о них уже много до меня рассказчиков было; приврали порядком, ну, да ладно… Я буду рассказывать коротко, про то, что помню.

…Накануне приехал ко мне Григорий и кричит уже из передней:

— Алехан, хватит спать! Поехали к Дунайке семёновцев подымать!

«Алехан» моё прозвание было, а «Дунайка» — брата Фёдора, который по-прежнему в Семеновском полку служил.

Мой Ерофеич ему говорит:

— А ты бы ещё громче кричал, Григорий Григорьевич, а то не все тебя услышат! Горяч ты больно, а на горячих воду возят.

— Душа горит, оттого и горяч, — отвечает Григорий. — Эй, Алехан, вставай! Ей-богу, пора начинать!..

Поехали мы в Семёновский полк. В казармах нас встретил Фёдор, весь, как на иголках, и тоже кричит с порога:

— Где вы пропадаете?! У нас тут такое творится, пойдёмте скорее!

Заходим в казарму, там офицеров не счесть, и, несмотря на утренний час, многие уже хмельные. При виде Григория как завопят:

— Орлов! Орлов приехал! Виват Григорию Орлову! — очень его в гвардии любили, боготворили прямо-таки.

— Здорово, братцы! — отвечает он. — Ну, что, постоим за императрицу Екатерину?! Медлить больше нельзя: император заявил, что собирается развестись с нею, чтобы жениться на Лизке Воронцовой. Более того, он в присутствии двора, дипломатов и иностранных принцев крикнул императрице через весь стол: «Дура!»; она даже заплакала. Он так разошёлся, что хотел её тут же арестовать, однако дядя императрицы, принц Готторпский, не позволил. Сейчас она одна в Петергофе пребывает и не знает, чего дальше от императора ждать.

— Да какой он император, прихвостень немецкий! — кричат гвардейцы. — Хватит, натерпелись!.. К оружию, ребята! Преображенцы и измайловцы нас поддержат!

— Постойте, братцы! — утихомириваю я их. — Преображенцы выступить готовы, и измайловцы с нами, но выждем ещё день. Завтра всё порешим.

— Чего ждать-то?! Пока нас всех арестуют?! — возмутились они. — Не слушайте Алексея Орлова, слушайте Григория!

— Погодите, дайте досказать, — не сдаюсь я. — Завтра император со всем двором из Ораниенбаума в Петергоф переедет, чтобы там отпраздновать Петров день. Случай удобный — пусть себе празднует, а мы Екатерину в Петербург вывезем и самодержавной правительницей объявим. Вот и останется наш немец без короны — голыми руками его возьмём.

— Алексей дело говорит. Один день уже ничего не решит, — поддержал меня Григорий. — Завтра, так завтра… Виват императрице Екатерине Алексеевне!

— Виват! Виват! — пуще прежнего закричали семёновцы.

Вышли мы из казармы, Фёдор спрашивает:

— А Екатерина знает, что мы затеяли? Согласна она?

— Как ей согласной не быть, — отвечает Григорий, — настрадалась, бедная, а теперь вовсе может в крепости дни свои окончить. Ждёт нашего сигнала.

— Ты за ней поедешь? — спрашивает ещё Фёдор.

— Нет, не смогу, — качает головой Григорий. — Мне в Петербурге надо находиться, чтобы наше дело в последний момент не прогорело. Да и Екатерина, завидя меня, плакаться начнёт и печалиться — ум у неё мужской, а сердце бабье. А тут каждая минута дорога, так что Алехан поедет; он лучше моего с этим справится.

— Быть по сему, — соглашаюсь я, — а ныне пошли к Ивану: он у нас в семье старший, испросим его благословения…

Брат Иван после смерти отца нам его во всём заменил. Всё хозяйство на нём держалось, а когда и матушка наша скончалась, младший брат Владимир у него в доме воспитывался. Мы Ивану почёт оказывали истинно как отцу своему: в присутствии его стояли и называли его «папенька-сударь». Без разрешения Ивана никакое предприятие не осуществляли — вот отчего в тот памятный день к нему за благословением поехали.

Поцеловали ему руку, по обычаю, и обо всём, что задумали, доложили. Он не сразу ответил, насупился и молча сидел, а после встал, обнял нас поочередно и сказал:

— С Богом! Россия этого хочет, а за неё и головы сложить не жалко. Дерзайте!

Владимир, который тоже здесь присутствовал, взмолился:

— Папенька-сударь, разрешите и мне с ними! Сколько можно в недорослях ходить — ей-богу, не подведу!

Иван, однако, ему отказал:

— Куда тебе, тихоне, в такое дело лезть! Обижаться нечего, у каждого своя стезя: ты к наукам влечение имеешь, и там имя Орловых, даст Господь, не менее братьев прославишь. Не торопись, — будешь и ты в почёте.

Так и не пустил его; Владимир потом признавался, что всю жизнь об этом сожалел.

* * *

Расставшись с Григорием и Фёдором, я поехал домой, чтобы с рассветом в Петергоф за Екатериной отправиться: надо было туда успеть до приезда императора.

В июне ночи белые, я даже не ложился. Утром простился с Ерофеичем:

— Ну, сегодня или грудь в крестах, или голова в кустах! Не поминай лихом, если что…

— Даст Бог, обойдётся, Алексей Григорьевич! — перекрестил он меня. — Главное, на полдороге не останавливайся, иди до конца, а смелости тебе не занимать.

Взял я экипаж у своего приятеля Бибикова, приехал в Петергоф; ищу Екатерину, а её нет нигде! Наконец, насилу отыскал в отдалённом углу сада, в павильоне Монплезир.

Екатерина II.

Художник Г.К. Гроот

Стучусь тихонько в окошко, оно открывается, а в нём какая-то старая немецкая фрау в ночной рубашке и чепце. Спросонья она бог весть что себе вообразила, шепчет:

— О, майн гот, почему вы лазить моё окно, разве мы есть знакомы? Вы очень спешить: извольте делать по этикет.

— Императрица где? — спрашиваю её. — Мне императрица нужна.

— О, императрикс! Вы к ней ходить? — говорит она с большим разочарованием. — Она вам позволила?

Ну, как тут объясниться! — по счастью, на шум вышел Василий Шкурин, камердинер императрицы, которому мы ребёнка её от Григория на воспитание отдали.

— Алексей Григорьевич, это вы? Что случилось? — с тревогой на меня смотрит.

— Подымайте императрицу, — отвечаю я. — Гвардия восстала, в Петербург надо прямо сейчас ехать. Сегодня всё решится.

— Погодите, я вам дверь открою, — говорит, а у самого руки трясутся.

— Не нужно, я через окно влезу. Только не шумите, нам надо тайно действовать, — объясняю я ему.

— Но это не есть прилично! — возмущается фрау. — Чужой мужчина лезет в дом, где есть неодетые женщины!

— Оставьте! — прерывает её Шкурин. — Теперь не до приличий!

Идём мы со Шкуриным в спальню императрицы, заходим — Екатерина мирно спит. Я её за плечо потряс:

— Ваше величество, вставайте, нельзя терять ни одной минуты.

Она вмиг ото сна пробудилась:

— Что такое, Алексей Григорьевич? С какой вестью вы ко мне пожаловали?

— Гвардия выступила, ваше величество, только вас ждут, — говорю. — Одевайтесь скорее, и поехали!

Она в лице переменилась: так долго этого ждала, а тут и хочется, и колется; да и нешуточное это дело — со смертью в салочки играть.

— Истинно ли всё таким образом обстоит? — спрашивает. — Не выйдет ли по пословице «поспешишь, людей насмешишь»?

Русские пословицы она любила и, в отличие от иных немцев, применяла их как нельзя кстати.

— Помилуйте, ваше величество, здесь иная пословица подходит: «Кто смел, тот и съел», — отвечаю. — Диву даюсь, как император до сих пор ответных мер, не считая некоторых арестов, не принял — о заговоре уже в открытую говорят. Видимо, верна и другая пословица: «Кого Бог хочет покарать, того лишает разума».

— Да, да, я это слыхала, — кивает, а сама колеблется, никак решиться не может.

Тогда я последний довод в ход пустил:

— Григорий ждёт; он гвардию поднял и в Петербурге вас встретит.

— Григорий? — зарделась она, как маков цвет. — Что же, «смелому горох хлебать, а несмелому и щей не видать»! Выйди, Алексей Григорьевич, я сей момент готова буду…

* * *

Дожидаться её, однако, пришлось с полчаса, не меньше. Вышла она тщательно одетая и напудренная и совсем в другом настроении — решительная и быстрая.

— Поехали, Алексей Григорьевич, я вам полностью доверяюсь.

Сели мы в экипаж: я за кучера, Екатерина со Шкуриным и фрау своей кое-как сзади поместились, — и погнал я лошадей во весь опор! А они уже по дороге сюда устали, а на обратном пути совсем из сил выбились и встали.

Вот незадача!

Но Екатерина присутствия духа не теряет:

— Как там у Шекспира сказано: «Полцарства за коня!». Надеюсь, мы не повторим судьбу короля Ричарда.

И точно, удача нам улыбнулась: мимо крестьянская телега проезжала, я её остановил и без лишних слов забрал у мужика, что на ней ехал, а Екатерина ему сказала:

— Не тужи — ты нынче большую услугу самой царице оказал и без вознаграждения не останешься…

Подъезжаем к Петербургу, — глядь, навстречу нам коляска, а в ней Григорий с князем Барятинским.

— Всё готово! — кричит Григорий.

В коляске лишь четыре места было; тогда Барятинский вышел, оставшись на дороге с фрау, которая этому была, кажется, весьма рада, а мы в седьмом часу утра достигли, наконец, Петербурга.

Первыми нас измайловцы встретили — их казармы как раз в предместье находились. Григорий уже успел там побывать, так что измайловцы, построившись, при всём параде нас ждали.

Екатерина с коляски сошла и говорит:

— Солдатушки! Я, ваша царица, у вас защиты прошу! Хотят извести меня мои неприятели — на жизнь мою покушаются. А ещё веру исконную русскую желают порушить и над Церковью святой надругаться!

— Матушка-царица, мы тебя в обиду не дадим! Умрём за тебя все до единого! Да здравствует матушка наша Екатерина! — закричали солдаты и бросились целовать ей ноги, руки и платье. В это время является полковой священник с крестом, и весь полк присягает Екатерине. Она садится опять в коляску, и мы едем к казармам семёновцев, а измайловцы за нами бегут.

Семёновский полк тоже нас уже дожидается: Фёдор солдат навстречу вывел. Они дружно грянули «ура!» и тут же к нам примкнули.

Далее мы поехали к моим преображенцам — и там такая же история. Последними к нам артиллерия и Конная гвардия присоединились — и вот, большущей толпой все направились к Казанскому собору. Около него нас встретили многие высшие вельможи, что при Елизавете Петровне служили, а во главе их архиепископ Дмитрий и прочие священники.

Собор всех вместить не мог, вошли лишь избранные. Архиепископ Дмитрий прочёл благодарственный молебен и торжественно провозгласил Екатерину самодержавнейшей императрицей. А когда она из собора вышла, тут такое ликование началось, какого я ни до, ни после этого никогда не видел!..

Затем она поехала в Зимний дворец, где ей Сенат и Синод присягнули, а мы с Григорием и Фёдором, между тем, все меры предосторожности приняли: подступы к дворцу артиллерией защитили, на пути к Петербургу и в самом городе расставили сильные отряды, сообщение с Петергофом и Ораниенбаумом совершенно прекратили, а в Кронштадт послали адмирала Талызина, чтобы крепость сию к верности Екатерине привести.

Обложили императора, как медведя в берлоге, — да только какой из него медведь? Как я и предсказывал, голыми руками его взяли. Он, когда о перевороте узнал, в Кронштадт кинулся, хотел флот поднять, но поздно было: Талызин моряков к присяге Екатерине уже привёл.

В тот же вечер Екатерина и Катенька Дашкова, — приятельница её, которая, невзирая на то что родной сестрой Лизке Воронцовой приходилась, Екатерину во всём поддерживала, — переодевшись в гвардейские мундиры, сели на коней и поскакали во главе нашего войска в Петергоф. Шляпа Екатерины украшена была лавровым венком, волосы распущены по плечам; Дашкова тоже одета, как амазонка — театр, и только! Ну, пусть себе красуются, дело-то сделано!..

Е.Р. Воронцова, фаворитка Петра III.

Художник А.П. Антропов

В дороге они притомились и остановились в Красном кабаке, чтобы передохнуть, а я далее путь продолжил. В пять утра занял со своим отрядом Петергоф, к одиннадцати Екатерина с Дашковой приехала, а потом Григорий сюда Петра Фёдоровича доставил и Лизку Воронцову. Император к тому времени от престола отрёкся, о сопротивлении даже не помышляя.

Я его в Ропшу отвёз; он всё плакал, умолял не разлучать его с Воронцовой, однако мы её к отцу отправили.

За переворот государыня нас щедро одарила. Мне, Григорию и Фёдору дано было по пятьдесят тысяч рублей и восемьсот душ крестьян на каждого, затем Екатерина ещё больше нас своими милостями осыпала. Все мы получили графское достоинство, включая Ивана и Владимира, и высокие чины военные: Григорий стал генерал-поручиком, я — генерал-майором, Фёдор — полковником. Владимир чин капитана гвардии получил, но от него отказался и уехал за границу науки познавать, получая ежегодную пенсию в двадцать тысяч рублей.

Все имения, нам дарованные, мы отдали под управление Ивана, и он доходы с них в короткое время удвоил, так что мы в число богатейших людей России вошли.

* * *

…Да, дело было сделано, но как быть с императором? У нас уже был один свергнутый император — Иоанн Антонович. Ему императрица Анна Иоанновна корону завещала, хотя он тогда ещё младенцем был, а Елизавета Петровна от престола отстранила, и с тех пор сидел он по крепостям, в последнее время — в Шлиссельбурге. Бедняге ни с кем видеться не разрешали, и даже с охраной ему запрещено было разговаривать.

Содержать в крепости ещё одного императора было опасно: соблазн большой для тех, кто захотел бы кому-нибудь из этих сидельцев трон вернуть и через это большие для себя выгоды получить, — с Иоанном Антоновичем потом такое пытались сделать, дальше расскажу…

Правда, Пётр Фёдорович за границу просился, уверял Екатерину, что никогда больше на власть не посягнёт — будет тихо доживать в любезном его сердцу Гольштейне свой век. Однако кто мог с уверенностью сказать, что так оно и будет? Не захотят ли враги наши использовать его против России, как было это в своё время с царевичем Алексеем Петровичем, сыном Петра Великого? Нет, за границу его отпускать нельзя было…

Обречён был император, по самому своему положению обречён. Всё могло решиться быстро и без затруднений, когда Григорий его в Петергоф доставил: гвардейцы на императора так злы были, что хотели самосуд учинить, однако Григорий не позволил. Екатерина благодарность ему вынесла, а Петра Фёдоровича приказала беречь, — но приказала мне, а не Григорию, и при этом так на меня посмотрела, что я отлично её понял: мы с ней оба знали, что жить уродцу нашему более нельзя.

Видимость заботы о нём, тем не менее, следовало соблюсти: Екатерина распорядилась, чтобы Петра Фёдоровича содержали в Ропше со всеми удобствами, и повелела доставить ему арапа, камердинера, скрипку и любимую собачку. Ещё и врача хотела отправить, но тот не приехал, лишь лекарства прислал. Что за лекарства были, мне не ведомо, однако по приёму их начались у Петра Фёдоровича колики, едва не помер. Я об этом написал государыне, но ответа не последовало.

Пётр Фёдорович, будто предчувствуя неладное, заметался — не знает, чего опасаться и где спрятаться. За водой стал к ручью ходить, пищу есть только слугами пробованную; на офицеров, которые в комнате его денно и нощно находились, пожаловался — не дают, де, по нужде сходить без свидетелей, — но раньше, когда императором был, он этим не смущался. Другой раз, выйдя в сад, бежать бросился — а куда бежать, когда всюду караулы, имение тройным кольцом окружено?.. Тогда он пить стал сильно и от этого умом малость тронулся: заговариваться начал, а не то в бешенство впадал — хоть смирительную рубаху на него одевай!

Мои офицеры тоже пили немало, да и я этим грешил: не чаяли дождаться, когда уродец с наших рук уберётся. Произошло всё, однако, случайно, за обедом. Выпито было много, и вот Барятинский, схватив вилку Петра Фёдоровича, полез ею за куропаткой. Тот вспылил:

— Как ты смеешь такое поведение передо мною показывать?! Я император, в моих жилах кровь европейских монархов течёт! А ты холоп, и предки твои были холопы!

— Ах, ты, вошь немецкая! — закричал Барятинский. — Какие мы холопы: мой род России издревле служит не за страх, а за совесть! Получи же от меня и ото всех предков моих, тобою оскорблённых! — и влепил ему оплеуху.

Пётр Фёдорович покачнулся, но усидел на стуле:

— А это тебе от меня, холоп! — и вдарил так, что Барятинский свалился.

Тут офицеры как завопят:

— Выродок голштинский, он Барятинского убил!.. Да он всех перебьёт, дай ему волю!.. Бей его, братцы!

Набросились они на него, повалили, пинают, бьют, кто-то душить пытается; он, однако, не сдаётся, — откуда только сила взялась?

Пора это было кончать, а шпаги при мне нет; я ищу что-нибудь подходящее и хватаю первое, что под руку подвернулось, — вилку, которую Барятинский у Петра Фёдоровича отобрал. Гляжу, он каким-то образом вывернулся и подняться пытается: тут-то я в него вилку и всадил — прямо в сердце попал, не промахнулся.

Пётр Фёдорович охнул и завалился на пол; крови из раны всего капля вылилась, а он уже не дышит. Офицеры вмиг протрезвели, отпрянули от него и на меня в испуге смотрят.

— Перенесите его в спальню, положите на кровать, — говорю. — А я сей же час письмо императрице напишу. Бог милостив, матушка-императрица тоже, — обойдётся, как-нибудь…

Письмо я написал и наверняка знаю, что Екатерина всю жизнь хранила его в секретном ящике — оно ей полное оправдание в смерти супруга давало. В письме было сказано так: «Не знаю, как беда случилась, но Пётр Фёдорович заспорил за столом с князем Фёдором Барятинским, — не успели их разнять, а императора уже не стало. Сами не помним, что делали, все до единого виноваты, пьяны были, но никто не думал поднять руку на государя! Повинную тебе принёс — и разыскивать нечего. Погибли мы, когда ты не помилуешь, — прогневили тебя и погубили свои души навек».

Кары никакой нам не последовало, напротив, Барятинский был пожалован императрицей в камер-юнкеры и получил двадцать четыре тысячи рублей; далее она произвела его в камергеры, тайные советники, а потом — в гофмаршалы.

Убийство Петра III.

Гравюра XVIII века

О смерти императора Екатерина народ оповестила манифестом, в котором внезапную кончину Петра Фёдоровича объяснила прежестокими коликами от приступа геморроя. Верил ли кто в это, не знаю, тем более что когда тело императора в Петербург привезли и выставили в Александро-Невской лавре для прощания, лицо было чёрным и опухшим. Впрочем, долго рассматривать не давали — офицер, тут находящийся, командовал:

Поклониться и сразу идти в другие двери!

Императрица на похороны не пришла, а погребли императора в той же Александро-Невской лавре, так как в императорской усыпальнице Петропавловского собора хоронили только коронованных особ, а уродец наш короноваться не успел. После кончины императрицы сын её Павел прах отца своего в Петропавловский собор перенёс, посмертно короновал и рядом с Екатериной захоронил; мне тоже в этой церемонии участвовать пришлось, но это уже другая история…

* * *

После смерти императора на меня стали косо поглядывать, иногда я слышал шепот за спиной: «Цареубийца!» Ну, что же, пусть так — разве я первый и единственный, кто поднял руку на царя? С древности до наших дней царей убивали, и дальше будут убивать: такая уж это должность — быть царём…

Однако разговоры за моей спиной не только от высокого негодования возникали — чаще завистью были они побуждаемы. Ну, как же — вон на что Орловы дерзнули и вот что приобрели!.. Особенно зависть усилилась, когда пошли слухи, что императрица замуж за Григория собралась, — тут целый заговор составился! Возглавил его Федька Хитрово, которого мы за своего считали: до переворота он служил ротмистром в Конной гвардии, а там наших мало было, — если бы не Федька, да Потёмкин, который тогда был вахмистром, вряд ли конногвардейцы к нам присоединились бы. Императрица этого не забыла и обоих одарила: Федька восемьсот душ крестьян получил, Потёмкин — четыреста, каждому дано было по десять тысяч рублей, а кроме того, и тот, и другой были переведены ко двору, в камер-юнкеры.

Но им этого показалось мало; Потёмкин от тоски в монахи хотел уйти, глаза, к тому же, лишившись при лечении у какого-то знахаря и получив отсюда обидное прозвище «Циклоп». Григорий его при дворе уговорил остаться: Потёмкин чужим голосам удивительно подражал и этим искусством императрицу забавлял — хорошо же он после брату моему отплатил, став новым возлюбленным Екатерины!..

А Федька Хитрово решил, ни много, ни мало, всех нас, Орловых, перебить, Екатерину с трона свести, а на её место посадить Иоанна Антоновича, узника шлиссельбургского. Первый пункт такового плана большое сочувствие вызвал у многих важных персон при дворе, но о втором и третьем они и слышать не хотели. Тогда Федька начал сообщников среди менее значительных персон искать и обратился к камер-юнкерам Несвицкому и Ржевскому, однако они, его выслушав, тут же донос в Тайную экспедицию написали, а Ржевский, этим не удовольствовавшись, ко мне прибежал и лично всё доложил.

— Федька ведь брат твой двоюродный? — говорю я Ржевскому, выслушав его. — Не жалко брата под топор подводить?

— Я матушке-императрице служить присягал, а не Федьке, — отвечает он.

— Да, — соглашаюсь я, — разве ты сторож брату своему?..

Тайная экспедиция розыск учинила, Федьку Хитрово арестовали. Начальник Тайной экспедиции Василий Суворов, отец нашего генералиссимуса, протоколы допросов Федьки мне для ознакомления прислал, особливо одну фразу выделив: «Первым мы Алексея Орлова убить намеревались. Григорий Орлов глуп, а брат его Алексей больше всего делает: он всему причиной».

Я поехал в Тайную экспедицию: уж очень хотелось в глаза Федьке посмотреть — мы с ним хорошо знакомы были, кутили вместе не раз и в перевороте заедино головами рисковали. Вхожу в комнату, его допрашивают; завидев меня, пал он передо мною на колени и стал прощения просить:

— Бес попутал, Алексей Григорьевич! Кровь в голову бросилась, когда узнал, что императрица замуж за Григория собралась. Если уж она решила замуж идти, то вольна взять владетеля или принца крови, а Гришка разве может быть императором, сам посуди? Один из вельмож наших, знаешь, что сказал? «Готов служить Екатерине Романовой, но графине Орловой служить не буду».

— Я на тебя зла не держу, — отвечаю, — обидно лишь, что ты нашу былую дружбу предал. В остальном пусть государыня-императрица твоё дело рассудит.

Позвал я Суворова и говорю ему:

— Я тебе советовать, Василий Иванович, не смею: ты человек опытный, сколько лет уже сыском занимаешься. Однако какой из Федьки заговорщик — болтовня одна с пьяных глаз, от зависти, что Орловы императрицей столь обласканы. На каждый роток не накинешь платок, а «слово и дело» покойный император Пётр Фёдорович, слава Богу, отменил: хоть какая-то от него польза была.

— Разберёмся, Алексей Григорьевич, — сказал Суворов. — Я доклад матушке-императрице со всем беспристрастием составлю.

Верно, разобрался он в сем деле до тонкостей и отписал императрице, что заговор был несерьёзный, никаких последствий иметь не мог. От затеи свести с трона Екатерину они в самом начале отказались и только на Орловых злобой исходили.

Императрица решила дело замять и запечатала следственные бумаги о Федьке в особый конверт с собственноручной надписью: «Не распечатывать без докладу». Федьку Хитрово сослали в его имение, что, впрочем, равносильно смерти для него стало: зачах он там и умер через несколько лет.

* * *

Замуж за Григория императрица не пошла, отступила, однако Иоанн Антонович оставался для неё, да и для нас, как бельмо на глазу. Но здесь случай помог. Служил в охране Шлиссельбургской крепости подпоручик Василий Мирович — потомственный бунтовщик, его дед к Мазепе и Карлу шведскому перекинулся; отец с поляками стакнулся и в Сибирь был сослан. Сам Мирович считал себя императрицей обиженным, хоть ничего для неё не совершил, — и вот взбрело ему на ум Иоанна Антоновича освободить и на трон вновь возвести. Подговорил солдат, обещая им в случае удачи такие милости, каких и Орловы не видели; они взбунтовались и пошли Иоанна Антоновича освобождать.

Поручик Василий Мирович у трупа Иоанна Антоновича 5 июля 1764 года в Шлиссельбургской крепости.

Художник И.И. Творожников

Но ещё от Елизаветы Петровны существовал строжайший приказ: если будет попытка освободить узника, немедленно оного жизни лишить, так что приставленные к Иоанну Антоновичу офицеры, как только бунт в крепости учинился, в камеру арестанта вошли и сей приказ выполнили. Мирович лишь к мёртвому телу подоспел; видя крах своего предприятия, он сдался и по приказу императрицы казнён был.

А Иоанна Антоновича жаль — как перед Богом говорю, жаль! Всю жизнь безвинно страдал и кончину принял мученическую, но опять-таки скажу: такова участь царственных особ — кто корону на голову надел, тот может вместе с короной и головы лишиться.

Война с турками. Самозванец в Черногории. Чесменский бой

Став императрицей, Екатерина Алексеевна захотела отбить у турок всё, что они когда-то у Византии отняли, и возродить великую Греческую империю. Старшего внука своего, нынешнего нашего государя, императрица недаром Александром назвала — хотела она, чтобы Александр в Александрии царствовал, а другой её внук, Константин, должен был в Константинополе на трон сесть.

Зародил же мечту о Греческой империи мой брат Григорий — от него Екатерина это переняла. К нему после переворота стали обращаться православные, что под турецким игом изнывали: говорили, что турки владеют этими землями не по праву и чинят православным большие обиды. И греки, и сербы, и болгары, и прочие православные народы не раз против турок поднимались, но одолеть их не могли, а вот если бы Россия, де, на Турцию войной пошла, то все православные на её стороне выступили бы, и владычеству турецкому конец настал. И пусть бы Россия тогда здесь владычествовала, под русской рукой нам отрадно быть, — говорили они Григорию.

Григорий от сих речей воспламенился, как сухая береста на огне, и начал императрицу убеждать. Она и сама была не прочь на Чёрном и Средиземном морях утвердиться, но пока ещё сомневалась, — тогда Григорий, чтобы её окончательно убедить, направил двух петербургских греков — купца Саро и поручика Папазоли, — чтобы они по турецким землям, где православные живут, проехали и доподлинно настроения жителей узнали. А чтобы не было сомнений в том, что Саро и Папазоли из России приехали, Григорий им дал грамоту императрицы, где на греческом языке было написано о милости её императорского величества к стонущим под варварским игом православным народам и желании знать об их состоянии.

Саро и Папазоли по многим землям греческим проехали, со многими людьми беседы имели, и, вернувшись в Петербург, доложили, что греки вкупе с другими православными готовы против турок восстать, было бы только оружие, особливо пушки. Если всего на десять русских кораблей погрузить пушки и привезти в Средиземное море, то греки, вооружившись, непременно турок разобьют. Как позже выяснилось, сильно преувеличили Сара и Папазоли силу греческую, а турецкую преуменьшили, однако Григорий поверил совершенно в скорую победу, а вместе с ним и императрица.

* * *

Я в это время тяжко занемог: гнилой и сырой воздух петербургский в жилы проник и кровь в них закупорил. Едва концы не отдал, единственно благодаря Ерофеичу жив остался: лечил он меня какой-то настойкой, мазями натирал, — и выходил.

Только стал я вновь в свет выходить, зовут меня во дворец, в вечернюю пору. Приезжаю, обо мне уже предупреждены: провели в личные покои императрицы. Она в домашнем платье сидит с Григорием, в шлафрок облачённым, около маленького столика, на котором подсвечник о трёх свечах зажжён, — просто-таки, семейный вечер. Перед Григорием — графин с рябиновкой и мочёные яблоки в тарелке, императрица белое вино пьёт, а ещё на столе две золотые табакерки с бриллиантовыми вензелями «Г.О.» и «Е.II».

Я императрице хотел было поклониться, но она меня удержала:

— Пожалуйста, без церемоний, Алексей Григорьевич. В этой комнате нет императрицы, а есть твоя кума Екатерина Алексеевна, у которой ты ребёнка крестил. Кажется, я правильно слово «кума» употребила?

— Нет, это он тебе кум, а впрочем, чёрт знает, кто кому кумовья — не разберёшься, — отвечает Григорий. — Садись, Алехан, вот для тебя стул приготовлен. Выпьешь рябиновки?

— Выпью, — говорю, — последнее время Ерофеич, слуга мой, такой ядрёной гадостью меня поил, что рябиновка по сравнению с ней — божественный нектар.

— О поправлении здоровья твоего, Алексей Григорьевич, мы и хотели потолковать. Не поехать ли тебе в Италию и прочие тёплые края, дабы совсем от недуга оправиться? — хитро спрашивает меня Екатерина.

— Какого лешего я там забыл? — отвечаю. — Прости, Екатерина Алексеевна, я по-простому, как кум, тебе отвечаю.

— Ничего, что по-простому: я люблю, когда человек прост, — улыбается Екатерина. — Что, Григорий, откроем перед ним свои карты?

— Перед Алексеем таиться нечего, — кивает Григорий.

— Надумали мы, Алексей Григорьевич, с турками воевать, — говорит тогда Екатерина. — Как тебе, наверно, и без меня ведомо, они давно России досаждают: Чёрное море, которое раньше «Русским» называлось, отняли, крымских татар на Россию в разбойничьи походы направляют. Сколько народу в плен увели: тысячи рабов русских на невольничьих рынках продали.

Григорий Григорьевич Орлов, фаворит Екатерины II.

Художник Ф.С. Рокотов

Биться с турками начал ещё царь Иван Грозный, потом Пётр Великий отвоевал у них Азов, но удержать не смог, поскольку война со шведами много сил отнимала. Воевали с турками и при Анне Иоанновне, и даже немало турецких крепостей на Чёрном море захватили, однако тоже удержать не сумели. Нелегкое это дело — с турками воевать: их империя на Азию, Африку и Европу раскинулась. Однако ныне, по нашему разумению, держава Российская не слабее турецкой стала; пора бы нам черноморские земли себе вернуть, а, может быть, и дальше пойти. Византийские владения жестоким деспотическим образом были турками захвачены, но прямая наследница Византии есть Россия — разве не ей должно этими землями владеть?

— Меня убеждать не надо, вот только турки согласятся ли? — спрашиваю.

— Для того чтобы их убедить, надо хорошие доводы иметь, — отвечает Екатерина. — Мы хотим из Кронштадта в Средиземное море корабли направить, но этого мало. Вот если бы единоверные нам народы, которые под варварским игом стонут, против турок выступили, дело бы легче пошло.

— Алехан, тебе туда ехать надо! Кому ещё такое доверить? — Григорий меня по плечу хлопнул. — Осмотришься на месте, поймёшь, что к чему, и нам сюда дашь знать.

— Но ехать тебе, Алексей Григорьевич, следует как частному лицу, с небольшой компанией, — говорит Екатерина. — Кого в спутники себе возьмёшь?

— Ну, ехать, так ехать, — соглашаюсь я. — А с собой возьму брата Фёдора, он что-то в Петербурге затосковал, и Ерофеича.

— Это хорошая компания, но я бы совет дала взять ещё надёжного офицера для одного секретного поручения, — сказала Екатерина. — Надо будет в Черногорию визит нанести: сей народ России привержен, а против турок с давнего времени воюет, и по сию пору ими не покорён. При Петре Великом ездил в Черногорию послом Михайло Милорадович, которого черногорцы с большим восторгом приняли и на нашей стороне против Турции выступили; затем приезжал в Петербург владыка черногорский Даниил, который также свою преданность России изъявил. Мы тоже намерение имели в Черногорию своего посланника отправить, но здесь известие пришло, которое великое изумление в нас вызвало. Представь себе, Алексей Григорьевич, мой покойный супруг в Черногории живым и здоровым объявился!

— Как так? — усмехаюсь я. — Кого же мы в Александро-Невской лавре похоронили?

— Лучше спроси, кто этот самозванец, дерзнувший его имя присвоить? — возразила Екатерина. — Наши послы в Константинополе и Венеции ответ дать не могут, но пишут, что он своими действиями турок тревожит, а это сейчас нам весьма неплохо было бы… Итак, надобно надёжному офицеру в Черногорию съездить — поглядеть, что за человек этот «Пётр Третий», и решить, как с ним быть. Если он в самом деле нам полезен, пусть в Черногории супругом моим называется: надеюсь, из-за дальнего расстояния он права на брачное ложе со мною не предъявит. Как в пословице говорится: «Хоть горшком зовись, только в печку не лезь», — смеётся она.

— Для такого поручения князь Долгорукий сгодится: я его по Преображенскому полку знаю, — говорю. — Он исполнителен и умеет язык за зубами держать.

— Хорошо, Алексей Григорьевич, на том и порешим, — соглашается Екатерина. — Понюхай моего табачку, он у меня в саду выращен, душистый, с розовым маслом и травами, — протягивает она мне табакерку.

— Лучше моего табаку понюхай, — Григорий свою табакерку подсовывает. — У меня крепче.

— Я бы вам своего табачку предложил, да табакерка у меня скромная, берестяная, не в пример вашим, — показал я её.

— Ох, Алексей Григорьевич! — шутливо погрозила мне пальцем Екатерина. — Намёк твой я отлично поняла и прикажу достойную графа Орлова табакерку изготовить…

На этом наш разговор о делах закончился; далее о всяких пустяках болтали.

* * *

Собрался я быстро; Фёдор охотно со мной ехать согласился, князь Долгорукий ответил «слушаюсь», а Ерофеич поворчал немного — куда, мол, тебя несёт, Алексей Григорьевич: в тёплые края после твоей болезни поехать хорошо, но ты не за тем едешь, чтобы здоровье восстановить (я ему всего, понятно, не рассказал, однако он и сам догадался, что не на прогулку собираемся).

— Оставайся, — сказал я ему. — Я тебе не принуждаю.

— Вот ещё! — возмутился он. — Так я тебя одного к басурманам и отпущу! Я перед матушкой твоей покойной, пусть земля ей будет пухом, в ответе. Басурмане, они страсть какие злые, — если с тобою чего сделают, меня твоя матушка с того света проклянёт, и сам я себе не прощу. Хватит языком попусту молоть — давай думать, какие вещи брать будем!

Выехали мы из Петербурга в марте, в городе снег ещё лежал, по Неве льдины плыли, а добрались до Италии, там уже всё цветёт, теплынь, на полях работы идут. Народ итальянский весёлый, чуть не каждый встречный чего-то напевает, парочки посреди дня обнимаются. Я, признаться, расслабился, Ерофеич — и тот оттаял, а Дунайка совсем голову потерял, амуры с итальянками напропалую крутит. Но князь Долгорукий был суров — может, ещё от того, что в войне с Фридрихом ранение в голову получил, вследствие которого в странном поведении порою бывал замечен.

— Ваше сиятельство, господин генерал, — он ко мне так обращался. — Знать бы мне заранее, что мы для таковых занятий едем, рапортом бы отказался. Я служить присягал, а не развлекаться под кипарисами.

— Будет тебе служба, господин майор, — я достал из шкатулки предписание по Черногории, что мне в Петербурге вручили. — Дело наисекретнейшее — читай.

Прочитал он и в лице изменился:

— Помилуйте, Алексей Григорьевич, как мне разобраться: полезен нам сей самозванец или нет? А вдруг он обманщик и глаза мне отведёт?

— Разберёшься, Юрий Владимирович, ты человек бывалый, — утешаю я его, — а чтобы легче тебе было с черногорцами разговаривать, отвези им боевого припасу — пороха и свинца. Я разузнал: черногорцы в этом большую нужду имеют, а тут наш торговый корабль пришёл, а на нём для обороны от пиратов боевой запас имеется. Так что бери людей себе в подмогу — и с Богом!..

Отправив Долгорукого в Черногорию, я со всем тщанием принялся собирать сведения о турках и народах, ими покорённых. Зверства, которые там совершались, трудно описать — я порою не мог поверить тому, что мне рассказывали, но свидетельства очевидцев были неоспоримы. Вопреки заветам своего пророка Магомета, которого турки почитают наравне с Богом, они относились к христианам как к животным, называя их «быдлом» и беспощадно уничтожая за малейшие провинности, а часто просто для устрашения.

Так, войдя в один город, турки умертвили восемь тысяч его православных жителей, а двести самых красивых девушек заставили плясать, изнасиловали, а потом всех убили, свалив трупы гнить под солнечным зноем. В другом городке было заживо сожжено в своих домах более восьмисот христиан, а тем, кто остался в живых, выкололи глаза, отрезали носы и уши. В соседней деревне всё мужское население, от маленьких мальчиков до глубоких стариков, согнали на мост и сбросили в реку, перед этим разбив им головы прикладами ружей. Ещё в одном городе турки вырезали всех, кто принадлежал к мужскому полу, числом более тысячи человек, а всех женщин, изнасиловав, сожгли ещё живых в местной церкви.

Христианам отрезали языки, отрубали руки и ноги, нарезали из кожи ремни, сажали на кол; даже малые дети не могли избежать такой жестокой участи — среди турок были особенные мастера своего дела, которые могли разом разрывать младенцев, схватывая их за обе ноги.

Надо было видеть лица тех, кто рассказывал мне о чудовищных деяниях турецких.

— Нам бы только оружие получить, — говорили мне. — Все поднимемся на турок от мала до велика!..

* * *

Тем временем вернулся из Черногории князь Долгорукий. При встрече со мною был он подавлен и в глаза смотреть избегал.

— Ну, как прошёл твой вояж, господин майор? Видел ли ты государя нашего Петра Фёдоровича? — спрашиваю я его. — Как приняли тебе черногорцы; готовы они против турок подняться, если надобность настанет?

— Не знаю, что и ответить, ваше сиятельство, господин генерал, — говорит он. — Самозванца я видел: ловок шельма, что тут скажешь!.. Когда мы в Цетинье, столицу черногорскую прибыли, нас встретил весь народ во главе с духовенством. У них светской власти нет: правит всеми делами митрополит, ныне именем Савва; я ему объяснил, что подлинный государь Пётр Третий умер и погребён, а они у себя самозванца приветили. Митрополит возмутился, собрал народ и с моих слов объявил сего самозванца плутом и бродягой. Народ кричать стал:

— Ах, он обманщик! Повесить его! Изрубить на куски!

«Стефан Малый».

Самозванец, выдававший себя за Петра III в Черногории.

Гравюра XVIII века

Мне митрополит Савва переводил всё в точности, он наш язык отменно знает.

А спросите, ваше преосвященство, окажут ли они императрице Екатерине верность и усердие, пойдут ли с турками воевать, если она призовёт? — прошу я митрополита.

Он к народу обратился — в ответ крик ещё громче:

На небе Бог, на земле Россия! Давай крест, все присягнём русской императрице!

Тут же начали крест целовать; я раздал им четыреста дукатов, а про себя думаю: «Выполнено данное мне поручение. Зря я опасался: легко всё прошло». Пошёл отдыхать с чистой совестью.

Да не тут-то было! На рассвете вдруг такая пальба поднялась, что я подумал — турки напали! Выскакиваю в чём есть, пистолет держу наготове, — вижу, а народ-то в восторге: какие там турки! Оказалось, самозванец прискакал, и черногорцы в сей же час к нему переметнулись, вчерашнюю свою присягу совершенно позабыв. «Ах, разбойники! — думаю. — И про то, что крест целовали, и про дукаты мои уже и не вспоминают! Вот народец-то! Ну, сущие разбойники!». Оделся наспех, пошёл к митрополиту.

Делать нечего, у нас сегодняшним днём живут, — вздыхает он. — Сей самозванец народом любим за отчаянность и отвагу; придётся вам как-то договариваться.

Идём на площадь перед монастырём, где большая толпа собралась. Здесь я самозванца в первый раз увидел: ничем он не похож на покойного императора Петра Третьего.

Пока я его разглядывал, он мне тихо говорит на чистом русском языке:

Отойдёмте в сторонку, господин майор. У нас интересная беседа может получиться. Отошли, и он продолжает:

Какая вам нужда, кто я по происхождению, главное, черногорцы меня слушаются и одному мне подчиняются, а я готов верой и правдой государыне-императрице служить. Сами решайте, что вам предпринять.

А что решать — всё уже само собой решилось… Вернулись мы на площадь, и я его подлинным государем назвал и ленту свою орденскую на него навесил.

Снова пальба началась, народ кричит:

Слава императрице Екатерине! Слава государю нашему Петру Третьему!

Я объявил, что их государь отныне признанный правитель страны, а от нашей государыни распоряжения не замедлят последовать. С тем и расстались, и этот шельма самолично меня до побережья проводил — он лучше других дорогу знает…

Когда Долгорукий рассказ свой закончил, я смеха сдержать не смог:

— Ну, Юрий Владимирович, уморил! Выходит, ты, офицер её величества, самозванца императором признал!

— А мне не до смеха, Алексей Григорьевич, — говорит он. — Сколько лет я императрице непорочно служил, а ныне вот что вышло!

— Не тужи, — отвечаю я ему. — Матушка-императрица умысел сего самозванца опасным для себя не считает, лишь бы России польза была. Я отпишу в Петербург и полагаю, будет тебе прощение.

Впоследствии так и получилось; а ещё я написал императрице, что все православные народы, под турками страдающие, готовы по первому призыву на борьбу с ними подняться — прав был Григорий.

И ему тоже письмо написал, где говорил, что труда очень мало стоить будет привести против турок эти народы, которые храбры, любят меня и товарищей моих за единоверие; всё, повеленное мною, хотят делать. А уж если войну начинать, писал я ещё, то воевать до Константинополя и освободить всех православных от ига тяжкого, — и привёл слова Петра Великого о том, чтобы турок выгнать на прежние их жилища в песчаные степи.

* * *

Пока мы всем этим занимались, турки сами войну России объявили, а из Петербурга пришло известие, что императрица направила в Средиземное море наш флот. Это было ожидаемо, — неожиданным стало, что меня флотом и всей морской экспедицией в греческом архипелаге командовать назначили. Какой из меня флотоводец, я на кораблях сроду не хаживал, на море меня укачивает; в Италию посуху добирался, кружным путём, — но коли назначили, делать нечего: Орловы от службы никогда не бегали.

Стал я думать, где флот принять: бухта нужна была удобная, в которой корабли укрыться могли бы, запасы пополнить, а люди отдых получить. Но всё побережье до самых турецких границ итальянцам и австрийцам принадлежало, а они русский флот принять опасались. Мы с Дунайкой и Ерофеичем много подходящих мест высмотрели, однако видит око, да зуб неймёт!

Особенно хороша была бухта около Ниццы — это город такой на берегу моря, Сардинскому королевству принадлежит. Бухта глубоководная и укромная, а вокруг лес на холмах растёт и родники бьют.

— Что нам разрешение вымаливать? — сказал я тогда. — Купим эту бухту хоть на время — и всего делов!

— Верно, когда она наша будет, мы в ней корабли и разместим — кто нам воспрепятствует? — радуется Дунайка. — Молодец, Алехан!

— Это же сколько денег уйдёт? — возражает нам Ерофеич. — Да и согласятся ли местные канцеляристы?

— Денег жалеть не будем, а канцеляристы везде одинаковы: им в лапу дай, они тебе всё что угодно продадут, — сказал я.

Всё по-моему и вышло — нашли мы нужного чиновника, даём ему купчую и деньги:

— Вот тебе кошелёк с золотыми, подпиши бумаги!

Он австрияком был на службе у сардинцев; глаза вытаращил:

— Вас?

«Вас» — это «что» по-ихнему.

— Да не вас, а мы хотим купить! — втолковывает ему Ерофеич, потому как толмач запоздал. — Мы бухту эту покупаем! — в ухо ему кричит.

— Вас? — еще больше удивляется австрияк.

— Ну что ты будешь с ним делать: затеял — вас, да вас! Хоть бы русский выучил! — в сердцах говорит Ерофеич. — Бухту покупаем, понимаешь ты или нет?!

Залив Вильфранш («Бухта Орловых»») возле Ниццы.

Современный вид

Тут толмач подоспел, объяснил австрияку, что к чему. Тот сначала не поверил, опять своё «вас» сказал, и вижу, колеблется.

— Переведи ему, — говорю толмачу, — что государству его прибыль: кому ещё эта бухта нужна? Да и он внакладе не останется.

Австрияк призадумался, а Дунайка мне шепчет:

— Алехан, а давай заплатим за пятьдесят лет вперёд?

— Зачем? — спрашиваю. — Нам столько не прожить.

— Ну и что? Мало ли, как дела в будущем обернутся — не нам, так России эта бухта пригодиться может.

Теперь уже я его похвалил:

— Молодец, Дунайка! — и толмачу говорю: — Переведи, что мы на пятьдесят лет покупаем. Золота у нас хватит.

У австрияка глаза чуть напрочь не вылезли:

— Вас?!

А Ерофеич давай причитать:

— Господи, за какой-то кусок берега такую кучу золота отвалить! В уме ли ты, Алексей Григорьевич?

— Моё золото, куда хочу, туда и дену, а здесь дело благое: не на себя трачу, для России стараюсь, — отвечаю. — Пусть помянет она добрым словом братьев Орловых, когда нас не станет.

Вот так мы с Фёдором и купили бухту, а после передали её в казну: до сих пор она России принадлежит, а называется «бухтой Орловых».

* * *

Вскоре корабли из Кронштадта пришли, привели их адмирал Спиридов и капитан Грейг, потом тоже адмиралом сделавшийся, опытные флотоводцы, — хорошую подмогу я в них нашёл, слава Богу! Кроме того, ещё одного полезного человека подыскал — неаполитанского офицера Осипа де Рибаса, он в морском деле толк знал и в снабжении эскадры изрядную помощь мне оказал. Перейдя на русскую службу, де Рибас затем также в адмиралы вышел и немало способствовал утверждению флота нашего на Чёрном море, а ещё город Одессу основал.

Когда эскадра к бою изготовилась, мы вышли против турок. Тогда же Дунайка проехался по греческим землям, где единоверцы наши лишь ждали сигнала к выступлению. Он зачитал им манифест матушки-императрицы, а в нём, дословно помню, говорилось: «Ударьте на общего нашего врага согласными сердцами и совокупными силами, простирая ополчение и победы ваши до самого Константинополя! Изгоните оттуда остатки агарян со всем их злочестием и возобновите православие в сем ему посвященном граде! Настал к тому час удобный, ибо вся громада неверных сейчас в удалении в нашей стороне и там совершенно будет разгромлена дарованными нам от Бога силами».

И точно, пришли известия, что наша армия громит турок при Днестре и на прочих землях близ границ российских; всё это столь воодушевило греков и иных православных, что они тотчас против турок выступили. Греки принесли Фёдору знамена свои, кои освящены были в монастыре священством православным, а затем розданы отрядам греческим, поклявшимся в верности России. Впрочем, как далее выяснилось, громких слов и пылу единоверцы наши много явили, а воевать по-настоящему не умели, да и не хотели.

Вначале действия наши шли, как по маслу, — мы били турок на море, греки — на суше. Однако не обошлось без конфуза: береговые крепости турецкие крепким орешком оказались; нам бы на суше утвердиться, но мы с моря их взять пытались, не имея достаточного на берегу обоснования, и потому даже то, что с большими потерями приобрели, вновь отдать туркам вынуждены были. Я виноват, чего говорить; есть генералы, которые в своих поражениях кого угодно, кроме себя, винят, но граф Орлов за чужие спины прятаться не привык!..

Между тем, турки флот свой собрали и против нас направились. По счастью, мы их вовремя обнаружили и сперва в Хиосском проливе ощутимый удар по ним нанесли, а затем, в Чесменскую бухту загнав, полностью уничтожили. Дело было жарким: турки по большим кораблям вдвое нас превосходили, по малым — в четверо, и если бы мы проиграли, никому из нас в живых не быть, а чести России огромный урон нанесён был бы. Спиридов и Грейг, на что храбрые воины были, но всё же советовали мне более благоприятного момента для сражения дождаться, однако я приказал немедля битву начинать. Нам подкрепления ждать было неоткуда, а турки могли ещё кораблей своих прислать кроме того, верил я в моряков русских, каждый из которых отвагой, сметливостью и сноровкой трёх и более турок стоит. Наша армия, что сражалась с турками близ границ российских, в иных сражениях намного меньше турецкой была, а сокрушала её до полного разгрома, так неужто русские моряки хуже русских солдат?..

Дунайка со мной полностью согласен был; единственно, просил, чтобы отпустил я его на корабль «Святой Евстафий», на котором Спиридов должен был по самому центру турецкий флот атаковать. Как тут запретишь: если я многих людей на смертный бой посылаю, могу ли брата своего от опасности прятать?

— С Богом! — говорю. — Будь там и сражайся достойно, но помни — если тебя убьют, ни мне, ни братьям нашим до конца дней покоя не знать.

— Ничего, Алехан, где наша не пропадала! — отвечает он. — Вспомни, как на медведя хаживали: так неужто турка не одолеем?!

Отбыл он на «Евстафий», а я на «Трёх Иерархах» остался: мы во второй линии должны были стоять, что для меня было обидно, но смириться пришлось — если бы наш главный корабль погиб, это в сердца моряков могло внести гибельное сомнение в исходе битвы. Впрочем, и на нашу долю выпало немало, как последующие события показали, — а Ерофеич мой это будто предчувствовал. Помолился он усердно, что редко делал, надел чистую рубаху и попросил меня родным его отписать, если что случится.

— Ты никак помирать собрался? — спрашиваю я с улыбкой, а у самого на душе кошки скребут.

— Когда-никогда помирать придётся, так отчего не приготовиться заранее? — говорит Ерофеич. — Не люблю ничего делать наспех, и смерть меня врасплох не застанет.

Не нашёлся я, что сказать, но, как оказалось, он прав был.

* * *

Началась битва для нас худо. Турецкие корабли открыли огонь издалека — у них такое превосходство в пушках было, что турки хотели разгромить наш флот на дальнем расстоянии; мы же вынуждены были идти на сближение, чтобы бить наверняка. Однако манёвр этот не всем нашим кораблям удался: «Европа» проскочил своё место, был поврежден и должен был развернуться и встать позади «Ростислава»; «Святой Януарий» тоже надлежащее место занять не смог, а «Три Святителя» обогнул турецкий корабль с тыльной стороны, совершенно в пороховой дымке скрывшись, отчего мы по ошибке приняли его за турка и обстреляли.

В итоге, «Святой Евстафий», которому и без того самое тяжёлое в битве должно было достаться, весь удар на себе принял. Турки били по нему с трёх сторон: что там творилось, рассказать невозможно, — сущий ад! Но «Евстафий» с несказанными терпением и мужеством выдерживал все неприятельские выстрелы и производил ответный огонь без умолку с такою жестокостью, что турки от того великой вред почувствовали.

Чесменский бой.

Художник И.К. Айвазовский

Тут и мы в бой вступили, и хотя лишь четыре наших корабля в переднюю линию против турок встать смогли, но дрались отчаянно. Удар за ударом выстрелы пушечные, сливаясь, беспрерывный гром производили; воздух так был наполнен дымом, что лучи солнца померкли. Однако ни свист летящих ядер, ни разные опасности, ни самая смерть ужасающая не могли произвести робости в сердцах моряков наших, истинных сынов Отечества!

На «Три Иерарха» два турецких корабля накинулись; они подошли к нам на близкое расстояние и не только пушечным, но и оружейным огнём всю палубу простреливали. Вот здесь-то я на волосок от гибели был: один турок прицелился в меня, и пущенная им пуля непременно пробила бы мою грудь, если бы Ерофеич, не отходивший от меня ни на шаг, не бросился под выстрел. Я не успел даже понять, что произошло; вижу, он оседает на палубу, а на груди его дымится отверстая рана.

— Ерофеич! Быть того не может! — кричу. — Погоди, сейчас я тебе рану перевяжу; мы с тобой ещё на медведя сходим.

— Нет, Алексей Григорьевич, теперь уж без меня, — шепчет он. — Смотри, не лезь на рожон… — и умер на моих руках.

Тут у меня от горя дыхание перехватило, а в голове одна мысль — туркам отомстить! Встал я во весь рост, шпагу вытащил и командую:

— Якорь рубить, изготовиться к абордажу!

Однако лишь успел это сказать, где-то невдалеке страшный взрыв раздался.

— Что такое? — спрашиваю.

— «Евстафий», с флагманом турецким сцепясь, вместе с ним подорвался! — отвечают.

«Там же Дунайка! — мысль мелькнула. — Неужели и его я потерял?».

— Отставить абордаж! — приказываю. — Усилить огонь по туркам, жечь их зажигательными ядрами! Спустить шлюпки на воду, спасать тех, кто на «Евстафии» жив остался!

— Турки отход начали, — глядите, рубят якоря! — отвечают мне. — Испугались, как гибель флагмана своего увидели!

— Но пусть бегут, им от нас не уйти, — говорю. — А сейчас наших спасать — вот главное дело!

Ушли шлюпки, а я места себе не нахожу, — не дождусь, когда вернутся. Покамест убитых сложили на большом куске парусины, и поп их отпел.

Вернулись шлюпки: смотрю, Дунайка на борт поднимается! Весь в саже перемазанный, мундир мокрый и рваный, клочьями висит, но лицо довольное.

— Видал, как «Бурдж-у-Зафер», флагман турецкий, взорвался? — спрашивает меня, а сам смеётся. — Не было бы счастья, да несчастье помогло: «Евстафий» сильно горел, и когда мы с флагманом сцепились, огонь на него перекинулся. Как рванула пороховая камера, «Бурдж-у-Зафер» до неба взлетел!

— Ты-то как уцелел? — обнимаю я Дунайку.

— Бог его знает: очнулся в воде, плыву на каком-то обломке. Так за него вцепился, что насилу мне руки разжали, когда наша шлюпка подошла, — улыбается он. — А ты чего невесёлый? — победу славную мы сегодня одержали, а завтра турка вовсе добьём.

— Ерофеич погиб, — отвечаю. — Нет больше моего земного ангела-хранителя.

— Да что ты? Как же это получилось? — Дунайку будто обухом по голове ударили.

— Жизни своей не пожалел, меня спасая. Потом расскажу, а сейчас сил нет… Вон он лежит вместе с другими убитыми — иди, простись…

Опустить тело Ерофеича в море, как обычно моряков хоронят, мы не дали: вырыли могилу на берегу, там его и погребли, а сверху громадный камень поставили. Цела ли эта могила, не знаю, сколько лет прошло…

* * *

На следующий день в Чесменской бухте, куда турки сбежали, мы их наголову разбили. Они уже не те были, что накануне, — об атаке не помышляли, лишь бы от нас отбиться. Это их окончательно сгубило: мы из пушек турок жгли, а ещё брандеры, — небольшие корабли, специально для сжигания неприятельских судов предназначенные, — на турок пускали. Такой пожар в бухте учинился, что от флота турецкого остался только один большой корабль и немногие малые судёнышки, брошенные своими командами и попавшие к нам в руки. Турок в Чесме погибло более десяти тысяч человек, а мы одиннадцать матросов потеряли.

Императрице в Петербург я подробное донесение отправил, в котором о матросах не забыл упомянуть — о том, что они вели себя с тем же мужеством, умом, находчивостью и проявляли ту же ловкость и сноровку, как в течение всей этой долгой и нелёгкой экспедиции. И чем больше распространяются по свету слухи об изумительном истреблении большого турецкого флота, писал я, тем громче звучит слава русских моряков!

Донесение это князь Долгорукий отвёз, и Екатерина на радостях наградила его Георгиевским крестом и орденом Святого Александра Невского, а о признании Долгоруким самозваного Петра Третьего и не вспомнила.

Григорию я также письмо направил, где коротко написал и шутливо: «Государь братец, здравствуй! За неприятелем мы пошли, к нему подошли, схватились, сразились, разбили, победили, потопили, сожгли и в пепел обратили. А я, ваш слуга, здоров. Алексей Орлов». Это письмо он потом многим показывал, его переписывали и из рук в руки передавали…

Одержав победу при Чесме, мы всем морем тамошним овладели, и султан срочно мира запросил. Наши успехи могли быть ещё больше, если бы не моровая язва, которая тогда случилась, а пуще того, ничтожно малая помощь, которую мы от единоверцев своих получили. Они оказались обманчивы и непостоянны; к тому же, лакомы к деньгам и добыче, так что ничто удержать их не могло к сему стремлению.

Черногорцы, на которых мы так рассчитывали, тоже надежд наших не оправдали. Самозванец, что Петром Фёдоровичем себя называл, зарезан был подосланным турками убийцей, а после этого в черногорском народе раздоры и шатания начались, и таким образом турки верх взяли.

Я обо всём этом императрице доложил и получил от неё послание, в котором она упрекала наших единоверцев за то, что они плохо подражали русскому примеру храбрости, мужества и твёрдости, и не захотели извлечь себя из-под ига турецкого порабощения, их собственным духом робости, неверности и обмана, сохраняемого над ними. Меня она хвалила за благоразумность и прозорливость, проявленные в сохранении наших морских сил, так пригодившихся для разгрома турок.

— Что же, — сказал я Дунайке, — пора домой вернуться. Константинополь мы, правда, не освободили, и турок в их степи не выгнали, однако в Средиземное море флоту нашему путь открыли, и армии нашей хорошую подмогу сделали. Авось, не осудят нас потомки!

— Поехали, Алехан, — отвечает он, — а то мне что-то совсем невмоготу: то ли лихорадку подцепил, то ли после взрыва «Евстафия» какое-то потрясение в теле произошло. А дома и стены лечат — надо в Россию возвращаться.

Граф А. Орлов на верхней палубе корабля «Три иерарха» в Чесменском бою.

Художник А.Д. Кившенко

Сдал я эскадру Спиридову и вернулся в Петербург. Встретили меня торжественно, и государыня-императрица милостями своими меня осыпала: был я награждён орденом Святого Георгия первой степени, кроме того, она разрешила мне оставить на всю жизнь при себе кайзер-флаг и поднимать его на кораблях, а также поместить его в своем гербе, а к фамилии моей получил я право присоединить наименование Чесменского. Также медаль выбили особую, на которой под портретом моим была сделана надпись: «Граф А.Г. Орлов — победитель и истребитель турецкого флота».

А когда мир с турками был заключён, получил я за Чесменскую битву четыре тысячи душ крестьян, шестьдесят тысяч рублей, серебряный сервиз и шпагу, украшенную бриллиантами. В заключение всего, в честь Чесменской победы был поставлен в Царском Селе обелиск из цельного уральского мрамора, а в семи верстах от Петербурга выстроена церковь во имя Рождества Иоанна Крестителя, празднуемого в день истребления турецкого флота.

И про табакерку Екатерина не забыла: получил я оную с собственноручным благодарственным письмом её величества, в котором говорилось, что вот вам табакерка, графа Орлова достойная, а на ней изображён памятник, который о вашей славе и заслугах перед Отечеством свидетельствует. Затерялась впоследствии сия табакерка, когда по воле безумного Павла я должен был второпях Россию покинуть…

Фёдор тоже императрицей обласкан был: произведён в генерал-поручики, награждён орденом Святого Георгия второй степени — «за храбрость и мужество, показанные во время одержанной над турецким флотом победы», как в рескрипте было сказано, — и шпагой с бриллиантами. Однако здоровье его не поправилось, из-за чего должен был он в отставку выйти, получив при этом чин генерал-аншефа.

Тогда же прославленный наш пиит Михайло Херасков про Чесменский бой поэму сочинил, где о Фёдоре упомянул:

Фёдор, красотой и младостью цветущийИ первый мужества примеры подающий, С «Евстафием» летел в нептуновы поля. Но ты, младой герой! Уйми своё стремленье, Увеселение ты братиев твоих, Жалей, Орлов, жалейЦветущих дней своих.

Новый заговор против Екатерины. «Княжна Тараканова». Похищение самозванки

До сих пор горжусь своей Чесменской победой, но была у меня победа, которой гордиться нечего: с женщиной сражался.

Случилось это вскоре после войны с турками. Пока наша армия остатки их войск добивала, объявился у нас в тылу, в Оренбургских степях, ещё один самозваный Пётр Фёдорович. Был это беглый донской казак Емелька Пугачёв; о нём долго говорить не буду, ныне его история хорошо известна, но что странно — выпускал он манифесты свои не только на русском, но и на немецком языке, и недурно написанные. Позже выяснилось, что сочинял их сын моего заклятого друга Шванвича, Михаил, о котором я уже говорил, но тогда Екатерине померещилось, что заговор сей был европейскими врагами затеян, чтобы с трона её свести.

Подозрения эти усилились, когда в Европе некая персона также принялась манифесты выпускать, в которых провозглашала себя «принцессой Владимирской», дочерью покойной императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Разумовского. Сия «принцесса» Екатерину узурпаторшей называла и о своих правах на корону российскую предерзко заявляла. Государыня-императрица розыск произвела, но никто в точности сказать не мог, была ли «принцесса Владимирская» истинной дочерью Елизаветы Петровны или прямой самозванкой.

С Пугачевым императрица кое-как справилась, бунт подавила, однако с «княжной Таракановой», как она сию особу прозвала, поскольку в роду Разумовского таковая фамилия водилась, справиться труднее было, ибо из России её не достать. Вот Екатерина и решила на меня эту задачу возложить; так всегда было — в самых трудных случаях не я искал, а меня искали, не я просил, а меня просили, — и теперь просительницей оказалась наша самодержавная императрица.

Нужды нет, что место Григория при ней Потёмкин уже занял, — без графа Орлова всё равно не могла она обойтись!

* * *

Приняла меня Екатерина в малом кабинете, где она обычно доклады выслушивала; я невольно подумал, что в личных её покоях теперь Потёмкин обретается.

— Как живётся-можется, граф Алексей Григорьевич? — спросила она полушутливо. — Завидую я вам иной раз: ни семьи, ни детей, семеро по лавкам не сидят.

— Вам тоже, ваше величество, семь ртов кормить не приходится, — в тон ей ответил я.

— Ах, граф, каши на всех хватило бы, но как говорят: «Кашу свари, да ещё и в рот положи»! Младшенький мой, коего ты восприемником был, ленив, учиться не желает, ни к чему расположения у него нет, а старший на мать волком смотрит, мечтает место моё занять, — пожаловалась она. — С мужем мне вовсе житья не было, а ныне его тень меня преследует: то там, то сям самозванцы объявляются. А ныне кузиной самозваной я обзавелась: княжна Тараканова называет себя дочерью тётушки моей Елизаветы Петровны.

— Самозванцы и раньше появлялись, чего беспокоиться? — сказал я. — С ними просто поступали: камень на шею, и в воду!

— Но иногда самозванцы на трон усаживались, — возразила императрица, — к чему и княжна Тараканова превеликую охоту имеет. Ездит она по всей Европе, союзников себе ищет, грамотки прельстительные рассылает; не пора ли, граф, бродяжку сию под крепкий замок поместить?

— Прикажите, ваше величество, и вам её из-под земли достанут, — говорю.

— К вам я хотела обратиться, Алексей Григорьевич, но не с приказом, а с просьбой, — смотрит на меня императрица. — Кто лучше вас сделает?..

— В России много ловких людей, отчего же вы ко мне обращаетесь? — возражаю я.

— «Умного не обманешь, только себя потеряешь», — говорит императрица, — поэтому без утайки вам скажу: есть две причины, граф Алексей Григорьевич. Первая — с тех пор, как я с братом вашим Григорием рассталась, многие мои недоброжелатели решили, что на Орловых можно теперь в игре против меня карту поставить: как привели Орловы к власти Екатерину, так и другую особу приведут, коли Екатерина их обидела.

— Ваше величество! — возмутился я.

— Знаю, граф, знаю, что это пустые домыслы; вы и братья ваши мне верны, — она взяла меня под руку. — Однако неприятели мои думают, что вас на измену склонить можно, — и грех было бы таковым их просчётом не воспользоваться. «На ловца и зверь бежит»; сделайте вид, что вы против Екатерины пойти готовы, тогда бродяжка сама в ваши сети попадёт.

Граф А.Г. Орлов-Чесменский.

Художник К.-Л. Христинек

Вторая причина, отчего именно вам сию миссию выполнить надлежит, очевидна, — улыбается Екатерина. — Княжна Тараканова к мужчинам большое влечение имеет, в любовных интрижках она весьма замечена, — так уж перед таким кавалером, как вы, конечно, не устоит!

— Что же, мне с ней амуры крутить? — спрашиваю.

— Не такое это неприятное занятие, чтобы от него отказываться. Вы в браке не состоите, жены у вас нет, так что грех невелик, — отвечает Екатерина. — Как друга вас прошу: помогите избавиться от самозванки, а тем и Россию спасёте от великого вреда.

— Сделаю, ваше величество, — поклонился я ей.

— Ну и славно! «Красно поле пшеном, а беседа умом», — сказала она. — Выезжайте же, как можно скорее, в Италию, где сейчас княжна Тараканова проживает, и примите вновь командование над флотом, что с вашей лёгкой руки в сих краях прочно обосновался, — пусть самозванка видит, что вы военной силой обладаете. А помощником вам будет Осип де Рибас, коего вы сами на русскую службу приняли, и он себя отменно показал не только в военном служении, но и в исполнении иных поручений. Де Рибас княжну Тараканову отыскал; я ему напишу, чтобы он и далее вам помогал.

* * *

Я выехал без промедления. Эскадру нашу нашёл в Ливорно, чему поначалу был немало удивлён, поскольку от греков и турок это далеко было, однако встретивший меня де Рибас недоумение моё рассеял:

— Особа, которую вы ищите, в этой части Италии в последний раз замечена была, поэтому её царское величество императрица Екатерина приказала российскому флоту сюда прибыть.

По-русски он говорил плоховато, мне его приходилось часто переспрашивать, но смысл того, что он сказал, был такой. Самозванка начала игру по-крупному, на неё делают ставку сильные враги России, в числе коих не смирившиеся с разделом своей страны поляки, а также стоящие за их спиной французы, которые не хотят российского усиления в Европе. Однако эта игра сильно настораживает англичан, извечных соперников Франции, поэтому они относятся к самозванке с опаской и не прочь избавиться от неё: здешний английский консул Джон Дик ясно дал понять, что не будет препятствовать, если русские предпримут против «принцессы Владимирской» надлежащие меры.

— Спасибо, Осип Михайлович. Молод ты, а разумен; вижу, не зря тебя на русскую службу приняли, — похвалил я его.

— Россия стала для меня вторым домом, я сделался верным подданным её царского величества императрицы Екатерины, — отвечает он.

— Коли так, сослужи ещё одну службу, — прошу я. — Кроме тебя, есть, поди, и другие верные подданные её величества среди местных людишек — так пусть они слух пустят, что прибывший к флоту граф Орлов у императрицы Екатерины в опале пребывает, вот-вот будет царицей отставлен, и оттого может против неё пойти.

— О, ваше сиятельство, я вас отлично понял! — хитро улыбается он.

Моя уловка удалась: вскоре получаю я личную депешу от «принцессы Владимирской». В сей депеше самозванка растравливает обиды, полученные Орловыми от императрицы, утешает меня, курит мне фимиам, а в конце пишет: «Долг, честь, слава — словом, всё обязывает Вас стать в ряды моих приверженцев». Неужели она впрямь подумала, что сможет вот так запросто графа Орлова заполучить? И смех, и грех…

Я положил себе не спешить, пусть плод созреет, а депешу княжны Таракановой в Петербург отослал. Ответ императрицы пришёл быстрее быстрого: в нём говорилось, чтобы я «приманил» самозванку в такое месте, где можно было бы посадить её на наш корабль и отправить в Россию. Если же не удастся, требовать от властей выдачи сей твари — так и написано было: «сей твари». А если те откажутся, обстрелять город из пушек.

Это матушка-императрица лишку дала: без объявления войны обстрелять город другой державы?! Так даже с турками не поступают, на что уж они сами вероломны и коварны. А здесь Европа, где мы так долго с укоренившимся мнением о русских как о варварах и азиатах боролись и ныне его почти совсем опровергли. И что же, едва европейцы нас за равных признали, вновь их от России оттолкнуть, столь диким поступком ужаснув? Я хоть в дипломатии никогда особо не разбирался, но и дураку понятно, что таковое наше деяние ни у кого одобрения не вызовет — напротив, осудят нас повсеместно.

Нет, ваше царское величество, тут надо действовать тоньше и хитрее, чтобы комар носу не подточил, а если нахрапом, то один вред будет. Понятно, что вам не терпится самозванку схватить, но если уж вы графу Орлову доверились, так доверяйте до конца.

Рассудив так, я решил никоим образом не торопиться, а ждать, сколько потребуется. На охоте без этого нельзя — охотнику удача через ожидание приходит… И зажил я беспечной жизнью, гуляю, пью, веселюсь; на изумление итальянцам песенников, балалаечников, гудошников и ложкарей из России выписал, да медведей дрессированных — вот пошла потеха! Около моего «палаццо», дворца по-ихнему, денно и нощно толпа стояла — надивиться не могли:

Граф Орлов! Граф Орлов! — кричат. — Великий русский синьор!

Между тем, иногда я как бы в уныние впадал и бормотал вслух:

Ах, матушка-императрица, не ценишь ты своего слугу, который для тебя столь многое сделал! Ничего, Орловы себя ещё покажут…

* * *

Долго ли, коротко ли, приходит от самозванки второе письмо, с приглашением посетить её в городе Пиза, это от Ливорно рукой подать. Стало быть, созрел плод, пора срывать… Надел я парадный мундир и во главе пышного кортежа поехал в Пизу. Итальянцы вдоль всей дороги выстроились и бурными приветствиями меня встречали: полюбился им граф Орлов!..

Приезжаю в Пизу, нахожу дом самозванки и почтительно прошу меня принять. А домик-то плохонький: не очень хороши дела, видать, у «принцессы Владимирской»…

Вероятный портрет княжны Елизаветы Таракановой.

Изображение XVIII века

Выходит она ко мне, мы с ней чинно раскланиваемся, а я тем временем её разглядываю. На императрицу Елизавету Петровну и графа Разумовского она, точно, чем-то похожа была: глаза имела большие, открытые, цветом тёмно-карие, — такие же у Разумовского были, а косы и брови тёмно-русые, как у Елизаветы Петровны. Ростом, правда, не вышла, и телом была суха, в то время как покойная императрица высоким ростом отличалась и дородностью, да и Алексей Разумовский тоже, но в лице её что-то было от них, если они, конечно, её родителями являлись. Однако, что разглядывать эту «принцессу», сказал я себе: кем бы она ни была по рождению, ныне она самозванно на престол российский прийти хочет, потому самозванка и есть.

— Ваш визит почётен и приятен, граф, — говорит она, между тем. — Какая высокая честь принимать у себя столь прославленного полководца и во всех отношениях великого человека!

— Благодарю за добрые слова, княжна, — отвечаю. — Я не мастер комплименты отпускать, поэтому скажу просто: знал бы, что такая милая красавица здесь проживает, в первый же день сюда примчался бы. Я много женщин видел, но вы среди них подлинный бриллиант; позвольте мне стать вашим восхищённым почитателем. Эй, любезные! — зову я своих слуг. — Несите подарки, что мы привезли!

— Вы меня смущаете, граф, — смеётся она, показывая ровные жемчуговые зубы. — Вот так сразу идти на штурм! Теперь я понимаю, как туго приходилось туркам.

— Жизнь коротка, а я уж не молод, — говорю. — Кроме того, не привык ходить вокруг да около: мы, Орловы, в решениях быстры.

— Да, я об этом наслышана, — кивает она. — По всей Европе слава о ваших делах разносится — вот почему мне не терпелось с вами познакомиться. Я так и представляла себе графа Орлова как смелого, умного и решительного человека, но не знала, что он ещё и рыцарь по натуре.

— И этот рыцарь отныне у ваших ног, — подхватываю я. — Разрешите мне служить вам, княжна, и ежедневно бывать у вас.

— Вы каждый день будете ездить из Ливорно? — спрашивает она.

— А я тут дом сниму или куплю; а не то давайте два дома рядом купим, и я буду ходить к вам запросто, по-соседски, — предлагаю я ей.

— Это так неожиданно, — она как бы даже растерялась. — К тому же, признаюсь, граф, я сейчас несколько стеснена в средствах.

— Путь это вас не тревожит, княжна, — о таких мелочах и толковать нечего, — возражаю. — Забудьте о своих стеснениях: я буду вашим казначеем.

— Есть ли на свете женщина, которая могла бы отказать графу Орлову? — опять смеётся она. — Во имя нашей будущей дружбы я согласна.

— Вот и славно! Засим откланиваюсь, дабы немедленно приступить к делу, — прощаюсь я с ней. — Полагаю, завтра же можно будет переезжать.

— У вас всё происходит молниеносно, граф, — смотрит она на меня, удивляясь. — Я просто теряюсь от такого напора.

— Вы причина этого, княжна, — отвечаю я. — А что касается молниеносности, то, поверьте, я способен и на долгие отношения. То, что быстро начинается, не обязательно быстро заканчивается: по моему мнению, настоящее чувство начинается быстро, а длиться может всю жизнь.

— Я не желала бы ничего лучшего, — говорит она, взглядом меня лаская.

— Таково и моё желание, княжна, — целую я ей руку на прощание.

* * *

Дома были куплены в тот же день; хозяин одного из них никак не мог понять, как это возможно: прямо сегодня продать дом и тут же уехать. Но когда ему предложили вдвое, засомневался, а втрое — согласился.

Удачно было то, что оба дома имели садики на заднем дворе, разделённые стеной; её сломали, и получился общий сад, так что мы могли с княжной Таракановой проводить здесь время, не опасаясь посторонних глаз. Правда, поляки, бывшие при ней, вечно крутились возле нас; как я понял, это именно они подзуживали самозванку занять российский престол, надеясь, что она вернёт Польше всё утраченное этой беспокойной и от того ослабшей страной. Впрочем, сии поляки были охочи до денег и карточной игры, так что, ссудив им некоторую сумму, я избавился от их надоедливого присутствия.

В первый же вечер после переезда я вызвал княжну Тараканову на прогулку в сад. Тогда зима была, но зимы в Италии тёплые, у нас летом холоднее бывает. Деревья в саду зелёные стоят, луна сквозь ветви светит, и сам воздух её сиянием наполнен. Будто в сказку попал, а тут ещё эта «принцесса» байки свои рассказывает:

— Я подлинная дочь императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Григорьевича Разумовского; при рождении мне дали имя Елизавета в честь матушки. До девяти лет я росла при дворе любимой маменьки, затем должна была отправиться в Европу для дальнейшего воспитания, но мой кузен Пётр, подстрекаемый женой своей, нынешней императрицей Екатериной, решил погубить меня. Его слуги бросились за мной, чтобы предать смерти, однако верные люди спасли и спрятали в глубине сибирских лесов. Когда мои преследователи и там отыскали меня, я была переправлена в столицу донских казаков, но и тут не нашла надёжного убежища, потому вынуждена была бежать в Персию.

Персидские вельможи сразу распознали, кто я есть по рождению, и окружили меня всяческим вниманием. Я жила в роскошном дворце, сотни слуг угадывали малейшее моё желание; ни в чём я не знала отказа. Но как-то ночью меня пытались убить подосланные Екатериной злодеи; пришлось мне оставить Персию и отправиться в Европу, в Лондон, где надеялась я найти защиту и покровительство. Я всё это действительно нашла, но не в такой мере, как думала, поэтому мне пришлось ездить по европейским дворам, дабы найти помощь против жестокой узурпаторши, под чьим гнётом стонет несчастная Россия.

Что касаемо моего кузена Петра, то он понёс расплату за то, что поддался соблазну власти: заняв российский престол в обход меня, он едва не был погублен всё той же Екатериной, коварной супругой своей. Едва избежав гибели, он принуждён был долгие годы скитаться под чужим именем по России, пока не решился открыться, кто он есть на самом деле. Екатерина объявила, что он донской казак Пугачёв, но это клевета. Совершенно раскаявшись в злых против меня действиях, Пётр воевал за возвращение трона нашему семейству, но потерпел неудачу. Я имею, однако, письма его, в которых он мои права на престол российский полностью признал…

Я слушал эти россказни со всей серьёзностью, хотя порой едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Верила ли она сама в то, что говорила, не знаю, но видал я одного актёра, который представлял в театре Цезаря и так заигрался, что и в жизни начал себя вести как Цезарь; закончилось для него это плохо: зарезать его, не зарезали, но побили изрядно…

Впрочем, должен признаться, что рассказывала княжна бойко и была при этом весьма мила; даже недостатки свои она была способна в достоинства обращать — так, несколько кося глазами, она делала это привлекательным. Мне и притворяться не надо было, что я был ею увлечён: она взаправду меня привлекала, и с каждым разом наши встречи становились всё интереснее.

Итальянский пейзаж («Серенада для любимой»).

Художник О. Пассетти

Со своей стороны, я тоже открыл ей кое-какие подробности своей жизни, что ещё более усилило близость между нами. В самое короткое время мы так сошлись, что повсюду стали появляться вместе; я купил золочёную карету, в которой возил её на балы, маскарады, в театры и прочие увеселения; шла молва, что граф Орлов без ума от «принцессы Владимирской» и готов ради неё на всё.

* * *

А если по совести, готов ли я был на всё? Нет, себя обманывать нечего! Самое большее, на что я мог решиться, это оставить службу и жить с княжной приватно, ни на что не притязая. Однако она на это готова не была: когда мы уже вовсе близки с Лизой стали, и она явной любовью ко мне воспламенилась, мечтаний своих о короне и тогда не оставила.

Лежим мы как-то в постели; Лизанька ко мне прижалась, ластится, как котёнок, всякие слова о любви шепчет, а потом вдруг говорит:

— Алёшенька, а флот тебя не подведёт?

— А если и подведёт, что с того? — отвечаю. — Один корабль для графа Орлова всегда найдётся; сядем мы на него и уплывём далеко-далеко, на край света. Совьём себе гнёздышко и будем жить в любви и согласии. Разве плохо?

— Неплохо, — вздыхает она, — но недостойно графа Орлова и наследницы престола российского: мы птицы высокого полёта, нам воробьиного счастья мало. Кто не дерзает на великое, тот и малого не заслуживает.

— А не боишься? — спрашиваю. — Худо ли, бедно ли, но до сих пор ты без опаски жила, а нынче по самому краю пропасти ходишь. Свалишься, костей не соберёшь.

— Ты же ходил по самому краю, — возражает она, — и вон как высоко взобрался! Магометане верят, что в рай можно пройти только по тонкому волосяному мосту; кто сможет пройти, тот и обретёт блаженство.

— Слыхал я это, — отвечаю, — но не каждому в рай пройти дано: у кого грехи тяжёлые, тот непременно свалится.

— Екатерина же не свалилась? А уж у неё-то грехов хватает, — продолжает она спорить.

— Однако она не в раю, — не сдаюсь и я. — Видела бы ты, как она всего боится; на людях хорохорится, а останется одна, плачет от страха — мне Григорий рассказывал. Вот и старается спрятаться за мужскую спину: какой-никакой, лишь бы мужик при ней был. Ест и пьёт она сладко, и живёт пышно, как сама царица Семирамида не жила, но какой же это рай, когда вся жизнь страхом наполнена?

— А я не такая! — дерзко отвечает Лиза. — Я не боюсь: надо будет, пройду по волосяному мосту! А если пошатнусь, мне граф Орлов поможет — ведь ты поможешь мне, Алёшенька?

— Помогу, — говорю, а самому тошно от таких разговоров делается. Вот так бы и скрутил эту глупую девицу, притащил на корабль и увёз куда-нибудь в Патагонию, подальше от матушки-императрицы! Лиза сама лезет в силки, неразумная, — мне и делать ничего не надо: жди лишь, когда они захлопнутся…

Да, мысль о короне российской крепко в её голове засела: всё поляки проклятые — они Лизаньку накручивали! Сидит она как-то утром, причёсывается, смотрит на себя в зеркало и с важным видом рассуждает:

— Когда я царицей стану, в России совсем другая жизнь пойдёт. Законы будут справедливые, а судьи честные; лихоимство и взяточничество я искореню; народ вздохнёт свободно и будет жить в полном достатке. Не силой, а правдою станет сильна Россия, и все будут гордиться своей страной… Екатерина земли прихватывает: Польшу разделила, Крым себе забрала; у киргизцев, и у тех степи отняла — а какая в том польза? Народ хуже жить стал. Нет, при мне всё будет по-другому: на своих землях надо обустраиваться, тогда нас не бояться, а уважать начнут… Я русская, — не то, что эта немка Екатерина, — душу народа русского я вполне понимаю.

— Где ты её понимать-то выучилась? — не сдержался я. — С малых лет в России не была.

— Так что с того? — обожгла она меня взглядом. — Всё равно я русская, до кончиков ногтей русская! Меня народ полюбит!

«Какая ты русская, когда под чужую дудку пляшешь! — хотелось мне ей сказать, — Жизнь в России, конечно, не мёд, а бывает и горше полыни, но мы уж сами как-нибудь разберёмся; заграничных благодетелей нам не надо».

Не сказал, промолчал, а может, и зря… Однако вряд ли она одумалась бы, — хоть и любила меня Лизанька, но честолюбие у неё сильнее любви было.

* * *

В конце зимы пожаловал ко мне де Рибас. Улучил время, когда Лиза поехала с визитом к тосканскому герцогу: её итальянцы теперь вовсю чествовали — как будущую российскую императрицу уже почитали.

— Птичка, кажется, попалась в клетку, осталось закрыть дверцу, — сказал де Рибас. — Её царское величество императрица Екатерина прислать изволила секретное предписание, чтобы самозванку скорее доставили в Россию, но это должно быть произведено безо всякого шума.

— Из пушек, стало быть, не велит палить? — говорю. — Ну и каков же ваш план?

— Вы взойдёте с самозванкой на русский корабль, и там она будет незамедлительно арестована. Я привёз вашему сиятельству письмо от английского консула Джона Дика, в котором он пишет о конфликте между русскими и английскими матросами; консул просит ваше сиятельство немедленно прибыть к эскадре, дабы уладить этот конфликт. Есть все основания полагать, что «принцесса Владимирская» поедет с вами. Удобный случай, не правда ли? — улыбается де Рибас.

— Далеко пойдёшь, Осип Михайлович, — отвечаю я ему. — Вижу, что матушка-императрица в тебе не ошиблась.

— Питаю надежду, что императрица не ошиблась и в вашем сиятельстве, — смотрит он на меня испытующе.

— Отпиши её величеству, что граф Орлов исполнит свой долг, — сказал я. — Ступай!..

В ту ночь меня бес искушал: как наяву видел я его мерзкую рожу и слышал прельстительные речи.

— Опомнись, пока не поздно, опомнись! Не выдавай Елизавету! — нашептывал он мне. — Тебе уж под сорок, а ты один, как перст. Девок и баб около тебя немало грелось, а Елизавета сама тебя пригрела — чего тебе ещё желать на пороге старости? Мир большой, родственную душу в нём найти непросто, а ныне вот она, твоя родственная душа! Не о такой ли женщине ты мечтал — вы с ней будто из одного теста замешаны; упустишь, больше такую не найдёшь! Чего тебе надобно, глупец, — до конца дней своих счастлив будешь!

Что из того, что она на трон стремится, — ты посадил на трон Екатерину, посадишь и Елизавету; признайся, дружок, ты ведь и сам так думаешь! Кому же царствовать, как не твоей Лизаньке: она умна, смела и властью распорядиться очень хорошо сумеет. Это она сейчас под польскую дудку пляшет, а как взойдёт на трон, настоящей русской императрицей с твоей помощью сделается.

Осип (Иосиф) де Рибас.

Художник И.Б. Лампи

Подумай и о братьях своих: звезда Орловых уже закатилась и более не поднимется — неужели хочешь семейство своё на прозябание обречь? А ведь вас, Орловых, гвардия по-прежнему любит: стоит вам клич бросить, и поднимутся гвардейцы за новую императрицу Елизавету, как когда-то за прежнюю поднялись, а потом за Екатерину. Посадишь на трон свою Лизаньку, женишься на ней, и станешь императором, какой России и надобен. Такая возможность только раз в жизни предоставляется, нельзя её упустить!

Чего тебе о Екатерине заботиться? — она вам, Орловым, чёрной неблагодарностью отплатила, хотя вы для неё живота не жалели и многие грехи её на себя приняли. Вот и теперь, если ты её от самозванки избавишь, благодарности не жди: посмеётся над тобою Екатерина, скажет: «Дурак какой — мог бы сам царством владеть, а вместо этого всё мне отдал! Ловко я его обошла!».

Опомнись, говорю тебе, опомнись! Приедет завтра твоя Лизанька, пади перед ней на колени, повинись; она тебя простит, ведь любит по-настоящему, — а потом вы всё, что задумано, сделаете. Вы с нею одной верёвочкой связаны: порвётся эта верёвочка оба зашибётесь до смерти!..

Вот как искушал меня нечистый, но я ему не поддался. Врёшь, говорю, поганый, Орловы никогда себя выше России не ставили: её судьба — наша судьба! Против Петра Фёдоровича мы пошли, потому что он Россию предал, а если возвысились при этом, так вместе с ней.

Да, Екатерина нам теперь неблагодарностью отплатила, но это наша обида, личная, и не годится нам свою обиду против России обращать. Матушку-императрицу за многое ругать можно, однако о российских интересах она искренне радеет, так к чему же её на самозванку менять?

Станет ли при Елизавете хорошо России, это бабушка надвое сказала, но зло при перевороте таковом неизбежно будет. Расколется государство, как при Гришке Отрепьеве, брат на брата пойдёт, новая Смута начнётся… Чтобы нас, Орловых, потомки проклинали и на могилы наши плевались — не нужно нам такой памяти!

А что до Елизаветы, не ребёнок она, знала, на что идёт. Разве я её отговорить не пытался, не просил оставить затейку её во имя любви нашей? Нет, не слушает — ей власть дороже любви! Люблю ли Лизу, или нет, от этого дело не меняется: самозванка она была и есть. И пусть себе Екатерина надо мною смеётся: не для матушки-императрицы стараюсь, но для России!.. А любовь… Что же, сам виноват, удержаться не смог. Вот за это и буду наказан душевными муками — поделом тебе, нашёл, кого полюбить!..

* * *

Наутро вернулась Лиза, весёлая, довольная: итальянцы ей с три короба наобещали, да ещё поляки масло в огонь подлили.

— Всё складывается в нашу пользу, я уже не сомневаюсь в успехе! — радуется она. — А ты что такой сумрачный, Алёшенька? — спрашивает затем. — Или вести дурные получил?

— Да не то чтобы дурные, но требующие действий, — отвечаю. — На-ка, прочти письмо от английского консула.

Прочитала она и призадумалась:

— Это знак судьбы. Дело пустяковое, но ехать тебе надо, а если так, то и мне с тобой. Всё одно к одному складывается, и астролог мне сказал, что расположение звёзд для меня как никогда благоприятное.

— Что же, пойдём навстречу судьбе, — говорю. — Ты готова?

— Я столь долго этого ждала, что давно изготовилась, — отвечает она. — Давай сегодня же и поедем.

— Ну, сегодня, так сегодня, — соглашаюсь я. — И впрямь, чего откладывать?..

…В Ливорно народ опять вдоль улиц выстроился, ликует при виде графа Орлова — откуда только узнали, что мы едем?.. На пристани де Рибас почётным караулом нас встретил, а на «Святом великомученике Исидоре», куда мы прибыли, был дан артиллерийский салют под громовое «ура!» всей команды. Елизавету наши корабли поднятыми флагами приветствуют как царственную особу, а она на капитанском мостике стоит и милостиво улыбается — ни дать, ни взять, императрица!..

Затем был праздничный обед, а после начались показательные маневры; публика на берегу весьма довольна, но я вижу, как корабли в кильватерную линию выстраиваются — уходим, значит, из Ливорно! Елизавета ничего не замечает, стоит на палубе, флотом любуется, а ко мне подходит де Рибас и шепчет:

— Пора, ваше сиятельство! Литвинов, гвардии капитан, нарочно из Петербурга прибыл для ареста самозванки. Вы пройдите в свою каюту, а Литвинов всё сам наилучшим образом сделает.

Ушёл я; сижу, жду, не будет ли шума какого? Нет, тишина, — видать, мастер своего дела, этот Литвинов! Через какое-то время заходит ко мне де Рибас, чрезвычайно довольный, и сообщает, что арест произведён, самозванка заперта в каюте.

— Однако пришлось сказать, что вы так же арестованы, но просите княжну сохранять спокойствие. Это было необходимо, что не дать ей впасть в полное отчаяние, — объясняет де Рибас. — С позволения вашего сиятельства, я составил письмо от вашего имени, в котором имеются утешение и надежда для нашей принцессы.

— Вельми ты умен, Осип Михайлович, — отвечаю ему. — Действуй, как знаешь…

И снова ночью бес искушать меня стал. Шутка ли, знать, что Лизанька рядом со мною сейчас мучается, бедная, страдает, и каждую минуту ждёт через меня спасения! Все доводы рассудка перед этой картиной померкли, сердце возгорелось — не счесть, сколько раз я за шпагу и пистолет хватался, чтобы идти Лизаньку освобождать! Как с собой совладал, не ведаю, но стоила мне эта ночь многих лет жизни…

С рассветом вновь пришёл ко мне де Рибас:

— Ваше сиятельство, вы не только мой командир есть, но милостивый покровитель, от которого я столь много благодеяний получил. Позвольте на правах вашего покорного слуги дать вам один совет: скоро мы прибудем в Неаполь, и вам было бы полезно сойти там на берег, дабы далее проследовать в Россию сухим путём. Всем известно, что вы плохо переносите морское плавание, и ваш уход с корабля будет воспринят как должное. Длительный же вояж по Европе пойдёт на пользу вашему сиятельству, ибо позволит забыть неприятные впечатления и укрепит ваше немного расстроенное здоровье.

Что же, прав он был, как ни крути! Останься я на корабле, бед натворил бы или свихнулся; надо было мне вовремя удалиться.

Сошёл я в Неаполе на берег, а эскадра в море ушла. Я на пристани стоял, пока последний корабль из виду не скрылся: смотрю и представляю, как там сейчас моя Лизанька томится. Слезы у меня из глаз текут, а слуги на меня чуть ли не с ужасом глядят: никогда не видели, чтобы граф Орлов плакал…

* * *

Далее что рассказывать?.. В Россию я возвратился через несколько месяцев; матушка-императрица меня благосклонно приняла и поблагодарила за поимку самозванки. Сказала, что содержат княжну Тараканову хотя и в крепости, но в весьма хороших условиях: даже горничную при ней оставили.

— А если самозваная принцесса истинную правду о своём происхождении расскажет, то велю её освободить, — сказала Екатерина. — Такое признание всякую опасность переворота уничтожит и сделает сию соискательницу престола просто смешной. Однако она упрямо продолжает называть себя дочерью императрицы Елизаветы и Разумовского; сходили бы вы навестить свою приятельницу, граф Алексей Григорьевич, — растолкуйте ей, что ключи от своей темницы она в собственных руках держит. «Упрямство — хуже пьянства», — в нашем народе так говорят.

Комендантский дом в Петропавловской крепости, в котором содержалась княжна Тараканова.

Современный вид

Тяжко мне было с Лизой в крепости встречаться, но надо было, если от этого её освобождение могло произойти. Прихожу к ней и не могу узнать: исхудала она, лицом почернела, глаза впали и лихорадочно блестят.

Завидев меня, вскочила она с постели и язвительно говорит:

— Сам граф Орлов ко мне пожаловал! Какая честь для бедной узницы!

— Ругай меня, как хочешь, Лизавета, — отвечаю, — но что сделано, то сделано… Вспомни, ведь я тебя отговаривал престола домогаться, взамен короны любовь свою предлагал.

— Я виновата, одна я! — кричит она. — А граф Орлов ни при чём: он такой благородный господин!

— Я с себя вины не снимаю; затем и пришёл, чтобы искупить её, — говорю. — Твоя участь ныне от тебя зависит: признайся, что ты самозванно себя наследницей покойной императрицы объявила, и в тот же час выйдешь на свободу. А я обещаниям своим не изменю: мне до мнения людей дела нет — под венец с тобой пойду.

— Бог мой, какое благородство! — повторяет она. — Полно, граф, я вас не достойна: разве можно вам, связавшись с самозванкой, своё имя марать?!

— Имя графа Орлова уже ничто замарать не может, — возражаю, — а злые языки поговорят, да успокоятся.

— Вы меня предали, а теперь хотите, чтобы я себя предала? — с вызовом отвечает она. — Ни вы, ни ваша императрица не добьётесь от меня предательства — я царская дочь и от матери своей не отрекусь. Скажите Екатерине, что не все такие, как вы, — кто близких им людей предаёт!

— Гордыня это и тщеславие; смирись, Лизавета, не гневи Господа! — продолжаю я увещевать её.

— Не о чём больше мне с вами разговаривать! Ступайте прочь, и не приходите никогда! — вскричала она. — А обо мне не заботьтесь: родилась я царской дочерью и умру ею — так и передайте вашей императрице, которая не по праву трон заняла.

Не получилось у нас разговора; поклонился я ей низко и ушёл. Более я её не видел: вскоре она наш бренный мир оставила. О кончине её разное болтали, но я полагаю, что она себя гордыней и обидой извела… Где похоронили Лизаньку, не знаю, но по сей день об успокоении её души молюсь.

Женитьба. Император Павел. Опала

Вернувшись из Италии, держал я совет с братьями, как нам жить дальше. Встретились мы в доме Ивана; все тут были: и Григорий, и Фёдор, и Владимир.

Григорий, полную отставку от императрицы получивший, был на неё весьма обижен.

— Попомнит меня, Катька, попомнит! — говорил он. — Как со мной ей жилось, больше ни с кем так не будет! Я был для неё и муж, и отец, я её любил и баловал, да и в делах государственных она моими замыслами подвигалась! А с Потёмкиным она хлебнёт горя: капризен он, сумасброден, заносчив, злопамятен и жесток, — горькими слезами она союз с ним омоет! Государству от него тоже пользы не будет — не для России, для себя он старается, своё честолюбие тешит. Жаден, к тому же, и до роскоши охоч; дорого России его фавор обойдётся!.. Нет, вспять надо крутить колесо фортуны, пока не поздно: Потёмкина устранить, Екатерину от него отвадить! Кроме неё, никто Потёмкина не любит, гвардейцы его «Циклопом» и «Дьячком» обзывают; товарищей он не имеет, к людям высокомерен и презрителен. Подымем гвардию, пойдём к императрице, заставим её Потёмкина от двора удалить! Она выполнит, а уж тогда сама ко мне переметнётся, поймёт, как ошибалась. Я тоже прежних ошибок уж не повторю: в строгости её держать буду, распуститься не дам!.. Что скажете, братья?

Фёдор, из службы выйдя, без живого дела томился и потому Григория сразу поддержал:

— А что же, перетряхнём державу, как раньше бывало, от этого ей только польза! Петра Фёдоровича убрали, так дела сразу в гору пошли; Потёмкина уберём, Россия ещё более поднимется. Мы, Орловы, её становой хребет, — нам её и держать!..

Владимир, младший наш, науками занимался, Академию возглавлял, но в то время также в отставку уже вышел. От умственных занятий в нём развилась хандра, что часто бывает, и возникли во всём сомнения.

— Ну, устраним Потёмкина от двора, и что? Кто поручится, что императрица снова его не вернёт? — возразил он Григорию и Фёдору. — Но даже если он каким-нибудь образом совсем из мира устранится, не найдётся ли другой, кто место его займёт? Брат Григорий императрице всё равно что муж был и он отец ребёнка её, но что толку? Женщины чувствами живут, а чувство — величина непостоянная, формулам не подчиняется, отчего наперёд его вычислить невозможно. Оставила императрица Григория один раз, оставит и во второй: Ларошфуко сказал, что есть много женщин, которые ни разу не изменили своему мужу, но нет таких, которые изменили бы только один раз. Если женщина склонна к измене, она будет изменять, а оправдания для этого всегда найдутся.

Григорий вскинулся и хотел что-то сказать в ответ, но Иван ему не дал.

— А ты что думаешь? — обратился он ко мне.

— Державой тряхнуть — дело нехитрое, — говорю. — Можно и Потёмкина убрать, можно и саму Екатерину. Но разве Орловы смутьяны и бунтовщики? Мы государство крепим, а не разрушаем — как же мы можем ныне удар по нему нанести? Екатерина непостоянна как женщина, но как императрица она твёрдо Россию вперёд ведёт. Обидно, что мы не у дел оказались, что Потёмкин нас оттеснил, но славу Орловых ему не затмить — пусть попробует себе такую добыть!

Князь Г.А. Потёмкин.

Художник И.Б. Лампи

Григорий опять хотел возразить, однако Иван его прервал:

— На том и закончим! Орловы послужили России немало, а теперь пора нам о себе позаботиться. Из нас пятерых один Владимир женой обзавёлся, а мы ни жён венчанных, ни законных наследников не имеем. Возрастом же мы не молоды, и негоже, чтобы наш род прекратился, поэтому на правах старшего в семье повелеваю Григорию, Алексею и Фёдору: ищите себе подходящих невест, и сам я того же не премину. Не прельщайтесь богатством и знатностью, — к чему нам это, мы сами всем наделены, — ищете таких жён, чтобы нрава были доброго, покладисты и дому привержены. Владимир себе хорошую жену нашёл, — будем на Бога уповать, чтобы и нам не оплошать.

* * *

Вот так мы устройством своей семейной жизни занялись. Начну с Ивана. Он всё делал основательно, и к женитьбе так же подошёл. Была у него давняя приятельница Мария Лихарева; она была замужем за генералом Ртищевым, от которого родила дочь Елизавету. Сия девица была воспитана в строгости и во всех отношениях положительная; когда она подходящего возраста достигла, мать возмечтала её замуж выдать за Ивана, но он десять лет присматривался, пока, наконец, не женился. Жили они хорошо, только детей им Бог не дал.

До самой смерти Иван имениями нашими управлял; в Петербург наведывался редко, жалуясь на столичную дороговизну. Изредка картами баловался, в которых ему не везло: как-то за один вечер несколько тысяч спустил, после чего поклялся, что ноги его больше в Петербурге не будет.

Умер он лет через восемь после женитьбы; мы тогда имения разделили, отдав вдове Ивана полторы тысячи душ. Вдова его по сию пору жива, я её иногда навещаю; она Ивана вспоминает и плачет…

Григорий женился на нашей двоюродной сестре Катеньке Зиновьевой, которая моложе его на двадцать пять лет была, ей восемнадцать на момент замужества исполнилось. Детей и они не прижили, однако брак сей был счастливым: Григорий любил Катеньку сильно, даже с каким-то надрывом. Кто бы мог подумать, что он, любимец всех женщин, сам так полюбить сможет, а вот, поди ты!.. Когда Катенька чахоткой заболела, не передать, что с ним сделалось! В Италию её повёз, лучших тамошних лекарей призвал, но что лекари в болезнях понимают? Мошенники и шарлатаны!.. Денег из Григория они много вытянули, но помощи никакой не оказали — скончалась Катенька совсем молодой; только четыре года с мужем прожила.

После её смерти Григорий умом тронулся, себя позабыл и на имя своё не откликался. Мы его в Москву перевезли, здесь он и умер; гвардейцы, на похороны приехавшие, гроб Григория на руках несли и проводили последним салютом…

Фёдор в законный брак так и не вступил, потому что избранница его этого не захотела. Странная она была: по происхождению купеческая дочь, но не из простых: её отец обер-директором питейной компании был, из Европы вино привозил. В Москве есть переулок Гусятников — так там он и жил, Михайло Гусятников.

Дочь свою Елизавету он выдал замуж за камердинера императрицы Алексея Попова, который место Шкурина занял. Но замуж она вышла, будучи уже на сносях, и через месяц дитём разродилась. Поговаривали, что отцом ребёнка Фёдор был; я Дунайку не раз об этом расспрашивал, но он лишь посмеивался: «Мало ли, чего обо мне болтают!». Однако, когда Попов вскорости душу Богу отдал, Фёдор стал жить с его вдовой как со своей женой. Три сына у них родились, но венчаться Елизавета наотрез отказалась — странная она была, говорю вам!..

Напоследок родила она от Фёдора дочь, тоже Елизаветой назвали, и от этих родов скончалась. Фёдор погоревал-погоревал — и прилепился к другой вдове, подполковнице Татьяне Ярославовой. И снова они невенчанные жили, хотя и она ему детей родила — сына и дочь.

Так получилось, что общим счетом семерых детей Дунайка воспитывал: пятерых сыновей и двух дочерей. Матушка-императрица незадолго до смерти своей всем им предоставила дворянские права, фамилию нашу и герб. А вслед затем и Фёдор умер; на смертном одре он детей напутствовал: «Живите дружно, как дружно жили мы с братьями, тогда и сам Потёмкин нас не сломил».

Гаврила Державин на смерть Фёдора стихи написал:

Орел, который над ЧесмоюПред флотом россиян летал, Внезапну роковой стрелоюСраженный с высоты упал!..

…А младший наш брат Владимир женился раньше всех, как о том уже сказано, и всех счастливее в браке оказался. Жена его Елизавета Ивановна добра, покладиста, неспесива — о таких-то женах Иван для всех нас мечтал. Любимой фрейлиной матушки-императрицы она была, а ныне о Владимире в тяжкой его хандре заботится.

* * *

Что до меня касаемо, несмотря на приказ Ивана, я не сразу женился, но, выйдя в отставку, занялся разведением лошадей. Вначале я об этом не помышлял, однако матушка-императрица прислала мне двух породистых коней, подаренных ей персидским шахом, и выразила сожаление, что столь прекрасных животных не выводят у нас в России.

Меня это задело за живое: лошади наши, действительно, плохи были, татарские и кумыцкие — хотя и выносливые, но низкорослые и некрасивые. Решил я за коневодство взяться и скоро к лошадям всею душой проникся. До чего умны они и благородны; какая у них стать, какая резвость; как хозяину своему, не жалея себя, служат — ей-богу, временами казаться стало, что лошади людей превосходят!..

Опытных коневодов я нашёл, и они мне объяснили, что очень было бы хорошо соединить в одной породе арабских скакунов с европейскими упряжными — вот тогда, мол, чудо-лошадь получится!

Ну, европейских лошадей мы купили, а арабских где взять? Они на вес золота ценились, и турецкий султан строго-настрого запретил их из своих владений вывозить. Если бы не удачная наша война с турками, Бог знает, как бы мы обошлись, однако в ходе неё захвачены нашим войском были двенадцать арабских жеребцов и девять кобыл. Более того, поскольку султан крайнюю нужду в деньгах испытывал, удалось его уговорить продать чистейших кровей арабского жеребца, который для улучшения породы использовался. Шестьдесят тысяч золотых я за этого жеребца заплатил, в то время, как по всей России в тот год коней продали на двадцать пять тысяч.

Султан охранную грамоту на сего жеребца дал, а везли оного под большим конвоем и с величайшими предосторожностями через Турцию, Венгрию и Польшу. Неблизкий был путь, два года занял, зато доставили коня в целости и сохранности. Чудесный был конь, право слово, чудесный! Крупный, нарядный, светло-серой масти — я его Сметанкой назвал. Дал он за год четырёх сыновей и одну дочь, а после вдруг издох; отчего, не знаю; кто-то говорил, что погода наша не подошла или корм был не тот; кто-то на конюхов вину возлагал.

Но ничего, от детей Сметанки порода продолжилась, и мы своего добились, отменных лошадей вывели — красивых, выносливых, с устойчивым, не тряским ходом; таких можно было и под седло, и в упряжку, и в плуг использовать; одинаково хороши они были на параде и в бою.

Е.Н. Орлова, жена графа А.Г. Орлова.

Гравюра с портрета художника Ф.С. Рокотова

Я в Москву лучших из них привёз и на Донском поле бег их всем желающим показывал. Народу приходило тысячи; не только самой породе дивились, но и обращению — мои конюхи коней не били: у нас так заведено было, что человек коню не только хозяином, но и другом был, которого конь без битья чувствовал и понимал.

* * *

Однако я в сторону от рассказа отошёл; вернусь к делам семейным. Занимаясь разведением лошадей, недосуг мне было невест выбирать, но судьба сама об этом позаботилась. Заехал я как-то к своей старой знакомой Екатерине Демидовой; в былые времена мы с ней близкими друзьями были, после она за Петра Демидова, тайного советника, замуж вышла. Жалуюсь ей в шутку, что вот, мол, жениться мне брат Иван велит, а невесту искать некогда.

— Известное дело, жениться — не напасть, да женившись, не пропасть, — говорю.

Тут заходит к нам молодая девица, и Демидова меня спрашивает:

— Помните мою племянницу, граф? Дуняша, дочь сестры моей Анны, которая замужем за Николаем Лопухиным. Вы Дуняшу когда-то нянчили и баловали.

— Как же, помню, — отвечаю. — Какой красавицей стала!

— И я вас помню, Алексей Григорьевич, — говорит Дуняша. — Мне с вами и страшно, и весело было.

— А теперь? — смеюсь я.

— И теперь страшно и весело, — тоже смеётся она.

Поговорили мы о том, о сём; Дуняша вышла, а Демидова вздыхает:

— Засиделась она в девках, двадцать первый год пошёл — раньше уже никто в жены не взял бы: стара для замужества, сказали бы… Послушайте, граф, — вдруг говорит Демидова, — а не жениться ли вам на Дуняше? Я её нахваливать не стану, но, ей-богу, хорошая партия! Мила, скромна, но не дичок, обхождения приятного; к тому же, из царского рода по отцу: из тех Лопухиных, из которых первая жена Петра Великого была, и сын её царевич Алексей, и внук — государь-император Пётр Второй… Право же, граф, где вы лучшую невесту найдёте?

— Но я старше её почти на тридцать лет, — возражаю, — да и согласятся ли родители?

— Вас года не берут, граф, — опять вздыхает Демидова, — кто вам ваш возраст даст?.. И что за беда, если муж старше жены? Так и должно быть… А родители Дуняши за счастье сочтут с вами породниться: кому не хочется за самого графа Орлова дочь выдать?.. Соглашайтесь, Алексей Григорьевич, соглашайтесь, умоляю вас! За согласие моей сестры и мужа её я вам ручаюсь.

— Но захочет ли Дуняша? — продолжаю я сомневаться. — Может, её сердце другому отдано?

— Глупости какие! — фыркает Демидова. — Если мы будем девок по их желанию замуж выдавать, мир перевернётся! Супружество не такая вещь, чтобы девицы решение принимали: они сиюминутным чувствам подвержены, о завтрашнем дне не думают, а брак — дело серьёзное, на всю жизнь… Есть девки, которые, французских романов начитавшись, на отчаянные поступки во имя любви готовы, но Дуняша не такая, её правильно воспитали — за кого родители прикажут, за того и пойдёт.

— Нет, Екатерина Алексеевна, надо и её спросить, — говорю. — Не хочу, чтобы она с постылым мужем жила. Вдруг я ей противен?

— Ох, граф, это вы-то противны? Унижение паче гордости! — грозит мне пальцем Демидова. — Впрочем, пойдите и спросите Дуняшу сами; слышите, она на клавикордах в гостиной играет… Ступайте, Алексей Григорьевич, Бог вам в помощь!..

Иду я к Дуняше; она играть перестала и вопросительно на меня смотрит.

— Евдокия Николаевна, — говорю я ей, — я уже не молод, а избранницы до сих пор не имею. Вы можете счастье всей моей жизни составить: выходите за меня замуж, и клянусь вам, что буду любить и уважать вас до конца дней моих!

Она так растерялась, что не сразу ответила.

— Как же это… — лепечет. — Но ведь вы… Но ведь я… Как же это?..

— Бывают минуты, от которых судьба зависит, — продолжаю я, — вот такая минута сейчас и наступила. Я вас давно знаю, а когда нынче увидел, сердце моё встрепенулось и сказало — это она! И если в вас хоть капля ответного чувства ко мне есть, будьте моей женой! Или я вам не люб?

— Я не знаю… Я никак не думала… Но как же матушка и батюшка?.. — совсем она потерялась.

— Если вас лишь это тревожит, не беспокойтесь: тётушка ваша в согласии их уверена, — утешаю я её. — Вы-то сами согласны?

— Вы мне всегда нравились, — признаётся она, покраснев. — Однако это так неожиданно…

— Ну, вот и славно! — говорю и в щёчку её поцеловал.

Дуняша вскрикнула, лицо руками закрыла и выбежала из комнаты, а я к Демидовой возвратился.

— Ну что, Алексей Григорьевич? — спрашивает она с нетерпением.

— Поладили мы с ней, — сообщаю. — Удалось ваше сватовство, Екатерина Алексеевна.

— Ой, как хорошо! — восклицает. — Сейчас же поеду к сестре и всё ей расскажу! А вы завтра приезжайте официальное предложение делать.

* * *

Так, с налёту, я и женился. Родители её согласие своё дали, брат Иван тоже меня благословил, и матушка-императрица Екатерина этот брак одобрила — пожелала нам всякого счастья и благополучия. Свадьба у нас была пышная, целый месяц гуляли; вся Москва у меня побывала.

Сперва детей у нас не было, но мы этому даже рады были — друг для друга жили. Через три года родилась дочь Анна. Матушка-императрица как раз в Москве пребывала и самолично поздравить меня приехала; правда, прибавила, что лучше бы родился сын, потому что девочек воспитывать я не способен.

В следующем году Дуняша родила сына, однако в тот же день скончалась. Я до последнего около её постели сидел, за руку держал. Перед самым концом Дуняша мне знак подала, чтобы я наклонился, и прошептала:

— Кто мог знать, что я первой умру… На тебя детей оставляю, не обижай их. Не дал мне Бог с ними побыть… — с тем и отошла.

Что я тогда пережил, всё при мне останется, распространяться не стану… Видно, за грехи нас Господь покарал: Григорий с женой толком не пожил, и я тоже…

Сына моего окрестили Иваном. Императрица его тут же в капитаны Преображенского полка произвела, а когда я её благодарить приехал, сказала, что верит в его высокое будущее — у такого, мол, великого отца и сын великим будет. Однако и сына моего скоро к себе Господь призвал, года не дал на свете пожить; осталась у меня одна Аннушка, последнее моё утешение.

А.А. Орлова, дочь графа А.Г. Орлова.

Акварель П. Ф. Соколова

Она и сейчас весьма пригожа, а в детстве была сущий ангелочек. Кто к нам в дом ни придёт, обязательно ею восторгается; раз сидит у нас Наталья Загряжская, беседуем мы с ней, вдруг Аннушка в комнату влетает.

Чьё это очаровательное дитя? — спрашивает Загряжская, которая её до тех пор не видела.

Да вот, — говорю, — забежала вчера с улицы, так и осталась. Не выкидывать же — пускай живёт!

В воспитании я ей спуску не давал. Бабушка, мать Дуняши, всё баловать Нинушку пыталась. «Ах, ты, моя сиротинушка, не довелось твоей маменьке тебя приголубить и приласкать!» — причитает и от всех забот пытается оградить. Да ещё по церквам и монастырям не в меру возит, и дома вместе с ней на коленях перед иконами стоит. Однако я вёл себя по-другому: работать Нинушку заставлял, — нужды нет, что слуг полный дом, пусть сама старается! А если что не так делала, наставлял: «Не ленись! Это тебе не Богу молиться».

Конечно, без женского участия девочку воспитывать нелегко, но здесь опять судьба мне помогла. Осенью дело было, вечером; дождь лил, как из ведра. Докладывают мне, что какая-то молодая женщина, по виду из благородных, пустить её просит. Кого, думаю, в такую пору нелёгкая принесла? — однако велю впустить.

Заходит она ко мне: нитки на ней сухой нет, с головы течёт, и волосы к щекам прилипли.

— Чем обязан вашему визиту, сударыня? — спрашиваю. — С кем имею честь говорить?

— Мария Бахметьева, жена Петра Бахметьева, премьер-майора, — представляется, а у самой зубы от холода стучат.

— Очень хорошо. Чем могу вам служить? — говорю.

— Я от мужа ушла, — сообщает она.

— И что же вы хотите от меня? спрашиваю.

— Я буду у вас жить, больше не у кого, — заявляет она нахально.

— То есть как это? — удивляюсь я.

— К вам мой муж не придёт, побоится. А вы один живёте, так что я с вами теперь буду, — продолжает она, нисколько не смущаясь.

— Сударыня!.. — я даже не нашёлся, что ответить.

— Где у вас можно обсушиться и обогреться? У вас найдётся платье, чтобы мне переодеться? — говорит она, как ни в чём не бывало.

Ну, что тут скажешь?.. Позвал я слуг, велел, чтобы дали ей, в чём она нуждается, — так Мария у меня и осталась…

С Аннушкой моей она подружилась, вместо старшей сестры ей стала. По дому она мне помогала, заботилась о нас; я и не заметил, как мы с Марией сблизились. Но характер у неё был, не приведи Господи! Покорности женской и смирения в ней ни на грош не было, в каждом случае стремилась своё мнение показать и ни за что уступить не хотела. Ссорились мы с ней чуть не каждый день, несколько раз она от меня уходила, и где обреталась, не знаю, но затем возвращалась. Уж я и сам не знал, что лучше — когда она уйдёт, или когда возвратится…

Так и жили на потеху всей Москве, пока мне уехать не пришлось: матушка-императрица Екатерина скончалась, императором стал сын её Павел, и вынужден был я Россию покинуть.

* * *

Я уже говорил, что отцом Павла кое-кто Салтыкова считал, но это пустое! Павел подлинным сыном Петра Фёдоровича был: и по внешности такой же урод, и по поведению.

Перво-наперво он приказал прах отца своего в Петропавловскую крепость перенести, а поскольку там только коронованных особ хоронили, решил ему посмертную коронацию устроить. Меня в Петербург вызвали по личному императорскому повелению; к себе он, однако, не допустил, через фельдъегеря приказ передав, чтобы был я непременно на похоронах и нёс перед гробом Петра Фёдоровича царскую корону. Я намерение Павла отлично понял: вот, мол, тебе, граф Орлов, воздаяние за гибель отца моего! Ты его погубил, и теперь на глазах у всех унижен будешь!

Я решил, что на похороны не пойду и корону нести не стану. Были бы живы Григорий, Фёдор и Иван, так же решили бы!.. Однако после вспомнил своего Ерофеича, его слова, которые он мне перед смертью сказал, чтобы на рожон я не лез… Ну, откажусь я, думаю, так Павел велит меня под конвоем привести, а не то ещё что-нибудь придумает… Так не дам я этому уродцу злобному над собой верх взять! Не раздавленным и приниженным граф Орлов будет, а таким, каким его народ знает, — гордым и непокорённым! Это Павлу позор, а не мне, что он графа Орлова со всеми его заслугами перед Россией унижению подвергает; это Павел над Россией измывается, а не надо мною. Вот пусть все и увидят, что за император у нас теперь…

Так и сделал. Приехал на похороны, и нёс корону гордо, ничем своего волнения не выдавая. Народ на меня с восхищением смотрел, и на всём пути от Александро-Невской лавры до Петропавловской крепости люди восторженно шептали: «Орлов! Орлов! Граф Орлов идёт!». Павел был чернее тучи — хотел он меня ничтожным выставить, но этим только своё ничтожество показал.

Не зная, чем ещё меня унизить, он вскоре отнял мою генеральскую пенсию — двадцать пять тысяч рублей в год. Деньги, конечно, немалые, но мои поместья приносили пять миллионов, так что нищенствовать не пришлось. Однако из России я уехал, не стал более искушать судьбу; Мария со мною увязалась, но потом меня в очередной раз оставила.

Жили мы с Аннушкой по большей части в Дрездене — хороший город, красивый, и парков много. Главное же, в Россию можно было быстро вернуться, случись там что. А то, что должно было случиться, не трудно было предугадать: года не прошло, как Павел всем поперёк горла встал. Указы издавал один безумнее другого, прусским порядкам подражая, как и отец его. Пётр Фёдорович не успел, однако, покуражиться, над людьми поизмываться, а этот уродец тысячи людей погубил, в крепость посадил, сослал, заклеймил калёным железом. При нём в России вздохнуть лишний раз боялись…

Вот тогда и состоялся у меня памятный разговор с Загряжской. Она приехала к нам в Дрезден и всё ужасалась тому, как правит Павел, всплакнула даже.

— Что же вы его терпите? — спрашиваю.

— А что же прикажешь с ним делать? Не задушить же его, батюшка? — говорит Загряжская.

— А почему же нет, матушка? — отвечаю я.

Загряжская заохала, — как, де, можно! да и найдутся ли те, кто на такое отважится?..

— Неужто в России смелые люди перевелись? Не верю! — говорю. — Помяните моё слово, будет ему отмщение.

Пророческими мои слова оказались: пришло отмщение к Павлу, нашлись смелые люди…

Помимо того, что вся Россия после его смерти облегчённо вздохнула, у меня самого камень с сердца свалился: за Аннушку я опасался, чтобы император не приказал выдать её замуж против желания…

Как только мы о смерти Павла узнали, тут же в Россию выехали: император Александр Павлович собственноручное письмо мне написал, в котором выказывал благорасположение и изъявил желание видеть меня в Петербурге. При личной аудиенции государь-император был со мной весьма любезен и уважителен и предложил в государственных делах поучаствовать.

Екатерина I.

Художник Ж.-М. Натье

Я вынужден был, однако, от его предложения отказаться: годами уже стар и новых веяний не знаю; я человек екатерининского века, не нынешнего.

И.С. Брыкин

Екатерина и Елизавета

Иван Саввич Брыкин более 80 лет был смотрителем царской усадьбы Измайлово под Москвой, а всего прожил 115 лет (1706–1821). Он лично встречал многих правителей Руси; московский историк Иван Снегирев, правнук Ивана Брыкина, записал его мемуары, а о смерти Брыкина сообщил следующее: «Измайловский старожил, Иван Саввич Брыкин погребён на погосте, на северной стороне церкви Рождества Христова в селе Измайлове. На каменном надгробии его прочтете надпись: «Здесь лежит бездетный, более ста лет старец Коллежский Ассесор Иван Саввич Брыкин, урожденец родовой вотчины Романовых, дворцового села Измайлова, преставившийся 1821 года, Марта 30, в среду».

Императрица Елизавета

…Матушка императрицы Елизаветы Петровны, государыня Екатерина Алексеевна Первая была не гордая и простая. Она и была из простых: поговаривали, что её родители-чухонцы крестьянствовали, а она в молодости служанкой была в богатом доме. Государь Пётр Алексеевич Первый сильно её любил, не в пример, как свою первую жену Евдокию Лопухину — как говорится, первая жена постель нагреет, тут и вторая подоспеет…

Внешностью государыня Екаьтерина Алексеевна тоже была проста — рост малый, тело дородное, волосы смоляные, лицо чернявое; в Измайлове многие бабы были краше её. Одевалась она неприглядно: платья носила мешковатые, будто не по ней сшитые; на шею навешивала с дюжину амулетов и образков, так что при ходьбе они на ней стучали и гремели.

У нас шептались: чего государь в ней нашёл? Уж не околдовала ли она его чем? А ответ прост был: Екатерина Алексеевна всегда шла за Петром Алексеевичем, как нитка за иголкой, ни в чём ему не перечила, ни в чём не упрекала, но постоянную заботу оказывала и одна могла его нрав смягчить.

Терпению её сам Иов-многотерпец позавидовал бы, тяжко ей с государем приходилось: он хоть и любил Екатерину Алексеевну, но помыкал ею безмерно — не всякий мужик так со своей бабой обращается. Швырнёт, бывало, ей свои порвавшиеся чулки: «Катя, заштопай!»; пуговица оторвётся: «Катя, пришей!»; рубаха грязная: «Катя, постирай!». Да разве некому было царю заштопать, пришить и постирать? Нет, он её заставлял!

И готовила она сама: на кухне стряпала едва не каждый день, кухарки государыню почти что за свою считали. И стол сама накрывала — хорошо, хоть посуду не мыла, да и то случалось…

От болезней лечила Петра Алексеевича успешнее лекарей и даже припадки падучей болезни у него могла сдерживать. Мне ни разу не пришлось видеть, как он бился в падучей, но те, кто видели, говорили, что это было страшно. Он начинал сперва размахивать руками и несвязно выкрикивать, потом хрипел, пускал пену изо рта, падал на землю и бился в судорогах. Никто не мог предугадать, когда припадок у него начнётся и сколько будет продолжаться, и средства никакие не помогали, но Екатерина Алексеевна каким-то нутряным бабьим чутьём предугадывала и предупредить способна была. Прижмёт она его к себе, погладит, пошепчет что-то, он и заснёт, а как проснётся, уже бодр и свеж.

Верно, и за это он её ценил, однако от ярости его и ей пощады не было. Начнёт её ругать, так хоть святых вон выноси: ругаться он был мастер, научился у солдатни, да у матросов. А то и кинет в неё чем-нибудь, а то и стулья или столы крушит, а на выходе так дверью хлопнет, что притолоку после приходилось чинить. Случалось, что и бил Екатерину Алексеевну — уж как она кричала, горемычная! Однако виду не подавала: выйдет на следующий день к гостям государевым и улыбается, как ни в чём не бывало, только на лице густая пудра, чтобы синяки скрыть…

Рожала она от государя много, — не то одиннадцать, не то двенадцать детей у них было; в живых остались две дочери: Анна и Елизавета. одна стала матерью государя-императора Петра Третьего, другая — сама на трон взошла…

* * *

Обиднее всего было Екатерине Алексеевне терпеть постоянные измены государя: его бес похотливый всё время искушал, толкая к прелюбодейству. В молодости, говорят, Пётр Алексеевич и содомским грехом был одержим — творил блуд и со знатными юношами, и с солдатами, и с матросами. Светлейший князь Александр Данилович Меншиков, по слухам, с этого вверх во власть пошёл: в юности он смазлив был, и государь затащил его в свою постель, яко шлюшку какую.

Меншикова я видел, когда он вместе с государем Петром Алексеевичем приезжал в Измайлово. Его у нас не любили: надменен был и спесив, держал себя так, будто Бога за бороду схватил. Екатерина Алексеевна в прошлые годы его полюбовницей была, а уж потом к государю перешла, однако с той поры и до последнего года своей супружеской с Петром Алексеевичем жизни никаких вольностей себе не позволяла. А государь девиц и баб, высокого и низкого происхождения, блудно пользовал, и к себе приближал, и во дворец приводил, нисколько не стесняясь жены своей. Каково было Екатерине Алексеевне накрывать стол обеденный не только для государя, но и для очередной его пассии, а потом сидеть вместе с ней и видеть, как Петр Алексеевич той особе знаки внимания оказывает?

Но ничем государыня себя не выдавала, разве что в душе против мужа обиду таила, а уж коли баба обиду затаит, то жди беды: найдёт милого дружка для утешения и мести. Для Екатерины Алексеевны таким утешителем стал Вилий Монс, брат Анны Монсихи. Её в Москве все знали — из-за этой немецкой гадюки государь Пётр Алексеевич свою первую, Богом данную жену в монастырь заточил. Монсиха до денег и подарков была зело охочая, — так он её одаривал по-царски: осыпал золотом да самоцветами, большущий дом ей выстроил, имение с крестьянами подарил. Сродственников её тоже одарил и возвысил; в числе оных был Вилий Монс, который при государе остался и после того, как фавор Монсихи прошёл.

Эпизод из жизни Петра I.

Художник. Н.В. Неврев

Как он к Екатерине Алексеевне подкатил, нам про то неведомо, но она уже в летах была, когда любезничать с ним стала. Государь, надо быть, этого не замечал, а люди-то всё видели; видел раз и я, как Екатерина Алексеевна с Вилием миловалась. Мы с отцом возвращались с вечернего обхода усадебных заведений, глядим, под липами напротив главных ворот какая-то парочка прогуливается. Луна за тучи спряталась, и я не узнал их, но от отцовского взгляда ничто укрыться не могло.

— Ох, ты, Господи! — сказал он. — Никак государыня Екатерина Алексеевна, а с ней Вилий Монс! Ишь ты, под ручку идут, и он ей чего-то на ухо нашептывает! Дойдёт до государя, быть беде!

Так и вышло. Государь и государыня отбыли в Петербург, а за ними и Вилий увязался, и вот, приходит вскорости к нам указ, что Вилий Монс оказался прямой изменник и вор, и казнён смертью через отсечение головы. Был ли он в блудной связи с Екатериной Алексеевной, нет ли, один Бог знает, однако государь Пётр Алексеевич на расправу был скор — он и за меньшее казнил, а тут кто-то на жену его покусился и ответное предпочтение получил.

Голову Монса государь Пётр Алексеевич велел в большой банке заспиртовать и выставить в своём собрании всяких диковинок. Я видел эту голову через немалое время, когда в первые годы царствования государыни Екатерины Алексеевны Второй в Санкт-Петербург по своим надобностям приезжал. Красив был Вилий, даже смерть его лицо не обезобразила; такого очень даже возможно было государыне полюбить…

Да, недолгим бабье счастье Екатерины Алексеевны было, да и правление её длилось недолго: годочка два после смерти Петра Алексеевича императрицей побыла и преставилась. Не успели мы один траур снять, как другой пришлось надевать.

* * *

Государя-императора Петра Второго я видел часто: он жил у нас в Измайлове подолгу. Круглый сирота, ласки родительской сей ребёнок не знал: мать его, принцесса немецкая, умерла, когда он был в младенчестве, а затем и его отец Алексей Петрович, сын государя Петра Алексеевича от первой жены, почил.

Зная, что государь Пётр Алексеевич хотел сделать своим наследником сына, родившегося от Екатерины Алексеевны, мамки и няньки о сыне Алексея Петровича заботились мало и, чтобы меньше с ним возиться, подавали ему вино, от которого он засыпал. От тех вливаний пришла к нему с младых ногтей привычка к винному зелью, которая со временем ещё более развилась, здоровье его весьма ослабила и раннюю смерть ускорила.

По выходе из младенческого возраста к нему приставили для обучения кремлёвского дьяка Семёна Маврина и иноземного учителя Ивана. Я их хорошо помню: были они бездельники, выпивохи и охальники. Воспитанием царского внука они вовсе не занимались, пьянствовали во все дни и дворовым девкам проходу не давали. Когда государь Пётр Алексеевич приехал в Измайлово проверить, что его малолетний внук умеет, тот кроме немецких, русских и татарских ругательств ничего из учения предъявить не смог. Пётр Алексеевич осерчал и избил этих горе-учителей до полусмерти, но достойных наставников внуку так и не назначил.

Рос Пётр-младший, как трава придорожная, которая сама собою держится. Занятия сам себе находил, более всего предпочитая пиршества и охоту; скоро вокруг него развесёлая компания собралась: известно, веселиться — не трудиться! Заводилой у них был князь Иван Долгоруков, пьяница, повеса и гуляка, на проказы неистощимый; Пётр в нём души не чаял.

Но и Елизавета, дочь Петра Алексеевича Первого, мало в чём князю Долгорукову уступала. Веселиться могла сутками; верхом ездила, как гайдук, часами с лошади не слезала; на охоте ловчее мужчин была и от неудобств походной жизни нисколько не страдала. О ней я уже упоминал и ещё в своё время говорить буду, пока же скажу, что в той компании она была из главных. Юному Петру Алексеевичу приходилась Елизавета Петровна тёткой по отцу, но одно название, что тётка — немногим она старше своего племянника была. Он от неё ума лишился — бывало, прибежит обедать и кричит:

— Вот вырасту и на Лизаньке женюсь! Я буду жених, она — невеста, и свадьба у нас будет пир на весь мир!

А она игралась с ним, как кошка с мышкой: то коготки отпустит, то опять сожмёт. То приласкает его, а то насмешничать начинает — иной раз до слёз его доводила, но он всё ей прощал…

В последний год жизни государя Петра Первого и в правление государыни Екатерины Алексеевны юный Пётр Алексеевич проживал в Петербурге, и мы его не видели. Но когда он на престол российский взошёл, то изволил в Москву со всем двором вернуться и в Измайлово по-прежнему на охоту наведывался.

Он сильно в это время переменился: вымахал с коломенскую версту, но стал заносчив, груб со слугами и немилосерден. Даже со своими близкими бывал он пренебрежителен: бабка его родная Евдокия Фёдоровна Лопухина, бывшая царица, жена Петра Первого до Екатерины Алексеевны, от внука ласки так и не дождалась. Из монастырской ссылки он ее вернул и достойное содержание установил, однако теплом и вниманием отнюдь не одаривал.

Евдокия Фёдоровна единственный раз приезжала в Измайлово, тогда-то я её и видел. Стара она уже была, но величественна; росту небольшого, но держалась прямо, будто корону на голове несла, — сразу видать, что царица. Лицом, должно быть, в молодости была весьма пригожа, да и в старости привлекательности не утратила. Со слугами говорила тихо, но властно, — такую без крика послушаешься. Подумалось мне: вот если бы она царицей осталась, если бы её государь Пётр Первый от себя не удалил, по-другому жизнь в России пошла бы… Ну, да что говорить — человек предполагает, а Бог располагает!..

Коротким её свидание с внуком было: потолковал он с ней часок и уехал на охоту. Ждала она его, ждала, да где там!.. Он на охоте неделями пропадал, разве дождёшься?.. Так и уехала, больше с ним не повидавшись.

Зато к Елизавете Петровне он не на шутку стал сердечную симпатию показывать. Случилось ли что промеж ними, нет ли, не знаю, но это уже не детские ухаживания были.

— Женюсь на Лизе, и делу конец! — говорил Пётр Алексеевич на все возражения. — Наше родство не близкое, у нас отцы и матери разные, да разве не было примеров, чтобы и при близком родстве цари женились? Я император: как прикажу, так и будет.

Видя такое его влечение, Долгоруковы поспешили Петра Алексеевича со своей дочерью Екатериной свести, которая была родной сестрой князя Ивана. Красавицей была княжна Екатерина, глядеть, не наглядеться, но скандал вышел: она к Петру Алексеевичу никакого расположения не чувствовала, у неё собственный воздыхатель имелся. Тем воздыхателем был иноземец Миллесим или Миллезим, — имя это или прозвище, не помню. Такая у них любовь была, куда там! — но Долгоруковы этого Миллесима прогнали и чуть не силком заставили Екатерину с Пётром Алексеевичем обручиться. Как они их уговорили, никому не известно; его-то ещё могли склонить, он весь в их власти находился, но она была горда и характера сильного, такую сломить непросто…

Пётр II Алексеевич.

Художник И. Ведикинд

Кстати, по отцу она звалась Алексеевной и если бы стала государыней, то в российской бытности три императрицы Екатерины Алексеевны были бы: первая — жена Петра Алексеевича Первого, вторая — его внука Петра Алексеевича Второго, третья — другого внука, Петра Фёдоровича Третьего. Впрочем, до другого внука дело, наверное, не дошло бы…

Как бы там ни привелось, но Бог рассудил иначе: в тот самый день, когда должна была княжна Екатерина с Петром Алексеевичем венчаться, царь умер. Говорили, что от оспы, — мы этого не знаем, в последнее время он у Долгоруковых проживал, у нас не появлялся, — однако и при оспе люди выживают. Правда, пил юный Пётр Алексеевич много, — я уж рассказывал, — и жизнь вёл беспокойную, разгульную, так что, может, и впрямь не смог болезнь одолеть.

* * *

По смерти Петра Алексеевича Второго императрицей стала Анна Иоанновна, племянница Петра Алексеевича Первого, дочь слабого умом царя Иоанна, что умер в молодых летах, успев, однако, изрядное потомство оставить. В живых остались только девки, царевны; жили они со своей матерью, вдовствующей царицей Прасковьей Фёдоровной, все здесь, в Измайлово, пока государь Пётр Алексеевич Первый их в Петербург не перевёз, где своих племянниц за иностранных принцев замуж выдал.

Анна Иоанновна тоже была выдана за какого-то принца, но тот возьми и умри сразу после свадьбы; так она и жила молодой вдовой на чужой сторонке. Как и отчего Анну Иоанновну на престол российский пригласили, нам не сообщили, не нашего ума это дело, но вернулась она из-за границы снова в Измайлово. Жила она здесь год или малость поболее, но нам этот год целым веком показался. Что тут творилось, не приведи Господи! Машкерады, балы, увеселения с фейерверками, заграничные театры, шутов да скоморохов представления — и прочее, и прочее, и прочее! И ладно бы, если шло то веселье от сердца, простое и искреннее, но нет — было оно надрывным, а нередко и злым…

Плохое было время: людей и мучили, и казнили, и часто по пустякам. По Москве ходить было страшно — не то вернёшься домой, не то нет. А уж сколько народу покалечили, сколько изуродовали, не сосчитать! Идёшь, бывало, по городу, смотришь: у этого ноздри вырваны, у того ушей нет; кто-то с клеймом на лбу красуется, а кто-то мычит языком надрезанным.

Лютовала Анна Иоанновна, ох, лютовала!.. Отчего так? Шептались, что за власть свою боялась — дуриком, де, власть к ней пришла, дуриком можно было её и потерять. Но я полагаю, что причина не только в этом, но также в самой государыне была, в общем её состоянии. Немолодой Анна Иоанновна на трон взошла и больной, к тому же.

Грузна была невообразимо, расхаживала по Измайлово, задыхаясь и хрипя, за сердце хватаясь. В верхние палаты подняться не могла: для неё особый помост сделали, который подымали на блоках и верёвках. Опричь сердца, страдала почками: по малой нужде ходила с кровью, а бывало, с криком. Дядя её, Пётр Алексеевич, в своё время тоже от почек криком кричал, — может быть, у них это семейное… Спала государыня плохо; на ночь приводили к ней в опочивальню девок-служанок и бабок-сказительниц. Девки пятки Анне Иоанновне чесали, а бабки сказки рассказывали, чтобы государыне легче было заснуть, но ни то, ни другое не помогало.

От таких немощей невольно озлобишься, а тут такая власть дана! Всё равно что топор дать безумцу, — таких дров нарубит, не обрадуешься…

Говорили, что виновником сих злодейств был немец Бирон: он вместе с государыней Анной Иоанновной приехал, был её сердечным другом. Я, однако, ничего дурного про него сказать не могу, разве что жил во грехе с государыней, имея законную жену и троих детей. Стыд и срамота, но пусть его за то Господь судит!..

Нас, русских, Бирон недолюбливал, частенько от него слыхали, что, де, ни себя, и никого не уважаем, к обману склонны, ленивы и беспорядочны, — скажет так и ещё что-то по-немецки прибавит. Но кроме этого ворчания никакой обиды он нам не чинил: будучи лютеранином, а у них постов нет, в постные дни приказывал себе скоромного не подавать; Рождество и Пасху справлял по русским срокам и никогда над обычаями нашими не насмехался.

Обласкан он был государыней сверх меры, это да, и подарки богатейшие от неё получал, но и другие знатные господа крутились около государыни, как осы вокруг сладкого, и каждый норовил лакомый кусочек отхватить. Злились друг на друга, жалили больно, изничтожить своего соперника были готовы; Бирон-то ещё порядочнее прочих был.

* * *

Когда Анна Иоанновна преставилась, новым государем провозгласили её внучатого племянника Иоанна Антоновича, но поскольку тот ещё младенцем был, регентшей при нём стала его мать Анна Леопольдовна, племянница Анны Иоанновны. Ну, власть эта недолго длилась, потому как в следующем году гвардейцы на престол Елизавету Петровну возвели, и более мы ни об Иоанне Антоновиче, ни об Анне Леопольдовне не слыхивали. Да, бурное тогда было времечко: если считать за пятнадцать лет после смерти Петра Первого всех правителей русских Елизавета Петровна уже шестая по счету была.

Знал я её хорошо, и разговоров с ней не раз удостаивался, ибо любила она в Москве пожить и наше Измайлово стороной не обходила.

О молодых её летах что добавить к прежде сказанному? Пожалуй, что проста она была, вся в матушку свою Екатерину Алексеевну, которая с людьми запросто разговаривала и домашней работы не чуждалась. Елизавета Петровна работать, правда, ленилась, за что получала выговоры от государя Петра Алексеевича, но народа не чуралась. Придёт, бывало, в девичью, когда девки орехи или крупу перебирают, или шерсть прядут, или вышивают чего, сядет меж ними и слушает их с охотою, а то и смеяться вместе с ними начнёт: девки-то, известно, смешливы: палец покажи, обхохочутся!

Любила Елизавета Петровна и попеть с девками, и поиграть, особенно на Святках, — а уж как на Масленицу разойдётся, так по нескольку дней веселится! Танцевала до упаду, ночи напролёт; спать ложилась под утро, а после полудня снова за веселье. Потела столь же сильно, как её батюшка Пётр Алексеевич: тот по три рубашки на дню менял, она — по три платья. Пока Пётр Алексеевич жив был, платья для неё проветривали и сушили, а после она их опять надевала, а уж как государыней стала, платья каждый раз новые ей приносили, прежние надевать брезговала. Платьев у неё скопилось без счёта — и выбросить, не выбрасывала, и носить, не носила, а ведь за ними уход нужен, чтобы плесень не попортила, моль не съела, и прочие неприятности не случились. Мучение было с её гардеробом; как-то случился пожар — не у нас, слава Богу, в Кремле она тогда жила, — так много платьев сгорело. Вот радость слугам была, хоть как-то гардероб поубавился, однако скоро новые платья нашили, да ещё больше, чем прежде…

Императрица Елизавета Петровна в молодости.

Неизвестный художник

Пищу Елизавета Петровна вкушала простую и ела помногу: на Масленицу зараз съедала дюжины две блинов — со сметаной, творогом, осетриной и икрой. А ещё ей подавали буженину, кулебяку, кашу гречневую, щи пожирнее, сало копчёное — к жирной пище Елизавета Петровна слабость имела и через это в зрелые года телесно раздалась, хотя в молодости была стройна и фигуру имела столь соразмерную, что на машкерадах мужчиной наряжалась, чтобы формы свои напоказ выставить.

В обиходе была она беспорядочна и неряшлива, за что Екатерина Алексеевна нередко её бранила. В комнатах Елизаветы Петровны вечно бардак был: одежда разбросана, прочие принадлежности также в самых невообразимых местах. Сколь у неё ни убирались, порядку не прибавлялось: только уберутся, снова прежний бардак.

Став императрицей, она ничуть от беспорядка не избавилась, напротив, на весь свой двор его распространила. Как приедут они в Измайлово, так всё вверх дном перевернут: сколь ни распоряжайся, сколь ни следи, чтобы вещи на своих местах находились, бесполезно! И так каждый божий день, полная сумятица; к тому же, часов не соблюдали ни для сна, ни для еды, ни для веселия, ни для важных дел. Как тут, скажем, чистоту во дворце поддерживать? Бывало, послы иноземные приедут и ждут в приемной государыню, а мимо них сор несут из внутренних покоев или ещё что похуже — а куда деваться, надо же это выносить, а времени определенного нету…

Государыня Елизавета Петровна сама от таковой расхлябанности иной раз в раздражение приходила, и тогда под руку ей не попадайся: бранилась поносными словами, будь перед ней лакей или знатный господин, горничная или фрейлина древнего рода. Фрейлинам хуже всех доставалось: она их и бранила, и по щекам хлестала, бывало, что без видимой их вины. У нас шепотком говорили, что не любит государыня, когда другая женщина в чём-то её превосходит — в одежде ли, в прическе, или в чём другом, что для женского пола большое значение имеет.

К зрелым годам характер государыни Елизаветы Петровны сильно испортился: раздражаться она стала всё больше, всех во всём подозревала, и, чтобы не быть обманутой, приблизила к себе сплетниц и наушниц. Целыми днями сидела с ними в своих покоях, в карты играла и слушала всякие россказни, а потом случались суд и расправа. Самой вредной среди этих ворон была девка-вековуха Елизавета Ивановна, а из какой она семьи, какого роду-племени, Бог весть. Такое она влияние приобрела, что все дела лишь через неё государыне подавались, — ну и шли к этой вековухе на поклон, словно к самой царице, и подарки ей несли…

Государыня Елизавета Петровна и внешне переменилась: мало того, что тучной стала почти такой же, как прежде покойная государыня Анна Иоанновна была, так, к тому же, одрябла и состарилась не по годам. Здоровьё у неё расшаталось, сна не было: опять появились у нас чесальщицы пяток, которые сим занятием пытались у государыни-императрицы сон вызвать, однако, в отличие от времён государыни Анны Иоанновны, должность эта почётной стала, и многие знатные дамы её добивались.

* * *

…Что же ещё о государыне-императрице Елизавете Петровне рассказать? Разве что о любовных увлечениях, без которых она жизни своей не мыслила. Тогда надо начать с того, что замуж её хотели выдать с юного возраста, а вышла она, когда ей уже за тридцать перевалило, да и то тайно… Почему тайно, спрашиваешь? Не спеши, скоро расскажу…

Значит, вначале о сватовстве. Отец её, Пётр Алексеевич, женихов для неё не переставал искать и находил, но как-то всё не ладилось, хотя в Елизавете Петровне никакого изъяну не было: о стройности я уже говорил, рост имела высокий, лицо правильное, миловидное, волосы густые, слегка рыжеватые, зубы здоровые и ровные. И глаза были хороши: серо-голубые, весёлые, глядели эдак призывно… Языку французскому была преотлично обучена и разговаривала на нём, как на родном; от неё при дворе и прочие дамы и кавалеры начали по-французски говорить, так что русская речь вроде как стала не принята. А уж в танцах Елизавете Петровне равной не было, все её хвалили — взаправду, без лести!

Но вот не складывалось с женитьбой, будто проклятие какое! Нашёл Пётр Алексеевич для неё принца, а тот умер перед женитьбой; хотел затем государь замуж её отдать за французского короля — снова осечка… Об отношениях Елизаветы Петровны с Петром Алексеевичем Вторым я уже рассказывал, а ведь могла бы эта свадьба состояться, не вмешайся Долгоруковы!..

Так и осталась Елизавета Петровна без мужа, но любовью пленялась часто. С невинностью она рассталась лет шестнадцати от роду, когда к ней был приставлен ординарцем Александр Бутурлин, который до того денщиком у её отца службу проходил. Ростом он был не меньше Петра Алексеевича, а телосложением даже покрепче — Елизавете Петровне только такие мужчины и нравились. Государь Пётр Алексеевич Второй приревновал её к Бутурлину и отослал того с крымскими татарами воевать.

После того как Пётр Алексеевич с Екатериной Долгоруковой обручился, Елизавета Петровна вначале зналась с Семёном Нарышкиным, а после с Алексеем Шубиным. Он гренадёром служил в Семёновском полку, статен был и красив, ловкий такой, быстрый, и в обращении приятен. Вот это любовь была, доложу тебе — Елизавета Петровна дня пробыть без него не могла и любезничала с ним без стеснения.

Но недолго их любовь длилась: при государыне Анне Иоанновне сгинул Шубин на долгое время. Болтали разное: якобы он гвардейцев подбивал Елизавету Петровну на трон усадить. Я думаю, это пустые разговоры, потому что уже после воцарения Елизаветы Петровны он в Москву вернулся, правда, искалеченным страшно — видать, пытали его жесточайшим образом. Однако если бы он был в заговоре против государыни Анны Иоанновны замешан, живым бы не остался, так что навряд ли заговор был. Но разлуку с Бутурлиным переживала Елизавета Петровна тяжело, даже от еды отказывалась и от этого в лице и теле многое потеряла…

Утешилась она с Алексеем Разумовским — ну да эта история известная! Был он простым казаком и певчим в церковном хоре, а стал «ночным императором» при государыне Елизавете Петровне. Фавор его начался, когда ещё Анна Иоанновна правила: приблизила его к себе Елизавета Петровна, в свой двор ввела и назначила управляющим всеми своими имениями. Государыня Анна Иоанновна этому не препятствовала: должно быть, опасности в нём не видела. И впрямь, Алексей Разумовский как был простодушен и бесхитростен, таким и остался даже на вершине фавора своего, будучи уже графом и генералом-фельдмаршалом. У нас его очень любили: с людьми он обращался безо всякой надменности, будто свой, и щедро одаривал за каждую услугу.

Граф А.Г. Разумовский.

Художник Л. Токке

Чтобы он в делах государственных участвовал, я того не припомню, но, может, и было, — я по должности своей от государственных дел далёк. Однако полагаю, государыня Елизавета Петровна при себе его держала не для решения важных дел, а для других надобностей. Бывает, что муж при жене состоит, а не жена при муже, — так-то у государыни Елизаветы Петровны с Разумовским было.

* * *

…Отчего я их мужем и женой называю? От того, что они были венчаны.

Государыня Елизавета Петровна, на престол взойдя, в Москву возвернулась и Разумовского с собой привезла. Она поселилась, как обычно, в Измайлово, а ему определила для жительство Перово — это тоже была часть нашего хозяйства, но дальше, за лесом и Владимирским трактом, в пяти верстах отсюда, если по прямой. Почему Елизавета Петровна при себе Разумовского не оставила, не могу сказать, но были, верно, какие-то причины.

Вот тут и пошла потеха: то она к нему несётся, то он к ней, то она к нему, то опять он к ней! А ехать было не близко: прямой дороги нет, а кругом леса вёрст пятнадцать будет, если не больше. Вызывает тогда меня государыня и говорит:

— Собери всех крестьян окрестных деревень, и пусть они просеку через лес проложат от Измайлова до Владимирского тракта, чтобы далее можно было в Перово проехать. Зачти им эту работу как барщину.

— Ваше царское величество, — отвечаю я, — для производства таковой работы ваш именной указ требуется, ибо измайловский лес — заповедный. Стоит он с незапамятных времён, а при дедушке вашем, блаженной памяти государе Алексее Михайловиче был в образцовый порядок приведён, после чего запрещено было под страхом лютой смерти хотя бы единое дерево срубить, и даже чтобы сушняк собирать, особое разрешение должно было иметься. Как же мне теперь крестьянам объяснить, для чего порубка леса понадобилась?

— Делай, что велю! Я тебя, Иван, знаю, сколько себя помню, но берегись волю мою не исполнить! — говорит государыня, а сама, вижу, раздражается. — Разговорчивые больно все стали: мало вам языки режут…

Что здесь поделаешь? Языки, действительно, меньше стали резать при государыне Елизавете Петровне, но по-прежнему резали, а кнута получить можно было вовсе ни за что — как тут спорить?.. Поклонился я ей:

— Будет исполнено, ваше величество.

— То-то же… И чтобы через неделю просека была! — и ногой притопнуть изволила.

Ну, за неделю, не за неделю, а проложили мы просеку, а по ней дорогу, ровную, да гладкую, как ковёр. Теперь от Измайлово до Перово вмиг можно было домчаться; государыня была довольна.

Осенью, перед Юрьевым днём, обвенчалась она с Разумовским. Свадьбу держали в величайшем секрете, ибо негоже было особе царского рода замуж за простого мужика идти. Государь Пётр Алексеевич, правда, на служанке женился, но это дело другое: когда мужчина из высокого рода на простой женится, он её тем до себя повышает, но когда женщина из высокого рода за простого замуж выходит, она до него принижается. В былые времена царевен даже за наизнатнейших князей не выдавали, потому что перед царской фамилией и они холопы, — а как же госпоже за холопа своего замуж выходить? С иноземными принцами, до Петра Алексеевича, тоже брачных союзов не заключали, у них вера иная, вот и мыкались царевны в девках до самой смерти, в монастырях век свой оканчивали. Так что положение Елизаветы Петровны было таково, что нельзя ей было за Разумовского замуж выходить, но вот, вишь ты, бабья натура в ней вверх взяла!..

Венчались они в Перово, в церкви Знамения Богородицы, и Елизавета Петровна одарила сию церковь шитыми золотом и жемчугом богатыми ризами и воздухами собственной работы — я их своими глазами видел, когда туда приезжал. Тамошний поп Аверкий одному мне про венчание рассказал: скромным оно было — опричь попа, государыни и Разумовского, в церкви всего двое присутствовали — женихов брат двоюродный Степан и подружка невесты Марфа Стрешнева. Медовый месяц молодые тоже провели в Перово; там Елизавета Петровна забрюхатела и в положенный срок родила ребёнка женского пола. Что с ним потом сталось, не знаю…

Уехав после в Петербург с Разумовским, государыня с ним в отношениях разошлась. Сужу по тому, что иные кавалеры при ней были в следующие приезды в Москву. Всех не упомню, кроме Ивана Шувалова: обходительный он был и беззлобный, однако молод больно, лет на двадцать моложе Елизаветы Петровны. Когда они вместе шли, казалось, что это мать с сыном прогуливаются, а не то бабушка с внуком. Государыня сильно постарела, выглядела плохо, к тому же, с лицом у неё что-то сделалось: раньше оно было гладким и румяным, а теперь сжухлось, будто засохшее яблоко, и пятнами пошло…

Умерла государыня Елизавета Петровна в Петербурге. Шувалова я больше не видал, но Алексея Разумовского один раз видеть пришлось — на коронации в Кремле государыни-императрицы Екатерины Алексеевны Второй, когда Разумовский за ней корону нёс. А ведь он, подумалось мне, мог бы императором стать, если бы его брак с Елизаветой Петровной всенародно объявлен был. Чудны дела твои, Господи!..

Императрица Екатерина

Государя Петра Фёдоровича, мужа Екатерины Алексеевны Второй я знал в его молодых летах, когда он состоял при дворе своей тётушки государыни-императрицы Елизаветы Петровны. Матушку его Анну Петровну, старшую дочь Петра Алексеевича, я тоже знавал, когда она с батюшкой своим у нас бывала. Хоть Елизавета Петровна и Анна Петровна были родные сёстры, но отличались сильно по нраву и поведению. Анна Петровна была опрятна и порядка во всём неукоснительно придерживалась: отец с матерью ею нахвалиться не могли, в то время как Елизавету Петровну частенько поругивали. Держала себя Анна Петровна строго, никаких вольностей не позволяла, при ней самые отчаянные кавалеры затихали: достаточно ей было на такого повесу взглянуть, как он тут же стушуется.

Умна была, языки европейские изрядно знала, в науках разбиралась, а в делах государственных могла при случае самому Петру Алексеевичу совет подать. Ходили слухи, что он её хотел на престоле российском видеть после смерти своей, даже завещание на неё намеревался составить, да не успел.

Замуж она вышла, как у Петра Алексеевича повелось, за немецкого принца; я того принца раз видел: облика приятного был и, по первому впечатлению, не глуп.

Цесаревич Пётр Фёдорович со своей женой Екатериной Алексеевной.

Художник Г.К. Гроот

Померла она за границей, совсем молодой — говорили, что от родильной горячки. Сын, у неё родившийся, и был Пётр Фёдорович, а юность свою он также за границей провёл, в немцах. Государыня Елизавета Петровна, едва царствие приняв, немедля Петра Фёдоровича наследником назначила и у немцев его вытребовала — так он стал жить при её дворе.

Учили его основательно, лучших учителей приставили, да поздно было: с детства ему склонности к учению не привили, разгульная жизнь ему была милее. Были у него друзья-товарищи, тоже из немцев, с ним приехали, вот все вместе и куролесили; винцом изрядно баловались, а пивом ещё пуще — пили его из громадных немецких кружек, в которые без малого бочонок можно было влить.

Русским он себя не чувствовал, веры православной, хотя и восприняв её, был чужд; глядя на нашу жизнь, фыркал и с ехидцей с немцами своими её обсуждал. Бирон тоже русских не любил, но открыто никогда свою нелюбовь не показывал, наоборот, внешне со всем почтением к России относился, я рассказывал, а Пётр Федорович издевался напропалую.

Был такой случай. Гуляла эта развесёлая компания целый день; пивом они так нагрузились, что до полного непотребства дошли: сперва поставили стулья один за одним спинками вперёд, уселись на них — и давай с диким гоготом и песнями срамными скакать по дворцу! А государыня Елизавета Петровна в это время почивала, но шумом разбужена была и разгневалась: велела всех их на улицу выставить, чтобы они там охладились. Но они не унялись — начали за дворовыми девками бегать, хватать их и тискать. Визг поднялся такой, что уши заложило; тут уж государыня не на шутку осерчала и приказала под караул этих безобразников посадить, однако же они окно выставили и вылезли наружу.

Захотелось им ещё выпить, а где взять? — государыня распорядилась ни капли больше не наливать. А караульня стояла тогда прямо через забор от моего двора, а во дворе у меня погреб, а в нём, всем известно, пиво знатное есть и меды хмельные. Вот Пётр Фёдорович со своей немчурой перемахнул через забор и взломал погреб, а людей моих, которые им помешать хотели, в доме заперли. Добравшись же до моих запасов, не столько выпили, сколько вылили, да бочки и склянки побили, да прочее разорение мне причинили, а после, упившись до бесчувствия, здесь же уснули.

Вернувшись домой, я людей своих выпустил, и обо всём произошедшем от них узнал. Вхожу в погреб — мать честная, как Мамай прошёл!.. А эти проказники в полной невменяемости находятся, себя не помнят. Сказал я своим, чтобы оттащили их в холодную комнату, водой окатили, уксусом виски потёрли, а затем рассолу дали. Ну, долго ли, коротко ли, опомнился Пётр Фёдорович со товарищи; я его упрекать стал — зачем, де, разорение мне нанесли? А Пётр Фёдорович посмотрел на меня мутно и отвечает: молчи, мол, а то попробуешь моего кулака, так и с ног долой!

Здесь я разобиделся:

— Ваше царское высочество, я сколько годов верой и правдой служу и ничего, кроме благодарностей, не видел. Уж на что ваш дедушка государь-император Пётр Алексеевич горяч был и на руку тяжёл, но и он меня не трогал, напротив, своей милостью одаривал! Так неужто вы лишь за то, что я по справедливости вам сказал, меня обидите? Однако я всё равно до конца скажу: не подобает наследнику российского престола, будущему русскому царю так себя вести!

От этих моих слов он вроде как протрезвел и мрачно отвечает:

— В том-то и дело, что я наследник престола российского, — от того и пью. Да лучше быть капралом в прусской армии, чем русским царём! Что за наказание такое — Россией управлять; есть ли хуже страна на свете?.. — и немцам своим по-ихнему что-то проговорил, а они загоготали и ругаться начали.

Грустно мне стало: что же это за император у нас будет? — не по Сеньке шапка… Но сдержался, промолчал на этот раз. А Пётр Фёдорович будто мысли мои услышал — вскочил, руку мне пожал, как равному, и сказал:

— Не знаю, каким я буду царём, но зла народу российскому не причиню, клянусь, — он и так пострадал немало! Так и запомни, Иван Саввич… А за разорение твоё расплачусь, не сомневайся!..

Что же, первое своё обещание он выполнил: за короткое его правление зла не было и даже некоторое послабление от прежних порядков вышло, так что в народе Петра Фёдоровича добром поминали — не зря злодей Пугачев затем его именем назвался.

А второе обещание Пётр Фёдорович не сдержал — ничего от него я не получил ни тогда, ни позже…

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна Вторая мужа своего Петра Фёдоровича с престола вытеснила, и он, Пётр Фёдорович, вслед за тем скоропостижно от геморроидальных колик скончался. Сколько на свете живу, ни разу не слыхал, чтобы кто-нибудь от геморроя помер, но, видно, Петру Фёдоровичу на роду так было написано…

Екатерину Алексеевну я знавал, когда она, в Россию от немцев своих приехав и с Петром Фёдоровичем обвенчавшись, жила возле государыни Елизаветы Петровны. После видел Екатерину Алексеевну на коронации в Москве, а еще позже — в Петербурге, когда приезжал туда по своим делам, и разговора там от неё удостоился…

Что мне про Екатерину Алексеевну рассказать? Фальшива была, как поддельная монета, — сверху вроде золотом блестит, а потрёшь, позолота сойдёт, и останется тусклая медь; однако фальшь её была от большого мастера, такую не сразу распознаешь. Когда к нам в Измайлово в первый раз государыня Елизавета Петровна привезла Екатерину Алексеевну, то сия особа всем понравилась, нахвалиться ею не могли. Обращения была самого ласкового, никому слова плохого не скажет; в бытности неприхотлива — если никаких празднеств не было, платья носила самые простые, по нескольку дней могла выходить в одном и том же; в еде нетребовательна — больше всего любила варёную говядину с солёными огурцами, но ела и другое, что подадут; пила смородиновый морс, а из вина — немецкое, которого выпивала рюмку красного за обедом и белого перед сном; мы диву давались, что она не ужинала, ни единого кусочка вечером не съедала.

Облика наиприятнейшего — невысока, но телесно привлекательна, чертами лица миловидна и взглядом голубых глаз ясна, — однако не без недостатков, которые уже в молодости имела и скрыть пыталась, немало на это времени тратя. Кожа у неё на лице была сухой и красной, поэтому, едва с постели встав, на лицо протёртое яблоко наносила или землянику и так целый час сидела, а потом смывала сливками, протирала кожу мёдом и льдом, а затем пудрилась густо, дабы красноту скрыть. Отёки и тёмные круги под глазами ромашкой с чаем тёрла, а потом так же пудру наносила. Пудры и помады много на себя изводила, а от неё таковой обычай прочие дамы при дворе переняли.

Волосы у неё были каштанового цвета, с виду красивые, но тонкие и секлись, потому через день мыла их отваром липового цвета, шалфея и хвоща, и дважды в день её расчёсывали гребешками, смоченными в отваре череды и чистотела. Ещё подбородком двойным рано Екатерина Алексеевна обзавелась; казалось бы, куда от него денешься? — она, однако, голову держала высоко поднятой и ходила на высоких каблуках, чтобы и этот изъян скрыть.

Великая княгиня Екатерина Алексеевна.

Художник А. Пэн

Да это бы ничего — какая баба не хочет красивее выглядеть, будь она царица или прачка? От того греха бабам не избавиться, разве что в святости, да много ли их, святых-то?.. Хуже, когда душевные изъяны проступают, их пудрой не скроешь. Екатерина Алексеевна имела тех изъянов предостаточно, и первое, что мы замечать стали, — двулична была. В глаза кого-нибудь нахваливает, а за глаза грязью поливает. Того избежать не могла и государыня Елизавета Петровна: внешне Екатерина Алексеевна так ей угождала, как не каждая приживалка своей барыне угодить стремится. Скажем, государыня Елизавета Петровна к вере весьма прилежна была, службы в церкви никогда не пропускала и молилась истово, так Екатерина Алексеевна в угоду ей тоже молилась усердно, особенно при людях, и посты держала со всей строгостью. От души ли это шло? Нет, всё напускное — истинную веру от притворства отличить не трудно, если приглядеться.

Или ещё. Государыня Елизавета Петровна на старости лет спала плохо и от этого ночных разговоров требовала, так Екатерина Алексеевна много ночей при ней сидела, часами её слушала и поддакивала. И уж так при этом расхваливала, уж такие слова находила, будто лучше Елизаветы Петровны в мире никого нет и не было! А выйдет из её покоев, сморщится, будто от кислого, думая, что никто её не видит, но от слуг-то не скроешься.

* * *

Государыня Елизавета Петровна частенько её к себе призывала, и, видно, надоедала ей до смерти, но Екатерина Алексеевна отдушину нашла: поелику Елизавета Петровна вставала лишь к полудню, Екатерина Алексеевна стала подыматься с первыми петухами и до пробуждения государыни вполне своими делами заниматься могла. Перво-наперво ей кофей давали, который сам по себе напиток вредный и шальной, — у меня в доме никогда его не водилось, лучше уж сбитень выпить для бодрости, — а Екатерине Алексеевне наводили лошадиную дозу кофея: фунт на пять чашек. Такой он крепкий был, что осадок на дне кофейника слуги переваривали для себя, после чего хватало и истопникам.

Затем она за табак бралась: никогда дотоле не было, чтобы бабы табак курили, она первая начала. Ей привозили табачные листья, свёрнутые в длинные трубочки, и она их изо рта не выпускала — в комнате было не продохнуть. А чтобы пальцы табачным налётом не пропитывались, приказывала оборачивать кончик каждой такой трубочки шёлковой лентой. Государыня Елизавета Петровна от табачного запаха кривилась, но терпела, ведь это отец её Пётр Алексеевич табак в Россию привёз и даже насильно курить заставлял.

Любила Екатерина Алексеевна и нюхать табак, — для неё особую смесь составляли с добавлением осиновой золы, соснового масла и розовой воды, — а брала она табак из табакерки всегда левой рукой, чтобы правую ручку без стеснения для поцелуев подставлять.

Да уж, в утренние часы Екатерина Алексеевна много удовольствий получала: были удовольствия и амурные. Срамно говорить, да чего там, всем про то ведомо — слаба она была на передок! С Петром Фёдоровичем жизнь у неё не заладилась — отчего, Бог весть; слухи разные ходили, ну да что сплетни повторять!.. Тут-то и появился Сергей Салтыков, он при особе Петра Фёдоровича состоял камергером, но при жене его более близкое место занял. Виделись они по утрам, тайно, однако о связи той Петру Фёдоровичу доподлинно стало известно, после чего относиться он стал к Екатерине Алексеевне с величайшею холодностью и слюбился в пику ей с дочерью графа Воронцова.

Когда до скандала дело дошло, государыня Елизавета Петровна за границу Салтыкова отослала с поручением, но брак Петра Фёдоровича с Екатериной Алексеевной вконец расстроился. Вот тут-то и пошло и поехало: Екатерина Алексеевна плотским соблазнам отдавалась, как прямая вавилонская блудница. Не буду в сии подробности вдаваться, о них много охотников языком потрепать имеется, а я умолчу… Поразительно, однако, что, блуду без стыда предаваясь, она в то же время о добродетели не переставала говорить и испорченность нравов весьма осуждала…

Что ещё о ней прибавить? Вот, я говорил, что платья скромные Екатерина Алексеевна носила — да, носила, однако до роскоши была жадна: особенно самоцветами прельщалась, адамантами чистейшей воды и лазоревыми яхонтами. Они на её пуговицах, на шляпках, на туфельках и прочем гардеробе изрядно нашиты были, а ещё она на них в карты играла: самый маленький такой камушек шёл в сто рублей, когда жалование солдата семь рублей в год составляло, а я по должности своей тридцать рублей в год получал.

* * *

Однако всё это были цветочки, ягодки пошли, когда Екатерина Алексеевна престол заняла и единолично править стала. В ту пору поехал я в Петербург по неотложной надобности. Измайлово наше вовсе в запустении находилось: государыня Екатерина Алексеевна его не жаловала, новые дворцы для себя строила, а древними прославленными пренебрегала: даже Кремль ломать при ней начали было для постройки новых царских хором.

Стало быть, приехал я в Петербург, дабы просить деньги на содержание Измайлова и тем избежать полного его разрушения. Ждать, пока государыня меня до себя допустит и выслушает, пришлось значительное время; счастье, что был я, благодаря милостивому покровительству Василия Шкурина, камердинера Екатерины Алексеевны и моего давнего знакомца, определён на постой и кормление в царский дворец на берегу реки Невы.

Насмотрелся и наслушался я там немало: кое-кто из слуг меня прежде помнил и со мною откровенничал, а кое-что и сам наблюдал. Прелюбодейство здесь прочное жилище себе нашло: через спальню Екатерины Алексеевны немало кавалеров проходило, и тех, кто отличился, государыня богато одаривала. Был случай, когда один из них, выйдя из её спальни, был произведён в генералы и получил в подарок дворец и миллион рублей на обустройство. Были и другие подобные случаи — вот так-то почестей и высокого положения тогда добивались!..

Казной государственной государыня-императрица распоряжалась для своих прихотей, как собственной, и казённые земли с крестьянами раздаривала. Диво ли, что земель не хватало, а казна пуста была; смех сказать — огромная держава российская нужду в земле испытывала, и долгах, как в шелках, запуталась! У себя-то, в немцах, Екатерина Алексеевна навряд ли могла деньги на ветер швырять — у немцев с этим строго, у них каждая полушка на счету. А у нас кто мог сказать «нет» матушке-императрице или, страшно вымолвить, запрет на её траты наложить? Лицом государыня Екатерина Алексеевна была кротка, да душой жестока: известно, что при ней с жалобщиками делали: кнут, вырывание ноздрей, клеймо раскалённым железом на лоб — и в Сибирь. Людей искалечено было при ней ничуть не менее, чем при государыне Анне Иоанновне.

Коронационный портрет Екатерины II.

Художник Ф.С. Рокотов

Недовольных властью наказывали, а власть безнаказанной была, — где тут взяться честности: от канцлера до последнего протоколиста все крали, все были продажны, а дела решались кое-как. Войны с другими странами велись, а внутри своей страны сплошное неустройство и народу стеснение; двор царский утопал в роскоши, и все приближенные к государыне так же, а народ жил скудно и бедно. Чему же удивляться, что появился злодей Пугачев и прельстил своими обещаниями простой люд?..

Ты, должно быть, знаешь, что дед твой с материнской линии Иван Кондратьев со всем своим семейством и матерью твоей среди прочих едва жертвой пугачёвцев не сделался? Он тогда в Казанской губернии проживал, а Пугачёв к Казани со своим войском приблизился. Чуть было не схватили дедушку твоего злодеи, но собственные же крестьяне за радение о них его вывезли и тем от лютой расправы спасли. Приехал он тогда с домочадцами к нам в Измайлово и много чего о Пугачеве рассказал: не разбирался тот, кто хорош был с народом, а кто плох, — всё чиновничество и дворянство поголовно истреблял.

Вот плоды правления государыни Екатерины Алексеевны, вот до какого озлобления народ доведён был! Не дай Бог такое увидеть снова, — хуже светопреставления…

* * *

А встречи с государыней-императрицей я всё-таки дождался.

— А, Иван Саввич! Хранитель и страж измайловский! Как же, помню тебя, — сказала государыня, подавая мне ручку для поцелуя. — Покойная императрица Елизавета Петровна весьма твоё усердие ценила.

— И я вас помню, ваше царское величество, — отвечал я.

— Вот и спасибо, что помнишь бедную вдову, — государыня тут улыбнуться изволила. — Какая нужда привела тебя ко мне?

Я стал ей рассказывать про наши беды, о том, как Измайлово захирело. Она слушала вполуха, продолжая улыбаться.

— Скажи, Иван Саввич, — вдруг спросила государыня, когда я закончил, — правда ли, что императрица Елизавета Петровна тайно обвенчалась с графом Разумовским и от этого брака дитя на свет появилось?

Тут взгляд её сделался таким цепким и пронизывающим, что у меня мороз по коже пробежал. Однако я собрался с духом и ответил со спокойствием:

— Ваше царское величество, я человек маленький, от тайн государственных далёкий. Извольте расспросить тех, кто по высокому своему положению всё видеть должен.

Государыня не сводила с меня глаз и молчала, молчал и я. Тогда она опять улыбнулась и сказала:

— Вижу, что скромность твоя усердию не уступает, что всяческой похвалы достойно. Вот на таковых честных и верных слугах Отечество наше держится и всё более процветает на радость друзьям нашим и на страх врагам… По делу же твоему подай прошение в канцелярию, как этого закон требует, а я перед законом менее тебя значу: он мой всевластный господин.

Этим мой разговор с государыней Екатериной Алексеевной завершился. Прошение я подал, но ответа не последовало — и не мудрено: Василий Шкурин сказывал, что тридцать тысяч дел в канцеляриях нерешёнными лежат. Зато по возвращении в Москву благодарственный респект я от государыни получил, где назван был «попечительным и усердным слугой всемилостивейшей государыни и прямым сыном Отечества».

* * *

Сына государыни Екатерины, государя-императора Павла Петровича разговора я удостоился единственный раз, когда в Москве после коронационных торжеств сей государь московских облечённых должностями лиц принимал. Однако впервые наблюдал я Павла Петровича задолго до того — в младенчестве и детских годах его, когда он при своей царственной бабушке Елизавете Петровне находился. Его родители Пётр Фёдорович и Екатерина Алексеевна плохо меж собою жили, как я рассказывал уже, и наследник их не скоро на свет появился. Но когда родился он, радость была великая, а особенно радовалась государыня Елизавета Петровна, которая внуком налюбоваться не могла. Она от отца и матери его забрала и тщательнейший уход за ним учинила: нянек и мамок к Павлу Петровичу приставила чуть не сотню и сама за ним неотрывно присматривала. Однако недаром говорится: неразумная опека хуже беспризорности, у семи нянек дитя без глазу.

Боясь, чтобы Павел Петрович не захворал, государыня Елизавета Петровна приказывала в комнатах его жарко топить и окон отнюдь не открывать. Не довольствуясь этим, она велела колыбель Павла Петровича обшить изнутри лисьим мехом, а сверху ещё накрывать одеялом — как он не задохнулся, бог весть, а спал в той колыбели годов до пяти. Няньки да мамки каждый чох его ловили; плакать ли начнёт Павел Петрович, тут же на руки его берут, качают, убаюкивают, друг у друга перехватить хотят, и оттого случалось, что на пол роняли. А как в разумение вошёл, сказки ему рассказывали одну страшнее другой, о ведьмах, домовых и привидениях, чтобы он под одеяло скорее забился и заснул.

Государыне Елизавете Петровне говорили, что такое воспитание до добра не доведёт, напротив, большой вред Павлу Петровичу может причинить, но она слышать ничего не хотела: я, де, ваших новомодных воспитаний не знаю, а по-старому детей всегда так воспитывали, и вырастали они здоровыми и крепкими. Однако Павел Петрович чем только не переболел, и нос у него вечно был забит, так что разговаривал Павел Петрович, гундося и сипя, что продолжалось и в зрелые годы. А ещё пустым страхам был подвержен — от каждого звука вздрагивал, иногда ни с того, ни с сего под стол залезал, а уж как темноты боялся, не приведи Господи!..

Кормили его, как на убой: в младенчестве молоком, кашами и творогом так пичкали, что дитя наизнанку выворачивало; позже стали так же мясом перекармливать. Когда еда не в радость, она впрок не идёт — как ни кормили его, остался Павел Петрович низкорослым и тщедушным.

Умён был, учился легко, но ум его был с каким-то изъяном. Учитель, немец, сказал про Павла Петровича верные слова: «Голова у него умная, но в ней есть какая-то машинка, которая держится на ниточке; порвётся эта ниточка, машинка завернётся, и тут конец и уму, и рассудку».

Характера он был переменчивого и нетерпимого: мучил всех, кто возле него пребывал, а более — самого себя. Упрям был безмерно: хотел, чтобы всё по его желанию было; увлекался чем-либо с необыкновенной быстротою и затем столь же быстро забывал увлечение своё. Поспешен был во всём и от того часто ошибочен, — и желал бы, может быть, что-то исправить, да уж поздно было!

Легко гневался и в гневе был страшен: голову закидывал назад, задыхался и хрипел, однако быстро отходил, слабея при этом. Разгневавшись, иной раз был жесток, но затем плакал, жалея тех, кого обидел.

…Что ещё сказать? С малых лет к регламенту немецкому великое благоволение испытывал; откуда в нём это взялось, не знаю, — может, от Фёдора Бехтеева, что в воспитатели к нему приставлен был, одержимого военными уставами и муштрой: весь день он по минутам расписывал и каждое в нём действо как развод караулов проводил. Еду ли несут, на уборку ли слуги пришли, учителя на занятия — всё по регламенту, с рапортами, поворотами по команде и установленными телодвижениями.

Павел I.

Художник С.С. Щукин

Маленький Павел Петрович это всё не только заимствовал, но и наставника своего превзошёл, а когда править начал, таковой регламент на всю Россию распространил. В пять утра трубачи повсюду подъём трубили, в шесть начинались служба во всех учреждениях и учёба, и торговля и прочие дела; всё производилось по уставу, и упаси, Господи, хоть единую букву нарушить — сразу публичное битьё, и в Сибирь! Кнутобойство, правда, государь Павел Петрович отменил, однако плетьми стегали за самые малые провинности…

В полдень трубили на обед и послеобеденный отдых, в два часа — снова на службу, в шесть — окончание её и домашние дела, в десять — отбой, после чего все должны были огни загасить и спать. И так каждый день, исключая воскресенье и праздники, когда на службу не трубили, но остальное оставалось, как в будние дни. А уж с мундирами какая морока была: для всех чинов гражданских мундиры были введены, даже для писарей; и на мундиры тоже устав был: как носить, как застёгивать и прочее.

* * *

Мне на старости лет тоже пришлось в мундир облачиться, когда вызван я был к государю-императору Павлу Петровичу для незамедлительного и полного рапорта о состоянии вверенного моему попечению дворцового имения Измайлово — так в казённой бумаге значилось, которую принял я под расписку от нарочито посланного за моей особой фельдъегеря.

Приезжаю в Кремль, там ещё после коронации ленты и венки висят, с колоколен звон идёт, пасхальная седмица была, — а государь принимает московских должностных лиц в Грановитой палате. На крыльце очередь, каждый загодя до своего времени приехал, чтобы, спаси Боже, не опоздать; кто бледнеет, кто краснеет, кто пятнами пошёл, и все крестятся и молятся, будто перед смертью. На того, чей черёд подошёл, смотрят, как на приговорённого, — и взаправду: иного уже под караулом от государя выводят, сажают в кибитку и увозят куда-то.

Настало и моё время; вхожу в двери и вижу государя Павла Петровича — стоит он при мундире и шпаге подле большого стола, заваленного бумагами, правой рукой на трость опирается, левую ногу в высоком лаковом сапоге вперёд выставил. Я шляпу снял, помахал ею, как по уставу полагается, поклонился кое-как, годы давали о себе знать, но доложил бодро, устав нимало не нарушив:

— По вызову вашего императорского величества губернский секретарь Иван Брыкин прибыл для незамедлительного и полного рапорта о состоянии вверенного моему попечению дворцового имения Измайлово!

Вижу, государь наивнимательнейшим образом мундир мой рассматривает, ни одной пуговицы не пропуская, потом улыбнулся слегка и кивнул мне милостиво. Слава тебе Господи, пронесло — никаких недостатков, стало быть, в моём облике не обнаружил!

— Говори! — приказывает он мне и знак писарю делает, чтобы тот всё записывал.

Я рассказываю коротко и чётко, по-военному, как раньше Измайлово процветало и как ныне в упадок пришло. Рассказываю и о том, как мы стараемся от полного разрушения его уберечь, но сил наших не хватает.

Тут государь Павел Петрович как стукнет тростью об пол, да как закричит сипло и надрывно:

— Вот до чего правление женское, изменчивое и лживое, нашу державу довело! Матушка развела дармоедов, всё царство разворовали — всех прогоню! Воры, лихоимцы, казнокрады, не ждите от меня пощады!

Я стою ни жив, ни мёртв: ну, думаю, сейчас отправлюсь в Сибирь — там, видно, и закончу свои дни. Однако государь обратился ко мне с прежней улыбкой, будто вовсе не кричал:

— Я тебя припоминаю: когда я ребёнком был, тебе уже шли немалые года. А сейчас сколько исполнилось?

— Девяносто первый год идёт, ваше императорское величество, — отвечаю.

— Так ты моего прадеда Петра Великого застал? — спрашивает государь.

— Застал, ваше императорское величество, и даже был одарён им за службу.

— Отчего же ты до сих пор всего лишь губернский секретарь? При таком послужном списке? — удивляется государь.

— Не могу знать, ваше императорское величество! — говорю.

Государь вдруг как крикнет опять:

— Льстецы, подхалимы, лицемеры! Не по заслугам чины и награды получают, а старый верный служитель в забвении пребывает! Всем воздам, не глядя на лица и звания!

И снова мне улыбается:

— Теперь начинается правление мужское, рыцарское, и несправедливость, в отношении тебя допущенная, немедля исправлена будет. Жалую тебя вверх на четыре чина: будешь коллежским асессором и майором.

— Премного благодарен, ваше императорское величество, — кланяюсь я и шляпой махаю. — Однако позвольте спросить, какие последствия мой рапорт о состоянии Измайлова иметь будет?

— О том не беспокойся: рапорт твой надлежащий ход в канцелярии получит, — сказал государь и в третий раз закричал: — Я беспорядки в державе Российской искореню! У меня государство великого порядка будет!.. Ступай, господин майор, — говорит он мне затем. — Я тобою доволен — служи, как прежде; я тебя и впредь не забуду.

Вот такой разговор с государем Павлом Петровичем у меня вышел. Жалованную грамоту о моём производстве в коллежские асессоры и майоры я вскоре получил, а за ней пришла другая, по моему рапорту. Там было указано, что в соответствии с артикулом таким-то о порядке прохождения казённых бумаг рапорт мой переправлен в канцелярию такую-то, откуда мне обязательный ответ ждать надлежит — и точно, пришёл ответ, что в соответствии с артикулом таким-то рапорт отправлен в следующую канцелярию для дальнейшего делопроизводства. Потом ещё три или четыре бумаги я получил, где извещалось, что мой рапорт движется в положенном порядке по надлежащим канцеляриям.

Александр I, старший сын Павла I, внук Екатерины II.

С картины художника В.Л. Боровиковского

Дело продолжалось и после того, как государь Павел Петрович внезапно скончался от апоплексического удара, — последнюю бумагу точь-в-точь с тем же текстом я получил из канцелярии нового государя Александра Павловича накануне французского нашествия…

Т.Р. Свиридов

Екатерина и «Заговор Баженова»

С именем Василия Ивановича Баженова (1737–1799) связан один из самых таинственных эпизодов периода правления Екатерины II. Знаменитый архитектор, Баженов был высоко отмечен Екатериной, но затем всё в одночасье переменилось: он не только попал в опалу, но даже его лучшее творение, усадьба в селе Царицыно под Москвой была уничтожена.

Историк Т.Р. Свиридов рассказывает об этом в своей документальной повести.

Тайное собрание

Имение Очаково в десяти верстах на запад от Москвы принадлежало князьям Трубецким, самым известным из которых в бурную эпоху дворцовых переворотов был Никита Трубецкой. В отличие от многих других представителей знатных русских фамилий, потерявших состояние, а то и голову в это время, Никита умел отлично ладить со всеми быстро меняющимися правителями империи. В последние годы царствования Петра Великого, любившего грубые шутки и непристойные выходки, Никита Трубецкой изображал на пирах теленка: ревел, лягался и совершал и иные вещи, которые совершают животные, но неприличные для человека. Хохотавший до упада над его проделками Пётр сначала возвёл Никиту в звание сержанта лейб-гвардии Преображенского полка, в котором сам был капитаном, а затем даровал офицерский чин.

В короткое правление Екатерины I, жены Петра, всесильным правителем страны был светлейший князь Александр Данилович Меншиков. Безмерной лестью и превознесением его заслуг Никита завоевал доверие и Меншикова, который, как каждый поднявшийся из грязи в князи, был очень чувствителен к людскому мнению.

После падения Меншикова, когда императором стал юный Пётр II, внук Петра Великого, власть находилась в руках князей Долгоруких, имевших неограниченное влияние на мальчика-императора. Закадычным другом Петра II был Иван Долгорукий, весьма охочий до различных развлечений, особенно до любовных забав. Никита Трубецкой познакомил его со своей женой, которая была недурна собой; воспылав к ней страстью, Иван Долгорукий имел интимные свидания с княгиней Трубецкой прямо в доме её мужа. Никита не только не препятствовал этому, но, напротив, стремился, чтобы Иван Долгорукий чувствовал себя у Трубецких совершенно как дома.

После скоропостижной кончины Петра II императрицей стала Анна Иоанновна, племянница Петра Великого, дочь его слабоумного брата Ивана. Князья Долгорукие отправились в ссылку, а потом на плаху, но Никита Трубецкой не пострадал: едва Анна Иоанновна взошла на престол, он, решительно отмежевавшись от Долгоруких, тут же принял её сторону. Оценившая его преданность императрица пожаловала Трубецкому чин генерал-майора, довольно высокий для тридцатилетнего человека, и прибыльную должность генерал-кригс-комиссара (главного интенданта) армии. Не довольствуясь этими достижениями, Никита свёл близкое знакомство с фельдмаршалом Минихом, женившись — после как нельзя кстати последовавшей смерти своей первой супруги — на любовнице фельдмаршала. Эта бойкая дама следовала за армией Миниха повсюду и даже однажды разрешилась от бремени в военном лагере в ходе боевых действий против турок.

Благодарный Никите Трубецкому за прикрытие своих амурных похождений Миних закрывал глаза на его упущения по службе и возвысил Никиту до должностей генерал-прокурора и председателя Правительствующего Сената. Это не помешало Трубецкому отвернуться от своего благодетеля после смерти Анны Иоанновны и прихода к власти императрицы Елизаветы, дочери Петра Великого. Более того, именно Трубецкой устроил суд над Минихом и приговорил его к смертной казни, заменённой всемилостивейшей императрицей Елизаветой на пожизненную сибирскую ссылку. А Никита Трубецкой получил от Елизаветы Петровны высший имперский орден Святого Андрея Первозванного и деревни с крестьянами.

После смерти Елизаветы императором стал её племянник Пётр III. Он правил всего один год, но и этого непродолжительного срока хватило Никите Трубецкому, чтобы попасть в число приближенных к Петру III персон и принять под своё командование, в дополнение к уже находящимся в его ведении воинским и государственным учреждениям, Преображенский полк.

Екатерина II, жена Петра III, вскоре свергла своего мужа, однако Никита Трубецкой не пострадал и при этом перевороте: он добровольно передал Екатерине командование важным Преображенским полком, сыгравшим решающую роль во всех дворцовых переворотах, и Екатерина в благодарность назначила Трубецкого верховным распорядителем на её коронации.

Неизвестно, каких бы ещё высот он достиг, если бы возраст и болезни не заставили его уйти в отставку. Многочисленные имения, принадлежащие ему, и солидная государственная пенсия позволили Трубецкому закончить свои дни тихо и мирно, наслаждаясь радостями жизни.

* * *

По кончине князя Никиты Трубецкого имение Очаково перешло к его сыну Николаю Трубецкому и пасынку Михаилу Хераскову.

Михаил Херасков был ярким светилом на небосклоне российской литературы. Поэма «Россиада» принесла ему заслуженную славу и почитание всех любителей изящной словесности. Сюжет поэмы был аллюзией на животрепещущую тему: войну русских с турками и крымскими татарами за Крым. В «Россияде» рассказывалось о завоевании Казанского ханства Иваном Грозным; на стороне русских был Бог и православные святые, против которых ничего не мог сделать мусульманский пророк Магомет, тоже присутствующий в этом произведении. Кроме того, здесь было множество иных персонажей, включая трёх богатырей, влюблённых в персиянку Рамиду; казанской царицы Сумбеки, безнадёжно любившей крымского хана Османа; восточного чародея Нигрина, несомого драконами. Были ещё аллегорические лица: Безбожие, Корыстолюбие, Злоба, Стыд и прочее, но, главное, воспевались Россия и её мудрая правительница Екатерина:

Екатерина век Астреин возвратит;Что в мыслях Пётр имел, то делом совершит;От гордых пирамид и титлов отречётся, И Матерью она сердцами наречётся;Прибежищем она народам будет всем: Приидут к ней Цари, как в древний Вифлием, Не злато расточать, не зданиям дивитьсяПриидут к ней Цари, чтоб царствовать учиться!

Эти строки понравились императрице; поэма была рекомендована к изданию, а позже включена в обязательный курс школьного образования. Впрочем, Херасков недолго восхищался величием Екатерины: с расширением российской территории помыслы императрицы о придании России более справедливой формы правления исчезли, и реформы, начатые в первые годы царствования Екатерины, прекратились.

Масонские символы

Разочарованный Херасков, искренне болевший за Россию, начал искать иные пути её преобразования. Он был такой не один: по всей стране стали возникать некие общества, немногочисленные, но состоящие из влиятельных людей. Эти общества прониклись распространёнными в Европе идеями «франкмасонов» — «вольных каменщиков». Сами масоны называли себя продолжателями дела строителей храма Соломона. Вначале храм Соломона действительно был храмом, построенным в Иерусалиме для поклонения единому Богу. В храме хранились Ковчег Завета с десятью заповедями и священные книги еврейского народа. Храм несколько раз разрушался и восстанавливался, пока римляне окончательно не сравняли его с землей в I веке после Р.Х.

С этих пор строительство храма Соломона приобрело фигуральное значение: оно подразумевало хранение особых тайных знаний избранными «строителями». На основе этих знаний масоны надеялись перестроить мир по замыслу Бога, которого они именовали Адонаем или Великим Архитектором Вселенной.

Херасков и Николай Трубецкой, равно как другие немаловажные московские жители, разделяли идеи масонов и входили в масонские «ложи»; наиболее влиятельной из них была «ложа Озириса (Осириса)», посвящённая древнеегипетскому божеству возрождения и судье душ умерших. Херасков и Трубецкой отвели для собраний этой ложи Очаково, где был устроен специальный кабинет в саду, в который приходили в условленные дни члены «ложи Озириса».

Сюда, в конце августа 1784 года приехал и Василий Иванович Баженов, знаменитый архитектор и член «ложи Озириса», чтобы присутствовать на очередном собрании.

* * *

Собрание началось с посвящения нового брата, «профана», в члены ложи. Кабинет был оформлен, как подобало этому событию: черная драпировка закрывала стены, на ней были изображены циркули, обозначающие божественный разум, наугольники, обозначающие разум человеческий, и молотки, обозначающие мастерство и усердие. В центре комнаты стоял алтарь с двумя зажжёнными факелами, — символами света истины, который можно увидеть и в кромешной тьме, — а между факелами был помещён медальон с тремя лицами, выражающими Силу, Красоту и Мудрость. Над ними сияла шестиконечная звезда, которая представляла собой два совмещённых треугольника, где треугольник, устремлённый вверх, обозначал огонь, а треугольник, устремлённый вниз, обозначал воду — две важнейшие жизненные субстанции.

Братья, проводившие обряд посвящения, были одеты в тёмные мантии; на груди у них были фартуки, на руках — перчатки. Профан с закрытыми глазами был введён в комнату: он был в одном ботинке, другая нога была босой; одна штанина подвёрнута, другая опущена. Таким образом, он был не наг, не бос, не одет, не раздет, — он находился в состоянии неопределённости, он был в пути: он шёл от старого мира к новому, чтобы обрести просвещение.

Профана поставили перед алтарем, и здесь брат, имеющий высокую степень посвящения и потому руководивший обрядом, стукнул ритуальным молотком по маленькому столику и спросил:

— Зачем ты пришёл?

— За истиной и светом, — отвечал профан, заранее наученный, что говорить.

— Пришёл ли ты с чистыми намерениями или для личной выгоды?

— Я пришёл с чистыми намерениями.

— Сделай глоток воды, — поднёс ему чашу брат, проводивший посвящение. — Но помни, если сказанное тобою правда, ты утолишь жажду; если же ты лукавишь — вода обернётся ядом.

— Я говорю правду, — сказал профан и отпил воду.

— Хорошо, ты прошёл первую ступень посвящения, — брат стукнул молотком. — Отрёкаешься ли ты от старого мира? Предаёшься ли миру новому всем сердцем и душой?

— Я отрекаюсь от старого мира и предаюсь всем сердцем и душой миру новому.

— Составил ли ты письменное отречение от старого мира, ибо отныне ты умрёшь для него?

— Я составил отречение.

— Все ли свои пороки ты указал в нём?

— Все, которые я знаю, — профан отдал братьям бумагу.

— Пусть вся скверна, что была в твоём старом мире, сгорит в этом священном огне, — сказал брат, проводивший обряд, и сжёг на алтаре лист, поданный профаном. — Ты прошёл вторую ступень посвящения, — брат стукнул молотком. — Встань на колени.

Профан повиновался.

— Даешь ли ты обет молчания? Обязуешься ли хранить в тайне всё, что увидишь и услышишь здесь?

— Даю обет молчания, обязуюсь хранить в тайне всё увиденное и услышанное здесь.

— Обнажите ему грудь, — приказал брат, проводивший обряд, и затем, приставив к груди профана кинжал, три раза слегка стукнул по нему молотком. Из разрезанной кожи показалась кровь; брат собрал её губкой и обмакнул в чашу с водой.

— В этой чаше была кровь всех наших братьев, каждого в своё время, — сказал он. — Теперь и твоя кровь смешалась с нашей: отныне ты наш брат. Нарекаю тебя именем «Exeuntes de deserto» — «Вышедший из пустыни» — но никто, кроме братьев, не должен его знать… Встань и познай первую истину — главную цель наша братства. Она состоит в сохранении и передаче потомству некоторого важного таинства, дошедшего до нас от древнейших веков и даже от первого человека. Судьба человеческого рода зависит от этого таинства, и мы — единственные хранители его, доколе Бог благоволит открыть оное всему миру.

— А какое… — хотел спросить новопосвящённый брат, но брат, проводивший обряд, сурово остановил его:

— Придёт пора, когда ты познаешь большее, а пока довольствуйся малым, ибо то, что достаётся малыми частями, более ценится. Любопытство же оставь в старом мире, как прочие пороки, от которых ты отрёкся… Ступай, — тебя известят о следующей встрече!

* * *

После окончания обряда безмолвные, хорошо обученные слуги вынесли алтарь и маленький столик, поставив вместо них большой круглый стол и кресла. Братья, сняв ритуальные фартуки и перчатки, но оставшись в мантиях, расселись вокруг стола. В чаши было налито вино и провозглашен традиционный тост: «За наших братьев, попавших в беду, куда бы их ни забросила судьба», и каждый сделал маленький глоток. Затем члены ложи приступили к обсуждению текущих дел.

Приём в масонскую ложу.

Со старинной гравюры

Первым слово взял брат «Eques Septentrionali aquila» («Рыцарь Северного орла»), в миру звавшийся Николаем Трубецким.

— Великие истины продолжают открываться перед нами, — сказал он торжественно и значительно. — За истекшее с последнего нашего собрания время, руководствуясь «Истинным и полным приготовлением философского камня братьев из Ордена золотого и розового креста», мы с присутствующим здесь братом «Praeco Spiritus», посредством инвокации, иначе называемой теургией, вошли в контакт с духовными силами, лежащими вне физического — сей контакт доказывается особыми зрительными и слуховыми проявлениями, сиречь знаками. С большой радостью сообщаю вам об этом, ибо близка уже наша цель — видение Великого Архитектора Мира, чьё имя может произноситься как Адонаи, и постижение вследствие сего высших истин, скрытых от обыкновенного человека и обеспечивающих понимание физической вселенной и духовного царства.

— Мы производили инвокацию не с целью вселить в себя неких духов или высших сил, но обрести некоторые способности, которыми эти сущности обладают, — вмешался молодой брат «Praeco Spiritus» («Вестник Духа»), в миру зовущийся Иваном Лопухиным. — Мудрость Египта, которой мы придаём столь весомое значение, весьма пригодилась в наших опытах: мы представляли себя в образе египетских божеств и пытались взглянуть на мир их глазами. Я был богом Тотом, а брат «Eques Septentrionali aquila» — самим Озирисом.

— Однако мы не сошлись во мнениях, как следует произносить необходимые заклинания, — продолжал Трубецкой. — В частности, после слов «Fiat voluntas tua», «Да будет воля твоя», должно ли следовать «Evocamus te ut ingrediaris ab inferis», «Призываем тебя, дабы ты пришел из преисподни», или ««Invocamus te ut ingrediaris ab inferis», то есть «Взываем к тебе, дабы ты пришел из преисподни»…

— Тут и спорить не о чем, — перебил его Лопухин. — Поскольку инвокация подразумевает взывание только к благим духам, должно быть «invocamus te», «взываем к тебе», но не «evocamus», «призываем», что используется сатанистами для вызова дьявола.

— Нет, в наставления братьев Ордена Золотой Зари определённо указано, что после «Fiat voluntas…» следует «еvocamus te», — не соглашался Трубецкой. — Если нарушить это правило, полная инвокация может не состояться.

— Она не состоится, если мы произнесём «еvocamus» вместо «invocamus»! — воскликнул Лопухин. — Что за странное упрямство!

— И я задаю себе такой вопрос: откуда такое странное упрямство в столь молодом адепте? — сказал в ответ Трубецкой.

— Братья, братья, к порядку! — постучал молотком по столу брат «Michael ab arista naturante», «Михаил от натурального колоса», в миру — Михаил Херасков. — Постижение высшей истины — что может быть лучше для мыслящего человека? Так не омрачайте ссорой ваши достижения; уверен, что тщательно проштудировав труды учёных братьев, вы найдёте решение своей задачи…Но мне хотелось сказать и о другой нашей цели, не менее важной, чем постижение высочайших истин: о преобразовании общества на началах справедливости и братской любви. «Да памятуют все человеки, что они братья суть!»

— Мы помним этот эпиграф к вашему «Процветающему Риму», но времена сейчас изменились, — сурово заметил брат «Miles North Aurora», «Рыцарь Северной Авроры», зовущийся в миру Иваном Петровичем Тургеневым. Он был моложе всех, но отличался строгим нравом. — За шестнадцать лет, прошедшие с издания вашей повести, верховная власть в России совершенно отказалась от переустройства общества на принципах справедливости. Вы посмотрите, что творится вокруг: нравы высшего сословия ужасные, народ бесправен и угнетён, большая часть его пребывает в крепостном рабстве; для удержания народа в этом состоянии власть прибегает к самым жестоким мерам.

Плутни и грабежи верховной власти поражают беспредельной наглостью и отсутствием хотя бы малейших понятий о совести; приближенные императрицы, одобренные её попустительством, не знают меры своему корыстолюбию. В народе говорят, что рыба гниёт с головы, — эта гниль распространяется теперь по всему государственному организму; нужен нож хирурга, чтобы спасти государство от гибели.

— Остановись, брат! — встревожился Трубецкой. — Надо ли политизировать нашу деятельность? Мы хотим терпеливо исправлять пороки, а не устраивать беспорядки в государстве.

— Если государство несправедливо, то борьба с ним есть дело справедливое, — возразил Тургенев. — Несправедливым и бесчестным будет оставаться в стороне от такой борьбы.

— Однако методы борьбы могут быть разными, — сказал брат «Mane Lumen», «Утренний свет», в миру — Николай Новиков. — Указывая на недостатки власти, с одной стороны, и намечая пути их исправления, с другой, а также составляя план необходимых преобразований, мы тем самым и ведём борьбу с несправедливостью. Книги, которые мы выпускаем, читают многие; сила типографского станка более грозное оружие, чем пушки и ружья.

— Но без пушек и ружей… — хотел возразить Тургенев, однако его прервал Херасков:

— А ты как думаешь, брат «Illuminatus Aedificator»?

Василий Иванович Баженов, который носил это имя («Просвещённый Строитель»), встрепенулся:

— Моё дело — строить. Что же касается книг…

— Да, ты ближе всех стоишь к истокам нашего братства, — не дав ему договорить, согласился Херасков. — Оно ведёт свое начало от возведения храма Соломона и, когда цель наша будет достигнута, братство окончит свою деятельность возведением нового храма, не в фигуральном, а в прямом смысле — самого величественного храма из всех, когда-либо бывших на земле.

— Он будет наполнен святостью и духовностью; он станет хранилищем заветных книг, в которых отражена вся долгая дорога человечества к божественному свету и истине, — продолжил Новиков. — Озарённые этим светом люди смогут утолить жажду из сего кладезя неиссякаемой мудрости.

— Просвещённые высшим знанием они позабудут распри и войны; мечи будут перекованы на орала, на земле установится вечный мир, — прибавил Трубецкой. — Исчезнут государства и границы, не станет национальностей; сгинет всё, что разделяло людей.

— Под сенью светлого храма сблизятся все разрозненные враждой, — подхватил Лопухин. — Миллионы обнимутся в братской любви и сольются в единой радости!

— Но для того чтобы был построен этот храм, нужны стойкость и гордость перед лицом тиранов, — сказал Тургенев. — Угнетенным — помощь, а служителям обмана — смерть!

Большой дворец в Царицыно после реконструкции.

Современный вид

— Братья! Наши дела праведные! — взволнованно воскликнул Херасков. — Пусть небесный Судия будет свидетелем нерушимости нашей клятвы и верности обетам братства… Заседание окончено! — он стукнул молотком. — Прошу вас разделить общую трапезу…

— Василий Иванович, ты что-то сегодня задумчив и рассеян, — обратился к Баженову сидевший рядом с ним на обеде Новиков. — Что у тебя на сердце?

— Ничего, Николай Иванович, — ответил Баженов. — Был у меня один вопрос, но, кажется, я получил на него ответ. А впрочем, далее видно будет…

— Тургенев во многом прав: времена наступают нелёгкие, — вздохнул Новиков. — Нашей типографии работать всё труднее: боюсь, как бы её совсем не закрыли. Есть у нас план, к кому обратиться за помощью, но об этом позже. Как ты говоришь, «далее видно будет»…

Дворец в Царицыно

С древних пор земные владыки строили себе роскошные дворцы, которые не только подчёркивали особое положения правителей в обществе, но даровали им комфорт и наслаждение. Ещё египетские фараоны проживали в огромных дворцах с садами и водоёмами, с множеством увеселительных построек, и эта традиция прочно прижилась во всём мире.

С восторгом описывали древние авторы висячие сады Семирамиды в Вавилоне, одно из чудес света, не имеющие, правда, отношения к легендарной царице, но напоминающие о её любви к роскоши. Не меньшее восхищение вызывал дворец царя Саргона, вмещавший 209 залов и лишь немногим уступавший по объёму пирамиде Хеопса.

Дворцы китайских императоров были также величественны: под них был отведён целый город, в центре которого на трехъярусной мраморной террасе были построены три громадных приемных зала, а всего во дворце насчитывалось 8886 комнат.

Во Франции для Людовика XIV был воздвигнут Версаль, чьё строительство обошлось в 500 миллионов ливров и стоило немалых человеческих жертв. Помимо самого дворца здесь были сооружены водные каскады и фонтаны, бассейны, террасы, цветники, парковые павильоны и многое другое, что должно было подчёркнуть великолепие королевского двора.

Правители России не отставали от европейских и азиатских владык: скупой на расходы Пётр I не пожалел денег на свой Петергоф, который должен был ни в чём не уступать Версалю. Елизавета начала строительство Зимнего и Царскосельского дворцов, законченное Екатериной II. Льстецы называли эту императрицу Северной Семирамидой, что было намёком не только на величие, но и на роскошь. Действительно, великолепие покоев Екатерины не знало равных; изящные статуи, зеркала и колоннады, мебель из дорогого дерева, всевозможные изделия из золота, серебра и бронзы, картины известнейших мастеров, — даже самые стены комнат являли собой произведения искусства. Не довольствуясь петербургскими дворцами, Екатерина приказывала строить подобные в Москве и иных городах, где она бывала. Её нисколько не смущало, что всё это обходилось казне в миллионы рублей — в конце концов, не зря же она убеждала своих европейских корреспондентов, что Россия при ней процветает, народ благоденствует, а если от чего и умирает, так лишь от переедания.

В Москве для Екатерины выстроили Путевой дворец, где она могла отдохнуть перед въездом в город, и приступили к строительству большого Царицынского дворца — его возведение было поручено Василию Ивановичу Баженову. Повинуясь пристрастию Екатерины к пышности, Баженов решил построить целый городок, в центре которого располагалось пять дворцов для императрицы и её сына Павла Петровича с семейством, а вокруг — дома для придворной знати и прислуги. Всё это дополнялось обширным парком с мостами и декоративными постройками.

Современный вид на Кремль со стороны Ваганьковского холма

Екатерине понравился представленный проект, и она повелела начать строительство, однако деньги на него выдавались от случая к случаю, так что работы часто останавливались. Радея об их производстве, Баженов залез в долги, заложил свой московский дом вместе с обстановкой и библиотекой, но и этого не хватало. Вдруг в 1784 году, когда стройка шла уже 8 лет, казна расщедрилась и выделила на Царицыно 100 тысяч рублей; при этом Баженова известили, что в следующем году государыня-императрица прибудет в Москву, и царицынский дворец должен быть готов к её приезду. Теперь Баженов каждый день ездил в Царицыно, чтобы успеть к установленному сроку.

* * *

— Скажи на милость, Василий Иванович, а когда мы к строительству пашковского дома приступим? Подряд взяли, а стройка стоит, — спрашивал Баженова подрядчик Прокопий Елизарович, когда они в утренних сумерках тряслись в старом тарантасе по дороге в Царицыно.

Прокопий Елизарович Щегловитов был давним приятелем Баженова и одним из лучших строительных подрядчиков в России: со своей артелью он построил десятка два домов и несколько церквей в Москве, Ярославле и Костроме, и по праву считался опытнейшим мастером. Ныне он вместе с Баженовым взялся выстроить дом Петру Пашкову в Москве на Ваганьковском холме напротив Кремля.

Пашков, дворянин и офицер, оставил военную службу, женившись на богатой купчихе, и занялся продажей хмельного. В России это прибыльное дело, и Пашков поставил его на широкую ногу: через несколько лет он стал главным поставщиком водки в стране. Попутно он всеми правдами и неправдами приобретал земли с крестьянами — подкупая канцелярских чиновников, оформляя подложные закладные и просто-напросто захватывая чужую землю самовольным межеванием. Всё ему сходило с рук, ибо имел он большие деньги и большие связи.

Заполучить Ваганьково было вожделенной мечтой Петра Пашкова: именно здесь, напротив Кремля и на одной высоте с ним он хотел выстроить себе дом. К счастью, в Москве тогда переменилось начальство, что способствовало осуществлению мечты Пашкова. Ранее московским губернатором был Иван Юшков, который, как и многие русские губернаторы, рассматривал вверенное его заботам хозяйство как вотчину, данную ему в кормление. На благоустройство города шли жалкие крохи с жирного губернаторского стола, а поборы с населения достигли немыслимых размеров. При этом даже солидные подношения не спасали от волокиты и необязательности со стороны московских чиновников в исполнении нужных решений.

Пашков так и не смог ничего добиться от Юшкова, но тут в Москве вспыхнула чума, в короткий срок охватившая весь город. Московские власти во главе с Юшковым немедленно покинули древнюю столицу, бросив народ на произвол судьбы. Оставшиеся без призора, отчаивавшиеся москвичи взбунтовались, так что из Петербурга пришлось присылать войска, дабы вернуть народ к повиновению. Императрица Екатерина была крайне возмущена поступком Юшкова и назначила в Москву нового губернатора — Захара Чернышёва.

Чернышёв, в отличие от Юшкова, вёл дела разумно и рачительно: он и сам был не обижен, и Москва была им довольна. Поборы и подношения сохранились, однако Чернышёв установил в этом отношении чёткий регламент, нигде, разумеется, не записанный, но неукоснительно соблюдающийся. В итоге, Москва существенно преобразилась к лучшему: всего за несколько лет были выправлены обветшавшие улицы, расчищены от грязи рынки, построены новые присутственные места и торговые лавки. Довольная императрица удостоила Чернышёва орденом Святого Владимира за труды во славу Отечества.

Пашков сразу же нашёл с Чернышёвым общий язык, чему способствовала не только некоторая степень родства между ними, но и сходство во взглядах на жизнь, — и через непродолжительное время Чернышев распорядился выдать Пашкову документ на вечное и потомственное владение Старым Ваганьковым. Территория получилась обширной, однако, не довольствуясь этим, Пашков прихватил ещё часть чужих владений; соседи подали жалобу, дело дошло до Сената, но, благодаря опять-таки Чернышёву, всё закончилось полной победой Пашкова.

Заполучив заветное Ваганьково, Пашков решил построить здесь нечто удивительное, такое, чего никогда ещё не было в Москве. По мнению сведущих людей, справиться с этой задачей мог только Василий Баженов, архитектор, трудившийся над заказами самой императрицы и сильно уже потрясший Москву своими грандиозными замыслами. Поразмыслив, Пашков обратился к нему, и Баженов, наряду с Царицынским дворцом, взялся за строительство дома на Ваганьковском холме.

* * *

— …Когда же дом для господина Пашкова строить начнём? — громче повторил Прокопий Елизарович, обращаясь к глубоко задумавшемуся Баженову.

— Ждём хозяина: Пашков в отъезде и окончательный план так и не утвердил, — вздрогнув, ответил Баженов. — Но, может, это к лучшему — давай, Елизарыч, на Царицыно навалимся! Дело не терпит, в будущем году сама царица приедет сии дворцы принимать.

— Это нам известно, — кивнул подрядчик. — Жалко только, что не сразу ты Царицыно нам доверил.

— Не от меня зависело: объявились ловкие люди, которые с чиновниками общий язык нашли. Но ныне тех чиновников я поприжал — припугнул скорым прибытием царицы; ныне у меня выбор свободный, с кем и как строить, — усмехнулся Баженов. — На тебя у меня надежда, Прокопий Елизарыч, — на тебя и твоих ребят.

— Мы не подведём, Василий Иванович, успеем к сроку! — уверенно сказал подрядчик.

…На стройке вяло копошились рабочие, хотя солнце уже поднялось, и вдали над Москвой-рекой был виден белый шатёр церкви в Коломенском.

— Видишь, Елизарыч, как трудимся! — воскликнул Баженов. — Никто не чешется, а дворцы ещё вполовину не выстроены… Эй, любезный! — крикнул он одному из рабочих. — На ходу спим?

— А чего не спать, коли денег не дают? — дерзко возразил рабочий. — Обещали дать, так нету; хлеба купить не на что.

— Как, не дают?! — возмутился Баженов. — Третьего дня жалование должны были выдать.

— Вот ты и разбирайся, ваше благородие, где наше жалование, а мы пока поспим: голодное брюхо к работе глухо, — рабочий отвернулся от Баженова и зашагал прочь.

— Смелый! — сказал Прокопий Елизарови. — Я бы его к себе в артель взял.

— Да, смелый, — согласился Баженов. — Но отчего жалование не выдали? Ну, задам я сейчас этому мошеннику, местному подрядчику! Давно надо было его взашей гнать!

— …А я тут при чём? — оправдывался теперь уже бывший подрядчик, сдавая дела Прокопию Елизаровичу. — Вы думаете, я в золоте купаюсь? Разорение, а не строительство! Деньги из казны дадут, так тут же половину положи в чиновничьи карманы — нешто вы не знаете, как у нас дела делаются?.. Вот, ей-богу, себе в убыток работал и рад, что вы с меня эту ношу сняли! — облегчённо перекрестился он.

— Так уж и в убыток? — буркнул Прокопий Елизарович. — Гляди, я все счета проверю, копейки не пропущу.

— Ох, господи, что за морока с этим Царицыно! Какое-то проклятое место! — сорвался Баженов. — Строим-строим, никак не выстроим; вечная нехватка денег! Возможно ли столь огромные здания строить столь малыми средствами: триста человек штукатуров наняты по контракту за восемь с половиной тысяч рублей, а выдано им только две с половиной тысячи, и когда они получат остальные шесть тысяч, неизвестно. А ведь сим рабочим надо идти по домам своим, — что же они принесут жёнам и детям?! А я, всё что занял в долг и получил за дом, истратил на крайние надобности по строению, и со всем тем ещё мучают меня поставщики, не дают нигде мне прохода. Надеялся я на эти сто тысяч от казны, но, видать, напрасно — и они уйдут, как вода в песок! Моего терпения более нету: убегу из Москвы, видит Бог, убегу, — стройте, как знаете!

— Ну, Василий Иванович, что ты разошёлся? — Прокопий Елизарович слегка похлопал его по плечу. — Кто же построит, как не ты?.. Ступай, брат, мы с тобой после потолкуем, — сказал он бывшему подрядчику, — а ты, Василий Иванович, давай, показывай чертежи да планы, и рассказывай о своих замыслах! Ничего, не сразу Москва строилась…

* * *

Проведя целый день в Царицыно, Баженов вернулся домой лишь вечером.

— Опять с утра не евши, так и уморить себя недолго, — говорила его жена Аграфена Лукинишна, накрывая на стол. — Дети забывать стали, каков их отец на вид; всё работа, да работа, дома совсем не бываешь.

— Что поделаешь, Грушенька, само собой ничего не сделается, за всем хозяйский пригляд нужен, — отвечал Баженов. — Потерпи: закончу Царицыно, легче будет.

— Да я не ропщу, — сказала жена. — Тебя жалко: почернел весь, осунулся; правильно папенька говорил — твоё ремесло хуже купеческого.

Аграфена Лукинишна происходила из калужских купцов, земляков Баженова. Её отец Лука Иванович Долгов, приехав в Москву, стал торговать пенькой и вышел в купцы первой гильдии. Он был трижды женат и имел четырнадцать детей; благодаря полумиллионному состоянию отца они были хорошо обеспечены, однако Василий Иванович женился на Аграфене не из-за богатства, а по давнему знакомству с семьёй Долговых.

Василий Баженов в кругу семьи.

Художник И.Т. Некрасов

После смерти Луки Ивановича семейное дело возглавил его младший брат Афанасий, с которым Баженова связывали не только родственные отношения: Афанасий тоже входил в масонское братство и был заказчиком строительства церквей, в которых отражались масонские символы. Одну из них — церковь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» на Большой Ордынке начали строить ещё при жизни Луки Ивановича, вторую — Сошествия Святого Духа на Апостолов, что на Лазаревском кладбище, собирались строить сейчас.

— Не приезжал ли дядюшка Афанасий Иванович? — спросил Баженов, торопливо хлебая жирные щи с бараниной. — Обещал сегодня быть.

— Как же, приезжал; не застал тебя и сказал, что к вечеру снова заедет, — ответила Аграфена. — Да вот, должно быть, и он — слышишь, в двери стучит? Пойду, открою; поесть не дадут, целый день человек не евши….

— Хлеб да соль! — войдя в комнату, сказал Афанасий Иванович.

— Спасибо! — отозвался Баженов. — Садитесь со мной, Афанасий Иванович, — подай дядюшке тарелку, Грушенька!

— Благодарствуйте, я отужинал, — отказался он. — Добрые люди уже спать ложатся, а вы вечеряете.

— Если бы ужинать — он только обедает! — фыркнула Аграфена Лукинишна. — Возможно ли так себя изводить? — хоть вы ему скажите, дядюшка!

— Работа не без заботы, а забота живёт и без работы, — возразил Афанасий Иванович. — Ты ступай, племянница, нам с Василием Ивановичем поговорить надо.

— Господи, и ночью — дела! — заворчала Аграфена. — Так и помереть можно; вдовой меня хотите оставить, а детей — сиротами! — она вышла из комнаты, хлопнув дверью.

— Не жалеешь, что женился? — кивнул ей вслед Афанасий Иванович. — Племянница моя с характером.

— Жена без характера всё равно что гнилая стена — от малой тяжести обрушиться может, — сказал Баженов. — А Грушенька супруга верная, надёжная, в самые тяжёлые невзгоды выстоит.

— Что, очень худо, Василий Иванович? — спросил Афанасий Иванович.

— Лучше не спрашивайте, — махнул рукой Баженов.

— А я к тебе не с голословным сочувствием приехал, — сказал Афанасий Иванович. — Во-первых, деньги привёз на строительство храмов на Ордынке и Лазаревском кладбище. Однако со сроками не тороплю — как построишь, так и построишь.

— На Ордынке худо-бедно храм строится, а на тот, что на Лазаревском кладбище, у меня проект давно готов! — обрадовался Баженов. — В этих храмах хочу идеи нашего братства наглядно преподать: на Ордынке поставлю портик с двумя колоннами, отсылающими к колоннам Иерусалимского храма — Якину и Боазу. Имеющий глаза увидит… А в храме на Лазаревском кладбище размещу шестиконечные звёзды, знаки кабалистические и ангелов со свитками, если, конечно, консистория позволит.

— Вот и славно, — кивнул Афанасий Иванович. — Но у меня имеется для тебя и другой подарок. Господин Юшков, бывший градоначальник, вроде тоже к нам примкнуть желает — то ли раскаялся в грехах своих, то ли поддержки ищет. Есть у него намерение дом себе построить на Мясницкой, и чтобы непременно в духе братства нашего сие строение было. К тебе, Василий Иванович, он обратится, точные сведения имею; средствами он располагает немалыми, так что будет у тебя богатый заказ.

— Это хорошо, но мне бы с царицынскими постройками разобраться, — вздохнул Баженов.

— Разберёшься — глаза боятся, а руки делают, — сказал Афанасий Иванович. — Дух твой велик, и от того сила твоя огромная.

* * *

— …Вам придётся дать простор воображению, Николай Иванович, чтобы представить, как будут выглядеть эти дворцы, когда мы их достроим, — говорил Баженов приехавшему посмотреть на царицынскую стройку Новикову. — В них соединятся три стиля: широко распространённый ныне классицизм, уходящее барокко в московским виде и обновлённая готика.

— Отчего же готика? — удивился Новиков. — Я считал этот стиль варварским, отступающим от возвышенных архитектурных примеров Древнего Рима.

— Не вы один, Николай Иванович, не вы один! — рассмеялся Баженов. — Но поверьте, это заблуждение: готический стиль — большой шаг вперёд по сравнению с римской классикой, он является настоящим прорывом в архитектуре. Взметнувшиеся к самому небу, залитые светом готические храмы стали гимном Создателю, в них столь много божественного, сколько никогда не было прежде. Смысл готики таинственен и в то же время предельно понятен, он сочетает в себе небесное и земное, он суров и одновременно радостен; где ещё вы увидите строгие своды и яркие разноцветные витражи, мрачные башни и стрельчатые арки с ажурными порталами и выразительными скульптурами?

Как жаль, что из-за глупого противостояния восточной и западной Церкви готика воспринималась у нас как нечто враждебное и была под запретом; как хорошо, что теперь этот запрет снят! Впрочем, не совсем: мой Путевой дворец в Петровском парке достраивал Матвей Казаков, мне не дали… Казаков — самый способный мой ученик: он может так изменить проект своего учителя, что все остаются довольны, — с грустной улыбкой сказал Баженов. — Ну, да ладно, Путевой дворец стоит и царицынский стоять будет… Вы представьте, Николай Иванович, стены из красного и белого кирпича безо всякой штукатурки снаружи, белые пролеты, рёбра, узорочье, — как принято в московском барокко, — и это на готическом каркасе с фасадом, украшенном стрельчатыми арками! А всё вместе объединяется безупречными классическими пропорциями в единой композиции, которая определена законами гениального римлянина Витрувия! Ну, не чудо ли?..

Мало того, я хочу, чтобы эти дворцы более напоминали величественный замок, чем царское жилище, — нечто вроде замка рыцарского ордена, вдохновляемого идеалами вышнего света, воплощёнными на земле человеколюбием, правдой и справедливостью. Как вам это?.. Признаться, я сам в восторге от своего Царицыно — мне кажется, это будет лучшее, что я построил в своей жизни, — смущённо признался Баженов. — Денег лишь бы хватило; наверно, придётся ехать в Петербург, просить ещё…

— Искренне желаю удачи во всех ваших начинаниях, Василий Иванович! — пожал ему руку Новиков. — Но разрешите внести ложку дёгтя в бочку мёда: вас не тревожит, что эти строения предназначены для особы, которая всё дальше и дальше уходит от человеколюбия, правды и справедливости?

Баженов помрачнел:

— Вы говорите о государыне? Да, мне такие мысли тоже приходят в голову. Однако для напоминания о принципах, о которых вы упомянули, я повсюду хочу поставить известные вам знаки, связанные с нашим братством, такие же, какие я ставлю на прочих моих сооружениях. Эти знаки, помимо прочего, наполняют пространство особой сакральной силой.

— Боюсь, Василий Иванович, государыня-императрица воспримет ваши знаки с раздражением; вспомните ещё раз слова Тургенева, сказанные на последнем заседании ложи, — покачал головой Новиков. — Благие начинания Екатерины остались в прошлом: преобразования на благо общества заменены лживыми словесами; везде царят угодничество, лесть, желание приукрасить действительность. Во время поездок Екатерины по России спешно укладывают дороги перед императорским кортежем, приводят в порядок улицы; на них сгоняют толпы народа, который благодарит государыню за заботу о нём и рассказывает о своей прекрасной жизни. Иногда кому-то разрешают подать заранее проверенное местными властями прошение лично в царские руки, и Екатерина милостиво удовлетворяет сию просьбу прямо на месте под восторженные крики толпы. А отойдете чуть в сторону, и увидите грязь, нищету, бесправие, унижение — однако это не для глаз государыни, да она и сама не хочет этого видеть!

Н.И. Новиков.

Художник Д.Г. Левицкий

Бедствия народные ужасны: прямым следствием их стала пугачёвщина, что так сильно и широко охватила целые губернии наши. Казалось бы, этот жестокий урок должен был вразумить высшую власть, но нет, стало только хуже, а в брожении, что идёт сейчас в обществе, обвиняют людей, не боящихся свободно мыслить и излагать свои взгляды. При этом, мракобесам и гонителям свободной мысли даны ни с чем несравнимые полномочия, с помощью которых они притесняют даже науку. Выпущенный Академией наук астрономический календарь был изъят, поскольку духовные цензоры расценили сведения о планетах вредными, «к соблазну народному склонными». Изданная при содействии Ломоносова книга французского академика Фонтенеля «Разговор о множестве миров» признана «противной вере и нравственности»; её также изъяли и уничтожили. Более того, Синод потребовал, чтобы и произведения Ломоносова были сожжены, а сам Ломоносов отослан к отцам Церкви «для увещания и исправления».

Книгу профессора математики Аничкова публично сожгли на Лобном месте — вы подумайте, как при батюшке-царе Иоанне Грозном! — а профессор Мильман за безбожие был пытан в Тайной канцелярии и выслан из России. Между тем, никто, более чем Церковь, не приучает народ к безверию и безбожию. Да что там говорить — «святые отцы» сами не веруют в Господа, а семинарии превратились у нас в школы атеизма!..

Можно ли мучить человека за его взгляды? Я нисколько не одобряю безбожие и решительно борюсь с атеизмом, ибо считаю его ошибочным и разрушительным для общества учением, но борьба должна вестись словом, а не делом. Как известно, истина рождается в спорах, и чем больше существует разных мнений, тем здоровее и крепче истина, порождённая их столкновением. Отнимая же у своих противников право на свободное суждение, мы рискуем оказаться в плену ложных представлений и совершить непоправимые ошибки.

Я вижу, как тучи сгущаются и над моей головой, — понизив голос, продолжал Новиков. — Книги, которые выпускает наше «Типографское общество», вызывают сильное неудовольствие у многих приближенных к власти: на меня то и дело пишут доносы, я устал ходить объясняться в полицию и канцелярию губернатора. Мне недвусмысленно дают понять, что терпение власти скоро кончится, и тогда нечего рассчитывать на снисхождение.

— Какой же выход? — спросил Баженов, напряжёно слушавший Новикова.

— Наши братья во Франции ведут дело к полному преобразованию политической и общественной системы своей страны, к тому, что называется «революцией», — ещё более понизив голос, почти шептал Новиков. — Они убеждены, что апостольская деятельность светочей Просвещения посеяла нужные семена в народе, — что надо лишь устранить губительную власть короля и Церкви, и Франция совершенно преобразится: свобода, равенство, братство станут принципами жизни, справедливые законы обеспечат процветание граждан, исчезнут зависть и вражда, — и тогда осуществятся мечты человечества об идеальном обществе.

Возможно, для Франции революция действительно благо — в конце концов, французские крестьяне уже четыреста лет, как вышли из крепостного состояния, а мещане более шестьсот лет пользуются правами, которые даёт им городское законодательство. Это в самом деле граждане страны, исполненные чувства собственного достоинства, понимающие свою роль в государстве, к тому же, вдохновлённые идеями гуманистов и просветителей. Да, возможно, революция — благо для Франции, хотя нельзя сказать наперёд, удастся ли избежать при этом насилия и крови, однако в России всё обстоит по-иному. Пугачёвщина показала, что такое бунт рабов — тёмных, забитых, не знавших сострадания к себе, а потому не имеющих его ни к кому.

Море крови прольётся, если у нас вспыхнет революция, но чтобы избежать её, есть только одно средство — устранить причины, которые могут её вызвать. На императрицу надежды больше нет, но есть надежда на наследника престола: Павел Петрович во многом разделяет наши идеи и охотно вступил в одну из наших лож. Вам следует поехать к нему, Василий Иванович, чтобы заручиться его поддержкой. Это единственный выход.

— Мне? — удивился Баженов. — Но почему мне?

— Вы обмолвились, что собираетесь ехать в Петербург просить денег: вот вам и повод для свидания с Павлом Петровичем, — сказал Новиков. — Ваш визит будет вполне естественен, ведь все знают, что императрица отстранила сына от государственных дел, и он теперь покровительствует искусству. Кому же ехать, как не вам, Василий Иванович? Меня просто не допустят к наследнику, другие члены нашего братства тоже под подозрением, а вы, как-никак, известный архитектор, против вас у власти ничего нет.

— Хорошо, Николай Иванович, я постараюсь свидеться с наследником, — согласился Баженов. — Однако как мне заручиться его доверием?

— Возьмите вот это, — Новиков протянул табакерку с замысловатым рисунком, на котором угадывались изображения циркуля и молотка. — Увидев эту табакерку, Павел Петрович поймёт, что вам можно доверять.

Поездка в Петербург

Двор Екатерины II делился на две неравные по величине и значению части: меньшую и слабую составлял личный двор Павла Петровича. Екатерина, свергнув своего мужа Петра III, отца Павла, объявила себя императрицей до совершеннолетия сына, которому тогда было восемь лет. Затем прошло десять лет, и пятнадцать, и двадцать, а Павел всё считался несовершеннолетним — даже когда ему пошёл уже четвёртый десяток. Было понятно, что Екатерина не собирается отдавать власть сыну, а чтобы ему не пришло в голову последовать примеру матери и занять престол силой, Павла держали поодаль от Петербурга под надёжным надзором.

В Гатчине, где жил Павел, он создал свой особый мир, полный грёз и фантазий. Здесь существовали порядки, основанные на рыцарстве и высоких идеалах, но в то же время — на строгой дисциплине, которой так не хватало России. Придворные Павла, а ими были люди, отставленные по различным причинам от большого двора Екатерины, поддерживали существование этого романтического мира, наполняя его сладкими мечтаниями и дерзновенными замыслами.

А.А. Безбородко.

Художник И.Б. Лампи

Долгие годы главную роль при дворе Павла играл граф Никита Иванович Панин, который до того возглавлял всю внешнюю политику Российской империи. Он был человеком столь обширных и разносторонних знаний, что в Петербурге его называли «ходячей энциклопедией», к тому же, обладал ясным и острым умом. Если бы к этому прибавились сильная воля и жизненная энергия, граф Панин стал бы выдающейся личностью в российской истории, однако, к несчастью, он был склонен к лени и всевозможным удовольствиям, в числе которых первейшими считал хорошую еду, красивых женщин и игру в карты. Проекты же по преобразованию России, без сомнения полезные и необходимые для неё, оставались на бумаге — в частности, так и не была принята составленная Паниным первая и весьма разумная российская Конституция.

Оказавшись при дворе Павла Петровича, куда его удалила раздосадованная конституционным проектом Екатерина, граф Панин в полной мере предался сибаритству, а с цесаревичем вёл беседы на темы мировой гармонии и способах её достижения. Будучи мастером «Великой ложи Англии» в России, Панин сумел вызвать у Павла Петровича живейший интерес к идеям масонов, — настолько сильный, что цесаревич сам вступил в масонскую ложу. Это ещё больше усилило мечтательность и оторванность от реальной жизни Павла, одновременно вызвав некоторые опасения Екатерины, которая побаивалась новых влиятельных друзей своего сына. Однако, поскольку при большом дворе тоже было немало масонов, они постарались развеять таковые опасения, и Екатерина до поры успокоилась.

Следует отметить, что преемником Панина на посту руководителя внешней политики России стал граф Александр Андреевич Безбородко, также принадлежавший к масонам, но умело скрывавший это. Ходили слухи, что огромная коллекция ювелирных изделий и драгоценных камней графа Безбородко, в которой находился и бесценный алмаз величиной с куриное яйцо, являлась масонской сокровищницей, но не было никаких доказательств того, что это правда. Во всяком случае, граф Безбородко пользовался доверием Екатерины, а после смерти графа Панина — и доверием цесаревича Павла. Непостижимым образом Безбородко удавалось оставаться невредимым, находясь между двух огней, — более того, он нисколько не тяготился двусмысленностью своего положения и предавался жизненным удовольствиям ничуть не меньше Панина: страстью Безбородко были оперные певицы и балетные танцовщицы.

* * *

Встречу с графом Безбородко устроили для Баженова петербургские братья-масоны, предупреждённые письмом Новикова. Граф принял Баженова поздно вечером, вернувшись из театра и отужинав. Баженов хотел поклониться, но Безбородко, с благодушной улыбкой на широком лице, поднял его:

— Полно, какие могут быть церемонии между своими? Простите, что пригласил вас в столь поздний час, но времени не хватает: днём дел невпроворот, а вечером искусством наслаждаюсь. Вы любите театр?.. Видели юных певичек из Театрального училища, слышали, как они поют? Райские птички, право слово, райские птички!.. А танцовщицы? Оленьку Каратыгину не доводилось видеть? Как танцует; какая фигура, какие ножки!.. Был бы поэтом, стихи бы написал о ней, — ах, почему у меня нет поэтического дара! Признаюсь, я в Оленьку просто-таки влюбился, несмотря на то, что она мне в дочери годится, — с большим волнением произнёс граф.

— Ваше сиятельство, я вынужден просить вашей помощи из-за тяжёлых обстоятельств, в которых оказался, — мрачно заметил Баженов, несколько покоробленный легкомыслием Безбородко. — Царицынский дворец, который мне поручено построить её величеством…

— Знаю, знаю! — перебил его граф. — Денег не хватает…. Экая невидаль! Поди, воруют все, кому не лень, руки греют на строительстве… Нет, нет, не подумайте, к вам это не относится — я наслышан о вашей беспримерной честности!.. Ну, и сколько вам нужно, чтобы закончить стройку?

— Не считая тех денег, что мне ранее выделили, ещё не меньше ста тысяч! — отчаянно выпалил Баженов.

— Только-то! Я думал, вы действительно многого потребуете! — рассмеялся граф. — Считайте, что эти сто тысяч вы получили. Поскольку государыня в следующем году намеревается приехать в Москву и посмотреть на ваше творение, казна расщедрится, — однако разрешите дать вам совет, дорогой Василий Николаевич…

— Василий Иванович, — поправил его Баженов.

— Да, Василий Иванович… — рассеянно кивнул Безбородко. — Так вот, Василий Николаевич, я ничуть не сомневаюсь в ваших талантах и уверен, что возводимый вами дворец бесподобен, но чтобы приятно поразить государыню, одного этого мало.

— Я вас не понимаю, ваше сиятельство, — недоумённо посмотрел на него Баженов.

— Надо создать впечатление, — значительно проговорил Безбородко, сделав упор на слове «впечатление». — Опять не понимаете? Ах, Василий Николаевич, сразу видно, что вы не царедворец! Здесь тот же театр, и надо уметь понравиться государыне искусным исполнением угодной ей пьесы; светлейший князь Потёмкин это преотлично умеет, возьмите его за образец…. Кстати, он успел и в Царицыно отличиться лет десять тому назад — неужто не слыхали? О, это любопытная история, я вам расскажу, — улыбнулся граф. — Потёмкин тогда только-только в фавор попал и очень хотел перед государыней отличиться. Приехала она в Царицыно, а Потёмкин уже там был и так всё устроил, будто она на праздник сенокоса попала: девки-крестьянки в ярких сарафанах водят хороводы, парни соревнуются в удальстве и ловкости, а рослые, специально отобранные косари в косоворотках с красными ластовицами, в поярковых шляпах с павлиньими перьями, косят траву под звуки песен. Мало того, Потёмкин сам взял в руки косу и стал косить наряду со всеми, дабы показать своё умение. А после он в расписной лодке катал государыню по пруду, все берега которого были украшены цветами, а затем ей подали «простой крестьянский ужин», как назвал его Потёмкин, ну а уж потом был великолепный фейерверк. Государыня осталась очень довольна; вот бы и вам, Василий Николаевич, что-нибудь эдакое придумать.

— Я не смогу, — угрюмо отрезал Баженов. — Косить не умею.

— Зачем же косить? Можно что-то иное сообразить, — эх, жаль, что вы к Потёмкину не допущены, он бы вас научил, — сокрушённо вздохнул Безбородко.

— У меня к вам есть ещё просьба, — прервал его Баженов. — Помогите мне свидеться с цесаревичем Павлом Петровичем.

— С цесаревичем? — подняв брови, переспросил Безбородко. — А это зачем?

— Видите ли, ваше сиятельство, Павел Петрович покровительствует искусству, и я хотел предоставить на его суд некоторые свои замыслы, — неловко стал объяснять Баженов. — По архитектуре, знаете ли…

— Ага, по архитектуре, — насмешливо прищурился Безбородко. — Удивительно, что кое-кто уже просил меня устроить вам аудиенцию у цесаревича — видимо, тоже для обсуждения архитектурных замыслов.

— Так что же, ваше сиятельство, могу я рассчитывать? — спросил Баженов.

— Я бы вам не советовал встречаться с Павлом Петровичем, — на этот раз очень серьёзно сказал Безбородко. — Его плотно опекают, и о вашей встрече немедленно доложат государыне. Учитывая, что она с большим подозрением относится к цесаревичу, каждый человек, встречающийся с ним по своей охоте, тоже попадает под подозрение. Как может выглядеть в глазах государыни ваш визит к Павлу Петровичу? Не сложится ли у неё впечатление (Безбородко снова выделил это слово), что вы приехали в Петербург, чтобы нарочно встретиться с цесаревичем и поговорить с ним о неких вещах, далёких от архитектуры? Не решит ли она, что ваши московские друзья, о которых ей весьма многое известно, направили вас с каким-то особым поручением к Павлу Петровичу? — граф сделал многозначительную паузу, глядя на Баженова.

— Не буду скрывать, меня действительно просили поговорить с цесаревичем, — решительно ответил Василий Иванович, — но, поверьте, ваше сиятельство, этот разговор касается исключительно будущих планов Павла Петровича. Ни я, ни мои друзья не являемся заговорщиками и не стремимся…

— Нет, нет, нет! Избавьте меня от подробностей! — Безбородко заткнул уши руками. — Я и так делаю всё что могу для нашего братства, — не втягивайте меня в дела, которых я знать не хочу!.. Хорошо, я устрою вам встречу с цесаревичем, но помните: я вас предупредил. Если накличете на себя беду, не пеняйте потом на графа Безбородко.

* * *

Гатчина охранялась так тщательно, будто там находился важнейший пункт Российской империи. Баженов проехал через несколько караульных постов и на каждом у него внимательно проверили документы, записав все данные в особые журналы. Только на самом последнем посту, на въезде в имение караульный офицер ограничился лишь тем, что спросил имя и звание Баженова, после чего приказал своему помощнику доложить о нём его императорскому высочеству.

Баженов с интересом рассматривал гатчинских караульных: их мундиры были узкими с множеством пуговиц; на плечах, несмотря на промозглый ноябрьский день, были накинуты плащи (на первых постах солдаты были одеты в тулупы и полушубки); из-под шляп виднелись уже не носимые в основной армии напудренные парики. Солдаты стояли на карауле необыкновенно прямо, вытянувшись в струнку; офицер, выслушав Баженова, также застыл прямо и неподвижно, будто манекен.

Через короткое время вернулся второй офицер и громко доложил, что «его императорское высочество цесаревич Павел Петрович приглашает господина Баженова на личную аудиенцию». В сопровождении этого офицера Баженов прошествовал через большую пустую площадь к гатчинскому дворцу; офицер вышагивал, как на параде, стуча каблуками по каменным плитам; в сером небе над дворцом носились галки с печальными криками.

Во дворце Баженова провели в гостиную, обитую малиновым бархатом и обставленную золочёной мебелью; на стенах висели три гобелена, изображавшие сцены из «Дон-Кихота». Не успел он войти в одну дверь, как из другой вышел ему навстречу маленький курносый человечек в военном мундире; Баженов узнал цесаревича Павла, которого видел ранее при посещении императрицей Москвы, и низко склонился перед ним.

— Не раболепствуйте, господин Баженов! — строго сказал Павел. — При виде царственной особы достаточно, как сие прописано в артикуле, полупоклона, сопровождаемого взмахом шляпы. Мы не в Турции, где подданные султана падают наземь при его выходе.

— Виноват, ваше царское высочество, — отвечал, распрямившись, Баженов. — Не удосужился изучить артикул, о котором вы изволите говорить.

— Не удивительно! Сейчас столько артикулов выпустили, что за всеми не уследишь! — лицо Павла дрогнуло в подобии ехидной улыбки. — Путаница у нас повсюду, милостивый государь, законов пишется много, один супротив другого, и от этого в государстве беспорядок!.. Садитесь, — сказал он безо всякой паузы. — В приватной аудиенции, которая у нас имеет место быть, этикет соблюдать не должно.

Баженов присел на кресло, Павел сел в другое, напротив него.

— Как вы добрались до Гатчины? — спросил он. — Не чинили ли вам препятствий при вашем продвижении?

— Нет, ваше высочество. У меня сопроводительное письмо графа Безбородко, а кроме того, о моей поездке караулы были, видимо, предупреждены заранее, — ответил Баженов.

— Ещё бы! — Павел подёрнул головой. — Сюда мышь не проскочит без предварительного уведомления: не знаю только, Гатчину ли от Петербурга охраняют, или Петербург — от Гатчины. Намедни я спросил полковника Бибикова, во сколько времени полк его, в случае тревоги, может поспеть в Гатчину? На другой день узнаю, что у Бибикова полк отымают. Благо, что брат Бибикова в милости у моей матушки и объяснил ей, что вопрос мой ничто иное, как военное суждение, а не заговор. Она успокоилась, но сделала выговор Бибикову-второму: «Скажи брату своему, что в случае тревоги полк его должен идти в Петербург, а не в Гатчину»… А как вам мои гатчинцы? — тут же спросил Павел. — Есть ли отличие от иных войск, которые вы наблюдали?

— Да, и весьма существенные. Ваши солдаты… — Баженов замялся, не зная, как сказать.

— Ну, что же? Говорите! — Павел от нетерпения стукнул ногой по полу.

— … Как на параде. Вид идеальный и движения отточенные, — закончил Баженов.

— Именно! Всё по артикулу! — воскликнул Павел. — Артикул для армии это фундамент, на котором всё построено: разрушьте его, и армии не станет! Мои гатчинцы — молодцы, порядок у них образцовый, но их мало: я, по праву генерал-адмирала и президента Адмиралтейской коллегии, отобрал солдат из восьми флотских батальонов для несения караулов в Гатчине, общим числом в тридцать четыре человека, — а более матушка не позволила. Есть у меня в подчинении еще лейб-кирасирский полк, но там я лишь на бумаге командир… Вы прибыли для беседы об архитектурных построениях, как мне сообщили? — спросил он затем. — Сия тема мне интересна; вы, верно, заметили, какую перестройку я веду в Гатчине? Дворец этот достался мне от покойного матушкиного amant`а Григория Орлова, мало им занимавшегося: помещения были неудобными, здания пришли в полную негодность. К тому же, колоннады рушились от верхнего неумеренного груза — от лежащего на них карниза с парапетом и потолков с крышею, а притом — от мокроты и морозов. Мы с женой спать ложились, не зная, проснёмся ли живыми, или во сне погребены будем всеобщим обрушением.

Я столько трудов и старания сюда приложил, что могу сей дворец своим творением счесть, — гордо проговорил Павел. — Колоннады велел заложить черницким камнем, превратив их в галереи со стеклом, что не только достаточную прочность всего здания обеспечивает, но и защищает от сырости. А если бы вы в парк прошли, то увидели бы, какие там ныне выстроены террасы, насыпные горки, пристани и балконы — с них парк с разных сторон видать. А еще можно на мосты и ворота взобраться на особливо устроенные площадки, и с них тоже на парк посмотреть.

— Вот это замечательно! — не сдержался Баженов, которому понравился рассказ цесаревича. — Я в Царицыно под Москвой тоже декоративные мосты и ворота возвожу для приятного общего вида. Парк и дворец единое целое составлять должны, — без этого ансамбль не создашь, гармонии не будет.

Павел с улыбкой кивнул, показывая, что понимает и одобряет слова Баженова.

— Может быть, вы и у меня когда-нибудь потрудитесь, дарования свои изрядно проявив, — сказал Павел. — Вижу, что замыслы мои вы вполне объять способны.

— Почту за честь, ваше высочество, — слегка поклонился Баженов и как бы невзначай достал табакерку, полученную от Новикова. Увидев её, Павел переменился в лице и вскочил с кресла:

— Так вы из наших!.. Но тише, тише! — спохватился он. — У матушки повсюду доносчики — подслушают, доложат… Помните, господин Баженов, я ваш друг и соратник, но вокруг враги, — Павел уселся в кресло. — Так что вы имеете мне передать от наших братьев?

— Ваше высочество, братство обеспокоено тем, что происходит в России, — сказал Баженов. — Что долго объяснять: вы сами знаете, какие у нас теперь порядки. Николай Иванович Новиков считает…

— Т-с-с! Не надо называть имена, — Павел приложил палец к губам. — Излагайте лишь суть дела.

— Если всё не переменить, возможен бунт похуже пугачевского, — сказал Баженов.

Павел опять вскочил с кресла и забегал по комнате.

— Вот до чего матушка довела Россию! — не сдержавшись, выкрикнул он. — Везде плутовство на плутовстве; заговоры, замышляющие ограбление казны! В наших делах господствует неимоверный беспорядок: грабят со всех сторон, все части управления дурны, порядок изгнан отовсюду, а императрица стремится лишь к расширению пределов государства… Меня за то, что я не скрываю негодования всем этим, матушка ненавидит, только и думает, как бы извести. Тут как-то у меня горло заболело, так она хотела прислать своего врача якобы для излечения. Знаю я это лечение — отца моего до смерти излечили от геморроя!..

Сыновей моих против меня настраивает, к себе забрала; старшего, Александра, хочет наследником престола назначить! А я до сих пор в несовершеннолетних хожу, хотя по всем законам давно должен на троне сидеть. Ну, ничего, дайте мне корону надеть, я матушкины порядки искореню: ворьё разгоню, подлость и лесть повыведу, беззаконие уничтожу! Процветёт Россия не силой военной, а внутренним благоустройством: станет государством для всех своих жителей пригодным, а не для одних правящих и к власти приближенным.

— Так и братья наши думают, — кивнул Баженов. — В этом видят они цель нашего братского объединения, и на вас большие надежды возлагают.

— Не ошиблись они в намерениях моих; так и передайте тем, кто вас направил, — сказал Павел, подойдя к Баженову и глядя ему прямо в глаза.

Баженов поднялся с кресла:

— Благодарю, ваше высочество. Знайте, что найдёте в нас верных своих помощников.

— Нет ли у вас каких-либо личных просьб? — спросил Павел. — Правда, я мало что могу, но всё же…

— Просьба у меня одна: деньги нужны на завершение строительства в Царицыно. Однако с этим я обратился к графу Безбородко, и он обещал мне помочь, — ответил Баженов и прибавил: — А то хоть милостыню проси, вконец разорился, да ещё гонениям и оскорблениям подвергаюсь…

— Не вы один, не вы один! — перебил его Павел. — В царствование матушки моей все честные люди подвергаются подобной участи, и я — первый. Но верьте, всё исправится, когда я императором стану.

— Дай бог, ваше высочество! — от души сказал Баженов.

* * *

Вернувшись в Москву, он занемог; его лихорадило, бросало то в жар, то в холод. Аграфена Лукинишна растёрла Василия Ивановича водкой, уложила под одеяло и отпаивала чаем с малиной. Через несколько дней к Баженову приехал Новиков.

— Вы позволите, сударыня, навестить Василия Ивановича? — услышал Баженов знакомый голос. — Я ненадолго, мне необходимо с ним поговорить.

— А нечего говорить, сударь! — сердито возразила Аграфена Лукинишна. — Он едва от трясучки избавился, но ещё слаб. Вы, поди, о строительстве беспокоитесь? Так он сам туда рвётся, еле удерживаю. Дайте ему в себя придти!

— Нет, я не о строительстве, — во всяком случае, не о том строительстве, о каком вы думаете, — Баженов почувствовал, что Новиков улыбается. — Обещаю, что никуда не стану его призывать, и разговор наш будет коротким.

— Грушенька, впусти Николая Ивановича! — через силу крикнул Баженов. — У нас важное дело.

— Твои дела все важные, — отвечала Аграфена Лукинишна. — Зря я, что ли, тебя лечила? Опять хочешь заболеть?

— Впусти и закрой дверь плотнее, у нас важный разговор, — повторил Баженов строже.

— О, господи, и когда это закончится? — возмутилась Аграфена Лукинишна, но подчинилась приказу мужа.

— Суровая у вас жена, — сказал Новиков, войдя в спальню. — А ещё утверждают, что русские жены смиренные и безответные.

— Моя не такая, — улыбнулся Баженов. — Зато на неё всегда положиться можно.

— Это хорошо, — согласился Новиков. — Простите, Василий Иванович, что тревожу вас в болезни, — извинился он, — но не терпится узнать, как вы съездили в Петербург. Надеялся поговорить с вами после очередного заседания нашей ложи, однако вы не пришли. Братья встревожились, да и я тоже — мало ли, что могло случиться. Признаться, известие о том, что вы заболели и поэтому остались дома, даже обрадовало меня: лучше дома болеть, чем… — он не закончил фразу.

— Я вас понял, Николай Иванович, — кивнул Баженов. — Присаживайтесь на стул, у нас обстановка простая, сами видите.

— Полно, какие пустяки! Я знаю, вы честным трудом живёте, а этим сейчас в России не разбогатеешь, — ответил Новиков. — Что ваша поездка в Петербург? Виделись с цесаревичем?

— Виделся и говорил. Павел Петрович просил передать, что намерения его соответствуют замыслам нашего братства, и, заняв престол, он осуществит их, — сообщил Баженов.

— Отлично! Я на это и рассчитывал! — радостно воскликнул Новиков. — Как приятно осознавать, что наши идеи так сильно овладели обществом, что проникли в самые его верхи!

— Людское мнение изменчиво и капризно, — возразил Баженов. — Что же касается Павла Петровича…

— Да, я слушаю, — насторожился Новиков. — Что вас смущает, Василий Иванович?

— Когда я был в Италии, я посетил там Сан-Марино, крошечное государство размером меньше Москвы, — вместо ответа начал рассказывать Баженов. — Однако именно там многие идеи нашего братства нашли себе надёжное пристанище, что, впрочем, не удивительно, ибо основателем этого государства был каменщик и провидец Маринус. Тамошние люди живут свободно; правителей избирают всем народом на короткий срок, так что власть находится под полным контролем народа и никакие злоупотребления ею невозможны. Свобода — святая святых жителей этой страны: «Человек свободен и никто не вправе подчинить его», — эта надпись у них начертана на главнейших зданиях.

Таковые порядки воспитывают в людях гордость, уважение к своей стране и своим согражданам. Я не заметил там ни лжи, ни хитрости, напротив, решительно во всём видны честность и порядочность.

Признаюсь, я наблюдал всё это с восхищением и горечью: восхищением — за сие благословенное государство, горечью — за Россию. Сколько ещё должно пройти времени, чтобы и у нас, в России, люди стали столь же возвышенны и благородны? — спрашивал я себя. — Чтобы власть наша перестала калечить людские души, стирать людей в порошок своим непереносимым давлением? Вы правильно давеча заметили, что жестокость порождает лишь ответную жестокость, а Церковь, которая могла бы стать очагом добра и справедливости, сама впала в большие грехи и лишь подливает масло в огонь. Уж я-то знаю, что говорю, мой отец был священником, и я могу подтвердить, что от истовой веры до крайнего неверия — всего один шаг; они побратимы и подают друг другу руки.

— Всё это так, — согласился Новиков, — однако какое отношение это имеет к Павлу Петровичу?

— Он раздавлен и искалечен властью не меньше, — а может быть, больше! — чем любой другой из несчастных наших сограждан. В нём есть что-то нездоровое, больное, в прямом смысле слова. Я боюсь, что став императором, он явит нам нового Нерона или Калигулу российского образца. У них ведь тоже были благие помыслы в начале царствования — достаточно сказать, что воспитателем Нерона был сам Сенека.

— Мне кажется, вы преувеличиваете, — возразил Новиков. — Павел Петрович…

— Сударь, вы обещали, что разговор будет коротким, — перебила его вошедшая в спальню Аграфена Лукинишна. — Василию Ивановичу надо отдыхать.

— Виноват, сударыня, уже ухожу, — заторопился Новиков. — Выздоравливайте, Василий Иванович, и тогда мы с вами договорим.

Разгром

Екатерина II прожила три жизни. В первой она была немецкой принцессой Софией или Фике, как её называли домашние. Княжество, в котором она родилась и выросла, было таким маленьким, что его границы можно было разглядеть в подзорную трубу с балкона княжеского дома, а отец Фике, несмотря на то, что состоял в родстве с половиной правящих семейств Европы, был таким бедным, что должен был поступить на службу к прусскому королю комендантом небольшой крепости.

Жизнь княжества подчинялась раз и навсегда установленному распорядку: всё здесь было посчитано и учтено, доходы и расходы аккуратно записывались в приходно-расходные книги, и нельзя было потратить ничего лишнего без обсуждения и тщательной проверки необходимости этого уважаемыми господами из княжеского Совета.

Поскольку отец Фике всё время находился на службе, воспитанием дочери занималась мать. Главной целью воспитания было подготовить Фике к замужеству с каким-нибудь принцем из такого же маленького княжества, то есть научить её вести домашнее хозяйство, достойно исполнять семейные обязанности и растить детей в соответствии с обычаями протестантской веры. К огорчению матери, Фике имела слишком живой характер и совершенно не нужную для будущего замужества любознательность; возможно, это объяснялось влиянием французских учителей, которых, по требованию времени, мать должна была нанять. Другим поводом для огорчения было чрезмерное влечение Фике к мальчикам, чью компанию она явно предпочитала девичьей; таковое поведение также могло создать проблемы в будущем браке.

Строгостью, бдительным надзором и неизменной требовательностью мать пыталась направить дочь на путь истинный, и, вероятно, это удалось бы, если бы Фике действительно вышла замуж за одного из соседних принцев: наверно, она не стала бы идеальной немецкой женой, но вряд ли сильно отличалась бы от прочих. Однако всё перевернул невероятный случай: российская императрица Елизавета вдруг выбрала её в невесты своему племяннику Петру, наследнику престола: таким образом, Фике из принцессы крохотного немецкого княжества сделалась наследницей бескрайней Российской империи и начала свою вторую жизнь.

Эта жизнь оказалась намного труднее первой, и дело даже не в том, что, приехав в Россию, Фике почти ничего не знала об этой стране, её народе, вере, обычаях, и ни слова не говорила по-русски, — тут она как раз справилась. С большим прилежанием взявшись за изучение русского языка, Фике уже через год сносно изъяснялась на нём, хотя так и не избавилась от немецкого акцента, а при письме допускала немало ошибок. С таким же старанием она перенимала русские обычаи, познала православную веру и перекрестилась в неё, получив новое имя — Екатерина. В России её стали считать за свою, и редко кто вспоминал, что в жилах Екатерины нет ни капли русской крови.

Со всем этим она справилась, однако её жизнь при дворе была невыносимой. Императрица Елизавета, искренне полюбившая жену своего племянника, тем не менее, досаждала ей своими капризами, а порой — открытой грубостью. Елизавета, в сущности, была добродушной женщиной, но взбалмошной, вспыльчивой и непостоянной. Она жила одним днём и обижала окружающих её людей, ничуть не задумываясь об их переживаниях. Положение усугублялось тем, что власть императрицы никем и ничем не была ограничена, никто не смел остановить Елизавету, указать на причиняемые ею обиды и сделанные ошибки.

Много чего вытерпела Екатерина от своей царственной тётушки, но ещё хуже была жизнь с мужем. Пётр, немец по отцу, выросший в немецких землях, говоривший по-немецки лучше, чем по-русски, любил, однако, русских женщин, причём, простоватых, недалёких, — толстых и уютных, как домашняя перина. Екатерина, милая, общительная, любознательная, стремящаяся жить полной жизнью, вызывала у него величайшую неприязнь; к тому же, он был капризен не меньше Елизаветы, и вступление в брак не по своей воле изначально настроило Петра против жены. В первую брачную ночь он пренебрёг своими супружескими обязанностями, вместо этого издевательски заставив новобрачную играть с ним в солдатики. На протяжении последующих нескольких лет он по-прежнему избегал близости с женой, выказывая Екатерине полное пренебрежение. Лишь когда Елизавета, отчаявшаяся заполучить внука, приказала запереть племянника в спальне с Екатериной и не выпускать его оттуда, пока он не исполнит супружеский долг, брак окончательно свершился.

Последствиями ненормальной семейной жизни стали для Екатерины, во-первых, нелюбовь к родившемуся от Петра сыну, в котором она видела повторение его отца; во-вторых, амурные приключения на стороне — всегда испытывая сильное влечение к противоположному полу, Екатерина открыла для себя целый мир восхитительных наслаждений.

Императрица Елизавета, в молодости сама весьма расположенная к любви, к старости сделалась святошей и ханжой. Похождения невестки раздражали Елизавету, былая привязанность к ней сменилась едва ли не ненавистью: императрица подумывала о том, чтобы заточить Екатерину в монастырь. В довершение всего, запутавшаяся в долгах Екатерина вступила в тайные сношения с англичанами и пруссаками, с которыми Россия враждовала, так что заточение в монастырь могло произойти в любую минуту.

И опять помог счастливый случай: императрица Елизавета скончалась в возрасте 52 лет. Правда, власть перешла к Петру, от которого Екатерине не приходилось ждать ничего хорошего, но он был настолько нелюбим в России, что свергнуть его с престола не составило большого труда. Григорий Орлов, очередной любовник Екатерины, поднял гвардию, и Пётр должен был отречься от власти, а вскоре Алексей Орлов, охранявший свергнутого императора, отправил его на тот свет.

Началась третья жизнь Екатерины, самая приятная из всех: полная хозяйка необъятной страны Екатерина могла делать, что хотела. Робкие реформы внутреннего управления и хозяйства, предложенные некоторыми прогрессивно настроенными людьми и проводившиеся в первые годы царствования Екатерины, наглядно показали, что они никому в России не нужны. Народ и так благоденствовал, как о том постоянно докладывали Екатерине, и чему она охотно верила; система государственного управления была отлажена. Екатерина ограничилась лишь тем, что убрала с должностей нескольких отъявленных мздоимцев и воров, да и то не наказала слишком строго, отправив их доживать век в родовые имения.

Неприятным и неожиданным событием царствования Екатерины стала пугачёвщина, — неожиданным потому, что было непонятно, как благоденствующий народ мог взбунтоваться: в связи с этим возникло предположение, что бунт был подстроен внешними врагами России. Однако пугачёвщина была подавлена с божьей помощью, а в это же время присоединены новые земли на Черном море. Их приобретение вызывало бурный восторг в обществе — верховной власти готовы были простить теперь всё что угодно.

Екатерина, вполне понявшая эти настроения, стала проводить соответствующую политику и не ошиблась. Присоединение к России новых земель привело к обожествлению Екатерины: её изображали в виде богини, ей писали возвышенные оды, каждый почитал за счастье увидеть её воочию, в домах висели портреты Екатерины и стояли её бюсты. Иногда она сама посмеивалась над такими бурными проявлениями верноподданнических чувств, но не стеснялась использовать их для собственного блага. Её потребности ныне не знали границ, она жила в невиданной роскоши и тратила миллионы на себя и своих любовников. Подарки лишь главным фаворитам Екатерины и расходы на их содержание составили 92 миллиона 820 тысяч рублей, что превышало размер годовых расходов государственного бюджета. Кроме того, любовники Екатерины получали ордена, военные и чиновничьи звания, назначались на высокие должности, не имея при этом никаких заслуг, а часто и способностей.

Точно так же одаривались все, кто был приближен к императрице, а уж они, в свою очередь, не забывали позаботиться о своих родственниках. Этому примеру следовали на всех этажах власти, из-за чего мздоимство и воровство в России скоро достигли запредельных размеров, причём, существовали негласные правила — на каком месте, кому и сколько позволяется брать; любые покушения на этот порядок рассматривались, опять-таки, как происки враждебных России сил.

* * *

На протяжении последних десяти лет бессменным фаворитом Екатерины был Григорий Потёмкин. Это не означало, что у неё не было других любовников в эти годы, — через постель императрицы прошло немало мужчин, — но Потёмкин оставался не только интимным другом Екатерины, но её опорой и советчиком. Ему одному было дано право входить в её личные покои в любое время без доклада; ему одному она доверяла полностью.

В это утро Потёмкин пожелал выпить кофе с Екатериной. Обязанность готовить кофе для мужа входила в перечень того, что должна была уметь принцесса маленького немецкого княжества, и Екатерине нравилось представлять себя ею в домашней обстановке.

— Доволен ли мой повелитель своим утренним кофе? — шутливо спросила она. — Я очень старалась вам угодить.

— Такого кофия никто больше не готовит — куда до него турецкому! — ответил Потёмкин. — Тебе, матушка, кофейню открыть бы, отбою не было бы от посетителей.

— Что же, в молодые годы я могла бы стать хозяйкой кофейни или ресторации, я ведь неплохо умею стряпать. Видно, я зарыла свой талант в землю, променяв место трактирщицы на должность российской императрицы, — всё так же шутливо сказала Екатерина.

— А мне надо было уйти в священники, тоже были к этому способности, — поддержал её тон Потёмкин. — Сейчас, глядишь, уже архиереем был бы.

— Значит, мы оба изменили своему призванию, — улыбнулась Екатерина.

— …Ох, Гришенька, стара я становлюсь, стара, — жаловалась она, отпивая из фарфоровой чашечки крепчайший кофе. — Скоро пятьдесят шесть исполнится; короток бабий век, — так ведь в народе нашем говорят?

— Про тебя никто такого не скажет, — возразил Потёмкин. — Ты, Катенька, душой и телом молода: про таких, как ты, в народе говорят «баба-ягодка».

— Льстец! — погрозила ему пальцем Екатерина. — Умеешь подольститься, верно про Потёмкина таковая молва идёт! Ну, не хмурься, сердечный друг, это я по своей бабьей глупости чужие измышления повторяю.

— Вот ты шутишь, а мне часто не до смеха бывает, — сказал он. — Все на Потёмкина зубы точат, всем он мешает, как кость в горле. А отчего? От того, что вижу их насквозь, со всеми потрохами, и каждому настоящую цену знаю. Что они тайно вытворяют, я открыто делаю, а чего стесняться-то, коли в такой стране живём?

— В какой это «такой»? Ты, Григорий, подобными словами не кидайся! — оборвала его Екатерина. — Я служу России не за страх, а за совесть, изо всех сил, до изнеможения, чтобы стала она поистине великой державой.

— Надо, надо было мне в своё время в священники, а лучше того, — в монахи податься, — пригорюнившись, сказал Потёмкин. — Твой любезный кавалер Гришка Орлов удержал: нравилось ему, видишь ли, как я голосам его знакомых подражаю.

— Что было, быльём поросло, и Григория Орлова уж нет более среди нас, — возразила Екатерина. — Но отчего ты столь печален сегодня, или опять приближение злой ипохондрии почувствовал?

— Нет, не ипохондрия, есть чего посерьёзнее, — Потёмкин замолчал, глядя на Екатерину.

— Господи, помилуй! — усмехнувшись, перекрестилась она. — Что же ещё за болезнь тебе угрожает?

— Да мне, а тебе, матушка, — заговор у нас обнаружился, вот какое дело, — со значением сказал Потёмкин.

— Так уж и заговор? — насторожилась Екатерина. — Почему же ты мне об этом говоришь, а не начальник Тайной канцелярии?

— Я при твоей особе состою не для одних развлечений, но чтобы охранять твоё царское величество от различных напастей — так я свой долг понимаю! — вскинул голову Потёмкин. — Может, ты по-другому считаешь, так прости меня, дурака!

— Полно, Гришенька, сердиться, — Екатерина погладила его по руке. — Я равного тебе во всём мире не вижу, и ты про то ведаешь… Ну же, расскажи всё по порядку.

— Масоны московские и здешние, петербургские, хотят всю империю твою перевернуть… — начал Потёмкин.

— Масоны? Только-то! А я уж подумала, что действительно заговор образовался! — засмеялась Екатерина. — Эти чудаки, право же, не опасны: пусть себе помышляют о новом храме Соломона и постижении высшей истины.

— Ты, матушка, их недооцениваешь, — возразил Потёмкин. — Масоны провозгласили своей задачей разрушение всех мировых религий и монархий, а также и народностей, чтобы не было больше ни границ, ни наций. Вот тогда они создадут своё правительство, всемирное, а мы все будем ему подчиняться, аки бессловесные рабы.

— О едином надо всеми правительстве писал ещё старик Платон, а вслед за ним и другие мудрецы, да что толку? Всё это пустые мечтания и неосуществимые проекты, вроде строительства Вавилонской башни, — чтобы её до небес выстроить, нужно все народы объединить, но такого никогда не будет, — тонко улыбнулась Екатерина. — А от наших доморощенных мечтателей мы никакого вреда не видим, напротив, они о просвещении народа заботятся и тем большую пользу государству приносят.

— Просвещение?! Как бы ни так! — зло ухмыльнулся Потёмкин. — Они пагубный дух сомнения, неверия и разрушения в народ вносят и против законной власти его настраивают. Посмотри их сочинения: ядом они исходят, всё, де, худо на Руси, ничего хорошего нет: правление никудышнее, повсюду воровство и мздоимство, власть прогнила и смердит. Их злопыхательство многие неискушённые умы отравляет.

— Недостатки наши мы и сами изобличаем, а я — прежде всех. Даже журнал сатирический издавала, ты помнишь? — продолжала улыбаться Екатерина. — Но мощь и расширяющиеся пределы державы нашей гораздо более для общества значат, чем внутренние неустройства, — так что пусть себе злопыхатели болтают, кто их слушает? «Собака лает, ветер носит», — правильно в народе говорят.

— Однако ныне они прямо вступили на путь измены и заговора: против тебя, матушка, злоумышляют, — упрямо продолжал Потёмкин. — Посланец их, Баженов, приезжал на днях сюда, в Петербург, и имел тайную беседу с Павлом Петровичем.

— Вот даже как… — улыбка сошла с лица Екатерины. — О чём же они беседовали?

— Известно о чём: Павла на престол, а тебя — в монастырь, или в крепость под строгую охрану. Павел сам в масоны подался, и они на него большие надежды возлагают, — злорадно сказал Потёмкин.

— Вот уж поистине, яблочко от яблоньки недалеко катится! — не сдержавшись, вскричала Екатерина. — От отца его России один вред был, и этот уродец по отцовским стопам пошёл! Выносила я своём чреве змеиное семя, теперь расплачиваюсь.

— Всё в твой власти, матушка, — сказал Потёмкин. — Вся Россия дивится, что ты так долго это голштинское отродье терпишь и его дружков зловредных. Вот бы разом с ними теперь и покончить?!

— Но Баженов каков! — продолжала негодовать Екатерина. — Я ли не закрывала глаза на его выходки, на художества его немыслимые, кои у столь многих людей справедливое возмущение вызывали?! Сколько раз мне на него жаловались, но я не слушала, наоборот, ограждала от нападок и планы его поддерживала. Вот, дворец в Царицыно нынче строит…

— Который гнездом Павла Петровича и масонов должен сделаться, — подхватил Потёмкин. — Для Павла помещения возводит больше и богаче, чем для тебя, императрицы всероссийской, и все строения украшает множеством символов масонских. Но Бог бы с ними, символами, сие малый грех, а великий — в другом: господин Баженов строит Царицыно, как обычно монастыри строят, да только с издёвкой. Вместо собора он означил увеселительный дворец, вместо часовен и церквей — беседки для кавалеров и дам. Это прямое есть издевательство над святынями православия, что, впрочем, не удивительно, ибо для масона такое издевательство непременной обязанностью является.

— Скажи на милость, а мне это в голову не пришло! — поразилась Екатерина. — Видно, впрямь, на всякого мудреца довольно простоты… Спасибо тебе, Гришенька, милый друг, — ты хоть и одним глазом на мир глядишь, а больше всех видишь, — Екатерина перегнулась через стол и осторожно поцеловала Потёмкина в единственный его глаз. — Я им покажу, как заговоры плести, с Павлом тайные беседы иметь! — гневно продолжала она. — Собиралась я в Москву ближе к осени поехать, но откладывать нечего: надо раздавить тамошнее змеиное гнездо без промедления, пока ядовитые гады из него по всей России не расползлись.

* * *

— …Понравится государыне наше творение? Как думаешь, Прокопий Елизарыч? — спрашивал Баженов подрядчика, вновь и вновь окидывая взглядом Царицыно в день приезда императрицы.

— Отчего же не понравится? — спокойно отвечал он. — Чай, не хуже других дворцов.

— Ну, спасибо, Елизарыч! «Не хуже»! — усмехнулся Баженов. — А я хотел, чтобы это было моей лучшей постройкой.

— Можно и так сказать, Василий Иванович, — согласился подрядчик. — Уж точно — самое большое наше с тобой строительство… Глянь-ка, карета едет! Никак царица к нам пожаловала.

— Нет, это не царица, — сказал Баженов. — Царица в таком скромном экипаже не ездит. Сдаётся мне, что это моя Аграфена Лукинишна: она хотела со всем семейством сюда пожаловать, и попробуй её отговори!

— …Вот и мы, — вылезши из кареты сама и помогая вылезти детям, говорила Аграфена Лукинишна. — А дядюшка Афанасий Иванович не захотел ехать ни в какую! Коли он упрётся, его с места не сдвинешь.

— И тебе незачем было приезжать, — возразил Баженов. — Ещё неизвестно, как оно всё обернётся, как государыня это оценит.

— Как же это — не приезжать? Ты, что, бобылём живёшь? — возмутилась Аграфена Лукинишна. — У тебя жена есть, без которой ты, как иголка без нитки, ничего не сошьёшь. Да и детям хочется посмотреть на дело рук отцовских: смотрите, это всё отец ваш придумал и построил, — обратилась она к детям. — Он первейший в России строитель!

— Ещё неизвестно, как государыня это оценит, — повторил, невольно улыбаясь, Баженов.

— Матушка-государыня не обделит тебя своей царской милостью, — уверенно сказала Аграфена Лукинишна. — Разве она слепа? Такой красоты в Москве никогда не было: истинный ты чудотворец, Василий Иванович, прости меня Господи! — не сдержавшись, она неуклюже чмокнула мужа в щёку.

— Спасибо, Грушенька, — растроганно ответил Василий Иванович, вытирая нечаянно выступившие слёзы. — Правильно ты сказала — и твоя заслуга во всём этом есть.

— А уж это точно — царица! — сказал Прокопий Елизарович, показывая рукой на большой кортеж, приближающийся к усадьбе. — Кареты золочённые, и на всадниках одежды золотом блестят.

— Да, это царица, — кивнул Баженов, всматриваясь на дорогу.

— Ну, помогай нам Бог! — снял картуз и перекрестился Прокопий Елизарович.

…Оставив его и Аграфену Лукинишну с детьми на входе в усадьбу, Баженов пошёл показывать Царицыно императрице. С самого начала он почувствовал что-то неладное: Екатерина была холодна с ним и слушала его объяснения невнимательно, разговаривая на посторонние темы с Потёмкиным, с которым ходила под руку. Видя такое её отношение к показу царицынских дворцов, придворные также перестали обращать внимание на Баженова, громко переговаривались между собой, шутили и смеялись.

С всё более неприятным чувством Баженов продолжал показывать свои постройки, пока Потёмкин грубо не прервал его.

— Ты пьян, что ли, был, господин Баженов, когда строил вот это, — он кивнул на дворец, предназначенный для Павла Петровича. — Мало того, что архитектура твоя не пойми чего, мешанина какая-то, так ты сей дворец будто для императора выстроил — ишь, какой огромный! Ты перепутал, — в России сейчас правит её величество государыня-императрица Екатерина Вторая, — Потёмкин поклонился Екатерине, — а станет ли императором Павел Петрович — всё в руце Божией.

— Я строю так, как мне подсказывают искусство и умение, а Господь, величайший зодчий Вселенной, руководит мною, — вспыхнул Баженов. — А если ваше сиятельству не нравятся мои творения, то, может быть, дело в вас, а не в них, тем более что вы сами весьма подвержены тому пороку, в котором меня упрекнуть изволили.

— Дерзок ты, господин Баженов! Кому вздумал возражать?! — с угрозой сказал Потёмкин.

— Тише, господа, успокойтесь, никто никого не хотел обидеть — вмешалась Екатерина. — Что же касается ваших построек, господин Баженов, позвольте сказать прямо: они никуда не годятся. Деньги на строительство потрачены понапрасну; лестницы узки, потолки тяжелы, комнаты и будуары тесны, залы, будто погреба, темны — здесь невозможно жить. Наш мудрый народ в таких случаях говорит: «Коль груба работа — не скрасит и позолота».

Придворные расхохотались. Екатерина улыбнулась и продолжила:

— Так что не обессудь, Василий Иванович, но придётся здесь всё сломать до основания. Видимо, твои почтенные года уже не позволяют тебе вести столь большое строительство — ничего, позовём кого-нибудь другого, хотя бы твоего достойного ученика Матвея Казакова, который не раз уже явил своё мастерство при переделке твоих произведений.

Придворные снова рассмеялись, а Баженов сказал:

— Ваше величество, я надеюсь, что мои почтенные года не являются истинной причиной отставки, потому что если бы это было так, нашлось бы немало людей, которые давно должны были получить её.

Екатерина, которая была на девять лет старше Баженова, бросила на него уничижающий взгляд, резко повернулась и пошла прочь. Потёмкин крякнул, осмотрел Баженова с ног до головы и зашагал за ней; придворные, обходя Баженова, как зачумлённого, бросились за императрицей и Потёмкиным.

На выходе из усадьбы Екатерине попалась на глаза улыбающаяся, не подозревающая, что происходит, Аграфена Лукинишна в окружении детей.

— Кто это? — спросила Екатерина.

— Жена Баженова, — сообщили ей.

— Вот как, — коротко ответила Екатерина и стала с помощью Потёмкина подниматься в карету.

— Ваше величество, — сказал подоспевший Баженов, — возможно, я достоин вашего гнева, но жена моя ничего плохого вам не сделала.

Екатерина остановилась, повернулась к Аграфене Лукинишне и дала ей знак подойти.

— Ваше царское величество, спасибо вам за все ваши милости к супругу моему! — проговорила Аграфена Лукинишна, целуя ручку императрицы.

Екатерина, не сказав ни слова, убрала руку, села с Потёмкиным в карету и уехала.

К Баженову приблизился какой-то человек, видом и одеждой похожий на подрядчика.

— Не узнаете, господин Баженов? — спросил он. — Я Московский Кремль восстанавливал, который вы на свой манер хотели перестроить. Павлантием меня зовут, а по отцу — Африкановичем.

— Помню, — ответил Баженов. — Что ты хочешь?

— Мне приказано дела у вас принять, вкупе с господином Казаковым снова вас исправлять буду, — ухмыльнулся Павлантий Африканович.

— Уже приказали? Быстро, — сказал Баженов. — Или заранее всё решили?..

— А этому что здесь надо? — к ним подошёл Прокопий Елизарович. — Я его хорошо знаю. Опять решил подряды у нас перебить, Африканыч?

— Это мой злой гений, — ответил вместо него Баженов. — Я строю, он разрушает.

— Да что произошло-то? — в один голос спросили Прокопий Елизарович и Аграфена Лукинишна.

— Не понравился матушке-царице этот дворец, а также не понравилось ей, что господин Баженов вольно себя ведёт, — язвительно пояснил Павлантий Африканович. — Нешто с царицей так можно рагговаривать?

— Василий Иванович, как же это?.. Господи, только этого нам не хватало!.. — охнули Прокопий Елизарович и Аграфена Лукинишна.

— Сдавай дела, Елизарыч, и поехали к нам домой, там и поговорим, — сказал Баженов.

* * *

Разгром московского братства был полный. Царицынские дворцы были снесены до основания, типография Новикова закрыта, изъяты и уничтожены его издания, а сам он вскоре арестован, вывезен в Петербург и помещён в Шлиссельбургскую крепость. Трубецкой и Тургенев были высланы в дальние их деревни, с запрещением выезда; Лопухин оставлен под надзором в Москве. Идеи московских братьев были признаны более вредными, чем идеи французских вольтерианцев.

Баженова не тронули: Екатерина сочла, что он уже достаточно наказан и не стала преследовать прославленного зодчего. Он был подавлен и запил, что редко с ним случалось. Чтобы не тревожить Аграфену Лукинишну и не подавать дурной пример детям, он переехал на время в трактир «Разгуляй», имевший комнаты для постояльцев. Там Баженова и нашёл Афанасий Иванович, дядюшка Аграфены Лукинишны.

По грязной, отдававшей затхлым лестнице с плохим узким ковром и обтянутыми красным сукном перилами он поднялся на второй этаж, где был прилавок с водкой и довольно невзрачной закуской; следующая большая комната, «зала», была сплошь уставлена в несколько линий диванчиками и столиками, за которыми можно было устроиться вчетвером; в глубине залы стоял громоздкий орган-оркестрион, на котором угрюмый музыкант исполнял восточные мотивы из модной оперы Пашкевича «Тунисский паша». Из залы имелась дверь в коридор с отдельными комнатами; в одной из них, с окрашенными в серый цвет стенами, потемневшими от времени лавками и резной кроватью в русском стиле Афанасий Иванович нашёл Баженова.

Сопровождавший Афанасия Ивановича трактирный слуга, «половой», в белой рубахе навыпуск, указал на Баженова, который спал за столом, уставленным закусками и недопитыми бутылками водки, и сказал:

— Седьмой день гуляют. Мы уж заходим запросто, без стука, чтобы узнать, не надо ли чего? Может, и вы, господин хороший, выпить и закусить желаете? Могу предложить свиные окорочка с хреном и сметаной, котлеты отбивные телячьи, баранину жареную с зеленью, суточные щи с кашей, селяночку, осетринку, — а под всё это расстегайчики, пироги подовые, блинчики, какие вам будет угодно, с начинкой и без. А водочка у нас первейшая в Москве, а к ней селёдочка-черноспинка с лучком, икорка белужья наисвежайшая, но особо удались груздочки солёные — сам господин губернатор к нам специального нарочного за ними присылает.

— Водки здесь и без того хватает, — Афанасий Иванович кивнул на стол. — А из еды принеси щи с кашей, баранину, пироги подовые, блины на твой выбор, — ну, и груздочки неси, попробуем… Я сегодня уже отобедал, так что много есть не буду.

— Понимаем-с, сию минуту, — половой услужливо шаркнул ногой и исчез за дверью.

Афанасий Иванович подошёл к Баженову и потряс его за плечо:

— Василий Иванович! Василий Иванович! Пробудись!

Баженов поднял голову и мутно посмотрел на Афанасия Ивановича. Не поняв, видимо, кто стоит перед ним, он молча налил водку в гранёную рюмку на толстой ножке и пододвинул к Афанасию Ивановичу. Тот отпил глоток и сел напротив Баженова:

— Выпей, Василий Иванович, вот этого, — он вытащил флягу из кармана и дал ему.

Баженов покорно выпил и закашлялся:

— Крепка! Живой огонь!

— Настойка на мяте, нарочито для таких случаев, — сказал Афанасий Иванович. — Ну, как, легче?

Взгляд Баженова стал осмысленнее.

— Афанасий Иванович! Вот не ждал! — воскликнул Баженов. — Вы как сюда попали?

— Аграфена прислала: говорит, целую неделю Василий Иванович дома не появляется. Я и подумал, что в «Разгуляе» надо тебя искать — сам, бывало, здесь горе заливал, — сказал Афанасий Иванович. — Самое подходящее место, чтобы от трудностей житейских в себя прийти.

— Эх, Афанасий Иванович, вся жизнь под откос пошла! — тяжело вздохнул Баженов. — Главное, за что, за какие мои грехи? Какой дворец в Царицыно выстроил, ни сил, ни денег не жалел — и на тебе! Матушка-императрица слова доброго не сказала, смотрела на меня как на врага; за что, Афанасий Иванович, за что?..

— Извольте, ваш заказец, — вошел в комнату половой с огромным подносом в руках. — Хозяин наш, как узнал, что сам Афанасий Иванович Долгов к нам пожаловали, велел в лучшем виде обслужить. Извините, Афанасий Иванович, что я вас сразу не признал.

— Ничего, братец. Ты, видать, из новеньких? Откуда будешь? — спросил Афанасий Иванович.

— Из Ярославля. Шурин мой тут работает, он за меня похлопотал. Мы, ярославские, к трактирному делу дар имеем, — ответил половой. — Не нужно ли ещё чего?

— Нет, братец, иди. Если что, позовём, — сказал Афанасий Иванович.

— Слушаю-с, — половой поклонился и ушёл.

— Ешь, Василий Иванович, щи, они у них славные, особенно хороши после хмельного, — Афанасий Иванович налил ему и себе из супницы по большой тарелке. — И пирог возьми, закусывай.

Баженов принялся есть щи, вздыхая время от времени.

— Вот ты удивляешься, за что тебя так, — говорил, между тем, Афанасий Иванович. — А я давно предчувствовал неладное. Не над одним тобой гроза разразилась, по всем нам она ударила; посмотри, что с Николаем Ивановичем Новиковым сделали, а его государство должно было беречь как зеницу ока. Где ещё найдёшь такого человека — умницу, подвижника, радетеля об общем благе? В том-то и беда, что не только не нужны такие люди власти нашей, но опасны для неё; ей надобны не честность, правда, благородство, а как раз наоборот: чем подлее народ будет, тем она надёжнее себя чувствует — и чтобы вопреки тому не провозглашали, всё это пустые словеса и лицемерие.

— И я почти тоже самое говорил Николаю Ивановичу, но что же делать? — мрачно сказал Баженов.

— Знавал я одного старика, который ещё при Петре Великом служил, — продолжал Афанасий Иванович. — Непростой был царь, много всего в нём было намешано, но взаправду хотел, чтобы народ русский не рабским и лукавым был, но достоинством обладал, честью и совестью. Старик этот, который мне о Петре рассказывал, с умилением вспоминал, как царь дубиной подлецов и лихоимцев охаживал, а то и казнил лютой смертью. А я думал: разве дубиной честность и благородство воспитаешь? У меня сосед был, который чуть не каждый день бил своего сына, чтобы достойным человеком его вырастить, а сын озлобился и, войдя в возраст, зарезал отца… Нет, битьём из раба человека не сделаешь, но ещё в худшего раба его превратишь, так что ничего человеческого в нём не останется. А нас веками били и унижали, — так что же удивляться, что мы стали такими, какие есть?..

Чем мне наше братство понравилось, почему вступил я в него? Потому что оно к человеческому в человеке обратилось, к вышнему свету глаза ему открыть пыталось. Но власти не нужны зрячие, ибо они всё её безобразие увидят и не пойдут более за ней, — вот отчего она нас раздавила, оболгав и ошельмовав. Ты о творениях твоих разрушенных сокрушаешься, а не видишь, что куда более величественное здание рухнуло, и под его обломками многие светлые надежды похоронены.

— Что же теперь делать? Как дальше жить? — повторил Баженов, берясь за недопитую бутылку.

— Не надо, Василий Иванович, не поможет. Залил тоску, — и хватит, — остановил его Афанасий Иванович. — …Как дальше жить? Как прежде жил — делай, что считаешь нужным, что совесть твоя велит. Если душа чиста, ничто тебя не одолеет, потому что ничего сильнее чистой души на свете нет.

— Моё дело — строить, — возразил Баженов, — в душевных копаниях я слаб.

— Каждому свой талант Богом дан, а твой талант чуден и прекрасен, — с искренним уважением сказал Афанасий Иванович. — Не губи его, дай ему волю, и если хоть одно твоё творение тебя переживёт, то и тогда ты предназначенное тебе Богом исполнишь, мир лучше сделаешь.

Баженов через силу улыбнулся:

— Спасибо на добром слове, Афанасий Иванович. Редко меня хвалят.

— Чего там, Василий Иванович, твоё дарование большего стоит, а я, как раньше тебя поддерживал, так и впредь поддержу, — продолжал Афанасий Иванович. — Храмы на Ордынке и Лазаревском кладбище тобою будут возведены: никто тебя от этих заказов отлучить не посмеет, а если тебе препятствия начнут чинить, это уж моя забота; жадность и продажность чиновников наших иной раз пользу принести могут.

— Мне бы сперва дом господина Пашкова выстроить. Встало строительство — и Пашкова не можем дождаться, и недосуг было из-за Царицыно, — покачал головой Баженов.

— Нет худа без добра, ныне время у тебя есть, — спокойно проговорил Афанасий Иванович. — Что же, Василий Иванович, давай перекусим, как следует, и домой! Аграфена тебя заждалась.

Эпилог

Пётр Егорович Пашков вернулся в Москву в дурном расположении духа. В Рыльском и Шацком земельных владениях Пашкова его соседи объединились и подали жалобу на незаконный захват им полей, лугов, пастбищ и лесов. Такие жалобы были и раньше, но не имели последствий благодаря связям Пашкова среди провинциального и столичного чиновничества, однако теперь делу был дан надлежащий ход. Как удалось выяснить Пашкову, это было связано с тем, что жалобщикам удалось собрать достаточные средства, чтобы чаша правосудия перевесилась в нужную сторону; кроме того, нашлись недоброжелатели Пашкова, желавшие подложить ему свинью.

Самое неприятное, что определённые персоны в Петербурге, на которых он надеялся, бросили его на произвол судьбы: Пашкову ясно дали понять, что не станут из-за него подвергаться опасности опалы, — получалось, что несмотря на свои деньги и своё имя, он оказался всего лишь мелкой сошкой в высоких коридорах власти, и это было обиднее всего.

…Выйдя из роскошной кареты, подъехавшей к стройке на Ваганьковском холме, Пашков хмуро оглядел приветствовавших его Баженова и Прокопия Елизаровича и проворчал:

— Вижу, вы ничего ещё не сделали; за что я вам деньги плачу? За это время могли бы уже дом под крышу подвести.

— Какой дом? О чём вы говорите? — ответил ему не менее мрачный Баженов. — Проект вами так и не утверждён.

— Чего же вы ждали? Почему не разыскали меня, не напомнили? — продолжал ворчать Пашков. — Конечно, поди ли плохо: аванс получили — можно жить, ничего не делая.

— Если вы так о нас полагаете, то деньги я верну, и ищите себе другого строителя! — вспылил Баженов.

— С каких средств возвращать будете, милостивый государь? Я слышал, что вы уже свой дом продали и библиотеку? — ехидно спросил Пашков. — А после того, что в Царицыно случилось, доходы к вам ниоткуда не придут.

— Последнюю рубашку продам, но деньги вам верну, не сомневайтесь, а дом ваш строить не буду! — Баженов бросил приготовленные чертежи на землю и хотел уйти.

— Постойте, сударь! Какой вы, однако, горячий! — остановил его Пашков. — Думаете, меня не обижают? Нет-с, обижают почище вашего, однако я важными бумагами не разбрасываюсь, — он нагнулся и поднял брошенные Баженовым чертежи. — Нечего сердиться: простите, если задел ваши чувства; мы ныне оба с вами в немилости… Ну-с, рассказывайте, что вы тут замыслили…

— …Постойте, — сказал Пашков, когда Баженов стал объяснять план здания. — Это что же — главный вход будет с переулка? Отчего не со стороны Кремля?

— А что хорошего в Кремле? Разве не есть он символ несправедливой, жестокой, только себя любящей власти? И если она отвернулась от нас, разве не вправе и мы отвернуться от неё? — резко проговорил Баженов.

— Ах, вот вы это к чему! — удивился Пашков. — А что, — вдруг усмехнулся он, — пожалуй, так и надо! Она к нам задом — и мы к ней задом!.. Стройте, я согласен.

— Тут ещё много чего интересного будет, — вмешался Прокопий Елизарович. — Гляньте, как у Василия Ивановича задумано: сад с фонтанами, манеж, оранжереи для заморских цветов, золочёные клетки для диковинных птиц. Это на земле, а на крыше — вроде беседки с колонами, откуда пол-Москвы будет видно.

— Ну да, это бельведер, понимаю, — кивнул Пашков. — А может, на него ещё статую поставить? Бога Марса, например? Я эдакое где-то видел…

— Пожалуйста, — пожал плечами Баженов.

— А герб наш фамильный, рода Пашковых, можно разместить? Чтобы издалека видно было, — сказал Пашков с нескрываемым самолюбованием.

— И герб разместим, — впервые за день улыбнулся Баженов.

— Отлично! — Пашков довольно потёр руки. — Ну-с, стройте, Василий Иванович, Бог вам в помощь! В деньгах вас не ограничиваю — если перерасход будет, не страшно. Пусть вся Москва любуется на дом Пашкова!

— …Теперь работа закипит, — быстро построим, не сомневайся, Василий Иванович! — сказал Прокопий Елизарович, когда Пашков уехал. — Не печалься, — может быть, и в России когда-нибудь лучшая жизнь настанет…

Content

Алексей Орлов, Иван Брыкин, Тимофей Свиридов
Век Екатерины. Заговорщики у трона

А.Г. Орлов Великолепный век Екатерины

Воспоминание о Петре I. В Тверском имении. Медвежья охота

В Петербурге. Служба в гвардейском полку. Лейб-кампанцы. Столкновение

Война с пруссаками. Пётр III и Екатерина. Переворот. Смерть Петра III

Война с турками. Самозванец в Черногории. Чесменский бой

Новый заговор против Екатерины. «Княжна Тараканова». Похищение самозванки

Женитьба. Император Павел. Опала

И.С. Брыкин Екатерина и Елизавета

Императрица Елизавета

Императрица Екатерина

Т.Р. Свиридов Екатерина и «Заговор Баженова»

Тайное собрание

Дворец в Царицыно

Поездка в Петербург

Разгром

Эпилог