Вероника Иванова

Argumentum ad hominem

Глава 1. Жизнь как бильярд: катишься, катишься - и в лузу!

Петер

Голая женщина в мужской раздевалке – повод к появлению интересных вопросов или чего похуже.

Голая мультяшная женщина в стиле 2-Б, то есть, с внушительными акцентами на буфера и булки – сегодняшняя реальность Валентина «Полли» Портера, данная только ему исключительно в его же ощущениях. Тем не менее, сожителями этой самой реальности легко, быстро и неотвратимо всегда становятся все, кто не успел спрятаться за шкафчиками или заблаговременно усвистать куда подальше.

Мне, как обычно, свезло попасть под раздачу первым из ночной вахты, потому пришлось принимать на себя всё, что предлагалось: и вертлявую голо-рисованную женщину под самый нос, и половину веса Портера на плечи.

– Ну чё, как?

Здоровенный детина со звериной силой и таким же звериным чутьем на фальшь, ложь и опасность. Что можно ему ответить? Особенно когда в наушнике завывает лидер нашего чарта на этой неделе, с автобиографическим хитом «Я тебя нарисую и сую, сую, сую». С настойчивым ударением на «ю».

– Круто, да?

А красотка своими коленцами удивительно четко попадает в такт песне. Надо же. Не ожидал.

Интересно, Портер сам всё сварганил или кто-то из Обсерватории посодействовал? Парочка любителей горячих блюд там точно имеется. Но если сам, на голом, так сказать, энтузиазме…

– Круто, Полли. Зачёт. Два больших пальца твои, заработал.

– А то! – Полцентнера наконец-то отваливают восвояси, в поисках следующей потенциальной жертвы современного эротического искусства, значит, я могу спокойно вернуть свое внимание клипсам ботинок.

Вроде мелочь, пустяк, с которым никто особо не считается, но неправильный натяг меня изрядно напрягает. Хотя приборами эти ощущения не фиксируются и с легким сердцем отнесены медслужбой на мою персональную блажь.

– Горизонт чист? – с надеждой поинтересовались на пять часов, аккурат со стороны душевой.

О, так вот с кем мы сегодня совместно лоботрясничаем.

Мигель «Рито» Васкес и Арон «Мекки» Дженкинс. Первый любит любить, второй любит… Нет, лучше даже не предполагать, какие именно чувства у него вызывает оружие, особенно холодное.

– Я бы на твоем месте пока не всплывал.

– Да бл…

Полли явно топотал уже где-то в коридоре, но многовахтовая практика показывала, что этот охотник своего фазана возьмет с любой дистанции. Если, конечно, не растеряет запал на смежниках.

Ага, судя по далекому взрыву хохота, самобытный режиссер успешно нашел благодарных зрителей. Вот и ладушки.

– Можешь выдохнуть и расслабиться.

Рито шустро прошлепал мимо меня, громыхнул дверцей шкафчика, пошуршал внутри и снова высунул свой горбатый нос наружу:

– И как ты с ним в паре уживаешься, с этим выносом мозга по любому поводу?

– Иногда – без.

– Без?

– Повода.

Хотя как раз сегодня все выглядит довольно логично. На удивление.

Рито яростно замотал головой, стряхивая капли:

– Или во всем виноваты добрая католическая юность и дьявольское терпение?

Отчасти, да. На работе у Консуэлы хватало клиентов разной степени отбитости, и встречались экземпляры куда как забористее, чем Полли. Но если положить руку на кобуру…

Всегда удобнее, когда носорог играет в твоей команде, а не против тебя. А уж плохое у него зрение или своеобразное восприятие действительности, неважно. Полезность поправки на ветер ещё никто не отменял.

– Ты бы лучше со стояком справляться научился быстро и без свидетелей, чем чужие скелеты перемывать, - меланхолично посоветовал появившийся справа от меня Мекки, погружаясь в исследование глубин личного кофра.

– Скелеты сидят в шкафах. А моют кости, - важно провозгласил Полли, из ниоткуда воздвигаясь за нашими спинами.

Рито помянул то ли святых, то ли нечистых, смачно сплюнул и удвоил скорость одевания, но все равно к моменту появления в раздевалке шеф-сержанта не успел, чем заслужил совсем не отеческую укоризну во взгляде последнего.

– Вахта откроется через пару минут, а дамы ещё в неглиже?

Полли, который всегда любил пройтись по территории со спущенным верхом комбеза, пугая случайно забредших в наши края клерков из мэрии, да и сейчас не спешил приводить себя в штатную норму, расплылся в виноватой, а может, даже извиняющейся улыбке.

Шеф-сержант Филиппо Мантенья в ответ процедил воздух через зубы.

– Почему Тауб и Дженкинс укладываются в график, а вы двое… Может, поставить вас в пару, а Васкес? Глядишь, поскорее вылетите оба. Хоть за неуставной вид, хоть за…

– Ни в коем случае, шеф! Эйчи не согласится. Правда, Эйчи? – с надеждой переспросил Рито, защелкивая последнюю клипсу.

Конечно, не соглашусь. За каким чертом мне Мекки в арьергарде? Портер хоть и ребенок, но добрый, а Дженкинс… Правда, есть ещё такая штука, как приказ. Поэтому я поспешил ответить за всех:

– Шеф, мы готовы получить вводную.

Мантенья кивнул, сверкнув под лампами напомаженной макушкой, но мстительно выдержал паузу до официального сигнала зуммера.

– Считайте, парни, у вас сегодня праздник. Вместо патрулирования – маленькая конная прогулка. Смотаетесь кое-куда, осмотритесь, и по домам.

– Это кто ж из нас такое заслужил? – осторожно уточнил Рито.

Спрашивал он явно из корыстного интереса, поскольку давно уже искал, к кому подбить клинья на предмет повышения. Но судя по красноречивому взгляду шефа, от привычной повинности нас освобождали по причинам совсем не нашего ума и дела. И хотя дареные кони, как известно, случаются разные, отказаться-то все равно невозможно.

– Из вас – никто. Просто потребовалась маленькая спонсорская помощь отделу статистики, а вы под руку подвернулись.

Мантенья брезгливо потер мясистыми пальцами планшет, воздвигая прямо посреди раздевалки голографический скелет какого-то здания.

– А чего, в колодец не пойдем? – озадаченно спросил Мекки, заодно озвучивая и моё недоумение.

В проекционной работать с объемными моделями намного удобнее. Конфиденциальность, опять же. А сюда может на огонек зайти кто угодно и когда угодно. Если не побоится напороться на Полли, конечно.

– Колодец на профилактике, - коротко пояснил шеф. – А тут и смотреть-то не на что. Стандартная дозорная башня. 12-А.

– Это в районе, где затевают реновацию? – уточнил Рито.

– Ага, рядышком. Место тихое, последние гражданские уже с месяц, как уехали.

Ха, гражданские – только половина беды. Иногда слишком большая и унылая, но все же половина.

– Как насчет неформалов?

– Как всегда и везде, Тауб, - недовольно скривился Мантенья, поглядывая, на бегущие по моему планшету строчки сводок происшествий. – Вы не трогаете их, они не трогают вас. Да и мало вероятности, что вы вообще кого-то встретите там, где нужно погулять.

Он пошуровал в настройках, выделяя и увеличивая нужные секции модели.

– Уровни с двадцать третьего по двадцать шестой. Чисто сервисные помещения, открытой планировки. Там ни по доброй воле, ни с большого бодуна болтаться никто не станет, сами понимаете.

– Так и мы, шеф, не особо горим желанием.

– Я ожидал услышать это от кого угодно, но от вас, Тауб…

А по мне так лучше предсказуемый патруль, чем внезапные десантные фантазии. Кабина транспортного «бизона» теплая, изолированная от стенаний внешнего мира, можно вполне себе уютно устроиться и подремать, пока наушник не разорвет ором начальства или сигналом из диспетчерской.

– Туда же проще ножками сходить, чем кавалерию гнать, шеф. Если не ошибаюсь, примерно в квартале от башни базируется стандартное подразделение, которое…

– Тауб…

– На подлёт времени уйдет, мама не горюй. А учитывая силовые линии строительных зон, норматив по классу маневрирования…

– Тауб!

– Там подходы завалило на прошлой неделе, - простодушно пояснил Полли, тыкая пальцем в одну из ссылок у меня под носом. – Рельса лопнула, и товарняк лег. Во, натурально пирамидкой. Я даже съездил глянуть. Красиво!

Вмешательство Портера чуть снизило градус накала негодования шеф-сержанта, но помогло не слишком сильно:

– Следующую вахту, Тауб, вы будете исполнять все приказы, какие только вам хоть кто-нибудь захочет отдать. Без обсуждений, вопросов и прочей ерунды, под моим личным присмотром. Все понятно?

– Да, сэр.

– Что вы там пробормотали себе под нос?

– Так точно, сэр!

Мой вздернутый подбородок оказался где-то на уровне переносицы шеф-сержанта, доставляя мне несказанное удовольствие посмотреть на непосредственное начальство сверху вниз. Причем в полном соответствии с уставом.

Где-то в загашнике болтались ещё рассуждения про дронов и нелетную погоду, но поскольку Мантенья орал на меня, значит, кто-то чуть ранее наорал на него, и так далее. То есть, любые похожие, а также прочие предположения, скорее всего, возникли и благополучно почили ещё на предыдущих уровнях делегирования.

– Может, уже начнем и кончим, а? – осторожно предложил Рито.

– Что? А. Да, - Шеф моргнул, переводя взгляд на схему. – Ваша цель – трансляционная магистраль. В пределах этих уровней наблюдаются помехи. Техники предполагают, что где-то могло пробить кабель-канал, либо нарушена герметизация щитовой. Разберетесь по месту, не маленькие. Руками не трогать, только локализовать. Вопросы есть?

Я демонстративно углубился в настройки визора на щитке шлема, Полли ожидаемо промолчал, потому что даже если вопросы у него и имелись, с ответами он все равно не собирался делать ровным счетом ничего. Рито предпочел больше не встревать, а Мекки всегда и все было фиолетово, кроме способов заточки режущих кромок.

– Вопросов нет, - удовлетворенно констатировал шеф-сержант. – Тогда, по коням! И если в ближайшие три часа я услышу о вашей маленькой компании хоть одно сообщение в общей сети…

– Ну, если вам и впрямь надо…

– Портер, и вы туда же?! Бегом марш за снаряжением и на крышу! Тауб, сообщаю отдельно для вас: не вздумайте даже рот раскрыть в арсенале, на руки выдадут только то, что положено!

* * *

В лифте первым молчание нарушил, как ни странно, именно Мекки:

– Кто будет на распасовке?

– А пусть Эйчи и будет, - предложил Рито. – Ему терять нечего, вахту смерти себе уже наколядовал.

– А ты и рад? Мне тоже эта прогулка не особо катит. Вроде и просто, а вроде…

– Чего молчал тогда?

– Мне отгул нужен внеплановый, - честно ответил Мекки. – И дело уже на мази. А из-за этого равиольника все могло по…

– Макаронника, - поправил Полли.

– Причем тут вообще макароны?

Ещё чуть-чуть, и Рито бы взвился. Пришлось призвать присутствующих к совести:

– Слышь, хорош дурью маяться. Проверьте загруженные файлы, установите личные метки и сделаем уже то, что от нас просят.

– И когда ты только успел?

А чего там успевать? Информации – мизер, гораздо меньше, чем хотя бы хотелось.

– Ещё откалибруйте на свой вкус индикаторы.

– Зачем?

– Новый софт загрузили вчера. Эффекты по умолчанию – кислотная вечеринка.

Рито придвинулся ко мне поближе и томно спросил:

– Эйчи, у тебя вообще личная жизнь бывает?

– Ну, всяко меньше, чем у тебя.

– Да я не об этом… Не скучно вот так, а?

– Как?

– Вечно к чему-то готовиться?

Может, и скучно. Но эта скука сильно упрощает жизнь. А ещё позволяет надеяться, что в тот самый, единственно нужный момент я, действительно, буду готов. К чему-нибудь и обязательно.

Створки лифта разъехались в стороны, открывая дивный вид на ночной город и масляно-черные обводы приданной нам сегодня коняшки.

Вертушка уже была под полными парами: стартовые не захлебывались на разгоне, а урчали котенком, стало быть, «спонсорская помощь» и впрямь требовалась незамедлительно. А учитывая, что по групповому каналу в наши уши ворвался смешок Аниты Аванто, одной из самых безбашенных пилотов Управления, шеф-сержант нам очень многого не договорил. Оставалось надеяться, что не по моей вине и не со зла.

– Хей, Анита-Бонита, какими судьбами по наши души? Ты ж ворона вольная, или я отстал от жизни? – завел свою любимую песню Рито.

– Да вот, попросили душевно… Ну что, парни, кто сегодня сверху, кто снизу?

Вопрос не праздный, кстати. Вопрос именно личных предпочтений. Это как на аттракционе: кому-то нравится взлетать, кому-то падать.

Полли напряженно задумался. Как водится, о своем. А моего ответа не потребовалось.

– Эйчи у нас на все позы мастер, ему без разницы, - хмыкнул Мекки.

– Ты-то с чего взял?

– Пташка-Наташка нашептала.

– Та, что из параллели? – легко было представить, как Рито округлил глаза за щитком шлема. – Однако… И давно?

– Да пару вахт назад ещё.

Было дело. Расширяли кругозор. Таша загорелась мыслью пополнить свою личную коллекцию, и мне тоже вдруг показалось полезным поворошить страницы выпускного альбома.

– Полли, а ты как?

Тишина.

– С его весом сподручнее вторым номером, - разумно предположил Мекки.

– Ну, значит…

Решать за здоровенного ирландца редко кто осмеливался, но эта пауза могла тянуться бесконечно. Пришлось брать возможный удар на себя:

– Мы с Портером будем снизу, Анита.

– Принято!

Пока верхняя пара занимала свои пилоны, можно было поиграть в гляделки с ночью, накрывшей город. С гудящей тьмой, в которой все перевернулось с ног на голову, и звезды пали на землю.

Здесь, в Сити, всегда шумно, гулко и ярко. Даже можно не думать о том, что или кто скрывается под темным плащом. А вот чуть поодаль, там, где начинаются жилые кварталы…

– Эйчи, тебе отдельное приглашение нужно?

– Иду.

Десантное снаряжение и в полном обвесе не подарок, а в «лайте», как у нас сегодня, ещё и люфтует, требуя к себе дополнительного внимания. Плюс вечные качели, что тоже на любителя. Зато когда поймаешь ритм, очень хорошо думается, особенно о делах насущных.

У любого высокого начальства время от времени появляется намерение использовать форсов втёмную, чаще всего по личным причинам, иногда – по государственным, но тем хуже обычно выходят расклады. То, что нас отправили на самый край окружного периметра под благовидным, но за очень длинные уши тянутым предлогом, навевало нехорошие мысли о рыльцах и пухе. Не первый раз, конечно, однако очень горячо хочется, чтобы он не стал вдруг последним.

Выбор команды для такого случая почти идеален: пары друг с другом толком не сработаны, разные степени раздолбайства в наличии. Послужные списки… В нормативы укладываемся, но не более того. Собственно, а зачем нужно это «более»? Продвинуться повыше реально только за выслугу, а всякие героические грамоты и вымпелы кадровиков скорее отпугнут, чем вдохновят. Бывает, что для прессы и рекламы требуются отважные и непременно фотогеничные парни, но это исключение, а не правило. Если повезет, да, будешь светить рожей со всех страниц и экранов. Не в ладах с госпожой удачей? Милости просим в обычные трудовые будни.

И шеф явно был на взводе. В другое время, наверное, пропустил бы моё ворчание мимо ушей, а тут аж багроветь начал. Неспроста, ох неспроста.

Ладно, куда бы кривая ни повезла, мои колядки – моя же страховка. Начет обещаний трудной жизни париться буду по мере её наступления, зато в вахтенный журнал все наши реплики вошли, и в случае чего пригодятся.

В случае… Чего, бл?

Неужели нас и впрямь отправили на заклание? А не дороговатым ли будет жертвоприношение? Четыре форса в штатном обвесе плюс кавалерия. Конечно, через бюджет и не такие суммы списывают при необходимости, но на хороших пилотов спрос уж точно никогда не падает, да и у нас по ведомству последние полгода наблюдается некоторый недобор. Демография, социография, пара новейших перспективных мануфактур с гиперактивной рекламной компанией и куча разных прочих обстоятельств. Да взять ту же реновацию, которая вот-вот начнется поблизости от нашей цели: и подзаработать можно нехило, и контракт короткий. Одни плюсы, в общем. С той стороны. А с этой…

Оки-доки. Примем как данность, что нас в башне планируют похоронить. Зачем – вопрос открытый. Но чтобы его задать, надо постараться выплыть из намечающегося дерьма.

Отказаться выполнять приказ? Не вариант, причем именно для меня. Остальным чуть проще, планы, так сказать, более приземленные. А мне, чтобы попасть поближе к дознанию, своевольничать, вообще-то, не рекомендуется. Туда предпочитают брать только послушных псов. Даже мои сегодняшние колядки… Что ж, буду надеяться на лучшее.

Почему именно эти уровни? Они ж, действительно, продуваемые насквозь. А, понял. Под некоторыми углами несущая колоннада закрывает обзор почти что полностью. И углы как раз те самые, с которых… Бинго! Можешь взять с полки пирожок.

На других ракурсах дела, похоже, обстоят чуть получше. Например, если заходить с юго-запада трансляторной ракушки, процентов шестьдесят обзора получится, уже хорошо. Ограждения, конечно, внесут свою лепту, но такие неудобства можно потерпеть. Путь удлинится, да. Но тут либо ехать тихо, либо под похоронный марш.

Плохо, что для доступа к аппаратуре придется центральную колонну хороводом обходить. Ну, да и при штатной точке высадки пришлось бы заморочиться, а тут шанс все-таки будет. По крайней мере, для троих.

Почему же не отправили дроны для диагностики? Уж всяко не из-за сильного ветра. Значит, что-то заковыристое там внутри имеется. Для отвода любопытных глаз, как минимум.

Все, хватит. Устал думать. Пришла пора трепать языком.

– Прием, парни. Обсудим прогулку?

– Приглашаешь? А я сегодня никак. Мне к сестре надо заскочить. У неё уже вторую неделю новую дверь на этаже навесить не могут, местный техник приболел. Всего-то и надо, что силы побольше, вот она меня и…

– Полли, я о задании.

– А-а-а.

Или мне показалось, или он, в самом деле, протянул свое «а» разочарованно?

– Слушай, а может, я тебя приглашу тогда? С сестренкой познакомишься. Она чудная, но хорошая.

«Чудная» даже в понимании Портера? Заманчивое предложение, ничего не скажешь.

– Так что, Эйчи? Подхватимся после вахты?

Хотелось бы. Вот реально. Чтобы на последнем рейсовом по ночному городу, чтобы пиво с виски, какая-нибудь жирная копченая хрень, которой пахнешь потом ещё неделю, чтобы дурацкие шутки, и застольный трёп, и… Горячие ирландские девчонки.

– Все будет, Полли. Обязательно. Но сначала задание.

– Обещаешь?

– Вы там того, завязывайте с обсуждением свиданок, - буркнул в наушнике Рито.

– А ты не завидуй, - посоветовали из кабины пилота.

– Да чему там завидовать?

– Ты даже не представляешь…

Интересно, о чем она? Но как бы то ни было, час потехи уже истек.

– Все, закрыли тему, взяли себя в руки и…

– Вот ты ведь понимаешь, что когда инициатива исходит напрямую от командования…

– Рито!

– Молчу-молчу-молчу.

Дрочу-дрочу-дрочу.

Чёрт. Ещё пара-тройка вахт под музыкальные вкусы Лахудры, и я тоже начну отпускать идиотские шутки в стиле Портера.

– Знаете, я ведь могу заткнуться. И творите, что хотите.

– Эйчи, да мы слушаем. Слушаем же? – с нажимом уточнил Мекки.

Благоговейная тишина в наушнике подтвердила общее внимание. Или, по крайней мере, его видимость.

– Высадимся на двадцать третий. С яруса на ярус пойдем по фасаду.

– Минутка промышленного альпинизма? А смысл?

– Смысл в том, что тебя будет видно нашему бравому пилоту. На всякий случай.

– А, ну если так…

Уж не знаю, в каком направлении потекли далее мысли озабоченного, зато Анита сделала правильный вывод:

– Присмотрю, будь уверен.

– Я бы даже не посмел усомниться. Так, что дальше? Стартуем синхронно, на отмеченные позиции.

– На эти милые розовые ромбики? Вот прям туда-туда?

– Именно. И они не розовые. Проверь настройки, я же просил.

– Эйчи, я всегда подозревал, что ты тот ещё извращенец, но, в самом деле… Мы ж там будем, как петухи на насесте!

Зато свалить можно легко и быстро. Одним элегантным движением.

– Ширины парапета вполне достаточно. Можешь повальсировать, если заскучаешь.

– А мне уже даже интересно стало, - заметил Мекки. – Что дальше?

– А ничего. Ждете дальнейших указаний.

– А ты, собственно…

– Тихо пошарю по рабочему сектору. Если что меня найдет, крикну.

Я не старался нарочно нагнетать атмосферу, само собой получилось. Но оно и к лучшему: хиханьки-хаханьки притухли окончательно.

– Вопрос.

– Да, Рито.

– Задумал погеройствовать?

– Сплюнь. И постучи по дереву.

– Да я бы с радостью, только до Портера сейчас не дотянусь. А кстати, Полли? Ты-то что скажешь про планы своего напарника?

– Так договорились же уже. Дверь повесим и…

– Ы-ы-ы…

Рито наверняка треснулся тыльной частью шлема о пилон в очередной попытке вернуть вынесенный мозг обратно.

– Башня на подходе, парни. Хотя лично я вас слушала бы и слушала.

– Анита, пожалуйста, сместись в юго-западный сектор. Да, как раз два часа от той пирамидки. Эшелон подбирай на свой вкус, главное, всю пачку пульнуть в один заход. Спасибо.

– Может, мне к вам сегодня третьей напроситься, а? Рыжики не совсем в моем вкусе, но кругозор и все такое…

Пока она вполголоса рассуждала о перспективах совместного времяпровождения, вертушка мягко скользнула вниз, вильнула пару раз, уклоняясь от силовых линий, и зависла точно там, где я просил.

Бортовые сканеры бодро рапортовали на экран визора, что активности на объекте не наблюдается. Совсем никакой. Аналогично отсутствуют тепловые, звуковые и прочие остаточные следы. Мертво, как в могиле.

Хотя, посреди ночи, почти промзона в окружении расселенного микрорайона, ближайшие продуктово-веселящие заведения слишком далеко, чтобы топать именно сюда с корзинкой для пикника, а к долгому деловому общению местность в принципе не располагает. Чему удивляться? Ближе к подножию, может, и шныряет кто-нибудь. Там, где потеплее и поукромнее.

– Вы сами-то как, готовы? Чур, не дергаться больше положенного и на маневровые сильно не рассчитывать: ими только подруливать. А я постараюсь вас сильно не трепать, если, конечно, кое-кто блондинистый скажет…

– Пожалуйста, Анита, будь с нами поласковее.

Десантирование никогда не бывает одинаковым по ощущениям. И потому, что разница в каждый грамм обвеса обязательно становится ощутимой, и потому, что руки у разных пилотов растут из разных мест. Сегодня нам повезло: пусковые сработали плавно и подхватили ровно в тот момент, когда принято терять чувство опоры.

Считанные секунды – и под ногами уже бетон парапета.

– Все целы?

– Кто-то вроде обещал не сомневаться… - протянула Анита.

– В твоем мастерстве – никогда. Так целы или нет?

– Ух, прямо как с горки! А можно ещё раз?

– Полли, у нас дело. Развлечения потом.

– У сестры рядом с домом есть детская площадка, так там…

– Обязательно, Полли.

Да, как я и думал, отсюда что-то можно рассмотреть. Хотя открывающаяся взгляду картинка доверия не внушает.

– Я пошел вешать трассу. Остальные – в режиме ожидания. Тросы не стравливать. С места не сниматься.

На полу прямо под ограждениями, там, куда не доставали сквозняки, вкусно хрустело бетонной крошкой, радиусом глубже плиты были вылизаны начисто, и, судя по показаниям датчиков ветровой нагрузки, даже если кто-то оставит здесь следы своей, хм, деятельности, спустя считанное время их уже не будет никакого смысла искать. Учтем.

Сервисное освещение башни работало: как только я зацепил рабочий периметр, тусклые лампы нехотя ожили, но их потуги сразу же затерялись в мешанине… Вот именно этой гадости мне как раз и не хватало для полного счастья.

– Эйчи, это то, о чем я думаю, или у тебя камера глючит? – спросил Рито с явным напряжением в голосе.

– Оно самое.

В принципе, хороший повод закончить нынешнюю прогулку. Чуточку постыдный, зато упомянутый в общем перечне объективных обстоятельств, увеличивающих риски выполнения задания. Поржать – поржут, припоминать будут где-то с месяц, потом найдут новую игрушку.

Найдут.

Новую.

Если свалим без подробностей, отправят следующую бригаду. А там минимум двое с женами и детьми. Маленькими детьми.

– Пройду чуть дальше, выпущу пчёлок. И да, Полли, я все вижу. Вернись на место немедленно.

– Я же только ноги размять…

– Размял? На исходную, живо!

Ещё лет десять назад это были бы просто вдрызг изрисованные стены. Приятного глазу тоже немного, но зато электронным приборам – до одного места, а не как сейчас, когда по визору периодически бегает натуральное цунами, топящее в своем сиянии шкалы всех датчиков и индикаторов.

Трехмерные проекционные граффити, любимый проект предыдущего мэра, горячо им поддержанный и отрекламированный «наиболее удачным компромиссом между сохранностью городского имущества и потребностью свободного волеизъявления». Физически городской экстерьер не портят и выключаются одним щелчком, если, конечно, найдешь проектор. А тут столько подходящих местечек, что прячь – не хочу.

Можно запустить аддон для обработки траекторий, но времени уйдет слишком много, а задерживаться здесь даже лишнее мгновение вряд ли стоит. Нет, хватит и простой доказательной базы, тем более, процедура штатная и быстрая.

Микро-дроны вспорхнули с обвеса дружной стайкой и порскнули в стороны, каждый в строго заданном направлении, а на экране визора синхронно высветилась пустая пока полоска индикатора.

«Расчетное время сбора данных – три минуты». Это нормально. Это я потерплю.

Интересно, удалось бы выцыганить в арсенале коллиматоры, на всякий пожарный? Нет, вряд ли. Инструмент деликатный, капризный, выдается только под личное поручительство вахтенного офицера или приказом сверху. Тогда как в том же даркнете выбирай все, что душе угодно. Иногда даже не критично по цене. Но дожить до того, чтобы на работу тащить лично купленное снаряжение – это надо очень сильно постараться. Или совсем съехать крышей.

Судя по тому, как медленно ползут вверх проценты индикатора, местные уличные живописцы – ребята как раз не с улицы. Проекторы сами по себе вещь не дешевая, а аппарат с подобными характеристиками обошелся бы в моё полугодовое жалование, не меньше. Это кто ж такой богатый, чтобы в нафиг никому не сдавшемся месте устраивать инсталляцию по высшему разряду?

На чисто любовные подвиги не похоже. На политический или социальный протест тоже. Если вчитаться в надписи или ориентироваться на знакомые символы, получается просто наспех смешанный коктейль. Ерунда какая-то. Может, наслоение нескольких разных творчеств? Тогда странно вдвойне. Или у них тут какое-то особенно намоленное место, или…

«Признаки взрывного устройства. Признаки взрывного устройства».

Опаньки. Это уже от пчёлок весточка. И очень-очень нехорошая.

– Всем прием: код пять. Повторяю, код пять.

– Вызываем бомберов? – уточнил Рито.

– Рано.

Полоска индикатора кое-как перешла за половину шкалы.

– Нечего пока предъявлять. Может, просто глюк. А за ложный вызов сами знаете, что будет.

Причем бонусом – возможное и чрезвычайно нудное освидетельствование у штатного психолога.

«Признаки взрывного устройства».

На всякий случай передвинемся-ка мы поближе к выходу. Совсем зону действия проектора покидать пока нельзя, но ещё пару шажочков…

Он сидел где-то в перекрестье балок, а может, и прямо на одной из них висел, как паук. И пауком же сиганул вниз, сбивая меня с ног.

Секундой спустя что-то увесистое с силой шлепнулось мне на грудь, и в правом верхнем углу экрана запульсировала надпись, которую я не видел со времен постановочных миссий на полигоне.

«Угроза детонации! Угроза детонации!»

Подрывник, поставив заряд, следующим же движением отпрянул, торопясь убраться подальше. Я из положения лежа не успевал ни за ним, ни за бомбой. Ни при каких раскладах. Но если поверженной горе невмочь дойти до своего врага…

Абордажные крюки поймали его уже футах в трех от меня, зацепились за обвес, и, получив подтверждение фиксации, четко выполнили свою работу, склеивая меня с «пауком» в плотный бутерброд.

– Всем: код девять! Быстро!

Не так я планировал закончить сегодняшнюю вахту, но что ж поделать?

– Эйчи, у тебя перегруз!

Он, родимый. И в режиме срочной эвакуации десантный трос автоматически отстегнется. По крайней мере, есть на это большая и светлая надежда.

– Я знаю! Девятка, всем! Ещё быстрее!

Подрывник, ведомый последней надеждой, забарахтался в моих объятиях, и мы покатились по полу между колоннами, хрен его знает, в каком направлении: визор решил, что самое главное это не местоположение, а…

«Угроза детонации! Угроза детонации!»

Я силился разглядеть на экране хоть какую-то информацию о парнях, но до момента взрыва так и не понял, снялись они с насеста или нет. А потом понимать что-либо вообще стало очень трудно.

Фильтры внешней среды не дали насладиться полным аккомпанементом, зато убойные прелести, предназначенные для нутра, я получил по полной.

Взрывной заряд пульсанул, разорвав хватку абордажного снаряжения, и все, что смог, отправил в полет. Лично я летел недолго и вряд ли красиво, явно задевая по пути колонны, а потом камнем ухнул вниз, гораздо ниже, чем уровень пола, что означало…

Шахта подъемника? Это и стало моей основной мыслью на первый такт компресса. В следующем такте я немного смог подумать, как мне повезло, что лифт шел вниз, иначе последствия могли оказаться куда более удручающими.

Визор не показывал ничего: экран пошел патиной от взрывной волны и в качестве источника информации больше не имел смысла. То ли с третьей, то ли с пятой попытки, я смог нащупать защелки, поднять щиток вверх и… Залипнуть взглядом на медленно ползущие мимо тросы, стойки и перекрытия. Только приближение откуда-то снизу звуков, вряд ли имевших отношение к механике и гидравлике, выдернуло меня из незапланированной нирваны.

Я стек с кабины подъемника на первом же ярусе, который смог разглядеть, откатился подальше от шахты и начал собирать в кучку все, что осталось от ощущений.

На. Хре. На. Та. Ка. Я. Ра. Бо. Та.

Ловить компресс мне было не в новинку, но опыт все же не тот, чтобы регулярно его повторять. Особенно ту часть, когда плоть, только что сдавленная взрывом, начинает расправляться заново. Удовольствие сильно ниже среднего, с фрагментарной потерей чувствительности по всем фронтам. И самое мерзкое, что ничего не можешь сделать, кроме как ждать, надеяться и верить.

К третьему такту зрение все-таки решило вернуться, за ним подтянулись остальные функции, и я смог хотя бы сесть и осмотреть. Сначала окружающий мир, потом себя.

По скорости движения подъемника можно было бы точно вычислить, сколько секунд я медитировал на его кабине, но и без расчетов понятно: достаточно много, чтобы уехать в нижнюю секцию этажей. Туда, где простых и понятных выходов к фасаду не предусмотрено.

То ли пятнадцатый, то ли шестнадцатый ярус, если верить потертой трафаретной надписи на колонне за шахтой. Глухие стены, путей отступления только два, собственно, подъемник и лестница. Если я правильно помню.

А я вообще что-то помню?

Объект инженерно-коммуникационного обеспечения, серийный, специалитет ранга «С»,класс автономности – от второго до четвертого, в просторечии именуется дозорной башней. На полигоне мы эту унылую дрянь когда-то отрабатывали, но ничего выдающегося в памяти не задержалось.

Все примитивно и просто. Планировка ярусов одинаковая, разница лишь в том, навешан фасад или нет. Шахта слева от меня, лестница справа впереди, и там пока вроде беспокоиться не о чем. А что у нас в ближнем круге?

Все нагрудное хозяйство – в хлам, кто бы сомневался. Крюки оторваны начисто, хорошо ещё, шнуры не размотались. Ребра обвеса кое-где перегрелись и потеряли нужную податливость, значит, любое лишнее усилие чревато гематомами. Ладно, пусть его.

Кобура сзади выдержала цирковое представление, это хорошо. С другой стороны, без активного наведения «зиг» может начать артачиться в самый неподходящий момент. Да и связь хорошо бы наладить, если это физически ещё возможно. Судя по легкому фону в наушниках, надежда есть. А вместе с тем есть шанс прочувствовать, как она умирает.

Ребята из техподдержки любят повторять: всякий ребут – это маленькая смерть. Ну да у меня нет выбора, либо маленькая и с надеждой, либо большая и окончательная.

Полная аппаратная перезагрузка. Полная тишина и темнота. Правда, это сейчас даже хорошо, потому что без щитка внутренняя подсветка шлема может броситься в глаза не тому, кому надо. А так – почти сливаюсь с фоном. По крайней мере, хочу в это верить.

Интересно, что сталось с подрывником? Мой «лайт» по характеристикам, конечно, на порядок крепче его «альпины», но если я все ещё жив, то и он вполне себе может. Теоретически. И уж вне всякого сомнения, живее живых те кадры, что поднимаются сейчас по лестнице.

Аварийный свет и звуки вернулись в шлем одновременно, и сразу после зуммера, доложившего о штатной готовности оборудования, по ушам начало ездить монотонное:

– Пёс-8, Пёс-8, ответьте базе.

Или у диспетчеров от рождения стальные нервы, или они быстро учатся убирать из голоса любые эмоции. Вроде и правильно, и для здоровья полезнее, а все равно как-то обидно сразу после, можно сказать, воскрешения, натыкаться на равнодушное:

– Пёс-8, Пёс-8, ответьте базе.

– База, это Пёс-8. Вас слышу.

Пауза. Не хотелось бы думать, что от неприятного удивления.

– Пёс-8, статус?

– Три такта после компресса.

– Мобильность?

– В пределах нормы.

Ближе к нижней границе, если совсем уж честно.

– Обеспечение?

– Только коммуникатор.

Ещё одна пауза.

– Снаряжение?

– Утрачено на три четверти.

– Обстановка?

– Вероятность прямого контакта.

– Расчетное время?

Да в любую минуту, бл!

– Расчетное время? – все на той же ноте повторили в наушнике.

Я попробовал прислушаться к шагам на лестнице. Вроде не сильно торопятся.

– В пределах пяти минут.

– Ждите.

Чего? Контакта? Ах, простите, это я должен ждать высочайшего решения о том, что со мной делать. Но ждать можно и на ходу, а с глухих ярусов лучше убраться, как можно раньше.

Попытка подняться на ноги подтвердила негативные предположения насчет ребер обвеса, зато с тактом я ошибся уже в свою пользу, а не наоборот: пошел четвертый, тот, который уже без особых сбоев организма. Правда, ощущение, что тебя совсем недавно отжали, как насадку для швабры, никуда не делось.

На полу какое-то дерьмо хрустит при малейшем перемещении. Уф-ф, хоть лестница чуть почище, потому что продувается. И мне даже удалось одолеть целый пролет прежде, чем в уши ворвались вопли:

– Эйчи?!

– А вы уже на венок скинулись?

– Живой!

– Условно.

– Ты на каком ярусе? – спросила Анита.

– Почти шестнадцатый.

– С двадцать первого смогу тебя забрать.

Если от меня что-то останется.

– Эйчи, ты там вообще…

О чем хотел спросить Полли, я так и не узнал, потому что коммуникатор отдал приоритет голосу базы:

– Пёс-8, прием. Вам подтверждена эвакуация. Повторяю…

А шаги все ближе. Уже с тенями. Так я ничего не успею.

– Запрашиваю прямую поддержку.

– Пёс-8…

– Запрашиваю прямую поддержку!

Крохотная, но все же пауза.

– Ждите.

Да жду я, жду. Пять ступенек. Одиннадцать. Двадцать две.

– Привет оловянным солдатикам.

От этого голоса у меня гарантированно встают дыбом все волоски на шее, сам не понимаю, почему. Вроде ничего особенно противного, голос как голос. Может, меня бесит её манера растягивать некоторые гласные?

– Запрашиваю поддержку, мэм.

– Как неожиданно. Кто-то собирается обидеть нашего мальчика?

С тем, что все сонги – бездушные стервы, я смирился довольно давно и быстро, ещё в учебке. Но к их прелюдиям привыкнуть так и не смог.

Да, это они так настраиваются. Ловят мотив якобы. Ага, как же! Выпендреж, не более того. Все мотивы наперечет известны и высвечены сейчас перед Лахудрой на мониторе.

Да, ещё это их любимое: «Я одна, а вас много!».

– Мэм…

– О, мне тут говорят, что срочно. Да ещё с особыми обстоятельствами… Только не думай, что тебе повезло.

Мне сейчас и так очень плохо думается, а про везение я вообще…

Тварь! Ну какая же тварь, в самом деле!

Песня всегда падает на голову, как чугунная гиря, а на фоне компресса я с первых же нот едва не загремел по ступенькам вниз, ускоряя малоприятное развитие ситуации. Все, что заслуживало благодарности – это прояснившееся сознание и жжение возвращающихся ощущений.

– Смените трек, мэм.

– А этот чем плох?

Не знаю. Не могу подобрать слова даже. Но эффективность хромает, и я вместе с ней.

– Смените трек, мэм. Пожалуйста.

Она сделала вид, будто не услышала:

– Сейчас как раз мой любимый момент…

Пульсация за ушами подстегивает, заставляет ускориться, и тело вроде бы не против поработать, но рассинхрон почему-то только нарастает. Либо нужно тратить остатки сил, чтобы попадать в такт.

– Мэм…

Гундение под нос.

– Мэм, пожалуйста…

Никакого эффекта.

Восемнадцатый ярус. Мне и моим хвостам уже хорошо слышно друг друга, а скоро станет ещё и видно.

Сто семнадцать ударов в минуту, но добро бы равномерно, а не порциями, как сейчас. Рваными, омерзительными на вкус ложками каши, которой я должен давиться лишь из-за…

– Мэм, смените трек!

Ритм песни дернулся, вязко цепляя меня сбоем и останавливая сердце на очень долгий вдох.

– Да что ты себе позволяешь?!

– Я. Прошу. Это важно, мэм. Очень важно.

В ответ песня ударила с новой силой, пробив остатки терпения, пульсация захлебнулась сама в себе, сжимая сознание тисками, и я зарычал:

– Меняй трек!

Пару секунд не было слышно вообще ничего, потом на поверхность всплыли придыхания:

– Я… Ты.. Пожалуйста… Не…

– Меняй трек, сука!

Кажется, она всхлипнула.

Трафаретное «19» и новая песня ворвались в мои ощущения одновременно. Что-то малознакомое, точно не из нынешнего чарта, зато куда как съедобнее. По крайней мере, прыгать через две ступеньки стало почти легко. Но мне нужно больше, чем «почти».

– Глубже!

Она что, реально подвывает на переходах? Раньше не замечал. Ну, как бы то ни было, очередной ярус пройден рекордно быстро, и дистанция между мной и преследователями выровнялась. По ощущениям. Только её все равно маловато для хорошего маневра. Значит, будем…

– Ещё глубже!

Песня окончательно превратилась в вой.

– Анита?

– Я на двадцать первом, Эйчи.

– Эшелон оставь. Иди в зону первого сброса.

– Эйчи?

– Гляди в оба и повыше. На две двойки.

Я как раз прилечу оттуда. Если все получится и форы хватит.

Если эти парни – дрессированные профи, проблем точно не возникнет. Если любители… Нет, тогда они вряд ли шли бы так аккуратно, прячась за ступеньками, подальше от греха и возможных выстрелов.

Кстати, об оружии. Пора и ему чуток поработать.

«21».

Вот и развязка приближается. То есть, развилка.

«Зиг» смачно выплюнул светошумовую в лестничный пролет, под ноги первому из тех, кто шел за мной.

Конечно, я не рассчитывал на что-то серьезное. Самое большее, на временный отказ визоров, но и простой глюк меня вполне устраивал. Три-пять секунд. Главное, смазать момент принятия решения. Они знают, кто я. Не могут не знать. Они знают о взрыве. Они наверняка извещены о вертушке. Какой вывод следует? Эвакуация с первого же подходящего яруса. А я двинусь выше.

«22».

Набирать скорость на виражах – идиотское занятие, но полной прямой в распоряжении у меня не было, плюс колоннада частично закрывала обзор преследователям. Которые и впрямь сфолили на моей уловке: к тому моменту, когда первый из них ступил на пол двадцать второго яруса, я уже вовсю петлял по ракушке.

Быстрее, сильнее и… Нет, не выше. Дальше. Высоты мне много не надо.

Тело все ещё ощущалось через «не могу и не хочу», но мышцы и связки почти горели, обещая, что на исполнение стандартного упражнения силы хватит.

Главное: не забыть опустить щиток.

Не. За. Быть. Щит. Ок!

Последними шагами я оттолкнулся уже от колонн и перепрыгнул через парапет, сжимаясь комком в полете над разверзшейся бездной.

Это когда-то оказалось для меня самым сложным: отучиться от инстинктивно-нелепого раскидывания рук. Даже наглядные пособия и красочные рассказы инструктора помогали плохо. Пока не надоело зарабатывать вывихи из-за недостаточно плотной группировки при отработке общения с ловчей сетью, ничего не получалось.

Секунды свободного полета запомнились досадным сожалением, что ни хрена вокруг не вижу, а потом тугие ленты гриддера стиснули меня своим коконом, дернули и потащили прочь.

– Эйчи?

– Тут.

Все ещё, пока ещё. Вместе с дурными мыслями и навязчивыми вопросами. Или наоборот?

– Нас примут на ближайшем опорном.

Это должно меня успокоить или вдохновить?

– Ты как?

Учитывая, что Лахудра с её воем исчезла из наушника…

– Норма. Почти.

– После двух компрессов? – невесело хохотнул Рито. – Сказочник!

Двух? Откуда?

А, стыковка с гриддером приравнивается же. Но она прошла, можно сказать, незаметно на фоне всего остального.

– Что там вообще стряслось? – осторожно спросил Мекки.

Стоп. Как это – что? Все же должно было идти в трансляцию.

– Встречный вопрос: а что вы видели?

– Да считай, чистый калейдоскоп, - охотно начал рассказывать Полли. – Вспышка справа, вспышка слева, горизонт упал, потом все вообще волчком пошло.

Значит, камера свихнулась ещё раньше, чем на меня спрыгнул «паук». Очень радостное известие, ничего не скажешь. Пчёл разметало взрывом задолго до окончания сбора данных, а учитывая ребут…

У меня ничего нет. Вот вообще ничего. Кроме последней надежды на десантный трос.

– Ну телеметрию-то вы получили? Анита?

Она отозвалась не сразу и как-то неохотно:

– Передача шла прямо в эфир. Без записи.

То есть, только и исключительно на базу, пред чьи-то высокопоставленные очи. По особому распоряжению, все такое. И как можно предположить, далеко не в отдел статистики.

Не хотелось об этом сейчас вспоминать, но ползали по базе слухи, что время от времени высшее руководство развлекается играми на выбывание. За счет подчиненных, само собой. Стравливает друг с другом группы пешек, так сказать, а между тем делает ставки, попивая скотч хрен-пойми-скольки-летней выдержки. Уж не знаю, какие призы уходят победителю, а в проигрыше остается ясно, кто. И если сегодня такой игрой зацепило нашу вахту…

– Посадка!

Ох. Они-то сели, а я, скорее, плюхнулся кулём о взлетно-посадочную. Хотя Анита явно старалась сделать все как можно мягче, словно чувствуя себя виноватой.

Ленты гриддера, похоже, растягивали в шесть рук и дружно: я не успел очухаться, как конечности киселем расползлись в стороны, потеряв малоприятную, но все же опору. Потом кто-то дернул вверх щиток моего шлема.

– Живой!

А, это Полли. Как всегда, без церемоний.

– Кто давно по граблям не получал? – грозно прикрикнули на Портера откуда-то сзади, и тот, чуть втянув голову в плечи, уступил дорогу медслужбе.

– Вы б ещё его трясти начали, скны дти… - неразборчиво ругнулся парень с нашивками парамедика на форменной куртке, прилаживая сканер к сервисному разъему моего обвеса. – Сколько пальцев?

Я немного подумал и показал. Один. Под дружный гогот парней.

– Поюморить предлагаешь? Не советую. Шприцы все равно у меня длиннее.

– Ну что там, док?

– Похоже, можно обойтись без экстры, только плановой. Сейчас носилки подкатим и…

– Мастер-сержант Тауб?

Хоть полоса и была залита огнями, матовые обвесы одинаково массивных фигур словно впитывали в себя свет, не позволяя сомневаться: нас и впрямь навестили их чернейшества. Сейфы, при полном параде.

– Мастер-сержант Тауб? – повторил тот, кто видимо был старшим в конвое.

Медик недовольно тряхнул головой:

– Ваши дисциплинарные разборки сейчас не ко времени. Этому человеку необходимо оказать…

Его отодвинули в сторону. Не особо грубо, но без церемоний. А меня подхватили под локти и поставили на ноги. Только тогда масштаб катастрофы начал потихоньку проясняться.

– Эй, в чем проблема-то? – попробовал встрять Рито.

– Мастер-сержант Тауб задержан до выяснения обстоятельств.

– Каких ещё…

– Изнасилование гражданского служащего при исполнении.

Я ожидал услышать любую, даже самую фантастическую чушь, но только не что-то подобное.

Как? Кого? Когда? Да за каким чертом?!

– Значит, дверь и все остальное на сегодня отменяется?

– Полли, мать твою…

Терпение или что там у меня оставалось вместо него, разлетелось клочьями.

Я на полном автомате обернулся, забывая о том, что со всех сторон окружен сейфами, за что и получил удар шокера поддых. Медик затараторил что-то вроде «нунельзяжетаксчеловеком», но все это и прочий белый шум скоренько ушли в глубокую параллель от меня и моего окончательно отказавшего сознания.

Глава 2. Женщины вообще могут всё, просто не для каждого.

Дарли

Прима появилась на сцене ровно за вдох до того, как я сподобилась бы таки пощупать и погладить складки мраморной тоги. Даже каменные и навечно застывшие они казались текуче-мягкими в отличие от плиссировки моей юбки, при особо незадавшихся движениях и поворотах мстительно царапающей колени. Причем почему-то больше левое, чем правое.

К тому же древний дяденька, заслуживший честь быть статуйно увековеченным, выглядел, тем не менее, вполне по-человечески, и вряд ли обиделся бы на мои прикосновения. Зато его нынешние потомки, несомненно, обвинили бы меня в святотатстве, посягательстве и нанесении ущерба ценностям. Семейным уж точно, если не культурным и историческим.

С другой стороны, если допустить, что даже каждая плашка начищенного до блеска паркета имеет происхождение, исполненное благородства и памяти славных времен, то даже дышать здешним воздухом, значит, нарушать, осквернять и посягать. Остается лишь удивляться весомости причин, вынудивших сиятельную контессу Аурелию Абруцци допустить в святыню своего дома такую дворняжку, как я.

– Надеюсь, ваше ожидание не было слишком скучным?

Оно было долгим. Очень. Времени хватило на несколько прогулочных кругов по залу, и ещё осталось. На размышление о том, что некоторые персоны совершенно зря считают исполнение церемоний краеугольным камнем собственного существования.

Долгим было ожидание, да. Но чтобы скучным?

– Разве можно скучать в окружении такого великолепия, госпожа контесса?

Легкая тень в её взгляде ответила мне быстро и утвердительно, но разумеется, сразу же была изгнана прочь, уступив место прежнему высокомерному льду.

Жаль… Чуточка глубины этим зеленым глазам вовсе не помешала бы. Но тогда они стали бы похожи не на драгоценный, а поделочный камень, что совершенно недопустимо. Можно даже сказать, неприлично.

Я заметила, она заметила, ставни захлопнулись, прелюдии закончились.

– Нам следует обсудить предстоящее мероприятие, - величественно изрекла контесса, повернулась и направилась прямиком в галерею, конца и края которой с моего места не просматривалось вообще.

Приглашение? Предложение? Приказ? Понимай, как хочешь. Если это в принципе необходимо понимать. Можно даже прикинуться дурочкой и вывести-таки эту неудачно одушевленную статую из равновесия, но…

Всегда есть но.

Ответственность, честь мундира, корпоративная этика – как ни назови, все равно придется идти следом и послушно ждать, когда беседа соизволит быть продолженной.

Контесса хотя бы не ускоряет шаг, и то хорошо. Можно продолжать пялиться на все вокруг. В том числе и на неё саму.

На строго уложенные локоны оттенка темного золота. На тонкую шею, не умеющую ни склоняться, ни кланяться. На угрожающе острые локти сложенных у талии рук. На черный бархат траурного платья, словно высасывающий из окружающего пространства и свет, и любые проявления жизни.

Кого-то там она похоронила. Может, супруга, может родственника. В последних светских сплетнях вроде бы ничего по этому поводу не упоминалось. Да и зная, насколько затейливыми бывают традиции всяких владетельных родов, не стоит особо заморачиваться. Вполне возможно, что этот траур и вовсе тематический, по какому-нибудь далекому предку или годовщине очередного передела собственности, сократившего владения семьи Абруцци на две с половиной деревеньки. Главное здесь – поза. Несчастная скорбящая женщина, которую все просто обязаны утешить, поддержать и облагодетельствовать.

Вопрос: а я здесь с какого боку припека? Я ведь вроде как тоже женщина, и если подходить чисто по-женски, то…

– У вас есть дети?

Кого-то раздражают вопросы про возраст и финансы, мне достаточно любого упоминания про продолжение рода, чтобы солнце зашло за тучку.

Во-первых, это нечестно. Потому что сразу и бахвальство, и укор, и унижение.

Во-вторых…

Хотя, она может и не понимать всех нюансов. Потому что для понимания нужно нечто большее, нежели интерес, неважно, праздный или насущный.

– В моей профессии наличие детей напрямую связано с направлением специализации, госпожа контесса. Проще говоря, будь я матерью, здесь и сейчас вы беседовали бы с кем-то другим, а не со мной.

– И как я могу быть уверена, что…

Да никак. Вот вообще. От слова совсем.

Не надо тебе быть уверенной. Все, что требовалось, уже сделано: круг работ определен, мастер нанят. Теперь отойди в сторону и не отсвечивай.

– Вы взяли на себя труд ознакомиться с информационными материалами, направленными в ваш адрес?

– Разумеется.

О да, она их прочитала. Взглянула на картинки. Возможно, даже взяла лупу, чтобы разобрать мелкий шрифт примечаний. Но ни черта не поняла. Не усвоила даже главного: либо веришь, либо нет, третьего не дано.

– Но у вас есть вопросы. И сомнения.

Она остановилась, продолжая, впрочем, демонстрировать мне лишь свой точеный профиль.

– Я собираюсь доверить вам… вашей заботе величайшую драгоценность этого дома.

– И я буду заботливой. Настолько, насколько потребуется.

Снова начала движение.

– То, чем вы занимаетесь. Что это такое?

Ох, а к чтению лекций я как-то сегодня и не расположена. Да и предположить, что…

Ах ты, дурья башка! Нет, не моя. Моего непосредственного начальничка. Он, понятное дело, давно уже витает в эмпиреях, водя знакомство с лицами заинтересованными и тематически подкованными, круг которых не то чтобы страшно узок и далек, но в нужной степени осведомлен, а меня сюда бросил, как миссионера на растерзание папуасам.

Ну спасибочки, удружил.

Любое общество всегда состоит из групп либо зашоренных, либо прошаренных. Даже самое светское и родовитое. И с большой долей вероятности обитатели соседнего палаццо легко и свободно пользуются услугами одного из Домов утешения, тогда как здешние…

И как прикажете быть?

По уму следовало бы попрощаться и убраться восвояси. Да, с неустойкой. Да, представляя контору в не слишком выгодном свете. Да, в конце концов, покладя все, что есть, на собственную репутацию. Зато без риска и груза ответственности.

Но по уму – это так… Скучно.

– Знаете, я не особенно уважаю рекламу. Её задача – внушить человеку желание. Посмотри, какой замечательный товар мы тебе предлагаем, с ним твоя жизнь станет просто сказочной! Ты ведь хочешь попасть в сказку? Все хотят! Значит, и ты должен хотеть. Хотеть, а не нуждаться.

Правда, не возникай время от времени та или иная мода, никто не изваял бы мраморных истуканов, мимо которых мы движемся по галерее. И мир стал бы чуточку беднее на красоту. А с другой стороны, кто их видит, кроме местных господ и челяди? Могу поспорить, ни те, ни другие на самом деле в гробу видеть хотели такую память о прошлом. Помпезную, громоздкую и требующую постоянного ухода в ущерб нормальным живым людям.

– Госпожа контесса, пожалуйста, ответьте честно. Самой себе. Вы хотите или нуждаетесь?

– И в зависимости от того, как я отвечу…

– Безо всякой зависимости.

– Но тогда зачем…

Чтобы немного сбить твою спесь, в первую очередь. Это же так трудно, признать, что тебе что-то нужно. Особенно когда у твоих ног весь мир. Ну, почти весь.

Мы успели прошагать мимо дюжины статуй, прежде чем раздалось вымученное:

– Другие варианты… могут повлечь за собой нежелательные последствия.

Ну да, ну да. Вопросы приличий, репутации, чести и всякое такое. То, без чего себя не мыслят люди определенных кругов. А ярмарочные факиры – это вполне приемлемо. Традиция древняя, не шибко почитаемая, но вроде как примелькавшаяся, местами забавная и почти непредосудительная. В самом крайнем случае можно списать на экзальтированность, наступившую вследствие глубоких личных переживаний.

– Ясненько-понятненько.

Она все-таки повернула ко мне лицо. Коротко, на считанные секунды, не позволяя уловить выражение. А потом снова вперила взгляд в глубину галереи.

Нет уж, больше не куплюсь ни на какое заманчивое предложение. Предварительные ласки – стезя отдела продаж, вот пусть и занимаются своим делом. Да и, чем больше думаю об этом заказе, тем быстрее улетучивается настроение. А без настроения мне нельзя. Песенница без настроения – как молоко на грани кипения: на миг отвлечешься, и дело плохо.

Чья же это шутка? Кто так на меня взъелся? И главное, не без ведома начальства, потому что предписание я получала из самых первых рук. А что, если он сам во всем этом…

Возможно.

Вероятно.

Звоночки-то были, были. Седина в бороду, теперь уже сомневаться не приходится.

Знать бы, на что именно шел расчет. Что откажусь? Что не удержусь и надавлю? И того, и другого достаточно, как минимум, для временной потери места под нашим главным солнышком.

Значит, я должна вернуться с победой, и никак иначе. Чтобы раз и навсегда заткнуть всем шавкам их поганые…

– Вы… Вы выполните вашу работу?

– О, да! Вне всякого сомнения.

Кажется, она вздрогнула, но не решилась посмотреть мне в лицо.

В общем-то, и правильно сделала: то, что я сама мельком поймала в зеркальном стекле, мимо которого мы проходили, выглядело, мягко говоря, отвратительно. И требовало самым срочным образом отставить в сторону и обиды, и планы мести.

Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три.

Вальсируем и успокаиваемся. И строго пофиг, как и кто на это будет смотреть.

Раз, два, три. Раз, два, три.

– Госпожа песенница?

Раз, два, три.

– Госпожа…

– Мне нужно взглянуть. На объект «заботы». Перед тем, как.

– Разумеется.

У неё был шанс теперь уже отказаться самой, но видимо, нужда была все-таки слишком сильной: вместо того, чтобы шугнуться моих странностей, контесса свернула в узкий и весьма извилистый коридор, закончившийся ничем не примечательной дверью.

– Прошу сюда.

Я предполагала увидеть комнату, но вместо этого попала в ещё один коридор, единственными источниками света в котором были…

О, пожалуй, такое впечатление способно искупить все сегодняшние переживания. Тайный ход с зеркалами-подглядками – где бы я ещё смогла это увидеть воочию? Уж не знаю, новодельный или аутентичный, привезенный с родины и собранный заново из древних деталек, но атмосферный по самое не хочу.

Контесса проводила меня к одному из зеркал, за которым располагалась явно жилая, хоть и с поправкой на местный колорит, комната. А главное – обитаемая.

– Вас устроит такой обзор?

– Вполне.

Она кивнула, отступила куда-то назад и… Пропала. Только шорох скрытой тенями двери подтвердил, что Аурелия Абруцци не рассеялась в пространстве, как клочок тумана.

Но все это было уже не так волнующе и интересно, потому что я наконец-то могла оценить фронт работ, ради которых проделала весь сегодняшний путь по улицам и мозгам.

Симпатичный мальчик. На мать не очень похож, но то, что породистый, от взглядов не скроешь. С возрастом наверняка потяжелеет и лицом, и телом, но пока ещё трепетно юный, тонкий и звонкий. Хотя уже заметно носатенький. А вот эта складочка между бровей как-то мне не нравится. Лишняя она здесь. Не по годам, уж точно. Сделаем поправку на среду обитания?

Двигается нормально, без отклонений и особенностей. Можно даже сказать, активность повышенная, вон, на ковре уже тропинку утоптал из угла в угол. Волнуется.

Волнение это хорошо для подключения. Это просто. А вот как быть с тонкой настройкой?

Лучше, конечно, было бы встретиться лицом к лицу. Надежнее. Но если таковы пожелания заказчика, пусть они даже в некотором смысле идиотические…

– Траурное платье, мама? В самом деле?

Ой, а я все-таки соберу базу для настройки. Хотя бы и стараниями контессы.

– Ты собираешься отказать мне и в праве выбирать цвет одежды?

Вместе они смотрелись вполне гармонично, а главное, сразу становилось понятно, что при всей своей внутренней силе Аурелия Абруцци неспособна противостоять намерениям сына. Только намекать и символизировать.

– Мы обсудили все уже с десяток раз, мама. Я не изменю свое решение. Даже отец, будь он жив…

– Оставим мертвых в покое, Риккардо. Наследие отца никуда от тебя не денется. Но ты можешь…

– Ничего не случится, - он стиснул черных бархат её плеч своими ладонями, заглядывая глаза в глаза. – Это просто дуэль.

– Просто?

– Мы должны все выяснить друг с другом.

– Друзья не скрещивают шпаги.

– Мама!

– Все можно решить иначе.

– И напрячь высокие эшелоны ради сущей безделицы? Надо мной будут смеяться.

– Тебе милее, чтобы над тобой рыдали? Над твоим бездыханным…

Если бы мне не была немного понятна подоплека происходящего, все это можно было бы принять за сериальную сцену. Вот только у актеров в голосах никогда не проскальзывают такие нотки. Одновременно пафосные и искренние. И это ещё надо учесть, что контесса несколько сдерживается, памятуя о зрителе в моем лице.

– Самое большее, будет пара шрамов.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

О, дорогая моя, вовсе не спокойно. Я бы даже сказала, с определенной надеждой на подобный исход. Наверное, чтобы потом хвастаться. Кто их, этих мужиков разберет? Одни меряются силой, другие кошельком, третьи…

– Я уже не ребенок.

Ой, как же он заблуждается! При определенном стечении обстоятельств ребенком можно остаться до самых седин, ну а там детство вернется само, безо всяких просьб и вопреки любому сопротивлению.

Хотя, если в разговоре возникла тема возраста…

Банально. Обыденно. Сотни раз измученная тема.

С другой стороны, теперь у меня есть все, что может потребоваться.

Как бы дать знать главной героине, что балаган можно прекращать? А, мне и не надо трепыхаться: где-то вдалеке мелодично зазвенело, Риккардо встрепенулся и подхватил с кресла фехтовальную амуницию.

– Все будет хорошо, мама.

Торопливый сыновний поцелуй, хлопнувшая дверь, вопросительный взгляд контессы, сначала с другой стороны зеркального стекла, потом уже безо всяких преград.

– Вы… Получили, то, что хотели?

– Да, благодарю. И так полагаю, мне тоже пора выдвигаться на исходную?

– Я провожу вас коротким путем.

Чтобы позволить мне ещё раз подивиться искусству архитекторов? Двумя руками за!

* * *

Короткий путь вывел из чехарды коридорищ, коридоров и коридорчиков прямиком на смотровую галерею фехтовального зала. На места для зрителей, которые в наличии уже имелись, а вместе со мной составляли то самое число, которое, как нас уверяют, очень даже любит бог. Хотя, если бы он вздумал вдруг присмотреться повнимательнее к нашей троице, поимел бы поводов для размышлений.

Контесса не переступала порог: осталась в тенях и сумраках. Может, любопытством не страдала, а может, после моей отповеди решила лишний раз не мозолить глаза. Я же бываю, ой какая страшная временами! Нет, страшная я по определению, но обычно люди этого не замечают. Пока двуликий Янус не повернется анусом, так сказать.

Вот и сейчас, по-хорошему, взять бы ему да и…

Нет, даже не стоит напрягаться. Все усилия пропадут втуне, потому что собравшиеся на галере дамы видели меня уже не раз, причем, предполагаю, что и в белых тапочках – тоже.

Поэтому все пройдет буднично и привычно. Как положено.

– Сердечный привет конкурирующей фирме!

Ответного «здрасьте» можно было не дожидаться: хватило и того, что долговязая Агнесс Коллино просто дернула подбородком слева направо.

Значит, сегодня играем против южан? Ситуация выглядит все нелепее и нелепее. При таком раскладе я здесь и вовсе появляться не должна. Куда как логичнее было бы задействовать южный Дом по полной программе, а не высвистывать приглашенных звезд.

По-человечески, конечно, сомнения и опасения понятны: если на всем поле играет одна команда, она играет в свою пользу, с непременными поддавками. Но как же реальная жизнь отличается от научных теорий…

Даже в рамках одного Дома. Даже близкие подруги. Ну ладно, не близкие, но связанные единым обетом, мы никогда не уступаем друг другу. Проиграть можем, и проигрываем, чего уж греха таить. Но уступить? Невозможно. Немыслимо. Даже если очень-очень захочешь.

Гораздо легче увлечься и переусердствовать, но на сей неприемлемый случай как раз и заведен арбитраж. Дабы неустанно бдеть.

И выбор арбитра на сегодняшний матч с чистым сердцем одобряю. Хорошая тетка. Унылая, как осенняя морось, но внимательная и честная. Чего ещё можно пожелать?

А, да, конечно:

– Светлейшее судейшество, наше вам – отдельно, с кисточкой и прочим почтением!

Мне кивнули.

О, мне кивнули? Это надо отметить. На той самой странице моей внутренней записной книжки, рядом с вопросом: улыбалась ли мисс Форд хоть однажды за всю свою долгую песенную жизнь?

– Сестра Дарли. Сестра Агнесс. Полагаю, нет нужды пересказывать вам весь свод правил?

Почему? Я бы послушала. Пусть это даже выглядело бы попыткой чуть отодвинуть неизбежное приближение рутины. Здесь, среди всего этого древнего великолепия никакая церемония не смогла бы стать лишней. Она же плачет и просится, разве они не слышат?

Увы, увы, увы. Глухи, как пробки. И до омерзения снисходительны, словно показывая всем своим видом, что…

Ах, ну да, как же можно было забыть? Простите великодушно! Это я, сирая и убогая, здесь впервые, вот и впала в неуместный восторг. Но я соберусь, конечно же. И буду очень-очень стараться, дабы не посрамить и все такое.

Бе-е-е-е.

– Уровень вмешательства – не выше терапевтического. Лучше, если вообще сумеете обойтись гомеопатическими дозами. Членовредительство местными бонзами не поощряется, и вряд ли кто-то из этих парней рискнет пойти поперек устава. Но, как понимаете, в виду все надо иметь. Во избежание.

Кто бы сомневался? Все должно пройти предельно правильно и скучно. С одной стороны гриба, могу понять: влиятельные семьи, наследнички, политические союзы – если и впрямь решат друг друга порешить, то сделают это не собственными руками. Не положено-с.

С другой стороны гриба…

Как такое вообще возможно? Меня в солдатики играть никогда не тянуло, и слава богу, но даже я, мимоходно и мимолетно вкусив здешний колорит, что называется, прониклась. Все эти статуи, фрески, гобелены – все вопиет о сражениях и победах, от библейского поприща до вполне себе исторического. Что же должно было произойти и происходить не один десяток лет с обитателями таких палаццо, чтобы зов крови превратился в звонок колокольчика, созывающий к степенной трапезе?

Это печально. Над этим можно только скорбеть.

– Сестра Дарли, вы слушаете?

– Не извольте сомневаться. Внимаю каждому звуку.

Мисс Форд подняла брови, опустила, выдохнула. Зарядка окончена!

– Если по существу дела возражений нет, предлагаю непосредственно приступить. И занять предложенные места. Если пожелаете, - добавила она, косо глянув в мою сторону.

– Мне и тут хорошо.

– Как вам будет угодно. Сестра Агнесс?

Долговязая, снизойдя до сожаления во взгляде, вслед за арбитром прошла в ложу и тоже возлегла на одно из кресел, наверняка жутко удобных. И я вполне могла бы…

Никогда и ни за что. Сосредоточенности хватило бы ровно секунд на пять, чтобы опуститься на сидение, а потом кости в мешке все равно бы тряхануло, и вместо царственной позы получилась бы несусветная хрень. Глубоко и обидно осуждаемая остальными присутствующими, разумеется. Так что лучше постою. То есть, останусь на ногах, потому что стоять смирно…

Не знаю, как именно работают другие песенницы. Мы не особо любим делиться, ни секретами, ни переживаниями, ни вообще – делиться. Особенно спонсорами. Могу только догадываться, если захочу, конечно. Потому что в нашем деле совершенно неважно, что и как умеют другие. Для делания дела важна лишь ты сама. Целиком. Со всеми своими морщинами, веснушками и прыщами, огорчительно заедающей спиной, поскрипывающими суставами, прогрессирующей дальнозоркостью и вечным детством где-то там, в самой глубине, под слоем накопленного опыта.

Хотя, в последнее время опыт перестали ценить должным образом. Потому что приходят молодые и рьяные, замещающие тонкий подход ломовым ударом. И это неизменно впечатляет тех, кто вне процесса. А они ведь все, по сути, вне. Даже наши акторы. Те самые, что вот-вот начнут движение по своей игральной доске.

Отсюда, с высоты галереи, парней едва можно отличить друг от друга, и то лишь если встанут рядом: тогда появляются нюансы роста и пропорций. А как разойдутся на позиции, становятся безликими белыми фигурами. Собственно, поэтому нет никакого смысла смотреть на бой, чтобы принимать в нем участие. Совершенно спокойно можно поудобнее устроиться в кресле, прикрыть глаза и просто мурлыкать свою песенку.

Есть приемник, есть передатчик. Все остальное – своего рода таинство. В научных объяснениях оно чаще всего обозначается абракадаброй типа «поликонтурный каскадный резонанс», но поскольку на практике теоретические выкладки ученых пока воспроизводству не поддаются, лично мне приятнее считать происходящее волшебством.

Потому что не нужно знать деталей. Конечно, они не помешают и даже смогут сделать процесс чуть увлекательнее, но ничего не решат. Без разницы, какой номер имеет позиция, исполняемая сейчас носатым Риккардо, хоть шестая, хоть четвертая. Мне не нужно видеть положения рук, ног и шпаг. Мне вообще не нужно туда смотреть, потому что я уже там. Внутри процесса.

Я опираюсь не на дубовый массив перил галереи. Под моими руками – прах прошедших эпох. Он ведь здесь повсюду. Им начищен паркет, им наточены клинки, им сгущена кровь, им пропитан воздух.

И суть поединка для сына контессы состоит лишь в том, чтобы попытаться – возможно, совсем ещё неосознанно, пока ещё чисто рефлекторно – вытолкнуть из легких эту душную пыль.

Сюрпрайз, сюрпрайз…

Что движет его противником? Неважно. Победа всегда начинается внутри. Ровно там же, откуда возникают выпады, броски, финты и пируэты.

Вырваться. Взлететь. Воспарить. Освободиться от условностей и традиций, которые сколь удобны, столь и тяжелы.

Мне не нужно ни видеть происходящее, ни понимать, что вообще происходит. Если начал драку, значит, знаешь, как и что нужно делать. Должен знать. А я – поддержу. Возьму за руку или под руку.

Сюрпрайз, сюрпрайз…

Если тело чего-то не умеет, я не смогу научить. Моё дело – помочь пережить ошибку.

Заставить пальцы крепче сжимать рукоять. Придать связкам и мышцам больше гибкости. Плеснуть адреналина в кровь. Конечно, исключительно в гомеопатических дозах!

Быть повсюду и в то же время нигде. Составлять единое целое и ничем не выдавать своего присутствия. Не дергать за струны чужой арфы, но дышать в её сторону так, как никто кроме тебя не умеет.

Тело всегда и все понимает первым, радостно и жадно поглощая заемную силу. И если увлечься, если где-то промедлить, а где-то поспешить невпопад, до головы тоже начнет что-то доходить. Но мы этого не позволим. Не сегодня. Не здесь. Не сейчас.

Мы просто рвемся вперед, как деды и пращуры, неся на конце клинка закат старой эпохи и рождение новой.

Сюрпрайз, сюрпрайз!

– Бой окончен, - сонно сообщила мисс Форд из глубин своего кресла. – Нарушения правил не установлено.

* * *

Даже если бы мне предложили машину с водителем или вызвали такси… Но мне не предложили. Видимо, посчитав, что сумма контракта с лихвой погашает все расходы, необходимые и не очень. Но даже если бы предложили, я скорее всего отказалась бы. Потому что после пения, которое для меня по сути своей – напряжение мозгов, нет ничего лучше, чем дать поработать телу. Для восстановления баланса и равновесия.

А ещё в движении проще всего избавиться от отголосков песни, которые обязательно дребезжат внутри час или два, в зависимости от сложности работы и собственной к ней отношения.

Сегодня мне удалось уложиться минут в сорок, вполне достаточных для неспешной прогулки от палаццо Абруцци до ближайшей линии монорельса. До станции, на которой я проводила и встретила два экспресса и пять обычных маршуртных прежде, чем решила двинуться в сторону дома.

Дом, милый дом…

Победа была, триумфа не ощущалось. Никакими стараниями.

Слишком много неприятного привкуса. Слишком много вопросов, на которые мне все равно не получить правдивых ответов. И стоит ли пытаться?

А ещё многовато усталости. Нет, не из-за потраченных сил или переживаний. Из-за тупого повторения одних и тех же замыленных сюжетов.

Время идет, меняется мода, города, даже страны, только люди остаются все те же и все там же. Погрязшие в страстях, которые успела оплакать даже Библия, не говоря уже о прочих древних летописях и мемуарах. Банальные проблемы отцов, о, пардон, матерей и детей, мышиная возня за место под солнцем, ежечасное попрание ближнего своего в попытке возвыситься на чужих курганах.

Нет бы остановиться, подставить лицо солнцу, заглянуть в прозрачную синь весеннего неба и…

– Двигай ластами, кляча!

Вообще-то, если посмотреть с точки зрения биологии, то у клячи скорее предполагается наличие копыт, тогда как ласты – принадлежность совсем другого…

Не понадобилось ничего говорить, тем паче вообще предпринимать какие-то активные действия: достаточно было только повернуться, чтобы нетерпеливый прохожий увидел медальон у меня на груди. Присмотрелся, разглядел, зло сплюнул в сторону и поспешил снова слиться с толпой.

Удобно. Утилитарно. Уныло. И ещё временами обидно.

Мифы и легенды – отвратительная штука. Возникают на пустом месте, никогда ничем не подтверждаются, но остаются живее всех живых ещё на столетия после того, как сам предмет обожествления или проклятия счастливо канет в небытие.

Ну вот кто и когда придумал эту байку, что песенницы туманят мозги? Даже если взять в пример пресловутых древнегреческих сирен, ни разу не мозг там являлся главным пострадавшим. Шло вразнос что-то гораздо более простое и низкое. В том числе, расположенное заметно ниже мозга.

Голова у нас для чего? Для того, чтобы думать. По большей части. Хотя конечно, встречаются индивиды, которые в основном головой едят, пьют и…

– Чаровница!

Кстати об индивидах. Чем ближе к дому, больше шанс на них нарваться.

– И тебе привет, о постылый геморрой моего сердца!

Он обиделся. Как обычно. И как обычно, торопливо проглотил свою обиду, потому что рассчитывал на десерт, который окупит все страдания.

А кстати…

– Дама хочет пироженку.

Он заметался взглядом по сторонам, но в шаговой доступности от места нашей встречи присутствовало только одно-единственное кафе, остающееся полупустым даже в самые многолюдные праздники. Именно туда я и направилась, считая шаги, чтобы в очередной раз убедиться: начиная с седьмого, меня уже послушно сопровождают.

Официант, после вежливой паузы явившийся к столику, ничем не показал своего истинного отношения к нашей парочке. Хотя, с его зарплатой и чаевыми я бы тоже легко расплывалась в улыбке перед любыми фриками, пока у тех есть, чем оплатить счет.

– Изволите сделать заказ?

Всенепременно. Только меню читать лениво, так что…

– Отсыпьте-ка мне макарошек, милейший.

Ничего экстраординарного в этих печеньках с кремом, конечно же, нет. Только цена конская. Как раз то, что нужно кляче. Ха. Ха. Ха.

– Мадам предпочитает какой-то определенный сорт?

– Мадам предпочитает попробовать все. И запить шампанским. Урожай и год – на ваш вкус.

Месье Лебон тихо охнул и потянулся за платком, чтобы промокнуть внезапно возникшую на лбу испарину. Но сегодня мне не хотелось никого жалеть и никому угождать. Хотите получить работу? Не вопрос. Оплата по прейскуранту.

И уж тем более не хотелось жалеть человека без силы воли. Да, возможно, где-то, в чем-то, совсем чуть-чуть я слегка… Скажем так, косанула. Но все в рамках и пределах, согласно предписанию врача! Кто ж мог предположить, что приличный пожилой семьянин в ходе сеанса восстановительной терапии ощутит нечто большее, чем просто участие и забота? Точнее, подумает, что ощутил.

Вот именно за такие заморочки я и не люблю мозг в принципе. Если в этот черный ящик силой природы своевременно не напихалось стандартных, а ещё лучше, нормализованных реакций, может случаться всякое. Даже от гомеопатических доз.

Вот и месье Лебон, которому всего-то и требовалось, что смягчить и ускорить выздоровление после вполне банальной операции, услышал не моё пение, а ангелов, и узрел райские кущи. Правда, божественный экстаз приобрел в его исполнении вполне земную, можно даже сказать, весьма плотскую форму.

Самым любопытным оказалось то, что и до моего вмешательства, и после оного месье Лебон как был импотентом, так и остался – к вящему спокойствию мадам Лебон. Но в моменты внимания пению внутри себя испытывал все, что полагается вполне здоровому на этот счет мужчине.

И здесь снова стоит вернуться к долбанному содержимому черепной коробки, которое, будучи не в силах самостоятельно справиться с возникшей проблемой, вместо принятия и смирения породило обожествленное чудовище, алчущее песен. Причем именно и только моих.

И нет, это совсем не льстит и не побуждает испытывать чувство профессиональной гордости. Это бесит. Единственное, что удерживает меня от окончательного и бесповоротного расставания с месье Лебоном, так это регулярно предоставляющаяся возможность побаловаться плюшками. Вернее, печеньками, пироженками, шоколадками и прочей смертельно опасной для фигуры дребеденью.

Добро бы он действительно нашел источник своего эротического вдохновения именно во мне. Было бы объяснимо. Хотя… Ладно, с допусками и припусками можно принять сие утверждение на веру. Но млеть от того, что нельзя ни увидеть, ни потрогать, ни, собственно, услышать? Впрочем, и хорошо, что нельзя. Потому что, как ни парадоксально, поём-то мы каждая о своем. А то, что при должном уровне нашего умения клиент слышит желаемое ему, это…

Да, волшебство. Из разряда проклятий.

Когда официант поставил передо мной блюдо с изысканно разложенными печеньками, я поняла, что все это ненавижу. Именно сегодня и именно сейчас. И даже не притронулась бы ни к одной из цветастых блямбочек, если бы…

Подъедать за клиентами не зазорно, соглашусь. Но у тети Дарли с утра неуклонно нарастает гнусное настроение, а значит, пощады не будет. Макарошкам уж точно. И пусть детишки, жены и любовницы сосут свои лапы до следующего, более рассеянного или щедрого посетителя.

На первое располовиненное печенье месье Лебон посмотрел с недоумением, на десятое – начал нервно сглатывать, а уж на самый финал явно приблизился к сердечному приступу, но не проронил ни слова. И вовсе не из уважения, послушания или покорности. О нет, моего визави удерживали на месте и в рамках приличий огорчительно отвратительные чувства. Но будь они предназначены мне, даже такие, я бы ощущала себя живой, а не инструментом, от которого требуется лишь работа. Просто работа.

С чего бы начать? Пожалуй, лизнем вот эту, оттенка блондинистой свеклы.

Сводит с ума улица роз…

Вишня. Груша. Манго. Лимон. О, сыр. Такой же приторный, как и все эти сладкие замазки.

«Тает во рту», говорят они. Враки. Не тает, а растекается, оседая на слизистой липким сладким слоем, который все время приходится смывать шампанским, потому что жалко тратить собственную слюну. И даже соленая карамель – прежде всего карамель, и только потом…

Пожалуй, я промахнулась сегодня с выбором. А все почему? Потому что хотелось праздника. Фейерверка красок и ощущений. Буйства эмоций. Хотелось жизни, а не кукольного театра вокруг, где каждый давным-давно заучил текст выданной ему роли.

Спрячь свой обман, улица слез…

Все это нужно встряхнуть. Или взболтать. Или хотя бы пару раз перемешать поварешкой: глядишь, кушанье заиграет по-новому.

Хотя, кого я обманываю, если даже себя сейчас не могу вернуть на исходную?

Почему, боженька, ну почему вдруг и именно сегодня? Нельзя было потерпеть ещё немножко? Мне же, в сущности, всего-то и нужно, что продолжать удивляться миру. Согласна даже на «изредка». Но чтобы точно знать: если на этой неделе все плохо и безысходно, то на следующей, самое крайнее, через месяц-другой я увижу в капле дождя на стекле не обещанные прогнозом погоды осадки, а что-то совершенно особенное, может быть, даже волшебное.

Разве я многого прошу, боженька?

Ты ведь знаешь, когда я перестаю удивляться, я начинаю умирать. И за последние дни мне не выпадало ровным счетом ни единого шанса увидеть новую грань реальности. Только проверенные и до остервенения знакомые, а переспелой вишенкой на торт водружен…

О, он и вправду почти пунцовый.

Увлеклась. Бывает.

Но поскольку кому-то же нужно расплачиваться за весь этот свинарник…

Я люблю. И ненавижу. Тебя.

Месье Лебон охнул, ахнул, потек и оплыл. Все точно по рецепту.

– Месье оплатит счет. Чуть погодя. Когда… возьмет себя в руки. И не переживайте, ваше ожидание долгим не будет.

Я сделала ещё один глоток, на дорожку, и обозрела блюдо с раскрошенным печеньем.

Нет, в этом хаосе чего-то все-таки ещё не достает. Может быть, капельки сумасшествия?

Лицо официанта, наблюдающего за тем, как я кроплю макарошки остатками шампанского, стоило бы сдать для натуры в какое-нибудь художественное учреждение, где занимаются живописанием святых и мучеников. Поэтому я постаралась на прощание чуть сгладить впечатление, мило улыбнувшись.

Пожалуй, с мучениками я все же поскромничала. Тут весь ад впору с одного натурщика изображать. В любых желаемых подробностях.

Когда-то меня все это несказанно печалило. И бессчетное количество попыток было предпринято, чтобы подстроиться и притереться. Чтобы соответствовать, невесть чему. Пока в один из предназначенных для получения откровения дней не стало очевидно: ты никому не сдалась, Дарли. Ты – как человек. Божий промысел одарил тебя возможностью быть полезной, и радуйся хотя бы такому исходу. На том свете зачтется.

Можно придумать кучу причин и поводов для утешения, даже искать и находить вполне реальные подтверждения тому, что твоя работа помогла, посодействовала, спасла, в конце концов, чьи-то мечты, надежды и жизни. Можно воображать все, что только захочешь. Но рано или поздно ты начинаешь все чаще и чаще проходить сквозь реальность, не ощущая практически ничего. Потому что, как бы ты ни старалась, как бы ни рвала жилы, твоими усилиями мир вокруг не меняется. Потому что они бесплотны. Потому что они могут жить либо внутри тебя, либо внутри кого-то другого, но все эти «кто-то» открывают перед тобой дверь лишь на узенькую щелочку, в которую с превеликим трудом может протиснуться часть твоей души, но только не…

Это ещё что за новости?

Машина службы утилизации у заднего крыльца. Не припомню, когда вообще в последний раз видела её при нашем Доме утешения. Неужели папочка откинулся?

– Кого хороним?

Плюгавая сестра Марта, годная лишь на то, чтобы принимать и сортировать посетителей, зябко передернула плечами, но оборачиваться не поспешила.

– Сестра Дарли…

– Так по ком колокол-то прозвонил?

– Рабочий инцидент. Просто рабочий инцидент! Вы ведь знаете, как это бывает?

Я-то знаю. Я вообще много чего знаю. И ещё большего понимать и делать не хочу, но приходится. Например, шарить по покойницким мешкам.

– Эй, ребятки, притормозите на минутку!

Сестра Марта попробовала было открыть рот, но вовремя поймала мой взгляд и решила, что у неё неожиданно образовались неотложные дела где-то в другом конце здания. Грузчики тоже решили не прекословить: остановились, ожидая, пока я подойду и расстегну молнию.

Тот, которому было видно моё лицо, почему-то побледнел.

– Да это ж не мы, мэм, мы же только чтобы увезти и привезти…

Конечно, не вы. Никто из нормальных людей не способен раздырявить кровеносные сосуды своего собрата в решето на всем их протяжении и превратить человека в кровяную колбасу. Зато ненормальных я знаю наперечет. Но даже среди них такие уникумы, по счастью, слишком редки.

– Жаль его. Милый был актор. Такой податливый.

После дюжины лет почти ежедневного пения? Чудо, что он ещё сохранял здравый рассудок. Хотя и на уровне ребенка, но все же. И он был одним из лучших наглядных пособий для обучения песенниц, пока кое-кто, молодая и рьяная…

– Только не плачьте над ним уж слишком горько, сестра. Не позорьте имя обители.

Почему-то считается, что в такие моменты человека должно охватывать что-то неудержимое, яростное, злобное и разрушительное, либо бездонно скорбное, но мне по-прежнему не удавалось почувствовать хоть что-то человеческое.

Я медленно и спокойно застегнула молнию, поправила её язычок, глубоко вздохнула и повернулась лицом к той, которой уж точно не следовало говорить о позоре.

– Сестра Лия! Не чаяла увидеть вас при солнечном свете. Надеюсь, вы не забыли о защитных средствах?

Белокурая и белокожая Лия Лайонс расплылась, как ни банально, в белозубой же улыбке:

– Я пока ещё вполне могу позволять себе некоторые вольности, сестра Дарли. А вот вам давно уже следовало бы уделять побольше внимания личным заботам.

Да неужели? А мне нравятся мои веснушки. И мои морщины. И мои годы, в конце концов. Можно было бы даже поспорить, что лет через двадцать пять, когда она дорастет до меня сегодняшней, сравнение будет отнюдь не в её пользу.

– Ну что вы, сестра Лия, ну какие у меня могут быть личные заботы? Все дела, да дела… Как там говорят? Пока не родила.

Она вцепилась бы мне в волосы, если бы не боялась порчи собственной прически, лица и всего остального, до чего мне удалось бы дотянуться.

А куда деться-то? Программы селекции существуют в каждом из Домов, надо же как-то обеспечивать будущее бизнеса. Скаутские вылазки на непаханые поля редко когда приносят хорошие плоды. Просто раньше, в мои юные времена, другого пути найти потенциальную песенницу, кроме как собственно поисками, ещё не было. Я именно так и оказалась здесь, о чем многократно и жалела, и нет. По обстоятельствам и настроению. И кстати, почти обязана была попасть в одни из первых пулов, предназначенных для воспроизводства, если бы…

Если бы была с самого начала хоть чуточку талантливее и сообразительнее. Но для меня вся эта музыка по первости была настолько странным и несъедобным предметом, что мои персональные гены признали «недостаточно устойчивыми и релевантными». Проще говоря, объявили дворняжкой, что, впрочем, не избавляло от службы на благо Дома. Службы, в которой я все же достигла достаточных высот, чтобы на многих смотреть сверху вниз. В том числе и на Лию Лайонс.

Она-то, конечно, грезит и вожделеет. Думает, что с её внешностью поднимется прямо к райским вратам.

Дурочка.

Здесь мы все не более чем инструменты. И мне в чем-то даже гораздо проще: просто работа. Чаще всего унылая, а временами почти омерзительная, но – ничего личного. А вот белокурая Лия, если будет признана годной… А она будет. Целая очередь выстроится из желающих оприходовать прелестную песенницу. Разумеется, все с подходящими наборами генов, только специально отобранные, проверенные и рекомендованные. Но это будет только начало, потому что при удачном разрешении от бремени ей предстоит ещё несколько лет неотлучно находиться при своих чадах, по крайней мере, до того момента, как будет доподлинно установлено, насколько породистыми они получились. И так – пока хватит сил. Или пока кто-нибудь не возымеет желание получить в свое распоряжение личную песенницу. Вот тут ей, конечно, повезет куда больше, чем мне. Хотя, стоит ли вообще называть это везением?

Мы ведь всего лишь инструменты в оркестре под управлением…

Надо бы к нему, кстати, заглянуть. Подышать благолепием.

Весь здешний закос под религиозную общину меня даже когда-то вдохновлял. Заставлял совершенно искренне благоговеть. Впрочем, поначалу духовности и впрямь было больше, а потом медленно, но верно храм начал превращаться в корпорацию. И сейчас все эти «сестры», поклоны, позы и реверансы казались мне донельзя глупыми. А уж «отец-настоятель»…

По сути его правильнее было бы называть «братом». Да, даже несмотря на почтенный возраст. Но это был один из главных секретов, хорошо известный всем песенницам и не нашедший ни малейшего распространения за стенами общин.

Да, случаются и мужчины-песенники. И не так уж редко, как можно было бы подумать. И они вполне активно пользуются своими способностями, но всегда и только в своих же целях. Представить, что кто-то из них решится посвятить свою жизнь простому служению… Три раза «ха». И ещё три раза по столько же.

Сварганить пирамидку и залезть на её вершину? За милую душу! И лучше всего, если за чужой счет. За наш, бабский, к примеру. Собрать прайд, и пусть тот пашет. А царь зверей будет заниматься тем, чем ему положено. Кем? Да им же самим и положено.

Конечно, кое в чем мужикам тут подфартило, к сожалению. Женщину гораздо легче развести на песню, в том числе и медикаментозными способами, так что, подтверждение квалификации получается довольно быстро и просто. А этих жучар взять почти невозможно, ни голыми руками, ни вооружась всеми достижениями науки и техники. Если и прокалываются, то слишком уж неочевидно и всегда могут отболтаться. Потому что песня у них остается одна и та же, от рождения и до смерти. И если не успел засечь все параметры до того, как пошел чистый звук, ни хрена потом ни до чего не догадаешься.

Радость во всей этой несправедливости только одна: как песенницы не могут гнобить друг друга своим даром, так и песенники тут не при делах. Паритет. Только обычные человеческие уговоры, договоры, уловки и угрозы.

Или игра в одного на всех любимого папеньку, как вариант.

– Дарли, дорогая! Ну проходи, проходи! Рассказывай!

Чего рассказывать-то?

– Жили-были дед и баба, пили кофе с молоком, рассердился дел на бабу, шлёп по пузу…

– Ай, баловница! – мне шутливо погрозили пальцем.

Кресла у него в кабинете удобные. Большие, мягкие, уютные. И сам он весь такой уютный. С виду. Отец-настоятель.

– Я предполагал, что ты задержишься, но чтобы настолько… Все прошло успешно?

– Обычная боевка. Почти тренировочная. Там и делать было почти нечего.

– И?

– Поработала, пошла и пришла.

– Надеюсь, к выгодному соглашению?

Если бы на мне были очки, я бы сдвинула их сейчас на кончик носа, чтобы покрасивше изобразить недоумение.

– Какое соглашение?

– Дарли!

Он сокрушенно всплеснул руками. Пока ещё не совсем дряхлыми, к тому же старательно спрятанными под плотным сукном сутаны.

– Это же семья Абруцци! Одна из самых влиятельных в наших краях, да и не только в наших.

– Не знаю, как насчет влияния, но со знаниями о современном мире у контессы явно не задалось.

– Так в чем и соль!

Он прекратит когда-нибудь сыпать восклицательными знаками?

– Дарли, ну как же так… Ведь всего и требовалось, что подтолкнуть чаши весов.

– Если вы намеревались через меня вербовать паству, надо было предупредить заранее.

– Дорогая моя, ну какая паства, о чем ты? Получив этот заказ, я сразу подумал о тебе и о том, что с самыми минимальными усилиями ты вполне могла бы…

Застолбить себе местечко в тамошнем палаццо? Ах вот оно что. Ну, спасибочки за заботу.

С его точки зрения, наверное, безупречная комбинация. И волки сыты, и овцы… Овца, то есть. Которой меня, по всей видимости, здесь считают.

И дело даже не в том, что воздействие на заказчика, пусть и ситуативное, считается дурным тоном. Проходили много раз. Почти всегда успешно, кстати. Но навязывать себя человеку, который с первого же взгляда провел черты и границы? Только если ради чувства собственного злорадного удовлетворения. А это невыразимо скучно. По крайней мере, становится таковым спустя… Да почти сразу же, как получен результат.

Если бы она взглянула на меня тогда ну хоть чуть-чуть иначе…Ну хоть капельку. С вопросом или интересом. Тогда что-то могло бы получиться.

– Проехали.

– Дарли!

– Ну не шмогла я, не шмогла. Протупила. Нижайше прошу прощения.

Он пожевал губами. Скорее всего, недовольно или разочарованно, хотя общая благость с лица, конечно не уходила. И это раздражает намного больше всего остального. Когда знаешь друг друга большую половину жизни, такие игрульки, как по мне, выглядят почти неприлично.

– Ничего, ничего… Есть у меня на примете ещё кое-какие варианты.

Если настолько же пафосные, проще отказаться сразу. Потому что все эти высокопоставленные существа…

– Отец-настоятель!

Возникший на пороге служка из секретариата выглядел так, будто самолично и только что встретил конец света. При том, что всего лишь держал на вытянутой руке лист бумаги. Правда, бумаги зачетной: плотной, нарочито желтоватой и разукрашенной какими-то вензелями.

– Что случилось, сын мой?

Служка попытался было переложить свои чувства на слова, но не справился, а потому бумага была пронесена через весь кабинет и положена на рабочий стол в полной тишине и с превеликой осторожностью, аки ядовитая змея.

Отец-настоятель пододвинул лист поближе к себе и начал водить взглядом по строчкам. Водил долго, с заметными остановками и даже некоторыми паузами для явного ухода в себя. А когда закончил чтение, растерянно воздел очи в мою сторону.

– Дарли, дорогая…

– Чегось?

– Не будешь ли так любезна пояснить, какую именно работу и как ты выполнила, если контесса Абруцци обвинила тебя в совращении своего несовершеннолетнего сына?

И вот теперь я, наконец-то, почувствовала.

Как моя левая бровь начинает карабкаться на лоб. Все выше, и выше, и выше.

Глава 3. Гора родила мышь.

Петер

Я очнулся вместе с приступом то ли чиха, то ли кашля, но такого конкретного, что меня согнуло пополам, заставляя сесть, а потом снова распластало по лежаку. Ровному и…

По поводу температуры окружающего мира кожа не чувствовала совершенно ничего. Даже кафель на стене, выглядящий почти ледяным, при прикосновении не пожелал сообщить о себе хоть что-то сверх визуальной составляющей. Если приплюсовать сюда же химический привкус вишни на языке, за выводом далеко ходить не надо. Можно даже вовсе не шевелиться.

Консервация, значит? Осталось понять, зачем и о чем эта заморочка.

Несомненное удобство только одно: полный пофигизм относительно внешних условий. Правда, по итогу все обычно заканчивается кучей синяков, и это только в случае, если будешь крайне внимательным. Расслабишься больше допустимого – сам себе злобный дурак.

Жаль, нет способа определить, как сильно меня накачали. Потому что внутренние ощущения беззастенчиво врут. Может, обошлись стартовой дозой, а может, вкатили по полной. Но в любом случае двигаться сейчас лучше медленно и печально, чтобы не порваться. А то было дело. И если тогда сшили хоть на живую нитку, но оперативно, то в сложившихся обстоятельствах вполне могут надолго оставить без скорой помощи. Тем более, обстановка располагает.

Комната, выложенная кафелем по всем направлениям. Не припомню таких помещений в Управлении. Даже в тех же изоляторах дизайн хоть и промышленный, но все же обитаемый, а здешний навевает какое-то совсем не жилое настроение. И живописно раскиданные сеточки трещин тоже. Довольно прозрачно, скажем так, намекают. А если повернуть голову ещё больше и скосить глаза, можно разглядеть в полу желобки и прекратить, наконец, задаваться глупыми вопросами.

Хотя, чем тогда вообще заниматься? Например, все-таки попробовать поменять положение тела на более пригодное для осмотра этого же самого тела, благо, ничего не мешает: как раздели для проведения предписанных процедур, так и оставили.

Синяки… синие. Значит, в отключке я пробыл достаточно долго. И следы датчиков уже даже не красноватые. И звездочки от инъекторов. И дырки в венах. Если со мной что-то и творили, то немалое количество часов назад. Видимо, сразу после шокера. А потом внезапно спохватились и вспомнили, что мне, вообще-то, полагается полный покой?

Ну, чисто технически место спокойное, не поспоришь. Предположения, которые по его поводу возникают – это, как говорится, мои личные проблемы. Как, впрочем, и все остальное.

Так, в положении сидя чуть освоился. Теперь можно попробовать повернуться и спустить ноги на…

Наверняка красивая была стопочка. И какой-то аккуратист ведь озаботился, а толку? Чтобы я небрежным движением ноги разметал комплект формы по полу?

Курсантская. Новехонькая. А как там с опознавательными?

Нет, наклоняться не надо. Было. Придется снова прилечь и ноги обратно на лежак, пожалуй, лучше не закидывать. Значит, боком.

О, с этого ракурса можно смотреть на дверь. Тоже тихую и спокойную. Без какой-либо фурнитуры и даже вроде без смотровых приблуд. Скрытые камеры по стенам, стало быть? Скорее всего. Должны же все мои вялые перформансы как-то и кем-то наблюдаться. Хотя, может и не должны. В медчасти проводить наблюдение куда проще, да и эффективнее, с их-то аппаратурой. Говорят, при особом усердии могут даже отдельные мысли отлавливать. Но видимо тех, кто меня сюда притащил, интересует что-то совсем другое. И учитывая любезно оставленную одежду, когда я изволю её на себя натянуть, представление и начнется.

Не, понять их можно. Одевать меня, как куклу, явно никому не сдалось, а если смогу справиться сам, особенно со шнуровкой, значит, здоров и годен. Поэтому полежу ещё, пока никто не гонит.

Хотя, сомнительно, что будут гнать, если поверх компресса накатили консерву. Скорее, возьмут измором, им-то торопиться некуда. Тут уж мне лучше не тянуть никого за хвост, иначе госпитализация будет обязательно, и очень неприятная.

Они знаю, что я знаю, что они знают, что я…

Так, голова снова успешно закружилась. Впору вообще гнать из неё любые размышления. Я бы так и сделал, если бы можно было сосредоточиться хоть на чем-то. Но навязанная скудость ощущений совсем не помогала расслабиться.

Хорошо понятно только одно: ничего простого в сложившейся ситуации нет. Иначе обошлись бы без этой заковыристой церемонии. То ли шахматная партия, то ли какой-то странный танец, где каждый по очереди должен сделать полагающееся ему па. Намеки, нюансы, детали. С расчетом на явное понимание с моей стороны?

Черта с два я что-либо понимаю! Легко могу поклясться, что здесь и сейчас все имеет значение. Но какое? И для кого оно больше предназначено, для меня или для тех, кто прячется за дверью?

Можно ещё полежать. Столько, сколько влезет. А можно плюнуть и сыграть. Ну хоть в поддавки. Желаете, чтобы я прикрыл наготу? Да пожалуйста.

Если бы такой норматив вообще практиковался, я бы его сейчас с треском провалил. Потому что наклоняться все ещё было опасно – голова сразу тянула вниз, поближе к любой горизонтальной поверхности. Пришлось подпихивать одежду ногами поближе, а потом уже слепо нашаривать все подряд и надевать. Начиная с верха, которого было мало: на куртку почему-то пожадничали. С низом прошло гораздо медленнее и вдумчивее, а перед ботинками и вовсе пришлось делать очень большую паузу.

Но, как я и предполагал, стоило мне затянуть последний узел и обессиленно выдохнуть, дверь отворилась, пропуская в кафельную комнату трех сейфов. Может, тех же самых, может новых – кто их в полном обвесе разберет? Зато ассоциация с шахматами стала ярче некуда: белые клеточки, черные фигуры.

Реально ведь, стояли в коридоре и ждали, может быть, даже все время после моего пробуждения. Уж не знаю, то ли хохотнуть, то ли посочувствовать.

– Очухался?

Допустим, нет. И не особо старался. Но кого это волнует?

– Встать. Лицом к стене. Руки за спину.

Интересно, тот, кто командует, понимает, что для меня все это сейчас, в некотором смысле, акробатический этюд? Вдруг снова потянет прилечь? Что на этот счет запланировано, ещё один сеанс ожидания?

Но встать на ноги получилось. А ещё получилось скользнуть взглядом по сбруе, которую один из сейфов держал в руке.

Серьезно?

Моя гримаса от внимания не ускользнула, и из-под забрала злорадно посоветовали:

– Скажи спасибо, что не строгий.

Ещё одно па, которое мне предлагается разгадывать? А вот не буду. Сил нет. Никаких вообще.

Браслеты застегивали нарочито неторопливо. Словно ожидая какой-то определенной реакции. Или просто – реакции. Потом под горлом затянулась лента ошейника. Не до самой душноты, но почти приклеившись к коже. А потом погасили свет.

Мешок на голову? Отличное решение, бл. Гениальное, особенно в сочетании со всеми прочими предложенными и исполненными модификациями. И что дальше?

А дальше долгий путь по извилистым коридорам. Хорошо, что без лестниц обошлись. Хотя конвоирам и не составило бы труда поднять меня по ступенькам, само перемещение в пространстве чуть выше или ниже моего нынешнего горизонта непременно породило бы рвотные позывы. Которые, благодаря консервации, так и остались бы со мной до самого победного.

Звенья фиксаторов, елозившие по загривку, тоже вносили свою лепту в размышления. Не слишком успешно, но настойчиво, обещая беседу. Как минимум, неприятную. Как максимум, судьбоносную. И на текущий момент перспективы представлялись совсем не радужными.

Что они там ляпнули, на взлетно-посадочной? Изнасилование. Гражданского служащего. При исполнении. Бред. Не припомню, чтобы я вообще за последнюю неделю пересекался с кем-то из гражданских в нашей части Управления. Да и неделей раньше – тоже. Хотя, по такому обвинению срок давности приличный, а значит…

Нет, все равно бред бредовый. Если только не подстава. Но тогда возникает вопрос: нахрена я кому-то сдался, чтобы городить такие схемы?

Мешок частично глушил звуки, и о смене покрытия под ногами я догадался, только запнувшись. Похоже, что об ковер.

Упасть мне, конечно же, не позволили. Наоборот, подхватили ещё жестче, протащили чуть вперед и вдавили в какое-то сиденье. Следом щелкнули фиксаторы, пристегивая ошейник к спинке… Может, и стул, но явно с обивкой, а не голый. И какое-то время все было совсем тихо. А потом на мою голову легла чья-то ладонь.

Полежала немного, пошевелила пальцами и вдруг резко стиснула мешок, прихватив вместе с ним мои волосы.

И добро бы мозгу зацепиться за мысль о том, что пора, пожалуй, заглянуть к парикмахеру, но нет, почему-то ухнул в память поглубже, в те самые дни, когда…

На соседских детей я не был похож ни капельки. Бледный и светловолосый в окружении всех оттенков смуглости и черных лохм разной степени причесанности. Что-то вроде диковинного зверька, которого каждый обитатель Террас на Рио Симплеза считал своим долгом если не ткнуть палкой, то подергать за волосы. Избежать настырного внимания было совершенно невозможно, и я принял единственно понятное мне тогда решение. Попросил Консуэлу постричь меня наголо. Помню, как она смотрела, сколько раз переспросила, сколько раз покачала головой и всплеснула руками. Но в итоге сдалась. Не скажу, что моя жизнь после этого как-то сильно наладилась, зато в уличных стычках отсутствие волос временами даже помогало. Хотя тыканье, конечно, никуда не…

Пальцы неожиданно ослабили хватку, мешок резко улетел куда-то вверх, открывая обзор, и я даже немного об этом пожалел. Потому что совсем растерялся.

Помещение, в которое меня привели, можно было назвать исключительно «рабочим кабинетом», причем в самой пафосной его версии – с огромным, по всей вероятности, дубовым столом, на сукне которого поблескивали композиции письменных приборов, лежали книги в добротных переплетах явно не нашего века и строго вниз светила из-под темно-зеленого плафона антикварная же настольная лампа. По флангам, в быстро густеющих сумерках угадывались массивные книжные шкафы и ещё какая-то утварь, но все моё внимание устремилось туда, куда я физически сейчас мог смотреть – прямо вперед, через стол, за спинку задвинутого кресла.

Окно. Шторы раздвинуты, и можно разглядеть за стеклом уличный фонарь, попадающий кругом своего света то ли на кусты, то ли на деревья, мокрые от дождя, шелест которого ясно слышен через приоткрытую форточку.

Мир. Где-то там. Очень близко. Но между ним и мной снова простирается ночь.

Позади раздались шаги, приглушенные ворсом ковра. Мелкие и легкие. А потом кто-то почти вкрадчиво спросил, выдыхая слова мне в затылок:

– Какие чувства вы питаете к женщинам, мистер Тауб?

Первым из вопроса резануло слух особо подчеркнутое «мистер», безжалостно отсекающее меня от звания, службы и всего прочего, составлявшего смысл моей… Да нет, просто бывшего моей жизнью последние годы. Наверное, в нормальном состоянии я ощутил бы внутри эдакий морозец, но при консерве все проходило иначе. Как будто кто-то засунул руку в обколотые анестетиком внутренности: совсем не больно, но до тошноты омерзительно. А потом на поверхность сознания всплыл собственно вопрос. Заданный совершенно неправильно.

Почему во множественном числе? Почему всегда и везде все норовят обобщать вещи, между которыми ставить знак равенства… Ну, почти кощунственно.

Нет, не потому что, они – разные. Женщины. И мужчины тоже. Даже близнецы. Потому что каждый человек состоит не только из плоти, крови и путаного клубка мыслей. Каждый человек для меня – это мир. Кусочек мира, в котором есть ещё куча всего и всякого. Другие люди, события, действия, размышления, воспоминания, да просто неконкретные, зато понятные без слов впечатления. «Хорошо». «Плохо». И даже у каждого из них в арсенале столько оттенков, что при всем желании и старании два любых человека никогда не покажутся сознанию одинаковыми. Даже если они по ряду причин действуют в соответствии с заранее прописанным алгоритмом. Всегда есть нюансы.

И та, что задала вопрос, будет отмечена в моей памяти как минимум, высоким ворсом ковра, мягким светом настольной лампы, скользкой кожаной обивкой стула и тихо шелестящим дождем. Как максимум – браслетами на жесткой сцепке и ребром ошейника под горлом.

Поэтому, пусть прозвучит глупо, но иначе не скажешь:

– Зависит от женщины.

За моей спиной прошлись. Туда. Обратно. Неторопливо и размеренно, словно считая шаги.

– И чем же вам не угодила мисс Лопес?

Лахудра? Да она мне до пуговицы. И всегда была. Просто рабочие моменты. Одна из. Нам не положено выбирать поддержку, можно только надеяться, что будет на своем месте в нужный момент и не подведет. Я и внешне-то не сразу вспомню, как эта сонга выглядит. Если вообще когда-либо её видел. А уж желание знакомиться нарочно обрубило раз и навсегда. С самой первой песни.

– Может быть, проблема в национальной принадлежности?

Чья проблема? Её? Моя? С какой стати? Или подразумевается, что…

Нет. Ну нет же. Не может быть.

– Вы ведь провели свое отрочество и юность среди, скажем так, её соотечественников. И эти годы наверняка оставили о себе память. Разного рода.

Разный род – это у тех, кто жил и сейчас живет на террасах. И индейцы попадались, и бушмены. Да, латиноязычных там, если речь именно об этом, было намного больше. В подавляющем количестве. Район такой выдался. А все прочее…

Даже тогда я какой-то частью мозга понимал: они не злые. В каноническом смысле. Не злые, а скорее любопытные. Ведомые неудержимой тягой к исследованиям. Ну а то, что подопытным животным приходилось быть именно мне… Огорчало, конечно.

Сначала я думал, они поймут сами. Потом, чуть подросши, пытался объяснять. В основном, самому себе, потому что меня никто не собирался слушать. Разве что, кроме Консуэлы, но и она искренне считала, что во мне тоже есть какая-то проблема, и все получится, стоит только нам всем пойти навстречу друг другу.

И я ходил. Столько, сколько мог. Делал столько шагов, насколько хватало сил. Зализывал раны, отлеживался, отдыхивался, пробовал снова. И ни хрена не преуспел, как мне кажется. Зато, в конце концов, они позволили просто жить рядом, и это уже было хорошо. Пусть всего лишь на одну ступеньку повыше, чем первый уровень моего «плохо».

– Вы должны были привлекать внимание противоположного пола, мистер Тауб. Непременно должны были.

Чем? Своей мастью или своей неприспособленностью к жизни Террас?

О, сколько там было и есть правил! Неписаных, разумеется, иначе неинтересно. Но когда правильные ответы на вопросы входят в тебя, что называется, с молоком матери, и мысли не возникает, что кто-то другой может только тупо стоять и ждать указаний, как поступить. Любых, даже нарочно глупых и унизительных. Потому что выбора нет и нет путей отхода. Никуда.

А с местными девушками… Там правил было просто безумное количество! И для той стороны, и для этой. Нет, только не моей. Я в этом отношении не котировался. Даже в плане экзотики. Плюс нежелание подводить ту единственную женщину, которая хоть как-то заботилась обо мне.

Можно было либо стать членом всеобщего клана, либо вечно стоять особняком. Но такое решение мало зависело от меня и моих потребностей. Да вообще никак не зависело. И невинность я потерял гораздо позже. В одном из курсантских походов по увеселительным заведениям.

– Конечно, вы запомнили все, что было сделано и не сделано, не так ли? И старые обиды нашли свой выход.

К чему она клонит? Я всего лишь наорал. Некрасиво поступил, согласен. Непрофессионально. Но на кон было поставлено слишком многое, чтобы бесконечно и бессмысленно разводить реверансы.

– Я готов принести извинения, если это необходимо.

Сзади фыркнули.

– Извинения? Неудачная шутка, мистер Тауб.

– Я не…

Вместо продолжения беседы что-то пискнуло, и справа от меня высветился экран проектора, расположенный то ли прямо на стене, то ли в нише книжного шкафа.

Сначала побежали строчки служебной информации о дате, месте записи и прочей формально-технической дребедени, потом возникло изображение. Картинка из привычной медицинской палаты, кажется, даже знакомой. Ну да, этот молдинг ни с чем не спутаешь. Палата на втором этаже, диагностическое отделение. Номер не запоминал, но как пройти от входа и через все Управление, нарисую с закрытыми глазами.

Передний план – кто-то из докторов. Больше спиной, но все равно незнакомый. Зато медсестры, снующие мимо камеры, примелькавшиеся, что называется. Частенько работали на осмотрах. Вот и в последнюю вахту…

Звук я услышал с запозданием, но не потому, что качество записи хромало: видно все было совершенно идеально. Просто первые секунды женщина, вокруг которой все хлопотали, видимо, делала передышку и набирала воздуха в легкие. А когда завыла, сомнений не осталось.

Лахудра. Её вой ни с чем не спутаю.

– Мазки, док? – это кто-то из медсестер интересуется.

– По протоколу. Хотя… Нет, пусть будут. Для сравнения. Пробы на пьянку готовы?

– Отрицательные.

– Все?

– Полностью.

– Токсины, грибы и прочее?

– Частично готовы, но в целом все то же.

– Альтернативное ощущение реальности исключаем, - доктор устало выпрямился и повернулся к кому-то, остававшемуся за кадром. – Если она и занималась рукоблудием, то при полном и ясном сознании.

– Хотите сказать, мисс Лопес не могла нанести себе эти повреждения самостоятельно?

– Ну, если не засовывала в себя хлопушку и не дергала за веревочку. Конфетти внутри, кстати, нет, если вы об этом.

– И насколько велики…

– Экстрагенитальных нет, за исключением тех ссадин и синяков, которые она набила уже после начала истерики. Зато внутри все разорвано капитально. Но вот что любопытно…

Доктор приспустил маску, сверился с записями, пролистнул несколько страниц, убористо заполненных буквами и цифрами.

– Вектор повреждений нехарактерный.

– Что вы имеете в виду?

– Что имею, то и… Надеюсь, вы себе процесс представляете? Воздействие хоть и происходит внутри, но все равно остается внешним. А здесь все наоборот.

– Как прикажете это понимать?

– А как хотите. Но если эту даму реально кто-то насиловал, то делал это, прямо скажем, нетрадиционным способом.

– А именно?

Доктор скривился:

– Вот честно, сейчас даже не хочу об этом задумываться. У меня впереди семейный ужин и годовщина свадьбы. То есть, сначала годовщина, а потом…

– И все-таки?

– Слышали о ложной беременности? Редкая, но крайне занятная штука. На чистом самовнушении доходит вплоть до родовых схваток. Как возникает, неясно, рассасывается тоже сама собой. Проистекает от желания иметь или не иметь детей, на фоне заметных проблем с психикой. Так вот, в данном случае ситуация чем-то похожа. Только последствия вполне реальные, а не ложные.

– Полагаете, имеет место самовнушение?

Доктор повернулся, взглянул на кровать с завывающей Лахудрой и пожал плечами:

– Когда острая фаза психоза закончится, попробуйте её расспросить. Но лично я не представляю, что могло сподвигнуть молодую женщину, вернее, учитывая анамнез, девушку, на такую странную и весьма болезненную фантазию.

В кадре ещё немного помельтешил медперсонал, промелькнули окровавленные тряпки и тампоны, экран погас, и наступила тишина. У меня в голове тоже стало тихо. Совсем-совсем.

– Все ещё желаете извиниться, мистер Тауб?

– Пожалуй, нет. То, что вы показали, из области чудес и чудотоворцев, а это не ко мне.

– И у вас нет ни малейшего сочувствия к пострадавшей?

Если все это нелепый спектакль, о сочувствии говорить просто смешно. Если все-таки правда…

Сонги славятся своей дурковатостью, это известно, но я-то здесь причем? Прикрикнул пару раз, потому что меня в тот момент тоже почти разрывало, но…

Нет. Невозможно. Сама мысль о таком – чистое сумасшествие.

– Вы осознаете свое положение, мистер Тауб?

А что за положение? Я сижу на стуле. У меня затекли руки, плечи, шея и задница. Мне запарили мозги какой-то белибердой. Внутри – почти полный наркоз. Снаружи – по большей части темень. Вот и все.

Ещё вопросы будут?

– Достаточно, благодарю вас.

Эй, я же вроде бы только подумал, а не сказал? Точно, молчал. Да и голос, попавший в унисон моим мыслям, вовсе не женский, значит, обращен не ко мне, а…

Легкие шаги прошуршали по ковру, потом цокнули каблуками по паркету, раздался шорох, судя по всему, дверной створки, и первое действующее лицо покинуло сцену, уступив место второму.

Мужчина, великодушно избавивший меня от общества назойливой дамы, как оказалось, сидел все это время в кресле по левую руку, там, где тени были особенно густые, а теперь решил пройтись по комнате, искусно избегая мест, хоть сколько-нибудь приближенных к свету. Все, что я мог разглядеть, это свободные брюки с мягко заглаженными стрелками и край вязаной кофты, потому что руки неизвестный мне персонаж предпочел скрестить на груди. Так он и остановился перед окном, наполовину закрывая обзор – темный силуэт на фоне городской ночи.

– Вернемся к вопросу о вашем положении, если позволите.

– У меня есть право голоса?

– Разумеется. Вы можете отказаться отвечать. Могли отказаться с самого начала.

Ну, наверное, мог. Но зачем? Мне ведь тоже хочется разобраться в ситуации, а без поддержания диалога поток информации обычно быстро скудеет. Мы ведь все ещё танцуем этот странный танец?

– Но тот факт, что не стали отмалчиваться, вам больше на пользу, чем во вред. По моему мнению.

Интересное подчеркивание. Попытка показать, что принимает решения именно он? Что ж, буду иметь в виду.

– И все-таки, вернемся к прежней теме, мистер Тауб. Запись, которую вам продемонстрировали, как вы понимаете, не совсем полная. Но я счел ненужным освещать физиологические подробности инцидента более, чем в таком объеме. Материалы будут приобщены к делу без цензуры, это могу обещать.

Как щедро. Только совсем не радостно.

– Не стану скрывать, произошедшее носит исключительный характер, и расследование будет проведено со всей возможной тщательностью. Однако меня больше интересует кое-что другое, возможно, не имеющее прямого отношения к рассматриваемому делу. Позволите спросить?

Он говорил тихо и почти без эмоций, но при этом почему-то ясно чувствовалось, что да, заинтересован. А ещё вполне искренен. И в кабинете, похоже, только мы вдвоем. И полная запись вряд ли ведется, при таком-то освещении. И…

Нет, даже не начинай так думать. Ты по-прежнему на хрен никому не сдался. Ты просто зверушка, которую изучают. Снова и снова.

– Как пожелаете.

Он повернулся к окну, помолчал, потом спросил, глядя за стекло:

– Зачем вы вообще туда пошли?

Куда? В полицию? Обстоятельства сложились. Квота подвернулась. Воспоминания подстегнули.

– Можете уточнить ваш вопрос?

Он то ли хмыкнул, то ли чихнул.

– Башня. Когда вы обнаружили проекционные помехи, почему сразу же не вернулись?

Потому что мне показалось неправильным так поступить. Не по-человечески по отношению к коллегам.

– Перед нами было поставлено вполне определенное задание, сэр. И невозможность его выполнения необходимо было подтвердить прежде, чем…

– Спасать всех остальных, принимая удар на себя?

Я не собирался делать ни первое, ни второе. В спасении никто не нуждался, если четко выполнил мои же указания, а лезть под взрыв… Так уж получилось. И вроде очень даже неплохо.

– Можно вопрос, сэр?

– Разумеется. Любой.

– Тот подрывник, с которым у меня произошел контакт. Его статус?

– Жив, если вы об этом. Повреждения больше ваших, но жить будет. И даже вернется на службу.

Значит, удалось поделить волну. Хорошо. По крайней мере, вряд ли парень снова решится на подобный маневр после таких приключений.

– У вас явные проблемы, мистер Тауб. С вашим инстинктом самосохранения.

– Сэр?

– Он вообще у вас имеется?

Зачем такая штука в принципе нужна? Чтобы все время от чего-то и кого-то беречься? А смысл?

– То, что вы устроили после взрыва, ведь тоже не про это, верно? Просто вы сочли, что дело сделано, и пора возвращаться?

Ну, как-то так. Примерно. Но попадать под обстрел точно не хотелось. Хотя, мне ведь могли и не подтвердить эвакуацию, и тогда… Никакого возвращения не состоялось бы.

– Обратно на базу, до следующих… Заданий?

– Да, сэр.

– И вы, несомненно, находились в состоянии определенного стрессового расстройства на тот момент, когда получили поддержку.

Паниковал, то есть? Вроде нет. Знал, что мне нужно, чтобы успешно выполнить задуманное. А вот когда не получил, да, случилось что-то вроде психа. Но больше – злости. Может быть, даже ярости.

– Оставим пока за скобками сам инцидент и его обстоятельства. По факту получается следующее: умышленно или неосознанно вы, тем не менее, своими действиями вызвали причинение вреда гражданского служащему. Даже если свести все к моральной травме. Хотя… - Тут раздался почти печальный вздох. – Остановимся на причинении вреда. Он существенен для пострадавшей, но не это главное.

А что же, позвольте спросить?

– И я не буду озвучивать суммы, которые Управление платит за участие сертифицированного специалиста в службе поддержки.

Да уж, пожалуйста. Ставка у самой завалящей сонги наверняка намного больше, чем у меня.

– Важно другое. Своими действиями вы вывели данного специалиста из строя. Это значит, что его место, возможно, не будет занято ещё какое-то время. Понимаете, о чем идет речь?

Кажется, да. Но очень не хочу.

– Из-за вас кто-то может не получить помощь, когда будет в ней нуждаться. По крайней мере, ближайшее время.

Внутренности окончательно закаменели.

Я или не я, но… Это ведь правда. Вот это, что кому-то не помогут. Не смогут помочь только потому, что… С самого начала. Каждое моё действие закручивало эту воронку все сильнее и сильнее, пока рукотворный ураган не окреп достаточно, чтобы…

Все-таки, в чем-то Консуэла была права. У меня есть проблемы. Я сам – одна большая проблема. Для всех.

– Как бы то ни было, на время проведения расследования вы отстраняетесь от службы. Далее вам надлежит вернуться по месту регистрации и ожидать дальнейших распоряжений. Также вам настоятельно рекомендуется воздержаться на время расследования от контактов со своими коллегами и другими лицами, имеющими отношение к инциденту. Чтобы не создавать лишние проблемы, в первую очередь, для них. Это понятно?

Что пропасть разверзлась окончательно, и обратной дороги нет?

– Вам все понятно, мистер Тауб?

– Да, сэр.

– Вот и хорошо.

Кажется, он выдохнул с облегчением. Хотел бы и я сделать то же самое. Не сейчас, ну хоть когда-нибудь. Потом. Пусть много позже, но так, чтобы от души. Выдохнуть и…

В его руке зазвенел колокольчик. Тоже старинный, такой, каким подзывали прислугу в старые времена. Такой, как…

Она тоже иногда звонила. С выражением легкого огорчения на бледном лице. И как правило, эти звонки означали, что за мной нужно прибрать. За моими неуклюжими движениями и неумелыми руками. А в самый последний раз этот колокольчик издал свою трель совсем незнакомо и почти тревожно. Помню, я удивился настолько, что нарушил правило оставаться в своей комнате: вышел, чтобы узнать, в чем мог провиниться на этот раз. В коридоре было пусто, и я прошел до самой лестницы, чтобы увидеть внизу, у её подножия, неподвижное тело мамы, а над ним двоих, которые даже не прятали своих лиц, да и просто не прятались. Разглядывали в свете люстры мамино ожерелье, обсуждали, сколько всего можно ещё найти в доме, ржали над своими шутками. И любые мои действия уже ничего не могли изменить.

Да, наверное, лучше бы я умер. Ещё тогда.

Дверь открылась, пропуская внутрь кабинета людей с тяжелыми шагами, и меня снова лишили света. Отстегнули фиксаторы ошейника, вздернули под руки вверх, поволокли к выходу.

Снова были долгие переходы с поворотами то налево, то направо. Много-много шагов. Но и ходьба в какой-то момент закончилась.

Сначала расстегнули ошейник, потом браслеты, наконец, сдернули с головы мешок, и пока я беспомощно моргал, захлопнули за моей спиной дверь, оставляя одного в узком коридоре, по которому можно было двигаться только вперед, по крайней мере, до поворота.

И это был самый обычный коридор. То есть, обычный для мест, где кто-то живет. Двери по одной стене, с затейливыми номерными табличками. По другой – светильники, стилизованные под старину, темные пейзажи в резных рамах. Обои с цветочными гирляндами. Деревянный паркет на полу. И откуда-то даже раздавались голоса, живые и человеческие. Только один предмет здесь казался совершенно лишним и неуместным. Я.

– Нет, Сэнди, дорогая, сегодня не получится. Да, снова варю кофе. Всю ночь, да. Очень много кофе. Потому что прошляпили-таки сверхновую наши астрономы недоделанные. И бегают теперь с криками: «Шожеделать? Шожеделать?». Да, прямо как в том ситкоме, только смотреть ещё смешнее.

Голос был женский, возрастной, но задорный.

– Молодая кровь, эффективный менеджмент… Доигрались, что высокое начальство пожаловало. Нет, он не то чтобы сильно высокий… Какой? Уютный. Нет, не в моем вкусе, ты же знаешь.

По мере моего приближения к приоткрытой двери голос слышался все яснее, и даже слегка раздражая.

– И теперь вся группа планирования не просто в глубоком ауте, а я бы сказала… Да, именно там. Такое впечатление, что если попробуют на картах погадать, и то получится лучше, чем… Ой, и не говори! Сказочные идиоты. Правда, и ситуация сама, считай, сказочная. Да, натурально из серии мифов и легенд.

При желании можно было бы заглянуть в щелочку, но не хотелось портить настроение женщине, явно предвкушавшей какие-то развлечения.

– Представляешь, только сутки им на креатив остались, и это в лучшем случае. Сегодняшнее наше меню: кофе-кофе-кофе и то, что не только булькает, но ещё и горит. Нет, это не для них, это для меня. Им пьяный угар в ближайшее время будет только сниться.

Надо же, какая у людей жизнь интересная…

За поворотом обнаружился ещё один отрезок коридора, выводящий в нечто вроде холла. Как в гостинице. С натуральной стойкой, за которой внимательно изучал какие-то записи пожилой осанистый мужчина в строгом костюме. И оторвал он взгляд от бумаг ровно в тот момент, когда я добрался до стойки. Не раньше и не позже.

– Уже съезжаете?

Крышей, в основном. Не слишком быстро, но явно благополучно.

– Видимо, да.

Он кивнул, наклонился и поставил на стойку большой бумажный пакет.

– Ваши вещи.

И правда, мои. Из шкафчика. Даже куртка, которую явно стоит надеть прежде, чем выходить на улицу.

– Это тоже для вас.

Ещё один пакет, гораздо меньшего размера. Внутри гроздь инъекторов, заправленных и заботливо пронумерованных разноцветными маркерами. Ещё и с припиской прямо по пакету: «Выдерживать интервал не менее пяти минут».

– Спасибо.

В этот раз он кивать не стал, словно не хотел принимать благодарность за чужие заслуги.

– Ближайшая остановка общественного транспорта в четверти мили на юго-запад.

Теперь кивнул я. И он кивнул. Ну, раз раскланялись, можно двигаться к двери под заученно-вежливое:

– Доброго пути.

За дверью оказалась улица. Улочка. Прямо за порогом. Один шаг – и уже стоишь на брусчатке под фонарем. Среди домов и домиков, которых никогда в жизни не видел.

Юго-запад, он сказал? А ориентироваться как, по мху на фонарных столбах? Небо-то затянуто. Хотя, не факт, что отсюда были бы видны звезды.

Мокро. Пахнет дождем, который, к счастью, сделал паузу. И может быть, не начнется снова, пока я не добреду куда-нибудь, где есть крыша. Да, по месту регистрации. А пункт отправления у нас…

Начищенная до блеска табличка: «Меблированные комнаты».

Но двигаться все равно надо. И заняться восстановительными процедурами. Можно было бы, конечно, напрячь невозмутимого портье с ванной комнатой, но возвращаться? Как-то глупо. Поэтому придется шагать хоть куда-нибудь. Например, навстречу тому одинокому прохожему, может, дорогу подскажет.

По мере приближения я подбирал и снова терял слова, но делал все это, как оказалось, зря, потому что меня окликнули первым.

– Эйчи?

Я бы, наверное, его не узнал, если бы не голос, привычный, как вахта. Но все остальное…

Кто бы мог подумать, что в гардеробе Полли есть такие пиджаки? Ткань эта, смешная, в ряпушку… Дорогая, насколько могу судить. Твид, да. И свитер под горло, весь в переплетениях. И брюки. Костюмные.

Совсем другой человек. По-прежнему внушительный, но теперь ещё и солидный.

– Ты откуда здесь?

А главное, вот он на этой улице выглядит вполне уместно. Так, будто живет в одном из домов с мозаично освещенными окнами.

– Хотя, неважно. У тебя же нет планов?

Ну почему же. Для начала, добраться домой. Вскрыть консерву. Отлежаться. Может, даже выспаться.

– Дядя вернулся из экспедиции. Будет ужин и много всего интересного. Еды точно будет много. И выпивки. И Кэтлин тоже будет. Как раз познакомитесь!

Кажется, меня передернуло.

Как так получилось, что я ничего не знаю о Портере? А у него и сестра, и дядя, и семейные ужины, и…

Я не спрашивал. Никогда. Потому что следом за чужими историями обязательно должны были бы последовать мои. Если бы они вообще существовали в природе. Поэтому только слушал. Внимательно, стараясь попадать в такт и запоминать. Для чего? Чтобы не было совсем пусто и темно.

– Пойдем, а?

А нам разве по пути? Что-то сомневаюсь. К тому же…

Не создавать лишние проблемы – это все, что я сейчас могу делать. Все, что мне предписали. Все, что я сам себе разрешаю.

– Юго-запад где?

– Это вон туда, - махнул он в сторону, куда я и направлялся с самого начала. – А нам…

Я только по шуршанию пакета понял, что у меня трясется рука. И повернулся, чтобы уйти. Желательно, далеко и надолго.

– Что-то случилось?

Полли потянулся к моему плечу, и я понял: если он до меня сейчас дотронется, ниточки, которые удерживают мой рассудок на светлой стороне луны, разорвутся, и…

Даже не хочу думать, что может произойти. Лучше покончить со всем сразу. Одним махом. Одним криком.

– Отвали от меня нахрен!

Глава 4. Порою женщина, чтобы выжить, должна быть ведьмой.

Дарли

Как давно в этом мире появились песни и песенницы? История стыдливо умалчивает. Подозреваю, что они существовали всегда. Должно быть, даже в первобытных племенах время от времени появлялись женщины, способные воодушевлять, вдохновлять и далее, со всеми остановками. Но поскольку письменность, как и прочие способы сохранения памяти предков, ещё находилась в стадии эмбриона, доподлинно можно утверждать только существование охот и охотников. Если, конечно, верить наскальной живописи. И вообще верить, что эти замысловатые картинки сохранились до наших времен в первозданном виде, а не постоянно подновлялись и улучшались любителями шастать по пещерам.

И тогда, и несколько позже, пока народности и народы не расплодились в том количестве, когда соприкосновение становится неизбежным, оставаться в тени было намного проще. Если вокруг семья – вовсе никаких проблем. И даже на уровне небольшой деревушки все решаемо. Да, уже с напрягом, уже с осторожностью, расчетом сил и средств, но без особого риска. А вот когда мир начал наполняться городами, прятаться стало почти невозможно. Если только не оставаться в самой глуши, в очень узком и очень оседлом кругу, иначе…

Можно работать в точку, можно крыть сразу площадями – при должном умении сил хватит. Но куда деваться от диктата времени? Чем дольше напрягаешься, тем больше тратишься, и если это верно для простейшей физической деятельности, то для пения не просто верно, а почти убийственно.

Самое мерзкое, что едва закончишь петь, весь эффект, вся проделанная работа словно исчезает в пустоте. С точки зрения только осознаваемой памяти, конечно. Бессознательная физиология – дама куда более благодарная, и слушает, и исполняет приказанное, а значит, меняется в заданную сторону. И тело-то, как раз, помнит. Что было хорошо, приятно, тепло. Это в позитиве. В негативе остаются совсем иные ощущения, но и они напрямую не связывают себя с сознанием. Обычно. В девяноста девяти процентах из ста. Но теория вероятности явно делит весь мир на своих любимчиков и козлов отпущения, так что можно всю жизнь пропеть, не имея ни малейших проблем, а можно раз за разом…

– Вне всякого сомнения, обвинение звучит смехотворно. И тем не менее, будучи поданным по всей форме, с соблюдением надлежащих требований, оно подлежит непременному рассмотрению.

Член квалификационной коллегии, достопочтенный мистер Джошуа Джезайя Рейнолдс в последний раз пробежал взглядом по строкам пасквиля из дома Абруцци, аккуратно положил лист обратно в кожаную папку и снял очки.

– На моей памяти, пожалуй, обращений такого рода не происходило. Возможно, в региональных отделениях… Я постараюсь опросить как можно больше специалистов.

А смысл? Знание того, что в пределах мира экзальтированных аристократок чуть более, чем одна, меня не утешит и тем более, не спасет. Тут уж скорее наоборот, если доселе никто подобным образом не жаловался, можно будет сделать скидку. Первый раз, случайное стечение обстоятельств, впредь будут приняты все необходимые меры, и так далее, и тому подобное.

Хотя, главная проблема совсем в другом.

В другой.

Во мне, то есть.

От разбирательства по делу месье Лебона меня спасло только его сладострастие. Иначе была бы все та же коллегия, с теми же постными лицами и единственной целью – пресечь и высечь. Её ведь именно для того и создавали, в те проклятые времена, когда все на свете стало продаваться и покупаться.

Хотя стоит признать, радости всегда выдавались песенницам в ограниченном количестве. Единственным светлым пятном в истории стал недолгий век Прекрасной Дамы, безгранично повелевавшей мужчинами. Сколько таких дам существовало на самом деле? Вряд ли много, но им удалось повстречать на своем жизненном пути талантливых акторов и остаться в веках, пусть только в качестве легенды. И несбыточной мечты, чего уж греха таить.

Громоздкая иерахическая система, любовно воздвигнутая мужчинами, на какое-то время обернулась против них самих. Ведь песеннице достаточно было всего лишь попасть на нужную ступеньку, чтобы прибрать к рукам внушительные ресурсы. Да, посредством все того же мужчины, но когда бывало иначе? У женщин нет тяги ни крушить, ни строить, по крайней мере, что-либо глобальное. Нам всего лишь хочется, хотя бы иногда, хоть на краткое-прекраткое время, но полностью и безраздельно побыть частичкой той силы, которая…

– Мисс Дью, вы желаете что-либо сообщить коллегии в рамках предварительной беседы?

Я желаю для начала устроить поудобнее свою пятую точку, потому что ваше кожаное кресло продавлено не в тех местах, которые приятны моим костям. Надо было побольше жрать сладкого и жирного, ох, надо, тогда легко и приятно заседала бы на любой поверхности.

– Это обязательно?

Мистер Рейнолдс меланхолично провел дужкой очков по седой бакенбарде.

– Ни в коем случае. Вы имеете право хранить полное молчание до самого окончания процесса.

И так явно было бы лучше. Для меня уж точно. Но если лично мне в жизни отчаянно не везет, это не повод стоять в сторонке и смотреть, как чужие судьбы катятся под откос. Хотя, зрелище занятное и увлекательное. Особенно если взять побольше попкорна.

– Я скажу.

Не то чтобы хочу, не то чтобы считаю необходимым,. Просто не хочу прятать. И прятаться не привыкла.

– Все ваши слова останутся в стенах этой комнаты, можете быть уверены.

– Да не, я как раз совершенно не против того, чтобы они прогулялись на свежем воздухе.

Мистер Рейнолдс чуть озадаченно приподнял брови.

– В том смысле, что это не тайна. Не надо ничего секретить. Ну, если только политика партии и правительства не родит на сей счет очередную инструкцию. Но это уже ваше дело, а не моё.

Мне степенно кивнули.

– Итак, что вы желаете сообщить об инциденте, мисс Дью?

Да кто ж это кресло так высидел, что сидеть невозможно?

– Знаю, вы не имеет права знакомить меня с деталями обвинения, но я догадываюсь, что там и тогда стряслось. Плавали, как говорится. Паренек оказался с трещиной, только и всего.

Конечно, мистер Рейнолдс внешне остался совершенно невозмутимым, но в выцветшем стариковском взгляде все-таки промелькнула тень.

– Так бывает, и гораздо чаще, чем хотелось бы. Другое дело, что подобные изъяны выясняются… должны четко определяться ещё на стадии заключения контракта. И тут я могу заявить официально: та тварь, которая готовила бумаги, либо не удосужилась все проверить, либо… Решайте сами, простор для фантазии имеется.

Нижняя губа поджалась. Как минимум, на миллиметр.

– Будь в тексте контракта хоть малейший намек на психологическую зависимость Риккардо Абруцци от своей мамаши, я бы развернулась и убралась восвояси. Хотя нет, не так. Я бы близко не подошла к этому палаццо. Да, именно потому, что у меня есть опыт.

Мистер Рейнолдс немного подумал и закаменел лицом в выражении бесстрастного слушателя.

– Коллегии… Да и вам, как успешно практиковавшему в прошлом, прекрасно известно, к чему может привести даже ничтожное воздействие, если целостность сознания актора не гарантирована.

Маска не дрогнула. Значит, сам не фолил, боженька уберег. Хотя, песенники все же действуют чуть иначе, чем мы, для них такие побочки – вещь маловероятная. Потому и смогли остаться в тени. Потому и выползли наверх, когда подвернулся удобный случай. Потому за веком Прекрасной Дамы и пришла эпоха инквизиции.

Наверное, у кого-то из апологетов просто-напросто взыграла банальная ревность. Не поделил перспективного актора с песенницей. И видимо, это было настолько личное, что вместо поисков нового объекта влияния решил отомстить. А потом как-то само собой выяснилось, что обиженных жизнью на свете немало, потихоньку поехало-пошло, и по всей Европе запылали костры. На очень долгое время. Время пряток и кошек-мышек, существенно сокративших популяцию. Да и потом нам по большей части дозволялось использовать свой дар разве что в качестве сестер милосердия. Ну или муз. Иногда. С обязательной платой дани осведомленным лицам.

Только пришествие капитализма поменяло ситуацию, и то не сразу. Но едва принцип «у нас товар – у вас купец» уверенно встал во главе мирового устройства, песенницам тоже нашлось местечко в этом мире.

Конечно, с последствиями и ограничениями. И с умопомрачительно занудной бюрократией, в лапы которой меня бросила чья-то не особенно добрая воля.

– Личное знакомство условиями контракта не предусматривалось. В моем распоряжении была только краткая беседа с заказчицей и несколько минут дистанционного наблюдения.

– Которых оказалось недостаточно, чтобы сделать соответствующие выводы.

Да прямо! Хорошему спецу и взгляда может хватить, чтобы… Ах, простите, это мне любезно подсказывают вариант отступления.

– Ну почему же? Выводы я сделала.

– Тогда…

– Я могла повернуться и уйти.

– Но поступили совершенно иначе.

Потому что дура. Потому что не хотела подводить тех, кто оказал мне доверие. Потому что была уверена, что справлюсь. Да и справилась, в общем-то.

– Я была осторожна.

– Как оказалось, не в полной мере.

Нет, я…

Наверное, эта мысль постучалась мне в голову только потому, что мистер Рейнолдс отвел свой взгляд от моего. Всего на какие-то секунды, но этого хватило, чтобы фокус внимания сместился с визуала на аудиал.

Не в полной мере. Именно. Но речь тут вовсе не о моей самоуверенности. Вообще ни о чем «моем».

Агнесс. Насколько знаю, по силам и опыту мы с ней практически равны, и приснопамятная дуэль должна была свестись в ничью, ко всеобщему и полному удовлетворению. Просто обязана. А учитывая, что я, действительно, осторожничала, то при прочих равных легко могла и проиграть, но…

Она разделила песню на двоих. Сучка. И достаточно было пары тонов, чтобы снести равновесие, а вместе с ним и носатую башку нафиг. Теперь проигрыш понятен. Арбитр ведь не зафиксировала превышения лимитов, верно? Так их никто и не превышал, а всего лишь перераспределил.

Зачем? Без разницы. Теперь уж точно. Община помахала мне ручкой ещё вчера, почти сразу же после получения извещения. Конечно с реверансами. Конечно с обещаниями вечной дружбы и доброй памяти. И если результат работы коллегии окажется приемлемым…

Тьфу. Каким бы он ни оказался, ноги моей больше не будет на этом пороге. Зато если все сложится удачно, выберу место, куда податься, так, чтобы оставить о себе память по-настоящему. У всех причастных.

– Мисс Дью?

Они будут рыдать. И биться в конвульсиях. И…

– Мисс Дью!

А пока моей жертвой стали подлокотники кресла. Нет, я не затачиваю ногти специально, они сами так растут. Подсознательно.

– Прошу прощения.

– Я готов принимать вас в любое время. При условии, что вы…

Успокоюсь? Да я холодна, как лед. Как жидкий азот в термосе, название которого так удивительно созвучно моему имени. Но выплеснуться не прочь. В любую минуту.

– Я постараюсь.

Мистер Рейнолдс поморщился, косясь на поцарапанную кожу обивки.

– Коллегия примет к сведению ваши слова.

– Да уж пожалуйста, не стесняйтесь.

– Желаете сообщить что-либо ещё?

Что устала ходить по ковру, под которым возятся невидимые, но явно злобные и алчные твари. Что ненавижу тратить время на церемонии, которыми всегда прикрывают бездействие. Что меня мутит от правил, придуманных бесталанными идиотами. Но здесь и сейчас любое моё слово станет мячиком, брошенным в стену.

– Пожалуй, на сегодня достаточно.

Кажется, он вздохнул с облегчением.

– Позвольте напомнить, мисс Дью, что в связи с приостановлением вашего основного трудового договора вам надлежит в течение ближайшего месяца засвидетельствовать свое почтение Регистрационной палате.

Встать на учет, то бишь. Знаю. А раз «в течение месяца», значит, учет этот может продлиться, сколько угодно. Хоть до второго пришествия.

– Всенепременно.

– Доброго дня, мисс Дью.

– И вам не хворать.

* * *

Ещё в конце прошлого века государственные службы норовили расползтись по городу в самых нелепых направлениях, и обеспечение конституционных прав гражданина могло занимать недели, месяцы и даже годы рабочего времени, большая часть которого тратилась на хождение от одной инстанции до другой, причем в самом простом смысле – ногами. Общественный транспорт, конечно, немного помогал, но не поедешь же на такси по коридорам власти?

Хотя, есть уникумы, которые именно так и делают. В метафорическом смысле, конечно. Но поскольку подавляющее большинство активного населения не особо одобряет метафоры, зато всегда готово скандалить по поводу и без, проблему однажды взяли и решили самым радикальным образом. Засунув все службы, работающие в режиме личного приема, в один котел. То есть, квартал.

Получилось по-прежнему нудно, зато компактно и далеко от тех кабинетов, в которых принимают решения. Поначалу, конечно, все выглядело, как столпотворение, но постепенно и транспортные потоки, и потоки посетителей отрегулировали до взаимного удовлетворения. Впрочем, то место, куда меня направили из коллегии, даже в самые пиковые нагрузки не бывало загружено даже на четверть. А сейчас и вовсе почему-то пустовало.

Я даже вернулась к входной арке, чтобы перечитать график работы. Нет, все правильно, и день сегодня приемный, и обед закончился, и до вечера ещё далеко. Но ни одной живой души в коридоре.

Может, все-таки профилактика, проветривание или что-то в этом роде? Санитарный день, на худой конец? Не могли же все песенницы в городе, кроме меня, вдруг взять и вымереть? Хотя, кабинеты-то закрыты. Ну, мне не к спеху, могу и в любой другой…

– Я туточки, туточки! Проходите, пожалуйста! Выскочила всего на минуточку. По служебной надобности!

Которая упаковывается в нежно-голубые бумажные коробки с логотипом, известным всем сладкоежкам в городе. И потребление которой кое-кому явно следовало бы подсократить, потому что диаметр обхвата уже критически близко к ширине дверного проема. Хотя, пусть его. На тот случай, если объемы Сусанны Сович находятся в прямом пропорции с широтой её души.

– Дарли, дорогая, ты ли это?

– Конечно, нет. Тебе показалось. Сейчас растворюсь в воздухе.

– Ой, как же здорово, что хоть что-то в этом мире остается неизменным! – воссияла Сусанна, отпирая дверь своего кабинета. – Давай, проходи, устраивайся. Чайку попьем с плюшками. Знаешь, какие тут плюшки? Нет, ты не знаешь, какие тут…

В те времена, когда мы познакомились, золотоволосая хохотушка занимала в пространстве вдвое меньше места, но на мир смотрела примерно так же: широко открытыми глазами цвета жареных каштанов и взглядом, заинтересованным буквально во всем, и большом, и малом. Именно эта любознательность, наверное, и помешала пани Сович освоить ремесло песенницы в установленные сроки, почему мы, собственно, вообще смогли встретиться. В классе отстающих.

Это было чудесное время. И чудное, конечно, тоже. Когда каждый день чувствуешь: вот-вот перед тобой откроются двери во что-то невероятное. Утром начинаешь надеяться, к обеду чуть устаешь, но все ещё веришь, вечером огорченно зеваешь и проваливаешься в сон без сновидений, чтобы на следующий день начать этот круг заново.

Чтобы раскрыться, песеннице нужно пытаться и стараться. Звучит банально, но иначе не получается. Не бывает, чтобы дар сам собой постучался и попросил его впустить. Хотя, стук, конечно, присутствовал. Где-то в самой глубине груди и одновременно в недрах черепа. Не больно, не особенно утомительно, но жить с вечным ощущением собственной оторванности от чего-то грандиозного – не самая приятная штука.

Главная проблема обучения как раз и состояла в том, что учиться каждому приходилось самостоятельно. Нет, нам рассказывали, делились опытом, кто как умел, но петь, значит, ощущать, а не складывать из слов модельки. Поэтому использовали ту же самую методику, что и с плаваньем. Ну да, бросали в воду, а там либо выплывешь, либо…

Для нас таким бассейном стал благотворительный хоспис. За реальную помощь песенниц там заплатить все равно не смогли бы, но любые руки в помощь брали охотно и без долгих расспросов. Так и получилось, что дни напролет мы смотрели, как кто-то страдает и умирает, а потом, вечером отправляясь в наши комнаты Дома утешения, старательно смешили друг друга, силясь сохранить надежду.

Наверное, со стороны мы смотрелись диковато: две девицы в форменных платьях до щиколоток, с улыбкой во весь рот выходящие из дверей очень печального заведения и каждые пару минут заливающиеся по-настоящему веселым смехом. Обычно нам вслед крутили пальцами у виска, но нашелся один, кого это странное веселье наоборот притянуло и приклеило. К Сусанне.

Этот паренек работал в ремонтной бригаде, которая доводила до ума вторую очередь хосписа. Может, не семи пядей во лбу, но рукастый и работящий, однажды он просто подошел к нам, посмотрел Сусанне прямо в глаза и спросил: «Пойдешь за меня замуж?» И та, надо сказать, долго не думала. Вообще не думала, если честно. Хлопнула ресницами и почему-то очень серьезно ответила: «А и пойду. Если не передумаешь.» Он не передумал. Даже когда ему рассказали всю её подноготную.

Вот так и получилось, что пани Сович уже лет как двадцать пять была счастливой женой и матерью, чем вызывала у меня, честно говоря, очень противоречивые чувства.

Не то чтобы я вообще когда-то и помногу думала о детях. Скорее, наоборот. Чаще всего мои мысли на эту тему сводились к равнодушному: ну, случится, так случится. Но чтобы нарочно мечтать и желать… Нет, пожалуй, ни единого раза. Вот смириться с чужим замужеством было куда как сложнее. Потому что в чувствах смешивалось все и сразу, от кристально чистой зависти до бесконечных копаний в себе.

Но время шло, галерея мужчин и женщин, с которыми пересекалась моя жизнь, становилась все больше, и часть портретов, особенно семейных, мне настолько не нравилась, что и тут сработала все та же формула. Случится – хорошо. Не случится, ну и нафиг. Не больно-то и хотелось. То есть, хотелось, но не так больно, чтобы выжить из ума. К тому же, как-то само собой, даже без слов и взглядов мы с Сусанной договорились не трогать две эти темы во время встреч. Потому что говорить можно о тысячах разных других вещей, главное, чтобы ко взаимному удовольствию.

Хотя неотвратимо надвигающаяся тема к удовольствию вряд ли будет иметь отношение.

– Вкусняшка же, да?

– Если присолить. Вот тогда будет шикарно.

– Так карамель же должна быть соленая.

– Вся соль ушла налево.

Сусанна недоверчиво сощурилась, но все же черпнула ложкой кусочек брауни и положила на язык.

– Да ну тебя! Соленая, аж до слез!

Мне нравится смотреть, как она в шутку обижается, а потом заливисто хохочет над своей же обидой. Всегда нравилось.

– Дарли.

– Чегось?

– Что не так?

– Все так. Выглядишь просто замечательно.

Мне погрозили ложкой:

– Не юли. Лучше скажи, зачем ты здесь.

– Повидаться. Потрепаться. Нажраться липких сладостей, а потом долго и много пить, чтобы отклеить друг от друга внутренности. Чем не повод?

Конечно, она не поверила. И так грозно нахмурилась, что пришлось признаваться:

– Меня выперли вон.

– Что? Как? Почему?

– Скажем, ситуация зрела, зрела и назрела. Обидно, что при этом извернулись ужом, когда можно было просто прийти и поговорить. Напрямую.

– Ты же знаешь, с тобой такой номер не проходит. Знаешь же? – на всякий случай уточнила Сусанна.

– Это ещё почему? Я всегда открыта к диалогу.

– Открыта… Как зияющая драконья пасть, - хохотнула она. – Если и кидать туда какие-нибудь предложения, то желательно очень-очень издалека.

– А то что?

– А то сожрешь. Со всеми потрохами.

– Так я же любя.

– И кто об этом знает?

По всей видимости, никто. Но не орать же во весь голос на площади, как я всех вокруг люблю? Тем более, что не всех и не особо.

– В общем, вот. Как там у них это называется? А, предписание.

Сусанна изучала бумаги из коллегии минут пять, то хмурясь, то воздевая брови к линии роста волос. Потом отложила бяку в сторону, отодвинула подальше и вынесла свой вердикт:

– Это неправильно!

– Если ты о букве закона, то вряд ли. Коллегия в таких вещах не ошибается.

– Ты же поняла, о чем я. Это… Несправедливо!

Конечно. Наверное. Обязательно. Но что толку теперь копаться в чужом безразличии и умысле, каким бы он ни был. Обратно эту реку не повернешь, да и стоит ли? Даже подумать о том, чтобы вернуться, пусть и в ранге триумфатора… Нет, лучше блевануть. Уж точно, будет полезнее для организма. А для морального удовлетворения и вовсе незаменимо.

– Ладно, как бы там ни было, дело запущено в производство, и все что мне остается это ждать результатов. А чтобы не было больно за бесцельно прожитые… В общем, не хочу тратить время впустую. Да и деньги лишними не будут.

– Дарли, а может, тебе все-таки…

Только не надо на меня смотреть так умоляюще.

– Я думала над тем, чтобы отдохнуть. Правда-правда.

– И?

– Скучно. Только не заводи разговоры про хобби, умоляю! Я и раньше не могла долго усидеть на месте, а теперь это ещё и довольно больно. Если подушку не подложить. Так что…

Сусанна укоризненно вздохнула.

– Виновна, ваша честь. Осознала. Признаю чистосердечно. Но не раскаиваюсь.

– Все б тебе шутить…

– Не смешно получилось? Ай-яй-яй. Теряю хватку.

– Дарли!

– Давай к делам, а? Мы, конечно, с тобой хорошо сидим, но если за дверью скопится очередь, я буду чувствовать себя…

– Не будешь.

В роли главной сегодняшней вредины? Почему бы и да. Но сдается мне, что слова Сусанны, сказанные будто бы в сторону, да к тому же, с ноткой сожаления, относятся вовсе не к моим чудачествам. Ну да ладно.

– Как обстановка на рынке труда?

В ответ неопределенно пожали плечами.

– На что я могу рассчитывать со своим послужным?

– Я не контактирую с частным сектором, ты же знаешь. Могу дать пару номеров брокеров. Заказы, правда, там мелковаты, но зато люди проверенные, не кинут.

– Хм.

Все они проверенные, да только не доверенные. В смысле, доверять я им точно не рискну. Если человек, которого я знаю всю свою сознательную жизнь, оказался таким… такой… К тому же, вряд ли по частникам ещё не прошел слух о неприятностях в одном богатом доме.

– Хватит с меня частного сектора. Нахлебалась. Попробую заглянуть к муниципалам.

Сусанна понимающе кивнула:

– Тогда… Патронажная служба?

– Категорическое «нет».

Вернуться туда, откуда все начиналось, чтобы снова каждый день кого-то хоронить? Ну уж, свои надежды – совершенно точно.

– Но, Дарли…

– Не хочу остаток своей жизни смотреть на умирающих стариков. Достаточно и отражения в зеркале.

– Какое отражение? Ты у нас ещё о-го-го!

– А ещё э-ге-ге и а-га-га. Нет, Санни, утешение страждущих идет мимо и очень бодрым шагом. Разве только мне самой где-нибудь найдется немножко утешения… Как насчет молодых и здоровых?

– М-м-м.

– Закончились? Все-все-все? Хотя да, понимаю, там, наверное, конкурс на место. Но если надо, пободаюсь. Где наша не пропадала?

– Дарли, не надо. Пожалуйста.

Видеть Сусанну серьезной было странновато. Конечно, она, как и любой нормальный человек, не лучилась весельем каждую минуту своей жизни, но скорбно поджатые губы ей точно не шли. Во-первых, сразу выдавали возраст, а во-вторых…

– В чем проблема?

Она молчала довольно долго, напряженно ковыряя пироженку. Потом все-таки на что-то решилась, выдохнула и положила ложку на стол.

– Много ты видела народу в коридоре?

– Да вообще никого. Тихий час, наверное. Или пробки. Подгребут, куда денутся.

– Не подгребут. Со вчерашнего дня ни одной живой души не было. И ещё долго не будет.

– Это в честь чего? Саммит какой? А билетики ещё остались? Я бы сходила.

– Все гораздо хуже.

Трагедия с Сусанной не стыковалась никак. Получалось что-то вроде любительских проб в драмкружке, и то с натяжкой. Но если дела, действительно, серьезные…

– Вот что. Или говори, как есть, или говорить начну я. И спрашивать.

Она чуть поколебалась, но даже наклонилась ко мне и сообщила, понизив голос почти до шепота:

– В четверг одну из наших госпитализировали. Прямо с рабочего места.

– И в чем проблема? Всякое бывает. Тот же аппендикс. Да мало ли чего ещё?

В мою сторону по столу подвинули клочок бумаги, явно уже успевший побывать во многих руках:

– Вот чего.

Судя по шрифту и обрывкам линий, это было вырезано из какой-то стандартной печатной формы вроде тех, что заполняют, в том числе, и врачи. Далее обыденность заканчивалась и начинались вопросы, потому что в графе «Диагноз» было вбито: «Травматическая дефлорация, инициированная дистанционно».

Я попробовала представить. С одной стороны. С другой стороны. Даже покрутила пальцами. Под столом. Потом сдалась и спросила:

– Это как?

Сусанна всхлипнула:

– А вот так!

– Эй, эй… Только не надо слез и остального. Не оценю, ты же знаешь. Объясни лучше, если, конечно, сможешь: о чем идет речь в этой писульке?

– Да разве непонятно?

– Что цветочек сорвали? Вполне. Со всей революционной ненавистью. А вторая часть, она-то о чем?

Новый всхлип.

Пришлось слезть со стула, зайти Сусанне за спину и пару минут мять пышные, как булочки, плечи, приговаривая в золотистый затылок всякую чухню типа «Не плачь, зайчик, все будет хорошо, мы им всем ещё покажем». Правда, ассоциации работали очень узко, и зайчики в моем воображении показывали всему честному миру совсем не то, что вообще стоит демонстрировать. По крайней мере, если не просят.

– Теперь можем поговорить? Успокоилась?

Она кивнула, но сначала старательно высморкалась.

– Итак?

– Он. Её. Просто так. Потому что может. Потому что захотел.

Пф-ф-ф-ф. И о чем мы тогда вообще говорим?

– Значит, «он» все-таки был в наличии?

– Был.

– Тогда все логично.

– На другом конце города.

Снова здорово.

– Давай начнем с начала, ладно? Эта несчастная. Она чем вообще занималась?

– Поддержкой.

– Имеешь в виду…

– Силовой, да.

Не самое увлекательное занятие, но учитывая, что все происходит в уютной комнате и вполне расслабленной обстановке, жить можно. Я бы согласилась.

– Хорошо. Пока ничего криминального не вижу. Дальше.

– Один из тех, кого она должна была вести по вахте, запросил прямой контакт.

Чуточку больше геморроя, но все ещё терпимо.

– Она подключилась и…

– Отставить слезы! Докладывать четко и по существу!

Сусанна таки улыбнулась. Вымученно, конечно, но все же.

– Никто из девочек рядом не понял, что случилось. Просто она вдруг закричала, задергалась, выпала из кресла на пол и… И кровь. Кровь хлынула.

Прямо так уж и хлынула. Брызнула, скорее всего. Хотя, понимаю: зрелище наверняка было сомнительной приятности.

– Она очень сильно кричала. И очень долго. Пока медики не утащили к себе. Но говорят, что и потом, уже в палате… Очень-очень долго. И вовсе не от боли. Ну, не от той, которая там.

Впечатлительная психика. Бывает. Хотя это, конечно, не отменяет остальных подробностей происшедшего.

– И что говорят врачи?

– А что они скажут? Ты ж сама прочитала. Но мы-то знаем…

– Мы?

Сусанна нервно сглотнула, но этот фонтан уже было не остановить. Да и не хотелось, если честно.

– Знающие люди говорят, что новый рыцарь начал восхождение.

– А старые где? Все уже закатились?

На меня посмотрели умудренным взглядом посвященного:

– Дарли, все очень серьезно.

Если байки из Старого Света вообще могут быть серьезными. А эти – в особенности.

Мифические рыцари – укротители песенниц. Страшилка, на которую могло ещё повестись разве что наше поколение, да и то с большим трудом. А уж те, кто помладше, уже вовсю вертели старые сплетни и сплетниц на том самом, всем известном органе.

– Ты сама-то хоть одного такого рыцаря живьем видела? Нет.

– И слава богу! И век бы не видеть, до самого гроба!

Она бы ещё перекрестилась… Тьфу. И в самом деле, осенила себя крестом.

– Санни, давай ближе к делу. Какие нафиг рыцари?

– Ну да, ты же не слушала Ганины рассказы…

Брехню полубезумной бабки, которая вроде как за нами приглядывала. Или мы за ней. Неважно. Весь прикол в том, что слушала. Я вообще слушаю всё, всех и всегда. Но не обязательно понимаю и принимаю.

– Просвети меня, о мудрейшая!

Сначала Сусанна, конечно, надулась. Как очень пушистая мышь. Но желание поделиться сокровенным, как водится, оказалось сильнее любых обид.

– Они рождаются в каждом поколении, только восходят редко, поэтому никто и не верит. Но в это время их ещё можно заметить и попробовать укрыться. А когда взойдут полностью, спасения не останется.

– Взойдут – как семена, что ли?

– Как звезды. Как солнце и луна.

Иногда поэтика бывает в тему, не спорю. Но в данном конкретном случае…

– Хорошо. Пусть один такой и появился. В чем сложности? И зачем прятаться?

– Затем, что… - Она снова поджала губу. – Будет все то же самое. Снова и снова. Или что похуже. Со всеми, кто не спрятался.

Так-таки и со всеми? Я вряд ли могу что-то сообразить о механизме «дистанционной дефлорации», но если на неё уходит пусть даже вдесятеро меньше энергии, чем на естественный процесс, мужика все равно на всех не хватит. Да и на кой ляд? Его же не зря рыцарем именуют, а не маньяком.

– Зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем ему трахать все, что шевелится? Ну, образно выражаясь.

– Так он ведь восходит.

Следующая станция конечная, но вы не волнуйтесь, из вагонов можно не выходить, потому что линия – кольцевая.

– Поясни. Пожалуйста.

Сусанна повела взглядом направо, налево, какое-то время смотрела в потолок, потом виновато потупилась:

– Я не знаю.

Неудивительно. Я и не сомневалась. Даже больше могу сказать: никто не знает. Та же бабка Ганна всего лишь пересказывала сказки, которые сама услышала в своем очень далеком детстве.

Хотя, можно предположить, что рыцарь таким образом… Ну да, тренируется. Если его основная задача – брать песенниц под контроль, этому явно тоже надо учиться. Мы же учимся, и надо сказать, не всегда наше обучение проходит радужно и безоблачно, так чем он хуже? А ещё у каждой из нас чуточку свой голос, и вполне возможно…

– Даже не думай!

Она цепко ухватилась пухлыми пальчиками за мою ладонь и сжала, что было сил.

– Пожалуйста, скажи, что не думаешь!

– Да у меня по жизни привычки думать не выработалось. Ты чего?

– Пожалуйста, обещай, что будешь осторожной!

– Санни, маленькая моя, что стряслось?

– Ты… - Золотые локоны затряслись из стороны в сторону. – Я все видела. Я знаю этот взгляд, Дарли. Я очень хорошо его знаю!

Жаль, у меня глаза не косые. Тогда удавалось бы шифроваться без особых забот.

– Обещай, что не полезешь на рожон. Всего-то и нужно, что укрыться. Ненадолго. Восхождение не длится годами, а если мы дружно постараемся, и не будем попадаться Ему на пути, то и вовсе может прекратиться. До следующего поколения, как минимум. А если повезет, намного дольше.

Спрятаться и пропустить чудо, о котором ты же сама мне сейчас все уши прожужжала?

– Дарли, пожалуйста!

– Я понимаю, что это для тебя важно. Клянусь, что понимаю. Только стоит ли так трястись, тем более, надо мной? Потеря невинности сейчас – меньшая из моих возможных проблем. Как мне думается.

– Ты же можешь затаиться хотя бы на время? Хотя бы пока коллегия будет мусолить твоё дело? Пособия хватит, чтобы прожить. Я и Томаша попрошу, соберем денег, сколько можем, только, пожалуйста…

Я накрыла её пальцы свободной ладонью:

– Все хорошо, Санни. Настолько, насколько положено и тебе, и мне. И все будет хорошо. Не волнуйся.

– Обещай. Пожалуйста. Хотя бы ради меня.

* * *

Есть все-таки что-то чертовски несправедливое в том, что мы не можем утешить друг друга. С использованием профессиональных навыков, имею в виду. Тогда уговорить Сусанну отставить в сторону нелепые планы эвакуации и глухой обороны было бы гораздо проще. Но и так почти получилось. По крайней мере, расставались мы уже без повышенных нот и причитаний. Хотя, судя по взгляду, которым меня провожали, до конца она все же не поверила. Да и я не верила тоже.

При всех живописованных ужасах в этой истории присутствовало что-то очень заманчивое. И настолько неосязаемо-невнятное, что пришлось даже облокотиться об ограду какого-то сквера и помедитировать на кусты сирени.

Сначала я отвела в сторону тягу к приключениям. Пусть таковая время от времени и норовила напомнить о себе, возраст и накопленный скепсис успешно оттаскивали меня от совсем уж дурных затей.

Потом к делу приобщилось всяко-разно, вплоть до трагикомической обиды на мир и легких суицидальных наклонностей, но и эти пули ушли в «молоко».

Не грело. Ничего из привычных причин не подходило. И когда я уже совсем отчаялась разобраться в собственном идиотизме, помог, как водится, случай. Вернее, мамаша, выгуливавшая двух сорванцов, норовивших потоптаться по клумбам, когда крикнула своим отпрыскам что-то вроде: «А ну, хватит! Поиграли, и будет!»

Вот. Именно. Оно самое.

Каждый день, по мере взросления, мы все дальше и дальше уходим от игр, тех, детских, истинно настоящих игр. От сказочных героев и чудовищ, от прекрасных принцесс и доблестных рыцарей. И что, это помогает нам стать лучше? Да ни в коем разе.

Мне слишком часто приходилось и приходится быть серьезной. Потому что работа. Потому что люди надеются. А иногда даже верят. И как можно их подвести? Значит, надо все время помнить, считать, контролировать. Да, прежде всего, себя. И это так… Печально, что ли.

Хочется ведь совсем другого. Хочется свободного полета. Хочется подержать весь мир на ладони, взъерошить его шерстку, дунуть в нос и смотреть, как он отфыркивается.

В общем, хочется чуда. Хоть какого-нибудь. Даже страшного и ужасного, только чтобы совершенно невероятного. Чтобы смотреть во все глаза и балдеть хотя бы от того, что удалось оказаться рядом. Пусть на мгновение, пусть за очень большую цену, но – прикоснуться.

А тут, на тебе. Чудо. Разве что, не в подарочной упаковке. И от него предлагается бежать со всех ног?

Ну уж нет. Лучше навстречу. А поскольку перед дорогой обычно рекомендуется хотя бы перекусить… Это же уличный рынок шумит за углом? Он самый. Значит, где-то рядом обязательно присутствует питейно-едальное заведение. И наверняка полупустое, потому что время обеда уже прошло, а время ужина пока не намечается.

– Чего изволите?

– Плесни-ка мне мутной шняги с зеленью. И лучше без сахара.

Сахара во мне и так навалом после посиделок с Сусанной. Неделю можно на этих внутренних запасах прожить.

Паренек, принимающий заказы, растерянно вытаращился на меня, но когда в моем лице подсказок не нашел, повернулся все-таки к картинкам на стойке и, после внимательного изучения оных, робко уточнил:

– Мохито?

– Да пусть хоть как называется. Главное, чтобы кисло, мятно и с пузырьками.

– Ром добавлять?

– А я просила?

Он кивнул, стараясь выглядеть понятливым, и зазвенел посудой.

С другой стороны, глоточек рома, возможно, был бы не самым глупым ре…

Нет. Как-нибудь в другой раз. Мини-отель, который работает по муниципальной программе и в который я могу совершенно официально заселиться хоть прямо сейчас, тут рядышком, так что, в любой момент смогу погулять и выпить. А голова у меня дурная и безо всякого алкоголя.

Мохито или как там его, показался мне каким-то совсем пресным, и чтобы сгладить впечатление, я повернулась вместе с бокалом лицом к рынку, который потихоньку начинал готовиться к сворачиванию своих шатров и лавочек.

Неподалеку от здания общины тоже пару раз в неделю торговали всем, что можно съесть и выпить, и непременно давали попробовать, прежде чем покупать. Конечно, окрестные дети, да и кое-кто из взрослых этим бессовестно пользовались. Все, кроме нас. Нам не дозволялось. Репутация, манеры, все такое. Можно было рассчитывать лишь на то, что вечером нераспроданные остатки, благочестиво пожертвованные общине, дойдут до нас хотя бы одним кусочком.

Обычно не доходили, кстати. И во взрослом возрасте я даже имела по этому поводу несколько напряженных разговоров с ответственными лицами. Без особо видимого результата. Но в целом питание все-таки стало лучше. И чуток разнообразнее. Что, естественно, не прибавило мне любви в родных стенах. Ну ничего, пусть теперь отрываются, может, наконец-то, нажрутся.

Хотя, вряд ли. Кое-кто нажраться просто не способен.

На том приснопамятном рынке явления больших машин с богатой хромировкой и развязно-дюжих молодцов не происходило. Да, именно ввиду близости общины песенниц. Не то чтобы мы нарочно кого-то откуда-то гоняли, но лишний раз к нам и нашему окружению старались не лезть. По крайней мере, делали это осмотрительно и с предварительным согласованием всех сторон. К совместному удовлетворению верхушек. А у здешних предпринимателей, судя по всему, защитников не нашлось.

Пятеро долботрясов, разряженные в, несомненно, дорогие шмотки, которые подходили каждому из них хуже, чем корове седло. И ещё один в машине, перегородившей основной выход с рынка. Конечно, пути отхода оставались. Но слишком узкие и неудобные, чтобы тащить по ним остатки товара и оборудования. Так что, на лицах всех торговцев, которых я могла видеть со своего места, образовалось одинаково обреченное выражение.

В целом, их можно понять. Полиции нет особого дела до таких мелких разборок. Вот если окна побьют или оградки поломают, тогда да, примчатся и оштрафуют. Причем, все ту же торговлю, которая за арендованное место как бы и вроде бы отвечает. Всего-то и остается, либо платить дань этой банде, либо просить защиту у другой. А расценки по рынку, как можно предположить, примерно одинаковы. Значит, если и выбирать, то максимум через фейс-контроль. Вот эти конкретные на людей похожи слабовато, но шансы есть, зато водитель явно смышленый. И внимательный. Приглядывает за обезьянками, которых выпустил погулять. Правда, единственно и исключительно, чтобы лишнего в карман не положили, но все же. Дисциплина есть – уже хорошо.

Пока я разглядывала цирковую труппу, напиток согрелся и стал совсем никакущим на вкус. Что ж, сама виновата, не надо было считать ворон. Ещё один заказать, что ли? Теперь уже, конечно, с ромом.

Только собралась повернуться к бармену, рядом нарисовался один из сборщиков дани со своим неотложным делом. Паренек за стойкой закономерно спал с лица и начал лепетать что-то о неудачном дне, плохой погоде и скудном количестве посетителей, пытаясь обосновать почти полное отсутствие выручки. Конечно, зря. Горилла оборвала все на полуслове и наставила терминал, как пистолет, рявкнув:

– Гони деньгу!

Паренек дрожащей походкой поплелся к кассе. Я отставила в сторону недопитый мохито и спросила, со всем возможным очарованием:

– Пропустите даму вперед?

– Чего?

– Я куплю коктейль. И денег в кафе прибавится. Вам же лучше будет. Прибыльнее.

Соображал он туго. Поэтому я помахала бармену:

– Ещё одну порцию, пожалуйста! Мужчина подождет.

– Э, дамочка, нам сказали…

– Вам сказали? Серьезно?

Он явно собирался развить свою нехитрую мысль, но почему-то осекся, поймав мой взгляд. И сделал шаг назад.

Нам сказали…

Почему тот, кто не в состоянии следить даже за собственными действиями и мыслями, непременно пытается контролировать весь остальной мир? Снова и снова, громоздя жертвы и разрушения, а заодно уменьшая свою же выгоду?

Нам сказали стоять, и мы стояли…

Всегда одно и тоже. Пресловутое право сильного. И никто не хочет задуматься над простейшими вещами. Как бы ты ни был силен, у любого цикла есть фазы. Невозможно круглосуточно быть начеку. Невозможно каждую секунду быть готовым вложить все силы в один удар. Да и вообще, настоящий удар – вещь сама по себе крайне одинокая, после которой просто ничего не останется. Ни того, кого ты ударил, ни тебя самого: силы-то потрачены полностью.

Нам сказали дурить, и мы дурили…

За что я нежно люблю организованные структуры, так именно за корпоративный дух. И чем он душистее… Стоит только поймать волну первой попавшейся ячейки, и дальше дело даже не техники, а ленивого перебора. Как гирлянду-раскладушку мастерить: вроде режешь по лекалу одну фигурку, а потом разворачиваешь, и в руках уже десяток.

Поставить. Передвинуть. Объединить. Снова раздвинуть. Хоть сиртаки можно сварганить, хоть танец маленьких лебедей. Впрочем, нет, на лебедей не сезон. Будут пингвинчики.

Та-ра-та-тай-та, ра-та-та-та-там…

Дети точно повеселятся. Да и родители могут. Нет, улыбаться во весь рот необязательно. Так, уголком губ. Потом, конечно, поржут. Ввечеру, за семейным ужином или в ближайшем к дому пабе. И день будет прожит не зря. Даже мой. Даже без свежего мохито.

Можно было пожурить бармена, но он настолько ошарашено глядел на импровизированное танцевальное представление, что я его великодушно простила. Тем более, он вряд ли соображал, что происходит и почему. А вот надзиратель горилл быстро скумекал, откуда возник танцпол, только сие знание было как раз из разряда тех, приносящих печали. Поэтому тихо прятался в машине, как будто это могло уберечь его от забав тетушки Дарли.

Та-ра-та-тай-та, ра-та-та-та-там…

И как я сразу об этом не подумала? Наверное, потому что просто – не подумала. Это ведь куда как веселее хосписа. Да, менее богоугодно, но кто знает? Не всех же миссионеров папуасы съедали, в самом деле. К тому же вкуса во мне не особо много.

Сусанне эта идея, конечно, не понравится. Но кто ей расскажет? Уж точно не я.

– Милаши, правда?

Услышав мой голос прямо над ухом, шофер трепыхнулся, но поскольку и впрямь был не по чину сообразительным, глупостями заниматься не стал. Даже положил руки на руль, мол, я в теме, возражений нет.

– Я сейчас поводок приспущу, и ты заберешь своих обезьянок обратно в цирк. Договорились? И мили через две будете свободны, как ветер. Но если вздумаете вернуться… Вот тебе лично нравятся песенные марафоны?

Он сглотнул так, что едва не проглотил кадык.

– А вообще, я девушка свободная. Смекаешь?

Ещё один глоток.

– И добрая. Так что, если будут выговаривать за сегодняшнее, вали все на меня.

Глава 5. Для сваренного рака всё худшее уже позади…

Петер

Цок-цок-цок. Кастаньеты каблуков. От входной двери в сторону кухни. Значит, минут через пять-семь по квартире поплывет аромат вырвиглазного кофе, а потом начнется шуршание по всем углам, потому что Консуэла приходит домой на обед не за обедом, а по своим всегдашним благотворительным делам. И если учесть, что даже моя комната сейчас напоминает собой склад Армии спасения…

– Кларито, ты все ещё дома?

Прекрасные отношения. Наверное, для кого-нибудь даже завидные. Тебя никогда не спросят, где шляешься, а тем более, собираешься ли возвращаться. Наоборот, в самом лучшем случае лишь растерянно поинтересуются, какого черта ты здесь забыл и никак не можешь найти.

Но, в самом деле… Обед? Значит, полдень. Значит, двенадцать часов спокойного сна я получил, что уже неплохо. Хотя, как – спокойного?

Одеяло скомкано и закручено во все стороны. Коробки и пакеты, которые оказались в досягаемости моих конечностей, скажем так, утратили товарный вид. И как только сил хватило? Я же, когда доплелся домой и впрыснул себе все, что полагалось, не сразу угомонился. Сначала драил себя, потом ванную комнату. Потом снова себя. Должен был вымотаться насмерть. А вот поди ж ты…

– Ты там живой?

Относительно. Но конкретно разбитый. По-хорошему, полагается лежать, и очень продолжительное время. Причем под присмотром, в штатной больничке. И всем было бы спокойнее, разве нет? Да хоть в следственном изоляторе, куда меня и должны были отправить в полном соответствии с инструкциями. А вместо того мне вкатили консерву, часик поездили по мозгам, а потом просто взяли и выперли на улицу, хорошо хоть, не под дождь. В Управлении болтали, конечно, про новые подходы и эффективный менеджмент, но чтобы до такой степени?

А как же пресловутая социальная опасность? Они ведь все время делали упор на изнасилование. Или, в крайнем случае, насилие над тонкой душевной организацией гражданского служащего. По логике вещей после всего этого мою свободу стоило бы существенно ограничить, а не сказать: иди, покуда, погуляй. Тут новый подход прочитывается разве только на фоне сокращения бюджетных расходов на предварительное заключение. И похоже, возможный ущерб от того, что я успею попортить кого-нибудь ещё, для нашей бухгалтерии несущественен.

– Что-то случилось, кларито?

Она все-таки заглянула. Участливо вскинула нарисованные брови, чуть поморщилась, обозрев учиненный мной разгром, но тут же привычно выдохнула негодование прочь. Потому что давно уже насмотрелась на мою рукожопость.

– График работы переписали.

– О.

Кажется, за прошедшие пятнадцать лет она ничуточки не изменилась. Как показалась с самого начала эдакой благочестивой тетушкой, такой и осталась до сих пор. Разве что, морщин стало больше. Но это если приглядываться. А седины нет. Тщательно закрашивает каждую неделю.

Нет, я не подглядываю. Я всего лишь выношу мусор.

– Значит, будешь дома?

– Пока да.

– Вот и отлично!

Я машинально приготовился к какому-нибудь поручению, жизненно необходимому для благополучия обездоленных, но на сей раз в число таковых угодил сам:

– Тебе надо покушать. Обязательно. Хорошо-хорошо!

Ну… Да. Наверное. Последний раз что-то ел до вахты, и даже не вспомню, что именно. А с тех пор кроме коктейля медикаментов ничего не употреблял. Ни для здоровья, ни просто так.

– Я… покушаю. Чего-нибудь.

– Ни «чего-нибудь»! – погрозили мне пальцем. – Утром приходил твой друг, принес… Большую-большую порцию. Сказал, что ты всю её должен съесть.

Друг? У меня есть друзья? Правда, что ли?

– Он и сам очень большой. И очень сильный. И очень рыжий.

Такого знаю. Одного уж точно. Надеюсь, в наш район он припирался не в твидовом пиджаке, иначе не оберусь новой серии подколов, разумеется, крайне остроумных. По мнению их создателей.

– Сказал, что дядя наготовил уйму всего, Кэтлин бережет фигуру, ему самому все не съесть, а ты на ужин не зашел, вот и…

Какой ужин? Неужели Полли всерьез рассчитывал? И думал, что вернусь обратно? Я же на него наорал. Конкретно. И он даже отшатнулся.

– Все, я побежала! Столько дел, столько дел… Кофе на плите: если не будешь разлеживаться, остыть не успеет.

В гробу я видал эту гадость. Тем более, что сразу после консервы ни стимулирующего, ни расслабляющего не рекомендуется. Потому как чревато неприятными последствиями. А вот пожрать хорошо бы.

Большая порция, значит? Да в неравной борьбе с этой лоханью полегло бы, по меньшей мере, трое бойцов. И как только в холодильник поместилась? Но запихивал контейнер, скорее всего, сам Полли, своими руками: и слишком большая тяжесть, и горизонт завален характерно. С другой стороны, я бы, попытайся проделать нечто подобное, особенно в своем вчерашнем состоянии, просто свернул бы все нафиг, вместе с холодильником. Да, собственно, оно и сейчас…

Как хорошо, что некоторые вещи неспособны разбиваться. Зато плохо завернутые крышки очень ловко умеют отлетать. Тьфу. Где у нас салфетки?

Знать бы ещё, что именно притащил Портер. Так, для самообразования. Слава богу, фасоли не видно. И треклятого чили не унюхивается. Зато мясом пахнет очень внушительно. Даже в холодном виде.

А в горячем – ещё лучше.

Набор специй непривычный, но ничуть не отвратительный. Единственная странность: слегка отдает еловыми ветками. Хотя, и это не портит общего впечатления. Как минимум, съедобно. Что ещё можно пожелать? Вообще-то, много чего, правда, к еде отношения не имеющего.

Но вообще, это ж надо было заморочиться, разузнать адрес, а потом с утра пораньше проехать полгорода… Я точно не говорил ему, где живу, не приглашал и не приводил. И не то, чтобы стеснялся, просто… Не на что тут смотреть, даже из спортивного интереса.

Хотя, теперь уже переживать бессмысленно: все, что можно и нельзя, Портер благополучно увидел. И наверняка пожалел о своих намерениях с кем-то там меня познакомить. Да я не особо и рассчитывал.

Нет, вру, считал и думал, что достаточно хорошо это делаю. Но теперь вся математика пошла псу под хвост. Если не уволят и не посадят, вкатят дисциплинарное, с переводом куда подальше и компенсацией нанесенного ущерба. Отличная перспектива. Просто зашибись. Не, ну если залезть в долги и нанять хорошего адвоката… Ага, так все вокруг и ждут, чтобы занять мне денег. Банк – вообще не мой вариант. Поэтому, в лучшем случае придется обходиться профсоюзным защитником.

Дядя готовил, значит? Можно только позавидовать Полли. Теперь понятно, почему он здоровяком вымахал: на такой кормежке иначе и быть не могло. Плюс гены постарались, куда ж без них. И дядя у него наверняка здоровенный.

Нет, вот чему-чему, а габаритам я точно не завидую. Сейчас-то не всегда понимаю, куда деть руки и ноги, а если бы они ещё на пару дюймов длиннее оказались, была бы совсем беда. Вместе с последствиями, особо разрушительными. И так вон, устроил в комнате торнадо. Которое, кстати, придется прибирать.

Пока я примеривался, с какой стороны начать уборку, где-то в залежах пакетов звонко тренькнуло. А спустя пару секунд все из того же места раздалась смутно знакомая аляповатая мелодия. Ещё минутой погодя я сообразил, что это мой комм подает признаки жизни, и приступил к раскопкам.

Честно говоря, я завел его только потому, что полагалось. Личный номер для экстренной связи, все такое. Но набирала его разве что Консуэла, и то в крайне редких случаях. То есть, почти никогда.

Возникла шальная мысль, что звонит Полли с вопросами о том, пришлась ли мне по вкусу дядина стряпня. Тут же в пару к этой добавилась другая: проявилось начальство, которое собирается либо вменить мне очередное правонарушение, либо продолжить разнос по уже имеющимся поводам. Но ни надежды, ни опасения не оправдались: когда я докопался-таки до комма, из динамика полилась всего лишь бездушная запись.

– Департамент межведомственного взаимодействия, по согласованию с Департаментом дисциплинарного надзора, в рамках программы содействия муниципальным службам…

«Коламбия пикчерс», совместно с «Нью Лайн Синема», бл. Эта бодяга надолго. Я совершенно точно успею распихать по пакетам половину просыпавшегося сэконд-хэнда. Ой, простите: великодушно пожертвованных на благое дело предметов одежды и обуви.

– Информирует о необходимости в установленные сроки…

Насколько могу понять, те самые пресловутые «дальнейшие распоряжения» прилетели. Оперативненько. Даже отоспаться не дали.

– Во исполнение параграфа 5 второго основного раздела Уложения о нарушениях внутренней дисциплины, пунктов 3.1.8, 5.2.12, 5.2.18, 6.4…

Интересно, они эти шифровки с потолка берут или все-таки осознанно компонуют? Хотя, неважно. Мне бы сейчас понять совсем другое: пачки носков шли в комплекте с другим бельем или прилагались к ботинкам? Как по мне, так второе куда логичнее. И для организации раздачи, и вообще. Но у Консуэлы в одной из её многочисленных книжечек все эти шмотки могут быть рассортированы по абсолютно иным принципам. Значит, будет куча печальных вздохов, россыпь извинений перед товарками по благотворительности и всегдашние разговоры о безответственной молодежи.

– Дополнительно сообщаем, что в настоящее время и до окончания ремонтных работ надзирающие офицеры осуществляют прием в секторе Д-12…

О, хоть что-то полезное. Передвинули в дэшку, и это хорошо. Потому что довольно далеко от тех мест, где мне могут повстречаться мои коллеги. Очень вероятно, что уже почти бывшие.

Да, будет жаль. Сильно. Но может, и к лучшему? Может, наконец-то получится бросить и забыть. В конце концов, ничего неожиданного не произойдет. Похороню надежду, только и всего.

– О чем в ваш адрес было ранее направлено соответствующее уведомление.

Это они про надежду? А, про первый треньк. С этого, вообще-то, и надо было начинать.

– Спасибо за ваше внимание.

Да пожалуйста.

В электронной форме, слава богу, лишнего нет: дата, время, место. Сегодня, конечно же. Единственная радость, что не конкретные, скажем, 14.35 или 15.12, а указан интервал «от и до». Так я успею. Тем более, что вместе с коммом нашлись и вещи. Да, те, которые личные.

Улица встретила меня пугливым весенним солнышком, далеким перезвоном колоколов местной часовни и куда как более различимыми репликами с соседнего крыльца, в исполнении братьев Нуньес.

Погодки-лоботрясы, перебивающиеся случайным заработком и периодически садящиеся на шею своей весьма немолодой матери, зато по части сплетен способные дать фору любой старой сеньоре. Подраться они тоже бывали не прочь, но со мной задираться перестали с тех самых пор, как попал в курсанты. Впрочем, на язык тише не стали. Скорее даже наоборот.

Вот и сейчас, стоило мне шагнуть за порог, старший Нуньес кивнул младшему:

– Слышал новость? Наш блондинчик, наконец-то, за ум взялся. Нашел себе богатого друга, глядишь, съедет скоро. В новую жизнь.

– Чего, уж такого богатого?

– Ты бы его мотик видел! Я б сам отсосал, чтоб на таком прокатиться.

Полли ещё и на мотоцикле сюда приезжал? Ну, супер. Хотя, явление такси тоже вызвало бы нездоровый ажиотаж.

Дальше пошли предположения о том, в каких позах меня уже имели и ещё будут иметь. Заковыристо и вдохновенно. В другое время я бы, наверное, даже постоял и послушал. Но увы, любая фантазия Нуньесов легко и бесповоротно разбивалась о мою нынешнюю реальность. Особенно по части этих самых поз. А уж в том, что меня будут иметь, сомнений и вовсе не возникало.

* * *

Заряд злости сбил моё ощущение времени настолько, что к назначенному кабинету я прибыл ещё до начала обеденного перерыва. Собственно, если бы дверь оказалась закрытой, даже не подумал бы стучать и ломиться, хотя торчать в Управлении лишний час не особо хотелось. Особенно в том секторе, куда меня сейчас занесло.

Но дверь была открыта, почти распахнута. И из-за неё доносились голоса. Разнополые.

– Белль, не помнишь, где тот короб с бланками, который утром принесли?

– Не помню.

– А ты не посмотришь…

– Не посмотрю.

– Я его открывал. Вот совершенно точно, открывал. А потом?

– Суп с котом.

– Кстати, о супе! У нас во сколько обед?

Поскольку на момент возникновения этого вполне закономерного вопроса я уже перешагнул порог, в диалоге возник небольшой перерыв, который женская половина дуэта употребила на проведение беглого осмотра нежданного посетителя, после чего злорадно констатировала:

– У тебя обеда сегодня вообще не будет: клиент пришел. Свободная касса – это туда!

Последние слова вместе с небрежным жестом предназначались мне, указывая на место назначения и, собственно, кассира. Простите, надзирающего офицера, который что-то двигал и перебирал ниже горизонта видимости – под своим столом, то есть.

– Э… А… Какой ещё клиент?

Формально, надзирающими они, по всей вероятности, были оба, но если бы мне дали выбирать, к кому обращаться – взлохмаченному и слегка растерянному молодому человеку или язвительной брюнетке, я бы… Развернулся и вышел вон. Потому что воспринимать почти ровесников в качестве управляющего звена мне всегда было трудно. Тем более, того звена, от которого самым прямым образом зависело моё ближайшее будущее.

Зато после пары минут, проведенных в кабинете, стало понятно и почему дверь не закрывали, и почему оба офицера сидели на своих местах без форменных пиджаков, да ещё с совершенно неуставным образом расстегнутыми пуговицами рубашки. Душно потому что, до жути. То ли кондиционеры вышли из строя, то ли ремонт начали не в том месте, где это действительно необходимо.

Впрочем, брюнетке вынужденная небрежность в одежде, можно сказать, добавляла шарма, приоткрывая…

– Так вы по какому вопросу?

– Велено было прибыть. Я и прибыл.

– Э… - парень потер лоб, как будто это могло ускорить мыслительный процесс. – Фамилию вашу назовите, пожалуйста.

– Тауб.

– Ага… - Он замельтешил пальцами по планшету. - Тауб, Тауб… А от какого числа уведомление?

Здрасьте. Дооптимизировались. Левая рука не знает, что делает правая.

Пришлось вытаскивать из кармана комм и пытаться определить, в каком месте присланной электронки расположена дата. Занятие оказалось нетривиальным: мы не справлялись ни по отдельности, ни вместе, пока лохматого не осенило:

– Это же форма 23-С, они дизайн сменили на прошлой неделе!

И чего людям не живется спокойно? Зачем постоянно тасовать строчки стандартных сведений то в одну, то в другую сторону? Хотя, конечно, гораздо хуже, если начинают играть с детализацией: когда месяц назад пришлось писать отчеты о мелкой и фактически безобидной потасовке, мы зарылись в этих самых формах так глубоко, что даже Полли не выдержал и предложил в следующий раз все-таки устроить стрельбу. Потому что бланков заполнять придется примерно столько же, зато хоть удовольствие получим.

– Прошу прощения за ожидание. Сейчас только ответ от центрального сервера придет и…

– Ничего-ничего. Веревку и мыло в следующий раз захвачу. Всенепременно.

Брюнетка хмыкнула, впрочем, не отрывая взгляда от своего планшета, на экране которого явно присутствовало нечто весьма далекое от бюрократии. Потому что вряд ли кому-то захочется покачивать полуснятой туфелькой в такт скучным буквам и цифрам.

– Нашел!

Вот счастье-то.

– Так… Временное отстранение… Расследование в штатном режиме… Квалификация отложена до результатов… Предварительное определение: самоуправство или превышение служебных полномочий…

Очень интересно. Насколько помню, мне было заявлено совсем другое. При аресте, по крайней мере. Правда, дяденька в пафосном кабинете уже начал юлить, сползая к нанесению ущерба. Теперь, как выясняется, все либо запуталось окончательно, либо прояснилось. Хотя одновременно превысить и… Что там, самоуправство? А, ну если в смысле собственно наказания смотреть, разница невелика. Вот для послужного списка выбор из двух зол может иметь существенное значение, но это уже юриста надо спрашивать.

– Медицинское освидетельствование… В наличии. Заключение психолога… Ага, без ограничений.

Могу понять, когда система безудержно плодит формы и бланки, но когда она ещё и сама их успешно заполняет, без участия участников?

Нет, с точки зрения чистой физики вопросов нет: могли осмотреть тридцать три раза, пока я был в отключке. А как быть с психикой? Вряд ли бессознательное состояние в данном случае способствует. Скорее наоборот. Но раз отметка стоит…

Такими вещами шутить не принято. Потому что чревато. Напрашивается единственный вывод: кто-то из тех двоих, кто меня допрашивал, имеет диплом нужного образца, чтобы выдавать подобные заключения. Хотя я на их месте себя бы забраковал, на тот момент уж точно. Ну, будем считать, что специалистам виднее.

– На период отстранения, в целях сохранения адекватного уровня адаптации…

Звучит подозрительно. Понятно одно: спокойно ждать, чем закончится следствие, мне не дадут.

– Рекомендовано участие в социальных и общественных программах межведомственного взаимодействия.

Приехали. Ладно, от обвинения в изнасиловании отказались. Но какой умник пихает подследственного с диагнозом «самоуправство» в общественную работу? Или они просто издеваются, или это новейшие веяния психологической терапии.

Хотя, есть и третий, совсем неприятный вариант. Кому-то вздумалось меня закрыть, но с первого раза что-то не срослось, и теперь методично будут пробоваться другие подходы. Пока не попаду в нужный капкан.

– Вам нехорошо?

Это потому что я лицо рукой прикрыл? Да как бы сказать помягче…

Довольно странно сознавать, что на тебя открыли охоту. Тем более, когда толку от зверя ноль: ни меха, ни мяса. Кому же я успел так сильно насолить?

Предполагать, что кто-то нацелился на моё место? Смешно. Нафиг оно никому не сдалось, скорее наоборот: те же Рито и Мекки спят и видят, чтобы убраться на этаж повыше, где и кормят сытнее, и возможностей больше. При этом возникает закономерный вопрос, какого черта рядом со мной забыл Полли, который, судя по пиджаку и мотоциклу, прозябает здесь либо из любви к искусству, либо…

Не хочется думать, что в каких-то хитрых целях. Не верится. Вот чего в Портере нет, так это хитрости. Ну, или он мега крутой актер. С номинацией на «Оскара».

Нет, пока из всех правдоподобных вариантов подходит только один: я сорвал кому-то представление в башне. И этот кто-то достаточно влиятелен, чтобы устроить мне веселую жизнь.

– А чем бы вы сами хотели заняться, мистер… э… Тауб?

– В смысле?

– По программам. Посмотрите перечень?

Наверное, меня перекосило, потому что лохматый отставил эту идею в сторону, впрочем, тут же ухватившись за новую:

– Тогда давайте прикинем по анкетным данным… Вы не против?

– Да хоть на ромашке гадайте.

Он рассеянно моргнул, пальцами исполнил на планшете очередное танцевальное па и вперил взгляд в экран. Довольно надолго. Потом прочитал вслух:

– Сведения о первичной регистрации отсутствуют. Это как так?

А вот так. И не у меня нужно спрашивать. Я тоже сильно удивился в свое время, только не в тот момент, когда услышал эту формулировку, а когда смог понять, что она означает.

Первым факт взлома, проникновения и покушения на убийство установил патрульный, который поутру делал обход квартала. Увидел открытую дверь, заглянул. Нашел труп женщины и меня. А потом в доме, кроме которого я почти ничего не знал в этом мире, появилось очень много людей и ещё больше вопросов.

Ни в одной официально базе не нашлось сведений ни об убитой женщине, ни о владельцах дома, ни о мальчике, послушно выполняющем все, что ему прикажут, но не имеющем представления о многих простых вещах. Например, о том, что когда случается что-то нехорошее, нужно как можно скорее вызывать полицию.

Винить не винили, конечно. Но расспрашивали долго, и, насколько помню их лица, как минимум приходили в недоумение, а то и вовсе охреневали от услышанного. Вернее, от того, что услышать так и не смогли.

– Поставлен на учет по факту назначения опекунства.

Это уже Консуэла подсуетилась. Не знаю, какие её посетили чувства: может, банальная жалость, может, взыграл долг доброй самаритянки плюс гарантированное пособие, но она забрала меня из приюта. Даже несмотря на то, что мне писали «задержку в развитии» и прочие аутистические прелести. Или наоборот, думала, что с таким будет меньше хлопот и больше бонусов. Со временем, правда, выяснилось, что развитие у меня вполне в норме, ничем не хуже окружающих, а по школьным оценкам даже и получше многих. Что в итоге отразилось на наших отношениях самым странным образом: Консуэла прочно утвердилась во мнении, что я нарочно прикидывался дурачком, чтобы… До сих пор понятия не имею – что.

Кажется, я пробовал объясниться. Конечно, намного позже, когда уже повзрослел. Но она так и не поверила. А я-то не прикидывался. Я на самом деле ни хрена не знал, как живут люди вне стен того моего дома.

– Аттестат о среднем образовании… Подготовительные курсы… Академия…

Далее моя биография ничем не примечательна, да. Все среднестатистическое.

– Настоящее место службы – подразделение «Сигма Форс»… О, вы получали представление на «Ультру»?

Было дело. Только не очень-то хотелось.

– Почему отказались, если не секрет?

– По личным причинам.

Инструкторы меня заприметили и оценили как-то по-своему, может, и вполне перспективно, но я в то время только-только ощутил, каково это, иногда бывать и работать в команде, поэтому сама мысль о подразделении «Ультра», где каждый всегда и во всем сам по себе, меня попросту убивала. Бросаться из одной пустоты в другую? Ни за что. Даже под страхом смертной казни.

– Текущее звание: мастер-сержант… Количество проведенных операций…

Он ещё немного полистал страницы анкеты, одновременно ероша волосы, от чего становился все лохматее и лохматее, потом жалобно повернулся к своей напарнице:

– И что мне со всем этим делать?

– А пофиг, что, - пожала плечами брюнетка.

– Белль, я бы попросил…

– Мне пофиг, тебе пофиг. И ему тоже пофиг, он в танке.

– Да причем тут…

Она вздохнула:

– Специализацию не смотрел?

– Что… А… Смотрел, конечно! Только…

– Понятно. Юмор не зашел.

– Какой может быть юмор в словах «офф-танк»? Что это вообще такое?

– Это ммо-шники в отделе кадров развлекаются.

– Кто?

Брюнетка положила планшет на колени и сделала несколько глубоких вдохов. Уверен, вовсе не для того, чтобы успокоиться самой: плавное перемещение… э… молочных желез вверх и вниз явно было предназначено для зрителей.

– Поясняю отдельно для любителей симуляторов свиданий. Есть мейн-танк, он обычно и держит на себе босса, потому что на это заточен. Но когда «что-то идет не так» и мейна пробивает, во время хила и отката сейвов босс срывается, и весь остальной кемп огребает по полной. Поэтому в грамотных группах на такой случай держат офф-танка. Зверюшка почти бесполезная в остальное время, потому что милик из него так себе, но эвейдит прилично, если раскачать, и в экстренных ситуациях может кайтить довольно долго. Если кемп борзеть не будет, конечно. Потому что агро офф-танка живет в основном только таунтом и парой абилок, у которых, в самом дурном случае, ещё и откаты накладываются друг на друга, поэтому…

Лохматый взмолился:

– А если коротко?

Брюнетка подняла глаза к потолку, потом снова вернула свое внимание планшету, снисходительно резюмировав:

– Если коротко, терпеливый он. Настолько, насколько это вообще возможно, когда кругом дятлы.

Я не удержался и хмыкнул. Вот кто-кто, а дятлы временами точно попадались. Конкретные.

– Терпеливый? То есть…

– То есть, мне без разницы, офицер. Что у вас там, в списке? Озеленение? Детские утренники? Выгул собак? Перевод старушек через дорогу?

– Ну зачем вы так? - Он почему-то чуть смутился. – Не настолько же все…

При более подробном рассмотрении выяснилось, что именно настолько. Лохматый краснел и бледнел, что-то блеял, оправдывался и возмущался, брюнетка сначала тихо подхихикивала, потом ржала уже без стеснения, благо обеденный перерыв шел вовсю, и этаж был совершен вымерший.

Сошлись мы в итоге на какой-то из программ помощи социальным службам. То ли обход квартир, то ли что-то в этом роде. Меня заставили расписаться в кипе бланков, половину которой я же лично должен был доставить по новому месту приписки, вручили талоны в столовую, проездной на все виды общественного транспорта и выпроводили за дверь. Которая тут же захлопнулась наглухо.

Столовая могла бы стать хорошей идеей, потому что непрошенные воспоминания захотелось заесть и снова убрать подальше, но я посчитал, что перекус на ходу будет более разумным решением с точки зрения безопасности. Только вот любой, даже самый простой счет у меня в последнее время не задавался, и когда я разогнулся, забрав то, что согласился выплюнуть торговый автомат, то оказался лицом к лицу с Полли.

Ну, формально, лицом к подбородку.

– Так и не попробовал рагу? – грустно спросил Портер, глядя уничтожающим взглядом.

Нет, не на меня. На шоколадный батончик в моей руке.

– Дядя перегнул с можжевельником, да? На него иногда находит. Но вроде в этот раз терпимо получилось.

– Полли…

– Если запивать, лучше пойдет. Я могу закинуть вечером пару упаковок. Гиннеса?

Нет, это не вынос мозга, это гораздо хуже.

– Полли, какие буквы в слове «отвали» тебе незнакомы?

– Вот чего ты, а? Ну, плохой день, ладно, у всех бывает.

Плохой день? У меня хороших отродясь не случалось! Даже просто – нормальных. Да и вообще, я понятия не имею, что нормально, а что нет.

– Так я заеду?

Протоптал дорожку, бл.

– На мотоцикле?

Он напряженно подумал и помотал головой:

– Не, если с пивом, то только на машине.

Ну конечно, у него наверняка ещё и машина есть. Тоже какая-нибудь замечательная.

– Пироги ещё возьму, должны были остаться. Если Кэтлин на работу не унесла, угощать.

Я настолько жалок, что нуждаюсь в усиленном и насильном кормлении?

– Полли, у меня есть талоны на питание. Выдали великодушно. И дома я тоже с голода не умру.

– У тебя мама милая.

Нет, тут либо молчать насмерть, либо разворачиваться и уходить. Потому что «любое сказанное вами слово…»

– Консуэла мне не мама.

– А… Ну, да. Наверное. Но она же тебя воспитывала…

Никто меня не воспитывал. Просто терпели рядом, за что им, наверное, стоит сказать спасибо. Может быть, даже большое.

– И соседи вежливые.

Можно, я не буду пояснять, какие формы принимает их вежливость в более узком кругу?

– Вообще, симпатичное место.

Все, хватит.

– Никто никуда не будет заезжать. И привозить тоже ничего не будет.

– Эйчи…

– Доставать тоже никто никого не будет.

– Ты чего, опять?

Нет, кричать не буду. Все равно бесполезно, как выясняется.

– Я не хочу с тобой больше разговаривать. И видеть тебя не хочу.

– Да что стряслось-то?

– Я так решил. Достаточная причина?

Он нахмурился, всем своим видом показывая, что думает обо мне и моих решениях, но впервые за все годы нашего знакомства ничего не ответил.

* * *

Муниципалитет, куда меня направили, располагался примерно посередине между Рио Симплеза и Управлением, что с точки зрения логистики было даже предпочтительней привычного маршрута. И уж совершенно точно, здесь я не мог пересечься ни с кем из своих знакомых. Только если по невероятно неудачной случайности. Но поскольку со стороны Полли мне теперь подобная встреча вряд ли угрожает…

Хотя, с ирландским дятлом ни в чем нельзя быть уверенным. Сегодня он, положим, надулся, а завтра опять вернется к мысли о «плохом дне», и все начнется заново. Уж не знаю, завязан ли Портер во всей этой истории, зато радует, что решение проблемы примерно одно и то же для всех возможных вариантов.

Если завязан, стоит сохранять дистанцию в целях безопасности, а если нет, тем более. У него же ещё сестра, дядя… Полный набор. Зачем портить жизнь хорошему человеку? Со мной все понятно: если придется к месту, вспомнят и детские диагнозы, и происхождение вообще. Выкарабкаться не дадут, уже понятно. Инструкции выдали такие, что разумную модель поведения не построить.

С одной стороны, в светлое время суток предписано находиться в людных местах, с другой – избегать оживленного общения. Отмечаться каждый день, либо по месту приписки, либо в Управлении. Лично. По утрам. Любое опоздание приравнивается к дисциплинарному нарушению и подлежит отдельному рассмотрению. С соответствующей мерой воздействия. Если пропустил день – вообще арест, и ничуть не домашний. Хотя, в по-своему это очень заманчиво. Если невмоготу станет исполнять дурацкие правила, место в изоляторе забронировано.

Всякие повышение голоса, ругань в общественных местах, рукоприкладство и похожие штуки – естественно, тоже под запретом. Применение спецприемов карается с особой жестокостью. Проще говоря, если кто-то вдруг задумает выяснить со мной отношения, кроме как прикинуться грушей для битья, другого выхода не прощупывается. Как я при всем при этом должен дожить до окончания расследования, бюрократия умалчивает. Видимо, как раз не должен.

В муниципалитете радушного приема не случилось, но оно и понятно: когда полиция оказывает содействие по принципу «на тебе, боже, что нам негоже», от присланной подмоги впору шарахаться, а не привечать. Поэтому когда в недрах сектора социальной работы я разыскал своего нового напарника, взгляд на меня кинули весьма и весьма недоверчивый.

Объясняться словами не хотелось, и я просто положил на стол последнее выданное предписание. Но отмолчаться не получилось: парень с длинным носом и усталыми глазами ни ко мне, ни к чтению расположен не был.

– Это почему и зачем?

Я бы тоже не прочь узнать.

– Направление. На работы или вроде того. Программа содействия кого-то кому-то.

– А, из проштрафившихся! – чуть разочарованно протянул мой собеседник, видимо, уже имевший опыт «межведомственного взаимодействия». – Вот нет, чтобы заранее предупредить… Опять график переписывать придется.

– График?

– Ну да. Так я по малоимущим один брожу, в несколько заходов, а вдвоем можно управиться быстрее. Кстати…

Он пожевал губами и решил:

– Сегодня не будем тревожить кураторов. Отстреляемся, и по домам. Неполный день отмечу задним числом, и лады. Лады же?

Поскольку провоцирование разногласий тоже входило в общий пакет моих ограничений, спорить не стал:

– Как хочешь.

– Меня Михелем зовут. А ты?

– Петер.

– В медицине что-нибудь петришь? – хихикнул он над собственной шуткой.

– Не особо. Стандартная первая помощь.

В самом деле, учили нас больше вещам прямо противоположным. Да и нет никакого смысла в специальных медицинских знаниях, если на тебе обвес: легкие повреждения он сам локализует и выправит, по мере возможности, а если пробило насквозь, как правило, лечить уже поздно.

– Сойдет. Здесь такие клиенты, что либо пластырь клеить, либо панихиду заказывать, середины не бывает.

– Так ты врач, что ли?

– Был. Сейчас числюсь медбратом.

Не знаю, рассчитывал ли он на уточняющие вопросы или нет, но сам тему развивать не стал. А я не стал спрашивать.

Конечно, высокое звание врача вряд ли теряют просто так, но личный опыт показывает: бывает всякое. Может, виноват, может, обстоятельства сложились. Не мне судить, уж точно.

– Унести много можешь?

Я прикинул свои возможности с учетом состояния здоровья.

– Фунтов двадцать пять-тридцать утащу. Если хорошо развесить, можно попробовать и больше.

Больше нам на складе не выдали, что оказалось к лучшему, потому что сумки, в которых полагалось таскать нехитрое оборудование и наборы медикаментов, к переноске в руках подходили хреново. Ещё мне вручили наклейки на куртку, обозначающие мою временную принадлежность к муниципальным работникам. Вообще-то, они должны были идти в комплекте с форменной курткой, но скандалить по этому поводу было бессмысленно, потому что электронные уведомления, оказывается, рассматривались местной кадровой службой те же три дня, что и бумажные, и если бы у меня на руках совершенно случайно не оказалось формы 4-1-В…

Потом мы ехали с тремя пересадками, собственно, в рабочую зону. Михель все это время то болтал с кем-то по комму, то, мрачно зевая, переписывался, и мне не оставалось ничего другого, кроме как глазеть по сторонам. В том числе и на пейзажи, которые ползли за окнами.

К финалу поездки я почти готов был согласиться с Полли и признать, что мои родные Террасы – действительно, вполне симпатичны по сравнению с многоэтажными жилыми коробками, то плавно, то криво и косо перетекающим одна в другую. И дело, наверное, не столько в масштабах, сколько в отсутствии чего-то совсем не материального, но жизненно необходимого.

Здесь – просто конструктор, слепленный из блоков, в сути своей не подлежащих изменению. Да, одни квартиросъемщики красили кусочки стен, другие наряжали двери, как рождественскую елку, третьи расцвечивали окна занавесками с самыми невероятными рисунками, но души во всем этом не присутствовало. Скорее походило на то, что обитатели местных муравейников таким способом просто отмечали свое жилище, чтобы найти к нему дорогу.

И ни малейшего ощущения единства, несмотря на скученность и четкие линии.

На Террасах тоже жили во многом неказисто, и застройка считалась типовой, но перепутать адреса было совершенно невозможно. Может, потому, что места было больше, и каждый дом неуловимо, но очень быстро обзаводился всякими приметными мелочами, прорастая в пространство, в своих жильцов и… В своих соседей.

Один во всех остальных. Все остальные – в одного. Только не в меня.

Здесь, там… Одинаково неуютно, пожалуй. Но там границы очерчены, и на них можно опереться. А бесконечные этажи нанизанных на невидимые струны квартир – хлипкая зыбь. Даже как-то стрёмно трогать любые поверхности: такое чувство, что кубики, из которых все здесь построено, разлетятся в стороны, стоит лишь коснуться.

Хотя, действительно стоит держаться подальше, хотя бы от стен: похоже, что далеко не все надписи и рисунки на них сделаны фабричной краской и краской вообще. Под ноги тоже лучше не смотреть, разве только по мере необходимости, чтобы не напороться на шприцы или другую пакость.

– Особо делать ничего не надо, - сказал Михель. – Мы тут больше для проформы и видимости ходим. Не, ну если чего кому вдруг, поможем, конечно. Как можем.

Сильно помочь не получилось, по крайней мере, сегодня. Правда, пару детишек он чуть подлатал, раздал кучу разноцветных коробочек с пилюлями для «профилактики авитаминоза», записал пожелания страждущих. Времени больше всего ушло именно на записи: когда я предположил, что проще было бы воспользоваться коммом, Михель сочувственно покрутил пальцем у виска. Мол, технически, конечно, быстрее, только потом все равно нужно будет заполнять бланки, а на это рабочее время не отводится. Так что, выгоднее затянуть обход, чем потом, уже после смены личное свободное время тратить на рабочие бумаги.

Ещё в ряде квартир жильцов не оказалось в наличии. На этом свете. Но если в другой ситуации уместна была бы вежливая скорбь, то здесь каждый такой покойник воспринимался, как передышка – дождаться скорую, отписать, подписать, опечатать.

– Похоронные дни – самые кайфовые, особенно если скорая перегружена. Главное, заранее закачать себе пару сериалов, чтобы было, чем заняться.

А ещё можно пошарить по уже никому не нужным вещам.

Нет, при мне Михель ничем подобным не занимался, но по тени сожаления во взгляде можно было понять: не считает такое дело зазорным. Просто на людях не решается.

По ходу дня общая монотонная бессмысленность существования здешних обитателей и наших скитаний методично стирала смысл всего процесса, пока не остался единственный, он же главный показатель проделанной работы: постепенное опустошение сумок с припасами. Правда, на мне это облегчение сказалось не особо существенно, потому что тащил по большей части всякие медицинские инструменты, но ощущение «скинутого груза» под вечер пришло само собой и очень явственно.

В конце очередного этажа Михель поставил свою сумку на подоконник, пересчитал оставшиеся упаковки лекарств и довольно выдохнул:

– Ну вот, теперь можно и…

– Какая встреча!

Они зашли со стороны лестничной клетки, грамотно отрезая нас от местности, в которой можно было бы найти укрытие и пути к отступлению. Хотя бы попытаться, по крайней мере. А длинный и прямой, как стрела, коридор при желании можно было весь закрыть парой выстрелов, да и бегать наперегонки…

– Мы-то думали, заглянешь на огонек, ждали, а ты все как заяц, огородами петлял. Нехорошо, братишка. Невежливо.

Реальными родственниками они, конечно, вряд ли могли быть: ни по масти, ни по прочим отличительным чертам долговязый и сиво-серый Михель не стыковался с крепко сбитыми темноволосыми мужиками разной степени смуглости. Тот из двоих, что выглядел поменьше ростом, так вообще сошел бы со своим загаром за мулата.

– П-парни, я со всем уважением… Пустой сегодня. Только витаминками могу поделиться.

– Кто-то здесь что-то сказал об уважении? А имеет ли право этот кто-то говорить об уважении? Так я тебе скажу…

На Террасах подобные мизансцены тоже практиковались, но больше в качестве развлечения и в основном по отношению к случайно забредшим туристам, потому что все местные знали репертуар главной цирковой труппы наизусть и реагировали вяло.

– Парни, я ж честно…

– Нам тут добрые люди намекнули, что ты сегодня панихидил всласть. Так может, и нас чем угостишь?

Вот в чем дело. Я-то сначала подумал, имеются в виду медикаменты, а на самом деле все гораздо проще. И недостач объяснять не надо: кто ж в точности знает, какое барахло было в опечатанных квартирах? Только тот, кто печати ставил.

– Парни, тут такое дело…

Я снова все испортил, да. И ладно бы, себе, так нет же: впервые в жизни встреченному человеку. И пусть судьба бывшего врача и нынешнего мародера для меня не имеет никакого особого значения, но…

– Да вижу я твоё дело. Усек уже.

Конечно, усек. Ещё на подходе. И если бы чего-то опасался, то так и остался бы в лестничных тенях. А раз рискнул и вышел на свет, значит, все у него в порядке. В том числе и с козырями.

Весь вопрос, какие это козыри. На виду оружия нет, и даже в пальцах ничего не крутят, хотя те же раскидайки отлично вписались бы в общую картину. Огнестрельное? Вероятно, имеется, но опять же – вряд ли вдруг и сразу за него схватятся, уж слишком расслаблены. И очень хорошо в чем-то уверены.

Арьергард? Возможно. За спинами этих двоих мало что видно. В любом случае, поддержка должна быть достаточно мощной, чтобы…

– Давай так договоримся, братишка. На сегодня мы тебя простим, так и быть. Если твоя Беляночка нам отсосет.

Они что, сговорились все, что ли? Или сегодня международный день любителей минета? Что Нуньесы с утра, что эти…

Вот какой тут может быть хороший выход? Куда ни кинь, попадешь в дерьмище. Которое тут, кстати говоря, на полу уж точно повсюду.

Михель затих совсем, видимо, потому что слишком хорошо знал местных гопников, но понятия не имел, чего ожидать с моей стороны. Заводила сладкой парочки от возникшей паузы преисполнился ещё большей уверенности и демонстративно положил ладонь на ширинку.

Можно было бы атаковать в этот самый момент, но стойкое ощущение засады проходить не желало, даже усилилось. Эти двое мне не противники. Просто шелупонь. В лучшем случае, свита. А значит, где-то поблизости…

Ладно. Агрить, так агрить.

– А тебе что, девчонки уже не дают? Или ещё не заслужил?

Мои слова должны были его задеть хоть каким-то боком, но похоже, ударили намного больнее, чем планировалось: мужик чуть не стиснул в кулаке собственные яйца. А с лестничной площадки донеслось ленивое:

– И вечно-то вы сами справиться не можете…

Приближаться она не стала: только вышла из тени и оперлась спиной о дверной косяк, демонстрируя нарочитое пренебрежение.

Юная, совсем ещё девчонка, наверное. Раскрашенная в радугу и тощая, как смерть: штанины узкие, а ноги ещё уже. Про верх, правда, сказать нечего, потому что усеянная заклепками куртка явно с чужого плеча. Под курткой какие-то ленты, банты, перья.

Пугало, в общем и целом. Но насколько оно, в самом деле, страшное, я понял лишь секундой спустя, когда в меня ударило песней.

А ещё чуть-чуть попозже я окончательно допёр, почему ни один инструктор не предупреждал о таком и тем более, не учил взаимодействию с сонгой, по воле случая вставшей на сторону противника. Во время службы эти темы как-то и вовсе обходились стороной, а на любые вопросы можно было получить в ответ разве что уклончивое: не беспокойтесь, вам ничто не угрожает.

Ну да, не угрожает. Пока наушник греет штатная песня. А когда все глухо…

Самым ярким ощущением стало чувство полной и абсолютной беспомощности. Мышцы на миг расплылись киселем, но тут же снова начали напрягаться и сокращаться, только уже по чужой воле. Все, что оставалось их предыдущему хозяину, это с ужасом осознавать происходящее и понимать, что спасения нет.

На анестезию похоже не было, ни в коем разе: все ощущалось предельно ясно, мозг получал извне всю возможную информацию, только обратная дорога словно исчезла. Растворилась и рассеялась.

Меня снесло на пол, больно стукнув коленями. И положило бы совсем, если бы последним отчаянным усилием не выставил вперед ладони. Но дальше пути не прослеживалось. Никакого и никуда.

– А мальчик-то непослушный. Придется отшлепать.

И она нисколько не пошутила. Правда, на настоящие удары совсем уж точно похоже не было. Скорее, просто что-то вроде спазмов. Зато ощущалось ярко, можно даже сказать красочно, потому что от каждого такого «шлепка» в глазах все мерцало и прыгало.

Финальным аккордом на спину пролился кипяток. Только не как из опрокинутой кастрюли, а впрыском. Очень-очень медленным. И струйки эти, конечно же, вели себя не так, как полагается воде, а выписывали затейливые вензеля по всему телу прежде, чем начать стекать к кончикам пальцев.

– Я могу тебя заставить. Но какой в этом интерес? Прикольнее, когда все делаешь сам. Правда, песик?

Страха не было. Да и боли, как таковой, тоже. В каноническом смысле. Наверное, все по той же причине разорванных дорог. Потому что мозг, силой оторванный от всего, к чему привык с момента зачатия, устал биться в лихорадке поиска решений.

Однажды это закончится. Все равно. Так или иначе.

– Или все-таки придется приказать?

Её голос звучал для меня уже словно из глубокого тумана. Такого густого, что слова вязли в нем слогами. Но этот же туман, мокрый и липкий, одновременно дунул в тело прохладой, освежая, проясняя и…

Я всю жизнь выполняю приказы. Может, больше вовсе ни на что не гожусь, неважно. Но командиров хочу выбирать себе сам. А в их число уж точно не войдет сопливая сонга, готовая упиваться своей властью, пока не захлебнется.

Пока…

Пока?

Пока.

– Захлопнись!

Вряд ли я это крикнул или даже просто сказал. Скорее прошипел. Но песня вздрогнула и оборвалась. Следом захрипела уже девица, оседая на пол и царапая ногтями горло.

Мозг включаться обратно, правда, не поспешил: пробормотал что-то о целесообразности разборки с оставшимися противниками и закачался в гамаке, продолжая наслаждаться остатками тумана. Мол, и без меня разберешься, не маленький.

А я-то как раз… Почти ползунок, бл. Нет, с четверенек не поднимусь, так надежнее. Так точек опоры больше. Да и зачем, собственно, уходить из цоколя?

Кувырок через плечо, полуразворот на спине, пародия на «мулине» ещё плоховато слушающимися ногами – и ближний из гопников уже не рядом и не стоит, а лежит подо мной, получая удар кулаком, на который мне удалось подвесить минимум половину собственной туши. Прямо в кадык, до хруста.

Второй, смуглый, за эти секунды чуть опомнился и начал пятиться, но не успел: я оттолкнулся всеми четырьмя лапами, врезался в него над коленями, перекатился по рухнувшему противнику и ударил, уже не особо целясь, а просто со всей дури. Получилось – в челюсть. Которую свернуло вместе с головой.

Понадобилась ещё минута или две, чтобы свыкнуться с мыслью о необходимости подняться на ноги, хотя против выступали почти все ощущения. Вернее, их неполное присутствие.

Ещё через какое-то время я все-таки перебрался в вертикальное положение. Хотя бы для того, чтобы дойти до сонги на своих двоих, а не ползать по полу, собирая оставшуюся грязь.

Она лежала совершенно неподвижно, а живой человек вряд ли способен на такую безмятежность, если пальцы обеих рук воткнуты в горло почти на целую фалангу. Но я все-таки присел на одно колено и пощупал пульс. Потом оттянул правое веко.

Глаз, глядящий в вечность, был почти полностью залит кровью. Изнутри.

Возникшие подозрения неприятно взъерошили волосы на загривке, но от проверки отговаривать не стали, и я раздвинул челюсти сонги, чтобы увидеть ожидаемое, но ни хрена не объяснимое.

Она, в самом деле, захлопнулась. Можно даже сказать, заткнулась. Собственным языком.

Отлично. Просто восхитительно. Теперь, пожалуй, пора и передохнуть, под растерянно-восхищенный присвист Михеля:

– Вот это я понимаю, нижний брейк!

* * *

В детстве мама… Женщина, которую я называл «мамой», оценивая результаты моей рассеянности, обычно произносила что-то вроде: «Это непозволительно, Петер». В случае крайней степени учиненных мной неприятностей «непозволительное» становилось ещё и «постыдным». Интересно, какой эпитет она подобрала бы сейчас?

О чем я вообще думал, вернувшись домой, запихав все снятые вещи в машинку и включив одно только замачивание, без стирки? Да не думал вообще. Чувствовал потребность избавиться от грязи как можно скорее, и все. Поэтому после душа сразу отрубился. Чтобы с утра пораньше наткнуться на полную корзину грязного белья, укоризненный взгляд Консуэлы, отматерить самого себя, постирать-таки замоченное, развесить и попробовать доесть поттеровское рагу. Или хотя бы посильно приблизить сей знаменательный момент.

Грязно. Мутно. Вокруг. Внутри. А ещё завывающая Лахудра перед глазами. Как со всем этим теперь разбираться? Да и возможно ли разобраться, в принципе?

Михель сразу сказал, что с полицией встречаться не собирается. Вызывать – тоже. Что понятно, учитывая его побочный заработок и сомнительные, зато весьма близкие знакомства. Если захочу вызвать я, отвечать буду за все единолично. А честные соцработники просто мимо проходили, да. И на минутку отлучились за угол.

Наверное, чисто по-христиански было некрасиво бросать покойников на произвол судьбы и местного населения, но заповеди и проповеди мало занимали меня в тот момент. Потому что на повестке дня стоял один-единственный вопрос: какого хрена и что со мной происходит?

Нет, не в плане трупов. И даже не в количестве. А вот качество…

Вообще, все произошедшее отличнейшим образом подпадало и под самоуправство, и под превышение служебных полномочий. Хотя бы из-за отсутствия у покойников хоть чего-то, похожего на оружие, даже зубочистки завалящей, и той не нашлось. Видимо, покровительство сонги заменяло собой все остальное. К тому же, она могла и этой сладкой парочкой поигрывать. Вряд ли именно так, как продемонстрировала на мне, но… А может даже и так. И у неё явно были свои причины. Плюс смертельная ненависть.

Я поймал это вместе с обрывом песни. Нет, не желание убивать. Не приказ. Просьбу. Последнюю. И выполнил.

Если бы не вынужденная привычка следить за своими действиями, особенно в напряженных ситуациях, и не курсы, на которых нас учили прислушиваться к собственному телу, суть произошедшего ускользнула бы от моего понимания. Возможно, так было бы и лучше. Даже наверняка. Но благостного неведения мне не полагалось.

Когда усилиями сонги моё сознание оказалось в почти полной изоляции от тела, как раз и начал возникать тот треклятый туман. Но я неверно принял все это за признак разделения связей, тогда как на самом деле случилось что-то принципиально противоположное.

Больше всего это походило на то, что клочки нервной системы, отрезанной от мозга, ухватились друг за друга и слепились в его дублера. В новый центр управления. Только не совсем центральный и ничуть не централизованный. Потому что порядок действий оказался задан заранее, и нужно было всего лишь ему следовать.

Каждый солдат, то есть, каждая мышца и связка исполнили свои маневры. Те, которым давным-давно и хорошо обучены. А мозг, зараза, возвращаться не спешил. Выжидал, пока не стало тихо. Правда, его возвращение к исполнению своих обязанностей ситуацию с чувствами и ощущениями существенным образом не поменяло. По крайней мере, в морально-психологическом плане.

За время службы возможность вдоволь насмотреться на трупы выпадает не особенно часто, но если уж везет, то везет по полной. Взять, к примеру, оцепление районов ЧС или транспортных происшествий, когда за одну вахту можно десятками покойников налюбоваться. В любых видах, со всеми возможными травмами и повреждениями. Поэтому я не удивился тому, что три тела на грязном полу не вызвали у меня какого бы то ни было отклика. Заставляло задуматься ощущение полной правильности случившегося. Словно все именно так и должно было быть. Без вариантов.

Причем, если по поводу сонги сознание все-таки выплюнуло что-то вроде «сама виновата», то в отношении её спутников, которых можно и нужно было всего лишь вывести из строя, а не убивать, я получил в качестве объяснения невнятное: «Она же попросила, значит, надо помогать».

На курсах помимо всего прочего нас долбали и всякими психологическими штуками, с упором на то, чтобы мы знали, как звучат первые тревожные звоночки и заблаговременно могли предупредить окружающих о грядущем съезде крыши. Пока ещё сами в состоянии трезво мыслить. Но тут-то уже не звоночек, тут сирена надрывается.

Уродство какое-то. А я – глубоко больной урод, потому что после всего случившегося думаю в лучшем случае о том, что подставил под возможный удар товарищей. Фиг с ней, с Лахудрой, там все просто: девушка не дала, и я взял сам. Все, что хотел, и так, как считал нужным. Вот случайная мысль о том, что тот же Полли из-за меня в опасной ситуации может оказаться без поддержки, да, трогала. Можно сказать, за живое. Насчет же остального…

Сознание разложило девиц, пострадавших по моей воле, на две полочки. Одна – должна была, но не исполнила долг, за что ей порицание и осуждение. Вторая – не должна была вести себя плохо и, собственно, больше не будет. Точка.

Это было очень странное ощущение. Делить всех по принципу: полезен или вреден? Сумасшествие чистой воды. Тем более, что эти критерии прилагались только к сонгам. Остальные люди вообще вдруг оказались выведены из рассмотрения. Словно мой мир, и без того невеликий, совершенно замкнулся на этих бесячих, самоуверенных, безжалостных…

Да, среди них попадаются и мужчины. В голове даже промелькнула шальная мысль, что я могу иметь к ним какое-то отношение. Но отсутствие музыкального слуха и чувства ритма в ответ печально покачали головами. Если у моего уродства и есть причина, то разливали её явно из другой бочки.

На фоне тоскливых размышлений о том, куда стоит податься, чтобы гарантированно не оказаться рядом ни с одной сонгой, неважно, дружелюбной или враждебной, варианты развития других событий как-то подутратили свою актуальность и значимость.

Если недоброжелатели следили за моими похождениями, то вот им прекрасный случай исполнить задуманное: три гражданских трупа. И честно говоря, я предполагал, что разбудят ещё ночью. Само позднее, на рассвете. Но мне удалось даже запить рагу чашкой какао, прежде чем раздался стук в дверь.

Причем, стучали негромко и небрежно, что называется, по-соседски. Именно это и заставило чуть насторожиться, потому что на Террасах подобная вежливость распространения не имеет. У нас либо двери гостеприимно открыты нараспашку, либо те, кто в доме, чем-то настолько заняты, что стучать не имеет смысла вовсе.

Это не могла быть полиция. И не была: на крыльце стоял мужик, скроенный по формуле «сам себя шире», в сочетании с нормальным, в общем-то, ростом, поэтому общее впечатление складывалось соответствующее. Пожалуй, при взгляде на нежданного визитера возникал только один вопрос: зачем шкаф попытались запихнуть в классический брючный костюм. Ему же больно. Костюму.

Мужик ответил взаимностью, осмотрев меня с головы до ног, и, судя по выражению глаз, тоже задался некоторыми вопросами, только уже насчет моего гардероба. Хотя, с другой стороны, кому какое дело, в чем я хожу дома? Ну, треники со следами добровольно-принудительных малярных работ. В прошлом месяце Консуэла припахала помочь сестрам по разуму. Новый пункт отъема, то есть, приема пожертвований красили. Оттуда же и худи с рекламным призывом спасения то ли детей, то ли зверей, то ли лесов Амазонии. А может, всех и сразу, три по цене двух.

Закончив осмотр, мужик чуть отступил в сторону, словно освобождая обзор кому-то, прячущемуся в одной из больших черных машин. Подождал отмашки в наушнике, коротко кивнул и снова повернулся ко мне.

– Есть разговор. Прокатимся?

Я немного подумал и уточнил:

– А если не?

Реально оказывать сопротивление даже не думал: по итогам минувшего дня и сам был похож на пододеяльник после отжима. Внутри уж точно. А добраться до зеркала, чтобы хотя бы побриться, как-то не сподобился.

Мужчина ещё раз меня осмотрел, на этот раз покороче, вздохнул и уже приготовился начать явно отрепетированную речь, но я махнул рукой:

– Не трудитесь. Сейчас вы мне расскажете, чем рискуют соседи и другие жители этого района в случае моей несговорчивости, я растрогаюсь или испугаюсь, и мы придем к взаимному соглашению безо всяких гарантий. И будем думать, каждый со своей стороны, как бы похитрее его нарушить. Угадал?

– Почти точно, - кивнул мужик.

– Кино смотрю, когда время свободное бывает. А вы как? Тоже смотрите или сами идеи генерите?

Он мог обидеться, оскорбиться, да мало ли что ещё сделать, но неожиданно и легко согласился:

– Посматриваем. Так поедешь или как?

Если честно, поехал бы в любом случае. Хотя бы для того, чтобы послушать потом очередной подкаст братьев Нуньес о неожиданных витках моей интимной карьеры.

– Всю жизнь мечтал прокатиться на «майбахе».

Мужик больше ничего говорить и спрашивать не стал: просто спустился к тротуару и приглашающе открыл заднюю дверь той машины, что стояла первой. Вторая тем временем развернулась и шустро скрылась из вида. А занавески на окнах соседних домов любопытно вздрогнули.

Я думал, что шучу насчет мечты, но когда упал на кожаное сиденье, понял: меня, в самом деле, сюда тянуло. Обрывками воспоминаний.

Когда-то давным-давно…

Всяко больше пятнадцати лет назад, по крайней мере, меня катали в таких машинах. Или похожих. Это случалось не чаще раза в месяц, иногда периоды ожидания затягивались, но рано или поздно за мной приезжали. И точно так же, одного на заднем сиденье долго и плавно куда-то везли. Тонированные стекла не позволяли разглядеть дорогу, да я и не пытался. Потому что мог думать только о том, что вот-вот снова окажусь в большом странном доме, где много всяких интересных вещей. Трогать их мне, конечно, не позволялось, зато смотреть можно было, сколько захочу. Вернее, пока мама не закончит свои разговоры с тамошними хозяевами. Обычно она уходила куда-то наверх по широкой лестнице, оставляя меня наедине с рыцарями и драконами.

Они были повсюду: в резьбе перил и стенных панелей, в росписях потолка, в нитях пыльных гобеленов. На пожелтевших от времени гравюрных оттисках, спрятанных под стекло. Зато уж тут-то можно было не бояться что-нибудь испортить, и я чуть ли не прижимался лбом к витринам, разглядывая строгие линии, сливающиеся в суровые, но прекрасные образы.

Первый раз они просто повергли меня в шок, потому что дома любые рисунки словно находились под запретом: даже посуда, которой сервировали приемы пищи, была просто белой, без клейма производителя на задней стороне. Только чистые цвета и пустые поверхности. А там… Да, там глаза натурально разбегались.

Я смотрел, стараясь запомнить каждую мельчайшую черточку. Не знаю, для чего. Наверное, чтобы по вечерам, лежа в кровати, рисовать в воображении что-то похожее. И может быть, иногда, совсем чуточку представлять себя одним из тех рыцарей, закованных в причудливые доспехи и неизменно попирающих драконов всех видов и мастей. Хотя, зачем они это делают, тогда оставалось для меня загадкой. Но поскольку сами драконы на этих гравюрах при этом довольно щурились, ни пугаться, ни переживать за какую-то из нарисованных фигур не получалось. Скорее, хотелось принять участие в этой непонятной, но явно интересной игре.

А потом случилось то, что случилось, и странный дом сам собой погрузился куда-то в глубины памяти. Чтобы зачем-то совершенно некстати всплыть именно сейчас.

Мне ведь разумнее думать о другом. Например, о конечной точке маршрута. Или о том, что в машине нет никого, кроме меня и широкого мужика за рулем. И при определенном стечении обстоятельств я вполне мог бы…

Нет.

Не могу.

Не смогу.

Возникшее ощущение оказалось настолько новым и неизведанным, что потребовало вдумчивого изучения, по итогам которого я понял, что мой путь в бездну безумия ещё далеко не окончен.

Причем, в общую картину шофер с его беззаботным поведением вписывался идеально. Сидит себе и в ус не дует насчет пассажира сзади. Словно откуда-то знает, что я не нападу. А я не нападу, потому что… Не чувствую угрозы.

Даже логика, которая вроде бы должна была вовсю вопить: займись делом, идиот, ну хотя бы осмотрись и прикинь, как будешь действовать в случае чего… Даже она молчала в тряпочку. Или вовсе дрыхла, сладко посапывая и оставляя меня наедине с табуном разрозненных впечатлений.

При этом мне не было все равно. Интерес к развитию событий присутствовал, однозначно. Такой, чисто исследовательский, со взглядом стороннего наблюдателя. Но в план действий все это не желало складываться, ни под каким соусом.

Поэтому, когда машина остановилась, и мне снова открыли дверь, приглашая на выход, я, ступив на пол ангара, первым делом начал размышлять, какого размера самолеты здесь могли бы запарковаться. А вместо мрачного вида парней, расставленных по периметру, меня гораздо больше заинтересовал состав абсорбента, которым было присыпано масляное пятно неподалеку от меня. И только после того, как я, присев на корточки и потрогав светлые хлопья, убедился, что это обычные опилки, сознание, вежливо кашлянув, шепнуло: хватит валять дурака, тебя ж люди ждут.

А они реально ждали. Грузный дяденька, растекшийся по большому креслу, причем отнюдь не офисному, а скорее, музейному. И тетенька, стоящая за его спиной. Сухощавая, в возрасте, какая-то тусклая, словно все на свете ей уже сто раз надоело. Одеты оба были темно, но хорошо и дорого. Даже не представляю, сколько денег может получать за свою работу портной, который ухитрился посадить рукава этого пиджака без единой морщинки, при том, что внутри явно не тренированные мышцы, а что-то желейное. Хотя этот пудинг, безусловно, здесь главный. Только ничуть не угрожающий.

Вот ведь, попал. Бред бредовый. Но уму-то должно быть ясно, что ничего хорошего меня впереди не ждет?

Ну… Э… Как бы… Если чисто теоретически…

Нет, это ещё хуже, чем сумасшествие. Это кристально чистая профнепригодность.

После вчерашнего «режима уничтожения» можно и нужно было ожидать, что крыша уедет ещё дальше. Но пофигистический пацифизм? Как-то уж слишком. Без причины, без повода. Добро бы чувствовал, что внутри что-то перегорело или разорвалось, так нет же, вполне себе норма. Любопытство уж точно в наличии. Только направлено оно на все подряд, а не туда, куда нужно. Ладно, скажем иначе: не туда, куда его было бы разумно направить, учитывая сложившиеся обстоятельства.

Ну вот, серьезно: меня сюда на пикник привезли? Ни в коем разе. И вряд ли позволят уйти по собственной воле. Но поскольку прямо сейчас ни от одного человека в этом ангаре в мою сторону не исходит на малейшего намека на угрозу, я…

Не могу ударить. Не могу напасть. Хотя между мной и увальнем в кресле расстояния всего ничего, оставшихся сил на бросок хватило бы. Но мне почти физически больно даже задумываться о том, чтобы причинить этому человеку вред. Если кто-то, конечно, не нападет первым.

Даже тетка эта, слегка мутная. Чудится в ней что-то то ли знакомое, то ли понятное, особенно в том, как перебирает пальцами по плечу своего спутника. Пальцами, от каждого движения которых окружающее пространство вздрагивает, словно принимая и гася какие-то непонятные имп…

Сознание равнодушно отметило: сонга. И тут же размашисто поставило рядом визу: угрозы не представляет. Опять же, потому, что не нападает. Тот факт, что когда подобное нападение случится, думать будет уже поздно, вообще остался без рассмотрения. Потому что память услужливо подсказала: в крайнем случае, ты всегда сможешь съехать с катушек. Но сейчас же все спокойно? Спокойно. Вот и ладушки.

– Вы догадываетесь, почему вас сюда привезли?

Голос у дяденьки оказался тоже какой-то рыхлый и хриплый. Возможно, больной. А если человек болеет, не надо его лишний раз утомлять, верно?

– Будет лучше, если скажете прямо.

Он оценил моё предложение и перешел к своему:

– Вы нанесли некоторый ущерб предприятию, молодой человек. Не скажу, что непоправимый, но внеплановая замена кадров всегда влечет за собой определенные расходы. Которые мне хотелось бы возместить.

За мой счет, конечно же. Интересно, пары каких-нибудь не особо важных органов хватит на покрытие ущерба? Хотя, в таком случае никаких разговоров не состоялось бы. Значит, бизнес-схема, в которую меня собираются вписать, ожидается несколько более заковыристой.

– Чем я могу… э… помочь вашей беде?

– Зависит от ваших умений.

Так банально, что даже скучно. Хотя… Не с учетом вновь открывшихся обстоятельств. Но вот так прямо и сразу заявить дяденьке, что применять силу категорически не расположен, наверное, будет глупо. Во-первых, не поверит. Во-вторых, проблемы индейцев шерифа никогда не волновали и взволновать не смогут.

– Но любой товар нуждается в предварительной оценке. Вы же не будете против небольшой… демонстрации?

Буду, не буду… Не знаю. Мне фиолетово. Хотя прекрасно понимаю, что ничего не получится, если не возникнет угроза. Настоящая. А пока все проходит самым неподходящим для начала активных действий образом, на уровне совершенно будничного кастинга. Может, попробовать чуть усугубить ситуацию?

– Видите ли, мистер… Есть проблема.

– Какая?

– Я немного… не в форме.

– Это заметно.

Ну конечно, не сострить было невозможно.

– Я не набиваю себе цену. Просто хочу сказать, что по ряду причин моё физическое состояние сейчас далеко от оптимального. И вы попросту не увидите то, что на что… То, что могло бы вас заинтересовать.

Он словно ожидал таких или похожих слов, потому что довольно осклабился:

– Ну конечно же, я принял это во внимание. И принял меры. Ждать, пока вы восстановитесь, мне не с руки, но ведь есть и другие способы, более быстрые. Как насчет небольшого допинга?

Я машинально задумался, какой коктейль медикаментов мог бы хоть немного разгладить мятые мышцы, а дяденька тем временем сделал кому-то знак рукой. За полуоткрытой дверью ангара началось какое-то шевеление, потом послышалось что-то вроде: «Проходите сюда, пожалуйста», и все, что мне осталось это стоять и смотреть, как на меня надвигается худший кошмар из всех возможных. Да и просто – кошмар.

Нет, она не выглядела уродливой или страшной. А вот странной – да. Даже очень.

Можно было быть уверенным в её не особо большом росте, но остальные параметры плясали из стороны в сторону, потому что и она сама… Пританцовывала. Не на каждом шаге, и не в каком-то заданном ритме: просто шла, время от времени словно задумываясь о чем-то и начиная выделывать обрывистые па, а потом резко возвращаясь к унылой реальности.

То, во что эта женщина была одета, в основном жило своей жизнью, а если и пыталось повторять движения за своей хозяйкой, безнадежно опаздывало. Благо, что покрой шмоток был просторным, и участники всей этой компании друг другу не мешали. Общую вихлявость чуть сглаживала, в основном, за счет поглощения, необъятных размеров кофта. Правда, от разноцветных кусочков, из которых она была составлена, здорово рябило в глазах.

Но если тетенька за креслом свои импульсы роняла во внешнюю среду размеренно и еле заметно, то эта фонила просто ужасающе. Наверное, потому что не считала нужным скрывать свою принадлежность к профессии. Или вообще – что-то скрывать.

В голову постучался запоздалый вопрос, с каких это пор я научился вот так запросто узнавать сонгу с одного взгляда. Но сознание от таких сложных вещей тут же отмахнулось.

Тем временем вихлявый кошмар дотанцевал до кресла, остановился перед и сообщил:

– Я вся – внимание.

Дяденька повел подбородком примерно в ту сторону, где я старался собрать в кучку хотя бы часть мыслей:

– Удержите его перед моими парнями, поговорим о контракте.

Сонга даже не обернулась, разве что чуть покосилась по направлению ко мне. Потом что-то сквозняком прошло под кожей на моей спине. Коротко и почти неуловимо.

– Шутка юмора такая? Сударь, даже принимая во вниманием ваши личные габариты… Слишком толсто.

– Сударыня?

– Из какой центрифуги вы его вытащили?

Как бы то ни было, моё состояние она угадала совершенно точно. Или определила за пару секунд. В любом случае, свое дело эта женщина знала, о чем дополнительно сообщали и слегка недовольные нотки в голосе. Мол, я к вам со всей душой, а вы какую-то дрянь подсовываете.

Дяденька развел руками:

– Что есть, то есть, другого не будет. Но для вас, с вашим опытом…

Сонга снисходительно наклонила голову, словно приглашая продолжать в том же духе.

– К тому же, песик натасканный. К песням приучен.

Она подумала, ещё пару раз прошлась своим сквозняком по моей спине, потом резко повернулась и в одно движение оказалась прямо передо мной.

– Песик, значит…

Вблизи и без вихляний стало возможным хоть немного рассмотреть её лицо, частично скрытое прядями растрепавшихся волос. Темных, с редкими нитями седины.

Взрослая, да. Но язык бы не повернулся сказать, что старая. Вот та, что за креслом, по виду почти старуха. Эта… Просто сама по себе, какая есть. Без эпитетов и определений. Правда, я недолго радовался безмятежному покою её черт: выдержав паузу, все снова пустилось в пляс, пусть теперь уже только на лице. Брови, глаза, уголки губ, даже кончик носа вразнобой исполнили сложный танец и зафиксировались только на время, необходимое для того, чтобы задать вопрос:

– Дашь за лапку подержаться?

Угрозы все ещё не было. Ниоткуда. Самое главное, что её ничуть не ощущалось с этой, очень странной и как раз потенциально опасной стороны. Даже песенки-сквозняки не заставили меня хоть сколько-нибудь напрячься. Но почему, вот в чем вопрос.

Либо все до сих пор проделанное действительно не несло в себе рисков ни на йоту, либо… Моё второе сознание, распределенное по всему телу, считало возможным с этой опасностью легко и просто справиться. При необходимости.

Самым жутким было понимать: это сейчас, в состоянии нелепой нирваны, я могу о чем-то мыслить и что-то решать. Но как только меня накроет туманом, как только место головного мозга займет конструкция, избавленная от способности чувствовать и сопереживать, все перестанет иметь значение. Какой успеет оказаться последняя мысль, то и случится.

Впору задуматься о том, чтобы начать практиковать дзен. Чтобы точно быть уверенным, что мой внутренний покой…

– Лапу сюда давай!

Я вздрогнул, больше от повышенного тона, чем от, собственно, приказа, и протянул руку.

Сонга ухватилась за мою ладонь своими, стиснула, словно прислушиваясь к пульсу, и пробормотала что-то вроде:

– Эк тебя перекрутило…

А потом начала поглаживать, ощупывать, ковырять ноготками. Фаланги, суставы, запястье. Забралась даже под манжету рукава, чуть ли не до самого локтя. И каждое её прикосновение словно развязывало узлы по всему остальному телу.

Раньше так никто для меня не делал. Не уделял столько внимания за раз только мне одному. И чем дольше я смотрел на темноволосую макушку, тем больше осознавал, что конкретно этой женщине не хочу делать больно. Пока контролирую себя – совершенно точно. Но даже если вдруг, волей случая, необходимостью или чем-то другим мне придется уйти в туман, в эту сторону я постараюсь не думать плохо. Очень сильно постараюсь.

А в целом, мы вдвоем явно выглядим, как пара клоунов, сбежавших из бродячего цирка. Только никто почему-то не смеет нам об этом сказать.

– Теперь порядок?

– М?

– Эй! – перед моим лицом звонко щелкнули пальцами. – Проснись уже!

Жаль, что отпустила руку. Без её прикосновения снова стало пусто и одиноко. Как обычно.

– Теперь справишься?

Я взглянул на троицу, занимающую позиции по центру ангара. Тело, конечно, чувствует себя почти хорошо, но против бойцов в «хантерах», пусть и в модификации «сити»…

Сонга словно прочитала мои сомнения и беспечно предложила:

– Я могу продолжить.

И накачать песней? Нет уж. Не надо. Лучше пусть меня положат, если инстинкт самосохранения так и не проснется. Так для всех будет здоровее.

– Я ведь могу продолжить?

Стоп, а это она уже не мне. Это она дяденьке. Который, конечно, благосклонно кивнул, заодно проясняя свои планы в моем отношении.

Тайной за семью печатями подпольные бои никогда не были. На мелочевые, условно общедоступные мероприятия время от времени устраивали облавы, закрывая участников и зрителей в лучшем случае на несколько суток. За чисто административные нарушения и тотализаторы. На более высоких уровнях игроки и ставки были крупнее, только кто их видел, эти уровни? К тому же поговаривали, что бойцы там сражаются исключительно под песнями, показывая как собственную подготовку, так и мастерство своей поддержки. И совсем уж тихие слухи утверждали, что именно на таких боях происходит передел сфер влияния, причем как преступного, так и вполне цивилизованного мира. Вплоть до министерств и ведомств, партий и…

– Сейчас узнаем, почем тут торгуют рыбкой. Давай, работай!

Она ткнула меня в спину, подталкивая к «хантерам». Сама осталась у кресла и сложила руки на груди. Вызывающе подпирая эту самую грудь. Правда, это оказалось последнее относительно мирное зрелище в моем репертуаре на ближайшее время: одновременно с накачкой пошли и атаки.

В позавчерашней жизни я полагал, что драться – это нормально. Ну, то есть, не то, чтобы одобряемо, но вполне естественно. Простой жизненный процесс. Да, иногда бестолковый и бессмысленный, особенно по своим итогам. Неотъемлемая часть, только и всего. А раз все вокруг дерутся, значит, и я вроде как могу. Или даже должен. Оказалось, нифига.

Ладно, в плане долгов согласен. Но просто ответить на удар, тут-то в чем преступление? Почему меня вдруг начало отчаянно стопорить?

И противники, сволочи, не помогают. Нет, чтобы хоть как-то извернуться и проявить фантазию: штампуют упражнения из учебки. Я и тогда их не особо уважал, эти постановочные танцы, а теперь и вовсе хотелось взвыть, потому что…

Все это заучено наизусть давным-давно. Так же, как соответствующие уклонения и уходы. Понятно, что парням лишний раз не хочется напрягаться, но и у меня свободы маневра нет: уровень угрозы, и так висевший на нуле, медленно, но уверенно пополз в отрицательную часть шкалы. Так что, эта музыка обещает быть вечной. Разве только дождаться, когда они устанут и остановятся. Или когда сонге надоест петь.

Хотя на последнее надежды было меньше всего. Но не потому, что пела, похоже, вполсилы. Она… Наблюдала. И весьма пристально, по ходу корректируя свои… Назовем это нотами. Пробовала то так, то эдак. Причем наверняка недовольно хмурилась: оглядываться мне было особо некогда, но мог побиться об заклад на каждую её гримасу. Потому что они самым прямым образом отражались внутри меня.

Обычная сонга… Ну, допустим, из того набора, который дежурил на вахтах, просто плюнула бы и свернула лавочку, предоставив мне право самостоятельно разгребать свои проблемы. И я бы понял. Принял бы, за милую душу, ещё и поблагодарил. Но на мою долю воля случая подогнала что-то абсолютно неадекватное.

Вместо того, чтобы отойти в сторону, странная женщина поступила наоборот. Судя по всему, решила: плохо стараемся, причем, оба, и усилила напор.

Сначала это проходило почти безобидно. Как кошка тычется лбом в поисках твоей ладони, прося погладиться. Туда. Сюда. Под колено. В плечо. Даже по щеке ухитрилась скользнуть своим предложением-просьбой. Мол, давай уже, хватит придуриваться. Силенок не хватает? Тогда она здесь на что?

А мне… Хватало. Вполне. На мои скромные потребности. Конечно, необходимость одновременно уходить и от ударов, и от кошачьего натиска осложнила положение. Но все ещё оставалось терпимым. До тех пор, пока…

Я как-то упустил из вида тот факт, что кошки не принимают отказа. И после очередного уклонения она взяла и влепила мне пощечину. Песенную, конечно, зато по ощущениям совершенно натуральную: даже голова дернулась.

Я попробовал поймать взгляд сонги, уж не знаю, зачем. Может быть, попытаться показать, что дело не в ней. Что мне так не нужно. И помогать – тоже. Но она смотрела куда угодно, только не на меня.

Обиделась, судя по всему. Правда, предлагать помощь не перестала. Только пушистые мордочки начали показывать клыки, и когда не успевал отмахнуться, кусались. Больно.

Закономерным итогом я начал пропускать атаки и огребать уже с двух сторон. Нет, голову берег, конечно, всеми силами: тут любое касание могло стать фатальным для окружающего мира. Хотя давление и снаружи, и изнутри конкретно напрягало.

Наверное, я мог бы терпеть ещё долго, до победного, каким бы он ни стал. Если бы в уже ставшую привычной песню вдруг не вклинились новые ноты. Удивительно знакомые. И даже не пришлось напрягать память, чтобы…

Это было на день святого Патрика. Полли ещё разрисовал свой обвес зелеными каракулями. Утверждал, что именно так выглядит клевер. И пробовал бить чечетку. Да, именно под такую мелодию. А после вахты мы шли вместе до ближайшего монорельса, пили ирландский эль и… Было хорошо. Вот реально хорошо. И все-таки что-то глубоко внутри не давало получить от происходящего удовольствие. Дергало, тянуло, скребло.

Тогда я не мог понять, в чем дело. Зато теперь понял.

Все, что мне всегда доставалось, было лишь крохами реальности. Объедками с господского стола, приправленными горьким: бери, что дают, и радуйся хотя бы этому. Я старался. Как мог. Правда, радоваться получалось плоховато, пожалуй, но на какое-то время этот голод удавалось утолить. Или загнать куда-нибудь подальше.

Конечно, он возвращался, и все повторялось сначала. Немного помогало отдаление. Дистанция, держать которую было почти настолько же больно, но такая боль была хотя бы монотонной, без всплесков и скачков. А теперь…

Нет, назвать это объедками язык не повернется, угощение очень даже щедрое. И сонга старается. Но делает все так, как видит и думает сама. Со своей стороны.

А мне нужно другое.

Мне нужно…

Все и сразу.

Клянусь, я не возьму лишнего. Зачем? Что мне потом с этим делать? Но я хочу получить в распоряжение весь арсенал, чтобы выбрать оружие по руке.

Все или ничего.

И когда обиженные кошки снова нацелились на меня клыками, я не стал уворачиваться. Только отпрыгнул назад, из рабочего периметра, чтобы сосредоточиться не на окружающем мире, а…

Хотя, теперь именно песня и была миром. Пространством и временем, которые вонзились в меня и расплескались по моему телу.

Она могла дать задний ход. Сонга. В любой момент. И я не посмел бы её упрекнуть. Но мы наконец-то встретились взглядами, чтобы осознать: ни один из нас не сбежит с поля этого боя. А значит, можно двигаться только вперед. Только навстречу друг другу.

Не знаю, сделали мы этот шаг одновременно, или один оказался нетерпеливее другого. Потому что все вокруг уже начало подергиваться знакомым туманом, оставалось лишь отключить мозг. Но прежде…

Я же обещал, что не буду думать плохо. А думать хорошо у меня тоже не особо как получается. Что же остается? Хотя бы попробовать сделать даме приятно. Чтобы она была довольна. Что бы это ни значило.

Не знаю, зачем я провел ладонью по лбу. Но именно это движение стало щелчком того самого выключателя. Дальше пошла простая и скучная техника.

Назначение любого обвеса в том, чтобы улучшать природные ТТХ его носителя. Как чисто аппаратно, всякими приспособами, так и более тонкими методами вроде симуляции экзоскелета. Да, делают моды и с реальными ребрами жесткости, вроде того же «лайта», не говоря уже о «хеви», но это удовольствие для профессионала, к тому же требует привычки. Плавающие зоны поддержки в этом смысле гораздо приятнее: концентрируют свои усилия там, куда ты прилагаешь себя. Вот только в любой бочке меда…

Они слегка опешили, когда я после всех предыдущих танцев вдруг пошел в контакт. Потому что с точки зрения нормального человека это было самоубийственно. Да, в обычной ситуации мне в голову бы не пришло так поступить. Но поскольку голова благополучно отдыхала, прежние правила действовать перестали.

Когда каждая клеточка тела принимает решение самостоятельно, лишь уведомляя своих соседок, а не навязывая им способ действий, любая точка пространства становится надежной опорой. От которой, к примеру, можно оттолкнуться. Или прислониться. А можно опереться и скользнуть, вытягивая выпад противника чуть дальше, чем он бы сам собирался это сделать. Совсем чуть-чуть. И ещё. И снова.

Простая физика силы натяжения. К тому же, совсем не обязательно доводить дело до греха, то есть, разрыва: достаточно в нужный момент просто отступить в сторону и позволить бедолаге вкусить прелести компресса на обратном каскаде.

Кстати, в инструктаж все нужные предупреждения входят в обязательном порядке. Даже соответствующие зачеты сдаются и принимаются. Вот только азарт не тот в учебке, потому и…

К чести противников, последний, то ли самостоятельно смекнув, что именно свалило его напарников, то ли узнав это от них самих, попробовал навязать мне смену тактики. Неудачно. За что получил бесхитростный крюк в челюсть и отправился лежать к остальным.

Что ж, больше желающих нет, значит, наш ансамбль песни и пляски тоже может передохнуть. Если не должен это сделать вообще в обязательном порядке.

Достаточно, мэм.

Благодарю вас.

Как назло, одной вежливой просьбы уйти оказалось недостаточно: пришлось силой выпихивать кошку за дверь, стараясь не прищемить ни лапы, ни хвост. Чтобы потом прочувствовать с ног до головы самый отчаянно-обиженный рев, на который только способны эти маленькие пушистые тигры.

Внешне она, конечно, сохранила спокойствие, хотя и почти прожгла меня своим странным взглядом. Процедила сквозь зубы что-то вроде: «Всем спасибо, все свободны», и зачем-то поплелась в дальний угол ангара, покачиваясь, как былинка на ветру.

Видимо, происходящее имело какой-то особый смысл, потому что тетенька за креслом вдруг встрепенулась и скомандовала, подкрепив свои слова хлыстом песни:

– Вон отсюда. Все.

Перечить никто не стал или попросту не смог: подхватились и укатились. Даже грузный дяденька, и тот нашел в себе силы бодро доковылять до выхода. Собственно, стоять на своем месте остался только я один. Чем вызвал явное неудовольствие и ещё один удар между лопаток.

Пришлось подтвердить свое намерение устно:

– Я останусь.

Тетенька зло дернула подбородком, но потом, судя по всему, получила какой-то инсайт, прекратила давить и тоже убралась из ангара. Следом за ней закрылась дверь, и погасли лампы.

Нет, совсем уж темно не стало: полупрозрачные панели потолка пропускали достаточно дневного света, чтобы ориентироваться на этой местности. Но ближе к углам все равно сгущались укромные тени, в одной из которых…

Даже подойдя совсем близко, я не мог разобрать, стонет она, хихикает или всхлипывает. Вздрагивает, это да. Сжавшись в комок и уткнувшись лицом в стену. И такое её поведение могло означать только одно: я опять сделал что-то дурное. Даже благие намерения не помогли. Хотя, им ведь положено вести в ад, так чему удивляться?

И что же я сломал на этот раз?

Воображение беспомощно развело руками.

Остается только дожидаться, пока сонга хоть немного успокоится и расскажет сама. Если захочет, конечно. Если вообще станет на меня смотреть и со мной разгова…

Она вряд ли видела, как я сел на пол рядом, но все звуки вдруг оборвались. А ещё через очень долгую минуту ко мне повернулось бледное, чуть осунувшееся лицо с очень светлыми глазами. Конечно, они и с самого начала не были черными, но сейчас почти сияли. Да, от слез тоже. Главное, что ничуть не пустовали: по взгляду было понятно, что сонга о чем-то очень напряженно думает и вот-вот примет какое-то решение.

Ну, или просто возьмет и набросится на меня.

Глава 6. Если мужчина будет мужчиной, женщина будет женщиной!

Дарли

Общественное мнение – занятная штука, обладающая ужасающим воображение могуществом, и одновременно непроходимо тупая. Потому что плоская. Потому что смысл этого механизма состоит в том, чтобы размазать одну-единственную идею по всем подставленным головам. И совершенно неважно, хороша эта идея или плоха, гениальна или совсем наоборот: чем тоньше слой, тем меньше эффект. Все равно, что сооружать бутерброд, когда булки хоть завались, а масла и варенья – кот наплакал. В результате какое-то очень отдаленное впечатление, конечно, создается, даже с тенями вкуса и запаха, но получить удовольствие, а тем паче, наесться, вряд ли получится. Только если приложить собственные усилия и начать убеждать самого себя.

Вообще-то, так оно обычно и происходит. Особенно когда твои соседи, все как один, нахваливают варенье, когда ты сам давишься сухими крошками. Непременно начинают появляться всякие мысли из разряда «наверное, я просто чего-то не понимаю» и «раз все вокруг довольны, надо лопать». А дальше уже все зависит от уровня твоего погружения в дзен. Если вовремя сообразить, что варенья тебе, как ни крути, не достанется, то и пусть оно идет куда подальше. Мнение это общественное.

Забавнее, разве что, только коллективный разум. Но там ситуация обратная: немыслимые потуги хрен пойми как и зачем собравшихся вместе людей, крики, склоки, иногда даже драки – пресловутые споры, в которых, как утверждают, что-то должно рождаться. Наблюдала я эти мозговые штурмы, имела счастье. По итогу гении, совершенно удовлетворенные собой, расходятся по своим уютным домам, оставляя мебельный бедлам, грязную посуду и кучу бумаги, исписанной каракулями всех видов и размеров. А один-единственный бедолага, приставленный к хозяйству, как правило, вынужден все это разгребать. И мусор, и жемчуг мыслей. Причем, обстановка обычно располагает к тому, чтобы одно постоянно путать с другим. Но если натура этого товарища хоть как-то предрасположена к наведению порядка, беспокоится не о чем. Соберет, рассортирует, оставит пометки типа «здесь играть, здесь не играть». И все путем.

Так вот, что квинтэссенция мудрости, что тонкий слой правды, размазанный по тарелкам всего мира, для отдельно взятого человека разницы нет. Первым отравится, второе не распробует. Из чего следует очень простой, можно даже сказать, хрестоматийный вывод о том, что жить предпочтительнее своим умом.

С чего, прости господи, возникло дурацкое мнение, что драконы непременно сражаются с рыцарями и, если повезет, победоносно удаляются в свои пещеры, чтобы возлечь на груды сокровищ? Кто из людей воочию вообще мог все это видеть? А если даже и видел, шла ли речь о типичном драконе? Ведь вполне может статься, что волей случая просто сошлись два идиота, каждый из которых, будучи бессмысленным и бестолковым членом своего сообщества, отчаянно старался обратить на себя внимание. И понеслась.

Лично я, со всей драконьей ответственностью могу заявить: враки это все. Лежать нужно не на сокровищах, а на рыцарях, исключительно живых и теплых. А если ещё сильная рука обнимает тебя за талию, и пальцы чутко подрагивают, следя за напряжением твоего тела, чтобы в любой момент…

Намертво зафиксировать поползновение. Каждое. Не позволить больно скатиться на пол, и одновременно не дать забраться повыше.

Впрочем, чтобы принять такое положение дел, мне понадобилось некоторое время. Может быть, даже очень большое его количество. И подавляющую часть этого самого времени я вела себя так, что…

Нет, вспоминать не стыдно. Да и вообще, не стыдно. Будь я помоложе, тогда, наверное. Но поскольку с моим возрастом рассуждения о приличиях уже давно перестали хоть как-то коррелировать, на повестке дня стояла суть происходящего, а не скудный антураж.

Сначала ведь все показалось до скуки обыденным. Хотя, я и рассчитывала примерно на что-то подобное. Нюанс туда, нюанс сюда, но, в общем и целом… А ведь стоило насторожиться сразу, с первого взгляда. Вернее, с того факта, что мне пришлось этот взгляд кинуть, а не справляться привычным образом.

Многие считают такой подход расточительным, но лично мне удобнее сканировать песней местность по широкому радиусу. Да, силы расходуются, но и выигрыш налицо: заранее знаю, кто, где, зачем и насколько податлив. На всякий случай. И когда мне прямым образом указали на нужный объект, я, признаться, слегка растерялась. Потому что этот объект никак ранее не обозначился в раскинутой мной сети.

В обычной ситуации это означало бы, что его попросту нет в наличии. Не бывает так, чтобы человек не отзывался на песню, особенно поисковую. Но этот-то был рядом, практически на расстоянии вытянутой руки, и, тем не менее, словно не существовал в природе. Пришлось специально присмотреться. Правда, и точечное воздействие впечатления не улучшило.

В каждой черточке этого недоразумения легко прочитывалось простое и печальное: он уже умер. Может, давным-давно, может, только сегодня утром – разница невелика. Умер. Отпет. Похоронен. Надгробный камень, запылившиеся желобки выбитых букв, жухлый стриженый газончик.

И хотя я вроде никогда не замечала в себе склонности к некрофилии, что-то внутри вдруг недовольно цыкнуло зубом и начало засучивать рукава. Потому что Дарли, расхитительница гробниц, решила взяться за работу и докопаться. Сначала хотя бы до тела, которое пребывало в весьма паршивом состоянии.

Он позволил. Даже чуть потянулся навстречу, что давало надежду на плодотворное сотрудничество. Зато потом началось форменное безобразие.

Я бы даже решила, что меня обманули насчет «песика» и «натасканности», если бы воочию не видела, что он вытворяет на этой импровизированной арене. Проблема состояла в том, что точно так же, как от своих противников, он уклонялся и от меня. Довольно ловко, надо признать. Можно сказать, впервые в моей практике.

Теоретически такие случаи описаны были, и неоднократно. В силу отдельных психологических травм или установок, бла-бла-бла, объекты влияния могут бессознательно блокировать попытки воздействия. Ага, черта с два! Этот гаденыш все делал абсолютно осознанно. Я чуть ли не кожей ощущала эти его отказы. На каждый мой шаг в ответ прилетало неизменное: «Пожалуйста, не надо».

Наверное, стоило остановиться. В конце концов, каждый человек волен распоряжаться собой, как ему вздумается, и если этот конкретный кретин…

Он просто меня взбесил, уж не знаю, чем. Наверное, своей бесстрастностью. Потому что неправильно быть таким, и не живым, и не мертвым. Не по-человечески. А поскольку тетушка Дарли категорически против смертей в свою смену, выход напрашивался только один: попробовать расколоть эту ледышку, без оглядки на последствия. И я…

Расколола. Только не его, а свою собственную реальность.

Надо отдать ему должное, ждал до последнего. И наверное, мог бы терпеть мои выходки чуть ли не вечно, но то ли сам устал от бессмысленного танца, то ли… О да, и это я тоже ощутила совершенно ясно: просто и даже чуть снисходительно уступил моему желанию. Типа, ну если вы так просите… Наверное, мне стоило бы обидеться, оборвать песню, в отместку, и посмотреть, как он будет расхлебывать свою ситуацию сам, без чьей-либо помощи. Но в тот же самый момент мир, действительно, раскололся.

Я словно оказалась на краю пропасти, дно которой пряталось в клочьях тумана, и нужно было либо начать отчаянно цепляться за острые грани камней, чтобы остановиться, либо – падать, без надежды на спасение, без веры в будущее, без…

Его взгляд пообещал: вам будет хорошо. И я поверила, искренне и безоговорочно, наверное, единственный раз за всю свою взрослую жизнь. Поверила и сделала шаг вперед.

А потом случился полет. Случились крылья, распростершиеся над миром, поднявшие меня к горним вершинам, обнявшие меня и обнявшие мной.

Я знаю, что этого не могло происходить на самом деле. Но я видела. Не глазами, нет. Чем-то другим, более глубоким, чем зрение, более точным. Может быть, единственно правильным.

Я видела, как он обрастает сталью доспехов. Я видела, как он опускает забрало своего шлема, пряча свинцовый взгляд – последнее, что оставалось на тот момент от до смерти измученного парня. А дальше все, действительно, стало хорошо. Для меня уж точно.

Было невероятно странно сознавать, что я, со своей песней, и есть эти сияющие доспехи. Доспехи, которые не защищают, не отгораживают, а наоборот, словно растворяют его в окружающем пространстве, и он становится миром, и весь мир становится его ладонью, которая может либо сжаться в кулак, либо…

Я тоже была этой силой. Я дышала этим могуществом. Я упивалась этой властью.

И я не смогла бы остановиться. А он – смог. С такой легкостью, как будто занимался этим каждый божий день всю свою жизнь. По крайней мере, так показалось, потому что мне в тот момент было почти невыносимо больно.

Пройти в райские врата, увидеть божественный свет, согреться в его лучах и быть выдворенной вон? О, с этим решительно невозможно было смириться!

Я хотела попасть обратно. Я стучалась, билась, царапалась, наверное, даже кусалась, но все впустую. Потому что этот долбанный рыцарь снова надел доспехи, только теперь уже свои собственные. Грязные, уродливые, с виду хлипкие, как консервная банка, но во мне не нашлось силы, чтобы их пробить. Пришлось довольствоваться тем, что меня не прогнали прочь, а разрешили быть рядом. И мой внутренний дракон согласился, погружаясь в дрему на истинном сокровище этого мира. Может быть, единственном из того, что вообще заслуживает такого названия.

Моя прелессссть…

– Мэм?

Ой, не надо было начинать снова и запускать пальцы ему под худи. Теперь точно знает, что я проснулась. А ведь могла бы ещё наслаждаться и наслаждаться.

– Как вы себя чувствуете?

Охренительно. И это мягко сказано. Очень-очень мягко.

– Вам лучше?

Мне хорошо, как никогда. Даже физически, если принимать в расчет эту сторону бытия. Но то, что касается более возвышенных сфер, оно… Воспарило куда-то далеко за пределы небес.

– Мэм?

– Не тереби воздух. Когда тетушка Дарли будет расположена к разговору, она поговорит.

Наверное, с моей стороны было не особенно вежливо, даже отчасти гадко так себя вести, но этот парень, похоже, понимал происходящее ещё хуже меня, стало быть… Тем более, как ни крути, я все равно старше. А старших положено слушаться. И судя по поведению, дрессировка в его жизни явно присутствовала, потому что послушно замолчал. И когда я, собрав всю волю в кулак, оторвалась от его груди и села, не пошевелился. Только осторожно и как-то виновато взглянул: мол, в самом деле, все нормально? Не обманываете?

Соблазнитель-недоучка. Хотя, заманчиво было бы чуточку притвориться, заохать и заахать, обвинить его во всех смертных грехах и заставить-таки…

Интересно, попался бы он на такую приманку?

Нет, пожалуй, не стану пробовать. При всей заманчивости обманчивость тоже никуда не девается: хорошо, если поведется, а если нет? Залезет ведь в свою жестяную банку ещё глубже. Казалось бы, что глубже уже некуда, но с его способностями можно ожидать всякого. И хотелось бы заранее ознакомиться со всем списком, да только где ж его взять? У парня спрашивать бесполезно: понятно только, что происходящее вряд ли доставляет ему удовольствие. Как называла Санни ту белиберду? А, восхождение.

Много пафоса, мало смысла. Впрочем, если вспомнить полет… Нет-нет-нет, летала я одна, а он… Не знаю. Не вижу. Не чувствую. Не пускает, злюка такая. Но почему, скажите на милость? В компании ведь всегда легче. Если прячется, значит, либо жадничает делиться вкусняшками, либо что-то там совсем не гладко, с этим процессом. Как минимум, неприятно, как максимум…

И прекратить, похоже, невозможно. Разве только попробовать отвлечь?

– Как тебя зовут-то?

Он дернул губами, собираясь отвечать, но почему-то запнулся и лишь спустя несколько секунд выдавил:

– Петер.

Да что ж ты будешь делать?! Впору начинать уже всерьез биться головой о стену и возносить благодарственные молитвы высшим силам. Я ведь заикалась о чуде? Его мне и ниспослали. Прямую дорогу в рай. А у кого в руках ключи от райских врат?

– Все-таки вам нехорошо.

Это он решил, услышав мой стон? Но я тоже хороша, могла бы и сдержаться, ради приличия. Да хотя бы ради парня, а то теперь видно, что совсем расстроился. Сел, скрестив ноги, и сутуло уперся локтями в колени.

– Простите, я был…

Безупречен. Пожалуй, это единственное слово, которое сейчас могу подобрать, хотя оно кажется огорчительно куцым и убогим в сравнении с реальностью.

Какие бы сказки ни рассказывали о рыцарях, одно уже совершенно ясно: это лучшие акторы, которых можно пожелать. Идеальные. Именно с такими и становится возможным то пресловутое, но недоступное чистое творчество. Когда тебе не нужно примешивать к песне заемные мысли и ощущения, стараясь помочь и направить. Когда ты можешь просто петь. Для себя и всего мира разом. А рыцарь… Рыцарь сам найдет в твоей песне, что ему нужно. Без неуклюжих и навязчивых подсказок, ради заучивания которых приходится проводить долгие часы, дни и месяцы за занятием, которое правильнее всего было бы называть слежкой. Как бы обидно ни было.

При всей своей схожести люди все-таки разные. Самое бесячее, когда эта разница даже не в полшага, а в толщину волоса, и то, что легко и эффективно срабатывало на одном, хоть бухай в другого со всей дури, ничего хорошего не получится. Снести к чертовой матери прохудившееся строение? Не вопрос. Великой силы не надо, а ума потребуется и того меньше. Вот чтобы укрепить, залатать, подновить – уже потребно искусство. А ещё много дурной собачьей работы по ловле чужих взглядов, вздохов и жестов в попытке понять: где же кнопка, черт её задери? Где рубильник, которым можно вернуть свет в комнату, заваленную всяким дерьмом? Потому что если переть наобум, самому ноги поломать недолго. А потом – долго и нудно лечить расстроенную нервную систему и не менее расстроенные чувства.

Конечно, так не со всеми случается. У кого шкура мехом внутрь, тому проще. Правда, высот тихим сапом в профессии не достигнешь, но сдались они, высоты эти… Иногда искренне хотелось перестать вникать и вживаться. Даже не иногда, а часто. Особенно в последнее время. Хотелось спокойствия и уверенности, тихого такого болотца, теплого и сумеречного, с ковром ряски и ленивым кваканьем по периметру. Хотелось зажить, в конце концов, своей собственной жизнью, а не переживать и пережевывать раз за разом чужие проблемы. Но каждый новый и следующий раз все начиналось сначала, и это было лучше, чем гулкая пустота остановок.

Потому что ничего «своего» я никогда не знала. Да, в моем распоряжении мириады картинок чужих жизней, разной степени счастливости, как говорится, только выбирай. Но какой смысл выбирать из того, что уже однажды пережил? Зачем это нужно? Я же не хомяк в колесе, право слово. И комплекция не та, и устремления.

Зато теперь только и остается, что перекатывать во рту послевкусие простодушно-циничного: за что боролась, на то и напоролась.

Я ведь нашла эту его кнопку. Наугад. На ощупь. Одними смутными ощущениями. И надавила со всей силы. А он… Оказал ответную любезность. Нашел такую же кнопку в глубинах меня. И это было вовсе не «туше», как сказали бы любители красивых и малопонятных слов. Это был удар наповал. Удар, вознесший меня в небеса, тогда как мог бы и…

Как у него это вообще могло получиться, если я сама себе призналась в своих желаниях буквально вчера? Да и то сильно сомневалась. До того самого момента, когда взлетела.

А ещё полет не был совсем уж свободным. Потому что сначала мне разрешили взлететь, а потом не позволили упасть: осторожно поймали и вернули на грешную землю. И это меня настолько взбесило, что…

– Я сильно тебя помяла?

На такой вопрос ведь можно ответить сотней разных способов, от забавных до тех, что едва удерживаются на грани приличий либо оскорблений, и, клянусь, я была бы искренне рада даже чему-то подобному, но мои представления о прекрасном разбились о суровую правду действительности.

Парень вскинул голову, словно обрадовался, что на него обратили внимание, наткнулся на мой взгляд, почему-то снова потух, внутренне вздохнул и бесхитростно ответил:

– Критических повреждений нет.

В нем вообще есть хоть что-нибудь человеческое? Простое, естественное, дурацкое, наконец?

– Тебя мама не учила, что с девушками иногда нужно просто немного пофлиртовать?

Отвел взгляд, чуть помолчал и ответил ещё бесцветнее:

– Нет.

Черт, черт, черт. Я явно что-то делаю не так. Или вообще все, с самого-самого начала. Потому что просто не знаю, как нужно, но что гораздо страшнее, не могу почувствовать.

Даже самый наглухо закрытый клиент всегда чем-то связан с внешним миром, и пусть на поиски лазейки иногда уходит тьма времени, ты все равно ощущаешь, пусть и где-то за границами сознания: она есть. Хотя бы тонюсенькая волосинка. А здесь… Добро бы, что-то было оборвано, разрушено, сожжено. Тогда бы я справилась. Отреставрировала бы в лучшем виде. Но на пустом месте строить можно только с нуля, и то, если местный лендлорд позволит, а он…

Ему это не нужно. Вот прямо сейчас совершенно точно нет. А если вдруг понадобится, то размениваться по мелочам не станет, уж это я ощутила сполна. Всем своим естеством, что называется. Значит, либо нужно отважиться на очередное полное погружение, либо поджать хвост и убраться восвояси? Так себе выбор, конечно. Но, без спора, честный, потому что с той стороны происходит ровно то же самое.

Решиться? Распахнуть себя снова?

Дверь ангара зашелестела и сдвинулась, пропуская внутрь полосу солнечного света и увесистую фигуру, которая направилась прямо в нашу сторону.

Судя по костюму и габаритам, кто-то из охранников или прочей местной шушеры. Может, просто взглянуть, есть ли кто живой, может, упокоить уцелевших. Ну, это не проблема, можно легко сбить ещё на подлете, если понадобится. А пока ведет себя вежливо, пусть живет безмятежно.

– Мадам, с вами желают поговорить.

Давно пора. Ещё час назад можно было нарушить наше импровизированное уединение, никто не пострадал бы. С другой стороны, проявленное уважение тоже стоит уважить.

Я оперлась ладонью об пол, собираясь подниматься, но не успела охнуть, как меня подхватили, подняли и поставили. О, эти крепкие мужские руки… И вовсе не надо было вот сразу же их убирать с моей талии! Понимаю, не особо привлекательное место для приложения усилий, но… Нет, не буду пока привыкать к хорошему. Успеется, если сложится и срастется.

А поговорить нужно, ой как нужно. Потому что без ответов никуда, нам обоим. Причем неизвестно даже, кому это нужнее в итоге, мне или ему.

– Значит, так. Разговор у нас с тобой будет, но попозже. Сначала определюсь кое с чем. Подождешь?

Он кивнул, то ли равнодушно, то ли просто бесстрастно.

– Никуда не уходи!

Пожал плечами, снова сел на пол, теперь уже поближе к стене, и сплелся узлом: подтянул колени к груди, обхватил руками и спрятал лицо в рукава, окончательно став похожим на горку хлама, выброшенного за ненадобностью. Даже не посмотрел, как я шлепаю к выходу, бука.

* * *

За дверью было солнечно, ярко, тепло и вообще жизнерадостно. Потому что за полдень. А начинали мы дай бог памяти… Поутру. Ещё кое-где туманы лежали.

А сейчас все цвело совсем по-весеннему. Все, кроме выражения лица саранчи, которая волей случая приходилась мне сестрой по ремеслу.

– Ну ты и дура.

Как бы на язык ни просилось закономерно ответное, я позволила себе только улыбнуться. Во весь рот.

Дура, конечно. Зато счастливая, хотя и порядком озабоченная. То есть, озабоченная порядком. В том смысле, что нужно поскорее все упорядочить, и ощущения, и мысли.

– Оно того стоило, его ломать?

А ещё я – дура исключительно везучая, если все недавнее цирковое представление так легко было списано вполне себе опытной песенницей на несчастный случай. Но пожалуй, со стороны именно так и могло выглядеть. Слишком сильно нажала, передавила, где не надо, и вуаля!

– Если я слышу в чьем-то голосе зависть, наверняка стоило.

Она выдохнула с таким негодованием, что чуть не сдула меня с ног:

– Ты же не девчонка и должна понимать…

И я таки понимаю.

Акторами не становятся по доброй воле и искреннему согласию. Разве лишь из чувства всепоглощающего отчаяния, когда от собственной свободы проще удавиться, чем принять тот факт, что мир тебя больше ничем не сдерживает и не ограничивает. Только кажется, что каждый человек мечтает стать свободным, но на деле все наоборот. Когда осознаешь, что абсолютная свобода кроме всего прочего означает ещё и абсолютную пустоту вокруг… Немногие способны перейти эту выжженную полосу, выглядящую бесконечной. Да что там, перейти! Даже ступить в гарь и золу – шаг, требующий напряжения всех сил без остатка. Проще остаться и сохранить останки себя в себе. Правда, единственный возможный способ неизменно заканчивается смертью, но именно это и есть милосердие.

Мне ведь сначала и подумалось как раз на эту тему. И я была готова если не выманить парня на свет божий, то продавить. Знаю, насилие не стоит оправдывать, ни при каких условиях. Но когда на чашу весов падает толком не начатая жизнь, я не могу удержаться.

Да, по большей части акторы – это марионетки. Безвольные куклы, которые обретают видимость жизни только под песней. Несмышленые дети, требующие постоянной заботы и присмотра. В общине со всем этим просто: куча песен и песенниц повсюду, беспокоиться не о чем. Даже если сама не уследишь, кто-то другой, умеющий и понимающий, окажется рядом. Вот только ни общины, ни прежнего общества у меня больше нет.

Если так посмотреть, я, конечно, дурила по-черному. А если он и впрямь бы сломался, тогда что? Оказалась бы на руках с совершеннолетним, но совершенно дурным дитем, которое пришлось бы таскать за собой везде и всюду. Вот Сусанна бы повеселилась! Хотя, нет. Посетовала бы, посочувствовала и обязательно навязала бы свою помощь. Уж вдвоем мы бы точно справились, посменно, что называется. А если бы ещё и удалось пристроить бедолагу к делу там, где болтаюсь сама…

Страшно подумать. Но только с одной стороны. А с другой, возможно, такая взаимная привязанность внесла бы в мою жизнь и что-то хорошее. Пусть, я никогда особо не любила играть в куклы, ради благого дела научилась бы делать это на совесть. Как и все остальное.

Так что, я понимаю. Больше и глубже, чем хотелось бы.

А заодно понимаю и кое-что совсем иное.

– Твой-то сам согласился или…?

Саранча болезненно скривилась. В принципе, могла бы и не отвечать, дело же личное. Но статус сестры по несчастью, видимо, оказался весомее гордости и убеждений.

– Ему недолго осталось. Но лишь немногим меньше, чем было, когда мы встретились.

– Что-то хроническое?

– Да много всего и сразу. Старые травмы, нервные расстройства, изношенный ливер. И двое малолетних бандитов, которых он не может бросить на хозяйстве одних. Это меня и зацепило, наверное. Чтобы вот так, ради кого-то быть готовым…

– Дорогого стоит.

– Да, стоит. Сначала я корила себя, почти ненавидела, но со временем просто стала частью всего и наконец-то почувствовала себя спокойно. Как бы смешно и громко ни звучало, это моя семья. Они вправе считать иначе, и я никогда не стану их ни в чем упрекать, но сделаю все, чтобы сберечь и сохранить это чувство хотя бы внутри себя.

Интересно, смогла бы я вот так же привязаться к кому-то? Смогла бы найти смелость в себе и в ком-то ещё, вот чтобы раз и навсегда, пока смерть не разлучит?

– А то, о чем ты спросила… Да, он согласился сам. Сразу, без сомнений. Это мне пришлось очень долго думать и решаться.

Почему, сталкиваясь с подобными историями и отшучиваясь, всегда чувствуешь себя хоть чуточку, но виноватой? Это же просто воля случая. Стечение обстоятельств. Кому-то повезло, кому-то не очень. Просто жизнь. И тем не менее, всякий раз, постоянно и неизменно тянет оправдываться. Или хотя бы попробовать успокоить:

– С ним все будет в порядке. С тем парнем. Обещаю.

– Но ты же не можешь…

– Я буду стараться.

Она качнула головой, подчеркивая сомнение:

– Я сразу подумала, что этот шанс слишком хорош, чтобы оказаться правдой.

– Шанс на что?

– Получить стоящего бойца.

Я постаралась изобразить весь возможный интерес, и саранча продолжила:

– В традициях семей время от времени меряться силами. Какое-то время назад это могло выливаться и выливалось на улицы, нанося вред всему вокруг. Власти не приходили в восторг, как ты понимаешь. Да и сами семьи, в огромных количествах теряя людей, рисковали утратить влияние. Поэтому сейчас все вернулось к классическим боям чемпионов.

Так вот, в чем дело. Звучит логично, по крайней мере. И весьма прагматично.

– Стало быть, этого доходягу метили в кандидаты?

– Была некоторая надежда. Но теперь…

Теперь все совсем замечательно, с этой точки зрения. Если парня хорошенько попросить и подсобить, вынесет всех, как их, чемпионов и даже не запыхается. Главная проблема, чтобы согласился.

– Ничего не потеряно, сеструха. Он справится.

– Твоими стараниями?

– И моими тоже.

– Но…

– Нужно будет поработать, не отрицаю. В спокойной и дружественной обстановке. И все путём. Или на этих ваших боях есть ограничения по мере вмешательства?

Саранча подумала и осторожно ответила:

– Насколько мне известно, нет. Скорее наоборот, силами меряются все участники. И те, что поют, делают это намного азартнее своих подопечных.

– Тем веселее!

Конечно, она не одобрила моё легкомыслие. Как и сотни её предшественниц и предшественников. Пришлось напустить на себя суровости и деловитости:

– Я отлучусь ненадолго. По очень важному вопросу. Когда вернусь, подумаю, с чего начать. Парня, от греха подальше, лучше обходите стороной. Сам он трогать никого не будет, но если полезут… Возможны жертвы и разрушения. Внуши своим… э… сотрудникам, чтобы не испытывали судьбу.

Мне понимающе кивнули и поинтересовались:

– Куда собираешься?

– В город. Поближе к культуре и цивилизации. Тут вообще как с общественным транспортом? В наличии?

– Марко тебя отвезет. Марко!

Комодообразный мужчина, любезно пригласивший меня к разговору, немедленно оторвался от капота большой черной машины и подошел к нам.

– Сопроводишь даму, куда она скажет. И привезешь обратно.

Какой милый намек. А я-то уж размечталась, что между нами установились теплые сестринские…

– Прошу, мадам.

Но все равно приятно, когда вот так. Даже если капелька роскоши сугубо заемная и полученная ни черта не честным путем.

* * *

– Вот тут прямо меня и высади.

– В клумбу, мадам?

Это как раз к разговору об акторах. Если бы действительно попала, пришлось бы такие вопросы задавать себе самой постоянно. И отвечать тоже самой. Причем и за себя, и за того парня. Слава богу, что обошлось.

– Здесь вас устроит?

– Вполне.

Он успел выскочить из машины и предупредительно открыть дверь раньше, чем я смогла выкарабкаться из кожаных объятий преступно удобного сиденья, взявшего меня в плен почти на целый час.

– Прошу вас.

Можно было бы остановиться под самыми окнами коллегии, чтобы обеспечить местных сплетниц темой для задушевных бесед на следующую неделю, только в мои планы охота входила хоть и стремительная, но все-таки из засады. Чтобы не вспугнуть дичь.

– Как скоро ожидать вашего возвращения?

– Понятия не имею. Но если влом на месте сидеть, не сиди. Сигналка на машине есть?

Комодообразный Марко пожал плечами, мол, обижаете.

– Значит, узнаешь, когда я вернусь.

Он понял не сразу, но, поняв, оценил и даже улыбнулся.

– Чтоб ты понимал: у меня больше причин вернуться, чем представляет себе твоё начальство. И я вернусь.

– Как скажете, мадам.

Да, вышколенная обслуга – это удобно. Временами даже приятно. Легко могла бы привыкнуть, когда бы… Да ну нафиг. Личной жизни же никакой не получится. Если только не заводить эту самую личную жизнь с этой же самой…

Где мадам прикажет остановиться? Как мадам пожелает…

Тьфу-тьфу-тьфу, изыдите, дурные мысли! На такую потеху и часа тратить жалко, тем более, когда дело горит.

Куда бы направился любой более-менее нормальный человек в поисках информации? Правильно, в библиотеку или архив. На крайний случай посёрфил бы по Сети, если лень отрывать задницу от стула. Но в моем случае…

Да, нормальность рядом не стояла, без вопросов. Только не в этом проблема. Не в нем одном.

В дообщинной жизни мне тоже приходилось добывать знания, как положено: преимущественно из печатных текстов, хорошо, если с цветными картинками. Было привычно, понятно, скучно и малоэффективно. То есть, что-то полезное рано или поздно выуживалось, но точно так же и пропадало, оставляя о себе в основном лишь неясные ощущения. А то, что требовалось и могло потребоваться каждый день, неизменно приходилось заучивать, все из тех же текстов, которые…

Это все враки, что рифмы и ритмы присущи только стихам. В любой чаще букв есть ритм. Беда в том, что если стихотворения худо-бедно пишутся по довольно строгим правилам, и к ним не нужно приноравливаться: метроном начинает стучать в голове с первой же строчки, то в обычный текст временами нужно просто отчаянно вгрызаться, чтобы вычленить… Тьфу, слово-то какое мерзкое, «вычленить». Ладно, чтобы хотя бы найти. Да, смысл этот треклятый. Потому что можно часами залипать от страницы к странице, даже успешно добраться до финала, но ни черта не понять, что вообще с тобой было здесь, сейчас и ранее.

А виноват во всем ритм, заданный автором. Одни умельцы катят тебя плавно, как по волнам, другие ухают кирпичами, третьи мостят дорожку из округлых булыжников, с которых ноги постоянно съезжают в разные стороны. Какой уж тут смысл, скажите на милость? Остаться бы хотя бы при своем уме, пока продираешься от пролога к эпилогу. И хуже всего, когда автор сам не видит смысла в своем детище. Не чувствует к нему ничего. Тогда любая прогулка, хоть приятная, хоть напряженная, пропадает втуне. С другой стороны, если нарваться на текст, что называется, хороший, об этом, как правило, жалеешь, и не раз. Потому что плоская страница вдруг раскрывается сотнями лепестков, с которыми никогда не угадаешь, ласково погладят или отвесят пощечину. Зато о смыслах волноваться не нужно: возьмут за руки, за ноги, за уши и дотащат, куда надо, как ни упирайся. Правда, чтобы найти такой текст, иногда уходит вся жизнь, а у тетушки Дарли времени в обрез, так что метод имени меня мне же в помощь.

Теоретически все примитивно просто: вместо мертвого носителя информации ищешь хотя бы полуживого. Да, противникам оживленного общения не подойдет, так я и не навязываюсь. Но когда напрямую говоришь с человеком, все случается, как надо. Или не случается, но зато сразу, без долгих бдений за картотеками.

Конечно, степень достоверности добываемой информации может и обязана хромать. Но кто поручится за правдивость сотню раз переписанных хроник? А если ещё и переведенных с трех древних языков на четвертый, то вообще беда. Пусть любители разбирают и разбираются, я же предпочитаю сразу кушать готовое блюдо, а не тратить кучу времени на поиски продуктов и выбор рецепта.

Я люблю слушать.

Когда мы что-то рассказываем друг другу, вольно или невольно тоже задаем этому устному тексту ритм. И в речи намного проще, чем на печатной странице, уловить чувства автора. Даже если он великолепный актер и заготовил выступление заранее, обязательно возникнут моменты, по которым понимаешь: а вот это его, действительно, задевает. Волнует, радует, злит, печалит, греет, вдохновляет. Оно самое, истинное. То, чему автор посвятил огромное количество своего времени и во что вложил частичку себя. Если это то, что ты искал – бинго! Если нет, слушай дальше или вежливо прощайся.

Вот и я собиралась обращаться не к пыльным архивам, а к их живым аналогам, старым перцам и перечницам, которых в коллегии всегда было пруд пруди, и которые всегда были рады…

Всегда, но не сегодня.

Входная зона и та уже смущала своей безлюдной тишиной. Даже взгляд, которым меня проводил до лифтов охранник, казался слегка удивленным, словно спрашивающим: зачем она-то сюда пришла, если другие остались дома?

Дальше становилось только хуже. Пустые коридоры, закрытые кабинеты. Пару раз, правда, попались навстречу клерки, но слишком юные, чтобы имело смысл задавать им вопросы. А те старушенции, на встречу с которыми я рассчитывала, категорически отсутствовали, все и разом. Так что, дверь кабинета мистера Рейнолдса я толкнула больше со зла, чем рассчитывая на успех. А она взяла и распахнулась, громко стукнув о косяк.

Джошуа Джезайя, по обыкновению величаво восседающий за столом, от такого обращения с предметами интерьера, немедленно пришел в укоризненное негодование. Проще говоря, охренел.

– Приветики, скелетики! Ну, хоть вы-то на своем месте, слава богу… А то остальных мышей по всему зданию днем с огнем не сыскать. Случилось чего?

– Мисс Дью…

– Нет, серьезно, все рыцаря испугались? Ну ладно, девчонки, могу понять: дело молодое, рисковое. Но нам-то с вами чего трепетать понапрасну? Если так подумать, это ему ещё пришлось бы отмахиваться, а не…

– Мисс Дью!

Конечно, у него был посетитель, который легко угадывался за спинкой кресла. Но мне непременно надо было выплеснуть накопленное. И прополоскать.

– А если честно-честно, положа руку на сердце, или что у вас там ещё от него осталось? В самом деле, кто-то куда-то восходит? А куда и зачем?

– Мисс Дью, извольте выйти вон!

Да, пожалуй, пора притормозить, а то ещё хватит старика удар. Апоплексический. А тут, опять же, свидетели присутствуют. И прибавится в моем послужном списке к совращению ещё и убиение. Хотя, звучит неплохо, надо будет иметь в виду.

– Ухожу, ухожу, ухожу. Вы только не волнуйтесь. И водички попейте обязательно. И до десяти досчитайте, на всякий случай. А то вены вон как вздулись, того и гляди…

– Мисс Дью!

Я постаралась хлопнуть дверью на обратном проходе не слабее, чем в первый раз.

Неприятно, когда планы рушатся. Ещё неприятнее, когда в живых остается тот, единственный, прибегать к которому не хотелось ни при каком раскладе. Потому что если хоть заикнусь о рыцарях, живой от Сусанны уйти не смогу. Не отпустит. Придется вырываться с мясом и кровью. Но если другого выхода нет…

– Подождите, пожалуйста!

Голос, окликнувший меня со спины, совершенно точно не принадлежал ни мистеру Рейнолдсу, ни кому-то из его ровесников.

– Мисс… Дью, я правильно расслышал?

Человек из кабинета? Быстро же он подорвался и поперся за мной: ещё не успела пройти даже половину коридора. И хотя мне сейчас не с руки пустые разговоры, подобное рвение заслуживает снисхождения. Возможно, даже официального представления.

– С кем имею честь?

Поворачиваясь, я ожидала увидеть кого-то самовлюбленного или, как минимум, самодовольного, потому что песенникам и не положено быть другими: слишком рано осознают свою силу и слишком быстро учатся её применять. Но тот, кто меня окликнул, хоть и был собратом по ремеслу, выглядел наперекор всем правилам.

Нельзя быть таким уютным. И улыбаться так осторожно, словно стараться никого не обидеть.

– О, моё имя вам вряд ли о чем-то скажет.

– Скажет, что вы – это вы. Вполне достаточно.

– Портер. Леонард Портер.

Интересно, о чем обычно думают родители, когда дают детям вычурные имена? Уж явно не том, как с ними потом жить дальше. С другой стороны, может, это в честь какого-то пращура, семейная традиция и иже с ней. Тогда можно только посочувствовать. Но комплект внешности и имени складываться не очень-то желает.

Возможно, все дело в кофте. Толстой вязаной кофте, в узорах которой причудливо переплетались косы. Ну кто в наше время вообще такое носит? Хотя, не мне говорить, конечно, с моим-то гардеробом. Но я хотя бы путала нитки сама, и вообще это типа бохо, и все такое. Самовыражение, вот.

Правда, дань официозу тоже уплачена: рубашка, застегнутая на все пуговицы, и галстук под горло.

– Друзья зовут меня Лео.

Так уже лучше. Лео… Пойдет. Только не лев, ни в коем случае. Большой плюшевый кот. Упитанный и воспитанный.

Нет, он, правда, округленький. А за счет этого обманчивый, потому что и подбородок увесистый в наличии, и скулы вполне себе волевые. И на животе под слоем жирка, скорее всего, имеются очень даже упругие…

– А вас?

– Дарли.

– Это сокращенно от…

– От ничего. Просто Дарли.

И хватит на этом церемоний, пожалуй.

– Чем, собственно, обязана? Желаете воззвать к морали и нравственности?

– Зачем? – совершенно искренне и абсолютно непонимающе удивился он.

– Чтобы внушить чувство стыда, конечно же. За избиение стариков.

Уютный мужчина по имени Лео несколько секунд всматривался в моё лицо, потом понимающе прищурился:

– Шутите?

– Даже не начинала.

Он сделал вид, что поверил, но по улыбающимся глазам было понятно: остался при своем мнении. Ну и молодец. Свое – оно всегда ближе к телу. К мягкому, но сильному…

Ох, меня и разобрало сегодня. Но это надо рыцарю недоделанному сказать спасибо. И при случае тоже воззвать. К чему-нибудь. Хотя, с ним номер будет предсказуемо дохлым: послушно признает себя виноватым, нахохлится и окуклится. Тогда как мне нужно совсем другое.

– Вы хотели поговорить о рыцарях.

– Разве?

Он что, и правда, растерялся? Ну нельзя же так буквально воспринимать все сказанное. Впрочем…

А ведь это был шанс, очень даже хороший. Нужно было всего лишь чуть сдержаться, поюлить, пожеманничать, состроить из себя всю такую милую девочку. Но увы, поздно. Теперь притворяться просто смешно, так что, либо этот домашний котик примет правила моей игры, либо пусть мурлычет в другом месте.

– Я хотела послушать. Того, кто захочет поговорить.

Кивнул, но все же уточнил:

– О рыцарях?

– У вас плохо со слухом?

– Ни в коем случае.

Он так поспешил это сказать, что я уже приготовилась к появлению откуда-нибудь из-за пазухи соответствующей справки от врача. Со всеми нужными печатями. Но, слава богу, обошлось: всего лишь попытался пояснить свое поведение.

– Дело в том, что эта тема…

– Слишком страшная и ужасная, чтобы её озвучивать? И если мы все дружно возьмем и замолчим, проблема исчезнет, как по волшебству?

Чуть наклонил голову навстречу, но не столько изучая меня взглядом, сколько просматривая где-то внутри собственные аргументы, чтобы признать:

– Вряд ли.

– Квод эрат, как говорится. Так что, прошу прощения, если помешала вашему медитативному общению с мистером Рейнолдсом, но мне пора. Может, успею ещё нарыть кого-нибудь словоохотливого. Всего вам…

– Не надо никого рыть. И нигде.

– Почему это вдруг?

Ещё пару часов назад я считала, что капелька флирта может здорово украсить любую ситуацию, но сейчас, пожалуй, предпочла бы топорную прямоту рыцаря, а не эту медовую вязкость со всеми полагающимися жестами и взглядами.

– Я могу. Поговорить.

А ещё он не просто может, но и совершенно явно хочет. То есть, если и делает одолжение, то, прежде всего, себе.

– Это предложение?

– И приглашение, если позволите. Я вынужден был пропустить обед, и сейчас собираюсь наверстать упущенное. Буду рад, если вы составите мне компанию.

Некстати вспомнился Марко, и я поинтересовалась:

– А если у дамы уже есть кавалер?

– Да хоть целая кавалерия.

О, да он решителен не на шутку. Как трогательно. Но деловой обед за чужой счет – слишком хорошая штука, чтобы от неё отказываться.

– Почему бы и да?

– Тогда пойдемте? Тут недалеко. И можно поговорить по дороге.

Приятно, когда тебе уступают, а не приходится прорываться с боями и потерями. Немного подозрительно, учитывая обстоятельства, возрастные показатели, внешность и все остальное, но приятно. А если ещё окажется и полезным, поставлю свечку. Хотя бы от геморроя.

– Почему вас интересует эта тема?

– Потому что от неё все стараются убежать.

– А вы…

– Слишком стара, чтобы строить из себя зайца-побегайца. Да и те сплетни, что ходят здесь из угла в угол, больше смешат, чем вселяют опасения.

Он улыбнулся. Наверное, соглашаясь с моими словами. Или нет.

– И тем не менее, в них есть доля правды.

– Как и во всех сказках. Но у меня нет под рукой нужного набора увеличительных стекол.

Лифт распахнул свои створки сразу же, как Лео опередил меня и сам коснулся кнопки вызова.

– А вам требуются именно мельчайшие подробности?

– Не откажусь. Я, знаете ли, люблю иногда поуглублять и поуглубляться.

Не знаю, как он перетолмачил у себя в мозгу мои слова, но на мгновение отвел смеющийся взгляд в сторону.

– Постараюсь помочь, чем смогу.

– Да уж постарайтесь.

Теперь посмотрел прямо в глаза. Ещё не совсем вопросительно, но уже в чем-то вполне уверенно.

– Что именно вы хотите узнать о рыцарях?

Самым простым было бы сказать: всё. Но тогда намеченная беседа рисковала бы слишком затянуться. И кто знает, о чем в эти минуты думает белобрысый бродяга? А главное, что он способен надумать. Потому что если вдруг решит отменить обещание ждать, остановить его вряд ли кто-то сможет.

– Исторические экскурсы оставьте эстетам. Да и вопросы происхождения, наверное, не особо важны. В конец концов, рыцари же тоже люди, значит, рождаются самым обычным способом.

– Я бы не был так уверен.

– Хотите сказать, что из материнской утробы на свет сразу появляется этакий оловянный солдатик?

– Нет, конечно. Хотя достоверных документальных свидетельств нет. Только результаты вскрытия. К тому же, самые свежие из них – полуторавековой давности, поэтому утверждать что-то определенное… Вам дурно? Так бывает в закрытых пространствах. Постарайтесь успокоиться и посчитать вдохи. Я могу взять вас за руку, чтобы…

Вскрытия, стало быть? То есть, откуда рыцари берутся, никто так и не выяснил, зато уже готовых отлавливали и препарировали. Любопытненько.

А рука у него теплая. И аккуратная. В прикосновениях.

– Все, приехали! Сейчас выйдем на свежий воздух, и вам станет лучше.

Да мне и так неплохо, прямо скажем. Даже уютно, хотя раньше холл коллегии как-то не располагал ни к одному хоть отдаленно теплому чувству.

– Так ведь лучше, правда?

Когда накрыл мою ладонь своими, изобразив бутерброд?

– Да, спасибо.

Просиял. Вот честно, просиял. Как мальчишка.

– И я бы хотела вернуться к вашему рассказу. Вы упомянули о вскрытии… Значит, кто-то когда-то и где-то имел дело со сначала живым, а потом уже мертвым рыцарем?

– Очень точно подмечено.

– И этот кто-то оставил записи своего опыта?

– Формально эта группа песенниц считалось частью тогдашней Коллегии. Но они были больше сосредоточены на поиске способов борьбы с общей угрозой, чем на обыденном служении обществу.

Общая угроза? Ах да, рыцари же.

– И с этой целью отлавливали…

– В тот раз им, пожалуй, просто повезло. Рыцарь ещё только начинал свое восхождение, и не смог противостоять усилиям одной из самых опытных сестер.

Я даже могу себе представить, какими были эти усилия.

– Та сестра его сломала?

Лео качнул головой:

– У неё бы не получилось. Это физически невозможно. Судя по ряду свидетельств, начиная с совсем ранних, датированных ещё средними веками, психику рыцаря можно только перегрузить, тогда он становится на какое-то время беззащитен и…

– Его можно обезвредить?

– Если принять необходимые ограничительные меры.

Все эти сухие казенные слова как-то нехорошо царапают и слух, и что-то внутри. Но настойчиво тянут за собой, как магнитом.

– Ограничительные меры?

– Иммобилизация, полная или частичная. И резекция голосовых связок.

– Иммо…

– Ограничение движений. В самом простом варианте кандалы или колодки.

Про резекцию нет смысла спрашивать. И так понятно, что процедура мерзкая.

– Простите, наверное, мне не стоило настолько… углубляться?

Это он решил, что мне снова поплохело? Хотя, да. Ничего приятного я не услышала. Особенно когда параллельно представилось, что парня по имени Петер кто-то вот так, ради научного интереса, закует в цепи и искалечит… Даже если к этому есть основания, не позволю. Просто не смогу.

– Ну почему же. Весьма и весьма познавательно. И вы, кажется, что-то упоминали о приглашении на обед?

Он снова чуть растерялся, видимо, думал, что у меня отбило аппетит, но быстро взял себя в руки и кивнул в сторону переулка:

– Почти пришли.

Заведение оказалось совсем крохотным: барная стойка на ползала и пяток компактных столиков, с одной стороны которых были задвинуты простецкие стулья, а другая упиралась в подушки дивана, тянущегося вдоль двух стен. На него мне и предложили присесть:

– Должно быть удобно.

Удобно и было. Мягонько и приятно. А ещё с моего места можно было смотреть в окно с переплетом, стилизованным под какую-то из видов старины.

Сам Лео пошуровал стулом и сел напротив. Спустя пару секунд из ниоткуда нарисовалась официантка, улыбнувшаяся нам, как старым знакомым. Ну, по крайней мере, одному из нас.

– Вы сегодня припозднились. Но, как вижу, не зря?

Завсегдатай, значит. Если обедает в кафе, с большой долей вероятности можно предположить, что не женат. Да и слова девицы…

– Смею надеяться, что именно так.

Официантка улыбнулась ему ещё шире, я бы даже сказала, поощрительно, и положила на столик две папки в переплете из потрескавшейся кожи. Свою я сразу отодвинула пальчиком прочь:

– Если уж решили ухаживать, то ухаживайте целиком и полностью.

Он не смутился и уж тем более, не оскорбился.

– Два фирменных сета, пожалуйста.

Заказ принесли чуть ли не мгновенно: тарелки с горками струганного фри-картофеля и роскошными кусками чего-то, обжаренного в кляре. А следом перед каждым из нас возник длинный бокал, до самых краев заполненный пивом: на слой пены был оставлен ровно один миллиметр.

– Простите, я не спросил заранее… Возможно… Как вы относитесь к рыбе?

Ах, так это рыба. Неплохо. Очень неплохо.

– Обожаю.

Лео довольно улыбнулся и жестом предложил приостановить общение. Но поскольку и блюдо, и заведение явно не были предназначены для многочасовых посиделок, я не стала тянуть время: уплела свою порцию, оставив в живых только пиво. Ну, в полу-живых. И стала наблюдать, как кушает он. Обстоятельно, аккуратно, уделяя настолько доброе внимание каждому кусочку, что, пожалуй, в какие-то моменты и мне самой хотелось бы…

– Простите за ожидание.

– О, не извиняйтесь! Я провела время с пользой.

Он слегка задумался, наверное, пытаясь представить, что я имею в виду, но в итоге предпочел сдаться и продолжить основную тему:

– Ему не старались причинять боль намеренно, если это вас беспокоит.

– Ну да, всего лишь заперли в клетку и вырвали язык.

– Резекцию делали на…

– Неважно. Как бы то ни было, помимо свободы его лишили и возможности разговаривать. Зачем?

– Чтобы обезопасить себя.

– Хотите сказать…

Он откинулся на спинку стула.

– Чем-то это перекликается с песнями. Отчасти. Но мы поем больше своим телом, чем голосом, а рыцарь использует именно звуковые колебания.

– Для чего?

– Чтобы управлять, конечно. Командовать. Приказывать. Возможно, в какой-то мере это воздействие распространяется и на не одаренных людей. Как понимаете, со свидетельствами туго. Но в части песенниц сомнений нет: если контакт установлен, рыцарь способен получить полный контроль. И над духом, и над телом.

Я попробовала припомнить собственные ощущения.

Определенно, доступ с его стороны был. Совершенно волшебный и потрясающий. Но он ни на мгновение не пытался, да даже не пробовал хоть что-то контролировать. Разве только, самого себя, чтобы… Не причинить мне вред. И не позволить повредиться самой, по собственному недосмотру.

– А позвольте спросить, зачем рыцарю вообще нужно управлять?

– Чтобы брать все, что захочет.

Брать? Пожалуй. Что захочет? Наверное. Но вот все ли? Или мне просто попался ну очень скромный в своих желаниях рыцарь. Или вовсе не желающий ничего, потому что полет закончился не опустошением, а наоборот. Да я больше уставала, пиная балду на собраниях анонимных алкоголиков!

– И чтобы это самое все получить, он…

– Отдает приказ. Голосом

Звучит правдоподобно и вполне логично. Вот только…

Парень ведь ни слова не произнес до начала драки. А по ходу ему вообще было не до болтовни. Молчал, как рыба. Наверное, та треска, что приятно упала мне в желудок, и то была шумнее и разговорчивее, когда бултыхалась в раскаленном масле.

Что-то не сходится.

– Значит, если молчит, бояться нечего?

– Вероятно. Но, конечно, не стоит забывать и о главной мере предосторожности.

– Какой же?

– Не пробовать петь рядом с рыцарем. Хотя, как упоминается во многих исторических свидетельствах, это очень трудно.

– Трудно чуточку помолчать?

Лео пригубил свой бокал. Скорее всего, потому что пересохло в горле от разговора. Но взгляд, как-то зябко брошенный им в сторону, не способствовал повышению градуса простоты обсуждаемых вещей.

– Устоять невозможно. Как говорят. Говорили. Очевидцы.

Вообще, это я как раз могу понять. Сама ведь не удержалась, когда увидела полумертвое чучело. Отчаянно захотелось если не помочь, то хоть расшевелить.

– Они настолько очаровательны?

Отвел взгляд совсем, куда-то в окно. А может, ещё дальше.

– Они… притягивают. Наверное, каждый по-своему, но общий итог одинаков. И весьма печален.

– В чем же печаль?

– Когда песенница попадает под влияние рыцаря, она теряет собственную волю. По крайней мере, это абсолютно подтверждается с черными рыцарями.

– А есть ещё какие-то?

– Белые.

Ну вот, докатились до банальных шахмат. Фигурки, клеточки. Но в жизни же есть куча других цветов и оттенков.

– И какая разница? Кто лучше, кто хуже?

Он чуть разочарованно вздохнул:

– Вы странно слушаете.

Ничего себе, вывод. Даже обидно.

– Я слушаю очень внимательно.

– И не усвоили главное.

А вот прямо сейчас очень обидно.

– И что же я, по-вашему, обязана была усвоить?

– Рыцари опасны. Все, без исключений. Опасны для таких, как вы и я.

– Вы очень живописно пояснили, что они тоже далеко не всесильны.

– Пока восходят.

Уфф, ну наконец-то! Вернулись к нужному барану.

– Кстати, о восходах и закатах. Мне подруга все уши прожужжала про это самое восхождение, но самим словом все её познания и ограничивались. Вы можете сказать что-то более определенное?

– Это процесс.

Ну да, как и все в нашем мире. Даже камень, лежа на боку, процессирует.

– На определенной стадии своего развития рыцарь начинает меняться. Нет, дополнительных рук и ног у него не вырастает, конечно. Но внутри, с его нервной системой что-то происходит. На разных уровнях.

– Об этом упоминается в тех старых документах? Вы сказали, что рыцаря поймали ещё в самом начале, значит…

– Да, наблюдения велись. Со всеми возможными подробностями. Но поскольку ограничительные меры не позволяли вести диалог напрямую, а к сотрудничеству он не был расположен…

Я не удержалась и прыснула. Наверное, обидев Лео до глубины души.

– Вам смешно?

– Даже не представляете, насколько.

– Лично я не вижу ничего забавного.

– Потому что не хотите посмотреть в зеркало.

Он как-то нахмурился всем лицом. Но все же остался сидеть на месте. И даже выдавил:

– Можете пояснить свои слова?

– Могу. И хочу. Но сначала… По итогам тех наблюдений какой вывод сестры-вивисекторы сделали о восхождении и вообще?

Его губы сжались так, что аж увесистый подбородок прорезался.

– Для рыцаря это было мучительно.

Вот оно. То самое, ради чего, собственно. Всего несколько простых слов. Самое главное.

– А теперь посмеемся вместе, если вы не против.

Я допила пиво и отставила пустой бокал в сторону.

– Попробуйте представить сами. Это несложно. Молодой парень… Он ведь был молодым?

– Даже юным.

– Тем более. Так вот, молодой парень столкнулся с матерой песенницей, которая обрушила на него всю свою мощь и задавила почти насмерть. Наверняка до потери сознания. А потом он очнулся, как вы это называете? Иммобилизованным. И искалеченным. Под любопытствующими и ненавидящими взглядами. Ему вообще могло стать от всего этого хорошо?

– У них не было другого выхода.

– Они это они, вы это вы. Не оправдывайте и не сравнивайте. Что дальше? А, изменения в нервной системе. Видимо, его штырило и крючило не по-детски, если даже ученые сестры снизошли до слова «мучительно». Так какое содействие, откуда, зачем?

– Они могли бы облегчить…

– Исправить то, что наделали? Нет. Сделать вид, разве что. Кинуть крошечный пряник между ударами кнута. Охрененное милосердие.

– Вы так говорите, будто…

Учуял неладное, да? Ну, я сама виновата, разошлась в праведном негодовании. Впредь стоит быть осторожнее.

– Те сестры выяснили хоть что-то по-настоящему полезное?

Он собирался то ли возмутиться, то ли возразить, но почему-то передумал и ответил просто:

– Не успели.

– Что так?

– Рыцарь умер. От руки одной из тех, кто за ним присматривал.

– Свихнулась от страха?

– Нет. Скорее ею двигало что-то похожее на ваши впечатления. По её собственным словам, не могла смотреть на то, как он страдает.

Черт подери, а ведь это почти приятно, знать, что где-то там, в глубине веков, нашлась такая же дурочка, как ты, сделавшая не то, что правильно для всех, а то, что нужно кому-то одному. Вернее, двоим. Потому что я тоже не удержалась бы.

* * *

Уж не знаю, следовал ли Марко моим советам или безвылазно сидел в машине, но черная громадина остановилась рядом со мной сразу же, как я оказалась на достаточном отдалении от кафе. И от Лео.

– Мадам закончила свои дела?

– Мадам покой только снится. Поехали обратно.

Я даже не стала просить его ускориться, хотя в воображении начали мелькать всякие мрачные картинки о летучих отрядах песенниц, охотящихся на недо-рыцарей, со всеми вытекающими последствиями.

Странно. Такой впечатлительной я была разве что в юности, на заре карьеры. Потом эмоции заметно притупились от столкновения с суровой правдой жизни. А сейчас такое чувство, что все всколыхнулось и ожило вновь. Ну, тут два варианта. Либо счастливо впадаю в детство, и переживать по этому поводу уж точно не стоит, либо виноват кое-кто конкретный.

Наверное, стоило бы отнестись к страшным россказням Лео гораздо серьезнее. Взять на заметку уж точно. Но отчаянно мешал один большой нюанс. Полное несоответствие прошлого и настоящего.

Возможно, это как-то связано с эволюцией, и рыцари с течением времени видоизменялись. Но не настолько же кардинально и не за такой же короткий срок? Тем более, что куда более широко распространенные «свидетельства» о тех же песенницах подтверждают, что с нами-то ни черта не произошло. В техническом смысле. И обучение проходит так же, как и сто лет назад, и результаты такие же. Да, флуктуируем слегка в разные стороны, но это личный талант, не более того. Кто-то сильнее, кто-то слабее, но механизм пения неизменен. А тут все наоборот.

Вот ровно – все.

И голоса никакого не было, и управления. Да даже в смысле «притяжения», и то смешно. Интересно, что сказал бы Лео, если бы на себе прочувствовал, как этот рыцарь умеет отпинываться?

Опасный? Несомненно. Вот только для кого? Для тех, кто посягает на его жизнь, полагаю. Да и то с натяжкой. Иначе на кой черт ему было так долго уворачиваться от боя? Словно что-то его все время останавливало. Словно что-то держало. Есть шанс, что если бы не моя настойчивость, он бы довел дело до…

Тьфу, так думать. Это ненормально. В смысле, ненормально не бороться за свою жизнь. Так же ненормально, как не бороться за жизни чужие. А ему было все равно. Из-за восхождения?

Знать бы ещё, что с ним происходит на самом деле. Но ответит ли он, если спросить? Захочет ли? Сможет ли? А если и сможет, то что мне потом делать с этим ответом?

Марко остановил машину у ворот ангара, распахнутых настежь, и я внутренне сжалась, толком не понимая, почему. Но собралась с силами и выползла из машины, чтобы обалдело уставиться на полуошкурованный самолет, вокруг которого, тарахтя инструментами, копошились техники.

– Плановый ремонт, - охотно пояснил Марко, поймав мой взгляд.

– А… Э…

– Его никто не трогал, как вы и велели.

– Значит, он…

– Внутри, мадам.

Он, и правда, был внутри. Все на том же месте, только уже не прятал лицо в рукавах, а с видимым интересом наблюдал за людьми и техникой.

– Любишь самолеты?

– Не знаю, – пожал плечами. И добавил: - Они красивые.

– Когда летают.

– Без техобслуживания не будет полета.

Чертовски верно. И кстати, о техобслуживании…

– Ш-ш-ш-ш! Тр-р-р-р-р! С-с-с-с-с!

– Пойдем-ка, найдем место потише.

Он послушно поднялся и последовал за мной. Все такой же ровный, как и прежде. Слишком даже ровный. Если его и правда что-то мучает, то исключительно внутри, там, куда никакими песнями не добраться. Но может, получится словами?

На свежем воздухе абсолютной тишины тоже не наблюдалось, потому что взлетно-посадочные полосы активно жили своей жизнью. И парень время от времени поглядывал на садящиеся и взлетающие самолетики, опять же, делая это очень осторожно, наверное, чтобы я, не дай бог, не подумала, что он…

– Значит, так. Первое. Ты не обязан меня слушать.

Серый взгляд не выразил ничего, кроме интереса. Очень схожего с самолетным.

– Тем более, не обязан слушаться.

– Я знаю.

Он знает! Он знает? Так какого же черта тогда тут делает весь день?

– И когда я что-то говорю, очень может быть, что сказанное нужно делить на два. Или на четыре.

Чуть наклонил голову, скашивая глаза на очередной самолет.

– Я сама ещё не разобралась.

– Но вы разберетесь?

Вот кто точно слушает, так это он. Каждое слово. Не удивлюсь, если ещё и запоминает.

– Постараюсь.

– Хорошо.

Какое-то странное ощущение. Словно мне что-то позволяют делать, а я при этом пыжусь изо всех сил, стараясь заслужить…

Это из-за голоса. Точно. Но не затыкать же ему рот прямо сейчас, на виду у всех? Выглядело бы странновато. Хотя тот же Марко наверняка лишь брякнет: «Как пожелает мадам», если я попрошу его съездить и купить намордник. Нет, не в товарах для животных, в другом месте.

– Ты должен понять главное. То, что с тобой происходит…

И как продолжить? «Это нормально»? Да ни черта не.

– Оно должно происходить. Вот просто должно и все. Понятно?

Слава богу, только кивнул, оставив рот закрытым.

– Это не отменить и не прекратить. Принять, разве что. И да, я не знаю, что это такое. Да никто не знает.

Кроме братьев-рыцарей, как можно предположить. Только где их искать и кому? Не мне, уж точно.

– Но если позволишь, я попробую помочь. Если смогу. Хотя бы просто побуду рядом.

– Хорошо.

Сказал, как по голове погладил. Без особых чувств, но заботливо.

Катастрофа. Полная. Придется подумать о наморднике самым серьезным образом, иначе каждое его слово…

– Простите, но можно это чуть отложить?

– Что отложить?

– «Быть» и «рядом».

– То есть?

Он поморщился, словно подумал о чем-то не особо приятном:

– Мне нужно кое-куда съездить.

Ну конечно, нужно. Умыться, переодеться, пожрать. Я-то сытая и довольная, а он когда последний раз ел? По виду можно решить, что на прошлой неделе.

– Домой?

Отрицательно мотнул головой.

– В Управление.

– Какое ещё…

– Управление полиции.

Чтобы заявить о посягательствах престарелой озабоченной песенницы? А что, я пойму. Вот тамошние офицеры – вряд ли.

Но все равно стоит осторожно спросить:

– Зачем?

Снова сморщился, куснул губу, словно принимая какое-то решение.

– Засвидетельствовать свое почтение.

– В смысле?

– Иначе прогул поставят.

Вот теперь я перестала понимать все и окончательно.

– Так ты что, полицейский?

– Что-то вроде. Силовая поддержка. Подразделение «Сигма Форс». Мастер-сержант.

– И почему ты это сразу не сказал?

– А вам вообще все это о чем-нибудь говорит?

Пришлось признать:

– Ни черта.

– Поэтому и не сказал.

Гадкий белобрысый тролль! Вот так и подмывает устроить ему эту… как её… иммобилизацию. Только я ж сама изведусь от желания. Нет, совсем не того и не оттуда.

Желания посмотреть, чего он ещё начудит. И особенно приятно, если с моим скромным участием.

– Марко тебя отвезет. Правда, Марко?

– Как скажете, мадам.

Парень посмотрел на машину, как мне показалось, с некоторым сожалением, но отказался:

– Лучше не стоит. Доберусь сам. Если это Элленборо, то в полумиле к югу отсюда монорельс. Заодно разомну ноги. И если мне кто-нибудь одолжит денег на проезд…

– Есть решение получше.

Я порылась в карманах и выудила карточку, всученную мне Сусанной в числе всего прочего.

– Проездной! И ни в чем себе не отказывай.

Он улыбнулся. Немного криво, но вполне по-человечески.

– Спа…

Пришлось заткнуть его подручными средствами. То есть, ручными. Ладонью. Потому что ясный рассудок хоть и не самая ценная вещь на свете, для работы нужен именно он.

– Не надо громких слов.

А губы у него мягкие. В отличие от заметно уже пробивающейся щетины.

– И напоследок. Понимаю, что тебе это может не понравиться, но так надо. Для твоей же безопасности.

А ещё для удовлетворения моей драконьей жадности, конечно же. Чтобы ни одна гадина не посягнула. И ни один.

– Будет как подкожная инъекция. Совсем не больно. Только не упрямься.

Он и не стал. Подождал, пока поглажу со всех сторон песней, а когда убрала ладонь с его рта, шепнул одними губами:

– Спасибо.

И почему-то мне показалось, что он прекрасно знает, какую цель я преследовала, оставляя на нем свою метку.

Глава 7. Кое что о том, как правильно мыться…

Петер

– Га-а-аспади-и-ин а… а… апчхфс… аф… аф… аффицер!

Неторопливые шаги. Остановка. Пауза.

– Да что ж ты… Да какого… Да твою же…

Минутка трехэтажного мата, но не громогласного, выставляемого на всеобщее обозрение, а больше для собственного удовольствия. Или просто для разрядки.

– И где я тебе среди ночи уборщика высвистовать буду? Вот и сиди теперь… как есть.

– Га-а-аспа…

– Да ну тебя нахрен! И можешь орать, сколько вздумается, все равно никто не слушает.

Как это, никто? А я?

Шаги ушлепали прочь и затихли где-то за поворотом коридора, вдоль которого располагались камеры предварительного заключения. Моя, в том числе.

Значит, очередного путешествия в туалет не состоится. Печалька.

Не то, чтобы меня хоть как-то занимал график справления естественных нужд в стельку надравшегося коммерса, но его проходы туда и обратно в сопровождении дежурного создавали некоторую определенность и моего существования. Которая теперь, стараниями все того же пьяницы и апатией полиции, существенно уменьшилась в размерах, сжавшись до… Ну да, до габаритов камеры.

Но это лишь статическая определенность. Гарантированная, уверенная, устойчивая. В такой хорошо зависать и отключаться, да. Думать тоже вполне получается. И все же, для лучшего ощущения мира нужна ещё динамическая определенность. Которую как раз и создавали регулярные перемещения сторонних объектов по ту сторону решетки. Задавали ритм или что-то вроде. Ритм, совершенно необходимый для…

Хоть метроном карманный заводи, право слово, иначе все закончится. Вот просто возьмет и прекратится.

До плотного взаимодействия с сонгой все ощущалось чуточку иначе. Смутно, путано, заковыристо. Отчасти даже напряженно. И честно говоря, временами, невзначай так, думалось о том, что неплохо было бы хоть слегка прояснить ситуацию.

Ну что, теперь хныкать поздно. Хотел ясности? Получи и распишись.

Нет, информационная картина изменений, что называется, не претерпела. Как была похожа на короб в супермаркете из серии «Все по одной цене», так и осталась. Куча разносортного и разномастного дерьма на любой вкус – выбирай, не хочу. Зато внутри большая часть хаоса улеглась по полочкам. Пыльным и полупустым.

Когда сонга велела никуда не уходить, я даже обрадовался. Потому что получил якорь, за который можно было зацепиться. Определенность, мать её. И не то, чтобы мне хотелось или не хотелось делать что-то другое. Нет. Просто тогда и в тот момент происходящее ощущалось правильным. Хотя…

Это проблема. Большая. Огромная.

Неужели детские диагнозы все-таки имели право на существование и сейчас догнали-таки меня, чтобы поиметь по полной? Кажется, что-то похожее называется дислексией. Трудности со словами. С их смыслом. С их…

Нет, в книжку мне заглядывать не нужно. Я знаю, что значит «правильно». В общепринятом смысле словарной статьи. Но внутри меня правила как однажды начали сбоить, так до сих пор не желают вести себя прилично. Поэтому в моей сугубо личной интерпретации «правильность» приравнивается к громоздкому «не доставляет неудобств». То есть, не колет пятку, как камушек, попавший в ботинок. Стоит рядом, и ладно. Ей хорошо, мне спокойно. Идиллия.

С камерой точно так же. Никаких внутренних возражений. Никто не трогает? Отлично, больше ничего и не нужно. С другой стороны, если что-то вдруг решит стать «неправильным» ака «вызывающим беспокойство»…

Это невыносимо, так воспринимать мир. Достает. Злит. Бесит. Нормальные люди в подобных ситуациях обычно бьют. Либо кого-то, либо что-то, как повезет. И я тоже мог бы, наверное. Ударить по стене, например. Если бы здравый смысл или его теперешний заместитель не зевнул в затылок и не сообщил: тогда беспокойство станет частью тебя, что совершенно непозволительно. И в чем-то даже постыдно. Потому что правильное и неправильное – оно только снаружи, а ты – такой, какой есть.

Сонга ведь сказала примерно то же самое. Что это должно происходить, а значит, произойдет. Вне зависимости от моего мнения, тем более, моего желания. А я…

Не хочу. Потому что мне больно. Потому что каждый новый шаг в эту сторону отдаляет меня от всех предыдущих достижений. Я столько лет старался если не понять, то хотя бы принять окружающий мир, и что толку? Все выброшено прочь. Все напрасно. Потому что теперь мне приходится начинать заново, только теперь старательно сортируя реальность на полезную и вредную.

Хотя, это довольно просто, и в большинстве случаев получается само собой. Вот, к примеру, сонга. Она – полезная. Она помогает. Да, не бесплатно, как говорится, не без умыслов и замыслов, но готова к сотрудничеству, а большего и не нужно. Но она – сонга. А как быть с обычными людьми?

Пока все, кого я успел увидеть после сеанса песни и пляски, были отнесены в категорию «не доставляют неудобств». И учитывая, что ни с кем из них меня раньше не сталкивало, подобное положение дел ощущалось вполне нормальным. Конечно, с поправкой на ветер, сифонящий в моем черепе от уха до уха. Но те, кто был раньше, кто остался там, в совсем недавнем прошлом…

Я не понимаю, как отношусь к ним, и как они относятся ко мне.

Причем, это не имеет никакой связи с обычной памятью. События, факты, даты, подробности никуда не делись. Вот только они утратили то, что, наверное, я бы и сам ещё пару дней назад посчитал абсолютно несущественным: полностью лишились малейшего оттенка чувств.

Они ведь что-то вызывали во мне, люди и их поступки. Вроде бы, я огорчался и радовался, возможно, даже что-то любил и ненавидел. Но теперь все стерто. Начисто и подчистую.

Тот же Портер. Кем он был? Не по штатному расписанию, должности, служебным обязанностям, а лично для меня? Что я чувствовал в его присутствии? И чувствовал ли что-то вообще?

Сейчас это казалось почти невозможным, думать о чувствах. Даже на уровне «хорошо-плохо». Потому что этого уровня ещё не существовало. И не сможет возникнуть, пока…

Пока мы не встретимся снова. Но даже тогда, кто гарантирует, что ощущения, хоть какие-нибудь, вернутся или появятся? А вдруг все так и останется? Просто калейдоскоп лиц, который я буду бесстрастно сортировать по двум корзинам?

Да, это ужасающе правильно. Потому что не вызывает беспокойства. Потому что превентивно не позволяет этому самому беспокойству вообще случиться в моей жизни. Но почему мне так больно?

Хотя, когда перестаю думать, боль тоже. Перестает. И если полностью сосредоточиться на линиях камеры и строгом узоре решетки, можно достичь нирваны. Той убогой, что мне доступна. Либо молиться, чтобы мироздание подкинуло для наблюдения хоть что-нибудь, отличное от общего унылого фона. Пусть даже…

– Ты там как, не заснул ещё? Ну и славно. А то начальник требует.

Явление дежурного офицера тоже подойдет. Пусть и с непременными браслетами, стягивающими запястья за спиной.

Вообще, вся эта ситуация тоже требует. Объяснения.

Если трупы в многоэтажке нашли, установить виновника их появления не составило труда даже начинающему криминалисту. И тогда мне бы уже вовсю задавали вопросы. Или не задавали, а провожали бы по этапу. Если трупы не нашли, значит, их кто-то прибрал.

Кому могло понадобиться работать уборщиком, покрывая мои приключения? Только тому, кто находит их полезными. Для себя, естественно. И тут вопросы возникают уже у меня.

Покидая аэродром, я предполагал, что доберусь до Управления, чтобы получить нагоняй за опоздание, а потом займусь тем, что и полагается танку. Попробую сагрить босса, то есть. Потому что исполнители – всего лишь куклы для битья, которым зачастую и не положено быть осведомленными о планах начальства. А идти по всей цепочке от начала и до конца мне сразу показалось делом слишком муторным. Тем более, путем предусмотрительно установленных ограничений от доступа к служебной информации меня успешно отрезали, а копать наугад… Нафиг-нафиг. Потому что терпение и мазохизм все же разные понятия, хотя и чем-то близкие друг другу.

Но чего я не ожидал и не мог предположить, так это отсутствие необходимости вообще трепыхаться. Все сделали за меня. Хотя и мало объяснимым образом.

Транспортная полиция вежливо попросила выйти на ближайшей станции, где сдала меня с рук на руки, но не внутренней службе, а всего лишь своей муниципальной сестренке. Самому обычному патрулю. Который притащил меня в самый обычный полицейский участок. Единственным отличием от будничного стандарта оказалась полная индифферентность персонала: ни о чем толком не спрашивали, просто оформили задержание, закрыли в камере и забыли. О звонке я сам не стал заикаться. На кой черт? Надзорные в любом случае получили рапорт, а больше ни одной живой душе моё положение и состояние интересны не были и не могли быть. Так что, оставалось расслабиться и ждать следующего хода противника, чем я успешно и занялся. Гадая, зачтется ли при рассмотрении нарушений то, что на момент наступления полуночи моё местоположение уже было предельно точно установлено и зафиксировано, или же мне все равно влепят предварительное заключение.

И все шло как раз к такому варианту развития событий, пока меня вдруг не вздумали изъять из камеры. Потому что «начальник требует».

Признаться, я решил, что имеется в виду начальство сугубо «моё», но меня повели не на выход, а по периметру общего зала – в кабинет местного капитана. Это слегка путало коряво сложенную мной картину, но вызывало интерес, а потому…

Да, именно. Ощущалось предельно правильным. Поэтому я ни в коем случае не возражал, хотя и не ожидал от грядущего общения ничего выдающегося. Зато само выдающееся имело на сей счет свое исключительное мнение, и бросилось в глаза сразу же, едва я переступил порог.

Она стояла, упираясь ладонями в капитанский стол и чуть прогнув спину, поэтому обтянутые узкой юбкой ягодицы и бедра обращали на себя внимание самыми первыми. Потом взгляд уверенно спускался ниже, к разрезу и стройным ногам, вдоль каждой из которых строго посередине шел шов золотистого чулка. Заканчивалось все изящными щиколотками, каждая из которых, наверное, с легкостью уместилась бы в кольце моих пальцев, и глянцево-черными туфлями на высоком каблуке. А поскольку одна из ног была слегка согнута и поставлена на носок, можно было ещё и ясно разглядеть густо-красный цвет подошвы, вроде бы совершенно неуместный в таком месте, но все равно правильный.

– И я предлагаю вам обратить самое пристальное внимание, прежде чем…

Очертания фигуры выглядели удивительно плавными, такими, что её можно было бы нарисовать, что называется, без отрыва карандаша, но на чулочных швах я залип конкретно. Настолько, что если бы не наручники и придерживающий меня за локоть офицер, наверное, не удержался бы от того, чтобы провести по этим линиям кончиками пальцев.

– Потому что ваши действия, равно как и бездействие, непременно будут иметь самые…

От самой туфли, вверх по голени, медленно, чувствуя напряжение каждой мышцы, к колену, ненадолго задержаться в ямке, а потом снова продолжить движение, но уже накрывая шов ладонью и поглаживая упругое бедро большим пальцем с внутренней…

Она на мгновение застыла, потом медленно поставила ногу на пол, выпрямилась и повернулась лицом к двери. Ну, и ко мне тоже.

Молодая. Тонкая. Совсем не тех пропорций, которыми недавно всем желающим и нежелающим выносил мозги Полли, но определенно ладная и складная. Возможно, такое впечатление создавалось отчасти из-за хорошо сидящего пиджака и общих пропорций костюма, похожего на офисный. И все-таки что-то подсказывало: без него тоже хорошо. Тоже правильно.

Примерно такое же заключение можно было сделать и о лице, на котором особенно выделялись губы, глаза и… Веснушки. Целая россыпь по обе стороны от носа. Так что я залип снова.

Там, где я жил всю свою плохо осознанную жизнь, ничего подобного на девичьих лицах не наблюдалось. Потому что не могло. Смуглая кожа, что с неё взять? Эта девушка тоже не выглядела бледной, но контраст сохранялся. И хотелось подойти совсем близко, чтобы получше разглядеть занятные рыжие пятнышки. А может быть, даже попробовать сосчитать. Хотя я сразу мог бы уверенно сказать, что их ни много, ни мало, а ровно столько, сколько нужно. Именно столько, чтобы все было правильно.

– Все, как просили, в лучшем виде, советник. Ничего с вашим клиентом не случилось, как видите, - подавив зевок, констатировала грузная усталая женщина, занимающая кресло во главе стола.

Часы на стене показывали чуть больше половины третьего, за окном явно висела ночь, и неудовольствие начальника участка было вполне понятным и объяснимым. В отличие от всего остального.

– И откуда его привели, позвольте спросить?

Девица, поименованная «советником», снова повернулась к лесу передом, а ко мне задом, и пришлось сделать над собой усилие, чтобы не опускать взгляд к чулкам, а попробовать сосредоточиться хотя бы на спине. Или на небрежно заплетенной темно-рыжей косе, кончик которой время от времени вздрагивал между лопаток.

– Откуда и должны были. Из КПЗ.

– Очень хорошо. Хорошо, что вы это признаете добровольно и чистосердечно.

– А в чем, собственно…

Девица снова наклонилась над столом. Чтобы взять папку и зачитать хорошо поставленным голосом:

– Согласно инструкции за номером 237 вашего же внутреннего распорядка, который вы должны знать намного лучше меня, задержанные лица, в отношении которых установлено наличие соответствующих медицинских показаний либо противопоказаний, должны быть помещены на весь период задержания в специализированные стационарные отделения либо сопровождаться сертифицированным медицинским персоналом, как минимум, для осуществления регулярного мониторинга общего физического состояния.

– Ну да, ну да, - согласилась капитан, борясь с очередным зевком. – Но причем тут… Здоровый лось же.

Девица издала звук, очень похожий на торжествующий смешок.

– Беглый визуальный осмотр в отрыве от прочих обязательных процедур не считается достаточным основанием для установления режима ограничения. Более того, если бы вы потрудились ознакомиться с материалами, которые совершенно официально включены в досье моего клиента… Впрочем, возможно, так будет нагляднее?

Она шагнула ко мне, переложила папку в правую руку, а левой ухватилась за худи и задрала его вверх. До моего подбородка.

– Теперь видите?

Капитан поймала следующий зевок ещё на подлете, проглотила и подтвердила, странно удовлетворенным тоном:

– Вижу. И ещё как.

Девица тоже не особо поняла подтекст происходящего, поэтому повернулась, чтобы сверить впечатления. Уткнулась взглядом в мою грудь, спустилась чуть ниже, потом еле заметно тряхнула головой, как будто прогоняла муху, и дернула худи обратно.

– Как вы сами могли убедиться…

– Признаюсь, я не совсем внимательно рассмотрела то, что вы хотели показать. Только в общих чертах. Возможно, потребуется более пристальное…

Вместо запрета или разрешения девица шлепнула на стол перед капитаном лист бумаги с узнаваемыми печатями медслужбы.

– Здесь есть все необходимые подтверждения наличия травм, характерных для обширного компрессионного поражения, сопровождаемых соответствующими гематологическими проявлениями.

Это она имеет в виду синяки от демпферов, что ли?

– И если бы ваши офицеры потрудились провести даже простейший визуальный осмотр…

Да не так уж там все и страшно. Через неделю, наверное, совсем сойдут. Первые дни да, зрелище аховое, а сейчас уже почти прилично. Должно быть.

– Не говоря уже о том, что даже в данный момент к моему клиенту также применяются ограничительные меры, несмотря на полное отсутствие к тому оснований. Более того, официальный послужной список содержит исключительно положительные отзывы, характеризующие моего клиента, как…

– Да-да, снимает котят с деревьев и переводит старушек через дорогу, я уже поняла, - устало выдохнула капитан. – И синюшный рисунок этот я хорошо знаю, так уж сложилось. А вот царапины откуда? Не мне вам говорить, советник, но такие повреждения обычно классифицируются, как оборонительные, причем со стороны жертвы.

– На текущий момент в базе имеется хоть одно свежее заявление, учитывающее обстоятельства, на которые вы указываете?

Молчание.

– Кроме того, поскольку мой клиент не был своевременно обследован и опрошен…

– А кто его расцарапал, все-таки?

– Вам это интересно?

– Меня вытащили из постели посреди ночи ради… - капитан взмахнула рукой. – Вот всего этого. Так что, да. Мне интересно.

Девица чуть подумала и повернулась ко мне:

– Можете ответить.

– Что?

– Как вы получили повреждения кожных покровов.

Я перебрал в памяти события минувших дней, нашел нужное, и задумался над подбором слов. Как ни крути, самым подходящим объяснением будет…

– Снимал старушку с дерева.

Капитан прикрыла глаза ладонью:

– Он у вас ещё и обдолбанный?

– Прошу отметить, не у меня. А учитывая, что поскольку на момент задержания состояние сознания моего клиента не определено согласно установленной процедуре, есть все основания полагать, что возможное токсическое воздействие было произведено уже на территории участка, и в этом случае…

– И за что мне такое наказание… Забирайте это… этого… К чертовой матери или куда хотите. - Капитан чиркнула ручкой по паре листов, деловито подложенных девицей. - Я надеюсь, мисс Портер, ваш лимит «pro bono» в нашем районе на этом исчерпывается? Ну хотя бы до следующей недели?

– До конца месяца.

– Слава тебе, господи! Давайте уже, уматывайте, сил никаких на вас нет.

И мы умотали. С заходом в отдел хранения за личными вещами.

Девица смерила взглядом одиноко выложенную на стол карточку и спросила:

– Это все?

Я пожал плечами.

Тогда она повернулась к дежурному и повторила свой вопрос, с увеличенным нажимом:

– Это – все?

Дежурный торопливо зашуршал протоколами досмотра:

– Да, конечно, не извольте сомневаться! Вот, все по форме. По полной форме. И подпись.

Она внимательно изучила представленную бумагу, пробормотала под нос что-то вроде: «Вопрос с бродяжничеством, конечно, подвисает, ну да ничего, все решаемо…», а потом легкой походкой направилась к выходу, ни на мгновение не усомнившись, что я последую за ней.

Правильно делала, в общем-то. Потому что в движении швы чулков творили просто запредельные чудеса и с её ногами, и с моим… Настроением.

На улице, в тусклом фонарном свете волшебство, конечно, закончилось, о чем стоило немного пожалеть, но принять, как данность. Тем более, что мой первоначальный план был остановлен менее, чем на половине, и неплохо было бы его продолжить. Чем я, собственно, и занялся. Правда, успел прошагать всего футов тридцать, прежде чем услышал в спину:

– Вы куда это собрались?

– В Управление.

– Прямо сейчас?

Это она на тему ночного времени? Так все ж нормально:

– Как раз к утру доберусь.

– Я могу вас подвезти.

– У меня есть проездной.

Она выдохнула всей грудью и скомандовала:

– В машину! Живо!

Нет, если для неё это важно, почему бы… Главное, чтобы не возникало беспокойство. Сначала чужое, потом – моё.

Я оглянулся по сторонам, в поисках чего-то, подходящего заявленному образу и роду занятий, но улица перед участком была стерильно пуста, за исключением… Ну да, девица же как раз рядом стоит. И дверь пассажирского сиденья открыта. Только выбор марки скорее подошел бы тому же Полли, а не изящной и аккуратной, хотя и довольно высокой девушке.

Даже цвет. Можно понять, когда сельские модификации красят в хаки, но специально заказывать «Урбан» в такой расцветке? Хотя, все веселее, чем стандартный черный. И характернее. Если есть характер, конечно же.

– И долго мне ещё ждать?

Пришлось вернуться. Чтобы озвучить опасения, порожденные некстати всплывшим в памяти списком обвинений.

– Мэм, вряд ли это уместно.

– Что именно?

– Ваше участие в… Обстоятельства следствия, которое… Из-за которого я и вы сейчас здесь. Они вас не смущают?

На меня посмотрели, как на умственно отсталого ребенка, но все же ответили:

– Я адвокат. Меня ничто не способно смутить.

Все они так говорят. А сам видел кучу неожиданных отказов, причем в куда более невинных ситуациях. Наверное, потому что адвокаты, все-таки, тоже люди. Хотя зачем-то постоянно стараются доказывать обратное.

– Я обязан предупредить. Некоторые моменты могут вызвать… э… неудобства.

– Я не веду ваше дело. Конфликт интересов и все такое. Я только обеспечиваю соблюдение ваших прав на время следствия, - строго пояснила она и проворчала в сторону: - А неудобства вызывает двухметровый шкаф, который весь вечер ходит за тобой хвостиком и скорбно дышит в затылок.

В голове что-то больно щелкнуло.

Капитан же назвала её по имени. То есть, по фамилии. Точно. Мисс Портер.

Полли, мать его… Только такой заботы мне ещё и не хватало, для полного комплекта.

– Вы не обязаны.

Она подняла на меня взгляд, в котором можно было прочитать все, кроме намерения поступиться принципами.

– Я… уважаю стремление… э… моего напарника, но…

– У вас есть другие варианты, мистер Тауб?

У меня даже планов особо нет. Один-единственный, и тот завис.

– Нет, мэм.

– Тогда марш на место!

Я послушался, невольно задумываясь над тем, почему Полли назвал свою сестру «чудной». Нормальная она, как по мне. Хотя… Я-то с недавних пор уж точно не мерило нормальности, так что…

– И пристегнитесь!

Как прикажете. А ноги очень удобно пристроить в нише на выступах, которые в армейской комплектации прямо делают, как ступеньки.

Девица проследила за моими телодвижениями и мотнула головой:

– Какие же вы одинаковые, уму непостижимо…

Она кинула пиджак назад и сама уселась на водительское сиденье, но сначала – боком. Чтобы заменить красивые туфли на видавшие виды кроссы, а потом грохнуть дверью и стартануть так, что покрышки завизжали.

Видимо, такого выплеска эмоций оказалось достаточно для расправы с дурным настроением или чем-то там ещё, и далее мы поехали вполне себе нормально, не нарушая правил дорожного движения. Даже нарочито аккуратно: отстаивали все светофоры от первой до последней секунды, несмотря на откровенно свободную дорогу.

За рулем сестра Портера была сосредоточенна и неразговорчива, разве только изредка кидала взгляды в мою сторону, словно к чему-то примериваясь. Может, собиралась дать затрещину, может, поцеловать – я не пытался угадывать. Потому что ритм движения, подчиненный чему-то сугубо внешнему и самостоятельному, приятно успокаивал мысли, позволяя просто наблюдать. За ночным городом и девушкой, уверенно ведущей машину к неизвестной мне, но явно очень важной цели.

Можно было смотреть, к примеру, на кисть её руки, изящную, но крепко держащую руль. Даже слишком крепко, как по мне. Неплохо было бы чуть ослабить хватку, иначе быстро устанешь. И непременно размять пальчики, фаланга за фалангой. А потом погладить костяшки суставов и…

Она вздрогнула. Рука.

– Не делайте так, когда я за рулем.

Делать? Что? Зачем?

А, смотреть, что ли?

– Извините. Больше не буду.

– Не больше не, а… Я сказала: за рулем.

Ни хрена не понял, но лучше, наверное, согласиться:

– Хорошо.

Снова покосилась, видимо, проверяя выполнение обещания. Пришлось отвернуться к окну. Тем более, там тоже было на что взглянуть, потому что из сонной части города мы постепенно перебрались в ту, что живет полной жизнью круглосуточно.

Закономерно угодили в пробку на пересечении Каталины и Лексингтон. Но вынужденная пауза будто даже обрадовала моего водителя: девушка выудила из портфеля под ногами планшет и начала что-то увлеченно то ли искать, то ли находить. Погрузилась в свое занятие так, что пропустила начало светофора, и только ожесточенные гудки вернули её в реальность.

– Да слышу, слышу! Вот ведь, козлы безрогие… Никакой выдержки…

Дала газу, ещё сильнее, чем в тот, первый раз, и успела проскочить прямо перед красным. От этого рывка планшет скатился с её коленей вниз, мелькнув сообщением: Операция завершена». Хотя, я же обещал не смотреть? Вот и не буду.

Таймер приборной панели показывал 4.28 утра, когда мы остановились. И вовсе не у здания Управления полиции.

В принципе, по маршруту и так было ясно, что едем слегка в другую сторону, но я рискнул спросить:

– Куда вы меня привезли?

– Домой, - буркнула она, нашаривая планшет.

Не нужно было напрягаться, чтобы сообразить, чей дом имеется в виду. И все же, учитывая обстоятельства…

– Это совсем не нужно.

На меня посмотрели с недоумением.

– Вы хотите умыться?

Хочу. Не хочу. Не знаю. Наверное, стоило бы, если вспомнить правила приличия. Но эти же правила, с другой стороны, как-то не особо поощряют приглашение незнакомого мужчины к себе в квартиру посреди ночи. Правда, меня ведь и не приглашают. Просто приказывают:

– Идемте!

Снаружи дом выглядел, похоже, точно так же, как и, минимум, сотню лет назад, когда явно был выстроен для целей мелко-промышленного производства. Красно-кирпичный и черно-металлический, с большим остеклением по фасаду. Внутри все было куда больше похоже на жилое место. Даже консъержка имелась. Которая проводила нас любопытствующим взглядом, но рта не открыла. Только понимающе кивнула на небрежно брошенное:

– Машина мне ещё понадобится, пусть постоит у входа. Если кому помешает, звякнете.

Лифт поднял нас на третий этаж, распахнул створки, являя взгляду зрелище недоделанных ремонтных работ, и в моей памяти всколыхнулись подробности последней вахты.

– Полли так и не помог повесить дверь?

Она даже остановилась на пару секунд:

– Полли? А, эти ваши собачьи клички… Да, не помог, как видите. Некогда ему.

Прозвучало странно. Насколько помню, он серьезно собирался заняться делом. Прямо после. И ничего другого вроде не планировал.

– Некогда?

– Ах-ха. Тратит все время на переживания.

Вот теперь мозг уже надсадно заскрипел. Портер и переживания? Они все как вообще вместе ухитрились собраться?

– Из-за чего?

Она снова остановилась, обернулась, внимательно всмотрелась мне в лицо, явно не нашла, что искала, выдохнула что-то вроде: «Тупизна необыкновенная…» и зашагала дальше. К дверям своей квартиры, последней по коридору. Пощелкала ключами.

– Да идите уже сюда!

Большого опыта посещения чужих домов у меня не было, но вряд ли в данном конкретном случае что-то смогло бы помочь, потому что обстановка за дверью больше всего напоминала картинки из глянцевых журналов, которые Консуэла со своими подружками любила время от времени разглядывать. Видимо, в надежде найти способ приспособить высокую моду к низким потолкам.

А главное, почти на всем протяжении огромного, по сравнению с моими привычками, пространства не виделось ни одной перегородки. Если эта территория и делилась на функциональные зоны, то видимо, за счет мебели и прочих предметов интерьера. Что выглядело красочно и, что называется, стильно, но лично меня несколько напрягало. В смысле крайне малого количества определенности.

Хотя, при некотором усилии можно приспособиться. Попробовать представить опорными точками отдельные предметы, только не забывать, что они установлены не стационарно, и…

– Ванная комната – там!

Нет, это не комната. Да она по площади чуть ли не как домик на Рио Симплеза. Весь, с учетом крыльца. И тоже никаких тебе загородок, только душевая кабина прикрыта стеклом от остального пространства. А в сторону невообразимо большой ванны я запретил себе смотреть сразу и навсегда.

– Полотенце.

Скорее, полотнище. Мохнатое и пахнущее свежестью.

– В шкафу есть бритвенные станки. Мыло, мочалки – сами увидите. Торопиться не надо, времени – вагон. А то знаю я, как вы все обычно моетесь…

А что, есть какие-то отличительные особенности? И кто – все?

Пока я ломал голову над её словами, девушка вышла, оставив меня наедине с сантехникой и муками выбора. Нет, серьезно: флаконы, флакончики и флаконища, которыми были заставлены полки, я мог опознать, разве что, на десятую часть, и то лишь потому, что во время патрулирования единственным развлечением порой становилось разглядывание рекламы, уличной и магазинной. Пришлось волевым решением исключить из рассмотрения емкости с цветочными и фруктовыми рисунками, от греха подальше. Правда, оставшийся ассортимент пах не менее провокационно, хотя и в другую степь. Духовную. То есть, духами и одеколонами.

Выбрав наименее странный аромат, я разделся и отправился в душ, чтобы… Офигеть окончательно. Потому что насадка, из которой брызнули струи воды, оказалась неприлично большой. Такой, что в этом потоке тропического дождя можно было бы, наверное, даже танцевать. И уж точно, спокойно получилось бы стоять вдвоем, даже не особо прижимаясь друг к…

Не помню, о чем именно я задумался. Очнулся только, когда периферическое зрение запоздало доложило о перемещениях по периметру. Но заострять на этом внимание не стал, потому что сознание намекнуло: неплохо было бы к мокрым ощущениям добавить мыльные. А потом ещё и побриться.

Станки оказались мало совместимые с моей будничной реальностью: пришлось изуродовать два, чтобы привести себя в порядок, и надеяться, что они не был дороги хозяйке, как память о… Ну, о чем-нибудь. Или о ком.

По окончании гигиенических процедур меня ожидало очередное открытие. Мои скромные пожитки исчезли в неизвестном направлении, а вместо них на стуле лежала стопка вещей, которые, судя по характерным, хоть и еле заметным заломам, совсем недавно обретались в каком-то магазине. И совсем не дешевом.

Белье, носки, джемпер, джинсы. Полный комплект, ещё и в единой, сине-серо-стальной тональности, что наверняка внесло свою лепту в общий счет. Поэтому я счел необходимым заявить, когда оделся и вышел из ванной:

– Вам не стоило на меня тратиться.

На что мне небрежно ответили:

– Ваш гардероб оскорблял моё чувство прекрасного. Теперь гораздо лучше. И если вас впрямь волнуют цены и затраты… Я включу расходы в счет, который обязательно выставлю полиции. На компенсацию морального вреда.

– Вашего или моего?

– Вы все-таки умеете шутить? Неожиданно.

Да не шутил я. Просто уточнил. Потому что это показалось… Ну не то, чтобы важным, но что-то определяющим.

– Ладно, идите за стол. Пока не остыло.

Сервировано было на одного. На краю длинного стола, явно предназначенного для приема больших компаний.

– А вы… Не?

– Мне для завтрака рановато. Не хочу сбивать режим. Только чаю с вами попью.

Режим. Это что-то про порядок и для порядка. Чтобы все было правильным. Но сейчас все как раз вроде бы…

– Да кушайте вы уже! Я не большая мастерица готовить, но Валентин обычно не жалуется.

Прозвучало так, будто чуть оправдывалась. При этом подтекстом шло что-то очень похожее на: да пусть бы он только попробовал! Пожаловаться, в смысле.

Лично я бы на его место точно не стал. Потому что еды было много и очень даже съедобной: яичница, полоски хрустящего бекона, подпаленные овощи, грибы и много всякого разного мяса. От души.

Чая потом тоже набухала мне целую чашку. Темно-янтарного и очень пахучего.

– Добавить меда? - она взяла со стола баночку с дозатором. - Любите мед?

Люблю. Не люблю. Не знаю.

– Такого вы точно не пробовали. Это дядя вечно притаскивает, когда на родину пращуров мотается.

Она вылила несколько порций чего-то густого и тягучего в чашку и позвенела ложечкой:

– Попробуйте.

Видя моё замешательство, великодушно разрешила:

– Если не понравится, выплюньте и вылейте.

До такого непотребства я опускаться не планировал, поэтому проглотил бы любую гадость, на выбор. А эта…

Больше всего походило на то, что пожевал цветы с клумбы, только очень сладкие. Причем вместе с листьями и стеблями, но в этом, скорее всего, виноват уже лично чай, который, как известно, сам по себе всего лишь куст. В целом, допустимо и приемлемо. В отличие от отражения в ночном оконном стекле.

Чуть комнаты, чуть мебели, стол и парочка, которую со стороны, наверное, можно было бы принять за… Нет, не приятелей. Выглядело близко, но все-таки иначе. Удивительно и упорядоченно. В том смысле, что эти двое людей собрались здесь и сейчас вместе не случайно и не для того, чтобы через пять минут разбежаться по сторонам, а…

– Там что-то интересное? – она даже чуть наклонилась над столом, спрашивая.

– Просто красивый вид.

Тоже всмотрелась в отражение. Очень задумчиво, но ненадолго.

– По поводу оплаты услуг не беспокойтесь. Полиция сама заплатит за свой бардак. Да и…

Неловко остановилась. У меня тоже иногда такое бывает. Когда чувствуешь, что тема не особо приятная, но промолчать гораздо хуже, чем проговорить.

– Надеюсь, Валентин не доставил вам много беспокойства за все это время?

А должен был? Вроде не с чего. Да если и лажал, то только поначалу, пока не притерлись.

– Я была против. Но кто меня слушал, спрашивается?

Против чего? Нашей совместной с Полли службы? А были причины?

– Дядю, с его комплексом полубога, временами заносит. А Валентин… Хотя, я тоже в какой-то мере виновата. Могла бы снова взять все на себя. Как в детстве. Но уж извините, захотелось немного своей собственной личной жизни. И карьеры. Потому что именованное место предлагают считанные разы, а по девушкам можно страдать хоть всю жизнь.

Я не понимал ровным счетом ничего. Но слушать было интересно. А смотреть приятно.

– Вас хотя бы достойно отблагодарили?

Вопрос явно требовал ответа, поэтому пришлось уточнить:

– За что?

Она прищурилась, нахмурилась, задумалась. А потом хлопнула ладонью по столу так, что посуда звякнула.

– Ах он, жучара… И наверняка ведь провел все, как служебную необходимость? Ну вот как так вообще… А согласие на вмешательства вы, конечно, по любому подписываете…

Из контекста следовало, что кто-то в чем-то оказался неправ. Судя по всему, в моем отношении. И за что-то мне не заплатил. Но разве я делал что-то помимо обычных обязанностей?

– Он дождется, клянусь! Доиграется, что я плюну на карьеру, переведусь в это ваше Управление и буду следить за каждым его писком. Вот тогда он у меня попоет!

Она продолжала бушевать, это выглядело донельзя занятно, и я мог бы смотреть и смотреть, пока…

– Пересядьте-ка вы на диван.

– Мэм?

– Вон туда, - махнула она рукой. – А то знаю я, чем заканчиваются эти соловеющие взгляды.

В кипу подушек? Да пожалуйста. Правда, они слишком мягкие и совершенно не подходят для опоры, но я ведь не собираюсь…

– До рассвета ещё уйма времени. Может, даже успеете выспаться.

Да я и спать-то не расположен. Просто чуток расслаблюсь. Отпущу мысли погулять.

* * *

Я ведь, и правда, не закрывал глаза. Ну разве, наполовину. Видел и слышал, как она ходит, прибирается, перекладывает бумаги, переругивается с кем-то по комму, шуршит клавишами.

Я совершенно не собирался спать, и все-таки, уснул. Чтобы проснуться от грохота и звона, которые сам же и произвел на свет.

Что именно стояло на столиках и рядом с диваном, я не запомнил, но теперь это были обломки и руины. Живописно прикрытые покрывалом, видимо, изначально предназначенным для меня.

Расслабился, кретин. Поздравляю: в этот дом тебя точно больше не позовут. Хотя, может оно и к лучшему?

– Простите. Я…

– М-да, - она обвела взглядом учиненный разгром. - Ладно. Просто увеличим счет на пару позиций. И на следующий раз буду иметь в виду, что вас надо привязывать к кровати.

Стоит ли понимать эту тираду в том смысле, что я прощен? Или, учитывая финальный аккорд, все же нет?

– В любом случае, солнце уже встало, значит, и нам пора.

Нам?

– Подвезу, не беспокойтесь. Да, я помню, у вас есть проездной. Но с вашей… э… раскованностью все же лучше временно воздержаться от использования общественного транспорта.

На выходе она всучила мне ещё и куртку. Замшевую. Способную поспорить своей мягкостью с джемпером.

Про старую одежду я спрашивать не рискнул, потому что предполагал: уничтожена немедленно и с особой жестокостью. К тому же, такого дерьма у меня дома с избытком. В крайнем случае, буду таскать из тех многочисленных баулов, которые сортирует Консуэла. В качестве платы за использование моей комнаты под склад.

Остановившись у Управления, сестра Портера порылась в бардачке и протянула мне картонный футляр со скромным логотипом.

– Возьмите и не теряйте.

Внутри оказался комм, из серии тех, что гнутся во все стороны, только нарочно приспособленный для ношения на запястье.

– Зачем это?

– Поскольку я так или иначе какое-то время буду вашим адвокатом… Предпочитаю не терять связи с клиентами, знаете ли.

Звучит логично. Хотя можно было просто узнать мой номер и…

– Давайте, я помогу.

Она собственноручно застегнула браслет и даже проверила надежность замка.

– Вас точно не нужно сопровождать?

Я прикинул последовательность своих предполагаемых действий и покачал головой.

– Не стоит, мэм.

Как именно она поняла мой ответ, можно было только догадываться, но многозначительно хмыкнула.

– Как хотите, было бы предложено. Ну да, у меня есть свой разговор к этому учреждению, так что… Только, пожалуйста, постарайтесь не ломать казенную мебель. И вообще.

Я попробовал представить, насколько жертвы и разрушения вписываются в мой план. Если подходить к делу реально, мебелью точно может не обойтись. С другой стороны, меня же попросили?

– Хорошо.

– Вот и отлично!

Она легко взлетела по лестнице главного входа, угрожающе стуча каблучками, а я отправился на задворки, к тому самому кабинету, где мне выдали путевку в очень странное путешествие.

Дверь снова оказалась открытой, словно меня ждали. Только ожидающий был один: тот самый, лохматый надзирающий офицер, который путался в формах и бланках.

Путался… И почему я только сейчас это понял?

– Есть разговор.

Я чуть наклонился над столом, и мне рефлекторно подались навстречу. Как раз ровно настолько, чтобы можно было без лишнего напряжения ухватиться за галстук и разложить собеседника поверх бумаг. Мордой вниз.

– Вы подставили меня под мафию.

Он попробовал трепыхнуться и растерянно проблеял что-то вроде: «Но ведь хорошо же получилось…»

– Это не вопрос. Вопрос: зачем?

Конечно, рассматривать этого парня в качестве достоверного источника информации было бы глупо. И я был вполне готов к тому, что придется дернуть не одно звено цепи, чтобы выманить на свет босса. Но напрягаться, и правда, не пришлось.

– Отпустите его.

Голос, прозвучавший от двери, показался знакомым. Где-то я уже слышал эти чуть покровительственные интонации.

– Или вы всегда срываете свою злобу на слабых и беззащитных?

Надо же, мне уже вынесли приговор. А за что? У этого беззащитного пара синяков если прорежется, и то с трудом. К тому же, запросто получит компенсацию за вред, полученный в результате дисциплинарных нарушений. Я даже адвоката могу посоветовать, если что.

Но пальцы разжал, конечно. Потому что сейчас и здесь объектом моего внимания стал совсем другой человек.

Он пропустил лохматого в коридор, закрыл дверь кабинета и неторопливо обошел стол, останавливаясь за креслом.

Немолодой. Весь такой картинно-мягенький, что ли. Как медвежата, нарисованные на всяких любовных открытках: меха нет, одна иллюзия. И если дотронуться, то под пальцами будет гладкая холодная бумага.

По-настоящему мягкой выглядела разве что только его кофта. Вязаная.

– Вы сказали, у вас есть вопрос. Можете задать его мне.

– И получу ответ?

– Разумеется. В любом случае. Так или иначе.

Это ощущение походило на осторожный укол, вроде тех, которыми давеча шпиговала меня сонга. Причем, насколько я мог судить, попало в одно из тех же мест.

– Чудовище! Что ты с ней сделал?!

Комариный укус превратился в пункцию спинного мозга, которую вопреки всем инструкциям и здравому смыслу вознамерились сделать без анестезии, пройдя насквозь через живот.

– Что ты с ней сделал?!

Он ведь уже копался во мне. Тогда, в том странном доме.

Сонгер. Редкий экспонат, если задуматься. О мужчинах, поющих песни, как-то не принято рассказывать на каждом углу, и кажется, понимаю, почему. Потому что он не поет. Он воет, как гайковерт. И ощущается примерно так же.

– Что… ты… с ней…

Если бы мы встретились сразу после той девчонки на этаже, обошелся бы без церемоний. Но теперь я знал, что можно поступать по-разному. И совершенно не обязательно устранять беспокойство самым радикальным образом. Тем более, сонгер по моей внутренней классификации в разряд этого самого беспокойства не попадал. В лучшем случае, висел где-то чуть повыше, чем «неудобство». Да и…

Он не столько пытается сделать больно мне, сколько кого-то защищает. Как умеет. А это заслуживает уважения. Поэтому я сказал просто:

– Пошел вон.

Он вздрогнул всем телом, как будто его заставили проглотить только что выблеванный обед.

– Чудовище!

Было уже понятно, что диалога не получится. Если я и допускал возможность беседы, на каких угодно тонах, то сонгер такую возможность отрицал безоговорочно. Это путало выводы, нарушало планы и вообще портило настроение. Но все ещё не беспокоило, пока…

Оставив в покое меня, он начал шарить своей песней по окрестностям. Наугад и наотмашь хлеща все, куда мог дотянуться. И это было нехорошо. Неправильно.

Я решил, что нужно ему сказать. Объяснить, наверное. Хотя, мне ли это делать? Не в том смысле, что не справлюсь, а вообще. Он же не хочет меня слушать, значит, не услышит.

Зато его – услышали.

– Дядя? Что слу…

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто стоит на пороге кабинета. Оставалось только сложить две единицы и, наконец, сообразить, о ком и в каком контексте говорила девушка с веснушками.

– Эйчи?

Вот теперь неправильным стало абсолютно все. В той самой точке, из которой выл свою песню этот нарисованный медвежонок.

Перемахнуть через стол было делом пары секунд. А к стене сонгер прижался сам.

– Я неясно выразился? «Вон» – значит, отовсюду.

Его можно было задавить одним движением, но я все равно не смог бы этого сделать. Потому, что он не был мне противником. Потому, что на глазах у Полли причинять вред кому-то из его родственников было бы хуже самого жестокого убийства. Потому, что…

– Убери из него свои… свою песню. Немедленно.

Я думал, что придется уговаривать, долго и муторно, но он послушался так же быстро, как и в первый раз. А в заметно помутневшем взгляде к ярости прибавилось какое-то странное отчаяние.

– Чудовище…

Он боится, сомнений нет. Но одновременно словно чего-то ждет. Может быть, даже жаждет. Моей смерти? Наверное. Позвал ведь на помощь, поступился самолюбием. А поначалу явно рассчитывал справиться сам. Но это все пустяки. Ерунда, не стоящая внимания. Гораздо важнее другое.

– Не надо так делать. Слышишь? Это плохо. Это…

Вот как ему объяснить? Может, не стоит и пытаться? Он сам не способен принять песню и почувствовать, каково это. Как потом, уже после всего, ещё долгое время кажется, что от тебя оторвали руку или ногу, и что сам ты больше никогда не сможешь даже то, что делал безо всяких песен?

Да, ощущения притупляются. Входят в привычку. Но все равно, осознавать себя недоделанным – удовольствие так себе. И либо старательно заливаешь всю эту дрянь алкоголем, когда разрешено, либо просто имеешь в виду. А оно имеет тебя.

– Не смей трогать хотя бы их. Его. Её. Они же твоя семья. Они…

Я не могу этого позволить. Но точно так же не могу решить проблему привычным и понятным способом. В том числе потому, что кто-то по моей вине может остаться без помощи. Хотя бы даже такой.

– Да что можешь знать о семье?

Ничего. Только буквы, которые написаны в книгах. И у меня не было возможности придать этому слову ни капельки эмоций и чувств.

Но он-то сам может.

Бывает рядом. Помогает по-своему. Устраивает семейные ужины. Возит подарки из командировок. Значит, для него семья – все-таки, не просто слово?

– Не смей им вредить. Ясно?

Направленный на меня взгляд потух окончательно.

Сонгер вздохнул и обмяк. Не до того состояния, чтобы упасть навзничь, но было понятно, что на ногах он удерживает себя только остатками воли.

– Надеюсь, мы друг друга поняли.

Я повернулся и пошел прочь. Мимо ни хрена не понимающего, но хотя бы не полезшего на рожон Полли. И даже успел шагнуть через порог, когда в спину ударило надрывное:

– Твоя семья даже не захотела тебя признать!

И я могу их понять. Кому нужен больной урод, который в любой момент может забыть все, что составляет смысл жизни? Наверное, они даже обрадовались, когда я оказался в приюте. Перекрестились и зажили, как все нормальные люди.

– Эйчи!

О, Портер отвис. Сейчас будет вынос мозга, а я не знаю, что с ним делать. Ни с первым, ни со вторым.

– Подожди!

А ещё чертовски неуютно. Потому что сейчас должно начаться то, что задаст тон на будущее. Определит всё и вся. Стоило бы просто взять и убраться подальше, но он уже догнал и поймал меня за плечо.

– Не слушай его, ладно? На дядю иногда находит, может сказануть всякое. Он не хотел тебя обидеть.

Да и не смог бы. Уколоть, разве что. Если бы было, куда. А тыкать иголкой в огромную дыру… Ну, если только смеху ради.

– И насчет… Он меня не трогал. То есть, трогал, как ты это называешь, но я сам попросил.

Потому что было нужно. В смысле, нуждался. В помощи.

– Сам не понимаю, чего меня тогда переклинило. Да и девчонка-то была не зашибись, какая. Обычная, в общем. Только как-то прикипело, и когда мы… Она… Неважно. Когда все закончилось, стало плохо.

Как там пишут? Разбитое сердце? Говорят, что иногда так буквально и происходит. Бьется нафиг.

– А все эти нормальные примочки, с сеансами и таблетками, не помогали. И тогда дядя предложил переключиться.

Вот так просто, щелкнуть рубильником и все?

– Ну, как бы замкнуть меня на другого человека. Вот совсем-совсем другого, чтобы ничем не был похож.

Звучит неприятно. Как насилие. Только неизвестно, кого и над кем.

– Ты как раз и подошел.

Ещё скажи, что сам, строевым шагом.

– Главное, что у тебя тогда не было никого. В этом смысле.

И во всех остальных, пожалуй, тоже.

– Я сначала не верил, что получится. Все ещё думал о… Ну, ты понимаешь. И ступил, как последний… Тогда, помнишь?

Ещё бы не помнить. Авария на инженерных коммуникациях. Оцепление. Никто не ожидал, что опоры подземного паркинга вдруг задумают пойти трещинами. Я кричал, чтобы он убирался оттуда, но без толку. А потом мостовая ухнула вниз, унося Портера за собой.

До сих пор не понимаю, нафига я прыгнул следом. И шансов было немного, и… Просто в какую-то секунду решил: если мне это по силам, значит, надо делать.

– Я ничего из тех дней не помню. Но мне рассказывали. Потом.

Как нас долго и нудно раскапывали? Как пришлось тащить его тушу через перекошенную стоянку, чтобы убраться из-под канализационного водопада?

– Ты истратил на меня весь запас. Себе взял только…

Ну да. Следовал указаниям инструкции и индикаторов обвеса. Мне, чтобы оставаться на ногах, было достаточно и консервы. А этот увалень лежал и никак не хотел приходить в сознание. Хотя, в каком-то смысле, оно было к лучшему.

– Я знаю, что тебя зашивали.

Да я тоже, как бы, в курсе.

– И неделю не могли вывести из комы.

А вот это что-то новенькое.

– Они даже подумать не могли. Врачи. Потому что ты двигался, разговаривал нормально, отвечал на вопросы. А когда тебя оставили на минутку, просто рухнул и отключился.

Потому что зверски устал. А кто бы не рухнул?

– Прости, что я тогда не поговорил с тобой. Мне было жутко стыдно. За все.

Ерунда какая. Ну, получил бы по морде, и разошлись, как в море корабли. Или не разошлись.

– Прости. Пожалуйста.

Вот что мне теперь со всем этим делать? Зная то, что знаю сейчас, даже не хочется вникать в события прошлых дней. Потому что слишком велика вероятность навязанного решения. Что я прыгал не сам по себе, а из-за той чертовой нитки, которую между нами протянул сонгер. То есть, не мог не прыгнуть.

И в то же время, складывая эти чертовы единицы, можно досчитаться до совсем уж странной вещи. Решить, что меня выбрали именно поэтому. Потому что я мог помочь. И помог, наверное, раз уж Полли жив, здоров и промял мне плечо уже до самых костей.

Меня сочли подходящим для того, чтобы… Ну да, подпустить к семье. И пусть это тоже была всего лишь подачка, но…

– Эйчи?

Он потянул, поворачивая меня к себе.

– Ты что… плачешь?

Я потрогал уголок глаза пальцами.

Мокро.

– Эйчи…

– Все нормально.

Вот реально, как никогда не было. Не думал, что однажды буду радоваться собственным слезам, как полоумный.

– Правда, нормально. А тебе сейчас лучше быть с дядей. Он… Ему…

Как сказать? Может понадобиться помощь? Такими словами только пугать.

– Ему сейчас нужно, чтобы кто-то был рядом. Ладно?

Он растерянно моргнул:

– Ну… Ладно. Но с тобой точно все нормально?

– Да иди уже.

Он пошел. Судя по звуку шагов, постоянно останавливался и оглядывался, но, надеюсь, добрался-таки до дяди и кабинета. А я – до свежего воздуха. И большой черной машины, которая ловко подрезала мне путь.

Задняя дверь распахнулась, дюйма два не дойдя до моих коленей, а из окна со стороны пассажирского сиденья первого ряда высунулся Марко с приглашением:

– Залезай.

Я подумал и на всякий случай спросил:

– А если не?

– Да ладно, не кобенься! Вон и девушка смотрит.

Я машинально обернулся.

И правда, смотрит. С непередаваемым выражением лица.

Глава 8. Для этого у меня есть адвокат.

Дарли

Когда Марко, коренастым орлом наблюдавший за окружающей обстановкой, причем как вне машины, так и внутри неё, сообщил: «Вон ваш мальчик идет», мне захотелось его стукнуть. Причем, реально, ладонью, даже с риском отбить руку о квадратный затылок. Потому что как бы мне ни мечталось и грезилось, «моим» это белобрысое чудо стать не могло по определению. Скорее, я имела шанс получить заполучить обратную принадлежность. Огорчительно малый, прозрачно-призрачный шанс.

Нет, он не отталкивает. Просто вежливо отстраняется, по совершенно непонятной для меня причине. Или я просто ему не нравлюсь? Бывает же так, в конце концов, что и человек хороший, даже приятный, и работается вместе продуктивно, и отдыхается недурно, и претензий обоюдных вроде как не возникает, а все равно, близости не случается. Да, и той самой тоже, хотя она занимает меня в самую последнюю очередь. В общем, хоть тресни от ярости, но невидимый забор останется на своем месте. Просто потому, что не суждено и не положено.

Тем более, если прямо сейчас глянуть, ни дать, ни взять, мажор, с первыми петухами вышедший из полицейского управления, где его отчитывали, скажем, за импровизированный ночной стрит-рейсинг. Но усилиями дорогих адвокатов, разумеется, все разногласия удалось урегулировать, кроме немедленного возврата шикарной «ламбы», и теперь он недовольно прогуливается вдоль ступенек парадного входа в ожидании, когда рядом остановится «ролл-ройс», чтобы увезти хулиганистое чадо прямиком пред суровые родительские очи, чтобы…

Уж не знаю, какие мизансцены могли возникнуть и возникли ли вообще в голове Марко, но исполнил он ровно то, что я себе представляла: подкатил машину и открыл дверь. Правда, далее воображаемая мной история забуксовала, потому что девушка, действительно, глазевшая на всех нас, в неё как-то не вписывалась. И как только парень продавил сиденье рядом со мной, я вынесла обвинение, постаравшись вложить в голос все возможное возмущение:

– Стоило всего на полдня оставить без присмотра, а ты уже бабу себе нашел!

Можно было в ответ отшутиться. Можно было нагородить чуши. Наконец, можно было просто гордо промолчать, но Петер лишь совершенно спокойно уточнил:

– Это она меня нашла.

А потом добавил, видимо, для полноты картины, причем, именно моей:

– Она не баба. Она адвокат.

А что, адвокаты бабами не бывают? Нет, не так. Бабы не бывают адвокатами? Хотя, в его понимании одно вполне могло исключать другое, и сей факт меня уже не удивлял.

Создавалось стойкое впечатление, что парень словно видит весь этот мир, как в первый раз. Потому что даже за те двадцать с чем-то лет, которые он явно прожил в пределах планеты Земля, можно и должно было набраться всякого. Да тех же плоских шуток, кочующих из одной мужской компании в другую, право слово! А тем не менее, в сером взгляде отражается все, что угодно, кроме внутренней привычности к происходящему.

Смотрит, видит, понимает, но выводы делает… Уф-ф-ф. Хотя, иной раз, наверное, лучше бы не делал, потому что ответом на мой вопросительный взгляд стал момент растерянности, озвученный чуть виноватым:

– Простите… Ваш проездной…

Потом пошло неуверенное рытье в карманах, лишний раз доказывающее, что модно прибарахлился он совсем недавно. Карточку все-таки нашел и протянул мне, но моё внимание целиком и полностью поглотил скомканный листок бумаги, выпавший из куртки в процессе поисков.

Стандартная накладная службы доставки с перечнем позиций, как и можно было предположить, из весьма недешевого магазина, которая дотошно описывала весь комплект одежды и… Сто-о-п.

Упаковка презервативов?

Вот так-так. Кажется, тетушке Дарли сегодня подвезло с развлечениями. И хотя грешно смеяться над убогими, равно как и над святыми, но просто не смогу удержаться. Главное, побольше суровости добавить в вопрос:

– А это что ещё такое?

Он взял квитанцию в руки, внимательно прочитал строчку, на которую я указывала, поднял все такой же не обремененный сомнениями взгляд и простодушно резюмировал:

– Не мой размер.

Я согнулась пополам, чтобы моё истошное хрюканье было слышно преимущественно только коленкам.

Как вообще можно быть таким… таким… таким… Прямо и точно по всем известному клише, которое про «без страха и упрека». Правда, если при внимательном рассмотрении наши артельные сказки и легенды оказались не настолько уж волшебно-придуманными, то и у ряда устоявшихся понятий происхождение тоже может быть вполне прозаическим.

Но все равно, нашел же, что сказануть! Конечно, не было смысла ожидать смущений или оправданий, разве что элемента неловкости, и тем не менее. Элегантно он выкрутился. И репутация дамы осталась незапятнанной, потому что, мало ли, для кого что предназначалось, может, планировалось приятное продолжение семейного ужина. И сам ничем не поступился. Причем, похоже, всего лишь сказал правду. А ещё вернее, внес небольшое уточнение в действительное положение дел, потому что… Ну да. Могли возникнуть домыслы и вымыслы. А теперь все кристально ясно. К тому же, если бы мне, в самом деле, захотелось узнать, как он провел ночь…

Удивительно было ловить себя на такой мысли. Раньше я бы ни секунды не задумывалась над тем, воспользоваться песней или нет. Что же изменилось? Дурное влияние рыцаря сказалось? Скорее всего. Почему-то именно после встречи с ним и началось это странное торможение в принятии решений. Может быть, из страха воплощения старых сказок в жизнь? Что подчинит, если буду много своевольничать?

Нет, это как раз меня не пугает. Потому что взамен получу много больше: прямой доступ к материальному миру, который смогу мять и лепить… Хорошо, пусть не по собственному желанию, но с вечным восторгом и восхищением. Не самая плохая участь, прямо скажем. Куда как приятнее пения унылых колыбельных больным и умирающим.

Да, дело совсем не в страхе. В другом. В самом рыцаре. Даже когда он где-то далеко, за пределами ощущений, память-то никуда не девается. И эта его манера делать только то, что необходимо, она… Пожалуй, именно что заразительна. Потому что когда тебя допускают до участия в чем-то невероятном, отчаянно хочется соответствовать. Или хотя бы стараться оправдать оказанное доверие.

Но я все-таки рискну. Чисто из любопытства, за которое…

Он меня не осудит. В самом худшем случае вопросительно посмотрит и выгонит вон.

Я ведь только чуточку. Самую-самую ма…

От первых же нот дыхание перехватило и сожгло в пепел, горечью и проклятиями осевший на языке.

Кто посмел?! Ясно же было сказано: моё! Не трогать!

От сторожевой песни остались только уродливые обрывки, потому что кто-то, вопреки предупреждениям и просто хорошим манерам вознамерился… Да, сломать моего рыцаря. Удар такой силы не мог сделать ничего другого, сфокусированный, направленный, даже подкрученный, раз уж моё творчество беспомощно разметало во все стороны. Поразительно умелый и настолько… Знакомый?

Обычно для запоминания чужих почерков мне требуется довольно много времени и желания вообще этим заниматься, но тогда вся ситуация располагала к сосредоточенности, вот в памяти и отложилась легкая похвала, которой один уютный мужчина одарил официантку в качестве комплемента к чаевым. Осторожная и безобидная, но такая характерная. Такая…

Наверное, я слишком резко выпрямилась, потому что любимый вопрос рыцаря прозвучал обеспокоенно:

– Вам плохо?

Да я в бешенстве. Морально. А вот кому должно было быть и оставаться по-настоящему плохо, так это…

– С ним ничего не случилось, - сообщил Петер, зачем-то добавляя: - Если вам это важно.

А потом переспросил, чуть растерянно, словно удивляясь собственным же словам:

– Вам ведь это важно?

Важно. Конечно. Наверное. Только о Лео, полезшем на рожон туда, где висела табличка «Ход закрыт», я подумаю много всего разного потом, попозже. А сейчас нужно как-то попытаться загладить чужую беспардонность и хоть немного…

А не получится. Теперь закрыто и для меня тоже.

Ах ты…

На меня посмотрели то ли виновато, то ли извиняющеся, и резко сменили тему беседы, обращаясь к водителю:

– Багажник сколько литров?

– Заявлен на пять сотен, - ответил комодообразный Марко, стрельнув взглядом в зеркало заднего вида.

– Остановите, пожалуйста.

Я могла бы подумать, что это намек на меня, моё поведение и вообще нежелание продолжать общение, но вовремя вспомнила, что такие тонкости не в обычаях белобрысого рыцаря, и решила просто спросить:

– Чего удумал?

Он вздохнул, признавая:

– Если я не высплюсь, я сдохну.

А потом добавил, с ноткой безысходности:

– Или кого-нибудь убью.

Первое в мои скромные планы не входило никоим образом, второе… Скажем так, готова была даже составить компанию, особенно если цели сойдутся. Поэтому я дернула Марко за рукав:

– Поблизости найдется тихое местечко, где не задают вопросов и не шпионят за постояльцами?

– Конечно, мадам, - ответили мне, лихо сворачивая с проспекта на первом же перекрестке.

Я знала, что такие кварталы, застроенные, одному богу известно, в какие времена, все ещё оставались на карте города. Даже бывала в паре из них, то ли кого-то навещая, то ли по делам фирмы. Узкие улицы, невысокие дома, кое-где чуть ли не сходящиеся крышами навстречу друг другу, крохотные балкончики, растопырившиеся горшечными цветами, входные двери прямо от мостовой, окна первых этажей, вечно закрытые решетчатыми ставнями, за которыми всегда и наверняка прячутся любопытствующие глаза. И степенная дневная тишина, гордо заявляющая, что все местные обитатели сейчас заняты своими исключительно важными делами, но если вы соблаговолите зайти попозже, ближе к сумеркам…

Проезжая часть переулка, в который мы въехали, едва-едва вместила «майбах», а тротуары оказались настолько игрушечными, что пришлось выбираться наружу, чуть ли не прижимаясь к машине, потому что открыть двери полностью не представлялось возможным. Но все справились и, под руководством Марко, нырнули в ближайшую и крайне малоприметную дверь, за которой ожидалось обнаружить все что угодно, кроме вполне себе обыденной гостиничной стойки. Портье, дремавший на своем посту, завидев нашего комодообразного предводителя, нездорово оживился и болванчиком закивал в ответ на каждую фразу. Благо, Марко был немногословен в своих пожеланиях, иначе у несчастного от такого рвения отвалилась бы голова.

Тем не менее, протянутый ключ непостижимым образом оказался именно в пальцах Петера, и тот отвалил в указанном направлении, оставив денежные дела и прочие вежливости на нашу долю. Вернее, на долю Марко, который обошелся парой загадочных жестов и витиеватым пожеланием здоровья какой-то донне Амелии, что портье, как мне кажется, вполне удовлетворило. На все про все ушла пара минут, не больше, но когда я наконец-то перешагнула порог оплаченного номера, передо мной предстал уже только финальный занавес той сцены, которую наверняка было бы куда интереснее наблюдать в реальном времени.

Совершенно очевидным оставался лишь один факт: раздевался рыцарь на ходу. Но разбросанные вещи неумолимо подтверждали, что траектория движения была крайне причудливой, да к тому же его настолько отчаянно мотало из стороны в сторону, что смог добраться до кровати исключительно в силу небольших размеров комнаты. Дошел, упал и умер, что называется. Но мне, если вдуматься, последнее обстоятельство очень даже…

Нет. Я так не играю. Это несправедливо!

Большинство терапевтических песенных вмешательств как раз и проводится в стадии сна, когда нужно наладить работу тела, не загружая мозг лишними решениями. Но у этого клятого…

Значит, нет никакой возможности добраться до него ни в обычном, ни в бессознательном состоянии. Если сам не позволит. Даже если нужна помощь и…

Ну что за кретин, а? Так ведь, действительно, недолго сдохнуть. После того разгрома, который учинил Лео, надеется все поправить, отоспавшись? Святая наивность! Песенник же бил на поражение, разворачивая все и вся так, чтобы наверняка. Чтобы насмерть. С другой стороны, белобрысый все ещё вполне жив, хотя и лежит сейчас без сознания и без движения, вцепившись в подушку так сильно, что аж костяшки побелели.

Что же там случилось, между ними и вообще? Неплохо бы выяснить. И для этого у меня есть одна интересная, сугубо неофициальная возможность. Но перед уходом, конечно, стоит прибрать разбросанные шмотки туда, где им положено быть. И попросить Марко проследить, чтобы никто посторонний не воспользовался текущей беспомощностью и, хм, беззащитностью «моего мальчика». Не зря же озабоченным народом так любимы сюжеты с участием горничных?

А все, что сейчас остается мне, это накрыть рыцаря пледом и погладить по загривку в надежде, что пальцы все-таки разожмутся.

* * *

– Господин, с которым мы намедни обедали, уже заходил сегодня?

– Нет, мадам. Но он непременно будет.

– Тогда принесите мне… Что-нибудь, что поможет скрасить ожидание.

– Как пожелаете!

Особой надежды на само событие встречи я, конечно, не питала. Уповала разве что на силу привычки неженатых мужчин к определенной кухне и обществу. С другой стороны, если верить словам Петера, а не верить повода нет, потому что во вранье он пока что замечен не был… В общем, если сказал, что с Лео все в порядке, значит, так и есть. Хотя бы по мнению рыцаря, а это дорогого стоит. А раз уж у меня ещё полно времени, полезно привести в порядок чехарду фактов, выводов и заключений.

Вчера, когда белобрысый отвалил по своим рыцарским делам, я ещё часа полтора обсуждала условия контракта, после чего стараниями Марко вернулась в гостиничку, сосватанную мне Сусанной, чтобы слегка посибаритствовать, а заодно порыться в Сети на предмет прояснения вновь открывшихся обстоятельств.

Подработка песенниц в полицейских кругах не представляла для меня тайны, просто никогда особо не интересовала. В том числе, и подразделения так называемой силовой поддержки. Но раз уж рыцарь счел возможным упомянуть о месте своей службы, следовало хотя бы определиться, с чем это едят.

Поскольку ведомственные источники информации словоохотливы только в победных реляциях и полотнищах нормативных документах, я первым делом обратила свой взор на фанатские форумы, гарантированно набитые всякой всячиной. Но здесь меня неожиданно настигло разочарование. Небольшое такое, легонькое совсем, зато противное на вкус.

Во-первых, выяснилось, что форсов много и что найти их можно, где угодно. Вернее, везде, где требуются усилия и возможности чуть большие, чем положено иметь среднестатистическому человеку. Подавляющая масса обсуждений посвящалась всяким чисто армейским придумкам. Наверное, потому что форумные болтуны сами даже не помышляли вставать под ружье, а приобщиться к прекрасному, то есть, к большому и сильному хотелось. Про полицию судачили гораздо меньше: в основном упоминали некую Дельту, где героическая боёвка и все такое, либо с особым придыханием грезили Ультрой, в которой человек – сам себе армия.

Про Сигму разговоров было в разы меньше. Все что мне удалось уяснить для себя: обычные рабочие лошадки, которых гоняют в хвост и в гриву туда, где не хочет пачкаться штатный патруль. Или же на места невеселых общегородских событий типа аварий и крушений. Как сухо описывало это дело официальное Уложение, специализированная поддержка деятельности регулярных полицейских подразделений. А уже когда-нибудь потом, по итогам службы и вообще, можно было попасть куда повыше. В другие греческие и не очень буквы.

Утомившись от мало плодовитых изысканий, засыпала я с острым чувством несправедливости. Потому что про людей, которые в действительности помогают и защищают, никто не считает нужным хотя бы рассказывать, а вся молва достается, по сути, просто легитимным убийцам. Вот им как раз и слава, и почет, и красивые картинки зазывательных плакатов.

А ещё, все то странное время, когда глаза уже закрыты, а сон ещё не пришел, меня мучило размышление о том, почему Петер задел тему службы по такой вот касательной, почти нехотя. Вариантов на ум приходило всего два. Либо он немножечко стыдится занимаемого места, либо давно уже перевел его в разряд вещей, которые просто есть или нет, а значит, не стоит без особой нужды трепыхать ими воздух, тем более, чужой.

Утром меня деликатно разбудил Марко с предложением возобновить рабочую деятельность и вернуть средство производства туда, где оно обязано быть. То есть, он. Рыцарь. Который по условиям заключенного мной контракта проходил именно как…

Честно говоря, я не особо задумывалась, когда все это подписывала. Наверное, потому, что была уверена: кидать меня со всеми моими заморочками белобрысый все равно не стал бы. Да и сейчас сомнений как не было, так и нет. Правда, наличие службы могло помешать, но мне упрямо верилось в лучшее. В то, что нет ничего невозможного, если пойти друг другу навстречу. Потому что это я недавно прочувствовала лично, всеми фибрами и чем-то там ещё, полагающимся душе и телу.

Всего лишь пойти навстречу. Даже если это означает проделать недолгий путь от входа в кафе до моего столика.

Когда Лео заметил моё присутствие в прикормленном месте, он остановился и с минуту или больше просто смотрел, ничего не выражающим взглядом. А может, это мне просто ничего не увиделось, потому что старость не радость, все-таки, и первой изо всех полагающихся проблем успешно стартовала близорукость.

Но пока я раздумывала, пора уже заводить очки или ещё чуть потерпеть, мистер Леонард Портер принял мужское решение и преодолел разделяющее нас расстояние. Для начала чисто геометрически. А потом задал сакраментальный, хотя сейчас и вполне уместный вопрос:

– Это, в самом деле, вы?

Я великодушно разрешила:

– Можете потрогать.

Потом внутренне хихикнула и добавила, хищно улыбаясь:

– Если не боитесь.

Зря сказала, конечно: вздрогнул всем телом. Но мужское самолюбие пересилило. Потянулся. Самыми кончиками пальцев к моей ладони, так обманчиво спокойно лежащей на столе.

Хрясь!

Не то чтобы я хотела сделать ему больно, но утреннее настроение отбить руку никуда не исчезло, а свою или чужую, или обе вместе, это уже детали. И боль – как раз то, что надо для обозначения, так сказать, установленных позиций. А мужчина в замешательстве – весьма изысканное зрелище, для истинных гурманов. Жаль только, что очень мимолетное.

– Вы…

Да, ещё и прижала. Настолько сильно, насколько смогла. Наверное, чтобы не дать вырваться и натворить ещё больших глупостей, чем уже успел.

– Сядьте уже. Пока не сядете, не отпущу.

Все-таки, с рыцарем проще. Петер в такой ситуации не раздумывал бы ни секунды, а безоговорочно плюхнулся на стул. С господином Лео пришлось повозиться дольше. Хотя, вполне возможно, его все устраивало и так. Особенно моя ладонь.

Ничего, потерпела. Слава богу, недолго: подумал-передумал и решил уступить. Или решился, что выглядело гораздо вероятнее, учитывая общий контекст.

Тем более, что следующий вопрос опять вызвал желание что-нибудь кому-нибудь отбить. На сей раз более уязвимое, чем рука.

– Он так легко вас отпускает?

Господи, дай мне сил справиться с этой клиникой, раз уж обделил меня дипломом психиатра! Но для начала надо позаботиться об атмосфере.

– Эбби, дорогая! Мороженое было просто дивным, особенно кофейный ликер. Пожалуйста, побудьте немножко феей и наколдуйте нам что-нибудь, подходящее для долгой и вдумчивой беседы!

– Конечно, мадам! – просияла официантка.

И когда на столике появился графин портвейна в компании с корзинкой бисквитных печенек, я сделала первый ход:

– Вот видите, добрым словом получается ничуть не хуже, чем добрым словом и пистолетом. А вы норовите пользоваться оружием по поводу и без повода.

Поморщился. Правда глаз кольнула, да? Так и мне тоже. Грешна, каюсь. Можно сказать, ещё вчера… Ну, позавчера вовсю шалила, если настроение того требовало. А теперь словно вылечилась. Или, в пафосном варианте – исцелилась.

Хотя можно ли называть это болезнью, в полном смысле слова? Скорее, побочные эффекты дара, во многом проистекающие от страха. Да-да, чистого и незамутненного страха в один ужасный миг потерять то, чем владеешь.

Вот и теребим свое песенное сокровище едва ли не каждую минуту, проверяя, на месте ли. Смешно, конечно, так себя вести. Потому что не описано в хрониках ни единого случая, когда песенница утратила бы способность петь. Только вместе со смертью, но до этого момента, как говорится, ещё надо дожить.

– Я понимаю, вам нравится делать девушке приятно. И ничего не имею против, поверьте! К тому же, удобно иметь прирученную обслугу, верно? Уж точно не схитрит, не обсчитает, не подсунет залежалый товар.

Лео дернул губой, словно возражая. Но все-таки промолчал.

– Каждый день. В каждом заведении, где бываете. На улице. На работе. Дома. Сколько минут в день вы отдыхаете от песен? Только во сне?

– Вы пришли сюда меня укорять?

Да мне по большому счету все равно, как он тратит свои силы. Большой же мальчик, в самом деле. Люди, которым он так или иначе причиняет добро, тоже большие и взрослые. Если чувствуют неладное, всегда могут обратиться в официальные инстанции. Конечно, определить виновника вмешательства будет сложновато, потому что мистер Портер не настолько глуп, чтобы переходить границы допустимого, но сам факт установят, пропишут пострадавшему курсы психотерапии, таблеточки какие-нибудь и непременный отпуск за государственный счет. Так что, если рассудить здраво, в накладе никто не останется.

– Я пришла поговорить. Например, о том, что в нашей ремесленной артели существуют правила, которые известны всем, хотя нигде не прописаны. И одно из них категорически рекомендует не залезать на чужую территорию.

Лео аж закаменел скулами, весь такой несправедливо осужденный.

– В чрезвычайных обстоятельствах…

– А они были именно чрезвычайными, по-вашему?

– Я подумал, вы… Вас…

– Больше нет. И что с того? Все мы смертны.

Обиделся? Оскорбился в лучших чувствах, видимо. Он, значит, такой отважный, ринулся в бой, защищая… Вернее, если учесть мрачные краски палитры его заблуждений, намереваясь отомстить. И черт меня подери, это даже лестно. Наверное, впервые в жизни мужчина не просто изъявил желание, а реально вступился за меня. Пусть даже условно-посмертно, тоже сойдет. Вот только личные мотивы тут не просто не бьются, а раскалываются надвое. И хорошо, если получившиеся части будут равны друг другу.

– Скажите, только честно. Если бы вы узнали, что меня, скажем, сбила машина. Вы бы помчались искать водителя и пытаться его убить?

Задумался. Причем явно неожиданно для себя самого. И предсказуемо потерялся там, где мне все стало ясно предельно и окончательно.

– Мальчик виноват перед вами хотя бы тем, что он рыцарь, верно? То есть, сам факт его появления на свет подписал ему приговор. В ваших глазах, по крайней мере.

– Он чудовище.

Ну разумеется. Причем наверняка был поставлен об этом в известность сегодня утром усилиями мистера Портера.

– Он… Смотрите сами.

Лео выудил из своего портфеля планшет, изобразил фортепьянную партию и предложил мне приобщиться к информации, выведенной на яркий экран.

Нашел, чем удивить, называется. Знаем уже, слухами земля давно пропиталась. Та самая «дистанционная дефлорация», как я понимаю. И кстати, если посмотреть на фотку несчастной, ещё задумаешься, а так ли уж стоит переживать. Вряд ли кто-то в здравом уме и ясном сознании польстился бы. А тут – целый рыцарь. Можно сказать, первую брачную ночь отгрохал, по праву владения. Ещё сама потом хвастаться будет напропалую, когда очухается. Заимеет завистливое уважение, начнет ездить по свету с творческими вечерами… Так что, при всем стыдливом ужасе плюсы все-таки просматриваются.

Вот второй фоторяд чуть поинтереснее. Проглотила собственный язык? Да Петер у нас тот ещё затейник, оказывается. А если посмотреть по дате… Ну точно! Знаю теперь, кто его так перекрутил, что живого места не было. И ничуть не сочувствую умершей. Не надо было трогать парня, только и всего. Потому что разговеть его на применение силы, это я вам скажу, занятие, наверное, не менее мучительное, чем пресловутое восхождение. Надо было здорово постараться. И ответочка получилась… Аде-ква-ква-кватная.

– Это должно было меня впечатлить? – спросила я, возвращая планшет владельцу.

Лео недоуменно поднял брови:

– Вы считаете эти инциденты…

– Я вообще считать не люблю. Так к слову. Кстати, та мисс уже справилась со своими переживаниями?

– Э…

Понятно. Не интересовался даже. Мужские дела важнее.

– Думаю, с ней все в порядке. Или будет. И вообще, от полового акта шанс умереть больше у мужчины, чем у женщины, да и тот почти смешной. Конечно, тому, кто попадает в статистику, уже не до смеха, но…

– Я выясню этот вопрос.

Про процент смертей от оргазма? О, простите, это он про ту страшненькую мисс. Заботливый, однако.

– Что касается второй дурочки… Я имела удовольствие наблюдать результаты её усилий. Скажу честно: сама бы убила за такое, невзирая на.

– За «такое» что?

Ещё спрашивает? Ах, ну да, он же там не присутствовал. А осмотреть парня никто не удосужился хотя бы потому, что все проходило по уже известному мне сценарию: добрался до места, где можно упасть, и упал. Без просьб, без жалоб.

– Поясню, если вам интересно. Интересно же?

Если внимательно вглядеться в его взгляд, даже спрашивать не надо, и так ясно: весь внимание. Причем удвоенное, что наводит на разного рода мысли, отчасти неожиданно приятные.

– Мы встретились на следующее утро после…э… второго инцидента. И как сертифицированный реабилитолог, могу сказать: уровень крепатуры был слишком высоким, а в отдельных группах мышц просто зашкаливал. Какими усилиями парень вообще держался на ногах, даже не смею предполагать. Воображение отказывает, хотя оно у меня… Но речь не обо мне. Так вот, что бы ни произошло между рыцарем и той самонадеянной девицей, лично я не стала бы его обвинять. Как минимум, состояние аффекта присутствовало. А может, он вообще перестал хоть что-то соображать, от такой-то боли.

Меня выслушали крайне внимательно, но без наводящих вопросов. Например, можно было поинтересоваться местом и обстоятельствами встречи, но Лео все это пропустил, словно уже был в курсе.

Словно…

Ну конечно же. Наблюдал. Или наблюдали, исследователи чертовы. И ни на секунду не задумались о том, каково вообще их лабораторному зайчику.

– Вы готовы были дать ему умереть, да?

– Такой исход событий был маловероятен.

– Но вполне желателен? Для вас?

Лео не ответил сразу. Откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, изобразив что-то вроде: я здесь в своем праве. А потом повторил прежнее:

– Он чудовище.

Никогда не питала симпатии к ослам, видимо, именно из-за их пресловутого упрямства. Но сейчас передо мной все-таки сидит человек, не?

– Хорошо, поговорим о чудовищах. Заметьте, вы первым начали, так что, чур не хныкать! Но прежде чем приступить к основному блюду…

Вообще, он так смотрит, будто ему все равно, какую чушь я несу. И это слегка напрягает, но в то же время и тонизирует, что ли. Странное ощущение.

– Вы ведь давно наблюдаете за парнем?

Мне нехотя признались:

– С момента поступления в академию.

– И все это время он постоянно давал вам поводы для беспокойства?

Ответ я знала заранее, но все же приятно было услышать:

– Ни одного существенного.

– То есть, все эти годы он вел себя вполне примерно?

– Пожалуй.

– Но вам хватило всего пары неоднозначных событий, чтобы признать его виновным во всех грехах.

– События не настолько уж неодно…

– Вы ещё в суд со всем этим отправьтесь. К присяжным. А я с удовольствием выступлю экспертом на стороне защиты. Вот тогда и будем говорить об однозначности. Хотите?

Шумно выдохнул. А на слове «защита» чуть ли не скривился.

– Не говоря уже о том, что будет крайне сложно объяснить нормальным людям, как от секса по удаленке натурально лишаются девственности. И кстати…

Напрягся.

– Почему вы вообще наблюдали за ним все это время? Он чем-то изначально привлекал внимание? Выделялся на фоне других?

– Можно и так сказать.

– Так и скажите. Я слушаю.

Лео взял паузу на перекус: макнул печеньку в портвейн, зажевал, запил.

– Его обнаружили полицейские во время патрулирования. Дверь дома была открыта настежь, пошли проверить, все ли в порядке. Оказалось, что не все. Сначала нашли мертвую женщину рядом с входной зоной, потом его. По уликам – типичное ограбление и убийство. Потом выяснилось, что во всех официальных базах сведения о хозяевах и жильцах этого дома отсутствуют. Никаких записей. Опрос соседей тоже не дал ничего существенного. Но женщину они хотя бы видели и встречали на улице, а мальчика возрастом примерно десяти лет припомнить не смогли.

Звучало сухо, по-канцелярски, но, наверное, именно поэтому и жутковато.

– В заявлениях о пропаже никого похожего не было. Совпадений по ДНК не выявили. Объявления через прессу и так далее ничего не дали. В конце концов, решили, что речь идет о представителях какой-нибудь из малоизвестных религиозных сект, которые как раз обожают подобную секретность, на том дело и закрыли. Мальчика отдали в приют, откуда он попал в приемную семью. Обычная история. Наверное, о ней бы благополучно забыли, если бы примерно лет через пять не начались осторожные, но очень настойчивые попытки получить доступ к материалам дела.

Он говорил, а я мысленно сопоставляла официальные данные с тем, что видела своими глазами. И кое-какие странности Петера понемногу обретали хотя бы частичное объяснение.

– Это сразу выглядело странным. Потому что в вещдоках не было ничего ценного, сам дом давно и благополучно перепродали через муниципалов, претендовать на наследство или возмещение ущерба уже не получилось бы. И совсем странно стало, когда выяснилось, что объектом интереса было вовсе не имущество, а ребенок.

А мне вот не странно совсем. Человек всегда будет выше вещи. Хотя бы потому, что цену вещам определяет он сам.

– Сведения о несовершеннолетних – дорогой товар, если есть покупатель. Полиции повезло, что взятку предложили офицеру, что называется, старых правил… Любопытствующего задержали, и поскольку правонарушение проходило по повышенному классу опасности, допросы велись с пристрастием.

Лео помолчал, словно воскрешая в памяти события прошлого.

– Он отвечал через силу. Через очень много силы и песен. Отвечал непонятно, путано, и его слова были во многом похожи на горячечный бред. Но в конце концов проговорился о том, что мальчик должен вырасти рыцарем. Тем самым.

– Я так понимаю, тот человек не…

– Не выжил. Если вам это важно, я не желал ему смерти и делал все, что мог. Просто в какой-то момент он… В нем что-то оборвалось. И спасать стало нечего. А потом, на основании полученных сведений при участии коллегии было решено установить наблюдение. Вот и вся история.

А мне почему-то кажется наоборот. Ладно, оставим в покое вопрос о том, как Петер вообще оказался в этой самой академии и своем нынешнем подразделении – тут все ясно, как божий день. Но что они вообще хотели увидеть, наблюдая? Восхождение? Так увидели же. И снова недовольны?

– Дальше-то что?

На меня посмотрели рассеянно и удивленно:

– Дальше?

– Вы получили потенциального рыцаря. Пялились на него, бог знает, сколько лет. А зачем? Чтобы однажды испугаться и начать распускать руки… то есть, песни?

– Я не…

– Ну да, ну да. Спасали мир от чудовища. Я помню. Только какой именно мир, позвольте спросить?

– Вы не совсем…

– Может даже, совсем не. Я тоже предпочитала бултыхаться в привычном родном супе, до недавних пор. Пока шеф-повар не решил, что нужно освободить место для новых ингредиентов. И тут выяснилось, что мир-то, оказывается, разный.

Мне гордо и непреклонно заявили:

– Я думал о благе всего сообщества.

– Звучит красиво, но не забывайте уточнять, пожалуйста. Нашего сообщества. Песенного. Потому что миру людей это самое чудовище успешно приносило пользу. Возможно, даже спасало жизни. Станете спорить?

Не стал. Насупился и нахохлился.

– Я только мельком пробежалась по официальным сводкам, но и то поняла: форсы, в число которых он вашими же усилиями входит, вообще, ребята нужные и полезные. И без них точно будет хуже. Тому миру, который далек от вражды между рыцарями и песенницами. Тому миру, который…

Озарение всегда так приходит? Неожиданно, нелепо, но очень вовремя?

– Нам ведь он тоже очень нужен. Мир нормальных людей. По большому счету, без него мы – ничто. Мы не можем даже помочь друг другу своим даром, и если схватим насморк, лечиться идем к обычному врачу. Я уж не говорю… Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Так же и рыцари, наверное. Сами по себе – просто люди. И только в сочетании с нами…

Некстати вспомнился полет. А потом его виновник, мертво дрыхнущий в номере маленького отеля.

– Мы все чудовища, если честно. И пытаемся пожрать друг друга в борьбе за мир. Причем не свой собственный, а, по сути, чужой. Потому что он-то без нас справится, легче легкого, а вот мы без него – вряд ли.

Я не надеялась, что меня услышат. Хотя бы послушают, и то ладно. Первый шаг. Первый камень в фундамент, а там, глядишь, может и домишко какой построится.

И вообще, чудовище, оно ведь от слова «чудо», правда?

– А все эти междоусобные жертвы и разрушения… Вот лично вы сколько раз лоханулись на заре своей карьеры?

Сощурился.

– Вы всегда так прямолинейны?

– Настроение сегодня такое. Не располагает к прелюдиям. Предпочли бы, чтобы я зашла издалека?

– Нет, пожалуй.

– Так что там с ошибками? Много их было? Я свои помню все наперечет, и скажу честно: пальцев не хватит.

Вздохнул, признавая:

– Были ошибки.

– Конечно. Потому что я училась, вы учились. Вот считайте, что и он… учится.

– И чего нам ждать на выпускном экзамене?

Как-то по-особому прозвучало это коротенькое «нам». С явным подтекстом.

– Понятия не имею. Но тем и интереснее!

Разделить мой энтузиазм он не решился. Наверное, просто не дозрел. И хотя в зеленых плодах есть своя прелесть, я все же предпочитаю… читаю… читаю…

Ох, да. Совсем забыла же. Главное.

– Ваше наблюдение, конечно, штука напрягающая, когда о ней знаешь, ну да ладно. Бог с вами, наблюдайте. Но если вздумаете что-нибудь учудить, так и знайте: засужу. За препятствия законной хозяйственной деятельности малого бизнеса.

– Препятствия… Бизнеса… Чего?

– Не чего, а кого. Меня. Вот, ознакомьтесь.

Вчерашний контракт, так и оставшийся в кармане, оказался как нельзя кстати. Хотя бы для того, чтобы насладиться совершенно очумевшим видом Лео, вникающего в печатный текст.

Не знаю, где и как юристы клана Сантини добывали информацию о личности Петера, включая все необходимые реквизиты, но составлены бумаги были явно грамотно, так что по итогам чтения мистер Леонард Портер смог спросить только:

– А он на это согласился?

Я поболтала печенькой в портвейне, облизала порозовевший край и гнусно улыбнулась:

– Он не возражал.

* * *

На самом деле, конечно, следовало спросить. Заодно объяснить, в чем суть, что требуется, какие могут быть или не быть последствия. В общем, подписывая кого-то на работу, неплохо заранее убедиться, что он в принципе готов её выполнить. Но в тот момент критический взгляд на собственные действия у меня отсутствовал полностью, да и теперь…

В способностях Петера я не сомневалась. В его покладистости тоже. Оставался сущий пустяк: поставить в известность и постараться сделать это наиболее безопасным образом. Например, попробовать взять рыцаря в оборот тепленьким.

Хотя, когда он на стук двери высунул голову из-под пледа, весь взъерошенный, рассеянный и домашний, единственным возникшим желанием было зами-ми-мишкать его до полусмерти. И почему-то подумалось, что если бы та девушка увидела Петера таким, то ни за что его не отпустила бы от себя. Никуда и никогда.

– Вы вернулись.

Не спросил, не констатировал, просто расставил вещи по местам.

– А были другие варианты? Конечно, вернулась. И снова с разговорами.

Вздохнул, но прятаться обратно не стал. Наоборот, сел, свесив ноги с кровати.

– И разговоры будут серьезными.

Нет, все же с Лео играть в гляделки приятнее: хоть какие-то эмоции проскакивают. А тут постоянное ощущение, что тебя оценивают. Каждую секунду. Каждое слово. И потом, на основании выставленных баллов…

Тьфу, как-то даже нехорошо стало внутренностям. Или это у меня после прихода откат наступил? Тогда или новую дозу употреблять срочно, или терпеть, другого не дано.

– Первое. В скором будущем мне потребуется твоя… твоё участие в одном коммерческом предприятии. Все оформлено официально, начальство в известность поставлено.

– Хорошо.

Вот так, просто. Кивнул и все.

– Даже не спросишь, что нужно делать?

– Если я это умею, то сделаю. Я это умею?

– Э… более чем.

– Хорошо.

– А условия и все остальное… Не интересно?

– Это же ваше предприятие. А вы не станете…

Замялся, видимо, не обнаружив в доступе подходящих слов.

– Вы же не станете?

Иногда его невыносимо хочется убить. Именно за вечное бесячее предложение выбрать дорогу на развилке. Потому что самому, очевидно, все равно, как именно я поступлю, куда шагну. Примет любое решение. Но словно видя заранее, какими эти решения могут быть, снова и снова даже не предупреждает, а всего лишь напоминает: выбор – дело важное. И так тихонько-тихонько добавляет: не ошибись, пожалуйста. Вот жеж честь и совесть, на мою старую голову!

– Не стану.

Кивнул, принимая ответ. Наверное, решил, что ещё раз сказать «хорошо» будет уже перебором.

– Но дела – потом, подождут. А кое-что другое нужно решить прямо сейчас и без уверток.

Растерянно хлопнул ресницами.

– Ты вообще понимаешь, что делаешь? С собой и с моими нервами?

– Мэм?

– Я знаю, что утром у тебя была встреча. Неприятная. После которой твоё тело нуждается не только в отдыхе. Или надеешься, что отоспишься, и все пройдет?

– Обычно так и бывает.

Обычно? То есть, у него все это уже давно вошло в привычку?

– И сколько времени уходит на такое лечение?

Задумался.

– Можешь не скрипеть мозгами: догадываюсь, что много. А я предлагаю ускорить процесс.

Чуть помрачнел.

– Я просто спою песенку.

Отвел взгляд:

– Спасибо. Но не стоит.

– Значит, так. О стоимости чего-либо здесь буду рассуждать я. Потому что предприятие моё, а мне нужно, чтобы ты в любой момент был готов.

– Я буду готов.

Да ну что ж с ним сделать-то? И заставить невозможно, только увещевать. Причем давить на его собственную выгоду или пользу, похоже, бессмысленно. Попробуем зайти с другой стороны:

– Я должна быть уверена. Понимаешь?

Потер подбородок большим пальцем.

– И без этого никак… не?

– Никак.

Долго смотрел на пол, судя по всему, считая паркетины. Потом вымучил:

– Хорошо.

Я немедленно проверила доступ, чтобы убедиться: и впрямь открылся. Но стал каким-то совсем несчастным.

Конечно, с его биографией, наверное, трудно было вырасти смешливым и непосредственным, но я ведь уже видела, что он может быть и совершенно нормальным. Ну, хотя бы иногда. А тут вдруг снова-здорово.

Надо причину выяснить и искоренить. Иначе прорастет какая-нибудь заразная зараза, и кисло станет уже всем вокруг.

– Почему ты не любишь песни?

Долго смотрел мне прямо в глаза, прежде чем ответить:

– Потому что они заканчиваются.

Господи, так вот в чем все дело! Так просто и так… По крайней мере, печально. Для него самого.

Об эффекте привыкания уж кому-кому рассказывать, но не мне, с моим личным скелетом в пыльном шкафу. Поэтому и строгие регламенты, и тщательное дозирование. Чтобы все равно однажды нашелся кто-то неустойчивый и запал на твою песню, как наркоман. Но в случае Петера вряд ли кто-то из штатных песенниц хоть когда-нибудь превышал дозу. Да и работают они сразу со всей группой, так что… Но возможно, ему хватало и этого.

Что, если рыцари изначально чувствительнее, чем среднестатистический слушатель? Они ведь и должны такими быть, чтобы творить свои рыцарские чудеса. Значит, всякий раз заступая на свою службу, парень…

Ох-ох-ох. Представляю, каково ему было потом избавляться от нашего эха. И как он нас всех за это, должно быть, ненавидит.

С другой стороны, перед уходом, когда я ставила свою метку, следов прошлой моей песни уже не было, почему собственно и пришлось… А стоило бы задуматься!

Она рассосалась, и сравнительно быстро. Сколько прошло часов? Восемь, наверное, не больше. И никаких следов? Воистину, чудны дела твои, господи. Да и, если припомнить, я в первый раз ведь только учуяла, что его кто-то пытался ломать, но ни за что не смогла бы опознать почерк. Потому что даже та песня, ужасная и болезненная, все равно исчезала, просто чуть медленнее. Может быть, из-за времени вмешательства?

В этом тоже состоит восхождение, как я понимаю. В навыке тела быстро принимать и точно так же быстро отпускать принятое, чтобы освободить место для новой песни. Он же сказал, что будет готов?

И все-таки, не могу успокоиться. Все ещё не.

– Песни и должны заканчиваться.

– Я знаю.

– И без них становится… одиноко, да?

Улыбнулся, одним уголком рта.

– Но ты всегда можешь запомнить ту, которая тебе понравится. И вспоминать иногда. Можешь?

Хотя, вряд ли у него в прошлом найдется хотя бы одна, подходящая для таких целей. Даже та моя, пробивная, и то не годится. Значит, нужно просто спеть что-то другое.

– Просто послушай. Если не понравится, придумаю ещё. Хорошо?

– Хорошо.

О чем же тебе спеть, рыцарь?

О том, чего у тебя никогда не было? Ну уж нет. Это было бы жестоко.

О том, что уже прошло? А что толку бередить старые раны?

Не получится ли так, что я взялась решить задачу, заведомо не имеющую реше…

Оно все же есть. Пусть неспособное исправить прежние ошибки и не указывающее новые пути, но его хватит, чтобы держаться на плаву, пока не достигнешь нужного берега.

Крыльями ветра в белые воды…

Я не знаю, что с тобой делать. И ты не знаешь. Мы просто дрейфуем куда-то, пока что вместе, чтобы однажды, наверное, скорее всего…

Призрачной тенью в чуждые земли…

Я этого не хочу. Но разве моё желание имеет значение для тебя? Каждым своим словом ты утверждаешь обратное. Ты говоришь мне, что моё решение создает мой мир, и никак иначе. И выбираю я, всегда и только для себя.

Но может быть, кто-то ещё захочет присоединиться?

И мечты окажутся явью…

Марко был предупрежден, потому лишь коротко стукнул в дверь и сообщил из коридора:

– Мадам, к вам гость.

А следом за объявлением в комнату шагнул Лео.

Честно говоря, до самого последнего мгновения не была уверена, что придет. Слишком много злости, обиды и ещё чего-то такого, о чем он предпочел умолчать. Но я сделала выбор и сделала предложение – даже звучит слишком щедро, чтобы отказываться.

Он и не отказался. Хотя один его взгляд в сторону Петера говорил о многом. А рыцарь даже не подумал хоть как-то прореагировать на появление своего недавнего… ну, скажем, противника: равнодушно отметил для себя изменение количества человек в комнате, снова залез на кровать и закутался в плед.

Ну конечно, после моей колыбельной самое милое дело – именно что поспать. Только зачем я тогда все это устраивала?

– Эй, - дернула за бахрому. - Тебе, наверное, стоило бы обсудить…

Высунулся, теперь ещё и надрывно зевающий.

– Обсудить что?

– Твои… ваши… служебные взаимоотношения.

– Я сейчас не на службе.

Оно и понятно. Но я же имею в виду другое!

– У мистера Портера есть к тебе… э… дело.

Покосился в мою сторону с выражением: бабуля, ты в своем уме или ушла уже на выпас в ноосферу?

Как бы его сподобить на сотрудничество, ну хоть в каком-нибудь виде? На что он повелся в прошлый раз? А, вспомнила:

– Предприятие!

Задумался.

– Ваше?

– Твоё!

– Моё предприятие?

– Ну да!

Ещё немного подумал, кивнул самому себе и сообщил:

– Тогда я ничего обсуждать не буду.

У меня все ухнуло вниз, до самого пола. Но разбиться не успело, потому что гадкий белобрысый тролль великодушно добавил:

– Для этого у меня есть адвокат.

Глава 9. Свежий ветер прямо в лицо.

Петер

– Зайчик тугоухий, ты чем там занят?

Иногда я совсем не понимаю, о чем она говорит.

Зайчик? Это зверь, и довольно странного вида: специально смотрел в атласе животного мира. Все время бегает, то куда-то, то от кого-то. Чисто внешне сходства, как по мне, не наблюдается. Моделью поведения похожи? Если только считать, что последние два дня я больше времени трачу на обще-физические занятия, а не приватные камерные концерты. Бегаю, конечно, тоже, но не настолько много, чтобы…

Есть ещё вариант, уменьшительно-ласкательный, как это называется в учебниках. Но тогда и в голосе, наверное, должно что-то такое прослушиваться? Хотя бы доброжелательное. А прямо сейчас скорее похоже на то, что я снова в чем-то провинился.

И насчет ушей тоже куча вопросов. Если это просто отсылка к моей фамилии, то ладно, пусть её. И её тоже. А со слухом у меня все в порядке. Даже лучше: благодаря новомодной гарнитуре, при желании, могу считать пульс своей собеседницы. Гибкой загогулине, спускающейся из-за уха и приобнимающей шею.

А ещё они красивые, эти штуки, куда как симпатичнее служебных. Наверное, потому, что разрабатывались для исполнителей всех мастей и жанров шоу-бизнеса, где технические характеристики прочно связаны с презентабельным внешним видом. Женские модели так и вовсе выглядят, как украшения, особенно усыпанные чем-то блестючим. Хорошо, что сонга оказалась в этом смысле не совсем типичной женщиной, и предпочла красоте функциональность. Простое металлизированное исполнение, матовое и неброское. По большому счету, я согласился бы на любое, но слишком вычурное наверняка обращало бы на себя внимание и вызывало вопросы. Лишние. А мне пока едва удается справиться с той малой толикой, которая…

Иногда мне кажется, что сонга нарочно это делает. Запускает руку в карман, вытягивает наудачу горсть случайных слов и бросает их передо мной, как кубики костей. Только никак не хочет объяснить мне правила этой игры.

– Опять играешься?

Тут конкретики уже больше. Уже понятнее.

Играться – это она про тренажер, который подогнал Марко. С многозначительными уверениями в том, что такими приблудами пользуются все лучшие бойцы.

В принципе, ничего особенного: приспособление для самостоятельной подготовки, когда нет партнера для спарринга. Начинка – да, представляет некоторый интерес, особенно та её часть, что явно позаимствована из арсенала спецсил. Но в целом…

Для условно полноценной тренировки все равно нужно натягивать на себя что-то вроде обвеса, который, предположительно, будет сообщать ощущения от взаимодействия с противником. Если правильно настроишь, а потом сможешь привыкнуть к этому сомнительному массажеру. На службе мы такими глупостями обычно не занимались: куда как проще и полезнее отдубасить друг друга. В самом крайнем случае, например, когда прописан постельный режим, брали проекционные очки, чтобы освежить память. Вот как я сегодня.

Не, поначалу, действительно, немного залип. Примерно на полдня, листая библиотеку. Подивился на разные замысловатые приемы эстетствующих «ультровцев», а в свой плей-лист поставил только стандартные и хорошо знакомые каты.

Старший инструктор, следивший в Академии за программой подготовки вообще и нами в частности, сразу популярно объяснил, что в тщательном заучивании набора движений особого смысла нет. Важнее уметь соображать, что вообще происходит, куда намечен удар и что с ним можно сделать, желательно, наиболее безобидным для себя способом. То есть, учили нас больше не тому, что нудят методики и инструкции, а совсем наоборот. Как не надо делать, чтобы не пострадать больше необходимого.

Возможно, причина крылась в том, что таких, как мы, зачастую нет возможности вести по вахте с центрального пульта управления. Вводную дали, и все: дальше справляйся сам. И никого не волнует, будешь ты при контакте с противником точно исполнять все эти балетные па, или просто и безыскусно двинешь кулаком, куда сможешь достать. Наверное, поэтому на образцово-показательные тренировки наши группы никогда и не ставили.

– Ау-у-у….

Если у сонги закончились слова, это плохо. Следом может прилететь, что угодно, в соответствии с почти безграничной и не всегда приличной фантазией, а поскольку я обещал не закрываться, придется ответить.

– Да, мэм?

– Сколько раз я просила прекратить мемкать?

А что, надо было считать? Опять виноват.

– Простите. Использовать полный вариант?

– Нет уж, его застолбил Марко, пусть наслаждается соло. Почему нельзя говорить просто «Дарли»? Тебя чем-то не устраивает моё имя?

Вот как тут ответишь? И привычка играет роль, и то, что сонга вроде как сейчас моя начальница, следовательно…

– Ладно, вопросы симпатий и антипатий оставим на потом, а то уже почти слышу, как мозги заскрипели. Лучше скажи, что ты там делаешь?

С какой точки зрения? По моему личному мнению – готовлюсь. И к первому балу, который назначен на сегодняшний вечер, и вообще. По мнению сонги… Нет, не стоит даже предполагать. Значит, разумнее всего обратиться к официальным документам, которыми мне на ближайшее время предписаны вполне определенные занятия.

– Выполняю обход территории. Вверенной.

Отдельная песня, кстати. В исполнении дяди Портера, если быть совсем уж точным.

Поскольку по итогам нашей, хм, беседы, он явно решил, что меня не стоит подпускать к людям, а чтобы не хулиганил на улицах, к чему-то обязательно нужно приспособить, придумалось что-то вроде места сторожа на незавершенном объекте городского имущества.

По проекту здесь планировались торговые ряды широкого назначения, с реконструкцией исторического облика квартала и все такое. Дело шло на лад, даже начали завозить мебель и оборудование. Но потом один инвестор поссорился с другим, оба-два – уже с городом что-то не поделили, а в результате невысокое здание с просторными галереями на ближайшее будущее подвисло в неизвестности. На все время арбитражных разбирательств. Так что, висели мы с ним теперь вместе, только оно – безмятежно, а я – исполняя обязанности.

– Ты же понимаешь, что можешь этого не делать? Никто проверять не будет, – вкрадчиво подсказали в наушнике.

– Мне нетрудно.

– Ы-ы-ы.

Она ведь наверняка считает, что я следую предписаниям исключительно для того, чтобы её позлить, тогда как на самом деле…

В каком-то смысле все эти ограничения меня даже радуют. Потому что помогают сосредотачиваться на других, более важных вещах. Например, на экспериментах с запоминанием песни.

– Дверь!

– Что – дверь?

– В неё стучат!

Вполне возможно. От меня до входа около тысячи футов, если считать по прямой, а не по коридорам. Так что какие бы то ни было звуки оттуда сюда попросту не…

– Что надо делать, когда стучат в дверь?

А почему нельзя было просто сказать с самого начала: сходи и открой? Я бы не отказался.

– Сейчас.

– Да уж будь любезен.

Это указание на то, как именно я должен принимать посетителя? Или… Нет, сдаюсь заранее.

Зато появился хороший и совершенно законный повод для очередной тренировки. Небольшая пробежка с интервальными ускорениями и элементами паркура – то, что надо для проверки предыдущих наработок.

Когда сонга сказала, что песню можно запомнить, для меня это стало настоящим открытием. Правда, на грани обидного: и как мне самому это раньше в голову не пришло? Тем более, что нас постоянно заставляли заучивать треки, и можно было бы сообразить.

Ну да, сейчас решение выглядит легко и просто. Только сначала пришлось перевернуть все с ног на голову.

На службе смысл заучивания состоял в подсознательной готовности принять заданную песню, хотя временами, прямо скажем, это все равно приходилось делать через силу. А теперь я попробовал запомнить ощущения, которые возникали в теле по ходу пения. Да, с тем же ритмом, но уже без привязки к чему-то внешнему. И у меня получилось.

Правда, совсем небольшой фрагмент, касающийся попеременного расслабления и тонизирования мышц. Своего рода массаж, но с эффектом обновления, что ли. И достаточно было всего лишь нескольких повторов, чтобы восстановиться. Конечно, строго в рамках собственных сил, без божественных чудес: чем больше нагрузка, тем дольше нужно повторять, и тем слабее итоговый эффект. Но с другой стороны, если попробовать запомнить побольше и поточнее…

– Я уже собиралась вам звонить, - строго сказала Кэтлин, перешагнув порог.

Подумалось: да лучше бы и позвонила, по крайней мере, я бы сразу понял, что нужно делать. И для кого.

– Простите, я был… На некотором удалении.

Она кивнула, видимо, припомнив пункты предписания:

– Есть определенный график? Если да, сообщите. Чтобы в следующий раз у меня не возникало поводов для беспокойства.

Потом настороженно сдвинула брови:

– У вас проблемы со зрением?

Никаких. А, это про очки?

– Они для работы.

– Хорошо.

Ну, наверное. Кому-то. Мне как-то без разницы.

– Здесь найдется спокойное место с чем-нибудь вроде стола?

– Да, конечно.

Сегодня Кэтлин была одета гораздо свободнее, чем в прошлые встречи. Огорчительно свободнее: широкие брюки скрывали и путали линии ног. И кофточка тоже не подчеркивала, а обволакивала. Зато суждения оставались прежними: резкими и даже чуть царапающими.

– И все-таки вы продешевили. Была хорошая возможность истребовать много разных плюшек.

Это она о втором соглашении. О моем участии в, содействии и бла-бла-бла.

Могу предположить, что её, как адвоката, в какой-то мере занимает выгода клиента. И это здорово. Наверное, очень правильно. Но мне нужно другое.

Да, я попросил только материалы дела. Того, старого. Хотя уже не рассчитывал что-то воскрешать в памяти. Скорее, только хоронить, но чтобы уж совсем и наверняка. А для этого было бы неплохо сначала посмотреть на покойничка.

Смешно, но я даже не знаю, где находится тот дом, откуда меня забрали в новую жизнь. Потому что никто и никогда не называл при мне адреса. И не знаю, как он выглядит снаружи: когда увозили в участок, на улице уже была ночь, расцвеченная лишь мигалками. Да и не позволяли мне тогда особо оглядываться по сторонам. А потом, когда мельком все же показывали фото во время опросов, запоминать что-то стало совсем некогда.

– Мне этого достаточно.

Хотя бы просто пройтись по той улице. Мимо. И уйти уже окончательно.

Потому что в моем нынешнем состоянии ворошить прошлое не имеет уже никакого смысла. Даже если вдруг откроется какая-нибудь прекрасная или ужасная правда, возврата нет. А когда все вокруг вынужденно строишь заново, наверное, правильнее, если оно будет по-настоящему новым, а не кривой калькой с чего-то забытого.

– Сюда, пожалуйста.

В оригинале планировалось что-то из заведений общественного питания, в натуре завезли только пару диванчиков, полки и россыпь разобранных стульев, да лишь наполовину собрали подобие барной стойки. Зато готовая половина была достаточно большой, ровной и горизонтальной.

– Отлично! – просияла девушка, обозрев обстановку.

Открыла сумку, которую принесла с собой, и начала расставлять по столешнице предметы, на мой взгляд, никак не соотносящиеся с адвокатской деятельностью. Например, инструменты для забора анализов.

– Небольшой осмотр, - пояснила Кэтлин, поймав мой взгляд. – Только основные показатели, отсутствие токсинов, комплектность внутренних органов и все такое.

Успокаивает, ничего не скажешь. Особенно слово «комплектность».

– Не любите медицинские процедуры?

Люблю. Не люблю. Это из области чувств. Так же, как нравится и не нравится. Просто не помню, как раньше к ним относился.

– Когда был последний прием пищи?

Тоже не помню. Не ставил себе задачи запоминать потому что.

– Вас вообще нормально кормят?

Нормально – по каким критериям? Количество раз? Белки-жиры-углеводы? Калорийность? Меню?

У нас, стараниями Марко, дни итальянской кухни. Со всякими домашними изысками и домашними же аперитивами. Которыми меня не накачали только по той причине, что это могло помешать работе. Хотя сонга и уверяла, что легко выведет любое количество алкоголя из организма в считанные минуты, я проверять не решился, предчувствуя не слишком приятные последствия. Особенно учитывая её особенный взгляд. Есть даже такое красивое название… А, пытливый.

Но что-то ответить надо, раз спрашивают.

– Не голодаю.

А вот выражение этого взгляда затруднюсь определить. Но то, что недобрый, это точно.

– Давайте руку.

Она затянула жгут, заставляя вены вздуться.

– Не волнуйтесь, у меня есть все нужные сертификаты. И я подтверждаю их каждый год. Иногда в моей практике это оказывается полезным. Но в первый раз…

В нос ударило знакомым запахом антисептика. Кэтлин сделала небольшую паузу и ввела иглу.

– Первый раз это пришлось сделать из-за Валентина.

Странно. Слова вроде бы составлены как-то укоризненно, даже обвинительно, а голос звучит совсем иначе. Без сожалений, во всяком случае.

– На летние каникулы дядя увозил нас в свой сельский дом, поближе к природе, фермерским продуктам и скукотище. Я обычно набирала с собой кучу учебников, так что было, чем заняться. Брат предпочитал натурные исследования.

Стоит ли думать о сказанном, если улавливаешь только половину смысла? Да и то, в наших жизнях даже у знакомых мне слов наверняка не слишком похожие значения и подтексты.

– Большую часть детства и юности Валентин был любопытным и задиристым дрищом, латать его нужно было регулярно, а дорога в ближайшую клинику занимала почти полдня, вот я и… Прошла курсы медсестер, чтобы экономить себе время и нервы.

Зато, пока ни хрена не понимаешь, можно смотреть, как пробирки с разноцветными колпачками поочередно наполняются кровью.

– А вы в детстве много дрались?

Я попробовал вспомнить. И честно сказал:

– Больше били меня.

Она о чем-то задумалась, вынимая иглу и заклеивая место прокола. Наверное, начала строить в воображении логические цепочки, пытаясь приклеить мой ответ к существующему положению дел. И видимо результат получился не очень хороший, потому что следом я услышал:

– Простите. Это было бестактно с моей стороны.

Почему?

– Нормально. Вы спросили, я ответил.

– Могли бы и приукрасить.

То есть, сказать неправду? А как же разговоры о том, что безопаснее соврать священнику на исповеди, чем своему адвокату? Да и…

– Зачем?

– Чтобы произвести впечатление.

А это необходимо? Не сейчас, не здесь конкретно. Вообще. Тем более что мой послужной список она читала, медкарту тоже. И в них нет ничего впечатляющего. Только если наоборот. Но когда все уже давно известно, какой смысл приукрашивать?

– Вот, к примеру… Кто сильнее, Валентин или вы?

И почему я думал, что с ней будет проще разговаривать, чем с сонгой? Такие же странные вопросы, если не хуже.

Что значит – сильнее? Чисто мускульно? По части умений и навыков? Ситуативно? В комплексе? Мы не проводили замеры. Хотя… Точно. Она же об этом самом. И как раньше-то не догадался?

– С дверью я тоже смогу помочь.

– С какой ещё…

Она осеклась и надавила указательным и средним пальцем на свою переносицу. Сильно.

– Хорошо, что не нужно оценивать ничего психологического…

– Простите?

– Снимайте футболку. Да не за ворот же!

Сколько у неё всяких правил… Но это и хорошо. Потому что каждое правило – точка опоры. А когда оно внешнее и ничем не зависит от тебя, это просто замечательно.

– Стойте спокойно.

Чтобы трафаретная сетка датчиков легла лучше? Думаю, нормально получилось бы в любом случае, особенно с этими пальчиками. Старательными и…

Так много напряжения, что даже я его чувствую. И это неправильно. Потому что напряжение всегда связано с болью, сначала текущей, потом отложенной. Неужели, Кэтлин прямо сейчас что-то настолько беспокоит?

Что бы это могло быть? Ну не я же, в самом деле. Тем более что сам беспокойства не ощущаю от слова совсем.

Сегодня одна простая задача: выйти в свет. Засветиться, то есть. И с этой стороны проблем быть не должно. Если верить Марко, а он мужик вроде бы вменяемый, приукрашиваниями не увлекается… Так вот, по его словам, планируется что-то вроде представления и регистрации участников, не более того. Потому что там и люди серьезные, и ставки: без долгой подготовки и согласования ничего не происходит. И вообще, по его рассказам выходит что-то исключительно церемонное и ритуальное, без малейшей спонтанности. Правильное и по правилам, то есть. Значит, беспокоиться, и правда, не о чем.

А если даже дело дойдет до… Я буду стараться. Сонга будет стараться. Справимся. Хотя, комплектность органов и впрямь может пострадать. Но тогда проблемы будут только между мной и страховой компанией, разве нет?

Наверное, это просто усталость. Она же много работает, вон, даже по ночам. Хотя, в моем случае больше Полли виноват, чем тяга к справедливости и хорошим гонорарам.

Ещё есть подозрение на что-то личное. Может, брат опять начудил. Может, с дядей ещё не помирилась. Или с чувствами возникли трудности. Или…

Неважно. Все равно, напряжение это плохо. И оно непременно закончится самой настоящей болью, если его не снять. Но что я могу для этого сделать? И могу ли вообще?

Велела стоять спокойно, значит, так надо. Правда, смотреть не запретила, как тогда, в машине. Хотя, в таком ракурсе многое увидеть не получится. Только представлять.

Позволить сначала взгляду, а потом воображению скользнуть по крылу носа на щеку, в россыпь веснушек, по скуле, за ухо, путаясь в чуть растрепанных темно-золотых прядях. На шею, где под тонкой кожей бьется пульс. По ключице, в ту самую ямку, своим треугольным перстом словно нарочно указывающую единственно верное направление. Дальше и ниже, в ложбинку между холмов, на тропинку, ведущую к…

– Ещё совсем чуть-чуть, - выдохнула Кэтлин, отрывая ладони от моей груди.

Да я не тороплюсь. И не тороплю. Даже наоборот, можно было бы ещё медленнее разглаживать эти ленточки. Особенно…

Да, особенно на спине. Потому что песни песнями, а прикосновения все же лучше. И пусть это вовсе не массаж, я всегда могу представить… Я же могу представить? Или мои мысли постыдны и предосудительны?

Лучше вернуться к её пальцам, которые все ещё напряжены. Осторожно погладить каждую фалангу, каждый сустав, похожие на бусины четок, которые добрые и не очень католики перебирают в молитвенном экстазе. Подняться к локтям, наверняка таким же острым, как её слова временами. Обнять плечи, ощупывая каждую мышцу в поисках тех самых узелков, которые могут причинять боль. По трапеции добраться до середины спины и отправиться в долгий, основательный спуск с непременными вдумчивыми остановками на каждом позвонке. Чтобы немного пожалеть, когда они закончатся. Но только немного, потому что путь все ещё продолжается.

Если бы мне позволили. И если бы я сам себе разрешил…

Её пальцы вдруг впились в мои плечи, что было сил, кожу между лопатками сначала обожгло выдохом, обжигающим, как китайский перцовый пластырь, а потом в то же место ударил низкий и протяжный стон, от которого телу почему-то отчаянно захотелось завибрировать.

– Мисс Портер?

Хватка пальцев чуть ослабла, чтобы, через мгновение, впиться ещё надежнее. И расстояние между нашими телами вдруг исчезло совсем: Кэтлин прижалась к моей спине с таким напором, что я едва устоял на ногах.

– Вам нехорошо?

Горячая, аж жуть. Не дай бог, новомодный грипп подхватила. Тогда нужно срочно искать врача и вообще.

– Ах-м-м-м…

Пальцы наконец-то разжались и сползли пониже, изображая что-то вроде царапанья. Зато основание шеи загорелось. Только теперь уже совсем не от дыхания.

– Мисс Портер, это небезопасно и для вас, и для меня.

Если в ход пошли укусы, состояние точно бредовое и лихорадочное. И надо её уложить. Только выбрать подходящий момент, чтобы не остаться без куска мяса на спине. Вот, например, прямо сейчас!

Я успел повернуться и успеть ровно к тому моменту, когда Кэтлин начала плавно оседать на пол.

– Мисс Портер?

Бледная, с красными пятнами, которые любят поэтично называть румянцем. А на самом деле выглядит все это жутковато, особенно в сочетании с мокрыми от пота прядями волос и совершенно безумными глазами, глядящими явно не на меня, не вокруг, а куда-то внутрь. И тонус мышц никакущий.

Срочно в горизонтальное положение. На диванчик хотя бы. И надеяться, что не сползет, пока соображаю, как быть дальше. Скорую вызывать – не вариант. Слишком много ненужных вопросов. Придется напрягать дядю, который раз все затеял, так пусть и расхлебывает, как ему сподручнее.

Что там было в симптомах-то? Нам буклеты совали, конечно, но кто их читает? А дело, похоже, серьезное. И мне совсем не помешала бы…

– Ага, вот вы где!

Да, хотя бы сонга заглянувшая в дверной проем, с торжествующим видом и вопросом:

– И чем это вы тут, позвольте спросить, занимаетесь?

На Кэтлин появление нового человека в комнате не произвело впечатления. Хорошо ещё, что не заставило паниковать и дергаться.

– Мисс Портер проводила медицинский осмотр. И почувствовала себя плохо.

– Плохо?

– Сами посмотрите.

– Да я уж посмотрю, будь уверен…

Конечно, она не стала пачкать руки: обошлась песней. И нервно хихикнула:

– Плохо, говоришь?

– Вы могли бы связаться с её дядей и объяснить ситуацию? Думаю, со мной он… Не станет разговаривать.

Сонга заглянула мне за спину, всхлипнула и кивнула, вытирая глаза:

– Вот что-что, а тут ты прав. Разговорами не отделаешься. И вообще, иди-ка, погуляй, пока я твою девушку в чувство привожу. Хотя, она вряд ли будет мне за это благодарна.

– Мисс Портер не моя де… Вы уверены?

– Да брысь уже отсюда! И непотребство это… прикрой. А то перед людьми стыдно.

Я снова почти ничего не понял. Кроме того, что мне велели одеться, поэтому взял футболку. И спрей с антисептиком.

Судя по силе жжения, на спине, действительно, творилось что-то страшное, но хотя бы без кровотечения. Оставалось надеяться, что с Кэтлин тоже все будет хорошо. Связь сонга отключила, поэтому можно было только догадываться, что именно она творит. То есть, поет. В коридор звуки не долетали, значит, работала прицельно, в контакте.

Впрочем, тишина продлилась недолго, и вскоре за дверью раздался щебет:

– Мистер Портер? Да, это я. Да, я помню. Да, мы договорились. Хорошо, пусть будет Лео.

Интересно, они так быстро нашли общий язык в силу общей профессии, или деловых интересов, непостижимым образом замыкающихся на меня?

– Я к вам, как к близкому родственнику, с самыми печальными известиями… Да шучу, шучу! Но вам и впрямь нужно повнимательнее относиться к своей семье. Нет, причем тут Валентин? И кто он вообще такой? А, племянник… Так мы ещё не представлены. Я о племяннице. Нет, все с ней хорошо, даже отлично, моими-то стараниями… Но вам – выговор с занесением. У девушки явное переутомление: пришла по делам и вырубилась на полуслове. Да, наверное, перерабатывает. Да, конечно, это совсем не моё дело. А почему бы мне ещё вам звонить тогда? Ах, есть и другие причины? И какие же?

Дальше некоторое время шли хихиканья, междометия и просто что-то невнятное. Пока сонга все-таки не вернулась к первоначальной теме:

– И тем не менее, имейте в виду, что её надо будет забрать. Да, часика через два-три, когда выспится. Ну или хотя бы поехать вместе с ней, а то мало ли… Нет, меня к тому времени здесь уже не будет: дела, дела. Да, я помню правила. Да, все будет тихо и спокойно. Да, и за себя я тоже ручаюсь. Все-все-все, мне пора, у меня ещё забот полон рот! А вы разгребайте свои завалы и не забудьте про девочку. Ах, вы никогда и не забывали? Приятно слышать. Нет, не в том смысле. И не в том тоже. И… Да какая разница? Все, пока-пока!

Когда она вышла в коридор, довольная и чуть рассеянная, было похоже, что какая-то её часть осталась по ту сторону порога, может, вместе с Кэтлин, а может, и вовсе улетела в эфир. Впрочем, наткнувшись взглядом на меня, сонга тут же собрала себя в кучку и угрожающе потерла ладони друг о друга:

– Что вытворил на этот раз?

Я честно перебрал в памяти всю последовательность событий.

– Ничего.

– У твоего «ничего» слишком характерные последствия, чтобы тетушка Дарли могла оставить их без внимания. Давай, колись!

Последствия? Это значит, что произошли какие-то изменения в материальном мире. Но чтобы повлиять на материю, нужно приложить к ней что-то, тоже имеющее материальное происхождение, а я…

– Я ничего не делал.

– Ладно. Тогда просто расскажи, что да как. Ход событий.

Это понятно. Это можно попробовать.

– Мисс Портер пришла, чтобы провести осмотр перед… Взять анализы и остальное. Чтобы определить моё состояние. И ей стало плохо.

– От вида крови?

– Нет. Позже. Когда занялась датчиками.

– Когда раздела тебя? – уточнила сонга, смешливо щурясь.

– Она не… Я сам снял футболку.

– Ох. Я бы попросила тебя снизить градус точности, но тогда вся прелесть этого идиотизма пропадет втуне… Ты её трогал?

– Футболку?

– Мать моя женщина… Девушку!

– Нет.

– Вот совсем-совсем не, даже пальчиком?

– Мисс Портер велела стоять спокойно.

Сонга медленно и глубоко вдохнула, покатала воздух в легких, наверное, с полминуты, потом снова спросила:

– Точно не трогал?

– Точно.

– А девушка – тебя? Трогала?

– Да. Надо же было прикрепить датчики.

– Как все запущено, как все опущено…

Она задумчиво прошлась по коридору взад и вперед, бормоча:

– Если бы слова, было бы понятно. Хотя девица в этом смысле совсем не, даже не потенциально… Но вдруг? С другой стороны, бред, который я слушала вполуха, мог бы возбудить разве что только практикующего психиатра, значит… Банальный контакт? Вот просто так, пальчиком дотронуться, и все, капец котенку? Да это уже ни в какие ворота. И когда же оно закончится, проклятущее? А главное, чем? Но проверить не мешало бы… Да, проверить.

С этими словами сонга повернулась ко мне и предложила:

– Давай, я тоже сейчас до тебя дотронусь.

Её ладонь легла мне на грудь.

– Вот так было?

Чисто технически? Похоже. Но лишь отчасти. Внешне, а не своим содержанием. Правда, какое содержание вообще может быть у действия? Назначение, разве что. Цель. И она совершенно другая.

Хотя пальцы тоже напряжены. И даже подрагивают. Только боль тут ни при чем, значит…

– Можешь повторить то… что ты творил?

– Нет.

– Почему?

– Потому что вам это не нужно.

Она аж поперхнулась, словно оскорбленная в лучших чувствах:

– Ах ты…

Похоже, обиделась. И наверное, я мог бы сделать то, о чем она просит, если бы…

Да, если бы оно требовалось для восстановления правильности происходящего. Но сейчас все и так более, чем правильно, я это чувствую. Нет, не то слово. Ощущаю. Как температуру воздуха. Как хлопчатобумажную ткань на коже. Как…

Да, и как удар кулачка по груди.

– Бесишь!

Что тут можно сказать?

– Простите.

Сонга сделала ещё несколько кругов, недовольно потирая лоб.

– Ладно, оно хотя бы не происходит само собой, и то хлеб. В общем, так, дорогой мой, слушай и запоминай. В том месте, куда мы сегодня отправимся, крутись, как хочешь, но чтобы ни одна живая душа… Ни одна, понимаешь? Чтобы ни пальчиком, ни волоском, ни… Я знаю, как ты умеешь уворачиваться. Так вот, нужно кому-то что-то, не нужно, неважно: пусть сами решают собственные проблемы. Не вмешивайся! Не трогай никого сам и не позволяй кому-то дотронуться до себя. Уяснил?

– Да.

– И не дай бог…

Она оборвала фразу непонятно, но очень многозначительно.

В принципе, предложенный образ действий меня вполне устраивал, хотя и плохо сочетался с намеченной программой. Если одними церемониями дело не ограничится, и понадобится что-то вроде демонстрации, избежать контакта вряд ли получится. Но в любом случае, можно постараться, конечно. И я буду стараться.

Правда, сначала нужно поставить точку в другой ситуации.

– С мисс Портер все будет хорошо?

– И было, и будет, - загадочно ответили мне.

– Она точно не болеет?

– Ну разве что от недо… - сонга остановилась и близоруко сощурилась. - Тебя женщины что, раньше никогда не кусали?

– Зачем?

– Не зачем, а почему! И кстати… - Она вдруг стала удивительно серьезной. - Если сейчас скажешь, что ты девственник, я выброшусь из окна.

– Это первый этаж.

– А ты станешь последним! Из тех, кто усомнился в моих способностях!

Прозвучало угрожающе. Даже слишком.

– Ну? Так как?

Так? Как? Я совсем запутался в ходе беседы и всех этих словах.

– Что?

Её губы беззвучно изобразили что-то, явно непереводимое ни на один приличный язык, а потом процедили:

– Ты девственник?

Вот может же задавать простые и понятные вопросы, так почему все время устраивает свои странные викторины?

– Нет.

– Хвала господу, хоть тут обошлось без откровений! Хотя… Я тебе ничего объяснять не буду, сам догадаешься. На крайний случай, поспрашиваешь, если интересно станет.

– О чем поспрашивать?

– Или не станет, - тяжело вздохнула сонга и толкнула меня в бок: - Шевелись, давай! Там Марко со своей швейной мастерской уже заждался, наверное.

* * *

Я понимаю необходимость и обязательность дресс-кода там, где от вида и функционала одежды действительно зависит что-то рабочее, влияющее на эффективность действия и достижение результата. Во всех остальных случаях, как по мне, все выглядит этаким костюмированным представлением, на котором участники меряются мастерством портного, а не личными качествами. Или кошельками и статусом своих нанимателей, если иметь в виду нынешний званый вечер.

Можно было предположить, что встреча пройдет в каком-нибудь сугубо тайном месте, наверное, даже подальше от городской суеты, но «майбах» заехал чуть ли не в самый центр Ситио дель Эсте, протиснулся мимо вереницы не менее роскошных машин и остановился у очень даже заметного входа под яркой неоновой вывеской. Правда, знакомых букв на ней не было, скорее что-то вроде картинки, отдаленно напоминающей медицинскую змею, зависшую над чашкой. Только тут все было положено на бок, а ножка чаши выглядела несоразмерно длинной, превращая её в подобие… Да, пожалуй, больше всего это походило на рапиру. И змея почему-то напоминала своими очертаниями китайского дракончика.

– Вам сюда, мадам, - указал Марко на вход.

– А вы не пойдете?

– Ни в коем случае! Только приглашенные лица: тут все строго. Я буду ждать вашего возвращения на стоянке.

Кажется, сонгу это обстоятельство немного расстроило или заставило лишний раз о чем-то задуматься, но несколькими секундами спустя она уже бодро шагала в указанном направлении, и мне ничего не оставалось, кроме как отправиться следом.

На входе нам не задали ни единого вопроса, да и просто не сказали ни слова: одни жесты, впрочем, вполне понятные и предельно вежливые. Сюда, пожалуйста. Извольте проследовать. Осторожно, тут ступенька. Располагайтесь, как вам удобнее.

Зал, в который нас проводили, делился на два яруса, пониже и повыше, и оба были достаточно заполнены людьми, чтобы хозяин клуба мог считать вечер удавшимся. Но если на нижнем ярусе преобладали мужчины, то на верхнем было настоящее женское царство, и сонга отправилась именно туда. А мне, все так же безмолвно, предложили спуститься на три ступеньки и коротать время внизу.

Как ни странно, выполнять поставленное условие о касаниях, точнее, об их полной недопустимости, оказалось очень даже легко: никто из присутствующих не стремился навязать другому свое общество и дружелюбие. Разве только местные хостес, мелькающие то тут, то там, могли представлять собой определенную опасность, но быстро выяснилось, что и они послушно реагируют даже на жесты, и если сказано «нет», то улыбаются и отходят в сторону. Либо можно сказать «да», как поступили некоторые из гостей вечера, и наслаждаться… Ну, хотя бы тем, что будет предложено.

Наверху, на ярусе, почти ощутимо звенящем от песен, междоусобного общения было не в пример больше: видимо, барышни знали друг друга намного лучше, чем бойцы, которых они сопровождали. Кажется, сонга тоже нашла там знакомых. По крайней мере, тихим фоном в наушнике вовсю шла какая-то болтовня с её непосредственным участием.

Увильнув от очередной хостес, я нашел себе кресло в той части зала, откуда мог без особого напряжения обозревать окрестности и попытался устроиться поудобнее, учитывая состояние спины и костюм, в который пришлось нарядиться.

Сначала я думал, что это чересчур, особенно жилет, но при внимательном рассмотрении оказалось, что пиджачно-брючные пары здесь норма жизни. Даже несмотря на то, что в отдельных случаях сочетание с фигурами и лицами получалось вопиюще неправильным. Поэтому я, в классической тройке из «настоящей итальянской шерсти» не то, что не выделялся на местном фоне, а скорее, полностью в нем растворялся. Что лично меня, впрочем, более чем устраивало.

От нечего делать успел пересчитать мужиков, рассредоточившихся по залу, запомнить несколько особо примечательных лиц и, с некоторым удивлением, найти те, которые я уже явно где-то и когда-то видел. Вполне возможно, это были парни из того же учреждения, что и я, но тогда возникал вопрос: за каким чертом?

Конечно, верить рассказам дяди Портера от начала и до конца не стоило, но в целом предложенная идея выглядела похожей на правду и вполне жизнеспособной. До того, как. Мол, все эти бои чемпионов хотя и существенно снижают вероятность возникновения горячих точек по переделу сфер влияния, но оставлять происходящее без внимания… И так далее, и тому подобное. Обычное дело, в общем. Но теперь, как вижу, моё присутствие вовсе не выглядит необходимым. Разве что, для подстраховки. Или выявления неблагонадежных товарищей. С другой стороны, они же занимаются этим в свободное от работы время, так в чем проблема? Или это попытка заодно со всем прочим ославить меня ещё и стукачом, чтобы для пущей уверенности? Если уж портить жизнь, то портить по полной, да?

Вот ведь… И даже слова не подобрать, чтобы выругаться. Потому что какая-то фигня внутри снова лениво зевает, советуя: забей и разотри. Это все не твоё. Не для тебя и не про тебя. Просто пройди мимо, если уж совсем надоело. А если терпение ещё осталось, расслабься и отдыхай.

Я так и сделал. Попробовал. Откинулся назад, о чем тут пожалел, потому что спину засаднило с новой силой. Но вернуться в прежнее сидячее положение уже не смог: мешало нарисовавшееся между моих колен нечто.

Больше всего она походила на куклу, каких выставляют в витринах дорогих магазинов по особым случаям: идеально продуманная и собранная на заказ. В том смысле, что платье с пышной и крайне короткой юбкой, из-под которой кокетливо выглядывало кружево панталон, явно существовало в единственном экземпляре и самым идеальным образом сочеталось по цвету с большими, картинно накрашенными глазами. Ну хоть лицо не выбелено под фарфор, и на том спасибо, иначе, наверное, почувствовал бы себя героем фильма ужасов.

Хотя реально страшной эта куколка, конечно, не была. Даже наоборот, если сравнивать со стаей хостес, в смысле привлекательности могла бы дать им фору, всем и сразу. Особенно среди любителей лолит.

Изящная, тонкокостная, невысокая, выглядящая, в лучшем случае, лет на пятнадцать. Плюс оборочки, ленточки и бантики, конечно, давали свой эффект. А на самом деле ей могло быть и далеко за. Как там говорят в народе? Маленькая собачка – до старости щенок. Вроде это не совсем про внешний вид, только ведь и про него тоже.

Но все вопросы и размышления отпали сами собой, за ненадобностью, когда я сообразил, что передо мной сонга. Правда, очень аккуратная, окруженная собственной песней, как легким облачком. Совершенно ненавязчивым, в отличие от…

Она кокетливо заложила руки за спину, наклонилась, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и вкрадчиво поинтересовалась:

– Скучаешь?

Вблизи её макияж выглядел даже безупречнее, чем на дистанции. По своему, пусть и не слишком большому опыту, я ожидал противоположного эффекта, но это не помешало ответить:

– Нисколько.

Она качнула головой сначала влево, потом вправо, изучая меня своим лазоревым взглядом, и заявила:

– А мне сегодня чертовски скучно. Настолько, что готова щедро и безвозмездно поделиться своим обществом.

И сократить расстояние, а это мне строго-настрого запрещено. Значит, надо её как-то отвадить. Попробовать быть построже?

– Не интересуюсь.

– Бука, - надув губы, протянула куколка, но не отказалась от последнего захода и придвинулась ещё ближе, так, что мы чуть не соприкоснулись носами: - А если у меня там все поперек?

Я почему-то вспомнил о Кэтлин, попробовал представить в её устах нечто подобное, потерпел фиаско и поставил точку:

– Предпочитаю классику.

Она ещё долгую четверть минуты сверлила меня взглядом, потом резко выпрямилась и повернулась. К залу передом, ко мне задом. Но пространство между колен не покинула.

Что же мне, пинками её гнать, что ли?

Все ещё сцепленные за спиной, а теперь – фактически, перед моим носом, пальчики дернулись, но не разжались, а похоже, только усилили хватку. Потом куколка обернулась и сосредоточенно посмотрела на меня ещё раз, словно проводя в уме сложные вычисления. Я уже начал готовиться к худшему, то есть, к пресловутому прямому контакту, но она просто шагнула вперед, между суетящимися хостес, и исчезла из вида.

Интересное заведение, ничего не скажешь. Хотя, судя по тому, что на куколку никто из людей поблизости никак не отреагировал, она здесь постоянный посетитель, не то что некоторые. Значит, не стоит удивляться и вообще. Но положение тела лучше все-таки поменять, потому что ссадины ноют и…

Я оторвался от спинки кресла только затем, чтобы ощутить явный, хотя и легкий, почти по касательной, толчок в спину. И даже машинально двинул плечом в ответ, прежде чем сообразил, что в пространстве между мной и велюровой подушкой никого нет и быть не может. Как и в ближнем периметре, на текущий момент.

Но осмыслить ощущения не успел, потому что передо мной вновь воздвиглась куколка и сообщила, со странным придыханием в голосе:

– Вас приглашают для приватной беседы. Нижайше прошу проследовать за мной.

Если это не очередная её дурацкая игра, то… Возможно, именно ради этого я сюда и пришел.

– Одну минуту.

– Все, что пожелаете, мейстер, - кажется, она присела в глубоком книксене.

Я выбрался из кресла и щелкнул по наушнику:

– Мне нужно отлучиться, мэм.

– Так отлучайся! – буркнули в ответ. – Об этом не обязательно сообщать.

Наверное, стоило бы объяснить сонге подробнее, в чем дело, а не позволять делать её любимые выводы, но куколка, так и не выпрямившая ноги, в этот момент почему-то выглядела слишком безвольно и покорно, почти как настоящая марионетка, и я понял, что просто не могу заставлять ждать. Ни её, ни кого-то другого. Потому что это будет неправильным.

– Идем.

Получив согласие-разрешение, она явно приободрилась, встрепенулась и, пританцовывая, посеменила через весь зал к дверям служебных помещений, оглядываясь и останавливаясь, если мне нужно было пропускать встречное движение.

– Сюда, прошу вас.

Долгий переход по коридорам воскресил в памяти совсем другую прогулку. И если бы чувства все ещё оставались со мной в прежнем объеме, наверное, настроение бы заметно подпортилось. А так можно было равнодушно считать шаги, отмечать повороты и ловить редкие, но настырные взгляды куколки, время от времени коротко оборачивающейся и словно все ещё не верящей, что иду следом.

Странное поведение. Кажется, будто для неё не просто важно привести меня куда-то, а почти смерти подобно на мгновение упустить из виду. Можно даже решить, что если такое случится, то её накажут. Но ещё непонятнее другое. То, что она вполне допускает эту возможность. Моё бегство, то есть. Только страшит её вовсе не возможное наказание. А вот вероятность провалить порученное задание, да. Явно и ощутимо пугает.

Обычно такие заморочки возникают в структурах с жесткой иерархией, где шаг вправо, шаг влево, и далее по списку. Ну или многое завязано на чрезмерно тесные связи с начальством, когда подводить не хочется чисто по личным причинам. Я, к примеру, точно так же не решился бы подвести сонгу, хотя в наших с ней взаимоотношениях ни смысла, ни структуры. Просто не могу. Даже подумать на эту тему.

Количество ступенек вниз и вверх, встретившихся нам на пути, благополучно совпали, из чего можно было сделать вывод, что уровня поверхности земли мы не покинули. Зато судя по пройденному расстоянию вполне могли сейчас находиться не просто в другом доме, а даже в другом квартале. По крайней мере, дверь, которую гостеприимно распахнула передо мной куколка, вела в зал, не имеющий ничего общего с ночным, да и просто клубом.

Хотя, стилистика оформления навевала. И обшивка деревянными панелями, и замысловатый узор настоящего паркета, и низковатый, но характерно сводчатый потолок из-за недостаточной высоты которого светильники располагались строго по стенам. Главное, что все это ничуть не выглядело претензией, а наоборот, создавало впечатление очень даже рабочего пространства. Пусть и слишком пустого: винтажные стулья, расставленные по периметру зала, и книжные шкафы в глубине не в счет.

Единственным, что выбивалось из общей картины, оказался, как ни странно, хозяин помещения. Мужчина примерно моих габаритов, только посуше и постарше, лет, наверное, на десять. Европейской наружности и достаточно темноволосый, чтобы поставить его по происхождению примерно в тот же ряд, что и Марко. Тщательно причесанный, в классическом же костюме, да ещё и в очках, больше всего своим видом он напоминал клерка какой-то большой и суровой корпорации, тратящей основные силы и время на поклонение всякой ерунде типа делового этикета. Собственно, когда заговорил, впечатление только усилилось.

– Прежде, чем мы продолжим, а я надеюсь, что мы продолжим… Позвольте принести Вам искренние извинения за поведение моего партнера.

Причем, он, в самом деле, сожалел. Правда, не вполне искренне, если брать в расчет словарное значение: к виноватости явно примешивалось что-то ещё.

– Оно было…

Клерк замялся, а у меня слова сами прыгнули на язык, чтобы подсказать:

– Постыдным и предосудительным?

Он аж завис на какое-то мгновение. Зато куколка потупила глазки в его сторону с выражением вроде: вон как люди умеют, смотри и учись.

– Неожиданно, здесь и сейчас… Кодекс гроссмейстера редко цитируют.

– И ещё реже исполняют?

Не знаю, почему я это сказал. Наверное, потому что казалось уместным. И подходило к ситуации самим своим звучанием, что ли. К тому же, присутствовало отчетливое ощущение, что если бы промолчал, то те же самые слова клерк произнес бы сам.

А так он лишь охотно кивнул, уточняя:

– Огорчительно редко.

Говорят, так бывает, когда понимаешь кого-то с полуслова, но раньше мне не доводилось даже наблюдать что-то похожее с людьми, хорошо знающими друг друга не один год. Но этого человека я вижу впервые, и тем не менее, почти могу предугадать… Или все же не могу?

– Обещаю, виновный понесет заслуженное наказание.

Куколка снова отвела взгляд, только теперь явно, чтобы скрыть что-то вроде личного торжества. Неужели ей это нравится? Хотя, проверить легче легкого:

– Смею надеяться, оно будет суровым.

Ага, зыркнула в мою сторону и дернула губами, сдерживая улыбку. И мне почему-то показалось, что если бы дала себе волю, то гримаса получилась бы не только довольной, а ещё и благодарной.

– Как пожелаете, - клерк выдохнул с такой безысходностью, что я даже мимолетно задумался, кто же из них будет наказан в итоге по-настоящему.

И чтобы сменить явно неудобную для части присутствующих тему, спросил:

– Вы пригласили меня сюда только для того, чтобы извиниться?

Занятно, но он правильно расценил мой вопрос, как приглашение к действию, и заявил без обиняков:

– Как насчет того, чтобы разделить песню?

Что-то подобное и следовало ожидать. В смысле, раз уж под рукой имеется сонга, без пения не обойдется, хочешь ты того или нет. Ещё бы хорошо было понимать, о чем именно идет речь.

Принять песню, отклонить, запомнить – это понятно. Пробовал и, можно считать, умею. Но разделить? Явно не по нотам и не поровну. Нет, есть ещё какое-то значение у этого слова, совсем странное, даже противоположное основному. А, вспомнил! Что-то пережить вместе. Если так, предложение хорошее. И что бы в действительности ни подразумевалось под ним, я…

– Не возражаю.

Он выдохнул снова, только на этот раз легко и почти радостно. А потом повернулся к куколке:

– Прошу вас.

Та медленно и церемонно присела. Чтобы обратным движением подпрыгнуть, пускаясь в пляс.

Отдельными местами это напоминал джигу, с которой я познакомился усилиями Портера, но больше было просто озорного кружения, и вокруг оси, и просто по залу. Почти безумного и бездумного, но лишь на первый взгляд. В действительности же куколка двигалась по строго заданной траектории, словно…

Да, провешивала трассу. Закрутила спираль, остановилась в центре зала, замерла статуей. А потом на нас полилась песня.

Она расходилась кругами, как от камня, брошенного в воду, и такое я чувствовал впервые в жизни. Волны прибоя. Только не те, игрушечно-речные, а высокие, во весь мой рост или даже выше. Наверное, часть их уходила и под пол, и за потолок, но главное, неумолимо накатывала на меня. Огибала, оглаживала, ускользала прочь и… Возвращалась к своей хозяйке, проделывая на обратном пути ровно все то же самое. А заодно, по всей видимости, рассказывая о том, что видела и не видела во время своего путешествия.

Так вот почему от моей знакомой сонги все время исходит такой фон. Она просто сканирует пространство. Может, в поисках, может, во избежание ненужных встреч. Пускает свою песню такой же волной, а потом слушает эхо. И чем неуступчивее объект, тем однозначнее будет полученный отклик?

Но сейчас и здесь вроде нет никакого смысла в сканировании, потому что расположение фигур на доске понятно и так. К тому же, никто из нас не…

Первый тычок я почувствовал только кожей. Потому что рефлекторно закрылся при первых же нотах, слишком хорошо помня, какими бывают последствия беспечности при общении с сонгами. Но это конкретное ощущение хоть и напоминало собой влияние песни, несло в себе помимо действия ещё и… Смысл?

Легкий такой тычок, можно сказать, дружеский, с вопросом: мол, ну что, собираешься вступить в игру или как?

То есть, разделить песню. И раз уж я согласился…

Она прошла насквозь, ничего не задев, еле заметным, чуть освежающим ветерком. А вот следом прилетел самый настоящий удар, от которого все внутренности аж зазвенели. И я бы обязательно обвинил в нападении куколку, счастливо улыбающуюся посреди зала, если бы…

Он пришел по касательной, этот удар. Совсем с другой стороны. Оттуда, где клерк демонстративно опустил ладони в карманы брюк.

Пришлось взять паузу и снова закрыться наглухо, чтобы свести мысли и ощущения воедино. А начать с того, что построить траекторию, которая… Ну да, поразительным образом напоминает тот странный танец-прелюдию.

Две песни сразу? Такое вообще возможно? Только что полученный опыт утверждает: вполне. Тем более что первая, сканирующая, может идти именно что постоянным фоном, значит, не требует к себе особого внимания со стороны исполнительницы. Зато вторая, замысловатая и закрученная, является… Основной. Несущей. И тащит за собой по пространству именно то, для чего предназначена. Информацию.

Но… как?

Пока я пытался думать, прилетело новое ощущение, уже заметно нетерпеливое и даже чуть разочарованное, что ли. Да, все оттуда же. Со стороны клерка, который, кажется… Нет, точно: сдвинулся с места на несколько дюймов. Если бы не паркетный узор, я бы, наверное, не отметил это перемещение, но сейчас был совершенно уверен. И ещё более озадачен.

Он что, идет за песней? Похоже на то. Потому что она ведь движется. По заранее заданной спирали, в витках которой находится каждый из нас. И если клерк поменял место, значит… Возникают помехи? Так это же почти то же самое, что и…

Во время обучения точными науками нас не особо грузили. Больше учили прикладывать теорию к практике. С теми же рикошетами, физику которых понимать и считать попросту жизненно необходимо. С сопроматом, особенно в части конструкций и сооружений. Вот и всякие волновые процессы нам преподавали исключительно в практическом смысле. Да, все с той же точки зрения передачи информации, только применительно к стандартным коммуникаторам, которые далеко не везде и не всегда могли адекватно принять сигнал. А чтобы не остаться без связи в тот момент, когда это чертовски важно, и одновременно не шуметь больше необходимого, требовалось все-таки обращать часть внимания на окружающее пространство и перемещение по нему.

Падение, отражение, дифракция, интерференция… Термины мы особо не заучивали: все постепенно запоминалось само. А вот всякие практические фишки зачастую сводили с ума. И порой здоровее оказывалось сразу поверить инструктору на слово, чем докапываться до сути очередного эксперимента.

Среда переноса? Есть. Песни, несущая и фоновая. Источник? Вон там, снова замер во внимательном ожидании. И если он может отправить по волне сообщение для меня, значит, и я смогу. Нужно только снова пустить песню насквозь и позволить ей подхватить мои ощущения. Обозначить удар. Только не в месте назначения, а там, где все начинается.

То ли от перегруза, то ли наоборот, от внезапно нахлынувшей пустоты осознания, голова знакомо пошла кругом, и я не стал сопротивляться. Тем более, здесь и сейчас нужно было не думать, а ощущать и действовать. Всем телом.

Чем-то это напоминало качели, только слишком дерганые. Не успел закрыться – лови салочку. Открылся не вовремя – пропустил нужный участок волны, теперь жди следующего. Или нащупывай новый, в отражениях. И не дай бог сфолить там, где сонга закручивает локальные песневороты: прилетит со всех сторон сразу.

Поэтому мы все-таки двигались. Оба. Иногда совсем чуть-чуть, шаркая по полу, иногда чуть ли не подпрыгивая. И самым странным было то, что нам совсем не требовалось видеть друг друга глазами, да и вообще смотреть. Можно было даже крепко зажмуриться, и все равно предельно точно ощущать пространство. Наверное, даже точнее, чем обычно. А когда я, наконец, сообразил, что песенная волна способна переносить не просто отдельные движения-посылы, а целые последовательности и даже конкретные приемы, стало совсем весело. Причем, нам обоим.

Сразу же выяснилось, что школами обучения мы почти не сходимся, зато есть, чем друг друга удивить. Даже в этом неожиданном, но таком странно естественном бою теней. Куда уж там даже самому лучшему тренажеру! И не нужно никаких технических приблуд, только умелая сонга, азартный противник да тихое место, где вам никто не…

Правда, тихое. И в наушнике звеняще тихо. Наверное, с того самого момента, как я переступил этот порог. А это случилось уже так давно… Считай, в другой жизни. И как бы ни была интересна и заманчива новая, обязанности и обязательства прежней никуда не денутся. По крайней мере, пока я не выполню их до конца. Значит, пора… Пора.

Наверное, это было не слишком вежливо с моей стороны, но последний импульс я отправил не своему противнику, а куколке, обозначая прикосновение кончиками пальцев к жемчужно-розовым губам. В том смысле, что хватит. И она поняла, мгновенно обрывая песни.

Без них первые секунды даже было как-то не по себе, словно мир оскудел и увял, утратив свои главные измерения. Зато стало возможным осмотреться вокруг уже привычным образом и понять, что к финалу мы вышли одновременно, плечом в плечо, оставляя до прямого контакта всего пару дюймов.

В наступившей тишине хлопки маленьких ладоней прозвучали почти оглушительно.

– Бра-во! Бра-во! Бра-во! Бис!

Забавно, но куколка, похоже, и правда в восторге. Только не в единолично своем, а…

Между ними чувствуется определенная синхронность. Или правильнее было бы говорить, синхронизация? По крайней мере, в настроениях уж точно: со своего места я могу хорошо видеть только лицо клерка, но степень удовлетворения, написанная на нем, удивительным образом перекликается с той, что звучит в голосе сонги, кажется, готовой пуститься в пляс заново.

– Вы славно потрудились, Лила. А теперь оставьте нас.

На этой фразе общая церемонность происходящего успешно закончилась, уступив место тому, что иногда называют женской истерикой:

– Ага, и вот так вот всегда! Как супом давиться, так на здоровье, а десерты – только для избранных?

– От десертов толстеют.

– Только не притворяйся, что заботишься о моей фигуре! Ты вообще на меня сегодня ни разу не посмотрел! Потому что тебе все равно!

– Лила…

– А я вот прямо сейчас пойду и себе найду кого-нибудь доброго, заботливого, внимательного… И он будет дарить мне вкусняшки безо всякого повода!

Я бы вежливо пялился в стену, но по лицу клерка табунами скакало столько разных чувств, что было жаль упускать из вида даже одно-единственное.

– И я буду с ним очень, очень-очень плохой девочкой! Такой плохой, что потом извиняться замучаешься!

– Лила, пожалуйста…

– И это будет самый завалящий кнехт, какой вообще только может быть! И тебя все так застыдят, что…

Он даже на мгновение зажмурился. Потому что ему, в самом деле, было немного стыдно. Но не перед мифическими «всеми», а только передо мной. Наверное, потому что хотел произвести впечатление и думал, что произвел, но в последний момент все рухнуло под туфельки некой капризной особы.

А ещё я вдруг понял, что клерк просто не сможет настоять на своем. По крайней мере, сейчас. Что где-то глубоко внутри ему слишком хорошо, чтобы даже решиться кого-то обидеть. Тем более, ту, которая всегда рядом.

Я ведь точно так же не возражаю Дарли. Никогда. Потому что не вижу повода. То есть, она может бывать странной, пугающей, дурной и злобной, но все равно остается собой, а значит, занимает в моем мире именно то место, которое должна. И не мне её прогонять. С другой стороны, если кто-то извне, из-за пределов обозначенного периметра попробует скорректировать ситуацию…

Да, иногда обязательно должен вмешаться кто-то со стороны. Например, сказать: «Брысь!».

Ну, как сказать… Больше сделать, конечно, мысленно или не очень подтолкнув куколку по направлению к двери.

Главное, что она тут же заткнулась, подарив мне нарочито долгий и, наверное, многозначительный взгляд. А потом посеменила на выход, ворча под нос что-то вроде:

– Говорила мне мама, выбирай черного, так чем я тогда слушала?

А клерк облегченно выдохнул. Но предположил:

– Похоже, мне снова придется извиняться?

– Не стоит.

– Никак не научусь с ней управляться. А сначала это ведь казалось хорошей идеей, с разницей в возрасте и вообще…

Он качнул головой, подошел к шкафу, порылся там и повернулся уже с бокалом в одной руке и бутылкой виски в другой.

– Выпьете?

Зачем? Маслянистая жидкость сейчас только усилит вязкость мыслей, и без того лениво-тягучих. Почти сонных.

– Пожалуй, нет.

– А я бы даже закурил, - признался клерк. – Но Лила не выносит запах табака и… Эх.

Сделал большой глоток, дождался, пока пойло камешком бултыхнется в желудок, и продолжил:

– Так что, могу понять ваш выбор. Меня поначалу тоже натаскивала старушка. Казалась такой, хотя, тогда ей было, наверное, лишь чуть больше, чем мне сейчас.

Он имеет в виду Дарли? Так я её не выбирал. И она меня тоже.

– Взрослая женщина хотя бы знает, чего хочет… Вам кто-то посоветовал, или сами решили?

– Мы попробовали. И у нас получилось.

Кивнул, снова поднося бокал ко рту. И отметил:

– Хорошая подготовка.

Имеет в виду академическую? Так она…

– Стандартная.

Хохотнул:

– Если стандарты и впрямь таковы, то кто-то из нас перфекционист, и это точно не я.

Так замысловато меня, пожалуй, ещё никогда не оскорбляли.

– В любом случае, благодарен. Честно говоря, до последнего не рассчитывал.

На спарринг? Ну, наверное, я мог и отказаться. Но зачем? Тем более, все обошлось без малейшего прикосновения.

– А вообще было удивительно встретить брата-рыцаря здесь. Не того уровня моя лавочка, хоть и неловко это признавать.

Так, в ход снова пошли непонятные слова. И не переспросишь ведь.

– Или вы с инспекцией?

В каком-то смысле, наверное. Но явно не с той, о которой идет речь. Да и, если вернуться к истокам…

– Небольшая спонсорская помощь. По личной просьбе.

– Понятно. Хотя, мог и сам догадаться: финансово Сантини вас не потянул бы, ни при каких раскладах. А она, должно быть, хороша…

Кто? Просьба? Или просящая? С этой точки зрения не могу сказать ничего, кроме нейтрального:

– На любителя.

Он понимающе кивнул, салютуя бокалом, и опрокинул в рот все, что ещё оставалось в хрустале.

– Позволите вас проводить?

Я вспомнил унылые коридоры с крашеными стенами, и невольно поморщился.

– А можно выйти на свежий воздух как-нибудь покороче?

– Конечно, без проблем!

Клерк задвинул посуду вглубь полки и жестом пригласил отправиться за ним в один из углов зала, где между стенными панелями обнаружилась вполне нормальная дверь.

Пара витков узкого коридора, предбанник, и… Свежий ветер прямо в лицо.

До реки от крыльца футов сорок, не больше. А набережной, как таковой, нет: только пешеходная дорожка вдоль проезжей части, выложенной чуть ли не булыжниками, к которой спускаются цветастые палисадники. Дома, и примыкающие друг к другу, и разделенные зеленью, невысокие, не больше трех этажей, двери с уютными раскладками, нижние окна без ставен. Место для своих, одним словом. Место, где ни за что не сможешь оказаться, если тебя не пригласят.

А ещё звездное небо во весь рост, и за один этот вид легко можно убить. Или умереть.

– Вызвать машину? – предложил клерк, облокачиваясь на перильца.

Машина и так есть. Где-то там. Могу позвонить в любой момент, но…

– Лучше пройдусь. Хороший вечер сегодня.

– Даже слишком хороший. И, если позволите… Нет, я ни в коем случае не напрашиваюсь, не думайте. Но вдруг в вашем плотном графике случится небольшое окно? В общем, теперь вы знаете, где меня искать.

Знаю. И когда-нибудь обязательно найду.

Глава 10. Кое что о Купидонах…

Дарли

Я не ожидала от этого вечера никаких подвохов. И внутренняя, вечно тревожная струна организма, которую обычно именуют чутьем, молчала в тряпочку, и совокупность всех внешних факторов буквально вопила о том, что опасаться нечего.

Во-первых, Марко клятвенно заверял, что именно сегодня и именно сейчас нужно всего лишь заявиться и заявить. В смысле, показать бойца и обозначить свое намерение участвовать в очередном турнире, но документальные дела решаются, как им и полагается, в офисах, а мы, по сути, приперлись в клуб, как материальное обеспечение переговоров, не более.

Во-вторых, местная обстановка располагала исключительно к приятному, хотя и совершенно бездумному времяпровождению, а не к активным действиям какого-либо рода.

В третьих… Нет, их было даже больше трех. Знакомых. Давних и не очень, с которыми мы где-то и когда шли параллельными курсами, но, слава богу, не пересекались, а потому сохранили друг о друге вполне добрые воспоминания и впечатления. Собственно, эти самые знакомые охотно подтвердили, что песни и танцы проходят на другой сцене, а здесь можно расслабиться и отдыхать.

Я так и поступила. Конечно, приглядывала одним глазом за своим белобрысым подопечным, но он так послушно шугался любых контактов, что когда собрался «отлучиться», у меня просто не получилось подумать на сей счет ничего дурного.

А потом эфир вдруг опустел. На очень долгий, почти бесконечный час.

Я успела передумать много всего. От чисто технических неполадок оператора связи до кровавых разборок и стихийных бедствий. Попытки расспросить хостес успехом не увенчались: мне лишь вежливо улыбались, пожимали плечами и уговаривали не волноваться. А я и не волновалась. Если сердце ухнуло вниз, мавры-нервы первыми скорбно выдыхают и разбредаются прочь.

Наверное, будь во мне на тот момент побольше коктейлей, я бы даже приняла происходящее, как любопытный опыт летаргического характера, наваждение, в котором замирает все, кроме собственного сердца и одного-единственного вопроса, методично долбящего висок: «А дальше вообще хоть что-то ещё планируется?»

Поэтому, когда наушник снова начал доносить до меня звучание знакомого пульса, я не сразу поверила в продолжение жизни. И своей, и вообще. Потому что было странно и страшно. Было стыдно вспоминать собственную недавнюю беспомощность. Было больно осознавать, что если кто-то из нас хоть как-то контролирует ситуацию, то это вовсе не я.

И понадобилось несколько мучительных минут, чтобы решиться вновь начать движение и хотя бы спросить:

– Бесценный мой, ты чем там занят?

А потом снова замереть в нехороших предчувствиях, чтобы, спустя паузу, показавшуюся глубокой, как ночное небо, услышать привычно-уточняющее:

– Я не занят.

Ох, ну хоть что-то на этом свете смилостивилось надо мной и постаралось остаться прежним! Как минимум, бесячая манера подавать информацию в стиле «необходимо и достаточно». Остается только догадываться, какие события спрятались в том часе тишины, или пробовать спросить прямо. Главное, на текущий момент все, что было, закончилось. Или хотя бы приостановилось.

– Что ты сейчас делаешь?

– Дышу свежим воздухом.

Обтекаемо донельзя. Ну хоть так. Значит, шляется снаружи.

– Где тебя искать?

– Зачем? Я не потерялся.

– Затем, что я хочу тебя видеть, и как можно скорее!

– Скоро не получится: прямой выезд к реке закрыт, и вам придется объезжать сначала по Хэррис, потом сворачивать на…

– Просто скажи, где ты сейчас стоишь!

– Я не стою. Я иду.

Он надо мной издевается. Совершенно точно. Внешне это, конечно, не определит и самый искусный физиономист, но внутри – вне всякого сомнения. Гадкий белобрысый тролль.

– Куда. Ты. Идешь. Просто. Назови. Ориентиры. На. Местности.

Кажется, в наушнике хмыкнули.

– Мне осталось полмили до моста Эвентри. Плюс-минус. Буду ждать там.

И он, действительно, ждал. Задумчиво подставляя лицо ветру с реки. А в целом выглядел настолько расслабленно и рассеянно, что в забеге моих версий первой к финишу пришла самая банальная. Что он кого-то таки потискал в укромном уголке.

– Сколько их было?

Ответил не сразу, потому что, едва коснулся сиденья, растекся совсем, но только не от физической усталости. Больше всего это походило на полную и безоговорочную удовлетворенность проделанной работой.

– Один.

То есть, мужчина? Уже интересно. Нет, не в том смысле. Значит, причина отлучки была, скажем так, уважительная.

– Ну, хоть без женщин обошлись, и то хорошо.

Качнул головой, непонимающе сдвигая брови:

– Как можно обойтись без женщин?

Однако, рано я успокоилась…

– Ах, все-таки была ещё и женщина?

– Да.

– Но ты только что сказал…

Уточнил, тоном, не допускающим у собеседника сомнений:

– Она пела.

Можно подумать, пение упрощает ситуацию! Да ровно наоборот. Тем более, что…

Я же первым делом проверила именно это. Наличие. Хоть какие-то обрывки. Но все было чисто. Нет, даже не так: словно тщательно выметено. Можно даже сказать, вылизано, что совершенно и абсолютно невозможно.

Всегда остаются отпечатки. Да, со временем они естественным образом рассасываются, подтверждено опытами. Но чтобы настолько быстро? Или это свежий воздух помог?

– Пела для тебя?

– Вообще. Просто пела.

Стало ещё непонятнее.

Бывает локальное, точечное воздействие, в пределах одного организма. Бывает условно-общее, когда нужно оперировать несколькими объектами, чаще всего, со схожими характеристиками. Можно, конечно, и просто залить песней пространство, но тогда она работает в фоновом режиме, всего лишь оповещая песенницу о том, что происходит вокруг. То есть, личной нужды ради.

И какой смысл для других в такой песне? Она ведь просто проходит мимо.

– Хорошо, женщина пела. А мужчина? Чем вы с ним занимались?

Вот тут он совершенно явно запнулся. И посмотрел на меня чуть ли не с просьбой перефразировать вопрос. А когда я осталась непреклонной, покорно выдохнул:

– Делили песню.

Час от часу не легче. Что значит: делили? Пополам? По куплетам? По нотам? А главное, зачем?

Но спрашивать прямо, похоже, не стоит. Придется идти огородами.

– И как? Получилось?

Подумал и кивнул утвердительно.

– А точнее? Помнишь? Предприятие. Моё. Я должна знать.

Помолчал, изучая носки собственных ботинок.

– Я старался.

Да уж конечно. В этом нисколечко не сомневаюсь. Но что вы там вообще делали? Физически? Неизвестно с кем. Неизвестно где. Без малейших следов преступления.

Продолжить допрашивать? Может, и стоило бы, пока ещё не зевает. Но, учитывая его вредную привычку подбирать слова, что я получу в ответ? Очередное откровение, которое непонятно, куда и как приспосабливать?

Нет. Торить путь по бездорожью у меня сегодня точно не хватит сил. Значит, потратимся только на самое важное: вернем парня на место нынешней прописки. Оттуда он ни посреди ночи, ни вообще без разрешения не свинтит: проверено. А утром… Утром поглядим, что к чему. Авось, умные мысли появятся. Потому что рассчитывать на то, что он сам захочет поделиться впечатлениями… Ха. Три раза. Скорее нырнет ещё глубже, чем уже.

Когда машина остановилась, я даже подумала, что придется толкать Петера в бок, чтобы вернуть к реальности, но он очнулся сам, огляделся по сторонам, кивнул собственным мыслям и открыл дверь, собираясь выходить. Правда, где-то посередине всего этого единого движения вдруг замедлился почти до полной остановки и сообщил в окружающее пространство:

– Она назвала меня «мейстер». Что это означает?

А потом посмотрел на меня. В поисках ответа. И я наверное, чуть ли не впервые в жизни отвела взгляд, делая вид, будто ничего не расслышала или не поняла. Потому что сердце ухнуло снова, на посещенное мной сегодня холодное и темное дно.

Так и распрощались: он не дождался ответа, я не нашла в себе смелости. Да и просто, не нашла себя.

И даже писк прилетевшего сообщения, от которого Марко ушел сначала в прострацию, а потом воодушевленно и восторженно залопотал с кем-то на родном языке, не стал маяком, способным вернуть домой то, что составляло мою суть. Только позже, после нескольких часов бессонно распахнутых глаз и бессмысленных переползаний из одного угла кровати в другой, после тягучей ночи, в которой голова становилась все тупее и тупее, пока не налилась тяжестью так, что от неё же и раскололась, после…

Когда на небо начал забираться рассвет, мне тоже стало чуточку светлее. Настолько, чтобы сесть на постели, нашарить комм и набрать номер, который, на удивление, запомнился сразу, безо всякого заучивания. Наверное, потому что был таким же уютным, как и его владелец.

Правда, прежде чем отправлять вызов, пришлось просипеться, прокашляться и пропеться, чтобы не пугать абонента раньше времени, а вполне невинно спросить:

– В вашем придворном заведении подают завтраки?

* * *

Наверное, это был не лучший выбор в моей жизни, но иного под рукой не оказалось, к тому же…

После слов Петера мне вдруг тоже отчаянно захотелось разделить с кем-то. Пусть даже и только песню. Хотя я пока не могла понять, как это вообще возможно, но если рыцарь сказал, значит, так бывает. Так делается. И не на небесах, не за тридевять земель, а почти что рядом, может, даже в соседнем дворе. Нужно только зайти за угол, скользнуть по узенькому переулку мимо сплетничающих кумушек и играющих детей, отодвинуть рукой сохнущую простыню и… Просто оказаться там, где должна быть. И больше никуда не уходить.

Оглядываясь назад, я теперь не могу понять, как жила до встречи с белобрысым чудом. Не то, чтобы пытаюсь выставлять оценки вроде «плохо» или «хорошо», а надеюсь хоть немного приблизиться к осознанию, почему все предыдущие годы тратила на увертки, уловки, виляния, иногда даже хвостом, вместо того, чтобы просто однажды взять и начать называть вещи своими именами. Может быть, потому что не знала этих имен? Или благополучно забыла.

Да, забыла смыслы, изначальные и истинные. Ведь когда-то, на заре человечества, слова возникали, чтобы соединять. И что в итоге? Спустя тысячелетия мы боимся обратиться друг к другу прямо и открыто, используем десятки синонимов и иносказаний там, где можно обойтись… Нет, не малой кровью. Вообще без крови.

Наверное, нужна смелость, и очень большая. Может быть, даже безграничная. Но это мне, если бы я взялась. А что движет им? Если верить словам Лео, все время наблюдения парень ничем не выделялся на общем фоне. То есть, так же, как и все остальные, жонглировал словами, возможно, даже врал и обманывал. Хотя… Нет, это уже перебор. У врунов обычно много прихвостней и друзяшек, а тут полнейший вакуум. Значит, не от мира сего рыцарь был с самого начала, ещё до своего клятого восхождения, а сейчас все, что называется, заложенное природой, эволюционировало. До полного безобразия. В том смысле, что подходящих образов для сравнения не подобрать.

И, что самое пугающее, почему-то на краю сознания мельтешит нечто, ещё не достойное называться мыслью, но уже достаточно назойливое, чтобы обращать на себя внимание.

Наверное, рыцарей в мире гораздо меньше, чем песенниц. В конце концов, они долгое время жили сражениями, а это не располагало к степенной старости в окружении сонма внуков. Даже сейчас, скорее всего, они больше заняты чем-то, требующим силового воздействия, а не, скажем, самозабвенно играют в шахматы или на бирже. Значит, время от времени гибнут.

Да, их явно должно быть меньше. Ещё и восхождение это. Почему-то кажется, далеко не каждому оно по плечу. Но если даже реальное соотношение не выше, чем один к ста, все равно возникает вопрос.

Да где же они все, черт их подери? Ну невозможно так искусно прятаться, если…

Если да.

А если нет?

Почему я решила, что все рыцари обязательно должны быть похожи на Петера? Опять же, эти сказки о подчинении и прочем. Ведь и так может быть, что многие из них не меняют своих привычек и пристрастий, оставаясь прежними. Оставаясь людьми, со всеми их свойствами, прекрасными и дурными, но получая в свое распоряжение некую волшебную силу, способную…

В горле почему-то вдруг стало сухо и колко. Даже вода, заботливо предложенная Эбби, не особо помогла. Только милосердно смочила острые грани, чтобы хватило голоса ответить на приветствие мистера Портера.

– Признаюсь, не ожидал встречи в столь ранний час. Но… рад. Очень рад.

Да и я бы тоже порадовалась. В других обстоятельствах. А сейчас получается думать только о том, что…

Он ведь именно это имел в виду. Лео. Когда говорил о чудовищах и опасностях. Могущество в руках недостойного – страшный сон борца за добро и справедливость. Но дано ли нам право судить, кто достоин, кто нет? Что, если сам процесс восхождения и подразумевает: совладаешь – забирай. По праву сильного. Потому что можешь. Правда, маячит где-то там вроде и такая мелочь, как собственное хотение. А с другой стороны, как вообще можно не хотеть стать повелителем чудес?

– И выглядите вы совершенно…

Никак я не выгляжу. Плескалась в ледяной воде, пока руки и лицо не начали неметь, отсюда и румянец чахоточный. А если продолжит политесы в том же духе, начну багроветь.

– Но видимо, недостаточно хорошо, чтобы подвигнуть вас на покупку букета?

Он так и замер на несколько секунд, с полуоткрытым ртом, судорожно соображая, когда и где ошибся.

– Простите, я почему-то решил, что общепринятые знаки внимания вас не…

Теперь уже точно не. Когда выяснилось, что в жизни помимо всякой мишуры есть действительно важные вещи, которые ни в коем случаем нельзя упускать из вида. И гораздо нужнее всяких цветов, чтобы просто кто-то обнял и прижал к себе. Правда, о таком не говорят, а берут и делают. Если уверены. Но поскольку и я тут не гожусь в образцы для подражания…

– Подарите в следующий раз. Между прочим, я люблю лилии.

Интересно, всем в зале было слышно, как скрипит грифель в его голове, записывая мои слова?

– И на этом хватит поклонов и реверансов. Я бы не… не обратилась к вам с утра пораньше, если бы это не было важно. Для меня.

Последнее можно было и не подчеркивать: внимал каждому слову одинаково тщательно. Как будто мой голос… Да ну, ерунда какая.

– Тот клуб, в котором вчера была назначена встреча. Что о нем вообще известно?

Лео перебрал что-то в своей памяти и осторожно сказал:

– Ничего, вызывающего подозрения. Типичное заведение для званых приемов. Все лицензии получены законно, продлеваются аккуратно. Сообщений о беспорядках или чем-то подобном в полицию не поступало. Поэтому у меня и не было оснований… возражать.

А ведь хотел произнести другое слово. Интересно, какое именно.

Касательно же остальной информации…

– Этот клуб может быть каким-то образом связан с рыцарями?

Ой. Надо будет держать себя в узде, иначе мистер Портер словит нервный тик или что похуже.

– С чего… Почему вы это спрашиваете?

– Потому что у меня основания есть.

Он напряженно двинул скулами:

– Что-то произошло?

– Я так думаю.

– То есть, вы не…

Вот и пойми, чего в нем сейчас больше, исследователя, требующего поверять ощущения практическим опытом, или человека, который беспокоится… Ну да. О другом человеке.

– Я не присутствовала, если можно так сказать. Но что-то определенно происходило.

– Почему же вы… Были какие-то признаки?

– Понятия не имею.

– Но…

– Потому что вы мне о них ничего не рассказывали. О признаках.

Лео так удрученно, почти виновато сжал губы, что захотелось его пожалеть. И подкинуть хотя бы одно полешко в костер интереса.

– Было кое-что. Слово. И я его назову, если пообещаете впредь быть откровенным, а не беречь меня от каждой ужасной правды.

– Я… - Наверное, хотел оправдаться или возразить, но передумал и сказал, со всей возможной серьезностью: - Обещаю.

– Мейстер. Я могу предположить, что оно означает в общепринятом смысле, но…

– Как оно прозвучало? В каком контексте?

О, снова на свет божий полез ученый. Впрочем, это сейчас к лучшему.

– Если я все правильно запомнила… Так назвала Петера песенница, которая пела песню для него и другого мужчины. С которым они делили эту самую песню.

– Невозможно…

Лео произнес это одними губами, то ли потрясенно, то ли отрешенно уставившись в вазочку с букетиком ромашек. Наверное, решил погадать, на всякий случай.

Я тоже пересчитала лепестки приглянувшегося мне цветка, ожидая, пока собеседник соизволит вернуться к реальности. Трижды.

– Итак?

– Простите?

– Вы ещё помните про обещание?

– Что… А. Конечно. Ваши слова… Они не укладываются.

– Ну, что есть, то есть. Других не будет. Объяснитесь или продолжите гипнотизировать эти несчастные цветы? Между прочим, я бываю ревнивой.

Он растерянно хлопнул ресницами, переводя взгляд с вазочки на меня и обратно, но, слава богу, сделал хороший выбор. Тот, на который рассчитывала я.

– Мейстер – обращение. К рыцарю. От тех, кто стоит ниже по статусу.

Что-то подобное я и предполагала. Все мы как-то обозначаем ранги друг друга, когда, говоря официальным языком, коммуницируем. В конце концов, это может быть просто фигурой речи, данью вежливости и прочими этикеточными выкрутасами.

– Насчет «делить» достоверных свидетельств нет. Но аналитики сходятся во мнении, что это связано с поединками. Проще говоря, если один рыцарь предлагает другому «разделить песню», это, скорее всего, означает…

– Вызов на бой?

– Пожалуй, да.

Что же получается? Вчера вечером кто-то предложил белобрысому подраться, и тот… Ну да, он же сказал, что старался. Только чем все в итоге закончилось? Понятно, что не кровопролитием. Собственно говоря, по Петеру вообще нельзя было предположить ничего сверхактивного. Не помят, не потрепан. Наоборот, почти умиротворен.

И да, он же обещал никого не трогать. А какой поединок может проходить без… Не понимаю. Не могу. Умом ещё не доросла.

– В любом случае, ситуация осложнилась, - мрачно резюмировал Лео собственные размышления.

– Вот так вдруг? Почему?

Мистер Портер сцепил пальцы в замок. Наверное, чтобы не было заметно, как они подрагивают.

– И мейстер, и поединок… Все это может означать лишь одно. Восхождение закончилось.

Значит, парню больше не нужно будет мучиться? Так это же хорошо. Или нет? Надо уточнить:

– Теперь у нас есть законченный рыцарь?

– У нас? – Он невесело усмехнулся.

– Ну да. Вы за ним наблюдаете. Я… в каком-то смысле тоже. Только с другой стороны. И если продолжить…

– Никаких если. Игры пора прекращать. Пока ещё это вообще можно сделать.

Не нужно было сильно напрягать собственный мозг, чтобы догадаться о ходе мыслей Лео. Но самым нелепым оказалось то, что я… Разделила его опасения.

На очень короткое время, буквально на секунды, но тоже ощутила какой-то почти животный, не связанный ни с сознанием, ни с прочими разумными поводами страх. И каждая клеточка моего тела кричала, словно от боли, которой не было, но которая обязательно должна была вот-вот ворваться в меня.

А посмотрев в глаза Лео, я с ужасом поняла, что эти мгновения прошли для нас синхронно и одинаково. До малейшего оттенка.

– Вы тоже их видите. Риски и все остальное.

Нет, не вижу. Всего лишь чувствую, а чувства… Из них не всегда выходят хорошие советчики. К тому же, наваждение, болезненно нахлынув, тут же откатилось куда-то назад, оставив после себя только немного горечи на языке. А хина всегда бодрит, хочешь ты того или нет.

– Что вы собираетесь делать?

– То, что требовалось с самого начала.

– Пресловутая иммобилизация и прочие процедуры?

– Именно.

Все-таки пришлось сделать ещё глоток. Чтобы скрыть горечь, перебравшуюся в улыбку.

– Полагаете, что сможете с ним справиться?

– Есть много способов. Разной степени травматичности. Он все ещё человек, так что…

Вот оно. Главное. То, о чем Лео может говорить, но категорически не хочет осознать.

– Да. Он не чудовище. Он – человек. Наверное, с некоторыми особыми возможностями. И все-таки, прежде всего, человек.

– Вы не понимаете…

– О, считайте, как вам удобнее. Только послушайте, пожалуйста. Совсем чуть-чуть.

Он согласился. Нехотя, поджав губу, но кивнул.

– Я почти ничего не знаю о том, как он жил. Только с ваших слов. Но даже их вполне достаточно, чтобы делать выводы. Мальчик по имени Петер просто обязан был вырасти тем, о чем вы так любите говорить. Чудовищем. У него были для этого все возможности. Странное детство взаперти. Приют. Опекун, который вряд ли проявлял хоть какое-то участие… Да-да, я этого не утверждаю, но парень не знает самых простых вещей, того, что существует в любой семье просто так, а не потому, что должно быть. Не знает, для чего вообще нужна эта самая семья. Не умеет принимать помощь, тем более, не понимает, что иногда о ней можно и нужно просить. И ничего не ждет.

Я говорила, а в голове параллельно возникали разные странные картинки, в которых далеко не всегда мелькала белобрысая голова.

– Он должен был, как минимум, обозлиться. А когда вашими же усилиями узнал, как можно давать отпор… Вот вы о чем думали, запихивая его в эту, как её… На выходе обязательно должно было получиться нечто, жаждущее мести всему миру сразу и способное её сотворить. А по факту? Сами же говорили, никаких проступков. И могу поклясться, ни одного случая агрессии. Ведь так?

Лео позорно промолчал.

– Он ничего не требует, ничего не пытается взять, тем более, силой. Хотя наверняка не раз видел, как это делают другие. Из него словно вытравлены все эти гнусные страсти и хотелки, которыми страдаем мы. Как так получилось? Даже представить себе не могу. Не хочется думать, что с ним это делали нарочно, но…

Это была совершенно сумасшедшая мысль. За гранью граней безумия.

– Возможно, на той стороне нашлись исследователи вроде вас. И они вдруг задались целью создать идеального рыцаря. Такого, канонически-книжного, который без страха и упрека. Потому что их тоже что-то не устраивало в естественном порядке вещей. Потому что когда могущество получает человек с гнильцой, это, видимо, опасно не только для нас, но и для них тоже. Кем бы они ни были. Вопрос только в том, удался эксперимент или нет.

– Без страха и упрека… - пробормотал Лео, потирая пальцем подбородок. – Звучит нелепо, но… В ваших словах есть смысл.

Да неужели? Я, вообще-то, целую теорию развила, и как мне кажется, почти гениальную.

– Он реально ничего не боится. Самосохранение. Оно отсутствует. Полностью. То есть, делать откровенные глупости он не станет, но когда действует, в том числе, по приказу, совершенно не думает о том, что с ним будет потом. После. Словно механически сравнивает варианты и выбирает оптимальный. Да, если по итогу требуется оставаться на ногах и в приемлемой форме, все к тому и придет. Но если именно таких вводных нет…

– Умрет, не задумываясь?

– Очень возможно.

Если получил приказ, исполнит. Любой ценой. Потому что себя не оценивает вообще никак.

Если… Приказ, да.

– Он когда-нибудь отказывался что-то выполнять?

– Не припомню.

– И он все ещё на службе. По крайней мере, сам уж точно так полагает.

– К чему вы клоните?

– К тому, что вы на волосок от того, чтобы профукать самый лучший шанс в своей жизни!

Лео растерянно моргнул:

– О чем вы?

– Да все о том же. О рыцаре, который в силу своей нереальной долбанутости считает, что должен выполнять приказы.

– Я не… Серьезно, считает?

Уф-ф-ф. Ну да, мистер Портер хоть и наблюдает, возможно, даже пристально, но все равно делает это как бы со стороны, когда надо уже открыть дверь и войти. И просто не замечает очевидного.

– У него пунктик насчет правил. Обычно это меня дико бесит, но в данном случае может оказаться на руку нам всем.

– Правила? Какие?

– Любые. Допускаю, что легко поведется даже на самую лютую пургу. Главное, говорить убедительно. То есть, убедить его, что это нужно и важно. Для того, кто просит.

– Вам не кажется, что все это звучит…

– По-дурацки? Скорее всего. Но оно работает. Работало. Ещё вчера уж точно.

Лео совсем растерялся. Настолько, что подарил ромашкам ещё одну долгую минуту своего внимания. А я занесла в список неотложных дел скорую и крайне жестокую расправу с этим букетиком.

– Вы полагаете…

– Он согласится. Помогать. Сотрудничать. Обязательно. Если вы его об этом попросите.

Мистер Портер как-то неожиданно замялся. Совсем не по возрасту и опыту.

– Боюсь, характер наших взаимоотношений не предполагает просьб. А относительно приказов…

Вот почему, как только миру требуется сильный и решительный поступок, мужчины норовят прикинуться раками?

Ладно. Стесняется или что-то ещё его смущает, неважно. Возьму огонь на себя, как говорится. Делов-то, право слово!

– Значит, попрошу я.

* * *

– Ну что, готовы попробовать? – спросила я, когда Лео припарковал машину.

Конечно, ожидать боевого настроя не приходилось, но хотя бы нервное постукивание пальцев по рулю прекратилось.

– Мне нужно… ещё немного времени. Совсем чуть-чуть.

– Смотрите, только не заблудитесь на этой стройплощадке. Лично искать не стану, натравлю, сами знаете, кого.

Кажется, его чуть перекосило. Но сдержался. И даже улыбнулся через силу:

– Я вас догоню.

Да я и не убегаю. Спокойнее было бы идти вместе, но раз уж так, пусть его. Наверное, проведет минутку аутотренинга, чтобы казаться уверенным и непокобе… Непоколебимым. А мне настраиваться не надо: всегда готова к безумствам.

Вообще, вслепую искать Петера по недоделанному торговому центру можно было бы почти вечно, но современные средства связи в сочетании с умело раскиданной песней творят чудеса. По крайней мере, указывают путь.

Что, опять эти руины неслучившегося бара? Странный выбор. Хотя…

Ну да, если ещё учесть, что нацепил на себя ту, подаренную девушкой одеждой, получается классический возврат на место преступления. С целью пережить прежние ощущения? Да вроде не похоже: стоит, склонившись над огрызком стойки, и что-то чиркает на оберточной бумаге.

– Чем страдаешь сегодня?

Я заглянула в его каракули. Чтобы ни хрена не понять. Какие-то линии разной степени кривизны, кружочки, точечки, стрелочки, вопросительные знаки. С другой стороны, занятие тихое, мирное, так что пусть рисует. Может, потом ещё раскрашивать начнет. А что, говорят, занятие модное и даже полезное.

– Страдаю?

– В переносном смысле.

– А.

С ним легко: если дать понять, что просто треплешься, перестает пристально размышлять над словами. Но слушает все равно. И запоминает.

– Как себя чувствуешь после вчерашнего?

Послушно задумался. Чтобы сказать:

– Нормально.

Ну да. Наверное, потому что бороться с остатками песен не нужно было. Только не похож он на отдохнувшего.

– Ночью спал.

– Немного.

Прямо как я. Только у меня причины были, мягко говоря, не самые приятные. А он-то чего? Ах да. Перевозбудился-таки. Первый поединок, считай, посвящение, все дела. Чисто и точно по-человечески.

– Добрый день.

О, а вот и Лео нас настиг. И вроде бы даже, действительно, успокоившийся.

Я ожидала, что снова состоится дуэль взглядов или что-то похожее, но Петер, как ни в чем не бывало, оторвался от своих рисунков, цапнул со стойки планшет и направился к мистеру Портеру.

– Я отметил в базе тех, кто присутствовал на приеме. И составил несколько описаний особенно приметных участников.

А ещё потратил на это минимум полночи. Идиот. Зато полностью укладывающийся в мою теорию.

– Эм… Будем смотреть, - выдавил из себя Лео, принимая работу.

И никакого тебе «спасибо». Правда, белобрысый и не ждал ничего подобного: безразлично кивнул и вернулся на свое место. Опять же, в полном соответствии с выкладками, которыми я долбила Лео. Так даже нарочно не подыграешь.

– Зайчик, мне очень не хочется отрывать тебя от новой игрушки, но… Надо поговорить.

Что-то чиркнул ещё пару раз и отложил карандаш.

– Хорошо.

Ну вот и момент истины настает. Или пан, или пропан.

– Расскажешь о том, что было вчера в клубе? Про песню и остальное?

Петер посмотрел на меня совершенно прозрачным взглядом и ответил, ни секунды не задумываясь:

– Нет.

– Почему?

Наверное, я прочувствовала торжествующее осуждение со стороны Лео всей спиной. И уже готова была признать свое бесславное поражение, но рыцарь вновь оказался рыцарем и спас даму. Хотя вряд ли сделал это осознанно.

– Не поймете. Вы… возможно. Он – точно не поймет.

Стоило бы обернуться и взглянуть на лицо мистера Портера в этот момент: наверняка зрелище было занимательное. Но тогда я бы пропустила ещё более редкое явление природы. Мимолетную улыбку на губах, которым привычнее держать прямую линию.

– Но я могу показать.

Вот! Что и требовалось!

Я победоносно посмотрела на Лео. Через плечо.

– Убедились?

Вообще-то, его было даже жаль. Но лишь чуточку. Потому что сам виноват. Нужно было просто поверить. Или довериться? А, неважно. Капля веры способна творить чудеса, и это главное.

– И что нам требуется?

Петер пожал плечами:

– Просто петь. Так, как вы обычно это делаете. Только не прицельно, а рассеянно.

Ага, нужно просто посканировать пространство. Никаких проблем. Хотя…

Есть такая офигенно бесполезная штука, которая называется мужская гордость. Она ничего не имеет общего с гордостью общечеловеческой, зато начинает кипеть и бурлить в любом мужчине всякий раз, когда требуется поступить именно по-мужски. Например, признать свою ошибку. Или несостоятельность. Или страх. Но это же совершенно невозможно, правда? Отсюда обычно и проистекают те самые дурацкие поступки, неизменно приводящие к катастрофам. Да, иногда, конечно, случаются и подвиги. Но сломанных костей и жизней на второй чаше весов гораздо больше.

– Мистер Портер, вы готовы попробовать?

Уверена, по его спине в эту самую минуту набирала ход струйка холодного пота. Но в целом, сдержался. Даже не дрогнул голосом, излагая:

– Да. С соблюдением… некоторых условий.

О которых, конечно, сообщать во всеуслышание придется мне. Что ж, раз впряглась, вытяну эту телегу на дорогу. Но кое-кто будет мне должен. Всю свою оставшуюся жизнь.

– Зайчик, тут такое дело…

Чувствовать себя дурой приятно только в очень отдельных случаях. И уж точно, не в этом.

– Для мистера Портера все это, как бы, впервые. А чисто теоретически… Есть вероятность неблагоприятных последствий. Поэтому для него важно принять определенные меры. В отношении тебя. Перед тем, как.

Петер слушал, и по глазам было ясно: ни черта не понимает. Но это пока. А когда дойдет до главного… Надеюсь, мы все уцелеем в этом бреду. Так или иначе.

– Если вкратце, то нужно сделать, чтобы ты не мог говорить. И двигаться.

Хлопнул ресницами:

– Это важно?

– Для мистера Портера – очень.

Задумался, то ли вспоминая, то ли что-то прикидывая. Потом зашел за стойку, порылся в каких-то коробках и вернулся с мотком скотча. Только не прозрачного, а серебристого. И протянул его Лео.

Ох, зайчик, ну что ж ты делаешь… Ну нельзя же вот так, прямо. Это ж похуже пощечины будет. Хотя с другой, белобрысой стороны, все ведь совершенно нормально. Даже не жест доброй воли, а согласие. Полное и безоговорочное. Но чтобы его принять, нужно и самому… Вот так, полностью. Быть готовым.

Если бы ещё Петер хоть чуточку понимал, что этот его взгляд почти невозможно выдержать, тем более спокойно. Но тут я слегка виновата. Надо было объяснить и предупредить. Рассказать, что его прямота временами просто убийственна. И если гляделки затянутся ещё хотя бы на четверть минуты…

Он сообразил сам. Вряд ли именно то, о чем думала я, но сделал все, что мог: оторвал кусок липкой ленты и сам заклеил себе рот. Потом вернулся к стойке, к её недоделанной части, сел на пол, просунул руки в переплетение арматуры и скрестил их над одним из железных ребер.

И все равно, понадобилась почти целая минута, чтобы Лео принял это то ли приглашение, то ли вызов. Тщательно обмотал подставленные запястья скотчем, а потом вытянул из брюк ремень и затянул поверх серебра ещё несколько кожаных петель.

Петер подвигал руками, словно подтверждая, что не сможет освободиться, и посмотрел на меня. Без каких-либо чувств, как обычно, только выглядело все это непривычно жутковато. Но раз уж начали, останавливаться не будем. Да и поздно. Потому что прежними мы после сегодняшнего уже вряд ли сможем стать. Даже рыцарь, перед которым мне нереально стыдно. И реально – тоже.

– Начнем?

Лео сглотнул. Белобрысый просто прикрыл глаза. А я…

Запела.

Сканирование пространства не требует особых навыков. Даже наоборот, это почти первое и самое простое, что учатся делать песенницы. Потому что именно этим ощущением тебя накрывает сразу же, как только дар достигает нужной спелости. Кажется, что кокон тела трескается, и то, что в нем томилось, сквозь тысячи, а может, и миллионы крохотных отверстий начинает познавать мир.

Поначалу это очень страшно, вот так отпускать свою суть, потому что думаешь: не вернется домой. Уйдет в безграничье и безвременье навсегда, а ты останешься, куцая, обгрызенная, недоделанная.

Причем, страшно не только в первый раз, но и во второй тоже. А в третий так вообще ужас ужасный настает. И если рядом не окажется умелых наставников, можно уехать крышей, только не наружу, а внутрь.

В какой-то момент, конечно, привыкаешь. Сперва к тому, что это твой личный прибой, в котором ты – море. Потом к ощущениям, которые призрачными водорослями, рыбками и обломками кораблей приносит к тебе твоя же песня. Это больше зрения и круче любой виртуальной реальности. Ещё одно измерение мира. В котором, правда, из одушевленных отражаются только те объекты, которые на это согласны.

Вот и сейчас, залив комнату песней, я поначалу не услышала эхо рыцаря. Но если для меня это уже было вполне обыденным нюансом, то Лео, вступивший следом за мной, заметно напрягся. Пришлось даже тронуть его за плечо, успокаивая: мол, не волнуйся, все будет пучком.

Хотя, когда в дотошно ощупанной среде субмариной всплывает новый объект, это все-таки дергает не по-детски. И я непременно сделаю белобрысому внушение на сей счет. Потому что нехорошо пугать старых больных людей такими хищными обводами и вообще. Но было красиво, да. Минуту, может, две. А потом случилось то, что заставило бы меня ожесточенно тереть глаза, если бы я видела это именно глазами.

Полностью проявившись в песенном поле, Петер позволил волнам несколько раз отразиться, причем, каждый раз – с новой силой, будто раскачивал качели. Чтобы, когда они наберут определенную скорость, вдруг из неприступной глыбы превратиться во взвесь песка и пропустить песню насквозь.

Но даже не это было самым удивительным, хотя и явно прибавило седых волос не мне одной. На обратном ходе волна, вернувшаяся домой, принесла с собой его тень. Тень рыцаря. Со всеми ощущениями, которые испытывало его тело. И на мгновение мы стали единым целым. То есть, стала я, почти утонув в этом потоке.

Глотнула.

Захлебнулась.

Откашлялась.

И все вернулось на свои места, оставив о себе очень странную память и ещё более странный опыт. Слишком большой, чтобы можно было его осмыслить, понять и принять. По крайней мере, в сжатые сроки. Но там, где я всего лишь задумалась, Лео…

Не знаю, что именно испытал он, столкнувшись с фантомом. Наверное, то же, что и я. Только это вызвало к жизни не размышления, а действия.

Я почувствовала это сразу же, когда его песня, уже не рассеянная, а сосредоточенная для удара, прорезала моё поле. И ринулась следом, даже не вспоминая предупреждений о том, что два резонанса сразу человеческий организм просто не…

Внутри все было по-прежнему. И пропасть, дно которой терялось в клочьях тумана. И бескрайнее небо, такое же светлое, как взгляд рыцаря. Рыцаря, который сидел на краю своего утеса и спокойно ждал, что случится дальше.

Я-то знала. Для себя. Я уже парила однажды в этом небе, потому крылья распахнулись сами собой, счастливо и просторно. Но не Лео.

Наверное, он никогда ещё не бывал так свободен, тем более, оперируя песней с человеком. Потому что в обычных случаях это больше похоже на осторожное карабканье по извилистому лабиринту, ощетинившемуся шипами. Только со временем и помощью ряда лекарственных средств можно добиться хоть сколько-нибудь прохожей тропы для себя. Но вот так, пробить стену и оказаться в абсолютно безбрежном мире…

Хотя, он ведь ничего не пробивал. Его пустили, как и меня. Даже не пригласили войти, а распахнули дверь настежь. Перед самым носом. Наверное, именно это и подвело: небольшая задержка могла бы дать время, помочь подготовиться, что ли. Да просто слегка притормозила бы, позволяя осмотреться, прежде чем.

У него не было ни секунды. И крылья не успели раскрыться. А я, с высоты своего полета, могла лишь видеть, как он падает. Прямо в клубящийся туман. Все ниже и ниже. Все быстрее и быстрее.

Я вряд ли смогла бы его догнать. А догнав, понятия не имела бы, что мне делать. Но все равно сложила крылья и упала следом. Успев пролететь не больше половины пути, потому что меня схватили за шкирку, как котенка, и вернули с небес на землю. На другую сторону пропасти, откуда едва можно было различить, как рыцарь дернул плечами и соскользнул вниз.

Это были самые долгие секунды ожидания в моей жизни. Закончившиеся просто и безыскусно: сначала из тумана к моим ногам вышвырнуло Лео, а потом вон выставили нас обоих. Со всеми нашими песнями, ожиданиями и обещаниями.

Но все равно, даже несмотря на осечку, он должен был понять, что это слишком хорошо, чтобы…

Я повернулась, чтобы посмотреть на Лео, и раньше всего остального увидела пистолет. Большой, железный и такой же лишенный чувств, как взгляд мистера Портера.

– Так не должно быть.

Он ещё и сам с собой разговаривать начал? Дело совсем плохо. Конечно, не особенно приятно получать щелчок по носу, но сразу хвататься за оружие?

– Это слишком опасно.

Да, он испугался. Я тоже чуть было не струсила. Только повод ли это для…

– Просто чудовищно.

Нет. Ну нет же. Опять завел любимую шарманку. И зачем, спрашивается, я столько времени перед ним распиналась? Зачем уговаривала? Зачем чувствовала себя дурой, а теперь ещё и предательницей?

– Это нельзя изучить и понять. Только пресечь.

Он ведь с самого начала был на это настроен. Нацелен. Задержался в машине, именно чтобы взять эту гадость.

Он мне не поверил. Ни до конца, ни даже чуть-чуть. Так почему я все ещё верю в него?

– Лео.

Как обычно нагнетают обстановку в медицинских сериалах? Ну да, криками типа: «Мы его теряем!» Так вот, мне впору уже даже не вопить, а выть сиреной. И вовсе не той, что из мифов, а пожарной. Но любой крик сделает только хуже.

Надо найти другой выход.

Надо хотя бы пойти.

Навстречу.

– Ты не будешь этого делать.

Пока я нахожусь на линии огня, уж точно нет. Главное, не останавливаться и не сворачивать. До самого конца. До прикосновения к руке, подрагивающей от тяжести то ли оружия, то ли решения.

– Дарли, пожалуйста, не…

– Именно, что не. Не сейчас. Не сегодня. Вообще никогда.

Это так по-мужски, разрушать. Странно сознавать, что мужчины вообще умеют делать что-то помимо руин и обломков. Например, жениться и растить детей.

– Только не проси…

– Даже не собиралась. Либо ты сам поймешь, насколько глупо выглядишь, либо нет.

Он вздрогнул. Его взгляд.

– Я устала от дурости и дураков. Устала сама быть дурой. Столько лет… Да почти вся наша жизнь состоит из лжи, с самого рождения. Начиная от детей, которых находят в капусте или вырывают из лап каких-то там жутковатых птиц. Мы лжем себе и другим. А самое страшное, что мы ещё и послушно верим в эту же самую ложь.

Кажется, сталь под моей рукой нагревалась быстрее, чем его пальцы, но и они постепенно теплели.

– Я устала, слышишь? Надоело тратить время на бестелесные выдумки, когда рядом есть то, что можно пощупать.

Его щека тоже чуть подрагивала, но это я поняла, только проведя по ней ладонью.

– Сначала мне показалось: слишком поздно. Слишком многое упущено, утрачено, растоптано в пыль. И лучшие чувства давно выгорели дотла. Но угли-то остались. И их вполне ещё можно разжечь. Всего и надо, что дышать. В такт.

Он перевел взгляд на меня, только когда не осталось выбора. Когда я запустила пальцы в его волосы и заставила наклониться.

– Давай условимся так. Если ты хотя бы наполовину чувствуешь то же, что и я, нам есть, о чем проговорить весь остаток нашей жизни. Или промолчать. Рука об руку. И мне это представляется очень даже неплохим вариантом. Но если ты по-прежнему считаешь самым важным не то, что рядом, а…

Я не успела закончить фразу: помешали его губы. Пока ещё не слишком смелые, но уже вполне уверенные в том, что хотят сделать. И это оказалось лучше всяких песен. А ещё чуточку походило на те ощущения, которые принесла с собой тень рыцаря, растворившись во мне. Но об этом я бы молчала в любом случае. Тем более, что… Черт меня и всех нас задери.

Кажется, мы вспомнили о причине всего происходящего одновременно. Повернулись уж точно синхронно, все ещё не отпуская другу друга.

Конечно, физически он никуда не мог деться. Телом, то есть. А вот духом – вполне. И безвольно повисшая голова доказывала это самым прямым образом. Мне сразу вспомнилась куча страшных историй, которыми нас пугали во время обучения и которые, как это ни печально, имели в своей основе настоящие случаи, что называется «из жизни». Наверное, из-за этого вцепилась в Лео ещё сильнее. И он вынужден был попросить:

– Отпусти. Пожалуйста. Так я не смогу его осмотреть.

Да. Конечно. Наверное.

– В машине есть аптечка. Я только сбегаю за ней и вернусь.

В машине. В той самой, откуда взялась эта мерзкая, железная…

– Отдай бяку!

– Хорошо, хорошо! Только будь осторожна, ладно?

Ну ещё бы. И даже положу её подальше. От греха и от всего остального. Да хоть туда, в шкаф, за бутылки с водой.

Лео вряд ли практиковал в повседневной жизни забеги на скорость, но вернулся очень таки быстро. С целой сумкой. А я почему-то всегда думала, что аптечки – это такие маленькие аккуратные коробочки. И никаких приборов в них вроде бы не прописано.

Вообще, смотреть, как кто-то работает, всегда интересно. Особенно если человек знает, что делает. Хотя, поучаствовать тоже чуток пришлось: подержать белобрысого, пока Лео доблестно сражается со скотчем. А потом помочь положить на пол. Наверное, можно было дотащить и до диванчиков, но тот из нас, кто больше подходил на роль врача, категорически остановился на достигнутом. И после священнодействия с проводами, датчиками и чем-то, отдаленно напоминающим обычный планшет, сообщил:

– Ритмы рабочие. Частично соответствуют медленному сну на третьей или четвертой стадии. Частично – потере сознания на фоне физического и нервного истощения.

Тоже мне, открытие. Как этот рыцарь норовит завалиться спать, я наблюдала уже неоднократно. Вот и сейчас…

Он снова это сделал. Цинично и безжалостно потоптался по всем моим добрым чувствам.

Я же не возражала. Наоборот, готова была поделиться всем, что есть. Открылась на полную. И зачем, спрашивается? Он не взял ни крупицы. Ни капельки. Словно побрезговал.

Вот же, сучонок…

Ждать, пока он очнется, у меня не было ни сил, ни терпения, и я залепила пощечину бессознательному телу. Потом ещё. И ещё.

– Ненавижу!

– Дарли…

– Ненавижу!

– Это не поможет ему очнуться.

– Ненавижу!

Он поймал мою руку. Так осторожно, словно та была бабочкой.

– Все хорошо.

– Тебе хорошо. Мне хорошо. А этот…

– Пока нет причин даже вызывать скорую. Нужен только покой. И на всякий случай введу ему простенький коктейль. Чтобы сон был здоровее.

Смотреть на шприцы и иглы я никогда не любила, но тут просто не могла оторвать взгляд. Правда, не от самого инструмента, а от рук. Таких обнадеживающе уверенных.

А когда Лео закончил медицинские процедуры, не удержалась от банального:

– Кстати о коктейлях.

Он улыбнулся:

– Я знаю ещё одно, совершенно чудесное место. Тебе оно наверняка понравится. И тамошние коктейли тоже.

Мне-то для полного счастья хватило бы сейчас и чего-то сугубо баночного, из соседнего маркета. Тем более, что…

– А как же наш пациент?

– С ним все будет в порядке, насколько могу судить по… нашим наблюдениям.

И на этот раз Лео под словом «наши» имел в виду совсем не своих коллег по работе, что нежно грело душу. Но совесть окончательно сдалась только после обещания:

– Попрошу племянника тут присмотреть. Ему это будет в радость.

Глава 11. Не время для…

Петер

– А… А… Чхи!

Интересно, о чем я думал, укладываясь спать головой на что-то колюче-шерстяное, норовящее залезть своим ворсом всюду, куда хватит его длины? Странно, что во рту всего лишь сухо и… Горько-цветочно. Словно накануне я зачем-то пробовал на вкус клумбу. Или просто упал в неё лицом?

Нет, вряд ли. И первое, и второе свидетельствовало бы о проблемах со здоровьем, а я вроде чувствую себя вполне приемлемо. Даже относительно бодро. Физически. Вот с головой не все гладко. То есть, именно что гладко, как на дорожке в кегельбане: мыслям не за что зацепиться. Хотя, где-то там вдалеке что-то маячит. Может быть, даже кегли-воспоминания. И если шар до них докатится…

Клумбы точно были. В палисадниках у набережной. Только это вчера, вечером. А с утра я ещё не выходил на улицу. Наоборот, приходили ко мне. Сонга и… Все, вспомнил.

Ну, теперь хотя бы понятно, откуда этот мерзкий вкус и аромат: оттирали следы скотча каким-то косметическим дерьмом. С другой стороны, хорошо, что воспользовались не скипидаром. Правда, у него запах как раз натуральный, а не похожий на попытку эскимоса изобразить тропический ад. То есть, сад.

А так можно сказать, позаботились: даже подушку соорудили. Из кофты дяди Портера. Сам пожертвовал? Не верю. Скорее, кто-то его заставил, в приказном порядке. Вот плед притащили уже мой, из комнаты, где я спал последние ночи. Что ж, и на том спасибо. Можно было ожидать худшего. Или вообще не ожидать ничего. Потому что моё ощущение правильности пошло вразрез с чужими.

Но мне ведь только и хотелось, что разделить… Вернее, поделиться. Просто взять и показать, какие классные штуки есть на свете, а я, как выясняется, умею их делать.

Думал, что порадуются вместе со мной. Ну или хотя бы возьмут на заметку. Может быть, даже заинтересуются. А они взяли и испугались. Даже Дарли, которая обычно ничего и никого не боится. Даже она не выдержала, когда…

Я ведь вроде сделал все, что просят. И делал бы ещё больше и дальше, только бы… Только бы это было кому-нибудь нужно. Кому-нибудь, кроме меня.

Зря старался. Все достижения, как и прежде, как и всегда, оказались не к месту. Консуэла тоже обычно лишь делала вид, что слушает, когда пробовал рассказать ей о школьных успехах. А чаще просто отмахивалась, ссылаясь на занятость или усталость. Так что я однажды подумал и бросил эти нелепые попытки что-то показывать и доказывать. Казалось, навсегда. Но вчерашние странности настолько вышли из ряда вон, настолько ощущались невероятными и одновременно правильными, что перекрыли воспоминания о прежнем горьком опыте. И сначала я забыл, а потом ещё и забылся. Чтобы совершить непоправимую глупость.

Нельзя было его впускать. Всего-то и требовалось, что закрыться, а я легко успевал это сделать. Так почему же не стал?

Потому что любое обращение извне словно подтверждало, что я существую. Даже самое нелепое. Даже смертоносное. Ведь для того, чтобы умереть, прежде надо почувствовать себя живым, иначе никак. И что случится дальше, уже не особо важно.

А ещё, наверное, я промедлил, потому что отчетливо понимал: в любой момент смогу его вышвырнуть, если понадобится. И для этого мне вовсе не нужен голос. Вообще ничего не нужно, кроме… Как это называется? Да, веление души. Звучит глупо и напыщенно, но что ещё может находиться совсем не в голове, тем не менее, успешно управляя всем телом?

И он тоже это понял, почему и струсил в самый последний момент. Попытался остановиться там, где нужно было продолжать двигаться, несмотря ни на что. Пролетел бы насквозь, и ладно. Так нет же, запнулся, завяз и начал захлебываться. С таким остервенением, что мне пришлось буквально выдирать его из себя.

Наверняка вышло грубо и бесцеремонно. Но я ведь тоже… Можно считать, что испугался. Хотя по сути это были досада и разочарование. В себе самом.

Я все испортил. Ну, почти все.

Да, они оба уцелели. И вроде бы, даже остались при своем уме. По крайней мере, о чем-то говорили друг с другом, уже после того, как… Оказались совсем рядом. Так близко, что смотрелись единым целым. Законченным. Завершенным. Не допускающим в свое пространство больше никого и ничего.

И это тоже ощущалось совершенно правильным. Но одновременно почему-то слишком больно било в грудь. Наверное, потому что неумолимо отодвигало меня прочь. Выталкивало из уже знакомого, привычного, почти обжитого мира обратно. Туда, где нужно было заново искать точки опоры. И просто – заново. Всё. С самого начала. А начала этого нигде не просматривалось, ни поблизости, ни до самого горизонта. Вот тогда моё сознание и ушло в пике, сжигая очередной предохранитель.

Постыдная слабость. Бегство с поля боя. Но это была лишь отсрочка. А что мне делать теперь? В глобальном, так сказать, смысле?

По мелочам все понятно: для начала хотя бы подняться на ноги. И не сильно напрягать пока левую руку, которую, похоже, совсем недавно нещадно тыкали чем-то острым. Ну точно, дырки от уколов. Дядя постарался? Уж явно не Дарли, она больше по мануальной терапии, насколько помню.

Ещё бы знать, чем меня накачали в очередной раз. Хотя, догадываюсь. По тому, как характерно чешется шея. Витаминчики, мать их. Здоровья много не бывает, да?

Ладно, позудит и перестанет. А вот душистую гадость со слизистой хорошо бы смыть нафиг. И где-то тут, помню, была вода, очень даже питьевая. Ага, нашел. Сплюнуть можно в любое из забытых строителями ведер: остаткам шпатлевки хуже уже не станет.

Стоп. А это ещё здесь зачем?

Пистолет, лежащий на полке, выглядел подозрительно знакомым. Как и вообще любое штатное оружие, которым нас учили пользоваться. Но пришлось основательно встряхнуть память, прежде чем та согласилась пролить ещё немного света на недавние события. А потом постараться свыкнуться с мыслью о том, что попытка моего же убийства произвела на меня впечатления меньше, чем прогулка по набережной.

Неужели моя кроличья нора настолько глубока, что даже ужас смерти не успевает за нагоняющим меня безумием? Ни одного не то, что чувства, а и просто ощущения не осталось. Только сухие скучные факты. Словно я смотрел на все со стороны, вполне допуская такой исход событий и нисколько не…

Ну да. Разумеется. Все та же нелепая ерунда. Отсутствие угрозы. Хотя, по большому счету, уклониться от выстрела я не мог. Особенно случайного. И тем не менее, почему-то был уверен, что его не последует. Но гораздо хуже другое. Рядом с этой уверенностью ошивалось нечто, с научным любопытством ожидающее, окажусь я прав или нет. Прямо как в школе на уроках химии, когда тщательно отмеряешь все необходимые ингредиенты, смешиваешь по инструкции и ждешь результата. Предсказанного учителем и учебником. То есть, вроде и присутствует элемент неожиданности, но правила-то соблюдены. Значит, все должно получиться.

А вот что помню отчетливо, так это интерес глянуть, как дядя Портер справится с оружием. Потому что к самовзводу нужна как минимум привычка, как максимум, тренировка. К тому же спуск у штатного «зига» длинный и тугой, как сволочь – нарочно под перчатку, которая для ведения стрельбы предназначена далеко не в первую очередь.

Мне бы и самому не помешало заглянуть в тир. Наверное. А то скоро забуду, с какой стороны браться за…

Черт.

Черт-черт-черт.

Ну не настолько же буквально?

Нет, стороны я, конечно, не спутал, но на рукоять пальцы легли, как в первый раз. Что означало: годы усилий пошли псу под хвост. С теорией память не подвела. Та, которая в голове. Зато мышечная вдруг игриво округлила глаза и глупо захихикала, напрочь выбивая из равновесия. Несколько долгих и слегка судорожных минут, правда, дали слабую надежду на постепенное восстановление утраченного, но ситуация от этого менее обидной не стала.

Вот так вот. Доигрался. Причем это наверняка связано с недавними песнями и плясками. Но если раньше приходило только ощущение потери, теперь до кучи явилась и она сама, собственной персоной.

Что же получается? Если отпускать себя на волю волн, в конце концов, просто ничего не останется? Всю память смоет нафиг, сначала из тела, а потом и из головы?

За-ши-бись.

Правда, кое-какие сомнения в неотвратимости песенного Альцгеймера все же есть. Тот клерк, который предложил разделить песню. Он ни в коем случае не выглядел самоубийцей. А куколка действовала и вела себя так, будто для неё это занятие вполне привычно и даже натренировано. Значит, какой-то способ сейвиться есть. Просто я ничего о нем не знаю.

И способ снова почувствовать себя в строю – тоже. Возможно, нужно просто перестать думать, чтобы тело могло действовать само, без осмысления, тогда все будет получаться. Как получалось раньше, и уже не один раз. Правда, в каждом из этих конкретных случаев обязательно присутствовала песня. Неважно, направленная против меня или в помощь. Просто песня, как явление природы. А без неё я… Практически калека. Но даже в этом, неприятном, в общем-то, факте есть какая-то строгая и непреклонно правильная определенность, потому ни обидеться, ни разозлиться не получается.

Причем, в перспективе подразумевается замечательная экономия сил: пока рядом никто не поет, можно и не трепыхаться. Даже нужно. Во избежание жертв и разрушений. Правда, со стороны буду выглядеть долбанутым тормозом, но это же… В таких случаях вроде принято говорить: «не страшно»?

Я же смог приспособиться ко всем прошлым правилам, значит, приноровлюсь жить и с этими. Тем более, что они предельно просты. Придется лишь внести коррективы в уже сложившуюся обстановку. Для начала хотя бы разделить жизнь на до и после. А потом осознать, что большую часть грядущего существования я буду ровным счетом ни на что не годен. И закономерно нигде не нужен. Но это первое и самое легкое, что нужно принять. Самое знакомое. Второе гораздо сложнее.

Потому что они все равно будут уходить. Сонги. В свою часть жизни, снова и снова. Самое большее, что смогу получить, это какой-нибудь контракт с почасовой оплатой за оказанные услуги. Хотя, чисто технически – не самая плохая перспектива. Если не считать необходимости собственно платить.

Откуда я буду брать деньги? Действовать по схеме, опробованной Дарли? Да, она вполне рабочая. Возможно, даже прибыльная. Только тупая до унылости. Не говоря уже о криминальном подтексте. На службе все то же самое хотя бы прикрывается красивыми словами и славными знаменами. Общественное спокойствие, безопасность, все дела. Команда, опять же. Товарищи-соратники. Которых у меня теперь просто не может быть. Которым я сам не позволю к себе приблизиться, пока ещё хоть что-то соображаю. Пока могу помнить и вспоминать.

Изредка вспоминать хоть что-то, чтобы потом снова забывать обо всем? Какой-то неправильный обмен. Бессмысленный. Разве что я с таким режимом жизни быстро сойду с ума совсем и перестану заморачиваться на тему своих поступков. А ещё через некоторое время просто – перестану. Потому что присматривать за мной ни одна сонга по доброй воле не согласится.

Если только её не заставить.

Вынудить.

Привязать…

Нет, это я уже думаю откровенно куда-то не туда. Хотя сама мысль ощущается практичной и правильной. Даже хуже: естественной. Как будто определена самой природой. Потому что когда что-то понадобилось, можно действовать несколькими способами, один из которых – просто протянуть руку и взять.

Просто… Взять?

Этой мыслью голову застопорило так настойчиво, что пришлось плеснуть в лицо водой, и то помогло не слишком. Значит, нужно насильно переключить внимание. Хоть на что-то. Но как назло, во всей комнате нет ничего, выбивающегося из фона. Кроме…

Да мои рисунки. Которые выглядят смешно и жалко. Потому что слишком плоско. Правда, я и не ставил себе целью изображать что-то конкретное, скорее, прикидывал открывающиеся возможности. Чтобы убедиться: пределов нет.

Даже если на входе будет идеально плоская волна, сквозной проход через тело соорудит интересные объемы там, где их изначально не предполагалось, потом снова сложится с несущей, а в результате…

И таких программных средств моделирования нет в природе. Потому что нормальным людям они не нужны. Да и мне, если вдуматься, не особенно. Хотя бы по той причине, что тут всегда и все можно подстроить на ходу. В абсолютно реальном времени.

Хочешь, одиночными. Хочешь, очередями. Залпами. Можно целые каскады соорудить, если постараться. Поневоле задумаешься, зачем вообще нужно оружие, если есть другой способ, совершенно естественный и безупречно чистый?

Хотя, полимерно-стальной конструкции все ещё можно найти применение. Например, почесать зудящую шею.

А со схемами пока не стоит заводиться. Зачем они мне без песни? Все это надо пробовать, и не один раз, а Дарли… Теперь ей явно не до меня и моих открытий.

Попробовать поискать другую сонгу? Ага. Чтобы нарваться на кого-то такого же пугливого, как дядя Портер? Нет уж, этот опыт повторять не хочется. А что, если…

Куколка точно все поймет. Может быть, даже присоветует кого. Понимающего. Или её партнер подсобит. Он же приглашал обращаться, если что, и вроде вполне искренне. И я бы собрался обратиться. Если бы не одно большое «но».

На кой черт вся эта технология вообще нужна? Только чтобы дубасить друг друга? Можно же просто кулаками. И безо всяких песен. Нужно только найти такого же кретина, как ты сам, и…

– Эйчи?

А иногда даже искать не надо. Сам придет.

– Ты уже…

Нет, я ещё. И мягко говоря, недоумеваю, какого черта здесь забыл Полли. Разве что, дядя прислал.

– Если ты за кофтой, то вон она.

– Какого…

Ну, сегодня он хотя бы выглядит привычно. Без аристократических твидов и прочего. Но это в смысле одежды. А вот с лицом как-то не того. Нехорошо.

– Ты что делаешь?

Почему все они постоянно задают мне один и тот же дурацкий вопрос, на который невозможно ответить правильно?

Что делаю? Стою. Думаю. Чешу шею. Гляжу в ошалелое лицо. Вот как это выразить одним словом? Может, проще спросить навстречу:

– А на что похоже?

Полли сделал вид, что подумал, но ответил все равно невпопад:

– Не дури.

Даже не начинал. Потому что если у нормальных людей проблема обычно в том, что сила есть, а ума не надо, то со мной ровно все наоборот. Думать могу. Действовать – едва ли.

Вот только не надо так характерно подбираться, прямо как перед тренировочным боем. В чем проблема-то?

– Положи. Сейчас же.

Положить? Да я бы с радостью. Если бы прямо указали, на что.

– А ещё лучше – отдай.

Я должен ему ещё что-то, кроме кофты? Ну, может быть. Но так сразу не соображу.

– Отдай. Пожалуйста.

И руку протянул. По направлению к…

А, понял. Это он о пистолете. Ну да, сдавать же положено. Но почему именно сейчас, когда я наконец-то начал снова привыкать к этим ощущениям? Жалко прерываться. Потому что если не дойду до промежуточного сейва, опять придется начинать сначала. Может, все-таки повременим с расставаниями?

– А если не?

Вот когда бы нарочно ломал голову над словами, наверное, ни хрена бы не получилось. А тут за один момент прочитал в ответном взгляде все, что обо мне думают. В самых ярких красках.

– Отдай. По-хорошему прошу.

Как Портер может просить по-плохому, мне пояснять не надо. Сломанные ребра ещё свежи в памяти.

Он, конечно, потом извинялся. Что не знал, и все такое. Так и штука вся была в том, чтобы не знать, кто есть кто. Почему нас тогда и перемешали с другим потоком. Для полного погружения, так сказать. А мы оба слегка увлеклись, и ситуация скатилась к тому уровню, когда обойтись без членовредительства уже не получалось. Или с моей стороны, или с его. Одна польза, что отоспался в больнице.

Так что, ну нафиг. Если просит, значит, ему это важно. А мне… Переживу. Не в первый раз. И уж точно не в последний.

– Возьми.

Куда именно от хлесткого удара отправился пистолет, я заметить не успел, потому что сам в следующий момент уже летел на пол. В стиле какого «до», предполагать даже не пытался: там, где недоставало техники, Полли всегда брал массой. Что, в общем-то, приносило вполне приличные плоды: целый большой и тяжелый мешок, который навалился сверху, в довесок к руке, заведенной за спину, на болевой.

Ничего приятного в ощущениях не наблюдалось, все только ожидаемое. И унылая констатация того же факта, что с оружием: если умом все помню, то тело устойчиво лажает. Нет стыковки, хоть тресни. Потому что допинг, то есть, песня отсутствует. Но в данный момент ничего изменить не получится. Да и не хочется лишний раз вообще шевелиться. Пока, по крайней мере.

– Какого черта?

Смешно, но я мог бы спросить ровно то же самое. Только учитывая, к чему привели мои предыдущие вопросы, наводящие и не очень, лучше признаться сразу:

– Со мной не все в порядке.

– Это я уже понял, - охотно подтвердил Полли.

Боюсь, недостаточно.

– У меня плохо с головой.

– С совестью у тебя плохо, - буркнул он.

Я подумал и подложил ладонь свободной руки под щеку. Стало чуть удобнее.

– Если бы дядя не сказал, где тебя искать, так и прятался бы?

Скорее всего. Тем более, с последними поправками на ощущения.

Дядя, значит, сказал? Любопытно, зачем. Посчитал, что мне нужна сиделка? Хотя, может и нужна. Только не для сидения на мне. И уж точно не настолько тяжелая.

А ещё явно было упомянуто что-то особенное о моем психическом здоровье, если Полли так взвился из-за пистолета. Да ещё и придавил. Ну не мог же он всерьез решить, что я собрался… Глупость какая.

– Что у тебя с руками, кстати?

Да вроде ничего особенного не должно быть. За исключением… Ну да, характерных следов, по которым можно сделать много разных выводов. В меру мыслительных и прочих способностей, конечно, но…

– Парни частенько называют тебя извращенцем, но я думал, это в смысле твоих служебных задвигов. А ты… в свободное время – тоже?

Твою ж мать. Ну почему если что-то может быть понято неправильно, оно обязательно будет переврано и перевернуто?

– Как-то это все даже красиво называется… Не, не помню. Только там вроде руками и ногами не ограничивается, - задумчиво протянул Полли и…

Начал заголять мне спину. Что, в принципе, вписывалось в ассортимент обычных способов Портера пошутить. Разве что, на этот раз его настойчивость ощущалась не беспечной, а совсем наоборот. Словно хотел в чем-то убедиться. Или найти опровержение своим догадкам. Или… Черт.

Наверное, нужно было рискнуть плечом и вывернуться, но пока я сообразил, что он может увидеть, а значит, увидит обязательно, было уже поздно метаться. Оставалось только послушать обалделый присвист и задумчивое:

– А точно связывать надо было тебя, а не её?

Интересно, что он подумает, если узнает подробности? О том, что вязал меня один его родственник, а царапал совсем другой? Причем происходило это все ничуть не одновременно.

– А серьезно… - он даже наклонился и странно понизил голос, словно стеснялся, но все равно хотел спросить что-то ну очень важное. – Любишь, когда тебя связывают?

Люблю. Не люблю. Очередной дурацкий вопрос. Кого это вообще волнует, если лично мне все равно?

Вообще, подобные интересы – прямая дорога в один незамысловатый фан-клуб. Там многое могут рассказать, главное, охотно и вдохновенно. Правда, исключительно придуманное, зато с моим непосредственным участием.

Может, стоило раскрутить перед Полли всю цепочку событий от начала и до конца, но вперед всех прочих моих ощущений вдруг вылезла усталая обреченность и посоветовала не грузить мозги лишний раз, а просто резюмировать чужое поведение. То есть, сказать, что вижу и как есть:

– А ты любишь заваливать мужиков и шептать им на ухо всякие странности?

Повисло молчание, в течение которого хватка усилилась до предела, а потом и она, и тяжесть резко исчезли. Одновременно с оглашением свежевыставленного диагноза:

– Кретин.

Ну да. Наверное.

Зато убедился, что к Нуньесам Полли подпускать нельзя. Потому что будет потрясение на всю оставшуюся жизнь, в пару к глубокой обиде. И намерение отметелить. Сначала их, а потом, наверное, и меня до кучи. За то, что… И не объяснишь ведь, что это просто лай, давным-давно ставший просто частью моего существования. Да и лают они не как на чужака, а наоборот.

Нет, об этом связно рассказать не получится. Извиниться нормально – тоже. Потому что реальности уж слишком разные. И вроде стыдиться нечего, а…

Я всегда плохо… Как это называется? А, ладил. Ладил с людьми. Но ещё совсем недавно мне это почти удавалось. По крайней мере, никто не жаловался. То есть, в их взглядах и действиях по отношению ко мне не проскальзывало осуждения или отвращения. Да, чаще всего я видел просто равнодушие, но это даже успокаивало. Потому что у меня было место. Кусочек пространства, со всех сторон стиснутый другими.

Там не жило ни хорошее, ни плохое. Только смысл. Смутное ощущение, что моё присутствие имеет значение. И хотя почти постоянно приходилось думать о том, чтобы никого не задеть и не побеспокоить, а для этого тратить почти все внимание на наблюдение за другими, мир вокруг оставался в порядке. Но стоило чуть изменить фокус…

Последнее время я слишком много думал о себе. Непривычно много. И, как оказалось, опасно много.

Нельзя было откланяться от заданных линий и границ. Нужно было сразу загнать детский восторг туда, где ему самое место. В прошлое. К тусклым воспоминаниям и вопросам, ответы на которые мне уже неинтересно, да и незачем знать. Тогда у меня ещё был бы шанс удержать достигнутое. Даже если бы пришлось отказаться от всех этих удивительных новых штук. Но зато я все ещё мог бы контролировать свое настоящее. А что теперь?

Пока к безмятежному пофигизму добавилась мышечная амнезия. И возможно, самые замечательные открытия ещё впереди. Сколько ещё понадобится песен, чтобы меня перемололо окончательно? Что я потеряю в следующий раз? И останется ли от меня вообще хоть что-нибудь?

Но может, так даже и хорошо. Пусть отваливается, побольше и пораньше, до финиша. До того момента, как…

Он повторял: «Чудовище». И смотрел с ненавистью. А ещё так, будто тошнота подступала к горлу. И если раньше мне, наверное, захотелось бы попробовать оправдаться, то теперь я даже не могу почувствовать себя виноватым. Причем, ладно бы подводил итоги по принципу «он первый начал». Так нет же.

Он поступил по-своему. Я сделал свой ход. Наши миры сшиблись друг с другом и… Победил сильнейший. Словно в соревновании. В поединке, где мне бросили вызов, а я его принял. Потому что отказаться было неправильным.

Его мир отчетливо дрожал и грозил рассыпаться осколками, если не вмешаться и не погасить очаг возмущений. И это ощущалось важным. Для меня. Потому что вызывало беспокойство. Потому что одно крушение потянуло бы за собой другое, и так далее, падающими костяшками домино.

Правда, как выяснилось, однократное наведение порядка в чужом мире может оказаться недостаточным. Но это, наверное, потому что у меня слишком мало опыта в этом деле. Вот когда научусь получше…

Да о чем я вообще думаю?!

Какой порядок? Какой опыт? Пора поздравлять себя с приобретением мании величия?

Час от часу не легче.

Нет, если бы я мог хоть чуточку догадываться, что меня ждет, я бы никогда… Хотя, Дарли же сказала: то, что происходит, должно произойти. Ещё тогда, в день нашего знакомства. Все предопределено. Все задано, утверждено и расписано.

Обидно, но эта нелепость, похоже, генетическая. Врожденная. Какая-то странная хворь, до поры дремавшая где-то очень глубоко, а потом вдруг решившая: пора, хватит ждать. Со мной ведь и раньше случалось нечто похожее, только в лайтовом исполнении. Взять хотя бы моменты пробуждения. Я всегда относил рассеянность ощущений на счет того, что не успел полностью проснуться. А на деле это были именно пресловутые первые звонки. Впрочем, теперь уже нет смысла переживать: колокольня отзвонила набат и благополучно рухнула.

А ещё от таких болезней обычно нет лечения. Можно только делать вид, что все в порядке, пока это возможно. Притворяться нормальным, пока симптомы не станут слишком заметны.

Притворяться?

Нет, это нечестно. По отношению к тем, кто был и пока ещё находится рядом. Они должны знать. Если не все подробности, то хотя бы главное. Чтобы быть готовыми. Или, по крайней мере, не сильно удивляться развитию событий.

– Ты когда возвращаться собираешься?

О, меня ещё удостаивают беседы? Неожиданно.

А вопрос хороший. И очень вовремя прозвучал. Но судя по тону голоса, Полли что-то беспокоит, и это снова нехорошо. Это надо исправить.

Значит, сроки?

– У тебя ещё есть время, чтобы подать рапорт о переводе.

Ну правда же. Пока не принято решение о переназначении пар, можно воспользоваться образовавшимся люфтом к своей выгоде. Тем более, Портеру больше не надо быть ко мне привязанным, так что…

Вот зачем тыкать кулаком в плечо, только-только переставшее ныть?

– Хорош уже дурковать!

А я серьезно. Мои личные проблемы не должны мешать жить и здравствовать кому-то ещё. Тем более…

– Следствие же идет.

– Э… Кэтлин тебе ещё не сказала?

А когда бы она могла это сделать? Вчера днем её вроде больше интересовало моё здоровье. А потом вдруг подвело собственное.

– Мы не разговаривали.

– Она не то, чтобы точно в курсе. Но ей сказала её знакомая, той – подруга, подруге – сокурсница, сокурснице… Какая-то у них нереально запутанная цепочка, зато ведущая прямиком в следственное управление. В общем, смысл в том, что все завязло. И со дня на день дело закроют.

Положим, это можно было подозревать. Ещё по переквалификации, о которой вскользь упомянул надзорный офицер. Но чтобы совсем закрыть…

Наверное, это здорово. Было бы. Зато теперь совсем-совсем без разницы.

– Так что, можешь начинать готовиться.

Он когда-нибудь уймется? Прямой ответ тоже не примет?

– Я не вернусь.

– Как это понимать?

– Так и понимай.

Он снова меня толкнул, переворачивая на спину. Наверное, потому что захотел увидеть моё лицо и убедиться, что я не…

Убедился. И помрачнел ещё больше.

– Что за бред?

– Я же сказал: у меня проблемы. С головой. Точнее, с памятью.

– То есть?

Как бы ему понятнее объяснить?

– Я забываю разные вещи. Важные. Главное, те, что обязательно нужны для службы. Например, прямо сейчас я не помню, как нужно драться. И в каких случаях это вообще нужно делать.

– Ты… - Полли растерянно мотнул головой, словно это должно было помочь уложить мысли в правильном порядке. – Это после того взрыва, да?

Взрыв? Если бы. Он стал всего лишь триггером, который запустил эту нелепую карусель. Хотя, говоря формально…

– Ага.

– Но тебя же смотрели врачи.

Наверное. Лично я их пока и в глаза не видел.

– Если бы нашли что-то серьезное…

Было бы куда как проще. Особенно с последствиями.

– Да и времени ещё прошло всего ничего. Просто тебе нужно было не шататься по улицам, а лежать.

Если бы мне позволили.

– В любом случае, нефиг придуриваться! Когда следствие закроют, первым делом пойдешь на обследование. Или сам приволоку.

Вот в это верю сразу и без вопросов.

– Если нужно лечение, будешь лечиться.

Наверное, именно такой энтузиазм меня всегда и восхищал в Портере. И готовность вписаться в любую ерунду только потому, что в ней уже увяз кто-то другой.

Так славно звучит, что хочется поверить. С другой стороны, если моя… хм, болезнь будет подтверждена официально, не придется никому ничего объяснять. Но пока этот вопрос находится в подвешенном состоянии, нельзя отступать от главного:

– Я не смогу быть твоим напарником. Какое-то время уж точно.

Полли хмуро сдвинул брови, видимо, недовольный тем, что его натиск почти целиком прошел мимо цели. Но не сдался:

– Ладно. Про напарников поговорим потом. А как насчет собутыльника?

* * *

Это был самый темный бар изо всех темных баров, которые мне доводилось посещать. Не то, чтобы их вообще было много и разных, но освещение там обычно приглушалось в весьма прозаических целях банальной наживы. А здесь хозяйка, она же единственный бармен, предупредила нас ещё на пороге:

– Света нет. И не будет до вечера. Авария с оплатой счетов.

– Но вы же открыты? – с какой-то странной надеждой уточнил Полли.

– Это моё дело. А если кому-то охота портить зрение, это его дело.

– Так мы можем рассчитывать на…

– Стряпчая контора дальше по улице. Там и вам посчитают, и вас тоже. А сюда люди приходят пить.

Забавная она. И ладненькая, насколько можно судить при скудном свечном освещении, хотя. Постарше нас, но не намного: в самый раз, чтобы уже уметь делать скидку на чужую тупость и… Портер реально смутился, что ли?

– Мы и пришли… То есть, хотим…

Странно. Обстоятельства вроде против, а он упорствует. Мало ли в округе мест, где можно выпить, если уж приспичило? И со светом, и с симпатичным персоналом.

Я повернулся в сторону выхода, но тут же был пойман за воротник куртки. Наверное, именно непроизвольное применение силы и помогло Полли вспомнить, что он, вообще-то, большой, могучий и взрослый. Ну, хотя бы формально. А значит, должен быть решительным.

– Мы пришли пить.

Сказал, ну прямо как отрезал. Наверное, ему самому именно так и слышалось. Со стороны впечатление было чуточку иным. Даже с моей. Не говоря уже о барменше. Впрочем, та даже не позволила себе улыбнуться, наоборот, осталась предельно серьезной:

– Только не переусердствуйте. А то ваш друг выглядит так, как будто ему уже хватит.

Портер посмотрел на меня так, словно я ему что-то обломал. То ли рога, то ли планы. И буркнул, видимо, в отместку:

– Он всегда так выглядит.

Если речь об излишней сосредоточенности, то тут даже спорить не о чем. Особенно сейчас, когда малейшее мыслительное усилие гробит координацию напрочь. И приходится напрягать мозг изо всех сил, чтобы не задумываться над тем, что делаешь.

Барменша вопросительно взглянула в мою сторону. Я развел руками. И она явно хотела спросить ещё что-то, но Полли пихнул меня в сторону зала:

– Иди пока, присядь где-нибудь.

Чтобы не мешать кое-кому чирикать с барменшей? Стоило ли тогда вообще меня сюда тащить? Я же, по факту, только мешаю и…

Черт.

Только не теперь. Ну, пожалуйста. Парой дней раньше для меня это стало бы честью, но сегодня ощущается просто издевкой. Нет, не стороны Полли. Со всех других сторон.

Он-то как раз из лучших побуждений. А может, даже в поисках одобрения. Хотя, какой от меня толк в таких делах? Есть ещё вариант, что хотел похвастаться. Или показать, что у него уже все в порядке по-настоящему, что отошел от прошлых переживаний, что…

Если бы я ещё мог порадоваться так, как это нужно делать. Легко и искренне. Но нет, все, что я ощущаю, глядя на них, это спокойствие. Все ведь правильно, а значит, хорошо.

Наверное, об этом мне тоже нужно ему рассказать. Обязательно. О том, что не стоит больше апеллировать к такой штуке, как мои чувства. Потому что это бессмысленно и бесполезно. Потому что из душевного равновесия меня выводит одно лишь ощущение беспокойства, но оно возникает только когда дела плохи, а в обычное время я… Ну да, не более, чем предмет мебели. Такой же, как столы и стулья вокруг. Правда, от них пользы все-таки больше, особенно если устроиться поудобнее.

Пока я ерзал на стуле, в кармане куртки затренькал комм. По номеру которого могла звонить только…

– Мистер Тауб? Мне нужно обсудить с вами несколько вопросов, и… Памятуя о нашей последней встрече, звоню перед тем, как заехать. Что вы сейчас делаете?

Пытаюсь мыслить. Или хотя бы думать. Но это слишком неконкретно и виртуально. А если по факту земных материй:

– Жду, когда принесут выпивку.

Кажется, она поперхнулась.

– Как… Какую ещё выпивку? И кто её должен принести?

– Ту, которую выберет ваш брат, мэм. Если взять в расчет его вкусы, это наверняка будет что-то крепкое. Наверное, он сам же и принесет. Когда закончит переговоры с барменом.

– Я могла бы догадаться… - процедили на том конце линии. – Но чтобы посреди бела дня завалиться в бар… Он вообще соображает, что делает?

По тону голоса не было возможности понять, какие именно чувства посетили сестру Портера, но на последних словах динамик аж зазвенел. И это явно не сулило ничего хорошего всемирному равновесию, а значит, требовало моего вмешательства. По-прежнему неумелого, но хотя бы своевременного.

– Его основная цель вовсе не распитие спиртных напитков.

– А что же тогда?

Это, конечно, больше мои домыслы, но…

– Думаю, он хотел показать мне свою девушку.

– Ах, там есть ещё и девушка?!

Признаться, я предполагал другой результат, а не новый взрыв непонятных эмоций. Что делать дальше, уже не придумывалось, но мне и не пришлось напрягаться, потому что после слегка затянувшейся паузы Кэтлин на удивление спокойно, даже холодно сообщила:

– Скоро приеду. Буду крайне признательна, если меня дождутся.

Прозвучало как-то неопределенно относительно персоналий. Но я все равно никуда не собирался уходить и поэтому охотно согласился:

– Да, мэм.

Она отключилась, оставив меня с вопросами и огоньками свечей в стеклянных бокалах. Теплыми, желтыми и почти не проливающими свет на происходящее. Даже этикетку на бутылке, которую притащил Полли, толком разобрать не удалось, хотя она была белой и не особо загроможденной надписями.

– Вот! Пока не волью в тебя эту бутылку, уйти не позволю.

Я посмотрел на прилагающиеся к выпивке стопки, прикинул, сколько раз придется заниматься розливом, взял бутылку, открутил крышку и поднес горлышко ко рту. Ну, почти поднес. Отобрали на самом подлете, с возмущенным и даже чуточку испуганным:

– А сейчас-то куда тебя понесло?

Что-то сделать всегда гораздо легче, чем объяснить, почему и зачем. Но я постараюсь:

– Чем скорее уберусь, тем больше времени у тебя останется на твою девушку.

– Причем тут… Она не…

Ну вот, опять потерялся. Значит, я все правильно подумал. Хотя, на всякий случай стоит уточнить:

– Она тебе нравится?

Портер несколько секунд смотрел на меня непередаваемым взглядом, потом налил свою стопку до краев, выпил одним глотком и выдохнул:

– Вот вечно ты со своим этим… Зацепишься и будешь тянуть, пока не вытянешь. Не думал рыбалкой заняться?

Разве есть смысл? Вроде она для успокоения нервов рекомендуется, а у меня этого добра хоть завались. Спокойствия.

Но раз пробует уйти от темы, сомнений нет:

– Она тебе нравится.

– Ну да! И что?

Ничего. Просто складываю мозаику. Чтобы полностью быть уверенным и спокойным.

– А ты ей?

– Да твою ж… Может, хватит вопросов? То от тебя звука не дождешься, то заткнуть невозможно!

Я подумал и разрешил:

– Если хочешь, можешь заклеить мне рот скотчем.

– А джин не прокатит? – озадаченно переспросил Полли, потом вгляделся в моё лицо и мотнул головой: - Или ты о… Нет, только не продолжай. Не надо. На сегодня уже перебор. Как-нибудь в другой раз расскажешь.

– Хорошо.

С минуту или две мы сидели молча: Портер – дуясь, я – прикидывая, достаточно полученных данных для окончательного вывода или нет. Решил, что пока не очень.

– Так ты ей нравишься?

Он явно вспылил бы, если бы не место, обстоятельства и девушка, поглядывающая в нашу сторону от барной стойки. А так только прошипел:

– Да откуда я знаю?!

– А спросить? Пробовал?

Полли хлопнулся лбом на стол. Наверное, потому что лежа лучше думается. Но в данном случае думать вроде особо не о чем, ведь так?

– Всегда нужно спрашивать, если не уверен.

Он ещё немного полежал, потом выпрямился и откинулся на спину стула. Огорченный. Почти расстроенный.

– У тебя реально крышу унесло… О таком не спрашивают.

Не вижу ни одной причины. Со своего места, по крайней мере.

– Почему?

– Это же женщины! – многозначительно протянул Портер и добавил, очевидно, думая, что поясняет: - С ними надо догадываться.

Догадываться? Ещё скажи, разгадывать. Как загадки. Но такой процесс может длиться годами, которых… У меня уж точно в запасе нет. И терять особо нечего, если возьму огонь на себя.

– Давай, я спрошу?

– Я тебе сейчас так спрошу… Даже не вздумай!

– Тогда иди и спроси сам. Пожалуйста.

Нет, этого явно мало. Надо добавить что-то ещё. Что-то личное. Что-то из области чувств. Может, такое подойдет:

– Мне будет приятно.

– Ты…

Не знаю, подействовала ли на него моя просьба или что-то другое, но Портер все-таки взял себя за шкирку и поплелся к барной стойке.

Успел он задать нужный вопрос или нет, я не уловил, потому что примерно в том же временном отрезке наше невеликое общество пополнилось громким и нетерпеливым посетителем. Который, судя по хорошо сидящему костюму, вполне мог происходить из той самой стряпчей конторы, которая дальше по улице. Или из её посетителей.

То ли у него что-то прогорело, то ли наоборот, выгорело, но градусов мужик где-то уже успел набрать, а сюда, похоже, заглянул, чтобы догнаться. Хозяйка отрицательно покачала головой и, наверное, уговорила бы выпивоху уйти, но рядом некстати монументально воздвигся Полли. А любые, даже самые вежливые просьбы в исполнении этого шкафа на моей памяти неизменно приводили к…

– И что ты мне сделаешь, солдатик?

Ну да, именно к ответной агрессии. То есть, к отчаянным прыжкам и ужимкам в ответ.

– Хоть пальцем дотронешься, обещаю: вылетишь отовсюду, раз и навсегда!

Самое смешное, угроза вполне реальная и выполнимая. Рукоприкладство Управлением не одобряется. Нет, если между собой и на казенной территории, то бога ради. Только чтоб не до смерти. А вот за пределами службы – ни-ни. Это ж имидж и все такое. Тем более, на пиар тратить бюджетные средства гораздо приятнее и прибыльнее, чем на материально-техническое снабжение. Так что, если Портер, действительно, сейчас вляпается…

Зато меня – не жалко. Главное, подставиться и переключить внимание мужика, а что будет происходить дальше, не так уж и важно. Плохо, что во всем моем теле по-прежнему разлито мертвенное спокойствие, но придется справляться с тем, что есть.

Подойти со спины, чтобы уж наверняка, положить ладонь на нервно дергающееся плечо и поинтересоваться, у всей компании сразу:

– Какие-то проблемы?

Лица выпивохи я не видел, мог только ощущать, как он, вместо того, чтобы развернуться, почему-то застыл под моей рукой так, что даже вроде перестал дышать. А когда его легкие снова пришли в движение, вместо прежнего задора послышалось неуверенное:

– П-проблемы?

То, что запал угас, было уже вполне ясно, но я предпочел уточнить:

– Вас что-то беспокоит?

– Беспокоит? Меня? Н-нет… Что вы… Я совершенно…

Спокоен. Вижу. И больше нет никаких неудобств.

– Тогда всего доброго.

– Да-да… Всего… Конечно…

Уходил он медленно, покачиваясь, что в моем понимании было вполне объяснимо. В отличие от выражения лиц двух оставшихся участников представления.

Первой к реальности вернулась барменша, задумчиво вопросившая Полли:

– Ваш друг, что, экстрасенс?

Тот озадаченно забормотал:

– Э… Да вроде бы… Раньше за ним такого не…

– Я бы поняла, если б гипноз. Танцы с бубном, ещё что-то такое. Но усмирять бурю возложением рук? Это что-то новенькое.

Для меня, пожалуй, тоже. И я пока не совсем… Нет совсем не понимаю, что происходит. Зато девушка Портера оказалась достаточно настырна, чтобы попробовать прояснить ситуацию:

– Повторить сможешь? Например, со мной?

Зачем? Разве только…

– А вас что-то беспокоит?

– Да как бы не особо… Но да, чуточку стресса есть. Вот хоть после этого клоуна, который вдруг собрался и убрался. Попробуешь?

Даже в вязком и зыбком свете свечей, скрадывающим все, что только можно, выражение её лица читалось слишком хорошо. Да и гримаса Портера – тоже. Но если девушку банально, хотя и неудержимо тянуло на поиски приключений, то мой напарник… Да, теперь уже точно – бывший, смотрел на меня практически так же, как в те…

Те дни на Рио Симплеза. Первая и большая часть последующего времени, когда ко мне приглядывались. Изучали. Пытались добиться, но не того, что необходимо мне, а исключительно интересного для себя. Забавлялись, тыкая, дергая и каждый раз словно спрашивая: «Что ты такое?»

Тогда я думал, что иначе и быть не может. Что нужно привыкать, приспосабливаться, наконец, просто терпеть, в надежде, что от меня когда-нибудь отстанут, либо сами привыкнут. Но теперь мне не дано даже вспомнить тогдашние чувства, и все, что я могу, это задаваться вопросом: а оно того стоило?

Все. Это. Вообще. Чего-то. Стоит?

Получается, что ни хрена. Даже если смотреть на прошлое отстраненно и непредвзято, просто как на источник опыта, выходит, что все мои… Все, что со мной происходило…

Все это было не нужно. И лучше бы…

Никакого смысла. Никакой пользы. Только время, потраченное зря. И если рассудить здраво… Хотя, где я, а где здравый рассудок? Ну хорошо, если просто взвесить за и против, другого вывода не сделать.

Лучше бы…

Они потянулись ко мне: сначала девушка, совсем разгоревшаяся идеей эксперимента, а потом, пару секунд спустя, и Полли. Только он, скорее, хотел воспрепятствовать нашему соприкосновению, то ли из личной неприязни, то ли чувствуя опасность.

Лучше бы…

А я не мог даже сделать шаг назад: воспоминания пригвоздили к полу намертво. Они и что-то вроде отчаяния.

Все вот-вот должно было повториться, перечеркивая прожитые годы и возвращая меня в прежнюю бессмысленность. И впервые за последние дни я ощутил, что могу чего-то хотеть. Причем, совсем не так, что если будет, хорошо, а если не будет, то и не надо.

Нет, сейчас желанием жгло и давило всего меня, от корней волос до кончиков пальцев. Хотя оно было до ужаса примитивным, нелепым, почти что детским, но захватило все, что составляло моё существо в этот момент.

А желал я всего лишь…

Да, чтобы этой хрени, исказившей лица глядящих на меня людей, никогда не случалось в природе.

Чтобы.

Ничего.

Не.

Было.

Её пальцы столкнулись с его пальцами и снова разлетелись, наткнувшись на мою руку. Которой я взмахнул, словно стараясь отогнать прочь любопытствующих детей. И что-то лопнуло. У меня в ушах уж точно. Как будто до этого все было заложено наглухо, и вдруг, стечением обстоятельств, сменой атмосферного или внутричерепного давления… Да неважно, по какой причине, но исчезло. С оглушительным эффектом для окружающих. Вернее, оглушающим. Как контузия.

Пошатнулись они одновременно: Полли успел сам ухватиться за стойку, а девушку мне пришлось ловить за локоть, иначе б упала. А потом выдержать паузу, пока её мысли прояснятся настолько, чтобы начать делать правильные выводы. Конечно, с небольшой подсказкой.

– Я… Что случилось?

– Просто закружилась голова. Здесь… Немного душно, не находите?

Моргнула, оглядываясь по сторонам:

– Точно. Нехватка кислорода. Вентиляция же не самотечная, а свечи горят ещё с утра. Надо проветрить. Срочно про…

Но дверь распахнулась гораздо раньше, чем барменша успела даже сделать шаг в эту сторону. И с порога раздалось торжественно-обвинительное:

– Ну конечно! Они ещё и при свечах!

Да, приехать у Кэтлин получилось, действительно, скоро. Значит, что-то важное. Кажется, она говорила о каких-то вопросах?

– Мэм?

– О, мистер Тауб, хорошо, что вы меня дождались. Нам нужно поговорить. Но прежде…

Она подошла к Полли, присмотрелась, принюхалась.

– Уже успел набраться?

– Кэт, я не…

Ну, строго говоря, стопку он все-таки опрокинул. Другое дело, с его габаритами это нанесло урона меньше, чем укус комара. К тому же, лучше поддержать уже заданную легенду и пояснить:

– Это от духоты. Вентиляция не работает.

На меня посмотрели. Строго.

– Валентина не нужно защищать, мистер Тауб. Он уже взрослый мальчик и сам должен отвечать. За все. Поэтому…

Портеру появление сестры, похоже, не сулило ничего хорошего, но в отличие от меня он всегда был везунчиком. Вот и сейчас, за мгновение до первого залпа расстрельную команду удивленно окликнули:

– Кит-Кэт?

Кэтлин обернулась, сосредоточила свое внимание на барменше, насколько это позволяло освещение. И с не меньшим удивлением переспросила:

– Пэмми?

Дальше пошли охи, ахи, упоминания общих знакомых, событий, приключений и переживаний, а также куча всего, что полагается встрече закадычных подружек после долгой разлуки. В моей жизни, то есть в той её части, что соприкасалась с бытием Консуэлы, все это происходило с регулярностью не реже раза в неделю. И удручающе одинаково.

– Мистер Тауб, вы не могли бы… Подождете меня у машины?

С превеликой радостью. Тем более, что мне реально лучше сейчас быть где-нибудь в сторонке. Подальше от любого общества.

– Валентин, тебе тоже стоило бы…

– Нет уж, я останусь. Хочешь что-то сказать, говори здесь. Прямо при Памеле.

Он все-таки успел задать главный вопрос? Похоже. И это…

Мысли остановились, не найдя подходящего слова. Наверное, здесь и впрямь душно. Может быть, на воздухе станет лучше?

А вот и знакомый «ровер», к которому можно прислониться, пока голова и впрямь… Не то, чтобы кружится, но настойчиво ищет опору. Потому что очередная определенность помахала ручкой и отчалила в последний путь.

Новые ощущения не просто сбивали с ног и с толку, а крушили и раздирали последние остатки сознания. И все из-за того, что…

Это было чертовски похоже на песню. Которую спел я сам. Она была отвратительной на вкус, почти тошнотворной, сложенной самыми мерзкими, грязно-серыми воспоминаниями, и она… Сработала. По крайней мере, выветрила из двух голов последние минуты жизни. То, о чем я тоже хотел бы забыть. Но на меня дара забвения почему-то не хватило.

Хотя, кое-что все-таки исчезло. Спокойствие. Зато вместо него в теле поселился настолько же непреклонный дребезг. Странно, что пальцы, лежащие на капоте машины, ничуть не дрожат. Казалось, должны отбивать ту ещё дробь, но внешне все выглядит вполне обычно и пристойно. Зато по ощущениям можно решить, что кости, мышцы, сосуды и все остальное не просто сдвинулись с мест, а пляшут на разные лады, и если бы не кожа, то я давно бы уже разлетелся во все стороны.

Очевидно, что болезнь взяла ещё один рубеж. Непонятно только, о чем он и зачем.

Два контакта с совершенно разными результатами. Потому что я тоже был разным. Первый раз – спокойным, и моё состояние передалось выпивохе, как масло, пролитое на водную рябь. Сгладило и утихомирило. А вот дальше… Дальше меня накрыло чем-то неуправляемым.

Я вспомнил прошлое и одновременно словно увидел будущее: два трафарета, которые странным образом наложились друг на друга и совпали. Прошлый опыт и опыт грядущий. Опасно вероятный. Вероятно опасный. Ему нельзя было позволить случиться. Я этого не хотел. Ни в коем случае. И что-то внутри меня взорвалось.

Да, проще всего считать это ударной волной, сорвавшейся с кончиков моих пальцев. Но как бы то ни было, встряхнуло парочку конкретно. По крайней мере, стандартные симптомы у них налицо: рассеянность, дезориентация, потеря памяти. Правда, и у меня – тоже. Симптомы. В некотором роде. Потому что сначала все случилось внутри меня, а я лишь…

Поделился, бл… Сколько длилось касание? Доли секунды. Результат? Существенный. А если бы они поймали мою руку? Если бы удар не прошел по касательной, а попал в цель всей своей мощью?

Не очень-то хочется об этом думать, но к приезду Кэтлин в моем распоряжении могли оказаться два трупа. Ещё не совсем хладных, но вполне себе мертвых. А я бы стоял над ними и меланхолично думал: они всего лишь сделали свой выбор.

Черт. Все ведь и так было ненормально. Зачем же ещё усугублять?

Одно очевидно: отменить это погружение невозможно. Понять – шансов ещё меньше. Значит, нужно хотя бы запомнить. Что не надо трогать, да даже приближаться к кому-нибудь, если настроение дурное. Особенно если вот так вдруг что-то вспомнится из прошлого. Из мира, который я ещё чувствовал. Ничем хорошим такой экскурс в личную историю не закончится.

Главное, что все это дерьмо похожей природы. Песенной. И дядю Портера я вышвырнул примерно тем же методом, только… Ну да. Только сам ничего не придумывал: песня была готовая. Нужно было всего лишь её поймать и повернуть на сто восемьдесят. В этот же раз генерировал собственными силами. Из того, что было. А было…

То, что я умею делать, несет в себе грязь, боль и разрушение. Вот и все, что я могу предложить миру.

Тьфу. Вот уж действительно, чудовище.

Наверное, это тоже может пригодиться. Примерно так же, как на войне обычно нужны солдаты. Другой вопрос, что сами войны нафиг никому не. По здравому размышлению. А по не здравому?

Как говорят? Подобное притягивается к подобному. То есть, уроды рано или поздно находят друг друга, кучкуются и… Живут счастливо. Ну или хотя бы как умеют. Живут своим миром. Возможно, мне тоже удалось бы… И это было бы совершенно правильным. А обладая возможностью управлять памятью других людей, можно было бы ни о чем не волноваться. Если достаточно всего лишь одного прикосновения…

Я действительно так думаю?

Возможно. Но этот чертов дребезг… Он ещё больше путает мои и без того странные мысли. Его нужно унять. Любым способом. Любой ценой.

Попробовать вспомнить песню Дарли, которая вроде слегка успокаивала? Нет, для этого нужно четко слышать свое тело, а все мои ощущения трясутся, как в лихорадке.

И никакие дыхательные практики не помогут, по той же причине. Потому что внутри меня нет ни одного клочка, способного стать якорем. Не за что зацепиться. Одна только надежда на внешний ритм. Хотя бы на…

Нет. Шум города слишком разный. К тому же он – просто шум. Хаос звуков и ощущений. А мне нужно что-то определенное. Самостоятельное. Автономное. Живое.

А если пульс? Обычный человеческий пульс? Просто взять кого-нибудь за руку?

Должно сработать. Вот только…

Я не могу ни к кому прикасаться. Внутренний дребезг слишком силен. И если он вырвется наружу… А он вырвется. Вот если бы можно было подключиться удаленно…

Стоп.

Я ведь все ещё таскаю гарнитуру, может быть, и Дарли – тоже?

Только бы она не… Только бы она не…

Да!

Здесь!

Есть!

Я выкрутил регулятор на максимум, и все равно поначалу пульс звучал очень глухо, словно пробивался через какую-то завесу. Но даже этого почти призрачного стука хватило, чтобы начать дышать, а не задыхаться.

Это было самым постыдным, что я когда-либо делал. Чистым воровством. Поступком, который не подлежит прощению. В обычной, человеческой жизни. Но для чудовища, которым меня уже сочли и которым я, определенно, становлюсь все больше и больше, есть только целесообразность.

Мир должен быть правильным. Все вокруг должно оставаться самим собой. Таким, как есть. И если эта неизменность хоть каким-то образом зависит от меня, я буду в ней участвовать. Не потому, что хочу, а потому что иначе у моего существования совсем не останется смысла.

Хотя и сейчас его почти нет. Можно было бы, к примеру, пофантазировать и представить, что все, происходящее со мной – часть некой системы. Стратегии. Программы. Допустим, по созданию идеального солдата. Учитывая, как часто нас гоняли по медосмотрам и сколько всего кололи, идея выглядит даже почти правдоподобной. Да и верить в такую пургу было бы удобнее. Но не получается. Потому что в происходящем нет ничего идеального.

Во-первых, прямая зависимость от внешнего фактора, что уже равно уязвимости. Ну, если только не рассматривать участие сонг, как способ контроля. Своего рода рубильник, который либо включен, либо нет. Правда, учитывая, насколько эти поющие девицы бывают психически неуравновешенны, над ними тоже должен осуществляться контроль. А так можно дойти до полной и бессмысленной бесконечности. К тому же, есть ещё и «во-вторых».

Я не ограничен в выборе своих действий. Теперь уже абсолютно. Остались небольшие сложности с оценкой ситуации, но видимо, это временно. Скоро и сомневаться перестану. Условно говоря, как по какому-нибудь конкретному поводу левая пятка подумает, так и поступлю. Если буду ощущать это правильным. То есть, любой приказ для меня теперь не имеет значения. Как минимум, прежнего и привычного.

Если я решу, что он полезен, буду иметь его в виду. Что при всех прочих равных, если не возникнет дополнительных уточняющих обстоятельств… В общем, если нам с приказом по пути – хорошо. Если нет – проходите мимо.

Кому нужен такой солдат, да и просто исполнитель? Со своим особым взглядом на цель и её достижение? Так что, версия болезни, как ни крути, гораздо убедительнее. Хотя и обиднее. Потому что лечение…

Я пропустил тот момент, когда стук чужого пульса начал обретать объем. И вовсе не тот, который гарантируют последние достижения «Долби». Больше походило на звуковое сопровождение процедуры УЗИ, только эхо становилось все глубже и глубже, приливной волной атакуя наушник, словно хотело вырваться из него. Только не наружу, а внутрь. Внутрь меня.

И ему удалось: очередной импульс скатился со своего пика прямиком в мою кровеносную систему. Задал ритм, впитал в себя остатки дребезга и… Растворился. Полностью.

Я снова мог себя слышать.

Да, дыша заемным воздухом, подстроенный под ворованную частоту, но зато с вернувшимся ощущением контроля. С уверенностью, что какое-то время смогу быть… Ну, хотя бы казаться. Таким, как все.

Тем более, что хозяйка машины, которую я успешно обтер задницей, закончила воспитательную семейную беседу и выбралась на свет божий. Даже нарочно оставила дверь открытой: значит, версия про духоту успешно закреплена. Правда, сама Кэтлин выглядит так, будто в помещении и впрямь нечем было дышать. Но я же знаю, что… Или совсем ничего не знаю.

– Наверное, моё поведение вызвало у вас вопросы?

Действительно, рассеянна. Или растеряна. В общем, непохожа сама на себя. Вроде бы так случается, когда внезапно узнаешь что-то новое, плохо укладывающееся в голове. Чувствуешь себя то ли неловко, то ли неуютно, а когда все проходит, становится стыдно. Настолько, что…

– И я должна объяснить?

А я не должен больше беспокоиться. Точнее, должен не. Хотя бы ближайшие несколько часов, поэтому сразу скажу:

– Нет.

Она удивленно распахнула глаза:

– Вы не хотите знать, почему…

– У вас были причины для волнения. Вы волновались. Разве нужны ещё какие-то объяснения? Мне – точно нет.

– Вы… - Кэтлин подошла к «роверу», с водительской стороны. - Почему другие люди никогда так не говорят?

Наверное, потому что они – люди. С чувствами. С желаниями. С кучей степеней свободы. А мне приходится осторожно подбирать слова. К каждому случаю.

– Продолжим в машине? Если вы не против.

Одна часть меня осуждающе скривилась, напоминая о последнем опыте сближения с окружением. Зато вторая, качающаяся на волнах чужого пульса, одобрительно кивнула: мол, очень даже неплохое предложение. И возможность. Побыть с кем-то рядом.

Едва я успел устроиться на сиденье, Кэтлин протянула мне папку:

– Вот. То, что вы хотели.

Хотел? Когда? Зачем?

– Документы по… по вашему личному делу.

А, вспомнил. Предмет договоренности.

– Спасибо.

– Дядя просил передать. Есть ещё видеоматериалы, но они не подлежат копированию и…

– Этого достаточно.

Застывшие картинки или движущиеся – какая разница? Они больше не имеют для меня смысла. Того, прежнего, уж точно нет. А новый пока не проявился.

– Таким образом, можно официально считать, что сделка закрыта.

– Хорошо.

– Я оформлю все необходимые бумаги и привезу вам на подпись. После этого…

К чему такие подробности? Хватило бы простых инструкций. Прийти. Забрать. Подписать. Зачем вкладывать в каждое слово столько сил?

– Мои обязанности перед вами, как клиентом, буду исполнены.

По этому эпизоду – да. По сопровождению прав во время… О, чуть не забыл:

– Полли… Ваш брат что-то упомянул о следствии. О том, что оно может быть скоро закрыто.

Кэтлин кивнула, и золотистый локон выбился из её прически, завитком спустившись на щеку.

– Да, вероятность очень велика. Я не могу разглашать подробности… Собственно, я вообще не должна их знать. Но дело явно идет к закрытию. В самые короткие сроки. И тогда наши с вами отношения можно будет считать полностью завершенными.

Снова эти акценты. Настойчивые и необъяснимые. Наверное, я должен понимать, о чем идет речь. Или хотя бы догадываться. Так она думает. А у меня не получается.

– Все-таки, я должна извиниться. За то, что немного вышла из себя, когда вы упомянули… О девушке.

– Я был неправ?

– Нет, нет, что вы! Все совершенно верно. Валентин… Он…

Кэтлин вдруг как-то обмякла. То есть, стала мягче и телом, и чертами лица. Словно причины, заставляющие её быть деловой и собранной, дружно решили взять отгул.

– Такие вещи почти всегда непредсказуемы. Дядя утверждал только, что все получится, но и сам не брался определять сроки. Вроде бы эффект терапии должен был проявляться в снижении степени привязанности… Но она не менялась. И когда вы сказали… Я должна была все проверить.

– Проверили?

– Да, - улыбнулась, с оттенком какой-то непонятной грусти. – Он вел себя вполне… самостоятельно и независимо.

– И это хорошо?

– Наверное. В конце концов, он должен был выздороветь. И похоже, выздоровел.

В отличие от меня. Мы словно поменялись местами, и теперь я должен искать объект привязки. Только не для исцеления и не в надежде. А просто чтобы оставаться живым.

Но новости все равно хорошие. И, как там говорится? Камень с души? Груз с плеч?

– Значит, я больше не нужен.

Кэтлин ахнула:

– Что вы такое говорите?

Подвожу итог прошедшим событиям, и только. Почему же она снова словно начала черстветь? Плохо подобрал слова? Да вроде, нормально. Ничего лишнего, все по делу. Может быть, наоборот, нужно больше подробностей?

– Вы сказали, что сделка с вашим дядей закрыта. Ну почти, подписи – формальность. Следствие тоже закрывается. Валентин выздоровел. Получается, что…

– Что вас с нами больше ничего не связывает, - тихо выдохнула она, заканчивая фразу за меня.

«С нами»? А, имеется в виду семья Портеров. Наверное, да. И со всех точек зрения, доступных мне, такой промежуточный итог вполне приемлем. Почти оптимален. Обязательства выполнены. Долги погашены. Откуда тогда идет это беспокойство?

Со стороны водительского сиденья.

Хотя Кэтлин не кажется сейчас беспокойной. Скорее, наоборот. Слишком тихой и… Проигравшей. То есть, сдавшейся. Словно она за что-то сражалась и была близка к победе, а в последний момент вдруг отступила. Может, потому что приз утратил свою значимость? Так бывает. Когда-то что-то долгое время казалось важным и нужным, а потом ощущения перевернулись и…

– Вы носите вещи, которые я купила.

Что она пытается этим сказать? Я должен их вернуть? Магазин вряд ли возьмет все обратно. Да и как-то не хочется, потому что…

– Они хорошие.

А ещё к ним привязаны воспоминания. Короткие, чуть спутанные, зато спокойные. Человеческие. О красивом доме. О завтраке посреди ночи. Об отражении в оконном стекле. О чем-то очень теплом. О ком-то строгом, но заботливом.

Вещи хорошие. Но не только они.

– И вы тоже.

Кэтлин фыркнула, как-то болезненно кривя губы:

– Сравниваете меня с одеждой?

Не сравниваю. Ставлю знак, это да. Только вовсе не равенства.

Одежда – только часть. Очень большого целого. И даже не особо важная. Но без неё множество ощущений, которые вызывает мисс Портер, станет чуточку неполным. А я не хочу ничего упускать. Не могу себе позволить. Точно так же, как не могу позволить родиться новой буре. Где-то там, глубоко внутри человека, сидящего рядом.

Вот только, я понятия не имею, как со всем этим быть дальше. Не чувствую. И согласен на что угодно. Даже на прямой приказ. Но здесь и сейчас его может отдать только…

А она молчит. Смотрит куда-то за лобовое стекло, хмурится, кусает губу. Словно тоже чего-то ждет. И это ожидание непременно обернется звоном и дребезгом, если его не завершить. Хоть как-нибудь. Хотя бы спросить:

– Что я могу сделать, чтобы вы перестали расстраиваться?

Кэтлин выдохнула. Перевела взгляд в мою сторону, темный и странно подрагивающий. А потом, вопреки собой же установленным правилам по обращению с одеждой, ухватилась за ворот футболки и потянула меня к себе.

Глава 12. Скелеты и шкаф.

Дарли

Все песенницы помешаны на контроле. Больше или меньше, так или иначе. Правило, из которого не бывает исключений, потому что сдвиг, возникающий вскоре после полного пробуждения дара, увы, не совсем, а может, и совсем не психологический. Физиология, мать её. Механизмы не то, что подпороговые, а подплинтусовые.

Когда сканирование пространства перестает животно пугать, оно тут же занимает законное место в системе ощущений, закрывая все вопросы и прогоняя любые сомнения. Оно есть, оно здесь, иначе быть не может, иначе жить не хочется. Всё.

Конечно, память о прошлом никуда не исчезает, но нарочно её никто из нас не ворошит. Разве что под страхом смертной казни, да и то… Слишком уж велика разница между до и после. Слишком невероятна.

Возможность не просто умом знать, что и кто находится вокруг тебя, а чувствовать каждой клеточкой тела, сносит крышу вернее любого алкоголя или чего-то пожестче. А уж когда приходит окончательное понимание, что твоё, теперь уже почти неохватное личное пространство – именно, что личное, такое, где ты и только ты решаешь, чему позволить случиться, можно загреметь в лечебницу. И многие гремят. Меня, к счастью, бог миловал. Правда, от просмотра чужих приключений разума освобождать не стал.

Обычно в качестве терапии достаточно всего лишь столкновения песенных полей. Да, не все с первого раза понимают это и принимают, но большинство справляются. Прямо как в том известном изречении, про границы свободы, которые заканчиваются и начинаются.

Мы не можем воздействовать песнями друг на друга. Наверное, потому что иначе самовыпилились бы в борьбе за сферы влияния. Но создатель, видимо, был слишком доволен своим творением, и решил: нефиг враждовать, мир большой, на всех хватит. Хотя, на самом деле… Чисто теоретически хватает, конечно. Особенно если посчитать всякие тундры, пустыни и джунгли. Но как люди ищут для себя теплые места, так же точно поступаем и мы. Ныне, присно и во веки веков идем за людьми, чтобы неизбежно натыкаться на сестер и братьев по ремеслу и…

Самые понятливые учатся отступать сразу же, как только почуют чужую песню, особенно уже внедренную в объект. Потому что мало ли что и мало ли зачем. Может, все это развлечения ради, а может, для работы, неважно. Если одно место занято, ищи другое.

Да, сначала бывает обидно и горько, до остервенения. Кажется, что кто-то снимает сливки, предназначенные тебе. Что кому-то просто повезло оказаться тут раньше. Что судьба несправедлива и так далее, и тому подобное. Самое смешное, зачастую такие выводы даже вполне оправданы, потому что количество по-настоящему больших призов в мире ограничено. И морально смириться с существующим положением дел, прямо скажем, под силу не каждому. Но как говорят? Не поймешь через голову, поймешь через… В нашем случае – тело. Все. От кончиков до кончиков.

Это жестокое действо. Бесчеловечное. Кровавое. Даже будучи просто зрителем, получаешь впечатления, незабываемые никогда. А уж если становишься участником…

Можно лишь восславить господа за то, что в таком уроке нуждаются лишь очень отдельные песенницы и крайне редко. Зато присутствовать заставляют всех, кто подвернется под руку. Дабы неповадно было ни пробовать, ни даже помышлять о том, чтобы сражаться друг с другом за место. Вернее, за человека. Потому что наши владения – не квадратные метры, акры и мили, а люди. И только они.

Сначала происходящее выглядит, как игра. В конце концов, работать с акторами все мы начинаем учиться сразу же, как освоим сканирование. Вот и кажется, что наставница лишь предлагает двум особенно рьяным спорщицам нечто вроде соревнования. Захват позиции. Чуточку непривычно, но технология все та же, стало быть…

Понимание приходит не сразу, даже к самым сообразительным. Да, возникает некоторое недоумение, ведь объект влияния только один, а все предыдущие уроки настоятельно рекомендовали нам не пересекаться активными песнями. То есть, в пределах одного актора. Так зачем же вдруг учитель нарушает собственные правила? Вернее, велит их нарушить?

В архивах каждой обители, кстати, есть найти много записей о том, как песенницы отступали перед этим испытанием. Видимо, предчувствуя дурной исход. И тогда все расходились тихо и мирно. Но, конечно, случались в истории и те, кто оказывался слишком смел и безрассуден. Мне довелось увидеть такую парочку. Их имена в моей памяти не задержались. Как и образы, впрочем. Что немудрено: в юные дни меня куда больше занимали песни, как сами по себе, так и в применении к делу. А когда почти весь день напролет буквально слушаешь свой же голос, детали окружающего мира не имеют значения.

Да и вообще, они даже обучались в другой обители. Наш курс туда пригласили, можно сказать, для обмена премудростями, ну и, заодно, для наглядного наставления. Так это называлось официально. И мы, набивая зал битком, рассчитывали увидеть что-то замечательное, не предполагая, что несколько минут спустя будем отчаянно искать место, куда опорожнить желудок.

Наверное, произведенный эффект оказался настолько силен ещё и из-за минимума времени, понадобившегося двум девицам на растерзание актора. Уж слишком они были заряжены на поединок друг с другом, слишком распалены. И как только звон гонга начал превращаться в эхо, бросились в атаку. Каждая своей песней.

Можно сколько угодно рассказывать о резонансах, показывать мультики или даже документальные киношки, но ничто не прочищает голову лучше, чем смерть, в которой ты сам принимаешь участие. Да, не как её творец, а лишь как очевидец, только и это больше, чем можно вынести.

Человек, сам по себе, сложная, вечно колеблющаяся система, и речь тут вовсе не об играх разума. Ритм кровотока вкупе с нервными импульсами и прочей хренью – это даже не песня, а целая симфония. Оркестр, в который ты можешь вклиниться в качестве дирижера. Количество инструментов заранее определено, партия каждого неизменна, но управление…

Любой музыкант замешкался бы и запутался, получая команды от двух дирижеров сразу. А то и вообще бы вскипел, бросил инструменты и гордо удалился прочь со словами: «Я так не играю!». Что уж говорить о человеческом теле?

Утешало лишь то, что мучения актора длились считанные минуты, и он, скорее всего, не успел осознать, как его органы один за другим сбиваются с природных ритмов. Но мы, наблюдающие, почувствовали все. Особенно хорош был финальный аккорд, отлетевший во всех нас последним всплеском жизни, за которым наступила кромешная тишина.

Нет, серьезно, у многих реально потемнело в глазах. Я тоже проморгалась не сразу. А потом ещё несколько суток подряд не могла даже зажмуриться. И не гасила свет ночью. Потому что любой оттенок темноты сразу вызывал в памяти полученный урок. Снова и снова. Понадобилось время, чтобы успокоиться, а главное, вдолбить в себя, как не нужно поступать никогда. Зато потом почти всю жизнь полагала: ничто в мире неспособно сдвинуть меня с этого убеждения. Пока время правил не уступило место времени чудес.

Я не думала, что могу так сильно испугаться. Причем не за себя, а за кого-то другого. Который сопит сейчас на постели где-то за моей голой спиной. А я до сих пор боюсь. Помимо всего прочего, обернуться и убедиться. Поэтому пялюсь на сад через окно-дверь и считаю листья на кустах.

Я ведь могла его убить. Рыцаря. Своим порывом, когда бросилась следом за Лео. О чем я вообще тогда думала? О том, чтобы помочь? Спасти? Нет, ни капли. У меня просто не получилось бы. Все, что я могла сделать, это…

Ну да. Погибнуть вместе. Самый странный выбор изо всех, приходившихся когда-либо на мою душу. И я его сделала. Но одновременно с этим решением приняла и кое-что другое. То, что должно было случиться рано или поздно, так или иначе.

Я выбрала сторону.

Скучную, банальную, предсказуемую. Ту, где чудеса – дело исключительно собственных рук. Ту, где все понимаешь и все контролируешь. Или хотя бы так думаешь. Пока о себе невзначай не напомнит совсем иная сторона.

Я могла бы считать, что это его месть. За все моё хорошее. Этакий укол, не смертельный, но достаточно болезненный, чтобы надолго запомнить и… Да, наверное, отчасти пожалеть о содеянном и несбывшемся.

Я могла бы так подумать. Но в голову почему-то приходили другие мысли. Например, о доверии, которое предала.

Он ведь ни разу не подвел меня. Всегда делал то, что обещал. Принимал, как должное, то, о чем говорю, и не задавал лишних вопросов. В общем, был очень хорошим мальчиком. Наверное, даже верил. Да и как могло быть иначе? Я ведь и сама тогда… Почти верила. Обещала помочь. Быть рядом. А что в итоге? Позорно сбежала от своих же слов и намерений. Бросила парня наедине с этим клятым восхождением и всем остальным. Хотя, если Лео прав, то все уже вроде бы закончилось, и должно полегчать?

Нет, вряд ли, особенно теперь, когда он совсем один. Снова. Только уже не ребенок, а взрослый, худо-бедно, но осознающий собственную странность. А когда сообразит окончательно, в чем дело, начнет искать своих. Обязательно. Чтобы прибиться к стае. Правда, когда-то сородичи уже отвергли его, и не факт, что сменят свои установки, каким бы правильным он ни был. Каким бы…

Да вот же оно, нужное слово!

Правильный. Только это не относится к качествам личности, не учитывает характер, взгляды и прочие человеческие заморочки. Это означает всего лишь «соответствующий правилам».

Что же получается? Его ломали и плющили, чтобы слепить задуманное, а потом вдруг отказались от первоначального плана? Концепция изменилась? Финансирование прикрыли? Да все, что угодно, могло произойти. Вплоть до совершенно естественного ухода кураторов проекта на покой: поигрались, надоело, бросили. Совсем, как я. А рыцарь, или кого уж там собирались изваять, остался недоделанным. Ну, относительно намеченного результата, конечно. Завис на какой-то из точек маршрута. И самое печальное, вряд ли кто-то сейчас способен указать ему, куда двигаться дальше. Я уж точно не смогу. Не смогу даже…

Тогда, перед прыжком в пропасть, на какое-то мгновение его взгляд стал совсем черным. Не в смысле угрозы, ярости, злобы или чего-то похожего. Нет. Потемнел бесстрастно и буднично, словно в комнате выключили свет. Или закрыли дверь. Тихо, спокойно, разве что, с легким вздохом сожаления.

Лучше бы был грохот. Лучше бы случился вселенский катаклизм, чем вот так, вежливо и почти понимающе. А с другой стороны…

Он принял бы любой мой выбор, это чувствовалось с первых минут. Наверное, потому что для него самого возможность выбирать, даже чужая – величайшая драгоценность. Несбыточное чудо, о котором нет смысла даже мечтать. Все, что рыцарь позволил себе на прощание, это намекнуть, чего я лишилась своей же волей. Провел презентацию, гаденыш.

Я полагала, что на карте контроля для меня давно уже не осталось белых пятен. Была неколебимо уверена. До часа и двенадцати минут пополудни, когда мой пульс вдруг стал оглушительно громким, чтобы на одном из пиков взорваться внутри меня, разлетаясь крошечными осколками во все уголки и закоулки тела. А ещё несколькими секундами позже я поняла, что впервые в жизни чувствую о себе все и сразу.

Обычно мы обращаем внимание лишь на то, что делаем и чем делаем. Почему так легко засидеться или залежаться в неудобной позе: либо слишком увлекаемся каким-то локальным процессом, либо вынуждены сосредотачиваться для точности и качества. И хотя ученые твердят, что ресурсы мозга безграничны, он все равно почему-то предпочитает экономить собственные силы, не особо интересуясь, как себя чувствует мизинец левой ноги в тот момент, когда взгляд скользит по строкам новостных сводок. Мол, нафига тебе нужно столько сведений о мире одновременно? Не рассыпаешься на кусочки, и ладно. Продолжай в том же духе.

Только это общее правило. Общечеловеческое. Не рыцарское.

Наверное, если бы все это продолжилось чуть дольше, я бы сошла с ума от ощущений. От одной только попытки их осознать. Сбрендила бы гораздо раньше, чем догадалась: думать не нужно, от слова «совсем». Достаточно просто чувствовать. К счастью, наваждение схлынуло почти столь же быстро, как появилось. Вот только следом…

Ещё мгновение назад я дурела от цельности себя самой, единоличной, единовластной, да просто – единой и неделимой, и вдруг контроль перестал существовать в пределах моего мира. Полностью. Как факт. Как явление. Даже как словарная статья. Но самым странным оказалось то, что это ничуть не испугало. Наоборот, наконец-то прояснило разум, плавно и естественно подведя к весьма незатейливому выводу.

Если твоя свобода и вправду заканчивается там, где начинается свобода другого, совсем не обязательно возводить в этом месте стену. Потому что две свободы вместе – лучше, чем одна, и уж точно, гораздо больше. Потому что чужая свобода может научить, вдохновить, подарить…

От обвинения в непристойном поведении меня спасло лишь то, что место, предложенное Лео для распивания коктейлей, находилось у него же дома. В гостиной. С большим диваном, в обивку которого оказалось чертовски удобно впиваться ногтями при исполнении… э… физических упражнений определенного рода.

Я не ожидала от себя такой прыти, Лео – тем более. Но вроде возражений с его стороны не последовало. Что же до моих чувств… Моментами даже злилась. На то, что кто-то чужой взял и понял за меня, что мне нужнее. И тут же краснела от стыда, признавая: сама-то ведь никогда и ни за что бы не. Даже вполовину не так. Ходила бы вокруг да около, перебирая прошлый опыт и пытаясь хоть чуточку привыкнуть к настоящему, вместо того, чтобы…

Да, совершить свое личное восхождение к сияющим вершинам. И с удивлением узнать, что мой путь готов разделить кто-то ещё.

Не знаю, как подобное вообще стало возможным. То, что вполне походит под определение прощального подарка. И наверное, никогда не решусь рассказать Лео об истинной подоплеке всего произошедшего. Но точно также никогда ничего не забуду. И злость, и восторг, и чувство вины за то, что не справилась. Переоценила собственные силы. Обманулась и обманула там, где нужна была, прежде всего, моя честность. И мне самой, и рыцарю.

Нужно было остаться? Или хотя бы вернуться? Нет, я не осмелилась бы посмотреть ему в глаза ещё раз. И даже прикоснуться.

Зато кое-кто другой, не задумываясь, завернул меня в свои объятия и что-то плюшевое. По всей видимости, халат. О боже, ещё и с атласными вставками. Ну конечно, добропорядочный дом, солидный мужчина, а тут я, с голым задом, мелькаю перед окнами. И вообще, что скажет местное общество? Наверняка и непременно вынесет порицание, а может даже…

– Завтра же вызову садовника. Посадим здесь лилии. Лучших сортов мира.

Решил, что я уже примеряюсь к саду на предмет использования? Нет, такого количества деловитости во мне сейчас не соберется. Только если сделать вид:

– Лучше кабачки. Их есть можно. И цветут не хуже.

Молчание. Горячие выдохи прямо в макушку. А волосы, кстати, несвежие. Да и пропотели мы оба совсем недавно не хуже, чем в бане. Так что, нефиг.

– Прости, ты что-то сказала?

О, стоило чуть отодвинуться, как сразу очнулся? Запомним.

– Больше говорил ты.

– О чем? А, да… Ты так увлеченно смотрела в окно, и я подумал… - Снова нагнулся, зарывая нос в мои волосы. - Пусть будут лилии. До самого горизонта.

У-у-у, а дело-то плохо. То есть, все настолько хорошо, что и поверить страшно.

Какой горизонт? Тут и четверти акра посевных площадей не наберется. Даже если перепахать дорожки. Значит, с адекватностью прощаемся.

Да и, если учесть пассаж, свидетельствующий о неожиданно наступившей избирательности слуха, за выводом далеко ходить не надо. Сведущие люди утверждают: как только мужчина перестает слушать ваши слова, пиши пропало. То есть, пропал. Охотник. Потому что добыча уже в лапах, в логове, заманчиво попискивает, теплая, мягкая, ароматная, и инстинкт завоевания уступает место другим своим братцам. В частности…

А через плюш его прикосновения, пожалуй, ощущаются даже более интригующе. С ноткой приятной таинственности. Нет, не в плане цели и смыслов: тут все яснее ясного. И можно до самого заката вот так, не отрываясь друг от друга… Или нельзя. Потому что чертовски хочется пить.

– Последний коктейль был явно лишним.

– Ты… Сожалеешь?

Кажется, перестал дышать. По крайней мере, моей голове стало прохладнее. А сердцу, почему-то, наоборот.

– И ещё как! У меня не горло, а пустыня Сахара. И если я срочным образом ничего не…

– Я заварю чай.

Последнее слово опять выдохнул в макушку. Это он зря. Так ведь и привыкнуть можно. Придется дозировать эту милоту самым строгим образом.

На удивление, гостиная пострадала от нашего взаимного безумства совсем немного. Но тут заслуга целиком на счету увесистой мебели, такой же основательной, как и хозяин дома. А мелочи вроде разбросанной одежды не в счет. Их можно просто собрать в кучу. По крайней мере, моё имущество. И совершенно точно, стоит поднять с пола комм, вылетевший из кармана, когда…

– М-м-м.

– Ты что-то сказала?

А он памятливый: слушать не слушает, конечно, но пометил себе, что обязательно нужно реагировать. На любой чих. И возможно, однажды это начнет меня напрягать. Но пока… Пусть продолжает. Одобряю.

И поднос с малым чайным сервизом, пожалуй, тоже приму, снисходительно и великодушно. Хотя это выглядит уже совершенно театрально. Или даже кукольно.

– Я последние дни не добирался до кухни, поэтому могу предложить только покупные бисквиты и джем.

Что значит, не добирался? Он что, ещё и… Ну прямо не мужчина, а мечта. И за что мне такая радость на старости лет?

Хотя, может, такой она и должна быть, старость эта. Уютный дом, мягкая мебель, терпкий аромат чая на всю гостиную, одинаковые халаты и тишина, которая не тяготит, а напротив, только помогает лучше слышать друг друга, особенно с помощью…

Нет, придется все-таки шлепать его по лапам. Со всей возможной строгостью.

– Это совершенно лишнее. То, что ты сейчас делаешь.

– Делаю? - удивился почти искренне. Даже рука, держащая чайник не дрогнула.

– Ага.

А чай вкусный. Или это жажда сказывается: готова сейчас обожествить любой напиток, только бы мокрый и обильный.

– Ты против угощения?

– Я за здоровый рацион.

Занятно иногда наблюдать, как твой собеседник начинает теряться между словами и ощущениями. Вроде и чувствует подвох, но ухватить бяку за хвост и вытащить на свет никак не получается. Вот и смотрит на тебя умоляющим спаниелем: мол, хозяин, ты уж говори ясно, чего делать, куда бежать, кого ловить?

Но, как я и сказала, здоровый рацион – прежде всего. А вишенками на торте будем лакомиться только по праздникам.

– Убавь громкость. А лучше вообще выключи репродуктор.

– Я не…

Да и я не особо. Понимаю. Пока могу только вести натурные наблюдения, но и их результатов уже вполне достаточно, чтобы начать задумываться о технике безопасности.

– Наши голоса изменились. Прислушайся.

Он недоверчиво сощурился, но в этот раз все-таки послушал. И меня, и себя, и песни. Чтобы сделать правильный вывод, потрясенно качнуть головой и спросить у пространства:

– Разве такое вообще возможно?

Строго говоря, нет. Не должно быть возможным. Голос, он же почерк, задан от рождения и до смерти самим строением и особенностями организма. Поэтому двух одинаково поющих песенниц природа не порождает. Даже близняшки все равно будут петь по-разному. А мы…

Самым приблизительным определением стало бы «запели в унисон». Это если образно выражаться. В действительности же в наших песнях появились крошечные, но все же вполне заметные фрагменты одного и того же звукового рисунка. Причем не принадлежащего изначально никому из нас, а словно созданного из сплетения наших… Ну да, и тел тоже. Этакая метка родственности или принадлежности друг другу. Как обручальные кольца, что ли. Вот только хвастаться таким приобретением явно не стоит. Даже просто показывать, и то лучше поостеречься.

– Возможно или нет, теоретизировать уже поздно, не находишь?

– Да какие тут могут быть теории? Это же… Это настоящее чудо!

И я даже догадываюсь, кто его сотворил. Вопрос в другом: что именно сотворилось?

– Надеюсь, ты не забыл, как поступали со всякими чудесными вещами в Средние века?

– Хочешь сказать…

– Просто подумай о том, что будет, если наши песни случайно пересекутся. И не в пустом месте.

Лео подумал и выразил резюме своих размышлений коротким, но весьма многозначительным:

– О-у.

– Масштабы разрушений – на ваше усмотрение. Про жертв и не говорю.

– И все-таки, это просто поразительно…

– Поразительно у тебя чай вкусный. А зараза, которую мы дружно подхватили, штука серьезная, и относиться к ней лучше без лишнего восхищения.

– Ты не понимаешь… - он откинулся на спинку кресла и запустил пальцы в волосы, взлохмачивая воронье гнездо ещё больше. – Сама возможность такого слияния… И потенциальное развитие генетической линии…

Это сейчас было о детях? Чур меня, чур. В этом я точно участвовать не собираюсь. Слава богу, что возраст и состояние здоровья вроде бы не… Хотя, Лео же врач каким-то боком, с него станется. Попробовать, по крайней мере.

– На меня не рассчитывай.

– М?

– Если сейчас же не выключишь ученого, я встану и уйду. Подальше и навсегда.

– Дарли…

– Я сказала, ты услышал. Или нет?

И чтобы принять решение было легче, напомнила:

– Оприходованы мы оба. Так что, для своих друзей-профессоров ты теперь уже тоже не коллега, а…

– Лабораторная крыса.

По тому, как Лео выговорил эти два слова, можно было понять многое. Даже слишком. Словно в его прошлом уже было что-то похожее. Что-то с другой стороны решетки.

– Именно. А лично я против опытов, с животными и вообще.

Ну, если и так не догонит, или, не дай бог, решит корчить из себя первопроходца, испытателя собственного естества и жертвенного агнца в одном флаконе, нам точно не по пути. Как бы горько ни было расставаться. Хотя, вполне может оказаться так, что мановением руки одного белобрысого чародея мы теперь не только обручены, а ещё и повенчаны. Насколько помню, традиционные рыцарские ордена не разделяли службу военную и религиозную, и чисто формально наш рыцарь вполне имел право… Ну да. А мы очень даже конкретно обозначили взаимное согласие. Пока смерть не разлучит, и все прочее.

– Поэтому…

– Мы должны быть осторожны.

Слава тебе, господи! Сообразил. А главное, снова использовал это многозначительное «мы». И бросился уточнять:

– Твой почерк известен многим?

– Да не то чтобы. Я, знаешь ли, не командный игрок. Предпочитаю выступать соло. А ты?

Опять этот недоуменно-собачий, чуточку обиженный взгляд. Теперь-то почему?

– Признаться, я подумал… Ещё до того, как… Но с учетом всех обстоятельств… Возможно, было бы разумнее… И безопаснее…

И гораздо приятнее, что самое важное. Но пока он доберется до нужных слов, я покроюсь мхом.

– Согласна.

– М?

– Это же было предложение, да?

Оторопел окончательно и бесповоротно. Только что ресницами не захлопал.

– Я…

– И давай обойдемся без вставаний на колено и прочих акробатических этюдов. Наши суставы уже не в том возрасте. Да и клятвы, считай, ни к чему: все, что должно, уже успешно выгравировано внутри нас.

Или нацарапано перочинным ножом, как это вечно норовит делать детство и юношество, портя деревья. Дарли плюс Лео равняется…

Правда, могу поклясться, наш рыцарь такими наклонностями не страдал никогда. Наверное, даже не представлял себе ничего похожего, когда брался за дело. Скорее всего, это вообще было чем-то вроде защитного механизма, и вполне логичного, учитывая способность его организма гасить колебания. И если атакуют две разные песни, для экономии ресурсов их… Ну да. Разумнее всего – синхронизировать.

Тварь какая, а. Вот так и задумаешься, что страшнее: попасть к рыцарю в рабство или стать жертвой его благородства. Да, можно сказать, вполне счастливой, но все же. Решал-то и делал он. Вдруг мы с мистером Портером сами по себе совсем друг друга не…

На колено Лео, и правда, вставать не стал. Зато подошел, рывком поднял меня из кресла и в считанные секунды довел поцелуем до состояния тающего желе. А потом пообещал:

– Все будет. И клятвы, и кольца, и колени. Как положено.

– Даже если я буду возражать?

– Особенно если будешь возражать.

Ну как тут устоишь? Тем более, что стоять не надо: можно снова утонуть в мягких подушках кресла, куда тебя бережно опустили.

– Но прежде, чем мы продолжим…

– А мы продолжим?

В этот раз он уже не купился на мою подначку, и с нарочитой серьезностью подтвердил:

– Даже не сомневаюсь.

Потом вернулся на свое место по ту сторону чайного столика, скорбно сцепил пальцы и какое-то время рыскал взглядом внутри себя, явно что-то разыскивая. А когда нашел, из уст полилось предсказуемое:

– Когда я был совсем ещё молодым…

– Стоп-стоп-стоп! Если это то, о чем я думаю, тебе лучше заткнуться ещё на старте.

– Почему?

– Потому что ни одна нормальная женщина не вынесет рассказов своего мужчины о бывшей.

Улыбнулся:

– Ты вынесешь.

– Потому что я в принципе ненормальная. И очень буйная, кстати.

– Я знаю.

– Пусть не смогу добраться до той, которая… Ты-то – в пределах досягаемости.

– И никуда не уйду, не бойся.

Бояться? П-ф-ф-ф! С какой это стати? Да чтобы я… Хотя под ложечкой все-таки соснуло. Чуть-чуть.

– И речь не о бывшей. Хотя, признаюсь: тогда мне казалось, что я влюблен. Правда, совсем недолго. Лишь до того момента, как…

Не знаю, кому как, а у меня сентиментальный пафос всегда вызывает желание подвигать челюстями. Но огорчать Лео комментариями что-то не хочется, поэтому… Зажую остатки бисквитов. С толстым-толстым слоем джема.

– Я тогда заканчивал обучение. На последнем году, уже перед специализацией, нас таскали по разным ознакомительным курсам. И по разным странам.

Ого. Повезло ему с учебным заведением. А мне дальше родного плетня выбраться так и не удалось. Хотя, учитывая легкую мрачность на челе рассказчика, может, и к лучшему.

– Это было в Австралии. Семинары по медицине катастроф, с выездами на места разных исторических событий. По желанию, конечно. Я и несколько девчонок с курса тогда как раз поехали на экскурсию в Ньюкомб-Вэлли, к мемориалу какого-то древнего крушения. Но до памятников мы добраться не успели, потому что… Трагедия прошлого странным образом повторилась.

Что-то такое я слышала. И читала. Давным-давно.

– Землетрясение, даже не слишком сильное. А первые толчки и вовсе прошли незамеченными. Для сейсмологов. Зато местные скалы словно только и ждали момента, чтобы обрушиться и похоронить под собой туристический поезд.

Даже представлять картинку не буду. Мрак потому что.

– Мы были почти рядом, и преподаватель сразу потащил нас туда. На практику, так сказать. Хотя все, что мы способны были тогда делать, это пытаться облегчить страдания раненых, потому что настоящая помощь… Запаздывала.

Лео взял в руки чашку, но не сделал даже глотка. Просто сжал фарфоровые бока пальцами.

– Между толчками успела пройти только одна машина из конвоя. С руководителем группы, парой спасателей и кое-каким личным снаряжением. А дальше случился очередной обвал, перекрывший дорогу. На очень долгие несколько суток.

Было видно, что вспоминать ему нелегко. Рассказывать – ещё тягостнее. Так и я бы тоже не горела желанием распинаться о своих первых рабочих впечатлениях.

– Она… Она была классная. Уверенная, спокойная, деловая. Сразу все и всех расставила по местам, назначила основные цели, перечислила второстепенные, и пока мы собирались с мыслями, уже скакала кузнечиком по завалам, откапывая и вытаскивая. До самого захода солнца. Наверное, продолжала бы и ночью, но аккумуляторов в наличии было слишком мало, а уже спасенным тоже требовалась помощь.

Вот мы и добрались до сути. То есть, до женщины.

– Утром она была на ногах ещё до рассвета. И снова бросилась в бой с завалами. Такая с виду маленькая, хрупкая… А на самом деле словно стальная. Здоровые парни, которые приехали с ней, не могли угнаться. Даже в поднятии тяжестей. Могло показаться, что она вообще не устает, но… Я-то смотрел не только глазами.

Ещё бы. Помню себя в юном возрасте: шныряла песнями, где можно и где нельзя. Даже мысли не возникало о корректности, конфиденциальности и прочих этикетках. В смысле, правилах этикета.

– И я видел, насколько она измотана. К вечеру второго дня, по моим ощущениям, в её теле уже почти не было, что называется, живого места. Но к палатке она подошла твердым шагом и вполне бодро пожелала всем доброй ночи. А потом просто рухнула. Конечно, этого за пологом никто уже не видел. И не предполагал, насколько все может быть плохо. Но я-то знал. И мог помочь. Ещё днем пытался предложить свои услуги, но она отмахнулась. Сделала вид, будто не поняла. И я тоже не понял.

Кажется, мы подходим к самому главному моменту этой истории.

– Когда народ разошелся по спальным местам, я заглянул к ней. И едва не устроил всеобщую панику, потому что мне показалось, что нашел уже труп. Но она отчетливо произнесла, хоть и не открывая глаз: «Все нормально. Мне просто нужно отдохнуть. Иди спать».

Надо же. Ну хоть кто-то из них двоих оставался к тому времени в ясном рассудке.

– Конечно, я не пошел. И… снова предложил свои услуги. Тем более, что её же товарищам мы помогали восстанавливаться. Когда выдавались паузы с ранеными. А она… Расхохоталась.

Наверняка, хотя бы потому, что была старше и опытнее. И возможно, даже замужней дамой. А тут пылкий вьюнош со своим энтузиазмом нарисовался… Действительно, забавно.

– Я жутко оскорбился. Но не отступил. Придумывал причины и доводы, давил на чувства, в общем, сходил с ума от желания помочь. И она, в конце концов, сдалась. Посмотрела на меня странным взглядом и сказала: «Ладно, валяй. Только чтобы потом без обид». И я навалял. Очень большого дурака.

А был бы постарше и поумнее, сообразил бы, что если женщина в чем-то упорствует, лучше её не переубеждать. Виноват окажешься в любом случае.

– Большого опыта пения у меня, конечно, не было. Зато всю теорию знал назубок, наставники хвалили, так что… А ещё очень хотелось почувствовать себя если не спасателем, то спасителем. Но с первых же нот все пошло ровно наоборот моим представлениям. Она… Она словно запустила руку мне в горло, по самое плечо, стиснула в кулаке все внутренности, и вывернула меня наизнанку, не позволяя не то, что оборвать, а даже остановить песню хотя бы на мгновение. Я чувствовал себя куклой, совсем как те, перчаточные. В полном и безусловном подчинении. Но и это не было самым страшным. А когда я уже почти согласился быть послушным… Она меня отпустила. Сразу, резко, всего целиком. Вот тогда стало по-настоящему больно. И невыразимо обидно.

Конечно. Попользовались и выбросили – кто бы не обиделся? А главное, винить можно только себя. За свои же благие намерения.

– Мне многое хотелось сказать в те минуты. Наверное, много очень плохого. Того, за что мне потом было бы ещё и стыдно. Но к счастью, песня выжала из меня столько сил, что я и сам чувствовал себя трупом. А она… Перетащила на постель, прикрыла одеялом. Сказала: «Это было глупо, но трогательно. Спасибо». И ушла в ночь, к завалам. Чтобы успеть спасти ещё несколько человек.

Ему бы стихи писать. Или сразу поэмы. Героически-лирические. Слезу у читателей точно будет вышибать.

– А утром до нас все-таки добрались остальные спасатели и медики из её группы. Со всем нужным оборудованием, медикаментами и кучей других полезных вещей, с которыми подвиги не нужны. И ещё среди приехавших был человек… Такой же песенник, как я. Только уже совсем взрослый, жутко здоровенный. Он сразу подхватил её на руки, как только увидел. Обнимал, укачивал, шептал на ухо, а она… Смеялась. Гладила его по щеке. Что-то рассказывала и снова смеялась. Счастливая. Совсем не похожая на ту безжалостную сталь, с которой общался я.

Вообще, после таких историй принято ответно делиться сокровенным. Только в моей копилке, пожалуй, ничего похожего не найдется.

– Тогда я, конечно, не понимал, что столкнулся с рыцарем. Вообще ещё не слышал этого слова. Местные преподаватели тоже были не в курсе. Наставники начали подозревать неладное уже потом, когда вернулся домой. Потому что прийти в себя оказалось трудновато. Сначала я думал, что это больше вроде влюбленности, переживаний из-за того, что отвергли. Что не был достаточно хорош. Но когда пение совсем разладилось, за меня взялись специалисты Коллегии. Тоже, в своем роде, выжали и выпотрошили, допытываясь до мельчайших деталей. Наверное, я рассказывал, только не уверен, что связно. Воспоминания, мысли, чувства… Все спуталось узлами. И развязать их было невозможно.

Как же мне все это знакомо. Не с таким градусом накала, слава богу, но тоже прошла. И вышла живой и здоровой. Правда, спасибо за это говорить нужно совсем не себе самой.

– Все казалось бессмысленным. Сны походили на бездонные пропасти, а каждое утро приносило с собой только мучения. И я был уже близок к самоубийству, когда…

Он все-таки поставил чашку на стол. Целую и невредимую.

– Я искал место. Неприметное, заброшенное, чтобы если найдут моё тело, то оно уже точно будет мертвым. Даже пистолет прикупил, с рук, чтобы никто не знал. Но в самом удобном и тихом закоулке передо мной вдруг возник человек. Тогда он показался мне очень старым, а в действительности, наверное, ему было не больше шестидесяти. Высокий, крепкий, похожий на отставного военного. Я решил, что меня собираются ограбить или убить, что, в общем-то, было вполне мне на руку в тот момент, но он всего лишь сказал, очень мягко, почти ласково: «Спой для меня. Пожалуйста».

Какая у людей жизнь интересная, однако. Два рыцаря за раз. Я бы позавидовала, да мне… Пожалуй, одного более, чем достаточно.

– И я запел. Хотя все время после возвращения не мог даже думать о песнях. А он слушал. Внимательно. Чуть покачивая головой в такт. И в какой-то момент я почувствовал… Вернее, перестал чувствовать все те узлы. Как будто они сами собой развязались и рассыпались. Как будто ничего и не было.

Я даже могу предположить, что именно произошло. Рыцарь пустил в Лео свою тень и убрал все то, что ранее наломала женщина.

– Он в прямом смысле вернул меня к жизни. Физически – к прежней. Впрочем, врачевать мою душу он и не собирался. Убедился, что все хорошо, и ушел. Растворился в сумерках. А я даже не успел сказать «спасибо».

Теперь понятен этот его горячущий интерес ко всему рыцарскому. Правда, коктейль тот ещё: тут и обида, и разочарование, и чувство вины, желание ещё раз, хотя бы чуть-чуть, и стремление доказать, что он не котенок, а лев. Вопрос только, а Петер-то в чем виноват? Почему именно он должен расхлебывать все это рагу?

– Прости за долгую историю, в которой мне нечем гордиться. Но я должен был рассказать. Потому что самое главное выяснилось потом. Когда я вернулся в общежитие, перемену не могли не заметить. И во мне снова начали копаться, наверное, даже дотошнее, чем прежде. Вот тогда и выяснилось, что тот, второй рыцарь, действительно, вылечил меня. Вырезав поврежденные участки моей песни, как хирург скальпелем. Только швы, если и были наложены, рассосались ещё до того, как я переступил порог своей комнаты.

Итак, что мы имеем? Эпизод с нарушением песенного порядка и эпизод с его направленной модификацией. Что ж, в свете услышанного теперь нет даже повода удивляться тому, что произошло с нами намедни. Интересоваться технологией и вовсе бессмысленно: не думаю, что рыцари действуют по готовым инструкциям. К тому же, подробности, даже в самом тщательном изложении, ничем не смогут помочь ни науке, ни праздно любопытствующим. Чтобы чудодействовать, нужно просто быть рыцарем. Точка.

Хотя один нюанс, пожалуй, нужно уточнить:

– Этот пожилой дяденька и та женщина. Между ними, случайно, не наблюдалось чисто внешнего сходства?

– Я как-то не сравнивал. Слишком разные были… э… впечатления. А теперь, когда ты сказала…

Лео снова потянул руку к голове, но в последний момент передумал.

– Действительно. Если не брать в расчет рост и вес… Пожалуй, их лица и впрямь были похожи чертами.

Что и следовало ожидать.

– Но почему ты…

– Потому что. Слишком сильно было похоже, что родитель явился прибрать за своим любимым, но неаккуратным чадом. Обычное же дело. Человеческое.

– М-м-м…

Ох, пора бы мне уже привыкнуть, что он не откажется от своей любимой парадигмы чудовищ. Потому что ему так удобнее, для сохранения психики и вообще.

– Допустим.

Что, даже не станет возражать? Сегодня, и правда, день чудес.

– В конце концов, это их дело, между ними. Но если вернуться к нам…

– А мы куда-то уходили?

Вот только не надо на меня так смотреть. Заманчиво. И обещать:

– Непременно уйдем. Чуть позже. Сейчас я хочу уложить в голове хоть что-нибудь.

– Бог в помощь.

Опять стрельнул глазками. Прицельно и наповал. Хоть отворачивайся, право слово.

– Могу предположить, что мой первый… опыт схож с процессом подчинения. Только по какой-то причине не доведенным до логического итога.

– Не по какой-то, а по совершенно элементарной. Ту даму-рыцаря более чем устраивали её моногамные отношения, вот и все.

– Э… Да, наверное. Пожалуйста, не сбивай меня. Я и так почти…

– Умолкаю, умолкаю, умолкаю.

На этот раз его взгляд выразил полнейшее недоверие. Но почему-то донельзя довольное.

– Поэтому в моей песне появились те нарушения. Как заготовки. Например, на тот случай, если бы она захотела передумать.

А что, звучит очень даже разумно. Хорошая хозяйка ресурсами обычно не разбрасывается. Особенно мужескими.

– А старик их удалил. Хотя вполне мог использовать. Но видимо, сам…

– Не нуждался в юном падаване.

– Дарли!

– Да молчу, молчу.

Качнул головой, пряча улыбку:

– В общем, действия обоих понятны. В смысле природы и причин. И они вполне укладываются в общую картину. Но какого черта устроил этот парень? Взял, смешал, взболтал и переписал. Можно было бы предположить, что оставил свою метку, но… Я не испытывал тех ощущений и не испытываю. Ни на йоту. Либо они настолько хорошо замаскированы, что…

– Не парь мозги. Никакого поводка нет и быть не может.

– Думаешь?

– Уверена. Просто мы его вконец задолбали, и он решил: пусть лучше долбают друг друга. С чем и благословил. На долгую и счастливую.

А сам пошел зарываться в свою одинокую нору обратно. Кретин.

– Вот так просто, взял и соединил?

– Не думаю, что ему было совсем уж просто. Только если он умеет, то обязательно делает. Посмотрел, наверное, на нас двоих вместе и решил, что это правильно. А поскольку правила нужно соблюдать…

Лео устало откинулся на спинку кресла:

– Не считаешь, что все это, а каком-то смысле, произошло помимо нашей воли?

Наверное, насилие присутствовало. Примерно того же рода, что попытки заставить детей кушать кашу или овощи. Нужно ведь и полезно, но конфеты манят сильнее. И если вовремя не воспользоваться авторитетом, а то и ремнем, чадо рискует здорово испортить, как минимум, свое настоящее.

– Я не люблю считать. В принципе. Что же касается остального… Разве мы возражали?

Даже не пытались. Но если бы нам дали понять прямо или хотя бы намекнули… Наверное, ничего не получилось бы. В плане объединения. Уж не знаю, как тогда рыцарь справился бы с ситуацией, но… Вряд ли мы смогли бы нанести ему существенный вред: в той пропасти места хватило бы и десяткам, и сотням таких, как мы. И возможно, однажды, когда он устанет быть один…

Чем станет эта бездна для канувших в неё? Адом? Раем? Наверное, каждый решит для себя сам. Потому что Петеру явно не нужны игрушки.

– Я и сейчас ничего не имею против. А ты? – спросил, выделяя голосом каждое слово.

Ну, не знаю. Слопаю ещё кусочек бисквита, потом отвечу.

– В любом случае, теперь мы из участников событий стали соучастниками. Ты же не думаешь, что нас сочтут невинными жертвами?

Положим, закосить под жертву попробовать можно. А вот насчет невинности… Это да. Это мимо.

– Что предлагаешь?

– Убраться подальше от эпицентра взрыва.

– А он состоится? Взрыв?

Лео вздохнул:

– Боюсь, что да. Моё начальство вряд ли остановится на достигнутом. Я ещё не докладывал о последних изменениях, но… Я же не единственный куратор проекта, есть и другие.

Как-то нехорошо прозвучало. Тревожно.

– А что вы вообще собирались делать?

– Всех целей я не знаю. Могу только предположить, что верхние эшелоны хотят подобраться к рыцарям поближе, и Тауб должен сыграть роль приманки в этой охоте.

– А дальше что? Война до победного? Ты уж извини, но если совершенно ничего не знающий о себе и всей этой кухне парень уже творит всякую чертовщину, то обученный рыцарь…

– Воевать никто бы не стал.

– Значит… Дружить домами?

– Взаимовыгодное сотрудничество, да.

– И в чем тут выгода рыцарей? Интерес вашей стороны понятен, объяснять не нужно. Но что вы могли бы предложить особенного?

– Ресурсы, без которых рыцарям не обойтись.

– Имеешь в виду…

Во рту стало как-то кисло и противно. Правда, лицо Лео тоже выразило не самые благостные чувства, когда он уточнил:

– Песенницы. Оптовыми партиями.

– Черт…

– Ты же помнишь? Он угробил двоих, прежде чем встретился с тобой.

Положим, одна осталась вполне живой, хоть и не невредимой. Или речь о том, что…

– Я справился о состоянии мисс Лопес, первой пострадавшей. Как и обещал. Её рассудок так и не прояснился. По крайней мере, настолько, чтобы она смогла петь. Коллегия будет выплачивать пособие по утрате трудоспособности и оказывать помощь, в рамках допустимого. Но восстановить утраченное невозможно.

– Её песня…

– Разорвана в клочья. Прости, не хотел тебя расстраивать.

Да чего уж там. Чем больше информации, тем лучше.

– Теперь понимаешь, почему я… Сорвался?

Конечно. Подумал, что со мной может произойти нечто подобное. А поскольку мы уже были обручены, вовсю заработал инстинкт защитника.

– Все эти восхождения… Они, похоже, требуют очень многих жертв.

– Скорее, жертвоприношений.

Кивнул:

– Можно и так сказать.

Да не можно, а нужно. Какой смысл прятаться за иносказаниями и эпитетами? Процесс ведь естественный. Омерзительный в своей сути, но полностью соответствующий законам природы. Начинающие хищники постигают себя не только в играх. Но одно дело джунгли или саванна, где даже у добычи есть шанс победить. Здесь же…

Послушные стада на заклание. Просто замечательно.

– Значит, Петер должен был обратить на себя внимание и стать поводом для переговоров?

– Примерно так.

– А что в итоге должен был получить он сам?

Лео рассеянно потер шею:

– Не имею ни малейшего представления.

– Но его бы не отпустили?

– Скорее всего.

Сделали бы заложником, по всей видимости. Начали бы шантажировать вторую сторону. Например, угрозой все того же изучения и препарирования, а может, даже широкого обнародования отдельных подробностей, благо, наука ушла далеко вперед от тех, первых опытов. Массовый хайп – не та вещь, которую приятно наблюдать в своей личной жизни. И они бы договорились, алчущие с обеих сторон.

Нет, не так. Они все ещё могут договориться.

– Ты поддерживаешь эту идею? Ты сам? Внутри себя?

Я предполагала, что Лео будет думать, и довольно долго, но он ответил сразу:

– Это преступление. В котором я не хочу участвовать.

Ах ты ж, моя умница! Не знаю, что именно вправило тебе мозги, зато получилось отлично. Правда, что касается участия… Буду категоричной:

– Пока придется остаться. Нам всем, на своих местах. И делать вид, будто все идет по плану. Ты сказал, что ещё не докладывал наверх последние новости?

– О нашем совместном опыте точно умолчу.

– Да я больше про слова… Кто там кого как называл. Ты ведь сам этого не слышал. А я могла все напутать, от усталости и вообще.

Охотно кивнул:

– Разумеется. Только другая сторона явно уже в курсе и наверняка попытается…

Ну да. Установить контакт с парнем. Или просто сразу заполучить к себе. Как никак, рыцари на дороге не валяются. Только будет ли этому рад сам Петер? Хотя, ставить вопрос так, в принципе глупо. Какая, к черту, радость? Но может, среди своих его жизнь все же станет чуточку лучше? Лично я не особо жалую сестер и братьев по ремеслу, вполне могла бы обходиться без общения с ними, и тем не менее… Как-то приятнее время от времени осознавать себя частью сообщества. Да и выгодно, в определенных ситуациях. Профсоюзная поддержка, все такое. Помогут, подскажут, направят. Даже защитят, если понадобится, в том числе, от тебя же самого.

– Мы не будем им мешать. Ведь не будем же?

Лео пожал плечами:

– Как можно помешать тому, о чем не знаешь?

А торговцы скотом пусть утрутся. Придумали бизнес, надо же! Небось уже посчитали, сколько интернатов нужно соорудить, сколько суррогатных матерей потребуется… А что, в странах третьего мира желающих найдется, хоть отбавляй. И качество этого товара никого особо занимать не будет, потому что песенницы нужны лишь для возложения на алтарь.

– Значит, делаем вид…

Где-то вдалеке затренькало, и Лео оторвался от кресла:

– Надо посмотреть, кто звонит. Извини, отойду ненадолго.

– Конечно. Не торопись.

Тем более, у меня ещё один недоеденный кусок на тарелке и полчашки чая в запасе. Доживу до возвращения хлебосольного хозяина. А ещё могу вздремнуть или…

Да что ж ты будешь делать?

Словно по закону подлости, мой комм тоже вдруг решил напомнить о себе. Хорошо знакомым и не особо приятным голосом:

– Мисс Дью? Это Джошуа Рейнолдс, из квалификационной комиссии.

Принесла нелегкая. Официальный звонок, да ещё ввечеру… Жирный минус к настроению.

– Чем обязана?

– Некоторое время назад вы заводили разговор о рыцарях и восхождениях.

– Было дело. И чего?

– Вам все ещё интересна эта тема?

Вот что ответить? Сыта по горло, спасибочки? Так было бы проще и честнее, но… Нужно вести себя, как обычно, ведь так? А значит:

– Все ещё.

– Я готов её обсудить. Как понимаете, сугубо конфиденциально. К семи вечера, остановка «Пятнадцатая миля» на Третьем кольце.

Проскрипел и отключился.

Щедрое предложение. С чего бы вдруг? Явно не порыв души и не благотворительность. Больше похоже на… Ну да. Ещё одного игрока за столом. Вот только с какой стороны? Лео упоминал, что проект курирует и Коллегия в том числе. Наши встречи тайными не были, так что, все наблюдатели в курсе. И возможно, это попытка прозондировать ситуацию. Потому что основные действующие лица вдруг начали вызывать вопросы или, того хуже, недоверие?

Ну, тогда примерно знаю, чего ожидать. Это нестрашно. И стоит изъявить готовность к сотрудничеству, хотя бы на первых порах. Если получится, вообще усыпить бдительность и выиграть время, чтобы рыцарский цирк успел собраться и уехать.

К семи часам, значит? О, тогда даже придется поспешить.

– Ты… уходишь? – растерянно спросил Лео, увидев, как я одеваюсь.

– Да, отлучусь ненадолго. Из Коллегии звонили. У меня там кое-какие личные проблемы решаются.

– Знаю.

Конечно, знает. Наверняка, всю мою подноготную изучил сразу, как познакомились.

– Надо что-то то ли прочитать, то ли подписать.

– Так поздно?

– У юристов день ненормированный.

– Да уж, - вздохнул он, подумав о чем-то своем.

– Постараюсь управиться поскорее. А тебя кто достал?

– Кто? А… Валентин. Мой племянник. Хочет поговорить о чем-то важном, так что мне тоже придется отъехать.

– Ну и чудненько. Займемся делами?

Лео качнул было головой, но все же согласился:

– Займемся. И.. Я тебя подвезу?

К монорельсу-то? Не хотелось бы палиться. К тому же, как там, по-рыцарски? У меня есть проездной.

– Это было бы трогательно, но глупо. Езжай к племяннику. Семья важнее всего.

– Но ты тоже…

– Формально все ещё нет.

– Ты же ненавидишь формальности.

– Ну да. Зато ты так сладко обещал мне всякую всячину, что я… Пожалуй, возьму себя в руки и подожду ещё чуть-чуть.

Глава 13. Не я пролил первую кровь…

В мой список тихих мест для интимных встреч станции монорельса никогда не входили, а зря. Когда из всего поезда на платформу сошла только я, да ещё оглянулась по сторонам, выбор Рейнолдса стал очень даже понятен. По одну сторону путей – дорога и лента реки, по другую – дорога и акры бесконечных складских сооружений. Если здесь и бывают люди, то наверное, только между рабочими сменами. И ближайшая, похоже, должна была начаться нескоро, потому что, проводив поезд, информационное табло остановочного павильона выплюнуло сухое: «Перерыв в транспортном сообщении до 22 часов».

Так что, если бы старикан из Коллегии чуть припозднился, я бы его не дождалась. Но он уже был тут, сидел под навесом, ссутулившись и зябко подняв воротник пальто, расцветкой напомнившего мне горчицу, ту, которая с разноцветными зернышками и так забавно хрустит на зубах… Вот что значит, вовремя не пообедать. Теперь везде мерещится что-то съестное. Ну ничего, Лео меня накормит. Сразу после того, как заберет отсюда и отшлепает, как следует.

Никакого приветствия или другого обращения ко мне не последовало: Рейнолдс лишь качнул головой, отмечая моё появление, и приложился к фляжке, серебряно поблескивающей в его руке.

Старческий алкоголизм – довольно распространенное явление, но заподозрить в нем консультанта квалификационной комиссии было равнозначно тому, чтобы признать его вообще живым человеком, а не унылым сводом писаных и неписаных законов. Однако настоящее удивление посетило меня, когда он, вполне дружеским жестом, пригласил присесть рядом и пояснил:

– Отсюда вид лучше.

Как сказать. Пейзаж хоть и речной, но все равно промышленный. Да и не за видами я сюда пришла.

– Вы грозились со мной поговорить. Помните?

Помолчал, поглаживая фляжку пальцами.

– На самом деле меня не должно было здесь быть.

Интересный поворот. И означает он, что…

– Вы просто должны были приехать. И вы приехали.

– А ещё я могу уйти. Прямо сейчас. Сомневаюсь, что у вас хватит сил меня остановить.

Рейнолдс посмотрел на меня, снова перевел взгляд на реку и глупо хихикнул:

– Останавливать вас следовало сразу, ещё в самый первый момент. Но кто знал, кто знал… Бережливость же обычно считается добродетелью? Вот и добереглись… Так что, скупому снова придется заплатить дважды.

Конечно, он навеселе. Жаль, не настолько, чтобы его слова выглядели пьяным бредом.

– А я предупреждал. Учитывая ваш послужной список и дурной характер. Что ничего хорошего не получится. С другой стороны, и не должно было вообще получаться. Вам была отведена роль ещё одной ступеньки, только и всего. Ступеньки для очередного шага не более. Но вы сделали самое худшее из невозможного. Заставили его остановиться.

И я, кажется, знаю, о ком идет речь.

– А как все хорошо начиналось! Бодро, с огоньком. Фактически, до пропасти оставалось всего ничего, и тут – вы. Потасканная, склочная, невыносимая. Что вообще могло его зацепить в вас?

Может быть, то, что я обращалась с Петером по-человечески? Ну, в силу своих взглядов и заскоков, конечно. Увидела, что ему нужна помощь, и попробовала помочь. А он, как полагается хорошему мальчику, оказался благодарным.

– Было бы проще, если бы он вас сломал. Всем нам, да и вам тоже. Познали бы райское блаженство перед смертью.

Это он выражается фигурально или буквально? Про блаженство я уже знаю, ученая. Но смерть? Если только имеется в виду та самая пропасть. А я почти ничего о ней не помню. Мгновения полета, устремленного вниз, не более. И поток воздуха, бьющий в лицо так сильно, что вполне мог бы… Да, пожалуй, вышибить мозги напрочь. Ещё бы чуть-чуть, и…

– Ступенька взбрыкнула и превратилась в стену, поломав планы. А планы нельзя нарушать. Ни-ни. Нарушителей ждет кара. Но даже так. Даже так вы заслужили то, о чем я не могу просить после стольких лет верной службы. Не смею. Потому что мне снова скажут, как и тогда, полвека назад: «Вы слишком полезны на своем нынешнем месте, Джошуа…»

Пожалуй, на сегодня хватит с меня чужих воспоминаний. Тем более, пьяных откровений.

– Да-да, вы можете уйти, - прокомментировал Рейнолдс мои телодвижения. - Попробовать. Только вас не отпустят.

– Кто? И почему?

– Ещё не догадались? – он разразился целым приступом смеха. Или кашля.

И как-то не жажду. Потому что объяснение происходящего уже вовсю вертится рядом, достаточно поманить, само пойдет в руки. Но выглядит уж слишком острым: наверняка изрежет все пальцы в кровь.

– Предпочитаю обратиться к первоисточнику. Если он, конечно, в состоянии вещать.

– О, вы об этом? – помахал фляжкой. – Это сердечное. Коренья, ягоды, травы… Да, чуточку алкоголя присутствует, но для того, чтобы напиться, проще раздобыть обычное спиртное.

Значит, всю эту пургу он гонит в трезвом уме? Как-то мне тоже вдруг стало слишком зябко.

– Так я получу ответы?

– На некоторые вопросы – определенно. Но о многом придется умолчать. И потому, что не положено распространяться, и… Просто не смогу рассказать. Не велено.

– То есть, запрещено?

Поежился.

– Запреты, ограничения… Да, со стороны видится именно так.

– А изнутри?

Он убрал фляжку в карман и поднялся со скамейки.

– Моя семья всегда служила Ордену. С незапамятных времен. А кое-кто из родственников даже попадал в свиту гроссмейстера, да… Я тоже был полон юношеских надежд. И к первой песне готовился, как к встрече с господом. Причин сомневаться в успехе не было, но в самый последний момент… Меня попросили на выход.

В свете фонарей профиль Рейнлодса напоминал что-то птичье. Но не гордо-хищное, а скорее, стервятническое.

– По их мнению, я оказался настолько талантлив, что должен был остаться в миру. А печать рыцаря – во мне. Нет, она ничем меня не ограничивает. Среди обычных людей и песенниц. Но стоит любому мейстеру хотя бы приблизиться… С этим ничего нельзя сделать. Это не связь и не зависимость. Просто часть тебя, которая оживает лишь в присутствии рыцаря. Главное, оживляет. Наполняет всеми оттенками существования. Так полно и так глубоко, что…

Смешно, но я вполне его понимаю. И наверное, раз за разом неизбежно оживать и умирать – не самое приятное времяпровождение.

– Все остальное время я не живу. Всего лишь исполняю функции и приказы. И так будет продолжаться, пока моё тело не износится вконец и не рассыплется прахом. Пылью, которую никто даже не заметит. Но вам… Вам даровано право умереть с почестями.

А право ли? Кажется, отказаться я попросту не смогу.

– Конечно, это не будет рыцарь… Они давно уже не утруждают себя кровопролитием. Слишком низко. Слишком грязно. Для таких целей есть гончие.

Ну ещё бы. Простого слова «убийцы» недостаточно. Больше пафоса богу пафоса.

– Они получаются из тех, кто не справился с восхождением. Из тех, кто сорвался. Ваш подопечный должен был закончить именно так. Без надлежащего ведения, без управления и контроля доз… Да, он должен был сорваться совсем-совсем скоро. Вы, конечно, не знаете, насколько это тонкий процесс. Каждая песня должна подаваться к столу строго по расписанию и заранее определенными порциями, иначе… Сами они не могут сдержаться. Когда восхождение начинается, вместе с ним приходит голод. Постоянный. Сжигающий изнутри. Восходящий рыцарь готов пожрать все на своем пути. И если рядом не окажется умелой сиделки, методично подкидывающей в топку дрова, он начнет искать пищу сам.

Пожалуй, после таких рассказов стоит частично принять точку зрения Лео. Только не в смысле чудовища. Тут скорее что-то бессознательное и животное. Но почти чудовищное, да.

– А найдя, сами понимаете: будет есть, пока не насытится. Но вся штука в том, что во время восхождения голод невозможно унять. Только пережить и перетерпеть. А каждая новая песня в нарушение диеты углубляет уже вырытые траншеи. Пока, в конце концов, не пробьет насквозь.

Неужели Петера и впрямь ожидало что-то подобное? Как-то не верится. Уж не знаю, что он чувствовал по отношению к тем двум несчастным, но со мной… Он же не взял ни капли лишнего. Удержался. Словно считал, что иначе поступит плохо и…

Ну да. Потому что его таким растили. Сначала в одной клетке, потом в другой. Да и последние годы, вся эта его служба и прочее… Только правила и ничего, кроме правил.

Конечно, он голоден. Но вовсе не по песням. И тут кто-то очень сильно просчитался.

– Гончий уже никогда не способен насытиться. Его можно держать на привязи, подпитывая время от времени, но такие подачки только ещё больше сводят с ума. Совсем свихнувшихся, разумеется, приходится уничтожать. Но в новых кандидатах недостатка не случается: каждый, кто почувствовал свое призвание, уже не может отступить. Только в самом начале, ещё до первых значимых симптомов можно остановить процесс. Даже не оперативно, а медикаментозно. А поскольку это обычно происходит в детском возрасте, никаких проблем с приемом разноцветных вкусных таблеточек не возникает. Потом, уже после совершеннолетия, кандидата могут посвятить в детали. И он даже получает шанс попробовать. Если захочет. Но с возрастом большинство обычно начинает соображать, что к чему.

Могу себе представить. Особенно если им посчастливится увидеть тех, кто не сообразил вовремя. Или, вернее, за кого не сообразили родные и близкие.

– Знаете, а я завидую даже им. Потому что как бы кровава и коротка ни была их служба, они всегда рядом со своими хозяевами. Даже умирают, чувствуя их присутствие до последнего мгновения.

После этой проникновенной эпитафии Рейнолдс нахохлился и ненадолго замолк, словно предоставляя мне время на размышление. Но в голову, как назло, не спешили приходить ни идеи, ни вообще хоть сколько-нибудь связные мысли.

– Он уже спущен с поводка, гончий для вас. И скоро учует вашу песню. Вы можете попробовать убежать, и даже бегать какое-то время, но петь… Прекратить петь вы не сможете, стало быть…

Старик посмотрел на меня мутным взглядом, а потом вдруг изобразил церемонный поклон:

– Моё восхищение, мисс Дью. Вы прожили свою жизнь не зря.

Поднял воротник ещё выше, повернулся и пошел прочь. К лестнице, ведущей с платформы. А мне, наверное, следовало со всех ног мчаться в противоположную сторону, вот только…

Осталось ли в этом мире хоть одно направление движения, чтобы без страха, угроз, жажды наживы? Без необходимости все время оглядываться по сторонам? Без ледяного холода, разливающегося в груди?

Главное, я не услышала ни слова о Лео. А ведь он стал бы лучшим поводом для запугивания и вообще. Но Рейнолдс даже не намекнул на эту сторону моей жизни, значит… Да, пока на этот счет можно ничего не опасаться. И если буду спокойной и рассудительной…

Ох.

Уж не знаю, нарочно или нет, но мне явно оставили время для того, чтобы попаниковала. Что мешало старикану прийти вместе с этим, как его, гончим? Да и вообще обойтись без разговоров? Все это неспроста. И прямо теперь я, испуганная и отчаявшаяся, должна, по их мнению… Ну конечно. Выдать сообщников. Потому что комм наверняка прослушивается. И как только наберу любой номер… Нет уж. Не на ту напали. Как бы мне ни хотелось услышать голос Лео в последний раз, ничего у них не выйдет.

К тому же, лучше сохранить все, как есть, на текущий момент. Мы расстались, полные надежд и предвкушений, вот они пусть и длятся. Хотя бы для него. Пока это возможно. Пусть в памяти останется самое хорошее, что только могло быть. Все главные слова уже сказаны, а просить прощения вроде не за что.

Да, не за что.

У Лео.

Но есть ещё один человек, перед которым… И который все ещё здесь, со мной. Я четко слышу его пульс в наушнике. А ещё помню, как продавец особенно напирал на то, что эти устройства гарантируют тайну переговоров.

Но ответят ли мне? С другой стороны, если парень не снял гарнитуру, может быть… Что ж, пока не попробую, не узнаю.

– Петер?

– Да, мэм.

Уф-ф-ф. Если и злится, то по голосу не понять: такой же ровный, как и раньше.

– Мне нужно кое-что тебе сказать. Нет, я должна. Очень-очень важное.

– Должны – говорите.

Вот и пойми, это разрешение, подколка или что-то ещё? Но хоть одна вещь в мире осталась неизменной, и я рада этому, как никогда.

– Главное, что тебе надо знать: ты замечательный. Плевать, что думают и говорят другие. Ты лучший. Понял?

– Да, мэм.

Он явно не вдумывается в то, что я сейчас говорю. Зато точно знаю: запомнит. И обязательно обдумает.

– И тебе нужно быть осторожным. Не доверять никому. Считай, что любой человек, который окажется рядом, твой враг. И я тоже.

– Вы не рядом. В данный момент.

Что ж ты со мной делаешь, зайчик…

– Лучше всего, наверное, убежать и спрятаться. Ты это сумеешь. Если хорошо постараешься, тебя никто не сможет найти.

– Меня ищут?

– Да. Нехорошие… люди. Которым не нравится, какой ты есть. Они собираются тебя…

– Убить?

Если бы. Нет, им ты нужнее искалеченный и послушный.

– Причинить тебе вред. А я этого не хочу. Надеюсь, ты тоже.

Промолчал. Наверное, у меня слишком сложно получилось со словами.

– Будь осторожен. Обещаешь?

– Да, мэм.

– И ещё… Я знаю, ты не жалуешь Лео… Мистера Портера. Но ему тоже нужно кое-что знать. Пожалуйста, передай ему, что мы ошибались. Что все, о чем мы с ним говорили сегодня, давно уже существует и здравствует. Рейнолдс, который из Коллегии, точно работает на рыцарей. Возможно, и сама Коллегия…

Нет, лучше о таком не думать. Чтобы не терять остатки веры в людей. Даже за считанные минуты до смерти хочется надеяться. Да, что в конечном итоге все будет хорошо.

– Мэм?

– Передай ему мои слова. Когда получится. И… прости, что взяла на себя больше, чем смогла вынести.

В наушнике повисла тишина. Я бы даже сказала, зловещая. А потом Петер спросил, уже не просто ровным, а каким-то вусмерть зашлифованным голосом:

– Где вы сейчас, мэм?

– Милый, я…

– Адрес.

Ну разумеется. Ничего другого он и не придумал бы. Но это все пустое. Все зря.

– Ты не успеешь.

– Адрес.

Прозвучало опять же, предельно ровно, но к уже знакомому тону явственно добавился ещё один. С легким эхом, напоминающим звон. И я выпалила, как по команде:

– Третье кольцо монорельса, остановка «Пятнадцатая миля».

А он одобрил мой порыв сдержанным:

– Хорошо.

Потом сказал кому-то за кадром:

– Мне надо идти.

И добавил:

– Очень быстро.

Он что, не один? Похоже на то. И хотя это кажется странным, почему бы и да? Лео же вроде отправлял к нему племянника, присматривать. Стоп. Нет. Тот звонил, как раз перед Рейнолдсом, собирался о чем-то поговорить с дядей. Значит… А может, он вообще – с девушкой? Если вспомнить отдельные нюансы прошедших часов, вполне возможно. И тут вдруг – я, со своими проблемами.

– Зайчик, тебе не нужно отвлекаться от…

– Мы закончили.

Да с таким выражением, точнее, без всякого выражения вовсе, нельзя разговаривать с людьми! Они же живые.

Ещё одна пауза. Довольно долгая и пронзительно тихая. Закончившаяся новым приказом:

– Спойте для меня, мэм. Что-нибудь, придающее сил. И смысла.

О, я знаю такую песню. О героях, которые однажды в жизни могут понадобится каждому. Особенно женщинам.

Надеюсь, ты сможешь её запомнить, чтобы потом, когда-нибудь…

Они до тебя не доберутся. А если и доберутся, то очень сильно об этом пожалеют. Если успеют, конечно. Если вообще поймут, что наделали.

Ты сильнее них. И хорошо, что сам этого не понимаешь. А ещё лучше, что этого не понимают они. Я бы хотела дожить до той грандиозной битвы, которую ты им устроишь однажды. Хотя, может статься, что армия врага будет повержена одним мановением твоей руки. Ведь им всем ещё нужно суметь справиться со своими демонами, тогда как ты уже давным-давно и крепко-накрепко…

– Достаточно, благодарю вас.

Эй, я же, считай, только начала. Не нужно меня щадить. Да я могу выложиться сейчас хоть вся и разом!

– Уверен?

– Да, мэм.

И его ведь уже никто и никогда не отучит от этих дурацких односложий. Наверное, и у меня бы не получилось. Но пробовать было так… весело. И вроде бы, ему тоже нравилось. Внимательно слушать, ни черта не понимая, только для того, чтобы… Чтобы я продолжала говорить.

– Мне нужна вводная, мэм.

– Ввод… Что?

Кажется, вздохнул. Или выдохнул. Надеюсь, не ругательство.

– Опишите предполагаемую угрозу.

– Я… С чего ты это взял? Про угрозу?

– Я не хочу быть настойчивым, мэм.

Он так это называет? Сталь в своем голосе, которая режет собеседника по живому?

– Зайчик…

– Опишите угрозу. А лучше… покажите её мне.

– Показать?

– Просканируйте периметр и перешлите мне… ваши впечатления.

Что ж, это можно. Немного нелепо, но чисто технически – вполне. Только что это ему даст? Он же не песенник, для него эти волны будут просто…

– Пожалуйста, мэм.

Уже-уже. Стараюсь изо всех сил. Последняя гастроль же. Последний прибой, по кромке которого я смогу прогуляться.

Искусственные объекты всегда фонят схожими голосами. Структурированными, скучными и монотонными. С живой природой интереснее: она текуча. Даже дерево, за счет движения внутренних соков, рисует в вернувшейся волне свои очертания не ровно, а смазанно. Словно пальцы невидимого художника мелко-мелко дрожали, когда он пытался запечатлеть увиденное. Но самое занимательное, это, конечно, люди. Потому что они упруги и одновременно вязки, даже можно чуточку запутаться прежде, чем хорошенько их разглядишь. Правда, Рейнолдс сказал, что гончие…

– Спасибо, вижу. Прямо по курсу.

Где? Кого? Я же ещё сама не…

А я бы, наверное, и не увидела. Если бы мне не подсказали.

Пробитый насквозь? Да, пожалуй, очень точное определение. Дырявый, почище любого решета. И песне во всем его теле просто не за что зацепиться – протекает, не останавливаясь. Только если очень-очень внимательно присматриваться и прислушиваться, можно ощутить. Какую-то зыбкую неправильность пространства.

– Вы знаете, что это такое, мэм?

– Рейнолдс… Человек, на встречу с которым я сюда пришла, назвал его гончим.

Ну да, можно подумать, стало понятнее. Хотя, кто его знает, моего рыцаря? В прибое он освоился на удивление ловко, и гораздо быстрее меня обнаружил убийцу. Как, скажите на милость? Если даже мне трудно было разобраться во всех оттенках отклика. А у него словно имелся наготове фильтр, который сразу отсек лишнее и…

Вот о чем я точно буду жалеть, перебравшись на тот свет. О чудесах, которые ещё ждут своего часа в рукавах белобрысого фокусника.

– Это человек, такой же, как ты, в смысле того, что с тобой происходит, только… Невоспитанный и несдержанный. Ему нужно было кушать песни по чуть-чуть, а он глотал, не жуя. В итоге случилось своего рода несварение. И теперь он…

– Полый.

То есть, пустой. И это тоже, конечно, но главное другое:

– Песня проходит через него без остановок.

– Это нехорошо.

Да я уж в курсе. Будь ситуация хоть чуточку лучше, наверное, рискнула бы ударить. Ну хоть чтобы хлопнуть дверью напоследок. Чисто для себя. Но что делать с пустым местом?

Которое, кстати, медленно, но верно приближается. А в наушнике – тишина.

– Зайчик?

– Я думаю.

Думать – дело хорошее. Полезное для развития и вообще. Правда, есть у него одна малоприятная особенность, иной раз сводящая на нет всю пользу.

– У меня очень мало времени, Петер. Давай, пока ещё можно, попрощаемся и…

– Это лишнее.

Ну, в каком-то смысле, наверное, да. Мы не были настолько близки, чтобы сейчас сентиментальничать и утирать слезы. Но все-таки, прозвучало грубовато. Без малейшей скидки на ситуацию, возраст и душевное состояние. Сказать ему, чтобы больше так не делал? Не со мной, конечно, и не сейчас, а потом, с другими людьми.

– Вы видите его, мэм? Обычным зрением?

Да какая разница? Хотя…

– Вижу. Он только что поднялся на платформу.

– Хорошо.

А вот мне примерно через пару минут станет и не хорошо, и не плохо. Сугубо параллельно.

– Пустите в него песню. Сфокусированную.

– Зачем? Она ещё легче пройдет насквозь.

– Мэм. Просто делайте то, что я говорю.

И звона снова добавил. Чтобы я уж наверняка не своевольничала. А я и не собираюсь. С того момента, как услышала его голос, все волнения как-то сами собой начали утихать. Внутри меня. Так что сейчас я, пожалуй, могла бы поучить искусству обретения дзена любого буддийского монаха. Даже самого матерого.

Тем более, песня. Это совсем нетрудно. Бесполезно, но раз уж просят…

Да, как и предполагалось: пролетела со свистом.

– Хорошо.

Кому?

– А теперь остановите её, когда она дойдет до места назначения.

– Остановить?

– Да. В пределах тела этого человека. Вы же можете контролировать дистанцию визуально?

Конечно. Для этого вообще задумываться не нужно. Да толку-то? Ну, остановила. Правда, убийца тоже вдруг как-то ощутимо замедлился.

А, старикан же что-то говорил. О подпитывании, что ли. То есть, эти гончие все же способны воспринимать песни. Вероятно, именно в такой подаче. Но как это поможет мне? Оттянет наступление финала, разве что. И ещё вернее укрепит между нами ниточку, по которой…

– Хорошо.

Такое впечатление, что он буквально видит происходящее моими глазами и ощущает, хм, всем телом. Личное пространство, говорите? Ха!

– Все, что вам нужно, это держать песню. Так, как сейчас. Остальное я сделаю сам.

Звучит-то как успокаивающе. Даже хочется верить. А ещё у меня есть ещё чуточку времени на надежду, пока гончий, уже шагнувший под навес павильона, преодолеет разделяющее нас расстояние.

– Будет немного неприятно.

Неприятно? О чем это он?

Ох.

Немного?! Да меня вздыбило и расплющило одновременно! Разорвало на ниточки, если верить ощущениям. Хотя, в моем случае, наверное, правильнее было бы называть это струнами, потому что… Да что он вообще творит? Я так не чувствую, не дышу и вообще! Это же…

Один раз оно уже случалось. Во время той демонстрации. Тень, прилетевшая ко мне с прибоем моей же песни. Но тогда она была мимолетна и, можно сказать, невесома, а теперь… Теперь она ткалась и наливалась тяжестью стали прямо во мне.

Такая странная и страшная, что к ней подошло бы только одно слово. Убийственная. Хотя, мы ведь собрались тут не чаи распивать. Отчаянные времена, отчаянные меры, как говорится.

Наверное, она могла уничтожить и меня, если бы задержалась внутри чуть дольше. Но роды состоялись вовремя.

Хорошо, что у нашего совместного творения не было видимых очертаний. То, что видишь глазами, обычно норовит загрузить копилку памяти по полной, и избавиться от таких воспоминаний бывает очень и очень трудно. Правда, и эха той звуковой тени, что метнулась от меня к гончему, было достаточно, чтобы взвыть самой. Только не от страха и боли, а словно предупреждая: не того зверя вы выбрали сегодня для травли.

Если бы дистанция между нами оказалась на пару шагов меньше, меня залило бы кровью, которая вдруг выплеснулась из его рта, а так долетели только мелкие брызги. Да и то уже потом, когда гончий повалился на бетонный пол, чтобы дернуться раз-другой и затихнуть окончательно.

Вот ведь как бывает, шел человек, шел, а потом вдруг упал и умер. Точнее, сначала вздрогнул всем телом, будто с чем-то столкнулся, а потом уже упал. А умирать начал, по всей видимости, ещё в падении. Может, тогда правильнее будет: умер и упал?

Да в сущности, все равно. Важно другое. Правдами или неправдами, чудесами, божественной волей или чем-то ещё, но у меня получилось. И я больше не буду слабой, ведь теперь… Теперь я владею миром и могу вот так, легко и непринужденно сжать его в пальцах, заставляя визжать и корчиться. А если не захочет угомониться, спою колыбельную. По новым нотам. И мне никто не сможет возразить. Никто, кроме…

– Оставайтесь на месте, мэм. И продолжайте сканировать.

Да, только он. Один на весь свет.

Но он, и в самом деле, всего один такой. Я это чувствую. Выносив его отражение, как дитя, в собственном теле, я могу только задыхаться от ужаса и восхищения перед тем, что однажды сошло с ума и создало этого рыцаря.

Должно быть, само мироздание, уставшее наблюдать, как его одушевленные частички ходят войной друг на друга, решило принять меры и соорудило… Меру всем проступкам и провинностям. Образец для сравнения. Шаблон, по которому следует сверять и сверяться. А тот, кто-то выходит за рамки и правила, будет незамедлительно и беспристрастно изъят из балагана существования. Потому что не выдержал сравнения.

Он ведь так и сделал, мой рыцарь. Всего лишь приложил свое отражение к дефектному фрагменту. И тот снова стал правильным. Да, одновременно – безусловно мертвым, но может, в этом и суть?

Оно не лишнее. Просто неуместное. Каждое существо, которое нарушает порядок жизни. А Петер лишь приводит все в норму. Рядом с ним мир всегда ощущался совсем иначе, только я не сразу это заметила. Зато теперь знаю наверняка. А ещё знаю, что могу быть его продолжением. Дланью господней. Если мне позволят.

К тому же, я больше не испугаюсь. Я…

Эти темно-красные пятна под ногами. Как пролитое вино. Аперитив перед основным блюдом. Бокал порто, который только поманил и раззадорил. К тому же, его было так мало…

Слишком мало.

Хочу ещё!

Глава 14. Ружья иногда стреляют…

Unknown dateВероника ИвановаКнига Argumentum ad hominem, , Вероника Иванова читать онлайнГлава 14 Ружья иногда стреляют…

Петер

Закатываясь на платформу по пологому пандусу – спасибо муниципальной программе «Доступная городская среда» - я думал о том, что братья Нуньесы, в своем незамутненном восприятии действительности, оказались провидцами. Мотоцикл я все-таки заполучил. И даже сопровождение процесса некоторыми взаимодействиями физиологического характера состоялось. Правда, конечный адресат был другой, но погрешности деталей меркнут в сравнении с поразительной верностью общей догадки. Может, и мне пора уже принять происходящее таким, какое оно есть? Был вроде на эту тему хороший народный совет, с участием какой-то птицы. Которая выглядит, ходит, крякает…

А моя нынешняя ещё и танцует. Пульсом выбивая в наушнике что-то очень рваное.

К чрезмерной и беспричинной подвижности сонги я, считай, привык. Хотя каждый взрыв телодвижений все равно вызывает что-то, похожее на сожаление. По поводу неуместного приложения сил, наверное. Но сейчас несуразность картинки, пожалуй, зашкаливала.

Больше всего это походило на некий ритуальный танец. Вроде тех, что исполняли ряженые дикари над тушей мамонта в недавней рекламе то ли стейков, то ли отбивных. Только души было вложено куда как больше. Можно сказать, сонга полностью погрузилась в свое кружение и вихляние, всем… Ну да, существом, что ли. При этом она не приближалась к трупу, ограничивая радиус танца несколькими футами. Потому что я просил оставаться на месте?

Раньше сонга не особенно откликалась на мои пожелания. Что же изменилось? Я так сильно её напугал? Тогда, наверное, следует извиниться. Если прорвусь через этот белый шум. А для начала неплохо бы запарковать машинку Полли и снять шлем.

Что она так настойчиво бормочет?

– Хочу ещё!

Слова снова поставили меня в тупик, но вот тон голоса и выражение лица… Ясно вспомнились куколка из клуба и клерк с его наставительным: «От десертов толстеют». Только Лила больше забавлялась ситуацией, хотя канючила вполне искренне, а Дарли казалась чуть ли не остервеневшей.

Возможно, все дело в трупе и крови, которой он наплескал вокруг: первобытные инстинкты пробили стену морали и нравственности. Хотя, так даже лучше. Чем ближе к природе, тем здоровее. Не будет стрессовых расстройств и прочего хлама, изрядно осложняющего жизнь. А может, это вообще не первый её покойник, и она просто вошла, наконец, во вкус?

– Хочу ещё!

Дарли плясала и плясала, совершенно не замечая моего приближения, и разговаривала сама с собой, все больше уходя в этот странный транс. Пока я не сообразил, что помимо дислокации назначил ей ещё и порядок действий. А в режиме сканирования сонга, по всей видимости, мало пользуется глазами, потому и… Опять моя вина. Хоть вообще ничего и никому не говори, даже в шутку. Нет, особенно в шутку.

– Хочу…

Когда я проявился в её периметре, Дарли вздрогнула. Но не рассердилась, а воодушевилась ещё больше. Если такое вообще было возможно. И сразу же предложила, продолжая выплясывать:

– Давай ещё кого-нибудь убьем!

Отлично. Очередное благое намерение показало мне свою обратную сторону, повернувшись… А жопа будет полной, если я не пойму, что делать дальше.

Или не приму случившееся?

Ведь, как ни крути, а именно так Дарли выглядит изумительно правильно. Не с точки зрения здравого смысла, конечно, хотя и он особо не возражает. Зато от гармоничности обстоятельств плывут и млеют все прочие ощущения моего…

Моего тела.

Моего рассудка.

Моего… мира?

Только сейчас я почувствовал, что он вообще есть. Наверное, потому что его границы расширились. Да, всего лишь на тело и душу одной-единственной сонги, но это… Это намного больше, чем можно было предположить. По сравнению с исходником и вовсе почти безгранично.

Территория? Кому она нужна? Её нельзя почувствовать. И она не чувствует тебя. Не слышит, не видит, не помогает, не… Живые люди – другое дело. Через них можно получить все. Те же акры и мили, если захочется. И много чего другого. Достаточно лишь протянуть руку и взять.

Протянуть и…

Память вильнула, совсем как мотоцикл при смене покрытия под колесами, возвращая меня на много лет назад. Туда, где я уже не надеялся, да и не очень-то хотел очутиться.

Мама… Та женщина, имени которой я даже не знаю. Она не поощряла прикосновения. Сама крайне редко дотрагивалась до меня, а уж с моей стороны и вовсе не терпела сокращения дистанции. Уворачивалась, как только могла. Но однажды…

Помню, сидела в кресле. И ничего не делала. Просто сидела с закрытыми глазами. Можно было бы подумать, что дремлет, но лицо, в отличие от тела, двигалось. Словно она что-то смотрела там, внутри себя. А увиденное явно её беспокоило, потому что морщилась все больше и все мучительнее, что ли. И мне это показалось настолько неправильным, что я решился её потрогать. Даже не за руку, а за краешек рукава. Чуть сжал в пальцах и потянул.

Что было в её взгляде, когда она открыла глаза, я никогда не смогу вспомнить. Потому что сам в этот же миг зажмурился от боли. От хлесткой и обжигающей пощечины. Кары за то, что я всего лишь протянул руку.

А сейчас сонга, изнемогающая от нетерпения, точно так же тянула свои руки ко мне. И это было правильно. Для меня. Но не для неё.

Я ударил прежде, чем сообразил, что делаю. То есть, думаю. Потому что между нами все ещё оставалась дистанция гораздо длиннее моей руки.

Её взгляд вздрогнул. Вместе с головой и всем остальным телом. Отразил много того, что называется чувствами, от обиды до чего-то похожего на вину. А потом Дарли выдохнула, закрыла глаза и осела на пол. В нескольких шагах от несостоявшегося убийцы. И пульс в наушнике наконец-то стал ровным.

Пожалуй, на этом и стоит остановиться. Содрать гарнитуру, к чертям собачьим. Хватит. Сколько бы выгод ни виделось в таком тандеме, то, что все чаще и чаще случается по итогу, вызывает беспокойство. Своей совершенной правильностью.

Я бы ещё понял, если бы распространял собственную заразу, но в том, что транслировала вокруг себя сонга, не было ничего моего. Разве что, кроме безумия? Правда, перейдя в чужое сознание, оно приобрело совсем другие, можно сказать, уникальные черты. Вытащило на свет божий из тайников её души или памяти нечто такое, о чем… Рассказывать в компании уж точно не станешь. Да и наедине с собой, пожалуй, тоже предпочтешь промолчать.

Остается надеяться, что когда Дарли очнется, все вернется на круги своя. И не будет никакой дури с жаждой убийства. Хотя, все это вполне понятно и даже в чем-то оправданно. Возможно, мне бы тоже захотелось…

Да кого я обманываю? Хотения, желания. Ни одного, самого пустячного. Взять тот же мотоцикл. Роскошный спорт-круизер, итальянский, покататься на котором и впрямь могло бы составить мечту многих. А что осталось в ощущениях у меня? Послушный, удобный. Ну ещё соразмерный. Даже неловко перед дизайнерами и инженерами. Успокаивает лишь то, что я вряд ли с ними когда-нибудь повстречаюсь лицом к лицу, и ещё менее вероятно, что они меня о чем-нибудь спросят.

Но с самой машиной вроде все в порядке. По крайней мере, внешне. А то нехорошо грузанул подножки пару раз, было дело. И наверное, придется оплатить профилактическую переборку в мастерской. Остатка сбережений должно хватить.

А вот этому товарищу никакая переборка, конечно, уже не поможет.

По моим представлениям, внутренности его грудной клетки и то, что пониже, должны были сейчас представлять собой что-то вроде каши. Или портеровского рагу. Но когда Дарли переслала мне результаты сканирования, мне сначала стало как-то неуютно.

Во-первых, пришлось свернуть в первый попавшийся карман и остановиться, потому что двоящаяся в глазах картинка совсем не помогала следить за дорогой. Зато на черном экране опущенных век все выглядело значительно приятнее. Чем-то напомнило прибор ночного видения в сочетании с тепловизором. А потом наступило во-вторых.

С клерком мы делили песню именно за счет переменной проницаемости, причем, только поверхностного слоя, если можно так сказать. Тут же никаких слоев не было. Просто отверстия, в которые волны благополучно скатывались и утекали. Большой такой дуршлаг. И любой импульс, который я смог бы туда отправить, вылетел бы с другой стороны. Вместе с теми же волнами. Которые… Иногда все же бывают стоячими.

Как только стало понятно, что Дарли может сделать что-то подобное, снова пришло время скучной техники. Единственной проблемой виделась трансляция намерений. Окажись я рядом, в поле песни, проблем не возникло бы вообще, но единственным каналом была сама сонга, и пришлось рискнуть. Хотя торопился, как мог, чтобы ни секунды лишней не задерживаться в её теле. Потому что дребезг этого снаряда вполне мог разнести и ствол самого орудия. К счастью…

Опять же, при должной тренировке все можно было бы отработать на раз-два. Если потребуется. Ничего особо сложного, только научить партнера отключать голову примерно так же, как делаешь сам.

Теперь, пожалуй, понимаю, откуда во мне вообще взялось это странное умение. Банальная защитная реакция от взрыва мозга. Своего рода предохранитель. В чем-то даже очень логичный: сначала думаешь, потом делаешь. Правда, если уж начал делать, на полпути остановиться не получится. Прямо как на курсах по вождению: начал маневр – выполняй до конца.

И я выполнил. Даже с небольшим запасом, если прикинуть дальность полета кровяных брызг и то, что на одежде Дарли красной грязи не наблюдается. Да и сам гончий, как его назвала сонга, не особо себя заляпал. Больше разбросал по сторонам.

Выше среднего роста. Довольно здоровый, если верить хорошо подогнанной одежде. Явно не офисный служащий, скорее, разнорабочий, если судить по габаритам. Возможно, силовик: характерно коротко пострижен. Хотя… Лицо уж слишком молодое. Совсем мальчишеское. Без следов прожитого, что называется. Да и вообще без особых примет. Разве что зачем-то крашеный в блондина. И немного странно выглядит ворот свитера под самое горло. Тепло уже стало на улице, давно пора перестать кутаться. Или – кутать?

Интересно. Кто бы мог подумать. Парень и впрямь кое-что скрывал от чужих глаз. Рисунок, то ли вытравленный, то ли выжженный, причем парный, по обе стороны кадыка. Меч, сломанный над чем-то вроде бокала.

Сначала был тот, на вывеске, со змеей. Теперь этот. Не слишком ли много ссылок на холодное оружие? Тем более, рядом с его правой рукой лежит ещё одно, уже вполне натуральное.

Длинный, узкий, граненый клинок, совершенно без гарды. Вариант кинжала, но довольно странный. Такое ощущение, будто предназначен лишь для единственного… Ну да. Хотя рукоять лежит в пальцах вполне уверенно, и при желании можно было бы даже поспарринговать. Так, совсем чуточку.

– Эйчи? Ты опять?

Все-таки, когда на пару с тобой работает сонга в режиме сканирования, это удобно. И привыкаешь практически мгновенно. Слишком быстро, чтобы успевать вовремя откатываться обратно, в соло-режим и начинать наблюдать за обстановкой собственноглазно.

Полли, остановившийся на границе платформы и павильона, снова больше смотрел на мои руки, чем на меня самого в целом, но я все же уточнил:

– Будешь отнимать?

Он подумал, глядя, как кручу в пальцах кинжал, и качнул головой, демонстративно отводя в сторону руку, которая ещё пару секунд назад была заведена за спину. В поисках кобуры, по всей видимости.

– Не в этот раз.

Ну и славно. Всегда хорошо быть уверенным.

– Эта штука не для метания. И вообще не для драки. Она…

– Для последнего удара, - сообщил мистер Портер, забравшийся на платформу следом за своим племянником.

Потом разглядел сонгу и ощетинился. В мою сторону, конечно же.

– Что ты с ней сделал?

– Я? Даже не дотронулся.

Он не поверил. Пришлось предложить:

– С ней все в порядке. Смотрите сами.

А пока дядя Портера хлопотал над Дарли, я вернул кинжал на то же место, откуда взял. Чисто технически, наверное, вообще не стоило его трогать, но и на мне перчатки, и у несостоявшегося убийцы руки не голые, так что…

– Это вообще кто? – спросил Полли, подходя ко мне.

– Труп.

– Да не тут, а там, - он кивнул в сторону наполовину бессознательной парочки.

– Девушка твоего дяди. Вернее, женщина.

– Дев… Уф-ф-ф.

Расстроился? Наверное, не рассчитывал обзавестись тетей. Надеюсь, больше поводов переживать у него сегодня не будет. Тем более, что:

– Я старался быть аккуратным.

– Э?

– С мотоциклом. Но если что-то поломал, ремонт оплачу. Может быть, не сразу, а в рассрочку или…

– Все-таки ты конкретно долбанутый, - резюмировал Полли, глядя на меня. – Да какая разница, сломал или нет? Это всего лишь мотоцикл.

Пожалуй, и я думаю примерно так же. Но почему от его слов так странно дергает что-то внутри?

– Тем более, Кэтлин сказала, что тебе было нужно. Чтобы успеть сюда?

Следовало ожидать, что сестра предупредит брата о краткосрочной аренде его имущества. Без вопросов. Можно было ожидать, что хозяин припрется за мотоциклом. И тут возражений нет. Даже то, что Портер прибыл в компании своего дяди, выглядело довольно удачным стечением обстоятельств: и насчет сонги не надо беспокоиться – есть, кому сдать с рук на руки, и поручение можно будет выполнить прямо на месте.

– Это ты его так? – продолжил любопытствовать Полли, разглядывая труп.

– Нет. Её заслуга.

Формально. Моё руководство процессом лучше оставить за кадром.

– Той хрупкой дамочки?

– Она сонга. Может всякое.

– Сонга? Серьезно? Так они же все друг друга вроде на дух не… Или как?

– Я-то откуда знаю? У дяди спросишь, когда…

Оторвется от своей возлюбленной, чтобы начать командовать.

– Валентин!

– А?

– Нужно, чтобы ты отвез её… домой. Ко мне. Прямо сейчас.

Полли нахмурился:

– А сам? Мне как-то не с руки чужих женщин по домам развозить.

– Каких ещё… Почему чужих?

– Ну, пока не распишетесь, буду считать чужой.

А ведь ему реально не нравится эта идея. Наверное, песен дяди для одной семьи и так оказалось более, чем достаточно.

– Да с чего ты вообще взял…

Вместо ответа Портер коротко глянул в мою сторону и заявил:

– Эйчи сказал. А он о таких вещах не врет. Да и в принципе…

Уж не знаю, собирался ли дядя хранить свою пассию в тайне от родственников или нет, но по его взгляду было вполне понятно: список моих прегрешений благополучно пополнился ещё одним пунктом.

– Значит, его ты слушаешь?

– Ага. Он обычно мало говорит, так что…

Вынос мозга, во всей её рыжей непосредственности. А я уже начал забывать, каково это. И похоже, даже скучал. Иначе почему вдруг захотелось улыбнуться?

– А если он скажет? Сделаешь?

Надо же, какой дядя стратег. Выгоду почуял не хуже, чем гончая зверя.

– Сделаешь?

Полли помрачнел ещё больше. И посмотрел на меня:

– Все настолько серьезно?

Кто ж его знает? Но в любом случае…

– Лучше просыпаться где-то в тепле и уюте. Я бы хотел.

– Ладно, - вздохнул он. – Раз уж сговорились, будь по-вашему. И кстати… Ты же тоже можешь поехать. Мотоцикл надо отгонять и вообще…

– Он останется, - отрезал дядя. – С твоей игрушкой и эвакуатор справится.

Я пожал плечами. Полли не меньше минуты переводил взгляд с меня на дядю и обратно, видимо, прикидывая, какую оплату вытребовать за свою покладистость, но когда открыл рот, удивились, пожалуй, мы все.

– Хорошо, отвезу твою… Отвезу, не волнуйся. И побуду с ней. Она же буянить не станет, когда очнется?

И я, и дядя синхронно отвели взгляды.

– Ну вы и… Ладно. Как-нибудь справлюсь. Только обещайте, оба, что не наделаете глупостей. А то смотритесь рядом, как удав с кроликом, того и гляди…

– Валентин!

Он махнул рукой, игнорируя дядин взрыв.

– Эйчи?

– Чегось?

– Все будет по уму? Обещаешь?

Вопрос, обращенный к человеку, у которого крыша переезжает с одной стороны на другую каждый день. Что можно ответить, чтобы не соврать? Только уклончивое:

– Я постараюсь.

Кажется, Полли что-то понял. Для себя. Но кивнул.

– Девушки… Женщины… Весна, мать её…

Сонгу он поднял в воздух одним движением. Как пушинку. Ещё раз повернулся ко мне и напомнил:

– Ты обещал.

А потом быстрым шагом направился к спуску с платформы, оставляя меня наедине с… Кроликом или все же удавом?

– Что здесь произошло?

– Без понятия.

– Врешь.

– Меня здесь не было в это время. Можете посмотреть записи с камер. Они же тут установлены?

Дядя Портер скривился:

– Технический перерыв. Не работают с семи часов.

– Печально.

Наверное, он бы меня ударил. Если бы не был слишком для этого умен. И боязлив, конечно.

– Почему ты вообще здесь появился?

– Она позвонила. По этой штуке, - достал из кармана гарнитуру, чтобы показать. – И начала говорить разные странные вещи.

– Например?

– В основном, личные. Потом попросила прощения.

– Дарли? Прощения?

– Мне тоже сразу подумалось, что не все ладно. И я приехал. Как только смог.

– Да уж… - дядя Портер снова изобразил на своем лице то ли презрение, то ли отвращение. – Как смог.

– Я старался не создавать проблем дорожному движению.

– Зато насмерть перепугал кучу народа в переулках. И если хотя бы половина их напишет заявления… Мотоцикл уж слишком приметный.

– Скажите, что я его угнал. И свалите все на меня.

– Если бы это было так просто… - протянул, почти мечтательным тоном. – Кэтлин не позволит. Сказала, что дала официальное разрешение на пользование, как совладелец.

Даже так? Час от часу не легче. Значит, покрывать ущерб, если таковой обнаружится, придется перед ними обоими.

– И несет солидарную ответственность за… А, неважно!

Это кому как. Мне почему-то кажется, что важно. Только не понимаю, почему.

– Постой. А что ты вообще делал у неё дома? Вы вроде должны были встретиться в том недостроенном…

– Занимались сексом.

И кто сморозил эту ерунду о том, что говорить правду легко и приятно? То есть, говорить, может, и да, а слушать? Дядя только что за сердце не схватился.

– Дышите глубже.

– Ты… Да ты…

– Ещё глубже.

– Как ты вообще…

– По взаимному согласию.

Его пальцы судорожно сжимались бы и разжимались ещё довольно долго, но смотреть на это было ничуть не интересно, и я решил переменить тему:

– Дарли просила передать вам несколько слов.

Знакомое имя помогло: вывело из ступора, хотя и не мгновенно.

– Пере… Когда?

– Когда говорила со мной.

– И что именно?

– Что вы ошибались. Как я понял, оба. Сказала: то, о чем вы с ней сегодня разговаривали, уже существует. И человек, который пригласил её сюда на встречу, сам работает на рыцарей. Некто Рейнолдс из…

– Песенной коллегии, - закончил фразу дядя, совсем помертвевшим голосом.

– Да, примерно так.

– Он позвал её сюда, чтобы…

– Убить, по всей видимости. И обставлено все, как что-то ритуальное.

– Ну конечно… Вы же не можете обойтись без всего этого цирка! Мифы, легенды, теперь ещё и ритуалы… Твари.

Мы? И куда меня на сей раз приписали? Понятно, что не в самую приятную компанию, но хотелось бы чуть больше подробностей.

– Можно попробовать что-нибудь выяснить… По оружию, той же одежде. Установить личность, скорее всего, не выйдет. Так же, как и…

Поскольку посмотрели при этом на меня, сомнений, о ком идет речь, не осталось.

– Или… пойти напрямую? Под предлогом того, что…

Он откашлялся, отдышался, набрал по комму номер и заговорил, спокойно, чуть скорбно и предельно вежливо:

– Мистер Рейнолдс? Это Портер. Леонард Портер. Да, вы не ошиблись. Простите за поздний звонок, но я должен задать вам несколько вопросов. Да, по долгу службы. Это важно. Да. Зафиксирован инцидент в результате которого пострадала песенница. Возможно, это очередное спонтанное нападение, но мы должны… Да, проверить все обстоятельства. В том числе, узнать, на каком счету она числилась в Коллегии. Поскольку любое подобное происшествие вызывает определенный резонанс, нужно быть полностью уверенными… Разумеется, все строго конфиденциально. Делу будет дан ход только в том случае… Да, я подъеду. Сейчас? Вы на рабочем месте? Отлично. В течение часа буду у вас. Благодарю за понимание.

Хорошо бы тоже так научиться. И не соврать ни словом, и ничего конкретного не сказать.

Но уже и впрямь, поздновато. Надо постепенно выдвигаться к дому. Хоть какому-нибудь. Потому что ночевать на платформе как-то не…

– Куда собрался?

– Домой.

– Поедешь со мной.

– Домой к вам? Или к Кэтлин?

Он все-таки сжал кулак. Но остановил его в дюйме от моей груди.

– Даже не… Если я ещё раз услышу её имя…

Смотреть на него было как-то неприятно. Не в физическом смысле. По-другому. Словно едва-едва достроенный карточный дом рухнул от несвоевременного выдоха, и теперь надо собирать колоду и строить заново. Но нет ни сил, ни желания, ни… Да просто бессмысленно.

Я могу повернуться и уйти. Легче легкого. Только это будет неправильно. Потому что дядя Портер, ведомый своими страстями и умозаключениями, явно намерен встрять. По полной программе. Туда, где, похоже, играют люди совсем другой весовой категории. Или даже не люди. Он причислил меня к «ним», а я, по его определению, чудовище, стало быть…

Если бы Полли не стряс обещание, точно бы ушел.

– Жди здесь!

Да ради бога. Не особо удобная лавочка, но сойдет.

А сам уперся аж на другой конец платформы. Не хочет, чтобы слушал его служебные переговоры? Можно подумать, великая тайна. Вызовет криминалистов, группу зачистки, эвакуатор опять же. И новую машину для себя. Разве только, скажет и на мой счет пару ласковых? Вряд ли. Иначе не тянул бы меня с собой, в Коллегию. Значит, имеет какие-то виды. О которых я, конечно, узнаю в самую последнюю очередь. Если вообще узнаю.

* * *

Молчаливые деловитые люди, вызванные мистером Портером, занялись местом преступления и движимым семейным имуществом, а для нас подогнали седан представительского класса. На заднем сиденье которого можно было бы вполне неплохо устроиться для отдыха. Но мне велели сесть вперед. Чтобы минимум четверть часа полнейшей тишины созерцать или напряженный профиль, или плохо освещенную дорогу по промзоне и набережной.

И я почти задремал к тому моменту, когда меня решили снова удостоить общения.

– Валентин кое-что мне рассказал.

Пауза.

– О твоем… твоих… проблемах.

Пауза.

– Это правда?

Положим, да. Пусть и не вся. Но она была предназначена лишь для определенного слушателя. Который её принял, кстати. А вот другой почему-то артачится. Значит ли это, что каждому нужна исключительно своя правда? Если так, все становится слишком сложным. И чересчур многомерным.

– Считаете, я соврал? Чтобы отделаться от вашего племянника?

Он не ответил. Но даже молчание было многозначительным.

– Что бы вы ни думали, я не хочу его подводить.

– Он тебе верит.

А можно чуть другим тоном? Чтобы не звучало, как обвинение?

– Почему он тебе верит?

Да мне-то откуда знать? Что вообще значит – верить?

– Неужели хватило даже просто принадлежности к одной генетической линии, чтобы…

Дядя осекся, стиснув руль пальцами.

Хочет сказать, что поскольку Полли его кровный родственник, то он, в какой-то части тоже может быть… Да ну. Нет. Ничего похожего. Обычный человек. Нормальный. И влиять я на него могу, разве что, чисто физически, как и положено между…

Вообще-то, уже повлиял. Один раз точно. Надеюсь, без дурных последствий. Но эта правда – только моя и ничья больше. А дяде будет дядина:

– Просто привычка. Мы много времени проводили вместе. На службе. А обманывать напарника как-то… Не принято. Потому что может больно аукнуться. Да и вы постарались, чего уж там. Но теперь все пройдет.

– Потому что на службу ты не вернешься.

Лучше бы это послышалось, как вопрос, конечно. Констатировать и я умею.

– Это физически неисполнимо. Вы внимательно слушали, что говорил Полли? Я в любой момент могу забыть… да все, что угодно. Например, даже как дышать.

Сказал и сам слегка прифигел. Потому что реальность, она такая.

– Об активных действиях, тем более силовых, речь вообще не идет.

– Но сейчас ты вполне… И с мотоциклом справился.

Говорить или нет, вот в чем вопрос. С другой стороны, секрет опять же, невеликий: как только услышит версию со стороны сонги, два и два сложит. Легко.

– Мне помогла песня.

– То есть… Случаи нарушения координации и соответствующая терапия достаточно подробно описаны, это не редкость… Но по мере прекращения воздействия эффект уменьшается, практически возвращаясь…

А заодно возвращая. К ощущениям овоща. Зато можно подставлять бока солнышку. В ожидании полива, подкормки и сбора урожая, конечно же.

– И как скоро ты…

– Надеюсь, до полуночи сил хватит. Или до того момента, пока отключусь.

Но это так, допущения, основанные на прошлом опыте. А теперь у меня есть в запасе ещё одна песня, и возможно, её достаточно, чтобы поддерживать тело в тонусе. Особенно в комбинации с той, первой. Может получиться вполне успешная перекличка. Если повезет.

– Так что имейте в виду, если на что-то рассчитывали, потащив меня с собой. А кстати, зачем?

Дядя фыркнул:

– Неужели непонятно?

– Да пока как-то не очень.

– Чтобы в случае необходимости ты воспользовался своими… своей…

Чудовищностью? Ну хоть честно, и на том спасибо. А конкретнее?

Что я вообще умею делать с песенницами и песенниками? Если брать по-крупному, то либо сотрудничать, либо враждовать. Последнее может вылиться в членовредительство, как локальное, так и… Насчет сотрудничества опыт положительный, но только один. И тот, как выяснилось, условный. Но думать, что некий мистер Рейнолдс вдруг воспылает ко мне любовью, смешно. Значит…

– Шугнуть его, если он нападет?

– Один песенник не может причинить другому вреда, - процедил дядя.

– Тогда что я должен делать?

Тут он завис, довольно надолго. А потом с силой стукнулся затылком о подголовник.

– Как же это все… Какой-то нелепый бред! Я должен рассказывать… И кому… Это же просто…

Я отвернулся к окну. Там, за стеклом, проносились мимо улицы, дома, фонари, прохожие, и всем им было совершенно наплевать на меня и мои странности. А человек рядом совершенно искренне негодовал о чем-то, связанном со мной, и мир снова вздрогнул, явно готовясь к приступу дребезга.

Можно все придушить прямо сейчас в зародыше. Щелкнуть по лбу, и то, что нужно, забудется. Вернее, то, что не нужно. Но дядя Портер уже засветился перед злоумышленником из Коллегии, значит, щелкать нужно и того тоже, чтобы уж наверняка. Если тот не успел передать информацию по цепочке дальше. Тогда…

Но я все ещё могу остановить машину и выйти. А он – нет.

– Ты можешь подчинять.

– Что?

– Не что, а кого. Нас. Не просто выкидывать вон из себя, а… Ловить. И держать. И пока держишь, мы не можем противиться твоим приказам. Любым.

Интересно, сколько сил у него ушло, чтобы решиться это сказать? Вот так просто взять и расписаться в собственной уязвимости? Должно быть, происходящее и впрямь слишком важно, если такой самодовольный песенник, как Леонард Портер сдался на милость… А кому?

Что-то такое уже было на слуху. Ну да. Точно. Дарли сказала, что Рейнолдс работает на рыцарей. А тот клерк как раз и назвал меня братом-рыцарем. То есть, фактически, я принадлежу, вернее, должен принадлежать к той стороне, которая и заказала сонгу. Но при этом представитель противоположного лагеря переступил через собственную гордость и много чего ещё, обратившись ко мне за помощью в борьбе против моих же…

Это не бред. Это слишком сложное и парадоксальное построение, чтобы списывать его на причуды мозга. Ни малейшей логики, одни только…Чувства? Наверное, это будет самым правильным словом для описания всего балагана разом. Но проблема в том, что я-то по этому поводу ничего не чувствую.

И как быть?

Ладно, попробую сосредоточиться на действиях.

– Вы хотите, чтобы я помог его допросить?

– В общем, да.

– А в частности?

– Возможно, понадобится заставить… сотрудничать.

Ну, тут хоть логика есть, уже хорошо. Но провесить нужно всю трассу.

– А что потом?

– Потом?

– Когда вы закончите с этим Рейнолдсом, и я перестану быть нужен. Что дальше?

Дядя Портер подвигал желваками.

– Посадите под замок? Или, по крайней мере, попробуете?

Снова не ответил.

– Тогда скажите, что мешает мне прямо сейчас подчинить вас?

– Я не пою.

О, такому тоже стоит научиться: говорить, почти не размыкая зубов.

К тому же, он и правда, не поет. Молчит, как рыба. Наверное, это тоже требует усилий, потому что по его виску медленно, но верно стекает струйка пота.

– Намерены продержаться? Интересная игра, конечно, вот только… Я могу ведь и просто вас вырубить. В любой момент. А потом уйти.

Тем более, Дарли советовала поступить именно так. Только без причинения вреда. Хотя, она же сказала, чтобы считал врагом любого, кто рядом, так что…

– Далеко не получится.

А очень далеко и не надо. Есть один адрес на примете. Не то чтобы меня были готовы там принять с распростертыми объятиями, но некоторая перспектива есть.

– И ты мог это сделать ещё пять минут назад. Но не сделал.

Из чего должен следовать вывод о каких-то моих личных качествах, наверное. Но правда в том, что мы ещё сидим каждый на своем месте, всего лишь потому, что мне чуточку интересно. Например, взглянуть на человека, который устроил нам всем этот незабываемый вечер. А ещё интереснее посмотреть на дядю Портера в образе героического мстителя. Хотя, героики не планируется. Потому что всю черную работу должен выполнить я.

– Так все же? Запрёте, да?

– Будет зависеть от обстоятельств.

А, это что-то типа: будешь хорошим мальчиком, получишь конфетку? Проходили уже. Сколько раз пробовал. И конфет не видел. Ни одной.

– Ладно, понял. Только наручники наденете на меня сами. Когда соберетесь с духом. И в этот раз поддаваться не стану.

Кажется, он чуть побледнел. И совершенно точно, сглотнул.

– Договорились.

Остаток пути прошел в молчании, аналогичном стартовому отрезку. А вот по входу в здание Коллегии дядя Портер начал метать песнями во все, что движется. Каждый охранник, встреченный им на пути, тут же пополнял ряды павших в неравной схватке с песенником, одержимым… Да просто одержимым. Впрочем, ему было виднее, во всех смыслах. И когда сканирование, по всей видимости, показало, что в пределах досягаемости противников не осталось, со мной, наконец-то, поделились планом действий:

– Я пойду первым. Твоё появление может его спугнуть, поэтому держись на расстоянии.

– Он меня не увидит. И не услышит.

– Что ты…

– Вот вы – видите?

Он прислушался к ощущениям и выругался. Неразборчиво, но очень искренне.

– Почему ты сразу не сказал?

– Вы не спрашивали.

Дядя Портер ругнулся ещё раз, наверное, вспомнив племянника и его замечание насчет моей немногословности.

– Все равно. Меня он ждет, тебя нет.

Вот на этой мудрой мысли и надо было задержаться. Нам обоим. Потому что когда он, убежав от меня шагов на двадцать вперед, постучался и вошел в нужный кабинет, планируемый разговор начался и закончился одним-единственным звуком. Звуком выстрела.

Слабая надежда на то, что стрельбой балуется дружественная сторона, угасла, как только я сам добрался до места и заглянул внутрь. Уж не знаю, кто и чего ждал, но дождались мы все. Менее удачливый песенник лежал, расцветая красным на левой стороне груди, другой – старикан в похоронно-черном костюме – как раз привставал из-за стола. Видимо, намереваясь поверить свою меткость осмотром мишени. Пистолета из руки он при этом, конечно, не выпустил. Но, как и любой человек, привыкший использовать определенный вид оружия, заметив меня в дверях, ударил тем, что было его естественным продолжением. Песней. А я позволил этому гарпуну вонзиться и застрять.

Не скажу, что дядя Портер прямо-таки открыл мне глаза на некоторые аспекты взаимодействия с сонгами, но, получив со стороны подтверждение собственным ощущениям, я сомневался уже гораздо меньше. И крепко стиснул протянувшуюся между нами песню, приказывая:

– Замри.

Занятно, но сработало совершенно буквально: старикан застыл на полпути из кресла в вертикальное положение. Правда, на данный момент куда важнее было то, что происходило в горизонтали.

М-да, для песенника, да ещё настолько офисного, мистер Рейнолдс оказался очень даже приличным стрелком. В сердце промазал, но легкое пробил гарантированно. И ближайшие минуты все, что можно сделать, только…

Оказание первой помощи мало входило в мои планы и вообще никогда не являлось любимым занятием. Тем более, когда под рукой нет ничего, кроме самой руки. Ладонью которой и пришлось надавить на рану. А второй постараться нашарить комм, чтобы вызвать скорую.

Когда я закончил скороговорку о типе ранения, пострадавшем и адресе, дядя Портер, отрешенно глядя в потолок, проскрипел:

– Уходи.

Интересное предложение. Особенно с морально-этической точки зрения. Оставление в опасности – не самый хороший диагноз в любом послужном списке.

– Пятница. Вечер. Пробки. Они… не успеют.

Да ладно. Не настолько уж все плохо. Кровь почти не просачивается сквозь одежду, значит, зажать удалось. Сердцебиение, насколько могу судить, довольно ровное, и если все останется таким, как есть, скорая вполне…

Если только он не истечет совсем другой субстанцией. Той, которую не потрогать.

Я ощутил эти ручейки не сразу. Наверное, потому что привык либо к равномерно насыщенному полю, либо к фокусированному пучку, а тут больше походило на растрепанный край неподшитой брючины, растопырившийся ниточками. И ниточки эти, одна за другой, медленно отрывались и падали. В никуда.

Если бы можно было его заставить сосредоточиться и направить их ко мне, я бы не упустил ни одной. Но дядя Портер, даже цедя сквозь зубы свои откровения, ни разу не взглянул на меня. То ли брезговал, то ли винил, то ли… Да какая разница?

А они все утекали и утекали, струйки его песни. В отличие от крови: та не особенно торопилась покинуть рану и гораздо благодарнее принимала моё прикосновение, обещая дождаться медицинской помощи.

Вопрос лишь в том, что важнее, сохранность тела или цельность духа. И кто закончится первым, просто живой человек или песенник. А если вдуматься, да ещё повспоминать, как Леонард Портер гордится своим даром… Такая потеря убьет его не хуже пули. Исключительно морально, конечно, но гораздо вернее. И окажется на руках у племянников и Дарли использованный… Нет, нехорошо так думать. Постыдно. Особенно, когда все в руках…

Ну да. Именно.

В руках.

Если мне не прекратить это песнеистечение, я могу попытаться хотя бы его замедлить. Вопрос, как.

Отключить его сознание? Не вариант. Он и сейчас уже где-то между реальностями, судя по мутному взгляду. Возможно, именно поэтому все так и происходит. Потеря контроля. Ну да, шок от боли и всего прочего плюс растерянность, вот и брызнул во все стороны. Значит, нужно попробовать затормозить процесс. Замедлить все, что способно двигаться, хотя бы на физическом плане. И достаточно будет отключить только поврежденный участок. Вместе с легким. Но это ничего, есть ещё второе. И пока сердце качает кровь…

О том, что самому тоже придется существенно замедлиться, я подумал позже. Вернее, осознал уже по факту, когда ладонь, вжатая в простреленную грудь, стала ощутимо терять чувствительность, тепло и вообще жизнь. Зато взгляд дяди Портера постепенно начал проясняться. Вот только времени на другие неотложные дела оставалось все меньше и меньше. Например, на песенника, зависшего над столом.

Старикан, в отличие от того, кого я пытался спасти, смотрел на меня, не отрываясь. И в этом взгляде, что называется, царило одно-единственное чувство. Чистейшее обожание. Словно я был предметов всех мечтаний или что-то вроде того. Выглядело это крайне дико и ещё более непонятно, поэтому подумалось правильным спросить:

– Что-то хочешь мне сказать?

Наверное, выражаться нужно было точнее, но поскольку я внутренне уже настроился на разговор, для старика мои слова стали чем-то вроде разрешения. Чтобы тонкие губы выдохнули:

– Мейстер…

Опять это странное прозвище? Ну да ладно.

– Вы пришли ко мне…

И тут, по ноткам исполненной надежды в голосе, стало понятно: меня приняли за кого-то другого.

– Вы позволили…

Пробить себя гарпуном. Дал лишку, кстати. Можно было ограничиться куда менее глубоким… э… проникновением. Не очень-то приятно ощущать где-то под ребрами песенное острие.

Зато старикан, похоже, кайфует. И ещё его придыхательное «позволили»… Допуск к телу так повлиял? Видимо, большая редкость в местных кругах и только по праздникам, если доставила столько восторга.

– Зачем ты стрелял?

Если бы первый приказ отменился, он явно бухнулся бы на колени. А так только слезы потекли. Счастливые до неприличия.

– В надежде, что вы… Если даже эта потасканная дрянь… Вы отметили её лишь за то, что стала помехой… И я подумал…

Дрянь – это сонга имеется в виду. Вот с помехой загадочнее. Кому и чем могла помешать Дарли? Наверное, стоило подождать, пока она очнется, и расспросить, но кое-кто уж слишком нетерпелив. А мне теперь только и остается, что гадать. И пробиваться через темноту наощупь.

– Тебе было разрешено думать?

– Мейстер… - Слезы брызнули с новой силой. – Я служил дому Чаш всю свою жизнь… Я лишь надеялся…

Чаш? А, стаканов, кружек, бокалов. Вроде того, что на клейме?

– Я уже слишком стар. Я всего лишь хотел…

Что-то получить, это ясно. Видимо, какую-то награду. Или то, что сам считает наградой.

– Этот Портер… Я знаю, он был удобен для вашего плана. Такой энергичный и такой непримиримый. Но теперь, когда ваш брат уже близок к концу пути…

– Брат?

Старикан вздрогнул и испуганно залебезил:

– Простите, мейстер, мне не следовало… Конечно, он всего лишь… Всего лишь жалкое подобие вашей светлости! Ему никогда бы не удалось, даже с участием той дряни… Никогда!

А брат, значит, я? Того, кто эти братские узы видал в гробу и белых тапках. Итак, семья у меня все-таки есть. Правда, воссоединяться со мной она не очень-то жаждет. Да и у меня, признаться, после таких намеков, желание не загорелось.

Где-то вдалеке взвыли сирены. Сначала скорой, потом – полиции. Медики явно прибудут первыми, как всегда. Гримасы страховой медицины: борется за получение клиентов всеми силами. Потом-то хоть трава не расти, но заполучить – святое дело. А полицейским платят бюджетно и по плану, у них во главе угла норматив.

Но когда они все доберутся сюда, непременно возникнет куча вопросов, отвечать на которые придется, прежде всего, мне. И если с пулевым ранением ломать голову не нужно, то вожделеющий старик – не лучшая тема общения с детективами.

– Что я могу сделать для тебя?

– Мейстер…

Его глаза натурально сияли. Наверное, свой вклад в эффект вносили и слезы, но внутрь меня тоже постепенно пробивалось что-то… Возможно, даже сияющее. Но определенно – теплое. Согревающее.

Он ведь был сейчас моим продолжением. Не таким воинственным, как Дарли, но не менее жаждущим. Своего тихого счастья, которое, похоже, заключалось лишь в том, чтобы быть рядом. Чтобы чувствовать своего хозяина. Как там его? Мейстера.

А сколько ещё вариантов возможно? Наверное, столько же, сколько вообще сонг имеется на свете. И каждая способна расширить мой мир. Дать то, чем я сам не обладаю. Помочь ощутить… Или даже почувствовать?

Это была безумно тонкая грань, и каким чудом я удержался на ней, сам не понял. Наверное, помогло то, что не видел в глазах старика своего отражения: там был кто-то другой. Возможно, похожий на меня, иначе откуда вообще взялась вся путаница? Но точно не я. А брать чужое… Предосудительно, да.

– Я не твой мейстер.

Он бы не поверил, если бы мои слова не пришли к нему ещё и изнутри. По натянутому песенному тросу.

– Вы… Нет… Это невозможно…

Сорваться с собственного крючка он не смог. Но усиленно затрясся всем телом.

– Мейстер Фредерик… Он ошибся… Он опоздал…

Куда? К раздаче слонов?

– Вы все-таки сделали это…

Видимо, да. Вопрос – что.

– Вы взошли…

Даже задумываться не буду. Потому что сирены все ближе.

– Вы…

– Я устал, дяденька. Не представляете, как.

Правую руку не чувствую уже до середины предплечья, в горле сухо и чуть тошно, грудь ноет. Причем тем больше, чем чаще трясется старик.

– Та дрянь, как вы её называете, жива. И совсем скоро будет здорова. Этого человека вы тоже не смогли убить. Но по сумме причиненного ущерба…

Я ослабил хватку лишь на пару секунд. Когда коридор наполнился звуками торопливых шагов, и стало понятно, что помощь успевает. Но и этой крошечной заминки мистеру Рейнолдсу хватило, чтобы поднять пистолет и выстрелить. В собственный висок.

Вот ведь прыткий… А ещё решительный. То ли понял, что натворил, и до смерти ужаснулся, то ли перспектива продолжения общения со мной не порадовала, но теперь мы все трое – на полу. Правда, я пока ещё сижу, хотя чертовски хочется прилечь. Потому что круговерть разноцветных униформ…

– Молодой человек, все в порядке, вам больше не нужно… Отпустите руку.

А я её держу? Не чувствую. Совсем ничего.

– Да оторвите его уже, кто-нибудь!

Глава 15. В семье не без… неожиданностей.

– Вашей руке стало лучше?

Вряд ли следователь федерального агентства, аббревиатуру которого трудно было запомнить с первого раза, интересовался состоянием моего здоровья по доброте душевной. Скорее, жаждал получить автографы на протоколах. А то и рукописное изложение событий. Но старался выглядеть исключительно участливо. Правда, внешность стареющего налогового инспектора этому не особо способствовала.

– Немного, сэр. Вашими молитвами.

– Вот что значит, любовь к ближнему своему… Как часто она приносит нам одни только неприятности.

Что конкретно имелось в виду: его тщетные усилия наладить контакт или моё спонтанное самаритянство, угадать было невозможно. Вероятнее всего, и то, и другое. Но пожалуй, готов был согласиться с произнесенными словами.

Рука занемела конкретно. Благо, медики списали это на спазмы и все такое, попутно выдав мне этим временную индульгенцию. Даже что-то вкололи, как водится. С другой стороны, хорошо, что меня осматривал травматолог общего профиля, а не чистый хирург, и все обошлось щадящими методами. Правда, медикаменты ситуацию изменили не особенно. Разве что дополнительно расслабили мои и без того не сильно собранные мышцы.

Наверняка все можно было поправить песнями, но практиковать свое корявое исполнение в присутственном месте я не рискнул. Потому что не было случая проверить, слышно ли при этом что-то снаружи. Поскольку внятных инструкций мне никто до сих пор не выдал, разве что, только намекнул, в каком направлении рыть, с самодеятельностью явно стоило притормозить.

В чем я мог быть точно уверен, так это в том, что когда скорая забирала дядю Портера, тот был в ясном сознании и стабильном состоянии. Парамедик даже слегка усомнился, что прошло больше четверти часа от выстрела. Но заострять внимание не стал, тем более, по приезду полиции начался обычный бедлам, официально именуемый строгим словом «процедура».

На вызов в центр города, да ещё в такое загадочное место, как Песенная коллегия, слетелись все патрули периметра, и какое-то время кабинет мистера Рейнолдса был похож на галдящий улей. Пока криминалисты не разогнали лишних зевак. А как только отсняли и наскоблили все, что положено, завернули и уволокли меня с собой. Подарив долгую и тихую паузу. Между собой они, конечно, переговаривались в процессе, но меня просто вертели из стороны в сторону, как куклу. Единственным печальным обстоятельством стало то, что всю одежду изъяли, как вещдоки, и заполучить её обратно выглядело совершенно невыполнимым квестом. А взамен выдали тренировочный костюм. Из залежалых запасов, судя по наклейкам. Сидящий на мне примерно так же, как благотворительное шмотье Консуэлы, и очень похоже пахнущий дезинфектантами.

Что любопытно, наша местная полиция обстоятельствами огнестрела интересовалась несильно: отсмотрела, опросила и почти разрешила мне гулять. Зато невовремя возникший агент, с банальной и явно не настоящей фамилией Смит, вцепился в меня, как клещ. Видимо, потому что с верхних этажей инцидент виделся иначе, чем с земли.

– Бригада скорой, приехавшей на вызов, описала ваше состояние, как в целом нормальное. Если не считать проблемы с рукой.

– Да, сэр.

– Не наблюдалось ни малейшего нервного напряжения. И это учитывая, что четверть часа вы, фактически, находились под дулом пистолета.

Нужно было изобразить потрясение? Возьму на заметку. Хотя, биться в истерике и заламывать руки как-то странновато. Учитывая моё досье.

– Сэр, я не в первый раз оказываюсь рядом с вооруженным преступником.

– Разумеется, мистер Тауб, разумеется. Но ваши навыки и опыт, наверное, должны были привести к иному развитию событий?

Это он к тому, что надо было сначала вырубить старика, а потом уже спасать ближних? Да, промашка налицо. Но врать… Фу. У меня же есть правда. Прямиком для агента Смита.

– Когда я вошел в кабинет, тот человек не выглядел опасным, сэр. Он явно был в замешательстве. Даже в ступоре. Наверное, потому что осознал, что сделал. А мистер Портер нуждался в немедленной помощи.

– Настолько немедленной, чтобы отказаться от мысли хотя бы разоружить преступника?

– Виноват, сэр.

– Видимо, ваше состояние и впрямь… - агент задумчиво провел кончиками пальцев по краю залысины на правом виске. Так медленно, словно считал поредевшие волоски.

– Так точно, сэр.

– Он что-нибудь говорил? Вряд ли все это время прошло в полном молчании. Должно же было что-то подвести мистера Рейнолдса к такому печальному финалу. Может быть, вы сказали ему нечто… э… наводящее?

– Никак нет, сэр.

И это почти правда.

– Значит, молчали оба?

Я сделал вид, что замешкался и задумался: надо же было хоть чем-то ободрить федерального служащего в его изысканиях.

– Этот мистер…

– Рейнолдс.

– Да, сэр. Он бормотал.

– Вы что-нибудь расслышали?

– Немного, сэр.

– Поделитесь?

Настолько щедро, насколько смогу.

– Он что-то говорил о своей службе. О том, как старался. А его начальство вроде как было им недовольно. И отличало других вместо него.

– А его это расстраивало?

– Наверное, сэр.

– И в мистера Портера он выстрелил именно поэтому? Профессиональная ревность?

– Не могу знать, сэр.

– Но вы же пришли с ним, верно?

– Да, сэр.

О чем отчасти сожалею.

– Я, признаться, подумал, что все вы трое работали вместе, по какому-то вопросу. Это не так?

– Я не вел дел с тем человеком из Коллегии, сэр.

– А с Леонардом Портером дела у вас были?

К счастью, да. Даже официально оформленные.

– Мы взаимодействовали в рамках заключенного соглашения.

– О, любопытно. Расскажете подробнее?

– Никак нет, сэр.

– Уклонение от дачи показаний, мистер Тауб, карается законом.

– Это конфиденциальное соглашение, сэр. Я не имею права разглашать его условия без согласия второй стороны.

– А если вторая сторона не может дать такого согласия?

Зря он это сказал. Для себя зря. Потому что теперь понятно, что состояние дяди Портера вполне стабильное. Просто либо он ещё не отошел от наркоза, либо к нему не пускают посетителей, либо просто не желает общаться с такими вот агентами. А поскольку, в отличие от меня, явно имеет должностное право их посылать…

Так что, волноваться пока не о чем. Тем более, о времени. Но это с моей стороны. Зато агент Смит, похоже, скоро перейдет в цейтнот.

– В подобных делах малейшее промедление может быть чрезвычайно…

Что именно он собирался мне внушить, осталось неизвестным, потому что дверь комнаты для переговоров распахнулась вместе с оглушающим:

– Вот же! Вот! Прекрасное помещение для брифинга! Что вы мне голову морочили? Занято, занято… Теперь свободно!

Человек, ворвавшийся к нам во главе небольшого отряда, уж точно медлить не собирался. Да и в принципе не умел.

Капитан Джеймс «Торнадо» Льюис, заместитель директора Департамента противодействия терроризму. Как рассказывают, прозвали его ураганом ещё в учебке. Только не за эффективное поведение в боевой обстановке или общую энергичность, а за способность молниеносным смерчем выметать здравый смысл из любого официального мероприятия. Со временем и повышениями в звании, как можно догадаться, все только усугубилось. Зато дела творятся ярко, громко, пафосно – на радость средствам массовой информации и руководству Управления, которое обожает мелькать на экране. Даже, когда приходится давать опровержения и приносить извинения, которые после вмешательства Льюиса совершенно неизбежны.

– Давайте, давайте, разворачивайтесь!

Высокий, статный и… как там обычно говорят женщины? А, импозантный. Непременно в форме. Для пущей внушительности, наверное. И всегда со свитой то ли секретарей, то ли адъютантов, что интересно, самозабвенно преданных своему шефу. Хотя, в чем-то их можно понять, потому что массовик-затейник же. Да и команду свою в обиду не дает: не помню ни разу, чтобы кого-то из его подчинения в чем-то обвиняли или вообще журили.

– Капитан, своими действиями вы вмешиваетесь в ход федерального…

У Смита личного опыта общения с нашим Торнадо, видимо, не было, а скупые строки досье передать мощь этого фейерверка не способны. Поэтому попытка воззвать к долгам, хоть гражданским, хоть служебным, успеха не принесла. Да и запрещенное слово использовать не стоило.

– Федерального? - Глаза Льюиса сощурились совершенно по-орлиному. - Федерального? Никто… Слышите? В этих стенах, повидавших… Где была федерация в двадцать восьмом? Куда она смотрела, когда наши парни платили кровью за благополучие и безопасность этого города? Сколько их полегло на полях сражений в то проклятое лето? А что мы слышали в ответ на просьбы о помощи? Только пустые бредни о сложных ситуациях и неудовлетворительной работе местного руководства. Ха! Вот я вам сейчас покажу, как мы работаем. Выметайтесь отсюда! Немедленно!

Надо признать, агент выдержал натиск, почти не вспотев. И даже попробовал возразить:

– Это помещение предоставлено для проведения следственных мероприятий по личному указанию…

Но его уже не слушали: Льюис перевел взгляд на меня. Стоящего по стойке «смирно» с самой первой минуты явления урагана.

– Это кто?

Один из секретарей слева услужливо подставил для обозрения планшет и вполголоса сообщил шефу на ухо что-то вроде «проходит свидетелем». На что Торнадо безапелляционно заявил:

– В свободное время пусть проходит кем и где угодно, а пока он на службе… Ты же на службе, солдат?

– Не могу знать, сэр.

Он чуть сбился с ритма, но в дело вступил адъютант по правому борту, уже со своим планшетом.

– Следствие? Какое ещё следствие? Ах, следствие… Так оно же закрыто. Мне в лицо тычете, а сами не читаете!

О как. Быстро же свернули лавочку. Я думал, будут тянуть месяц-другой, до полного изнеможения. С другой стороны, как открыли, так и закрыли. Неожиданно и необъяснимо.

– И это сейчас, когда каждый человек на счету…

Пафосные позы Льюису всегда удавались безупречно. Правда, обычно для демонстрации своих талантов он предпочитал более широкую публику. А сейчас, видимо, просто тренировался. Перед выходом на экраны.

– Допуск? Да вижу я, вижу! Эта ваша бесконечная бюрократия…

Ну, в данном случае вполне разумная. Вот только доводы разума – не та вещь, которая помогает блистать.

– Да и бог с ним, с оружием… Голова у него на месте? Глаза-уши в порядке? Значит, наблюдать может. А там уж и сообразит, что к чему. Сообразишь?

Первый вопрос конкретно в мою сторону. И раз уж капитан оказал мне услугу, вырвав из лап федерального агента, надо постараться ответить в тон.

– Так точно, сэр!

– Вот, смотрите и учитесь! Главное – готовность! Остальное приложится.

На меня и впрямь посмотрели. Вся свита, с разной степенью угрозы во взглядах. Наверное, почуяли возможного конкурента.

Тем более, что Льюис по-отечески напутственно стиснул мои плечи:

– Так что, ноги в руки, сынок, и вперед! Служить и защищать!

– Слушаюсь, сэр!

В принципе, учитывая, что память Торнадо на лица и звания нижестоящих чинов, как у рыбки гуппи, можно было спокойно отправляться восвояси. Но один из адъютантов злорадно прошипел, чуть оторвавшись от свиты:

– Комплектация транспорта – в гаражах, секция 8. Вы занесены в список.

Вот это я понимаю, оборона. Враг не пройдет. Так держать, что называется.

* * *

Особого ажиотажа в гаражах не наблюдалось. То ли Льюис, как всегда, преувеличивал значимость происходящего, то ли другие несчастные вроде меня уже благополучно отъехали. Кто крышей, кто колесами. Но знакомое лицо обнаружилось. Дэви Донкер, штатный водитель всего и вся, чаще – патрульных машин. И водитель отменный. По крайней мере, дремать в колымаге под его управлением бывало уютнее всего.

Меня тоже сразу узнали, как увидели.

– Эйчи, ты что ли?

– Он самый.

– Прямиком с тематического утренника? – Донкер скользнул взглядом по наклейке на моем костюме.

Какого ещё… И правда. «Помни о двадцать восьмом» плюс прочая проникновенная дребедень. Выглядит, как издевательство. Но не могли же они… Обновку мне выдали где-то в районе полуночи, а тогда все вокруг было тихо и спокойно.

– Говорили, ты под следствием.

– Дело закрыли.

– Значит, снова в строй?

– Сначала допуск нужно получить.

– Ты без допуска? Какого тогда черта…

– Торнадо пролетало мимо.

В ответ мне сочувственно хмыкнули.

– А что тут вообще? Стряслось, в смысле? Льюиса вштырило капитально.

– Да вроде ничего, чтобы такого… - Дэви закинул в рот леденец. – Стандартное обещание что-то порушить. С многочисленными жертвами, конечно.

– Террористы?

– Да пофигу. Может, вообще школота балуется. Тем более, требований не выставлено, как спецы знакомые говорят. Штатный инцидент, в общем. Но каким-то чудом… И это чудо явно будет потом сильно болеть… Рапорт лег на стол к Льюису. И все заверте, как видишь.

– А всеобщая мобилизация зачем?

– Торнадо стукнуло в голову, что приоритетные цели террористов – вокзалы и пересадочные станции. Все, по списку.

– Эм…

– Оно самое, - вздохнул Дэви. – И ведь его не убедишь, что в таких местах контроль у бомберов худо-бедно, но налажен, что-то мощное пронести почти нереально. Он бы и тревогу по городу объявил, да его сверху окоротили. Мол, хочешь играться – играй, но без спецэффектов. Поэтому пыжится, как получается. И распихивает всех, кого может, по объектам. Тебя вот куда направили?

– Понятия не имею.

– А, точно… Ты ж без связи пока, - он залез на подножку и пошуровал в кабине, доставая свой планшет. – Так… О, нашел. Станция на Маунт-Перри. Бывал?

Название не сказало мне ровным счетом ничего. Правда, ответить Дэви или спросить ещё что-то я не успел, потому что всех собравшихся начали разгонять по машинам.

Можно было, конечно, посмеиваться над энтузиазмом капитана Льюиса, как мы все, в общем-то, и делали время от времени. Но лучше – надеяться, что в его окружении достаточно вменяемых специалистов, которые способны предотвратить угрозу.

Те события, о которых Торнадо упомянул, я не помнил. Потому что не знал. Потому что они приходились на время моего первого детства. Потом, уже в школе, что-то нам рассказывали на уроке истории. Скупо и сжато. Да и в Академии никто в причины и подоплеки не вдавался. Но схемы отдельных инцидентов изучали довольно подробно. Даже моделировали на полигоне. И ничего приятного в этих симуляциях не было.

Зато теперь, с высоты так сказать, прожитой недели, могу предположить, что именно служило источниками массового кровопролития в разных районах города одновременно. Сбрендившие сонги, наверняка. Под чьим-то чутким руководством.

Тем же способом, который я опробовал с Дарли, можно ведь транслировать любой посыл. Не обязательно прямо убивающий цель. А, к примеру, всего лишь вызывающий потребность убивать окружающих. И если прибавить к этому собственный энтузиазм сонги, которая пропустит через себя первоначальную идею…

Тьфу. Это уже ни в какие ворота. Правда, я не могу быть до конца уверен, что на обычных людей такая технология подействует схожим образом. Насколько помню, в стандартном варианте песни не затрагивают деятельность головного мозга. С другой стороны, есть личный опыт рукоприкладства. И он-то как раз… А в сочетании… М-да. Оружие? Ерунда. Зачем уничтожать, если можно просто контролировать? Выстроить подходящую матрицу из сонг, пустить по цепочке или одновременно команду, и весь город начнет маршировать в такт твоему пульсу.

Круто.

Только зачем?

Я бы не хотел жить среди таких своих копий. Правильно или неправильно, но мне было бы все так же одиноко, как и сейчас.

Полли меня точно не похвалит. Трудно судить, какие у них отношения с дядей, но родственник все же. Да и обещание. Конечно, на многое он не рассчитывал. Надеюсь, что нет. И если они поговорят… А собственно, что изменится? Дядя Портер всей правды не расскажет. Не в смысле событий и разговоров, это фигня. О главном умолчит. Что, зачем, почему. И какую глупость хотел устроить сам, напоследок. Кстати, ещё не факт, что с песней его все получилось. Да, течение замедлилось, но достаточно ли? А спросить не у кого. Разве что, Кэтлин. Хотя, у неё сейчас другие заботы. Не до трепотни со мной. Дядя в непонятках, да ещё и тетя потенциальная. У меня бы на месте племянников, наверное…

Нет, даже вообразить не получается. Потому что не волнуюсь. Что мог – сделал. Как умею. Научусь – буду делать лучше. Если мои старания вообще кому-то когда-то понадобятся. Хотя, одному субъекту на свете я, определенно, зачем-то нужен.

Своему брату, да.

И звучит странно, и понять не получается. Наверное, можно только почувствовать.

А что, если, встретив его я, действительно… Почувствую? Хоть что-нибудь? Не умом или телом, а так, как это обычно описывают в книгах или показывают в кино. Потому что сейчас есть слабый интерес, и только. Даже не интерес, а скорее, потребность получить разъяснения. Можно даже не особо подробные и правдивые. Главное, что бы я смог назначить ему категорию. Ну да, одну из. Либо «вызывает беспокойство», либо «не доставляет неудобств».

А там уже…

Нас высадили в квартале от места назначения. Выдали инструкции и технику. Мне, как актеру эпизода, досталась только обычная рация, без гарнитуры или просто наушников. Но и её с моей одеждой деть было особо некуда. Хорошо, что в фургоне нашелся свежий бумажный пакет из кондитерской, пришлось только тщательно выстрясти из него крошки и сахарную пудру.

Пересадочную станцию на Маунт-Перри переделали из какого-то старинного вокзала – стройного строгого здания с огромным залом ожидания, накрытым витражным стеклянным куполом. Во внутреннем интерьере сохранили отсылки к классике, вроде светильников, лепнины и прочих ретро-прелестей, но те же скамьи убрали почти совсем. Потому что бывший вокзал, по сути, стал теперь чем-то вроде ворот, через которые туда-обратно безостановочно сновали люди. Очень много людей.

Поскольку меня отправили на самый верхний ярус, я мог видеть это человеческое озеро целиком. От края до края. И даже отмечать отдельные волны – при сообщениях по трансляции, особенно о перемене платформы. А вот слушать было нечего. Просто гул. Даже звуки музыки, которую исполнял расположившийся ближе к центру зала какой-то самодеятельный ансамбль, терялись в общем шуме.

Особого смысла в наблюдении с такого ракурса, наверное, не было. Разве что, отслеживать конкретные перемещения, но для этого нужно было определить цель. Очаг возмущения. Но люди внизу двигались постоянными потоками, лишь иногда и ненадолго объединяясь в островки. Плавно, ритмично, предсказуемо. Почти… усыпляюще?

Зевать, кстати, хотелось отчаянно. Хотя, оно и не удивительно: поспать мне не дали. Даже вздремнуть, считай, не удалось. Было примерно полчаса покоя на коридорном кресле, только сон прийти не успел. Вместо него явился как раз федеральный агент со своими вопросами.

Чего он, собственно, вообще хотел от меня добиться? Разговор больше крутился около меня и моих действий, чем затрагивал других участников событий. Нет, я бы понял, если бы на месте этого Смита был кто-то из внутренних расследований. Тогда и поход к медикам не понадобился: выписали бы профнепригодность в два счета. Но какое дело федералам до моих промахов и ошибок? Разве что, пытаются найти козла отпущения, на которого можно списать ущерб, нанесенный государственному предприятию.

Да и пусть их. Мне сейчас важнее выспаться, а то уже круги перед глазами начали плавать и вообще…

Стоп. Там, внизу, и впрямь ведь что-то круглое.

Музыканты сменили репертуар, и публика стала более благосклонной, что ли? Кольцо зрители-слушатели образовали очень даже заметное, особенно сверху. Или все дело в том, что у ансамбля появилась солистка?

Я не заметил, откуда она взялась. Наверное, и не приходила, а все это время стояла рядом. К примеру, делала перерыв на кофе. А теперь, с новыми силами, вернулась к своему искусству. И судя по толщине кольца, поет она хорошо. Жаль, отсюда ни черта…

– Красивый голос – большая редкость для песенниц. По сути, в нем нет особой нужды, просто приятный бонус. Гораздо важнее другие качества. И отчасти пропорции. И уж тут точно, чем приятнее они, тем приятней…

Он стоял у выхода на лестницу, прислонившись к стене. С того места невозможно было видеть, что происходит внизу, но разговорчивый господин, похоже, и так был в курсе. Молодой. Примерно моего возраста. Моего роста. Моего телосложения. Светловолосый. И совершенно неправильный.

Наверное, такое ощущение создавала одежда. Вроде, как это называют, демократичная, но каждая линия кроя, ткань, цвета и вся эта фигня, которую загадочно называют аксессуарами, просто вопили о своей запредельной стоимости. А оправа очков с дымчатыми стеклами, кажется, сошла с рекламы, которой улицы города наводнились на прошлой неделе. Правда, насколько помню, там шла речь об анонсе осенней коллекции, тогда как на дворе у нас пока ещё май.

В общем, блондин, глубокомысленно рассуждающий о достоинствах и недостатках сонг, выглядел совершенно неподходяще для того, чтобы вскарабкаться чуть ли не под самый потолок, да ещё заводить разговор с таким бродягой, как я. С другой стороны, сомнений в том, что он может позволить себе все, что захочет, тоже не возникало.

– Здешняя акустика красоты исполнения, увы, не передает. Зато идеально подходит для остальных сторон пения. Ты же чувствуешь? Даже на таком расстоянии эффект бесспорен. Хотя и излишне акварелен. На мой вкус.

Он оторвался от стены, подошел к перилам ограждения и облокотился о них, переводя взгляд на зал.

– Там слышно лучше. Но разумеется, самый разительный эффект дает сочетание искусства с достижениями науки и техники. Объемное, чистое звучание… И никаких преград и расстояний между исполнителем и слушателем.

Если бы не полусонное состояние, я бы, наверное, быстрее сообразил, о чем идет речь. Ещё с самых первых слов, когда он вообще заикнулся о песенницах. И если бы внимательнее приглядывался к позициям и перемещениям транспортников, благо, их форма хорошо выделялась на фоне остальной толпы. Но ещё несколько минут назад все было в порядке. То есть, местные полицейские проводили обход в соответствии с заданными маршрутами. Теперь же все медленно, но верно, превращалось из порядка в хаос. И объяснение этому могло быть только одно.

Я щелкнул тумблером рации, включая на прием. Из динамика полилась песня, от которой снова, только ещё сильнее захотелось зевать.

Тьфу, какая гадость. И на прямой трансляции. А патрульных, конечно, никто и никогда не подумал бы снабдить присмотром сонг. Потому что бюджета на такие изыски не выделяют.

– Она хороша. Но это лишь начало. Прелюдия. Предварительная настройка. Основное шоу ещё впереди, так что, не засыпай раньше времени.

Сам он не зевнул ещё ни разу. Да и ленца, проскальзывающая в голосе, явно относилась не к физическому состоянию, а свидетельствовала о полном и безграничном удовольствии. Или довольстве. Собой.

– Господь был щедр и великодушен, раздавая свои дары, но слишком много думал о свободе человеческой воли. Вот и оставил песенниц без доступа к умам. Но как говорят? Сон разума рождает чудовищ. А для того, чтобы заставить разум задремать, достаточно и самых простых способов. Например, чуточку сдавить, здесь, там. И вот уже кислорода до мозга добирается все меньше, мысли и чувства начинают плыть, тело становится все беспомощнее…

Теракт, значит? Разрушения? Боюсь, здесь все обойдется только жертвами. Зато будет их до черта.

– Кто-то сдастся раньше, кто-то позже, как водится. Можно даже сделать ставки. Ты бы поставил на себя?

Кем бы он ни был, песенница внизу – его рук дело. И её песня тоже. Но зачем? Обычно массовыми убийствами занимаются те, кто хочет обратить на себя внимание. Покрасоваться, так сказать. Самоутвердиться. Но тогда, вроде, начинают издалека. Намеками, письмами, видеозарисовками на тему. Обязательно под какими-нибудь возвышенными лозунгами или притягивая за уши к своему преступлению цитаты великих. Пижон же ведет себя так, будто давно уже стал великим сам.

Тогда зачем? Для кого предназначен этот импровизированный спектакль?

Нет. Не верю. Потому что не понимаю.

– А вот я бы поставил. Поровну. На голод и долг, который в тебя вдолбили.

Свернуть ему шею? Наверное, получится. Тело не совсем в том состоянии, чтобы активничать, но мне ведь не нужно много. Пару фраз из той песни, что пела Дарли в последний раз. Только что это изменит?

Девица внизу, скорее всего, действует самостоятельно. Ей сейчас не нужен контроль: задание выдано, требуется лишь исполнить. Есть, конечно, шанс, что если уронить к её ногам тело начальника, это вызовет некоторое расстройство чувств. А если наоборот? Если взбрыкнет и просто остановит всем вокруг кровообращение? Песня идет фоном, поймать хоть что-то, чтобы взять сонгу под контроль – задача маловыполнимая. Я никогда не пробовал так делать, а тренироваться при беззащитных гражданских… Как минимум, предосудительно.

К тому же, блондин слишком уверен в себе. Возможно, предусмотрел несколько вариантов развития событий. И ещё более возможно, что у него на подхвате не одна, и даже не две, а куда больше орудий песенного поражения. Не добьется успеха эта, в дело вступят другие. Потому что все там внизу, в большой степени, не реальное преступление, а демонстрация. Спектакль. Для одного-единственного зрителя, который…

Ну да. Должен сделать выбор. Либо остаться тут, стоять и смотреть, как броуновское движение людей внизу скоро начнет сменяться массовым падежом, либо – стать участником представления.

– Тебя тянет туда, я чувствую. Но что больше? Желание спасти и защитить? Или желание проглотить немного хоть отравленной, но все же песни?

Дарли говорила о врагах. Которые хотят причинить мне вред. И это я запомнил. Но хорошо помнится ещё и кое-что другое. О том, что врагов нужно держать близко к себе. Ещё ближе, чем друзей. А чем можно увлечь этого блондина? Только дать ему то, что он хочет получить. Осталось только понять, что именно.

– Разумеется, ты можешь попробовать перетерпеть. Хотя это становится все труднее, не так ли? Потому что каждая минута без песни теряет свой смысл. А тело теряет силу.

Он знает, что со мной происходит. Или думает, что знает. Симптомы. Которые, по его мнению, должны привести к определенному итогу. И если собрать все вместе и приправить его рассуждениями о воле и разуме…

Тот пустотелый, на платформе. Дарли называла его гончим. А ещё таким же, как я, только ставшим жертвой обжорства. О голоде блондин говорил. И мне, правда, нужны песни. Значит, я тоже должен стать пустым?

По крайней мере, это явно подразумевается. И даже ожидается. А внизу тем временем люди двигаются все судорожнее. Ещё совсем чуть-чуть, и начнут валиться, как костяшки домино.

– И когда там, совсем рядом, столько вкусного…

Насчет потерянной силы он оказался чертовски прав: я едва не загремел по ступенькам. Конечно, это здорово ускорило бы мой спуск, но тогда до первого этажа добрался бы полностью разобранный конструктор. А этого допускать было нельзя.

Между площадками я впрыснул себе немного допинга, но поскольку не отключался от фона песни совсем, получилось, что фактически остался при своих. Не падал на каждой ступеньке, и ладно. Но у входа в зал пришлось снять предохранители. Все до единого.

Из всего скудного набора фактов и ощущений создать связный план действий было невозможно, особенно учитывающий множество других действующих лиц. Зато сам по себе я мог делать то, что считаю правильным. Хотя и безумно глупым.

Когда песня ворвалась в моё тело в полную силу, нахлынуло все и сразу. Боли, шумы, судороги. Пол начал выворачиваться из-под ног, словно приглашая потанцевать. Картинка перед глазами приобрела какую-то невероятную четкость, но одновременно оказалась оторванной от реальности, которую можно осознать.

Хорошо.

Правильно.

Я получаю сейчас все то же, что и люди вокруг. Чем ближе подберусь к сонге, тем насыщеннее станет поле и…

Когда потеряю сознание, спектакль закончится. Ведь его больше некому будет смотреть.

Как же здесь людей много и сразу. Но и это тоже хорошо. От них можно отталкиваться. На них можно опираться. Чтобы двигаться вперед.

А потом он явно отдаст приказ остановиться. Потому что я нужен ему живым. И возможно, другие тоже уцелеют.

Но чтобы быть уверенным наверняка, я должен…

Да.

Захлебнуться как можно скорее.

* * *

Сначала были только звуки. Шорохи, писки, шуршания. Шаги. Потом веки все-таки решились приподняться. Чтобы взгляд наткнулся на пластиковые занавеси. Вроде душевых или тех, которыми отгораживают друг от друга части промышленных помещений. Только совсем не прозрачные.

Но это по верхнему эшелону. А ниже обнаружился я сам. В кресле вроде стоматологического, только пошире и снабженном ремнями. Которых я ни капельки не ощущал. Только мог видеть, что они опутывают меня с ног и до… Нет, в районе головs ничего похожего не было. Наверное, потому что приблуды аппарата искусственного дыхания и так занимали все свободное место.

Только непонятно, зачем. Я что, не могу дышать сам? Хотя… Все возможно. Потому что тело существует как-то отдельно от сознания. Вроде бы, пока на месте. Но не в доступе. Правда, оно и к лучшему. Иначе меня бы душила трубка в горле и доставали бы капельницы, понатыканные с обеих сторон.

Неужели, настолько просчитался? Я предполагал, что просто отрублюсь, в штатном режиме. Для выхода из которого не потребуется усиленная медицинская помощь. С другой стороны, то место, где нахожусь, может быть чем угодно, но вряд ли…

– С добрым утром.

И это точно не медбрат. Даже халат накинуть не удосужился. Ну конечно, как же иначе тогда окружающим удалось бы оценить роскошь очередного наряда?

Важнее другое. Если он не врет, и сейчас действительно утро, значит, прошло около суток.

– Можно было разбудить тебя раньше, но ты слишком сладко спал. И я решил сделать это маленьким подарком. Напоследок.

Его ладонь скользнула по моей голове. Или мне так показалось. Тень прикосновения, не больше.

– Скоро ты начнешь засыпать и просыпаться по моему разрешению, и никак иначе. Но я с удовольствием приму на себя сей неблагодарный труд.

Любопытно, сколько диагнозов мог бы ему насчитать практикующий психиатр? Думаю, одной руки для счета не хватило бы.

– Насчет всего этого, - взмах в сторону аппарата и капельниц. – Не беспокойся. Твоё тело в полном порядке. Что же до головы… Гипоксия могла сказать свое слово, несомненно. Правда, ты и прежде был непроходимо туп, так что разница вряд ли будет заметна. Да и дрессировка пройдет проще. Хотя трудности я только приветствую.

Ещё одно касание. Если судить визуально, где-то в области скулы.

– Но кто ж мог предположить, что ты окажешься настолько податливым?

Я старался, вообще-то. Только что не втягивал песню в себя. Хотя полная капитуляция ощущалась тошнотворно неправильной. Настолько, что реально блеванул.

– Маргарите даже пришлось оборвать песню раньше срока.

А вот это хорошая новость. И дело даже не в том, что у людей на станции стало больше шансов выжить. Главное, блондин заглотил наживку. Конечно, эта наживка потом очень долго и мучительно будет приходить в себя, но… Наверное, дело того стоило.

– И раз уж ты так близко подошел к финальной черте, пускать процесс на самотек больше нельзя.

По моим ощущениям, я уже пересек все черты, какие только было можно. А потом вернулся обратно. И снова. Пересек.

– Десерт будет просто великолепным. Маргарита готовится, не покладая сил.

Та сонга, которая чуть не уморила несколько сотен и меня заодно, будет добивать? Хорошо. Лучше, чем можно было бы надеяться. Потому что я уже немного знаком с её творчеством.

– Ах да… Ты же не понимаешь, о чем речь. И это слегка портит послевкусие.

Прошелся вокруг кресла, ненадолго исчезая из вида.

– Как ты мог бы догадаться… Хотя, какое там. Но наверняка должен был заметить, что отличаешься от других людей. Я тоже отличаюсь. И есть ещё много тех, кто подобен тебе и мне. По крайней мере, потенциально.

Эта новость уже похуже. Некоторое множество себя я бы ещё принял. С оговорками, сожалением и опаской, конечно. Но знать, что в мире живет пусть даже всего десяток таких самодовольных убийц…

– Как и у песенниц, наш дар, заложенный природой, начинает проявляться лишь со временем. Иногда раньше, иногда, как в твоем случае, уже за всеми сроками. Было удивительно узнать, что ты вообще начал восхождение.

А мне-то как было… удивительно, бл.

– Каждый человек способен воспринимать песни. В какой-то мере. В лучшем случае, на уровне тех средств, которыми пичкают спортсменов, получая кратковременную прибавку сил. Пилюли, микстуры, инъекции… По большому счету, песни для обычных людей ничем не отличаются от медицинского вмешательства. И пользы приносят ровно столько, сколько сам человек ждет от такой таблетки. Если она вообще не встанет комом в горле.

Все-таки, некоторые слова ему лучше не стоит упоминать. Потому что ощущений у меня сейчас маловато, но мысли-то пока никуда не делись.

– Песня – это не более, чем ресурс. Если не умеешь его использовать, получится что-то вроде забивания гвоздей микроскопом. Если умеешь… А мы – умеем.

Присел рядом, облокачиваясь о моё бедро.

– Все инструменты у нас имеются изначально. От природы. Но ими все равно приходится учиться пользоваться. И как ты понимаешь, не на манекенах.

Во всей его болтовне меня занимало сейчас только одно: услышу ли хоть что-то полезное до того, как назначенная сонга придет по мою душу, или нет.

– Первые пробы всегда заканчиваются плачевно. Для второй стороны, естественно. Когда связь устанавливается впервые, это похоже на взрыв, из которого рождается вселенная.

Вот что-что, а взрыв точно был. Только натуральный. Безо всяких иносказаний.

– Столько новых ощущений… И хочется заполучить все. Разом.

Помню я эти ощущения. Что первые, что вторые. Не согласился бы иметь их при себе ни вместе, ни по отдельности.

– А бедняжка не может вырваться. Опытная песенница просто поддалась бы, сохраняя свою жизнь. Но такой опыт не способствует обучению. Поэтому для качественного восхождения берется исключительно молодняк. Необузданный и необъезженный.

Своеобразное у него отношение к сонгам. Как к животным, которых нужно укрощать.

– У меня их было тринадцать. Чертова дюжина. Все безумно хорошенькие. Маман выбирала лично. Для идеальной эстетики.

О, вот и семья начала всплывать потихоньку. Как дерьмо. Мама уже точно есть. А что насчет папани? Такой же больной на голову или похлеще?

– Главное, что они будили и тревожили… В первую очередь, разумеется, дар. Но вторая очередь тоже бывала. Временами.

Ухмыльнулся, видимо, вспомнив о чем-то.

– Не знаю, сколько понадобилось бы тебе. Может, достаточно было и пяти-шести, чтобы взобраться на свою кочку. Но ты нарвался на старуху, и все повисло в неопределенности.

Ага, теперь перешли к более близкому прошлому. Старуха – это явно о Дарли.

– Конечно, она не могла тебя расшевелить. Зато посадила на внутривенное. Вряд ли о чем-то догадывалась, но песенницы некоторые вещи чуют удивительно тонко, вот и приняла меры. Которые совершенно не укладывались в мои планы.

Кажется, понимаю, чем он изничтожал сонг во время своего, как его… восхождения. Безбожно затянутыми прелюдиями.

– А всего-то и требовалось, что подкладывать под тебя молоденьких дурочек. Ты бы сжирал их живьем, ломал, выбрасывал и шел искать следующих. Раз за разом. Пока в один прекрасный момент не понял бы, что голод больше не желает униматься.

Он так красочно все описывает… Как будто сам испытывал что-то похожее. Но я все равно до конца не понимаю. Да, мне было больно, когда песни заканчивались. Можно сказать, голодно, если пользоваться терминологией блондина. Только меня никогда не тянуло наедаться до отвала.

– С чистотой эксперимента, увы, пришлось попрощаться. Впрочем, бог с ней. В любом случае это моя лаборатория.

А я – подопытный зверек. Мышь, крыса, кролик обезьянка. Нужное подчеркнуть.

– Кстати, как тебе коктейль?

Который вливается в обе руки сразу?

– Обычно таким потчуют кнехтов, чтобы усилить восприимчивость к песням, во время обучения. Конечно, не в настолько концентрированном виде.

Кнехты? Видимо, местные чернорабочие, если в его голосе сквозит такое пренебрежение.

– Наверное, слишком забористо получилось, но уж извини. Нужно было подстраховаться. На тот случай если будешь упрямиться, и процесс затянется. Если бы эта бестолочь Кайл, помешанный на традициях и протоколах, не отправил рапорт о твоем проявлении… А скольких трудов стоило затормозить послание, ты бы знал!

Кайл. С традициями. Аккуратный и исполнительный. В поле зрения которого я «проявился». На ум приходит только одна кандидатура. Да, тот самый клерк.

– Рецепт раритетный. От пращуров. Разумеется, с поправками на научно-технический прогресс. Не сыпать же в бронзовый котел пучки трав, помешивая конечностью покойника, преставившегося на Рогатую луну?

Почему бы и нет? Ему бы подошло. Ещё бы мантию с черепами, колпак, и дьявольскую улыбку на лице. Хотя, улыбка есть уже сейчас.

– По сути, конечно, все те же белладонна, аконит, белена, прочие аптекарские изыски. И розмарин – для памятливости.

Хихикнул. Видимо, подразумевалась какая-то тонкая шутка.

– Только анютиных глазок сюда не положили. Потому что думать тебе не нужно. Совсем-совсем.

Отвернулся, что-то изучая в показаниях медицинских мониторов.

– И говорить тоже будет не обязательно. Главное, слушать и исполнять.

Провел рукой где-то у меня под подбородком. Наверное, по шее.

– Надо будет набросать эскиз тату. Банальное клеймо не для тебя. Ты особенный.

Сначала Дарли, теперь он.

Замечательный. Особенный. Самый лучший. Такое впечатление, что каждый из них видит во мне что-то сугубо свое. Придумали, нарисовали и пялятся, млея от удовольствия. Но это их личные иллюзии, а на деле…

Может, смотреть вовсе не на что. Как в том гончем. Которым я, по намерению блондина, вот-вот должен стать.

– Совет тоже так считал. Сборище престарелых маразматиков, зацикленных на традициях. Порядок наследования, как же! Все должно быть по правилам, бла-бла-бла. И что, сработали их правила?

Поднялся на ноги. Чтобы проверить капельницы.

– Маман никогда этого не забудет. Ни Совету, ни гроссмейстеру. Особенно шрам от кесарева.

Прошелся кругом. Когда снова появился в поле зрения, улыбка была уже какой-то кривой.

– И все её недовольство приходилось принимать мне. День за днем.

Так. Пошли конкретные претензии. Только в чем я-то виноват?

– Варварский способ размножения давным-давно следовало оставить варварам. После стольких лет идеально удачных проб настаивать на своих замшелых представлениях… Хорошо, что решающие голоса не рассчитывали получить положительный результат. И оказались правы.

Результат? В смысле – меня?

– Даже бросили лично вести наблюдение. Переложили все на плечи кучки наивных первооткрывателей. Которую было очень легко приручить. За редкими исключениями.

Это уже отсылка к дяде Портеру, явно.

– Но как бы то ни было, формально у тебя все ещё есть право. Заявить о себе, как минимум. Понятно, что без толку, и все же. Снова пойдут бесконечные обсуждения, споры, прения… А принятие действительно важных решений будет отложено в долгий ящик. Теперь, когда программа уже настолько близка к своему воплощению… Правда я все-таки ближе.

Чуть наклонился. Похоже, коснулся рукой моего лба. Чтобы потом облизать пальцы.

– А вот и долгожданная сладость! Все почти готово.

Это он попробовал на вкус мой пот, что ли?

Интересно, такое вообще лечится? У меня с головой плохо, признаю, но блондин… Вот честно, лучше уж, действительно, быть безмозглым гончим, чем напыщенным извращенцем.

– Потом мы всем расскажем трогательную историю. Маргарита на них мастерица. О том, как случайно повстречала тебя и едва не стала жертвой. Давала благотворительный концерт, в заботе о ближних, нежная и трепетная… Она так испугалась, бедняжка. Не смогла себя контролировать. Но в подобной ситуации кто сможет её осудить? А такую крохотную деталь, как наши взаимоотношения, можно будет опустить. По крайней мере, сначала.

Смешно и противно звучит, но может сработать. Внешне ведь все выглядело очень похоже. Если осознанных свидетелей в наличии не окажется, ориентироваться придется на записи с камер, а они покажут… Да, практически то, о чем он говорит.

– Видишь ли, есть некоторая разница между свободной песенницей и прирученной. Последняя несет в себе отражение своего господина. И любая песня в её исполнении, вторгаясь в тело, оставляет особый след. В частности, мешающий другим песенницам свободно пройти по той же тропке.

Столбим территорию, значит? То есть, сферу влияния. Довольно удобно, надо признать. Например, оказал пару раз услугу, да хоть в плане лечения синяков, и человек уже никогда не сможет получить такой же сервис в конкурирующем заведении. Безупречно стабильная клиентская база. Куда вот только смотрят антимонопольщики? Или в том мире, из которого явился блондин, человеческие законы не действуют?

– Этот след и сейчас ещё в тебе. Память о том маленьком вокализе. И во всех прочих слушателях. Правда, он слишком рассеянный, чтобы понять, с чем имеешь дело. К тому же вряд ли кого-то из пострадавших опрашивали с участием песенниц.

Ещё бы. Сначала медики развлекались. Да и… Я бы, после такой стойкой ассоциации внезапного недомогания с пением, как обыденным процессом, какое-то время обходился без музыки. Думаю, нормальные люди – тоже.

– То, что сделает Маргарита лично для тебя, будет совсем другим. Вытравленным в твоей плоти навечно.

Навечно? Я столько не проживу.

– Разумеется, придется проявить снисхождение и взять на себя заботу о страдальце, для которого песни пташек из любых других стай будут хуже, чем пытка.

Да неужели? Это он нашей Лахудры не слышал. После неё уже ничего не страшно.

– Не волнуйся, я буду хорошим хозяином. Даже разрешу тебе спариваться. Не пропадать же породе, в самом деле?

Неспешно прошагал пальцами по моей ноге, от щиколотки до тазовой кости.

– Самочек будем подбирать тщательно. С лучшими родословными. Возможно, даже начнем торговать щенятами. Мало кто из моих знакомых откажется заполучить себе в дом такой сувенир. А кого-то можно будет просто обязать.

Он ещё и коммерсант? Однако. Талант на таланте и талантом… За чужой счет, правда. Но коммерция вся такая. Даже в исполнении относительно честных людей.

– Разумеется, это все будет возможно только после тщательной дрессировки. К которой мне бы хотелось приступить немедленно, но…

Пальцы двинулись дальше. По животу на грудь, выписывая вензеля.

– Изысканные кушанья следует смаковать. И я буду двигаться медленно. Вдумчиво. Со вкусом. Чтобы ничего не испортить.

Да я быстрее сдохну от скуки. Если он будет предварять такими вступлениями каждое свое действие.

– Голос уберем в самом конце. Когда я вдоволь наслушаюсь твоих криков и стонов.

Видимо, и впрямь подразумевается что-то грандиозно-болезненное. С размахом, красочными декорациями и приглашенными звездами. Патетическими речами, конечно. Может, даже с цирковыми репризами. И несменяемым главным клоуном.

Если бы я мог сейчас говорить, обязательно спросил бы, что сподвигло его стать… э… шоуменом. Собственная моральная ущербность или вынужденная необходимость разгонять хандру своей… то есть, нашей общей… как он там выразился? А, маман.

Правда, тогда, подозреваю, ему пришлось бы срочно корректировать планы. Особенно насчет моего голоса.

– А знаешь… Можно сделать ещё лучше. После процедуры я отпущу тебя погулять. Для пущего убеждения. И когда ты поймешь, что другого выхода нет, приползешь сам. На коленях. С мольбами.

Его восхождение вообще закончилось? Он ведь по-прежнему голоден. Только уже совсем не по песням.

Это ведь тоже что-то вроде попытки расширить мир. Конечно, через людей, а как же иначе? Но у блондина явно не получается или выходит из рук вон плохо. И кажется, знаю, почему.

Любую новоприобретенную территорию он затачивает под себя. Под свои странные желания и представления о прекрасном. По итогу получая собственное отражение. Разве что, в кривоватом зеркале. А себя самого, наверное, все же мало для счастья. Вот и жрет без остановки, оставаясь по-прежнему голодным.

Ну ничего, мучаться осталось недолго: пиршество близится к завершению. Потому что в меню закралась ошибка. И следующим блюдом едоки рискуют подавиться.

То, что он говорил… Наверное, оно справедливо. И очень может быть, строго выполняется для тех, кого он знает. Но со мной все было не так.

Потому что бракованный? Да и пусть. Главное другое.

Это его правила.

Свои я пишу сам.

Глава 16. А по утру они проснулись…

Дарли

– Ты ещё не поладила с Валентином?

А может, он со мной? Сам Лео, между прочим, выглянул из кухни с этим риторическим вопросом только после того, как за племянником захлопнулась входная дверь.

Дружба, приятельские отношения, да просто банальное добрососедство – процесс, в котором участники должны двигаться навстречу друг другу. Хотя бы меленькими шажочками. А как быть, если одна из сторон стоит, как вкопанная?

Правда, и я не особо рвусь сближаться с этим двухметровым столбом, перевернувшим мои представления о реальности с ног на голову. Во-первых, ужасающее несоответствие внешнего и внутреннего содержания. На моей памяти все рыжие люди, с которыми имела честь и совесть общаться, были личностями жизнерадостными. Конечно, кто больше, кто меньше, но в среднем по больнице температура выходила очень даже теплая. Поэтому в моем личном опыте рыжая шевелюра практически однозначно ассоциировалась если не с легкостью характера, то с легкостью общения. Но племянник Лео, фактически, с самого начала нашего знакомства был мрачен, как грозовая туча. А во-вторых…

Когда я проснулась, очнулась, пришла в себя, в общем, вернулась из того забытья, куда меня отправил рыцарь, несколько минут моё зрение не желало должным образом фокусироваться на окружающей действительности, и я привычно призвала на помощь песню. Чтобы быть уверенной хоть в чем-то. Потому что обстановка смутно напомнила уже знакомую мне гостиную, но фигура в кресле у окна по габаритам явно превышала параметры Леонарда Портера. Зато очень даже напоминала одну белобрысую личность. Я решила, что рыцарь сменил гнев на милость. И потянулась к нему. Чтобы удивиться и растеряться. Или, как говорят в народе, оторопеть.

Кем бы ни был тот человек, в песенном поле он проявлялся совершенно иначе, чем Петер. Не скрывался до полной неуловимости и не громоздился грозным утесом. Но любая попытка хоть чуточку зацепить его не давала ни малейшего результата. Песня словно скользила и скатывалась прочь, как капля масла по тефлоновой сковороде. Я потерялась в этих неожиданных ощущениях настолько, что молчаливо позволила этому верзиле и представиться, и вкратце рассказать, почему и как очутилась в доме Лео. А потом события завертелись уже сами по себе.

Впрочем, до моих ушей подробности происходящего дошли не сразу. Уж не знаю, о чем именно думали племянники Лео, оставляя меня в неведении как можно дольше. Есть вариант даже, что по-своему берегли мою нежную психику. Но о ранении, операции и прочем я получила отчет, только когда волноваться уже не требовалось. По крайней мере, за Лео.

Что же до второго непосредственного участника событий… Девять дней я раз за разом перетряхивала в памяти впечатления нескольких последних минут перед забвением, но никак не могла их понять.

Мне было хорошо. Даже очень. Радостно, яростно, зло. Я бурлила и пенилась. Клокотала, как вулкан, готовый залить своей лавой весь мир вокруг. Это были дивные ощущения. Диковинные. Дикие. Первозданные. И ни единого сомнения, ни единого вопроса. Если я могу вскипятить реальность, о чем ещё тут думать? Только действовать!

И когда на поле выигранного боя явился рыцарь, все внутри меня вспыхнуло ещё ярче. Чем ближе он подходил, тем жарче разгоралась эта убийственная эйфория. Мы вот-вот должны были стать едины в расплаве могущества, превращаясь во что-то гораздо большее, чем собственная сумма, но Петер лишь коротко качнул головой. Я успела прочитать в его обычно бесстрастном взгляде то ли осуждение, то ли сожаление с примесью какой-то странной тоски, а потом…

Райские врата закрылись передо мной, больно ударив створками. И как-то само собой стало понятно, что другого раза не будет. Что я упустила свой шанс встать у небесного престола. Что все оставшееся – это лишь дорога назад. Дорога… домой?

Не то, чтобы возвращаться не хотелось. Потому что было, куда и к кому. И даже – зачем. Потому что ощущалось вполне естественным и приятным. Но ко всему этому прикладывалось и кое-что другое. То, что бесило, крутило и резало.

Рыцарь снова решил все сам и за всех. Только я никак не могла понять причину такого его решения.

Все то время, с момента, как только он попросил передавать песню, мы оставались связаны друг с другом. Сначала еле заметно, но с каждой новой волной связь крепла, становясь из ниточек канатами, а потом и вовсе ажуром стальных тросов, вроде тех, что держат мосты. И я могла чувствовать… Нет, я чувствовала.

В нем не было настоящей уверенности. Чего-то непоколебимого типа «только так, а не иначе». Он двигался наощупь. Вперед, назад, боком, кругом. Пробовал по-всякому. Без особой осторожности и пиетета, но все же аккуратно, словно боялся причинить вред. И только в самом конце, в последнем ударе уже не было даже призраков проб и ошибок. Как будто рыцарь долго искал и, наконец, нашел путь. Прямой, короткий, эффективный. Но именно тогда на свет божий явилась тень сожаления.

Это выглядело нелепым, если не глупым, и все же создавалось впечатление, что Петеру чертовски жаль лишать мир даже того уродливого и смертоносного создания, которое было послано убить меня. Нет, он не сомневался в выбранном способе действий, не собирался отступать. И все же, словно одновременно скорбел о том, что сбирался сделать.

Эта горьковатая приправа, портящая вкус победы, эта крохотная игла меня тоже царапнула. Не слишком больно, скорее досадливо. И тогда я вышла за пределы.

Мне хотелось многое ему сказать. И показать. Разверзнуть объятия, в которых он мог бы найти утешение. Объяснить, что оплакивать стоит лишь тех, кто по-настоящему дорог. Поделиться всем тем, что смогла узнать и накопить за прошедшую жизнь. В конце концов, разделить его одиночество… А взамен получила от ворот поворот.

– Дарли?

Что он там спрашивал-то? А, насчет племянника и моих с ним. Или его со мной. О том, чего нет, в общем.

– Ещё нет. Даже не пробовала. А что? Тебя это сильно напрягает?

– То, как вы постоянно расходитесь по углам ринга? Да, есть такое. Совсем чуть-чуть.

Даже показал пальцами. Левой руки, висящей на перевязи.

Больше это было уже никакой не мерой предосторожности, а чистой перестраховкой, но мы решили… Я решила. Не колыхать больные места так долго, как это возможно. Заодно чуть отсрочить тот прекрасный день, когда…

– Ну, если чуть-чуть, трогать и не стоит. Само рассосется. Со временем.

– Дарли.

Вот чем хороши и одновременно плохи семейные люди? Правильно, наличием этой самой семьи. Добрая, злая, степенная, сумасшедшая – неважно. Правила приличия, насаждаемые обществом, неумолимы: если ты на свете не один, как перст, изволь следовать тексту роли. А писан начисто этот текст был… Ух, наверное, ещё в далеко допотопные времена.

Конечно, есть нюансы. Разный почерк, наклон букв, причуды каллиграфии, наконец. Но в целом, если обременен родственниками, постоянно имеешь их в виду. Даже если это тебя это убивает. Причем, иногда вполне буквально.

А самое мерзкое, что привыкаешь к такому положению вещей. И все разговоры о свободе воли, о праве на самоопределение вплоть до отделения, о том, что птенцы должны вылететь из гнезда… Все это, в сущности, просто разговоры. Для личного успокоения. Или попытка оправдать и оправдаться. Но в глубине души все равно остаются пресловутые угрызения. Насчет того, что где-то когда-то и в чем-то оказался не настолько хорош, насколько хотелось и следовало.

Мои родители давно уже сгинули где-то за Стиксом. Оставив о себе смутные и отрывочные воспоминания, больше по части обид и взаимных претензий. Расставались мы так, что похороны лишь поставили точку в давно опостылевшей пьесе. И все равно, каждый раз, когда во сне или наяву мне видится кто-то из них, я чувствую себя виноватой. Нет, не за то, что чего-то не успела или не сделала: мы никогда не знаем, на что по-настоящему способны. Я украдкой касаюсь уголка глаза именно потому, что все закончилось. И другого шанса уже не будет.

Хорошо, что приступы сентиментальности со мной случаются редко.

А стремление Лео к установлению порядка в наших общих отношениях… Похвально, да. Хотя и утомительно. Потому что дергает. Он. Меня.

– А сам как? Не хочешь попробовать потрясти авторитетом?

Вздохнул, отводя взгляд:

– Он меня не послушает.

– Есть ещё Кэтлин. В качестве рычага влияния.

Взгляд в сторону духовки стал ещё тоскливее:

– И её не послушает.

О чем я и говорю. Чисто по-семейному. И вместе хреново, и врозь никак.

– Ещё кто виднеется на горизонте? Старейшины? Мудрейшины? Если уж тебя так волнует наведение мостов, надо искать подходящего строителя.

– Искать, да…

Сжал пальцы в кулак. Недовольно, может, даже чуть злобно, и все-таки с правой стороны. Демонстративно, но бережно. За что и люблю.

Нет, правда. Спонтанные движения души, они, конечно, прекрасны, особенно если наблюдать со стороны, но в обыденной жизни к собственным силам стоит все же относиться расчетливо.

– Валентин изменит свое мнение. Обязательно.

– Думаешь, росписи в мэрии будет для этого достаточно?

– Это на многое повлияет. Ты станешь членом семьи и…

Положим, вовсе не членом. Ну да ладно, это нюансы.

– К тому же… - подошел и задышал в шею. – Всегда можно обратиться к специалисту. Исключительно для общего блага.

Подразумевается, конечно же, отнюдь не семейная психотерапия, а кое-что покрепче? Хотя…

Звучит разумно, даже целесообразно. Всего и делов-то, что чуть поправить ощущения. Привить рефлексы, так сказать. Звучит, конечно, не слишком человечно, но вреда не приносит, если не борзеть. А там, глядишь, к телесной приятности добавятся добрые воспоминания, и дальше процесс пойдет по накатанной. Это если думать, как Лео. Путешествовать по его карте. Вот только вся беда в том, что мою рисовал какой-то другой Птолемей. Под другими звездами. Которые казались мне единственно верными в своей значимости, пока рядом с ними не вспыхнуло что-то совсем новое.

Пока не взошло солнце.

И дело даже не в технике. Да, тревожно, что с Валентина мои песни скатываются, как по ледяной горке, что странно и пугающе, но проблема в другом.

Я теперь просто не могу решиться.

То, как рыцарь вышвырнул меня вон, заставило размышлять. Большей частью, о себе. О своих взглядах, принципах, поступках. О прожитой жизни. О том, что видела и чего не хотела замечать. А обрывки всех этих мыслей и ощущений неуклонно и неумолимо складывались в однозначный ответ.

Я оказалась недостойна.

Трудно предположить, отчего и почему. Но свою роль совершенно точно сыграл мой порыв. Моё желание излить объединенную мощь на мир с целью приведения его в порядок. Желание изменять все, до чего смогу дотянуться. По праву сильного, а главное, способного.

Это рыцарю не понравилось. Настолько, что он не стал меня вразумлять или воспитывать, а попросту прогнал прочь. Отправив блуждать в лесу догадок и обид.

Хотя, одну мысль он до меня все-таки донес. Что не надо лезть туда, куда не просят. Вернее, не попросили. С той стороны. И теперь я даже не хочу думать о том, чтобы вторгнуться в чью-то жизнь хоть с благими, хоть с любыми другими намерениями. Если, конечно, меня не позовут.

Но об этом я Лео не расскажу. Не сейчас. Может быть, вовсе никогда.

– Он довольно податлив. И уж точно ничего не заметит поначалу. А потом… Всегда можно извиниться.

Податлив? Ха! Однако в отношении племянника дядю ждут весьма интересные новости. И я даже не откажусь их сообщить лично.

А ещё не откажусь от чего-нибудь если не вкусного, то хотя бы съедобного. Эти двое на кухне торчали полдня, могли что-то и… Ну конечно. Готовка готовкой, а на разделочном столе среди посуды все-таки притаился «домик» планшета.

– Вы хоть что-нибудь накулинарили или все это время пялились в экран?

Лео виновато выдохнул мне в ключицу. Пришлось повернуться, чтобы иметь возможность контролировать дистанцию доступа. И вообще – контролировать.

– Только не говори, что вам понадобился видеорецепт или советы какого-нибудь шефа.

– Вообще-то…

Лицом к лицу увиливать всегда труднее. Особенно когда лишили опоры. Поэтому Лео подумал и благоразумно решил капитулировать:

– Прислали записи с камер наблюдения.

– Того вокзала?

– Да.

Я была против его скорого возвращения к работе. Врачи, как ни странно, тоже, хотя, по словам хирурга, почти ничего не пришлось делать, кроме как просто соединить порванное и нарушенное. Идеально стабилизированный пациент, вот как он выразился. Впервые за всю практику.

Но самым поразительным оказалось другое. Минимальный уровень психосоматических нарушений. Проще говоря, никаких проблем с песенным хозяйством. И это тянуло если не на полноценное чудо божье, то на что-то из деяний святых уж точно.

Песенницы, в массе своей, весьма боязливые создания, постоянно рискующие скатиться из простых страхов в маниакальные. Да, большей частью по поводу дара, но не только. Второй причиной водить близкое знакомство с Фобосом и Деймосом является угроза физических повреждений. Нарушение целостности тела.

Отчасти такой страх не лишен оснований. Поскольку в исполнении песни задействуется весь организм целиком, логично предполагать, что уменьшение его объема или разрыв каких-нибудь привычных связей, тем более, нервных, приведет к… Правильно. Профессиональной инвалидности.

Самое смешное, иногда приводит. Но чисто психологически. Потому что физически изменение характеристик резонансного контура не отменяет факта его существования. Проблема в самих изменениях.

В сущности, все обстоит ровно так же, как с потерей органов или конечностей для обычного человека. И принять это непросто, и привыкнуть… Скорее всего, невозможно. Разве что, смириться. А ещё надеяться на удобный протез, эффективные медикаменты или пересадку оттуда сюда. Но сначала…

Да, то самое слово – сначала. Первый раз в первый класс.

Там, где среднестатистический представитель человечества вздохнет и решит: «Ну ладно, я ведь уже все это проходил, как-нибудь осилю и во второй раз», песенница впадает в истерию. И чем больше возраст и выше статус, тем хуже. Как можно смириться с тем, что в одночасье лишился всех заслуг, выстраданных, вымоленных, натруженных и так далее? Тем более, первые опыты и первые попытки совладать с даром, обычно вызывают в памяти что угодно, только не гордость и самоуважение. Поэтому даже представить, что в случае тяжелой травмы придется возвращаться в песенное младенчество – пытка. Не говоря уже о суровой действительности, если таковая тебя настигнет. Тьфу-тьфу-тьфу, как говорится.

Сама не участвовала, бог миловал, но рассказы слышала. О том, как воспринимается и факт ранения, и все то, что его сопровождает. Как ни странно, боль в данном случае почти ни на что не влияет. И даже ощущается лишь отчасти. Потому что на неё нет времени и сил. Потому что все внимание направлено в одну-единственную сторону.

Как сбивчиво и неохотно признаются в задушевных беседах сами пострадавшие, при любом повреждении песня тут же начинает словно вытекать из тела. То есть, рабочий контур начинает спонтанно фонтанировать. Что вполне объяснимо: нервной системе обязательно требуется время на коррекцию ситуации. Иногда, увы, довольно длительное. Но когда все, что тебя составляет на данный момент – это острейшее чувство потери, разумные доводы не котируются. И можно быть хоть тысячу раз мысленно готовым к происходящему, животный страх оказывается сильнее.

Поэтому подготовка к плановым хирургическим вмешательствам, не предполагающим отрезания и усекновения, иногда напоминает настоящие танцы с бубном вокруг психики. Самый оптимальный вариант – брать врасплох. С применением седации разного уровня тяжести. Чтобы ни в коем случае не успеть раскинуть мозгами.

С экстренными мерами все сложнее и печальнее. Ну, на то они и экстренные. Поэтому если бы мне сообщили о ранении Лео сразу, как только он попал в хирургию, наверное, к концу операции я бы устала считать седые волосы на своей голове. Не говоря уже о том, что счастливая совместная жизнь при таких обстоятельствах отменилась бы, не начавшись. Даже подумать о том, чтобы…

Правда, добрые известия благополучно ввели в не меньший ступор, причем, не меня одну. Коллегия даже командировала лучших специалистов для изучения обстоятельств и всего прочего. Уж не знаю, чем и как Лео отбрехивался от них, в ответ на свой вопрос я лично услышала только что-то вроде «не могу об этом говорить». С очень своеобразным ударением на «не могу». И вот этот нюанс совершенно точно имел психосоматическую природу, потому что одновременно взгляд мистера Портера ощутимо остекленел.

Я посмотрела, подумала и решила не давить на эту мозоль. Какой смысл? Жив, здоров, готов к труду и обороне. Чего ещё можно пожелать?

Так что, благодаря интересу со стороны врачей и Коллегии, несколько дней после реанимации Лео не мог достать вообще никто, кроме меня, на правах невесты. И племянников. Хотя последние посещали дядю с визитами, больше похожими на деловые, а не родственные. И если в отношении Кэтлин, как семейного юриста, это было понятно: приходилось оформлять кучу всяческих документов, то Валентин…

Создавалось впечатление, что он винит Лео во всех смертных грехах. По крайней мере, в том, что вообще произошло.

Наверное, какая-то толика правды здесь присутствует. По уклончивым рассказам самого пострадавшего выходило так, что визит к мистеру Рейнолдсу он осуществил исключительно по собственной инициативе. Да ещё потащил с собой Петера. И вот тут бы неплохо попробовать разобраться, участие белобрысого во всей этой чехарде усугубило ситуацию, или наоборот, свело количество жертв и разрушений к минимуму. Лео мужественно отмалчивался на сей счет, а значит… Ну да. Чего-то откровенно стыдился, к гадалке не ходи.

Другой вопрос: а хочу ли я знать правду? При наличии самоубийцы и раненого жениха – как-то не очень. А если ко всему этому приложить историю следующего по порядку утра, то необходимость оценки морального облика Леонарда Портера и вовсе счастливо уплывает в туман. Потому что не до неё, право слово.

Официальные новости объяснили переполох на станции Маунт-Перри чем-то вроде утечки газа: универсальный способ спрятать любые косяки, сопряженные с причинением легкого вреда здоровью. Если бы, не дай бог, кто-то из посетителей этого муравейника пострадал серьезно или, что совсем нехорошо, помер бы, мнимую коммунальную аварию не потащили бы из закромов. Потому что жертвы, ущерб, все дела. А так большинство отделались испугом, кто-то – затянувшимся головокружением, ещё меньшее количество рассталось с содержимым желудка. То, что из памяти у всех выпало некоторое время жизни, никого особо не взволновало. Тем более, каждому «потерпевшему» незамедлительно вручили от Департамента транспорта комплемент. То есть, абонемент. Проездной. На месяц или около того. Часть которого транспортники благополучно избегали исполнения своих обязательств. Потому что городские службы были поставлены на уши, и с неделю повсюду шли ожесточенные проверки состояния газового хозяйства, готовности, оснащенности, квалификации и всего остального, что полагается указывать в отчетах. Есть подозрение, кстати, что только по отчетам и проверяли.

В документах, которыми с Лео поделились его знакомые в Управлении, про газ, конечно же, не было сказано ни слова. Ни от криминалистов, ни от медиков. Что подводило следствие к версии, скажем так, не приветствующейся на всех этажах обществах. Да, именно той. Песенной. Но поскольку ни от кого из очевидцев, участников и пострадавших не удалось добиться дельного рассказа о пережитом, последняя надежда возлагалась на средства наблюдения. Которые, что любопытно, хандрили в тот день не меньше, чем люди.

Сначала и вовсе посчитали, что записей нет. Потому что на сервер трансляция не передавалась. Видимо, по той же причине, по которой в границах станции не работала связь. Потом все же обнаружились несколько камер из числа недозамененных во время последней модернизации оборудования, зато сохраняющих информацию прямо по месту своего нахождения. Как водится, часть оказалась отключена, часть смотрела не туда, куда надо, а в остальных карты памяти, можно сказать, доживали свой срок.

В общем, шансов на успех было мало. Но, судя по всему, они сработали.

– Можно глянуть?

Лео повернул планшет в мою сторону. И предупредил:

– Тебе это не понравится.

– А я вообще документалки не люблю, если что.

Он вздохнул, запуская воспроизведение.

Ракурс съемки был, мягко говоря, не очень. Кривой, да с подвывертом. Позволял рассмотреть только часть зала, даже не до середины. И ничего занимательного в этом видео не углядывалось. На первый взгляд.

Люди, снующие туда-сюда. Пересадочная станция же, по-другому и быть не может. Много-много однообразных минут, которые Лео услужливо промотал. До того момента, как общий характер движения начал нарушаться.

Сначала островки хаоса выглядели случайными, тем более, что возникали в разных местах, ничуть не одновременно, а потом как бы рассасывались. Но скорость их появления постепенно нарастала, а исчезновение, наоборот, стало запаздывать. Пока весь видимый нам кусок зала не превратился в типовую иллюстрацию броуновского движения.

По хронометражу процесс хаотизации занял минут пять-семь, что для естественного происхождения, прямо скажем, мало реально. Главное, что фактор газа можно было отбросить сразу же. Если только он не бил фонтанчиками из-под пола, причем так же заковыристо, как это любят устраивать на детских аттракционах.

– Что скажешь? – поинтересовался Лео.

– Работа по площади. Возможно, из середины зала. Но тут ещё нужно прикинуть акустику.

– Смотри дальше.

Ещё с минуту или две ничего не происходило. В том смысле, что хаос оставался хаосом, вязким и тягучим. А вот потом…

– Серьезно?

Я даже повернулась, чтобы получить как можно более полный ответ. Но наткнулась примерно на то же недоумение во взгляде, которое испытывала сама.

– Там недолго осталось, - зачем-то подсказал Лео.

Да и здесь уже не особенно. Потому что я могла предположить, что происходит за пределами кадра, но найти объяснение видимой картине не получалось.

От нижней границы, судя по всему, от края зала, наискосок через толпу пробиралась знакомая фигура. Пошатываясь, натыкаясь на людей, отталкиваясь от них, чуть ли не падая, но не меняя курса «строго на центр». А уже почти на самой последней видимой точке дернулась, споткнулась и рухнула, безнадежно утопая в живом море. Потом ещё какое-то время нам показывали уже приевшееся бултыхание толпы, и на этом запись закончилась.

– Что он там делал?

– Не ко мне вопрос.

– Нет, именно к тебе. Ты же его припахал к работе.

Лео по-детски обиженно втянул-выпятил губу:

– Формально…

– Аномально! Лучше скажи, как есть. И без догадок тошно.

Он вдохнул и выдохнул, чуть сморщившись от ощущений в груди:

– Мы закрыли контракт ещё накануне.

Так вот почему мне не удалось найти белобрысого в том недострое и около. Мавр сделал свое дело, мавр ушел.

– До того, как… - Лео помялся в попытке подобрать слова, плюнул на это гиблое дело и резюмировал просто: - В общем, до. И его появление на станции никак не связано со мной.

– А с кем тогда? Вряд ли он по собственной инициативе туда поперся, ещё и с утра пораньше.

– Знаешь, история несколько странная. Утром семнадцатого в Управление поступил сигнал о готовящемся теракте. Такой себе сигнал, можно сказать, привычный. Его поставили на экспресс-анализ, как полагается, но кто-то зачем-то параллельно передал информацию прямо наверх. Начальству соответствующего департамента. И начальство решило себя проявить.

– Пока ничего странного не слышу.

– Тот капитан… - Лео кашлянул, явно подразумевая какое-то нехорошее слово. – Он активный. Иногда чересчур, но обычно в пределах своих полномочий. А тут разошелся во все стороны. Буквально начал привлекать к оперативным действиям любого, кого встретит в коридоре. Даже курьеров из кондитерской. Ничего не напоминает?

Как же, как же. Знакомая штука. Это из индифферентной психики создать что-то возбудимое – задачка. А богатое воображение подтолкнуть к новым свершениям гораздо легче. И мозг в данном случае просто исполнитель команд совсем других органов. Которые только и надо, что там простимулировать, тут затормозить. Раз-два и готово.

– А Петер в это время как раз в коридоре и ошивался?

– Вообще-то, его должны были отправить домой вскоре после полуночи. После снятия показаний. Но неожиданно возник представитель от федералов со своими вопросами.

– Это странно?

– Скажем так, чрезмерно оперативно. Обычно в Бюро принимают решения не раньше утреннего кофе. А исполняют ещё ленивее.

– Значит, таким способом его задержали в Управлении для того, чтобы…

– Да. Очень похоже, - признал Лео.

– Не слишком ли сложная конструкция получается? И все ради…

С другой стороны, если местные исследователи носились с рыцарем, как с писаной торбой, не меньший интерес мог возникнуть и у кого-то ещё. Кого-то, возможно, куда более осведомленного в сути происходящего.

– Его тела не нашли.

Так себе радость. Дает надежду, конечно, и на том спасибо. Но если все настолько четко продумано и сыграно, как кажется на первый взгляд… Нет, уже далеко не на первый. Правда, и беспокоиться теперь уже нет смысла. Кто не успел, то опоздал.

– Значит, рыцари?

– По всей видимости.

– А камеры снаружи? Неужели ничего подозрительного или хотя бы приметного?

Лео покачал головой:

– Представляешь, какой там поток? А исчезнуть они могли очень просто. Вышли на платформу, сели в поезд, и все. Там камеры тоже сбоили, так что…

– А проверить на других станциях? Где-то они же должны были сойти?

Он хохотнул, правда, совсем не весело:

– Для такого массированного поиска нужно указание сверху. И согласование судейских. А главное, чтобы нашлась весомая причина.

– Считаешь, её нет?

– Дарли, милая… - провел пальцами по моей щеке. – Я могу считать что угодно и как угодно. Но факт остается фактом: Тауба не должно было там быть с самого начала, и его там не было, когда все закончилось. В глазах Управления равновесие не нарушено.

– Но он же…

– То, что он не явился подписывать документы и оформлять допуск, это, конечно, проступок. Мог бы стать таковым. Но с другой стороны, официальное уведомление о закрытии дела ещё гуляет по инстанциям, поэтому…

– А просто объявить в розыск? Как пропавшего? Сколько надо, чтобы прошло времени? Три дня? Пять?

– Дарли…

– Но можно же что-нибудь сделать? Хотя бы для очистки совести?

Я-то выражалась фигурально, в том смысле, чтобы потом перед собой не было стыдно, но Лео конкретно задержал дыхание. И это было вовсе не одним из рекомендованных врачами упражнений.

Значит, все-таки виноват. Или чувствует себя таковым. И похоже, племянник был совершенно прав, сверля дядю, а заодно и меня мрачными взглядами.

Наладить отношения? Да ни в жизнь. Не знаю, что именно парней связывало, вроде, даже дружбы не было, просто служили вместе, но здесь и сейчас приоритеты расставлены явно не в нашу с Лео пользу.

И пока меня не настигла эпидемия самобичевания, самое время проветриться.

– Ты… Уходишь?

– Даже не надейся. Поброжу чуток по свежему воздуху. Ходьба, знаешь ли, чудно утрамбовывает в голове любую информацию. Заодно и аппетит нагуляю.

– Не опаздывай к ужину. Пожалуйста.

– А то что случится?

– Один очень расстроенный мужчина.

– Приму это к сведению.

– Дарли…

– Сказала же: не надейся.

Глава 17. Чудеса и чудотворцы.

Я ведь думала, что белобрысый просто расстроился. И спрятался. Вот дура. Конечно, он не стал бы так делать. Прячутся обычно от избытка общения, а у него…

Как ведь удачно все сложилось, словно по нотам. Все ниточки, что связывали Петера с обществом, пусть даже дурацкие и не совсем законные, разом оборвались. Никто не беспокоится, никто не задает вопросов. Был человек, нет человека, а караван все равно идет по своему пути. Ещё совсем чуть-чуть, и окончательно скроется за горизонтом, оставляя после себя только мираж.

А может, все это и было лишь игрой моего воображения? Что, если нужно просто взять и проснуться?

Впрочем, чтобы закончить круг, нужно вернуться к его истокам. Туда, где все началось. К той златовласке, которая своей болтовней и открыла мне дверь в страну чудес.

По сравнению с прошлым моим визитом в песенную службу занятости, сейчас в коридорах было даже излишне многолюдно. С пусть и короткими, но очередями в кабинеты. Раньше я легко зашла бы к Сусанне без церемоний, но теперь, в свете всего случившегося… Поводила пальцами по экрану номеркового автомата, получила клочок бумаги с цифрами и меланхолично пристроилась на кресле, неподалеку от двери нужного кабинета.

В этом непривычно спокойном для меня принятии действительности было что-то от натуральной медитации. Только без невнятных песнопений и скручивания ног в узел. Главное, не понадобилось делать над собой никаких усилий. Ни расслабляться, ни напрягаться, ни воображать невесть что про единение с Вселенной и прочие астральные конструкции. Смешно, но я, пожалуй, ещё ни разу не чувствовала себя такой свободной, как сидя в этой очереди. Наверное, потому что от одной границы оттолкнулась, следующую определила, но пространство между, хоть материальное, хоть эфирное, осталось нетронутым. Таким, как оно создано. Да, его можно было попробовать изменить. Даже вполне успешно. Но уютнее было просто в нем существовать. Впитывая и поглощая все вокруг. С удивлением замечая, что у каждой мелочи свой вкус.

Не языком, конечно. Хотя, бусы одной из посетительниц до того ярко напомнили мне вишню, что и кислинка мелькнула в ощущениях. А главное, все это оказалось безумно интересным. Потому что любая деталь скрывала за собой целый новый мир. Стоило только приглядеться внимательнее, чтобы это осознать. И конечно, самому быть готовым принять и понять.

Быть… Готовым, да. Совсем как он.

Не оценивать, не восторгаться и уж тем более, не осуждать. Если все это существует, значит, оно необходимо. Для чего-то или кого-то. Для впечатлений, выводов, действий. Да хотя бы просто для красоты. А с другой стороны, как можно счесть что-то красивым, если рядом нет уродства?

– Номер В-112, пройдите на прием! Номер-В-112, пройдите на прием! – заголосила трансляция.

О, это меня зовут. Не прошло и… Полчаса? А для меня ожидание уложилось в пару минут, не больше. Наверное, потому что в гармонии с миром и время течет иначе.

Увидев меня, Сусанна вскочила, нашарила на столе табличку с надписью «Технический перерыв», резво приладила её к двери с наружной стороны, все захлопнула, закрыла, плюхнулась на стул напротив и, слегка задыхаясь то от волнения, то ли от импровизированной физкультминутки, спросила:

– Ну, как тебе семейная жизнь?

Мне почему-то вдруг вспомнился рыцарь с его излюбленной манерой подачи информации, и я ответила в том же духе:

– Пока больше похоже на лазарет.

Сусанна хохотнула:

– Это ещё что! Потом добавится дурдом, а когда подойдет черед детского сада…

– Чур меня. А тебе типун. И все, что там ещё причитается за такие фантазии.

Потому что дурость уже имеется в наличии. И детство тоже. Поочередно играющее то в одном месте, то в другом. Да и вообще…

– А с чего это ты взяла? Про жизнь и семью?

Меня шутливо пожурили:

– Осторожнее надо быть. Особенно с повышенными тонами в общественных местах.

– Каких ещё…

– Да хоть больничных. Наверное, весь медперсонал уже через час после твоего появления наизусть знал, кто кому кем приходится. Или быстрее справилась? – подмигнула мне Сусанна.

А я что, с секундомером по этажам бегала? Возможно, чуточку перегнула. В общении с отдельными личностями уж точно. Но имела право, как говорится. Да и медики в целом оказались людьми понимающими. Или просто давно привыкшими к истерикам родственников.

– Я так за тебя рада! – пухлые ладошки легли поверх моих.

– И я за себя. Несказанно.

– Эй, в чем проблема?

– Да ни в чем. Кризис пожилого возраста.

– Да-а-арли.

– Шучу-шучу. Для меня это все пока в новинку, сама понимаешь.

Сусанна хихикнула.

Как я раньше не замечала, что она делает это одновременно и глуповато, и непостижимо коварно? Наверное, ещё не успела выйти из коридорной медитации, вот и мерещится. Всякое. А если ещё чуть-чуть заострить внимание…

Нет, пожалуй, не стоит. У меня в памяти уже есть её образ, и он слишком меня устраивает, чтобы наводить резкость.

Вот разговоры о делах семейных точно пора прекращать. Бог даст, ещё насплетничаемся.

– У вас тут сегодня аншлаг, я гляжу.

– Ах-ха, все вернулось на круги своя, - подтвердила Сусанна.

– А как же те страшилки про рыцаря и восхождение?

– Ой, - она всплеснула руками.- Ты же не знаешь!

– Чего?

– Это все Рейнолдс из Коллегии. Распускал слухи.

– С какой радости?

– А ни с какой. Вредничал просто. О покойниках плохо говорить нельзя, но я бы ему сама за такое… - Сусанна сжала мягкий кулачок. – Я бы ему…

Вредничал? Ну-ну. Разве что, в довесок к всему остальному. Потому что причина была. И очень даже весомая.

Сплетни и старые сказки должны были разогнать по норам возрастных и опытных песенниц. Тех, кто потенциально мог бы померяться силой с восходящим рыцарем. Или, по крайней мере, внес бы в процесс восхождения непредусмотренные коррективы. Как это получилось у меня, например. Молодняк же, не слушающий старших и вообще пока никого не слышащий, кроме себя, прятаться не стал бы. Может, даже наоборот, начал бы искать приключения на свою… На все выдающиеся места. И тогда у старикана и его хозяев все получилось бы так, как было запланировано.

В том ангаре вместо меня мог ведь оказаться кто-то юный, самовлюбленный, принимающий только собственную правоту. И что получилось бы в итоге? Даже подумать страшно.

– Но теперь-то все вышло наружу! А главное… Представляешь, все дела Коллегии, к которым он за последний год был привлечен в качестве консультанта, даже пересматривать не стали. Просто закрыли.

Надо же. Наверное, их было не слишком много, дел этих. Или не сильно прибыльные разбирательства намечались. Иначе вряд ли Коллегия так легкомысленно распорядилась бы своим имуществом.

Постойте-ка. Это же значит…

– И тебе теперь ничто не мешает вить семейное гнездышко!

Положим, вить вообще ничего не надо. Свито уже. Женихом. По всем правилам. Но новость хорошая. Прямо-таки, подарок на свадьбу. Правда, такой себе. Настолько же желанный, как двадцать пятый одинаковый кофейный сервиз, когда хочется…

Ну да, Просто чуда.

– Как думаешь, этот сезон чудес ещё надолго задержится в наших краях?

Сусанна непонимающе хлопнула ресницами:

– Сезон?

– Ну да. Сначала байки о рыцаре, потом аттракцион невиданной щедрости. Моя личная жизнь вдруг возникла из ниоткуда… Одно чудо за другим, как ни крути.

– А кстати… Насчет этого, - она наклонилась в мою сторону и понизила голос до таинственного шепота: - Девчонки намедни рассказывали… Кое-что есть. Почти чудесное.

– Почти?

– Ну-у-у…

– Да говори уже.

– Я бы не поверила, если бы они трое друг с другом были знакомы. Даже слушать бы не стала. Но раз точно знаю, что сговориться не могли… И направления им выдавали в разные дни. В разных кабинетах.

Это, в самом деле, моя старая знакомая? Что-то не верится. Та Сусанна, которую я помню и люблю, охотно хваталась за любую небылицу и торжественно несла её в массы. Теперь же мнется и жмется. Явно хочет поделиться очередными сплетнями, но держится стоически. Аки спартанцы против персов.

– Санни. Я никому не скажу.

– Да я знаю…

А тоскливо-то как прозвучало. Нет, тут дело не в содержании невероятной истории, а в чем-то совсем другом.

– Пожалуй, избавлю тебя от сомнений.

Я сделала вид, что собираюсь уходить. Даже успела привстать со стула, когда Сусанна вцепилась в меня обеими руками и вернула обратно.

– Я расскажу, расскажу! Только…

Раз пошли условия, значит, все в порядке.

– Обещай, что не будешь смеяться.

Глядя на порозовевшее от совершенно девичьего смущения лицо? Я, конечно, та ещё стерва, но и у меня есть правила.

– Не буду.

Наверное, не меньше минуты Сусанна комкала в кулачках полы своей юбки, собираясь с силами, мыслями и всем прочим, потребным для надвигающегося откровения. А когда начала вещать, её голос оказался совсем севшим:

– Нам часто приходят запросы из таких мест. Наверное, все это чуточку нечестно, но многим людям, действительно, становится хорошо, и никто не жаловался, и…

– Ты о чем? Ни черта не поняла. Какие места?

– Богоугодные.

– В смысле, всякие приходы и приюты?

– Они самые. Там всегда много страждущих утешения, но служители не ко всем успевают проникнуться, поэтому…

– Призывают на помощь песенниц?

Молча кивнула.

Ну да, не те сведения, которые стоит широко распространять. Хотя ничего преступного в таком симбиозе нет. Просто бизнес. С точки зрения морали, конечно, предприятие не слишком благостное. Но, в общем и целом…

– Что стряслось-то в итоге?

– Они и раньше пели. Там тоже. Но в последние разы…

– Санни, не нагнетай.

Вдохнула. Выдохнула.

– Наверное, просто увлеклись. Так бывает. Обстановка повлияла. А может, настроение случилось подходящее…

Её напряжение заразное, что ли? Иначе почему я тоже как-то неосознанно подобралась?

– И это всегда случалось в самом конце. За несколько нот до тишины.

– Да что там такое уже, наконец?

Сусанна подняла на меня взгляд. Светлый-светлый. Как у ребенка, первый раз открывшего глаза.

– Сестры сказали, что ангел коснулся их своим крылом.

Отлично. Но теперь хотя бы тематика религиозная, а не страшно-сказочная. Уже лучше. Уже прогресс.

– Вот так прямо и ангел? Наверное, озабоченные какие-то по заднице потрепали, а они…

– Дарли!

– Хорошо. Не озабоченные. Шутники.

Она надулась и отвернулась. Пришлось вместе со стулом переезжать в новое место.

– Санни. Я же серьезно.

– Я тоже.

– Заведения посещаемые, народу много, коснулся кто-то невзначай, а под вдохновением даже от собственной песни можно словить нехилый такой…

– Их погладили по щеке. Каждую. А одну… - тут Сусанна завистливо куснула губу. – Одну даже поцеловали. В лоб. И рядом точно никого не было.

М-да. Это на случайность не спишешь.

– А ещё… Я редко практикую, но хорошо помню, что когда заканчиваешь песню, какое-то время внутри все чуточку дрожит. Словно обижается остановке.

Есть такое. Правда, не всякий раз. Но в определенных ситуациях, особенно серьезных и затратных… Да. Обязательно.

Хотя эти ощущения даже тонизируют, в каком-то смысле. И уж точно предостерегают от превышения полномочий. Мол, пора сделать перерыв, если не хочешь надорваться.

– Так вот, после этих касаний… Дрожь не пришла. Совсем-совсем. И сил ощущалось столько, как будто ещё и не начинали петь.

Действительно, чудеса какие-то.

– Я и сама хочу… - Сусанна замялась и совсем раскраснелась. – Хочу попробовать. Может, посланник божий и меня одарит своей благодатью?

А ведь заманчиво. И поразительно вовремя.

Мне ведь тоже не хватает чего-то похожего. Какого-то знака, что ли. Подтверждения, что если я и осталась жива, то ради исполнения некоего высшего замысла. И что рыцарь, с его стараниями и решениями… Иначе все вокруг так и будет казаться каким-то неправильным, что ли.

– И где же эти чудеса раздаются?

* * *

Новый Свет не богат на святыни. Просто потому, что слишком молод, по меркам остального мира. Не дорос и не дорастет никогда. Это как с братьями и сестрами: если ты младший, возглавить род по-настоящему тебе не удастся. Сколько бы подвигов ты ни совершил, сколько бы благ ты ни притащил на родной порог со дна морского и из звездных далей. Тебя даже могут короновать. Официально, со всеми почестями, преклоняя колени, но… В обращенных в твою сторону взглядах и сердцах ты обречен вечно читать страницы своей метрики. Нет, родичи это не со зла. И вовсе не хотят обидеть. Возможно, даже не осознают. Прости… Так получилось.

Прямолинейное заимствование в стиле азиатских соседей по планете, с тщательным копированием раритетов, тоже не очень-то благопристойный повод для подражания. И тогда люди, с рождения имеющие среди всех своих жил ещё и коммерческую, придумали вполне элегантное решение. Строить то, что будет служить памятью своей эпохи, но непременно добавлять те самые, прошедшие горнило веков акценты.

Вот и монастырский комплекс, адрес которого под строжайшей клятвой о неразглашении сообщила мне Сусанна, был изначально сооружен, наверное, не далее, чем в прошлом веке. Со стилизацией, разумеется, и все же типично новодельный. Для канонизации в реестре исторических достопримечательностей ему понадобилась бы ещё уйма времени, но бич прогресса – ускоряющееся сплавление интересов духовных и материальных – решил сказать свое слово. И надо сказать, оно прозвучало.

То, что не грозило рассыпаться в ближайшие полвека, подлатали и прихорошили. Ветошь зачистили, соорудив на её месте современные конструкции. А апофеозом преображения пригоршни довольно скучных зданий стало вкрапление в новые стены фрагментов кладок, бережно перевезенных из Европы.

У себя дома эти камни, может, и не считались особо ценными, как в плане души, так и в смысле денежной стоимости, но здесь заиграли всеми красками. Тем более, что владельцы комплекса не стали придумывать душещипательных легенд, которые легко мог бы оспорить любой искусствовед. Нет, все документальное оставили, как есть. Зато сделали в рекламе упор на скромную смиренную службу, а также заслугу этих развалин в спасении мятущихся душ и раненых тел. И коммерция пошла.

Монашки, как возносили молитвы Господу в здешних стенах, так и продолжили. А в свободное от дел духовных время начали наставлять всевозможных волонтеров и благотворителей на добрые дела, благо монастырское подворье приросло приютами и прочими богоугодными заведениями на несколько кварталов вокруг себя.

Так что сейчас, чтобы добраться до здешнего очага веры, нужно было преодолеть и тысячи футов, и сотни людей, из которых в реальной помощи нуждалось, дай бог, не больше трети. Остальные две составляли обслуживающий персонал, молельщики и туристы. Ну и профессиональные попрошайки, конечно же.

Рисковать потерять в этой толпе пару пуговиц или что-то более ценное, я не стала. О том, чтобы разводить сии волны в стороны аки Моисей, тоже не задумалась. Поэтому остановилась примерно посередине традиционного паломнического пути. Там, где современный бетон раскрывался бутоном, являя взорам наследие старины.

Все песенницы веруют. По умолчанию. Потому что трудно остаться вдалеке от мистических теней, окутывающих наше происхождение в этом мире. Вряд ли многие из нас преклоняют колени в молитве ежедневно, но так или иначе существование чего-то за границами и пределами мы признаем. Безусловно.

Вот и я не собиралась молиться. Даже не знала, о чем вообще могу спеть в этом месте, залитом солнцем, надеждами и мольбами. Пока не увидела статую в нише старинной кладки.

Ваяли эту фигуру явно не поклонники античности и не во времена Ренессанса. Нет, камень поддался резцу гораздо раньше. Когда мир был глубоко погружен в туман смут и войн настолько мелких, что монастыри и впрямь служили убежищами.

Несуразная. Местами нарочито несоразмерная. Потерявшая за время своего существования часть складок одежды и даже лица, но так и не выпустившая из правой руки связку массивных ключей. Ключей от Рая.

Я побывала там. Я парила в тех небесах, обнимая собой мир. И кое-кого ещё. Кого я хотела бы взять с собой. Туда. В самую-самую синь.

Мы бродим в вышине…

Хотя, бродила, конечно, только я. Одна. А он наблюдал за мной со своего утеса. Не сверлил взглядом, не одергивал всякий раз, когда чересчур увлекалась, но в нужную минуту всегда оказывался там, где необходим. Рядом.

Все люди мирно спят, а мы с тобой – летим…

И мне все ещё немного жаль, что этот полет был только моим. Жаль, что Лео… Хотя, если подумать, у каждого из нас свой Рай. В мечтах, в надеждах, даже в страхах. Наверное, не стоило уповать на то, что случится новое чудо. Слишком уж мало чудотворцев вокруг. И слишком трудно творить чудеса для тех, кто не может их принять.

Я не сожалею. Стараюсь не винить ни себя, ни других. Мы не представляли, с чем столкнулись. Мы могли только постигать то невероятное, что постучалось в нашу жизнь. Пытаться постичь.

Получилось?

Кто знает.

Но гораздо больше меня занимает другой вопрос.

Неужели, все должно было закончиться именно так?

Обнимая мир…

Я бы не решилась окрестить то, что случилось с нами, сухим и скупым словом «опыт». Даже «подарок» выглядит слишком смешным, почти жалким сравнением. Нет, это было именно чудо. Нежданное, необъяснимое, невозможное. Оно ведь и сейчас, даже когда я примерно знаю, что, зачем и как, по-прежнему остается нереальным.

Потому что.

Так высоко взлететь смогла я лишь с тобой…

В этом уголке подворья прохожих было немного. И мало кто останавливался так же, как и я, чтобы поглазеть на древнюю статую. Поэтому не стоило думать, что моя песня долетела до многих ушей. Даже ангел остался глух. Никаких крыльев, касаний, поцелуев. Наверное, что-то сделала неправильно. Не то место, не то время. Не тот настрой, в конце концов. Но если мне и было жаль, то совсем чуточку. Жаль окончания того сезона, который вообще не должен был случаться в моей жизни.

Я ещё раз взглянула на потрепанного святого, вздохнула всей грудью и уже собиралась повернуться и уйти, как откуда-то слева и чуть сзади раздалось:

– Вы хорошо пели.

Наверное, я буду узнавать этот голос всегда и всюду, до самой гробовой доски. Даже если охрипнет или осипнет. Потому что в нем неизменно будет слышаться совершенно невыносимая нейтральность. Без чувств, без эмоций, даже без намека на личное отношение. Просто констатация факта. Бесстрастная, зато означающая именно то, что сказано. Хорошо – значит, хорошо. В самом объективном из всех смыслов.

Мир замер. Наверное, в том же самом недоумении, что и я. Потому что чудо все-таки случилось, и с ним теперь надо было как-то жить дальше. Но новые сценарии в голову приходить не желали, хоть убей. Оставался только проверенный, можно сказать, некогда даже любимый.

– И это все, что мне причитается? На поцелуй, пожалуй, замахиваться не стану, но хотя бы руку пожать? Или брезгуешь?

За моей спиной помолчали. Видимо, потому что не надо было вываливать столько всего и сразу. Это ж сколько ему теперь времени понадобится, чтобы подобрать нужные слова и…

– Для того, кто задает вопросы, наградой могут быть только ответы.

Я повернулась. Может быть, слишком резко, на грани падения. Чтобы успеть увидеть… Нет, сначала просто, чтобы увидеть.

Чем-то его вид напоминал ту, самую первую нашу встречу. Только теперь рыцарь был ещё более заросший и заморенный. В очередном наряде с чужих благотворительных плеч, изрядно припорошенном пылью и прочими повседневными выдохами большого города. Но даже видавшая виды бейсболка, надвинутая по самые брови, не помешала заметить в серых глазах тень чего-то такого…

Несвойственного прежнему Петеру. Зато замечательно подходящего новому.

И не улыбка. И не сожаление. И не тот детский интерес, с которым он смотрел тогда на самолеты. Все сразу. Приправленное терпеливым ожиданием развития событий.

Мне ведь хотелось столько ему сказать… Но на язык упорно лезла прежняя колкость.

– А разве я пришла с вопросами?

Улыбнулся. В том духе, мол, а сейчас-то ты чем занимаешься, если не спрашиваешь?

Поймал, гаденыш. Потому что слишком хорошо успел меня узнать. Только непонятно, когда. А ещё стало чуть обидно за очередной упущенный шанс произвести впечатление. Он ведь, считай, предложил мне подумать над выбором и сделать любой из возможных, а не тот, который привычнее.

Ну да ладно. Вопросы, значит? Да их столько, что… И все жутко важные. Но если задавать их по очереди, можно угробить на это целую вечность. А я обещала быть дома к ужину. Значит, снова нужно выбирать. Только теперь делать это тщательнее. Например, спросить что-то, о чем не смогут рассказать очевидцы и камеры наблюдения.

– Почему ты не приходил?

Он не думал над ответом ни секунды:

– Потому что дела закончились.

Вот так просто? Дела?

Я никогда не смогу этого понять. Жить, только когда исполняешь инструкции? А между ними что? Полное забытье? Или небытие? Неужели время, которое мы провели вместе, пусть и совершенно недостаточное, не смогло хоть чуточку что-то изменить?

Видеть свое существование лишь в выполнении приказов? Это неправильно. Так нельзя.

– А люди? Люди же никуда не делись.

– Люди?

Он повел подбородком, словно разминая шею, сдавленную невидимым воротником. А потом позволил взглянуть на себя в песенном поле. И я почувствовала, как моё сердце останавливается.

Так близко, без того шального угара, что был со мной на платформе, а просто при свете дня, в окружении идиллического благолепия эти дыры внушали уже не ужас, а мертвенное отчаяние. Первое было бы лучше: пуганый мозг ещё способен тужиться и пыжиться в поисках хоть какого-нибудь решения. Но когда каждой клеточкой тела чувствуешь окончательность и бесповоротность, земля сама собой уходит из-под ног.

– Зайчик…

Он поймал меня под локоть, удерживая от падения. И с каким-то бесчувственно-исследовательским интересом спросил:

– Выглядит убедительно?

Эти прорехи, оплавленные по краям? Я даже не могу представить себе, какой силы должна была быть песня, способная нанести такие разрушения. И тем более, каким чудом можно сейчас вот так спокойно стоять и ждать моего ответа. Тот гончий был просто хаотично дырявым. А вот разгром, учиненный в теле Петера, явно производился по каким-то особым правилам. Потому что равномерно захватывал все критические участки, формируя трехмерный геометрический узор.

– Как же так…

Получается, все было зря? Я не смогла его уберечь? Говорила же, чтобы бежал и прятался. Он ведь мог ещё тогда, плюнув на планы Лео и убравшись с платформы, раствориться в этом мире. У него бы получилось. Ни одна песенница не способна его учуять, когда он того не хочет. Конечно, остаются ещё обычные, человеческие способы искать и находить, но…

– Все нормально.

Да ни черта! И… Должно быть…

– Это больно?

– Вообще нет.

Он всмотрелся в моё лицо. Внимательно. И кажется, вслушался. Ну да, я же все время пою. Только теперь, в таком его состоянии…

– Простите. Но предупреждать не имело смысла.

Конечно. Я бы тогда так не сильно испугалась. Наверное. И если целью было довести меня до инфаркта, рыцарь справился. Ну, почти. А теперь осталось только, чтобы он на меня набросился и…

Не знаю, что это было. Больше всего походило на то, что белобрысый встряхнулся всем телом, как пёс после купания. А когда водяная пыль и брызги осели в песенном поле, я окончательно перестал верить себе и своим ощущениям.

Он снова был целым. Таким, как когда-то запомнился.

Я даже ткнулась пальцами в его грудь, словно это могло помочь убедиться.

– Ты… Но как? Те дыры… Они были или мне все привиделось?

– Были. И будут, если потребуются.

Голова пошла кругом настолько уверенно, что центробежные и центростремительные силы успешно сравнялись, и равновесие вернулось. Даже когда рыцарь убрал руку, падать не потянуло. Зато усилилась потребность в объяснениях.

– Я не… Не понимаю.

Петер почесал небритую щеку и лаконично сообщил:

– Вопрос выбора.

– Какого ещё…

– Вы сами рассказывали. Гончие становятся гончими, потому что не могут унять свой голод. Хватаются за песню и держат. Энергия копится. У тела есть лимиты. Если не следить за давлением, разнесет в клочья.

Он стоял рядом со мной, иногда поднимая взгляд к безупречно чистому небу, и запросто, даже с какой-то скукой, рассуждал о вещах, которым явно не мог научиться заранее. О которых вообще ничего не знал, пока они не случились. А вот тот, кто жег его песней, прекрасно понимал, что делает. Но победителем все равно вышел…

– Значит, ты… Взял и стравил?

– Ну да.

– Но…

– Это было несложно. Вы показали мне мои пределы ещё тогда. Помните?

В самолетном ангаре-то? Если вдуматься… Господи. Я ведь была близка к тому, чтобы самой сотворить гончего. С тем энтузиазмом и яростью даже не задумывалась, насколько сильно давлю. И мне безумно повезло, что белобрысая голова думала в те минуты за нас обоих.

Одна только неувязочка. Махонькая такая. Пределы, он говорит? Ха. Три раза.

Хотя, с его места, наверное, не заметно. Как из любого центра. Что Вселенная расширяется.

– И кто же это сделал… Попробовал сделать с тобой?

– Нехорошие люди.

Конечно. Лучше и сказать нельзя. Тем более, благодаря одному недавно усопшему старику, я примерно понимаю, о ком идет речь. О таких же рыцарях, как и Петер. То есть, о его сородичах, может, прямых, может, косвенных. И все же, невозможно понять, почему они так поступили. Это же все равно, что песенницы начали бы истреблять друг друга в борьбе за… Ладно. Допустим. Нам-то есть, что делить. Человеческие ресурсы. А рыцари? Чем им мог помешать ещё один? Его же можно было просто привлечь на свою сторону. Или… Нельзя?

Зачем я снова вру сама себе? Для белобрысого нет никаких сторон. Потому что нет личных привязанностей. Нет даже желаний.

Наверное, нехорошие люди об этом знали. Или догадывались. Иначе не стали бы творить свои чудовищные дела. Похоже, Петер их просто не устраивает самим своим существованием. Может быть, именно потому, что показывает, каким можно быть?

– Зачем им это понадобилось? Они тебе говорили?

Промолчал, почесывая щеку.

– Зайчик?

– Если захотите, спросите, когда встретитесь.

Да в гробу я видала такие встречи!

Белобрысый тем временем задумчиво пересчитал пальцы, бормоча:

– Девять дней. Красивое число. Ему должно понравиться.

Ему? Тому злодею?

– Я не рассчитывал, что вы придете так скоро.

– Я и не собира…

Стойте-ка. Он устроил все это представление, только чтобы заманить меня? И с чего бы я должна была клюнуть? Я и к Сусанне не планировала заглядывать. Могла ходить мимо службы занятости ещё неделю, две, а может, и месяц. Неужели он готов был столько ждать?

– Что ты задумал?

– Есть одно дело, в котором вы можете мне помочь.

– Именно я?

Вздохнул. Как-то чуть виновато.

– И что от меня потребуется?

– То, что вы умеете.

А умею я только…

– Петь?

– Да.

– Для кого? О чем?

– Вы поймете. Когда придет время.

– Знаешь ли, конечно, это звучит здорово, даже лестно, но гораздо лучше, когда…

– Я в вас верю.

Вот так. Точка. И больше ничего не переспросишь, потому что все сказано предельно ясно.

– Ну… Ладно. Концерт намечен прямо здесь?

Качнул головой:

– В более подходящем месте. Нужно будет немного проехаться.

При упоминании о поездке само собой вырвалось:

– У тебя есть проездной?

Но подколки не получилось. А если кто кого и подколол, то уж точно не я.

Рыцарь поднял бровь. Опустил. Подумал. Улыбнулся. Кивнул:

– Сейчас будет.

И неторопливо направился в сторону стоянки такси, охотящихся на туристов. Подошел к одной из машин, перекинулся парой слов с водителем, похлопал того по плечу и помахал мне рукой, подзывая.

Машина, кстати говоря, была шикарная. В смысле, не обычный тесный эконом, а что-то куда более комфортное. И представить, что в кофейно-бежевый салон на идеально чистые кресла пустят бродягу… Но когда я заняла свое место, с помощью водителя, услужливо предложившего свою руку и помощь, Петер уже вольготно расположился на заднем сиденье, отстукивая сообщение по комму. Когда закончил, протянул гаджет вперед с равнодушным:

– Спасибо.

А водитель даже не моргнул, получая свое имущество назад. И ничего не сказал.

Глава 18. Знакомства: старые, новые… другие…

Собственно, так мы и ехали полчаса или больше. В гробовом молчании. Только когда шины зашуршали по брусчатке, Петер велел остановиться, а мне сообщил:

– Приехали.

Вот уж, действительно. Иначе не скажешь.

Я прожила в этом городе всю свою жизнь, но и представить не могла, что рядом с центром могут существовать такие места. Заповедные. С невысокими уютными домами, причудливо рассыпанными посреди зелени. Буквально в нескольких сотнях футов за ними вставал привычно-каменный городской пейзаж, но он словно служил защитой этому странному оазису, укрывая его от праздных наблюдателей. И даже река, несущая свои воды по другую сторону мощеной дороги, почему-то совсем не шумела.

Мы прошли мимо десятка разноцветных домиков, прежде чем добрались до нужного. И финал нашего путешествия выглядел ровно так же, как и его соседи. Мило. Почти трогательно. Вот только та, что открыла нам на стук дверного молотка, в общую идиллию не вписывалась никак.

Совсем девчонка. По моим меркам уж точно. Тощая, угловатая, растрепанная. В необъятной, явно мужской футболке на босо тело. Мрачная, как демон Преисподней. Если только демоны бывают окутаны ажуром песенных кружев.

На Петера она зыркнула так, что любому стало бы страшно, а белобрысый только картинно приподнял бровь. Девчонка нахмурилась ещё больше, словно собиралась, как минимум, броситься в бой. Я уже начала прикидывать, как их разнимать, если придется это делать, потому что понимала: рыцарь не двинет и пальцем в свою защиту, но ничего делать не пришлось.

Растрепа беззвучно ругнулась и вдруг исполнила весьма своеобразное упражнение, в книгах по этикету упоминаемое, как реверанс. Щепотями пальцев разводя в стороны полы футболки, как бальное платье.

– Ваша светлость.

Выглядело диковато, но Петер почему-то принял происходящее, как должное. Небрежно кивнул и прошел мимо. В дом. По начищенному до блеска паркету.

Девчонка, все это время глядящая именно, что в пол, проследила его шаги, выпрямилась и скривилась так, что я сама задумалась о том, чтобы разуться. Но вместо упреков прозвучало по-прежнему мрачное, и все же с ноткой чего-то, похожего на надежду:

– Откушать изволите?

– Не-а, - ответил белобрысый, углубляясь дальше в коридор.

Растрепа сделала вдох. Очень-очень глубокий. Но прежде, чем успела выдохнуть, из-за поворота раздалось:

– Я знаю, что вы очень хорошо готовите, леди. Вчерашние завитушки были очень вкусные.

Невинная с виду фраза стала спусковым крючком: девчонка вспыхнула, захлебнувшись то ли воздухом, то ли эмоциями.

– Да ты… Да как.. Да… Наглость какая… И вообще, это венские слойки, и называются «Локоны красотки»! Вот!

Или мне показалось, или откуда-то, совсем уже издали, раздался смешок. Явно в исполнении Петера, но совсем с ним не вяжущийся. Потому что этот короткий звук был исполнен человеком, которому, действительно, было весело. Просто так. В моменте.

Значит, он все-таки бывает другим? Или я просто никогда не видела его в сочетании с кем-то, кроме себя?

Какое-то время мы обе, каждая удивленная своим личным открытием, смотрели друг на друга. Потом растрепа махнула рукой:

– Идемте. Если этот воришка ещё вчера все не сожрал, напою вас чаем. Или предпочитаете что покрепче?

– Нет. Чай вполне подойдет. Спасибо.

Я потянулась было к застежкам туфель, но на меня посмотрели с сожалением. Как на умственно отсталую:

– Да бросьте. Все равно тут к вечеру будет не протолкнуться.

– А зачем тогда…

Девчонка фыркнула:

– Из вредности.

Чьей именно, уточнять не стала. Возможно, обоюдной.

Кухня, в которую меня любезно пригласили, целиком и полностью соответствовала облику дома: просторная, но уютная, обставленная в прозрачном стиле «прованс». Разве что, немного выделялись из общей пасторали технологичные коробки духовки и холодильника. А вот газовая плита выглядела подлинным ретро. Возможно, и была таковым.

– Чай какой заварить? – спросила растрепа, водружая на плиту меднобокое страшилище с длинным носиком.

– Лучше травяной. Мне ещё сегодня…

– Ага-ага. Знаю.

И все-то вокруг все знают. Одна я в неведении.

Поставив чайник греться, девчонка распахнула дверцу буфета и долго пялилась на блюдо, видимо, с теми самыми завитушками, о которых говорил Петер. Наверное, пересчитывала. Потом ругнулась, выставляя угощение на стол.

– Вообще ничего не брал. Разве что понюхал.

Она не пыталась казаться возмущенной, а действительно, сердилась. И кажется, я начинала понимать, почему.

– Но можно же было попробовать? Или… Вообще не ест сладкое, что ли? Кайл вон обожает. Хотя не признается, конечно. Я думала, что и…

Расстроена. А чем, спрашивается? Тем, что кое-кто не принял её заботу? Эх, было бы о чем переживать.

– Он не умеет.

– М? – на меня подняли взгляд, чуть заспанный, но дивно лазоревый.

– Просто не умеет. Не понимает. Не чувствует. Нужно каждый раз объяснять.

–Да уж! Такому объяснишь…

Девчонка сыпанула в тяжелую бронзовую ступку горсть кофейных зерен и с остервенением начала давить их бронзовым же пестом.

– Даже замечать не желает…

Я хмыкнула. Правда, исключительно в уме. Чтобы никого не обидеть.

– Он замечает все. И всегда внимательно слушает. Иногда от этого даже становится жутко. Так что, имейте в виду. Все, что вы скажете, будет использовано.

Вот за или против, это вопрос. Весь мой опыт показывает, что белобрысый вообще не задается понятиями добра и зла. Может – сделает. Особенно если попросят. Хотя… Ну да. В ответе-то будет просящий.

Девчонка растолкла зерна. Пересыпала в турку, залила водой и поставила на огонь.

– Давно вы с ним?

Я подумала и признала:

– Почти с начала восхождения.

– У-у-у, - чуть завистливо протянула растрепа. – Круто.

– Да не так, чтобы очень.

– И он всегда такой был?

Если хорошенько задуматься…

– Пожалуй, да.

– Жуть, - вынесла она свой вердикт. – Но все равно круто. Я бы хотела попробовать. Потом. Когда контракт с Кайлом закончится. Наверное, это чудесно – стать для кого-то второй матерью.

Вот уж, действительно.

Я бы никогда не посмотрела на эту тему с такой стороны. Просто не пришло бы в голову. Хотя, может, и к лучшему. Потому что в моем случае… То есть, в нашем совместном.

О-хо-хо.

И первая мать не захотела иметь со своим ребенком ничего общего, и вторая сбежала сразу же, как подвернулась возможность. Можно сказать, бросила.

Конечно, он уже далеко не беспомощный младенец. И наверное, давно привык к своему одиночеству. Вот только меня лично это никак не оправдывает. Перед самой собой, по крайней мере.

– Поэтому он и привел сюда вас, - заключила девчонка, поворачиваясь к плите и хотя бы на пару минут избавляя меня от необходимости удерживать покерфейс.

Вода закипела в обоих сосудах одновременно. Но у нежной ромашки, конечно, не было ни единого шанса затмить острый аромат кофе. Как и у ванильной приторности слоек.

– Хоть вы-то попробуйте. Зря старалась, что ли?

Печенье и впрямь было вкусным. С тонкими прослойками крема, растекающегося на языке, как шелк.

– А я совсем не умею готовить.

– Да вам и не надо. По-моему, он даже стекло сожрет, не морщась.

Очень может быть. Парень вообще много чего может. Но разве это повод вынуждать его делать это снова и снова?

Зато теперь могу с чистой совестью заявить Лео, что мать из меня – никудышная. Чтобы губу зря не раскатывал.

– Я вот только одного никак не пойму, - задумчиво сказала девчонка, отламывая очередной кусочек печенья – Он у вас все-таки какой? Черный или белый? С виду вроде пресный, почище залежалого сухаря, но при этом в любой момент может вытворить… М-м-м… Всякое.

Знать бы ещё точнее, о чем она говорит. А то у меня эти понятия так в области цветопередачи и застряли.

– Думаю, он ещё не решил.

– Разве это не определяется само, сразу, по восхождению?

Дурочка. Считает меня матерой и опытной, тем более, с таким, хм, воспитанником. Пытается перенять опыт, пока источник рядом. Да и…

Если бы рыцарю сказали, что нужно быть каким-то одним, он бы обязательно послушался. И выбрал. Или бы просто принял первое предложенное. Но при всех правилах, внешних и внутренних, тут он оказался абсолютно свободен. Волен взять то, что… Нет, не что захотел. То, что понадобилось.

– Долго оставаться между нельзя, - качнула русыми прядями растрепа.

Потому что две грани могущества не могут ужиться друг с другом? Или потому что ещё ни у кого не получилось их соединить?

– Он выберет. Когда придет время.

– Он… - вздохнула девчонка. – Ну ещё бы. Даже не сомневаюсь.

И я тоже. Причем этот выбор наверняка будет разумным, полезным, правильным. Но совершенно бесстрастным.

Может быть, нам просто не хватило времени? Сколько мы знакомы? Без году неделя? Не считая этих странных девяти дней, конечно же. И ему было совсем не до чувств, и я больше думала о том, как и куда приспособить приобретенное чудо. А надо было просто попробовать жить.

Хорошо, не как семья. Хотя бы по-дружески. Ведь даже между просто соседями могут быть очень даже теплые, почти родственные отношения. И общая лужайка для барбекю.

Могло бы получиться. Наверное, ещё получится. Но сначала начать невозможно, а нынешняя точка…

Растрепа к чему-то прислушалась и вздохнула:

– Надо привести себя в порядок. По мне и так бы сошло, но Кайл – фанат приличий. Будет дуться, если не угожу. Хотя, дуется он жутко забавно. Но все-таки, сегодня не тот день.

Поднялась, задвинула стул.

– Вы тут хозяйничайте. Чай, плюшки. Чего найдете. Не стесняйтесь.

Кайл. Её рыцарь, наверное. Правда, она упоминала про какой-то контракт. Получается, что сказки о подчинении верны, в лучшем случае, только наполовину? А в обыденной жизни все те же обоюдные договоренности, условия, обязательства, кипы страниц с мелким текстом? Или все же нужно читать между строк?

Я помню те ощущения. В первые часы знакомства. Когда сначала невозможно было оторваться, а потом тянуло ловить каждое слово и искать в нем хотя бы тень одобрения. И это при том, что белобрысый не ставил себе никаких целей в отношении меня. Даже отстранялся. Скорее неосознанно, чем намеренно, зато непреклонно. А вот если бы дал себе волю…

Бр-р-р. Страшно представить. Хотя, мне тогда было бы совершенно плевать. На все и сразу. Я обрела бы свой рай на земле. А если бы вдруг начала скучать, понадобилось бы только попросить. Или просто грустно вздохнуть. В раю ведь много места. Хватит на всех.

И никаких сомнений, переживаний, чувства вины. Потому что за все на свете отвечал бы один только…

Я крошила печенье, цедила остывший чай, пялилась на цветной фарфор и банки с разноцветным вареньем за стеклянными створками шкафов. Наверное, в конце концов, задремала. И очнулась только от осторожного прикосновения:

– Вам пора.

Сначала я даже не поняла, кто меня разбудил. Потому что глухое строгое платье в пол, с воротником под самое горло, никак не вязалось с той растянутой футболкой. И растрепы больше не было: русые волосы причудливыми косами стекались в тугой клубок где-то на затылке.

– Идите за мной.

Казалось, она прибавила с десяток лет, не меньше. Но когда вслед за своей провожатой я прошла через дверной проем, окантованный настоящим резным деревом, оказалось, что мир вокруг меня тоже скоропостижно сменил свой возраст. Только постарев намного-намного больше.

* * *

Не знаю, почему, но помещение, куда меня привели, я смогла бы назвать только рыцарским залом, и никак иначе. Хотя ни единого намека на что-либо ратное не наблюдалось: ни оружия, развешанного по стенам, ни истуканов в доспехах, ни даже картинок с батальными сценами. Только общая древность отделки и скупой обстановки. Ряд стульев вдоль стен, как будто предназначенных для зрителей. И закрытые шкафы.

Я поняла, в чем дело, только когда прислушалась к волнам своего песенного прибоя. Возвращавшимся назад почти с той же силой, что были посланы. Идеальная арена для тренировки. А может и для…

Вспомнилось тело на платформе. И тень рыцаря, рожденная внутри меня. Если я все правильно понимаю, то здесь и не должно быть оружия. Того, привычного. Достаточно самих поединщиков. И тех, кто проложит им дорогу друг к другу.

Петер уже был здесь. Устроился на полу у стены, в небольшом пространстве между двумя стульями. Почему-то, взглянув на него, я сразу вспомнила слова девчонки. Что оставаться между нельзя. И снова подумала: почему? Вот же. Пожалуйста. Легко и просто.

Он сидел в своей любимой позе, положив руки на согнутые колени и прикрыв глаза. Может быть, даже дремал. Я направилась к нему, потому что оставалась ещё уйма вопросов, самым насущным из которых был: какого черта и что здесь происходит. Но на последней четверти пути притормозила, потому что из открытой в коридор двери начали приближаться голоса. И один – быстрее прочих.

Это не была песня хозяйки дома. Растрепанная девчонка, мановением волшебной палочки превратившаяся в чопорную леди, не стала бы так настырно шарить вокруг. Потому что незачем. Значит, явились гости, которых мы все ждали. Все, кроме меня.

Когда они вошли в зал, я окончательно перестала понимать, что происходит. Во-первых, молодые мужчина и женщина выглядели так, будто только что прибыли то ли с теннисного корта, то ли с поля для гольфа со всеми этими дресс-кодами и пафосом. И если Петер выглядел здесь, среди строгой классики, мягко говоря, неуместно, то пришельцы своим видом просто резали глаз. А во-вторых…

Сначала я подумала, что мне это мерещится. Что в чайный сбор помимо ромашки затесались и травки совсем иного свойства. Несколько раз перевела взгляд с одного лица на другое, отчаянно ища различия. И если бы вошедший сохранял бесстрастный вид, я бы точно сошла с ума. Но бог миловал: при виде Петера лицо его двойника зажило, заиграло, что называется, всеми красками. И мне вдруг стало понятно, почему белобрысый так редко и так скупо использует мимику. Наверное, когда-то попробовал перед зеркалом и ужаснулся результату. По крайней мере, я точно пришла в ужас, наблюдая, как гармоничные в своей неподвижности черты, соединяясь с эмоциями, искажаются до почти обезьяньих гримас.

– Надеюсь, ты не слишком долго ждал, братец? Я спешил, как только мог.

Словесное уточнение, конечно, запоздало: глаза все уже поняли, зато часть вопросов отпала сама собой и больше не мешала обращать внимание на другие детали. Например, на тон сказанного.

Выглядело жутковато, но двойник, при всех его позах и манерных кривляниях, уж не знаю, врожденных или заученных, был до странности искренен. Похоже, действительно, спешил. И радовался тому, что видит. Ну, кроме меня, разве что.

– Притаскивать сюда старуху было совершенно незачем. Хотя, скорее это она притащилась за тобой. Из жалости. Но как бы то ни было… Ты же понимаешь? Я не могу позволить ей уйти. По большому счету, мне, разумеется, плевать, но надо держать лицо. А две осечки подряд это слишком.

Так вот, по чьей милости я едва не лишилась жизни? Приятно познакомиться. В самом деле, о чем думал рыцарь, приводя меня с собой? Даже если его брат и ведет себя, как клоун, это не значит… К тому же, если верить ужастикам, именно клоуны подчас оказываются самыми страшными злодеями.

Я невольно посмотрела на Петера и моргнула от неожиданности. Потому что увидела, как в сером взгляде вспыхнула и медленно сгорела тоска.

Уж не знаю, ждал ли он от брата что-то определенное или даже надеялся, но ему, похоже, было больно видеть то, происходит. Он скорбел. Примерно так же, как тогда, перед последним ударом. Что могло означать…

Я зажмурилась. Только что голову в плечи не втянула. И лишь потом сообразила, что песня-то пока не звучит, значит, бояться рано. А ещё чуточку спустя почувствовала: эта песня снова будет моей. Как и было задумано.

– Впрочем, если ты попросишь… Ты ведь попросишь? Ради такого случая научишься быстро, я уверен. Так вот, если попросишь, можем взять её с собой. Разумеется, на общих основаниях. И я даже позволю вам иногда видеться. Может быть, даже разрешу ей петь для тебя. Да! Именно! Это чудесно поддержит твою память. Как же мне сразу в голову не пришло? Ну да, хорошо то, что хорошо кончается!

Глава 19. Это же рыцари. У них все не как у людей!

Он ужасен, этот его брат. Омерзителен и каждой деталью, и целиком. Такой похожий, и такой… Трудно поверить, что они появились на свет из одной материнской утробы.

– Я предполагал, что ты будешь упрямиться дольше. Но девять дней… Хотя, вполне достойно. Голод оказался настолько нестерпимым? Осталось совсем чуть-чуть, скоро Маргарита тебя накормит. Только еду сначала нужно заслужить. Ты когда-нибудь видел, как служат собаки? Хотя, откуда? У тебя ведь их не было даже нарисованных.

Хорошо, что я съела всего пару печенек, и они безвозвратно растворились в организме. Потому что иначе меня бы стошнило.

Такому человеку совершенно точно нечего делать в мире живых, теперь я в этом не сомневалась. Понимала и принимала решение рыцаря. Загадкой оставалось лишь, почему он медлит. Неужели, все ещё надеется? Нет, от этого кривляющегося господина пощады или угрызений совести не ожидается. Не заложены природой.

– Ну ничего, Маргарита тебе поможет. Не так ли?

Клоун повернулся к своей спутнице, поощрительно улыбаясь, и та, наконец-то, вышла вперед, позволяя увидеть себя во всей красе. А посмотреть было, на что. При всей уродливости хозяина, вкус на служанок у него имелся.

Почти идеальных пропорций, того самого роста, который не слишком велик и не слишком мал, с кожей, тронутой загаром ровно настолько, чтобы напоминать о золотистых боках сдобных булочек. Да и сама она была вполне себе сдобной. Но опять же, умело балансируя на грани между «ах, какая прелесть» и «фу, это уже перебор».

А за такие локоны цвета пряной бронзы можно было умереть. И за такие пухлые губы, которые не обязательно даже подкрашивать. Просто провести кончиком языка, и все гарантированно будут у твоих ног. Даже платье спортивного покроя выглядело на этой красотке, как бальный наряд, а представить что-то более роскошное мой мозг отказался категорически. И вообще пригрозил отключиться, если не перестану глотать слюни от зависти. Пришлось собираться с силами, мыслями и всем остальным, что я вообще могла сжать в руках. Но только для того, чтобы минутой спустя заново рассыпать все это по полу.

Когда женщина по имени Маргарита запела, даже я уловила посыл этой песни, приказывающий и подчиняющий. Хотя все это, целиком и полностью было нацелено лишь на одного человека в этом зале. Который просто молча сидел и смотрел то ли на всех сразу, то ли вообще в пустоту.

Я думала, он просто отшвырнет песню прочь. Или позволит ей пройти мимо. Да хоть даже насквозь, потому что умеет это делать. Но Петер поступил иначе. Не стал уклоняться и прятаться, не разверзся дырами, а пустил внутрь. Примерно так же, как это было когда-то со мной. Но я тогда шла, чтобы принести дары, а она…

Все случилось просто и буднично, без спецэффектов, совсем как в студенческом фильме, который вытягивает только вдохновенная игра актеров-любителей.

В какой-то момент песенница запнулась. Я бы вряд ли уловила эту заминку, если бы не слушала во всю силу. И если бы сама не прошла однажды через эту точку невозврата. Вот только меня милостиво удержали от падения, а тут благотворительствовать не стали: запнувшись сначала песней, на следующем выдохе Маргарита запнулась уже, как полагается. Ногами. И шлепнулась на пол. Но вместо того, чтобы ойкнуть или потереть ушибленные места, встала на четвереньки и резво поползла к Петеру, крутя задом так, чтобы если бы из него торчал хвост, он, наверное, сейчас напоминал бы собой пропеллер. А когда добралась до места, совсем чуточку подумав, начала облизывать пальцы, висящие в воздухе.

Я только и могла, что таращиться на все это, судорожно ожидая, хоть с небес, хоть из преисподней, какого-то разумного объяснения происходящему. Клоун, ошарашенный, наверное, не менее моего, тоже явно задавался похожими размышлениями, но недолго. И надсадно воззвал:

– Маргарита!

Кажется, по залу даже прокатилось эхо. Мне самой стало как-то зябко и тревожно от этого гласа, а на песенницу, подчиненную рыцарем, он вообще должен был подействовать не хуже ведра ледяной воды. Но все усилия пропали втуне. Женщина не оставила своего занятия, пока не услышала совсем с другой стороны:

– Фу.

Только тогда послушно отстранилась. Обиженная и оскорбленная.

Петер посмотрел на неё безо всякого выражения, вытер обслюнявленные пальцы о штанину и скомандовал:

– Брысь.

Песенница сжалась комком и метнулась в сторону. Кажется, попытавшись залезть под стул. Голову, по крайней мере, ей спрятать вполне удалось. А белобрысый одним движением поднялся на ноги, лениво потянулся, разминая спину, и ещё ленивее поинтересовался:

– Ты это хотел увидеть, братец? И как? Я тебе угодил?

Голос был его, вне всякого сомнения. Но интонация…

– Ты… Нет… Это невозможно… Она моя!

Да-да. Именно. Твоя. Та же самая интонация. И теперь вы ещё больше похожи друг на друга, чем раньше. Хотя больше уже невозможно.

– Имеешь в виду печать? Есть такое. Заметил. Я ведь и сам недавно с ней познакомился. Во всех подробностях. Припоминаешь?

Лицо клоуна от переизбытка чувств стало совсем резиновым и, кажется, начало нервно кривиться уже само по себе. Но хоть в этом Петер не стал ему подражать. Хотя, гримаса брезгливого превосходства тоже не украшала.

– Маргарита очень старалась. Так долго и тщательно сверлила во мне дыры, что я чуть не помер со скуки. А поскольку можно было только наблюдать…

Рыцарь прошелся по залу. Песенница проводила его жадным взглядом, но высунуться из-под стула не рискнула.

– В детстве я плохо ладил со своим телом. Ну, ты знаешь. Каждое движение приходилось заучивать наизусть. А потом ещё и думать о нем всякий раз, когда нужно выполнить. Я не знал, что бывает иначе. И просто привык. Присматривать за собой. Все время.

Он рассказывал об этом с такой легкомысленной усмешкой на губах, будто потешался над своим прошлым. Но если попытаться представить, как все проходило на самом деле… Нет, ему точно не было весело. Ни капельки. Зато всем вокруг – наверняка.

– Я привык ощущать. Приноровился, за столько-то лет. А чтобы разобраться в печати, много ума не надо. Тем более, ты не старался её скрывать.

О какой печати он говорит? Имеет в виду, что когда песенница взаимодействует с рыцарем, в ней появляется… В её песне. Измененный фрагмент. Совсем как… У нас с Лео?

Сердце ухнуло, дернулось из стороны в сторону и задрожало осиновым листом.

Значит, мы оба теперь – его рабы? И стоит ему только захотеть, будем вот так же ползать на четвереньках?

– Все, что потребовалось – только скопировать. Не очень приятное занятие, признаю. Наверное, вроде трансплантации. Только не сердца, а чего-то попроще.

– Это… Нет… Никто не…

Петер послушал блеяние брата и зевнул:

– Жаль, что ты не направлял её в этот момент. Иначе мог бы получиться тройничок. Тебе бы понравилось.

Я уже не понимала, кто из них кто. Смутно догадывалась только, что героев здесь нет. Одни злодеи. Значит, болеть не за кого. А за себя уже поздно.

– Так что имей в виду: каждая из прирученных тобой сонг ляжет под меня с первой же ноты.

– Не-е-ет…

– Да-а-а…

Если бы между ними было чуть меньше расстояния, воздух, наверное, взорвался бы. И я тоже. Потому что было во всем этом, помимо отвращения, ещё и что-то животно-притягательное. По крайней мере, отвести взгляд не представлялось возможным. Особенно от лица клоуна, одновременно с текущим ужасом, наверное, представившего, какие перспективы открывает умение брата.

– Опытом делиться не стану, - покачал головой Петер. – В ваших учебниках такого, видимо, нет. А меня карьера учителя как-то… Нет, не греет.

Я не удержалась от нервного смешка, благо, его все равно никто не заметил.

– Странно, что ваши учителя не додумались. Или не попробовали. Все потому, что на этот счет не было написано подходящих правил?

Он обходил зал по кругу, иногда оказываясь от брата на расстоянии вытянутой руки, и я все ждала, что тот решится. Не знаю, ну хоть глупость какую сотворить. Хотя бы попробовать снова взять контроль над песенницей. Или дать отпор так, как это делают обычные люди. Но клоун едва дышал, завороженно и одновременно потерянно глядя на своего двойника.

– С правилами удобно, даже очень. Я тоже сначала пытался понимать. Но для этого всякий раз приходилось придумывать смыслы. Для каждой новой вещи свой смысл. Это ж с ума можно сойти, да? Особенно, если ума немного. И, в конце концов, решил: зачем стараться самому, если вокруг полно чужих смыслов? Бери любые. Какие понадобятся.

Я слушала, слышала и с каждой новой фразой убеждалась, что никогда и ничего не знала о парне по имени Петер.

– Плохо, когда правил нет. И когда не учат, как надо жить. И каким быть. Вот тогда приходится думать. Много и мучительно. Вы называете это восхождением.

А нормальные люди – просто взрослением.

– Первым, наверняка, было тяжело. А потом нашелся кто-то. Может, сердобольный, может, дальновидный. Придумал правила. И процесс пошел. В строго заданную сторону.

Он так говорит, будто это плохо. Почти выплевывает слова. Неужели собственные страдания ничему его не научили? Или он теперь желает всего того же другим?

– И до строго определенного момента. Потому что кто-то решил, что восхождение непременно должно заканчиваться.

К чему он вообще клонит? Да если бы безумие рыцарей невозможно было унять, что вообще осталось бы от этого света?

– Только ведь это не правило. А вопрос выбора. Можно остановиться. Можно двигаться дальше. Ты сказал, тебе понадобилось тринадцать девиц?

Господи, какой кошмар.

– Мне хватило бы одной. С моим умом. Если бы я заранее знал, что это финал пути. Но меня не предупредили. Обидно получилось, да?

Одной? Имеется в виду несчастная мисс Лопес? То есть, вторая жертва была уже блюдом вне меню?

– И ты… Все ещё…

Надо же, у клоуна снова прорезался голос. Правда, совсем тихий. На грани слышимости.

– Что-то вроде. Меня ведь ничто не сдерживает. Хочу – поднимаюсь. Хочу – беру выходной.

– А кто-то… Другой… Мог бы?

Если это и было задумано ловушкой, она сработала. Захлопнулась, стискивая свои челюсти. А белобрысый дьявол, её поставивший, наоборот, улыбнулся. Совершенно по-дьявольски. Торжествуя над людскими пороками, но безутешно скорбя о них.

– И сможет. Только именно что другой. Не ты.

Такой детской обиды я на лице клоуна не ожидала увидеть. Хорошо хоть, не залился слезами.

– В тебе слишком много дури. Которую нужно выбить.

Кажется, мы вздрогнули синхронно.

– По самым правильным правилам. Все, как ты любишь. Мне-то они без разницы. Исключительно для протокола. Который зафиксирует исход нашего поединка.

– Я не приму вызов, - еле выдавил из себя клоун.

– Думаешь, меня это остановит? Формально все совпадает. Два рыцаря, две песенницы. Арбитр дал добро. А что именно произойдет за закрытыми дверьми… Да-да. Угадал. Правила не позволяют подглядывать. Так что, хочешь или нет… А песней мы с тобой поделимся. Да, мэм?

Его первые слова в этом зале, обращенные ко мне, хлестнули по всем ощущениям сразу. Так, что я снова вспомнила. Но не только о печати. Кое о чем ещё, временами случавшемся со мной и не оставляющим после ничего, кроме привкуса пепла на языке.

Я почувствовала, что ненавижу. Рыцаря, его брата, вообще весь клятый Орден, а до кучи и песенниц, неважно, свободных или нет. И себя заодно. За то, что стою здесь послушной куклой и все ещё верю, что…

Нет. Пожалуй, больше нет.

Они все-таки его изуродовали. Искалечили если не тело, то сознание. Потому что раньше Петер ни за что не стал бы… Конечно, у него наверняка есть, за что мстить этому жалкому клоуну. Но можно же было сделать все проще. Да, наверное, стать убийцей. Но не палачом.

– Ваш выход, мэм. Прощальная песня. Для всех нас.

Он так насмешливо проблеял это «мэм», что последние сомнения помахали ручкой и скрылись в тумане.

Прощальная? Хорошо. Просто замечательно. Потому что я уже мечтаю все это забыть и развидеть.

– Ты не смеешь…

– Да ладно. К тому же не факт, что маман будет сильно переживать. Один сын ведь у неё все равно останется. А как говорят? Самый выстраданный ребенок – самый любимый.

Эти слова уже сами по себе стали смертельным ударом, достаточно было лишь взглянуть на лицо клоуна, бесцветно и косо поплывшее куда-то набок. Но Петер смотрел совсем в другую сторону. На меня. С терпеливым интересом.

И я решила не заставлять себя ждать.

Конец любым надеждам…

Пела, что называется, наугад. Потому что меня тоже не научили, как надо. Оставалось только довериться чувствам, которые уродливо кривились и плавились. Совсем под стать лицам двух братьев.

Он сказал: для всех. И я пустила песню метаться по залу. Но внутри меня бушевала своя буря, и вот эти волны уже некуда было деть. Только ждать, пока силы иссякнут.

Нет-нет, я больше не проснусь…

Петер продолжил свой неспешный путь по кругу. Даже демонстративно сложил руки на груди. И не смотрел уже ни на кого из нас. Вообще не смотрел: когда оказался ко мне лицом, я увидела, что его веки плотно сомкнуты.

Хотя, если вспомнить предыдущие фокусы, удивляться не приходиться. Да, такие волны не предназначены конкретно для сбора информации, больше для переноса, но отражения все равно возникают. И видимо, рыцарю их вполне достаточно. Может статься, что за закрытыми глазами сейчас вовсе не темнота, прорезанная всполохами, а сияющий белый день. Пространство, залитое ярчайшим светом, от которого не спрятаться.

Понимал ли это его брат, не знаю. Но все ещё на что-то рассчитывал. И даже попробовал огрызнуться:

– Я просто не стану открываться, и ты не сможешь…

Ответа не последовало. Никакущего. Клоун счел это обнадеживающим знаком и дернулся в сторону двери, но невидимая глазу сила тут же толкнула его назад, возвращая в исходную позицию.

– Я не стану отвечать!

Наверное, истерика у него началась уже давно, может, с самого начала представления, которое устроил Петер, но сейчас она окончательно вырвалась наружу.

– Хочешь выйти из всего этого чистеньким? Не дождешься!

Вот же тварь. Хотя да, тоже тактика. Представить себя невинной жертвой. Видимо, хорошо знакомая и не раз испробованная.

– Думаешь, мне нужны твои ответы? Я их сымитирую. И подпишусь, точно как ты. Улавливаешь?

О да, он все уловил. Так точно, что даже лицо, наконец-то, перестало двигаться.

– Все, что ты можешь, это дать бой. Но выложиться придется по полной. Понимаешь, что это значит?

– Ты сошел с ума…

– Возможно. Хорошо, что идти пришлось недалеко, - улыбнулся Петер, обнажая зубы.

Ангел, ты упал к моим ногам…

Силы явно были неравны. Нет, не так. Были просто чудовищно несоразмерны. Потому что рыцарь, как он сам сказал, знал свои пределы. Только вот простирались они не вширь, а вглубь. Туда, куда он пускал или не пускал песни. И песенниц.

Та самая пропасть. Я почти не успела в ней побывать, так, падала вниз несколько секунд, не больше, но зато ясно видела: дна нет. Есть лишь бездна, для приличия прикрытая клочками тумана. Очень-очень редкого. И странно похожего на облачка пара, которые вырываются изо рта, когда говоришь на холодном воздухе. Или… поешь.

В голове закрутились фрагменты воспоминаний. О всем, что мы успели поделать вместе. И пазл вдруг сложился. Повернувшись ко мне неприглядной и очень печальной стороной.

Песни ведь и составляют собой тот туман. Песни, прошедшие сквозь плоть и дух рыцаря, запечатлевшие и хранящие его образ. Чем их больше, тем плотнее покровы, удерживающие от падения его самого. И тем больше у него сил.

Только у парня по имени Петер, считай, нет никаких запасов. Даже гончего он убил, задействовав частичку меня. Но прямо сейчас…

– Тебе так нравится твоя дурь? Хорошо. С ней и останешься. Надеюсь, вам будет нескучно вдвоем.

Время разговоров вышло. Наступило время действий.

Мой голос, в итоге, слышат лишь небеса…

Я не могла заставить себя следить за ударами. Потому что уже знала: каждый из них рвет на части и самого рыцаря тоже. Раньше его, чем противника.

Клоун упал быстро. И больше не огрызался. Только бессвязно скулил. Наверное, потому, что один из ударов явно свернул ему челюсть.

Петер бил методично. Размеренно. Словно заодно тренируясь и поверяя самодеятельную теорию практикой. Выглядело отвратительно. Как избиение младенцев. И хотя я прекрасно помнила всю предысторию, а о некоторых подробностях предпочитала даже не пытаться догадываться, к горлу все равно подступала тошнота. Правда, не того свойства, которое помешало бы мне допеть.

Конец любым надеждам…

То, что осталось лежать на полу, внешне ещё напоминало собой человека, но в песенном фоне больше походило на фарш. Наверное, примерно так же клоун должен был себя ощущать, если бы сохранял сознание. И будет, конечно. Потом. Когда очнется.

Петер постоял на месте, то ли о чем-то думая, то ли прощаясь со звоном песни, а потом пошел к выходу. Мимо песенницы, прячущейся под стулом. Мимо брата. Мимо меня. Открыл дверь и, только уже переступая порог, сказал кому-то:

– Мы закончили.

А я осталась стоять посреди зала.

Кажется, потом из коридора донесся звук падения, но в этот же момент через дверной проем скользнула хозяйка дома, ухватила меня за локоть и потащила к другому углу зала со словами:

– Я провожу вас.

Этот коридор был другим. Без отделки и винтажных акцентов: просто крашеные голые стены. И унылые лампы родом из ближайшего хозяйственного магазина. Но идти пришлось долго. Достаточно долго для того, чтобы в голове снова начали появляться вопросы. Да и вообще, связные мысли.

В конце пути нас ждала дверь. Самая обычная. Без затейливых филенок и прочих напоминаний о домашнем уюте. А за ней…

Типичный проулок. Со змеями пожарным лестниц на стенах, черными ходами и вереницами мусорных баков. Узкий тоннель на пару сотен футов, выводящий к свету большого города.

– Как вы?

Я подумала и констатировала:

– Выживу.

Девчонка хмыкнула. Правда, скорее сочувственно, признавая:

– Он очень требовательный.

О да. Только, увы, не к другим. Других он принимает такими, какими они сами хотят ему показаться. И тут я сглупила. Потому что могла быть с рыцарем, какой угодно, но выбрала ту маску, под которой удобнее. А он не стал её срывать. Просто согласился. Мол, как пожелаете, мэм.

А теперь он ушел и…

– И что дальше?

Девчонка рассеянно улыбнулась и процитировала:

– Как неисповедимы пути Господни, так непостижимы деяния длани Его. Ибо пока длится промысел божий, никто не в силах предугадать, что несут сии персты, погибель или благословение.

Мутные, как любая священная книга, строки мне ни о чем не сказали, но как-то успокоили, что ли. Чуть-чуть.

– Это из Писания?

– Единственная книга, которую Кайл знает наизусть, это Кодекс гроссмейстера, - вздохнула девчонка. – И к концу контракта, чувствую, я тоже его выучу.

Контракт, да. Партнерские отношения. У нас с Петером ведь тоже было что-то похожее. Только без текста. С одними подписями на чистом листе.

– А вы как? Возьмете отпуск или снова окунетесь в работу? Впрочем, можете и вовсе уйти на покой. С такими-то бонусами!

Я снова почувствовала, что дурею. Но теперь хотя бы наполовину от уличного воздуха.

– Простите?

– Мейстер же сказал, что закончил с вами.

Да ни черта он не говорил. То есть, брякнул, конечно, только даже не в мою сторону.

– Но во мне есть…

– Ага, она самая, - кивнула девчонка - Что-то вроде знака отличия. В благодарность. И как оберег.

– Как… Что?

– Ну, индульгенция, если вам так приятнее.

Да плевать на приятности, смысл-то в чем?

– То есть?

– Классика же. «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказу…» Ну, вы знаете. В Коллегии её, кстати, тоже принимают. С превеликим удовольствием. Потому что за все платит дом сюзерена. А уж как они потом между собой считаются, не наше вассальное дело.

Нет, пора все-таки заглянуть к доктору. По части головы. И начать принимать что-нибудь либо помогающее думать, либо напрочь отбивающее к этому охоту. Иначе можно свихнуться.

Значит, Петер нас отметил, заодно сообщая всем заинтересованным лицам что-то вроде: «Не влезай – убьет»? Вот об этом точно не стоит говорить Лео. А то пустится во все тяжкие, с его-то любовью к экспериментам.

И все равно не понимаю:

– Он разорвал контракт, но оставил за собой обязанности?

– Непостижимы деяния длани Его, - пожала плечами девчонка. – Не кипите мозгами. Это же рыцари. У них все не как у людей.

Это уж точно. Зачем брать на себя чужие грехи? Кто так делает? Разве только тот, кто…

Прощальная песня, да? Если бы! Наверное, он просто неумело подобрал слово. Хотя, с другой стороны, как ещё можно было бы выразиться, чтобы получилось правильно?

Мы все должны были попрощаться. Только не друг с другом, а с тем, что нам мешало. Или портило. Найти в глубинах себя, выудить, вытащить и отпустить. Смог ли это сделать сам Петер? Осталось ли от него хоть что-то вообще? Хотелось бы верить. Вот его брату точно не удалось попрощаться. Что же до меня…

Наверное, я все-таки справилась. Он ведь сказал: закончили. Просто потому, что не знает другой, более подходящей фразы.

Чертов белобрысый…

– Гаденыш!

Я повернулась, но на крыльце уже никого не было, кроме меня, только запертая дверь, и все что я смогла, только зло ударить в неё ладонями. А потом усесться на ступеньки, чтобы долго и тупо смотреть сквозь тоннель проулка на мешанину света и теней. Пока последних не станет больше.

Чтобы пройти путь от крыльца черного хода до шумной улицы, мне понадобилось меньше минуты. А показалось, что успела за это время перелистать всю жизнь. И закрыть законченный том. Потому что пора начинать писать новый. С чего? Да с чего угодно.

Например, завернуть на аромат знаменитого яблочного пирога в «Кичен Кинн», накупить всякой фигни, вызвонить Лео и устроить пикник на скамейке в ближайшем парке. То, что наготовлено дома, все равно никуда не денется, а упускать такой вечер, да ещё из новой жизни, прямо скажем, грешно.

К тому же можно понадеяться, вот совсем чуть-чуть, непременно по-детски, как вообще-то и полагается новорожденному младенцу, что фирменный соус миссис Кинн хотя бы ненадолго перебьет собой чувство сожаления. О том, что одна золотоволосая толстушка не дождется своего ангела.

Content

Вероника Иванова
Argumentum ad hominem

Глава 1. Жизнь как бильярд: катишься, катишься - и в лузу!

Глава 2. Женщины вообще могут всё, просто не для каждого.

Глава 3. Гора родила мышь.

Глава 4. Порою женщина, чтобы выжить, должна быть ведьмой.

Глава 5. Для сваренного рака всё худшее уже позади…

Глава 6. Если мужчина будет мужчиной, женщина будет женщиной!

Глава 7. Кое что о том, как правильно мыться…

Глава 8. Для этого у меня есть адвокат.

Глава 9. Свежий ветер прямо в лицо.

Глава 10. Кое что о Купидонах…

Глава 11. Не время для…

Глава 12. Скелеты и шкаф.

Глава 13. Не я пролил первую кровь…

Глава 14. Ружья иногда стреляют…

Глава 15. В семье не без… неожиданностей.

Глава 16. А по утру они проснулись…

Глава 17. Чудеса и чудотворцы.

Глава 18. Знакомства: старые, новые… другие…

Глава 19. Это же рыцари. У них все не как у людей!