Брауэр З.

Племя

© 2020 by Sigmund Brouwer

© 2020 by Irma Kniivila

© Елена Горшкова, перевод, 2020

© ООО «Феникс», оформление, 2022

© В оформлении книги использованы иллюстрации

* * *

Часть первая

Великий потоп

Глава первая

Сначала он зарычал, предупредив Атлатля о своем приближении, и этот рык прогремел, эхом отталкиваясь от высоких каменных стен. Атлатль мгновенно обернулся на звук и застыл в оцепенении, увидев страшного зверя.

Это был саблезубый тигр. Он находился на расстоянии броска копья. Но копья у Атлатля с собой не было. Он оставил его возле дерева у подножия холма.

Все равно на таком расстоянии от копья было бы мало толку. В детстве Атлатль упал с обрыва и сломал левое колено: теперь он не мог опираться на эту ногу, с какой бы силой ни метал копье.

Тигр снова зарычал и продвинулся к нему еще на один шаг.

Даже если бы Атлатль и мог убежать, что из-за хромой ноги было невозможно, все равно он оказался в ловушке из отвесных скал. И поэтому зверь совершенно не торопился.

Тигр был большой, коренастый и грузный. Широкий в холке и груди. С большими мускулистыми ляжками.

Саблезубые тигры никогда не атаковали в стремительной погоне, как гепарды. Они выскакивали из засады и вонзали клыки в шею застигнутой врасплох жертвы или в мякоть брюха более крупной добычи – такой, как мамонт или верблюд.

Рыже-коричневый мех тигра колыхался при каждом движении огромных лап. Уже скоро зверь окажется совсем близко и совершит беспощадный прыжок, широко распахнув свирепые челюсти.

– Я не стою твоих усилий, – сказал Атлатль тигру. Ему пришлось сглотнуть несколько раз, чтобы вымолвить это пересохшим горлом. – Я костлявый. Мои кости застрянут у тебя в глотке, и ты подавишься.

Мальчику потребовалось сделать над собой невероятное усилие, чтобы говорить спокойно, скрывая свой дикий страх, смешанный с желанием закричать и убежать как можно быстрее. Прямо сейчас!

Однако Атлатль знал, что резкие движения заставят тигра сорваться и напасть. Как охотники, так и их добыча учились выживать с самого раннего детства. А тех, кто поплатился за свою неосторожность, если, конечно, их тела потом находили, заворачивали в звериные шкуры и возвращали в лоно земли под плач женщин племени, которые с раскрашенными красной охрой лицами напевали траурные мелодии до самого захода солнца. Чтобы увековечить память о погибшем, члены племени рассказывали о нем истории, сидя вокруг костра.

Атлатлю ужасно хотелось сбежать, повинуясь своему животному страху, ведь он понимал, что эти огромные когти в любой момент могут вонзиться в его спину. Но Атлатль противился мысли погибнуть от подобных ран. Не хотелось, чтобы потом, когда его тело найдут, племя считало Атлатля трусом. Особенно Тахи, прекрасная Тахи. Он хотел, чтобы Тахи оплакивала его смерть, не стыдясь ничего. В конце концов, Атлатль взобрался на эти холмы, чтобы поохотиться на птиц и принести ей в подарок их разноцветные перья.

– Уходи, – сказал он саблезубому тигру. – Я шаман. Я могу заколдовать тебя. Превращу тебя в мышь и сожму так, что твои глаза вылезут наружу.

Это была пустая угроза. Атлатль вовсе не являлся шаманом племени. Такая честь выпала Банти, его дяде. Атлатль же был обычным юношей, почти мужчиной, да еще и хромым на левую ногу.

– Я видел гигантского ленивца, – продолжил он, – внизу у холма. Он гораздо больше меня, и он все еще там. Ты ведь знаешь, что ленивцы очень медлительные, да?

Зверь проигнорировал предложение Атлатля поохотиться на другую добычу и продолжал крадучись приближаться к нему. И вот уже совсем скоро он набросится на свою жертву.

Атлатль понимал, что повел себя слишком неосторожно, и сомневался, что ему удастся выжить и извлечь урок из своей ошибки.

* * *

Это случилось в полдень, незадолго до Великого потопа.

Атлатль стоял на краю высокой отвесной скалы, осматривая поросшие травою холмы и редкую поросль деревьев Черепашьей долины. Это была широкая долина; по ее западной стороне, на расстоянии не меньше одного дня ходьбы, в сиреневатой дымке тянулась гряда невысоких гор. Далеко на севере высилась Гора призраков, куда племя никогда не кочевало. По ту сторону горы простиралась земля богов, где жил Бог-Черепаха, связанный по рукам и ногам другими богами, чтобы уберечь людей от его гнева. Да, не стоило простым смертным вступать в те земли.

Атлатль забрался высоко на холмы в поисках уединенного места, чтобы опробовать новое оружие для охоты на птиц.

Эта идея пришла ему в голову накануне. Атлатль бродил, тыча в заросли кустарника длинной палкой в надежде выгнать оттуда мышей и прихлопнуть их. За ним увязалась небольшая змейка и поползла вверх по его палке. Атлатль непроизвольно смахнул змею запястьем, отшвырнув ее так далеко, что удар о землю при падении оглушил животное.

Змеиное мясо считалось деликатесом, поэтому Атлатль решил убить змею, прежде чем она успеет уползти. Он поднял ногу, чтобы пяткой раздавить ей голову, но та вдруг ожила. Тогда Атлатль провел концом палки по земле, подцепив змею посередине тела, и швырнул ее еще сильнее, чем в первый раз, удивившись тому, как далеко он смог отбросить жертву с помощью своего орудия. Змея шлепнулась на землю и уже больше не шевелилась. Атлатль отнес добычу к стойбищу, чтобы там снять с нее шкуру, но все его мысли были о палке, а не о вкусной испеченной змее.

«Почему бы, – рассуждал юноша, – не попытаться подбросить таким же образом и камень, чтобы с дальнего расстояния подбить птицу?»

Атлатлю не хотелось, чтобы кто-то из женщин или детей расспрашивал его, отвлекая от работы. Хватало и того, что он каждый день хромал у них на виду. Если Атлатль возьмется за эту затею и у него ничего не выйдет, то он будет выглядеть в их глазах еще более жалким. Но если все получится, тогда он сможет охотиться на птиц с разноцветными перьями и приносить их Тахи.

Так в одиночестве Атлатль провел на холмах несколько часов, строгая и отесывая с помощью специального каменного орудия – резца – отломанную толстую ветку.

Нижняя часть резца представляла собой ровный полукруг, который хорошо ложился в ладонь. Вверху у резца была большая зазубрина, торчащая, как заостренный клюв. Крепко сжимая резец, он водил этим клювом по кости, рогу или дереву, аккуратно строгая их.

В итоге Атлатль укоротил палку до длины своей руки. На ее конце он оставил короткий разветвленный отросток. К нему он пришил небольшой кожаный мешочек. На это тоже ушло некоторое время. Он научился шить у своей бабушки Вавацеки, но делал это не так мастерски, как она.

Атлатль считал, что результат стоил затраченного времени и усилий. Мешочек выглядел как небольшая чаша между двумя отростками, способная удержать камень. Используя палку как продолжение своей правой руки, теперь он мог с силой метнуть камень, несмотря на вывихнутое колено.

Захватив камень и новое оружие, Атлатль отправился на поиски птиц и другой некрупной добычи. Вскоре его внимание привлекло верещание соек. Своими тревожными криками они предупреждали других птиц о присутствии какого-то мелкого хищника. Если юноша подойдет поближе, то сможет поохотиться на соек и, может быть, даже на это животное.

Подкравшись, Атлатль оказался в ущелье, ведущем к отвесной стене на краю долины и заваленном с обеих сторон обломками песчаника. На его склонах росли густые кусты, образуя заступы. В зарослях кустарника скакали сойки, исступленно вереща при каждом движении какого-то существа, прятавшегося в листве.

Атлатль не мог разглядеть, из-за кого шевелилась листва. Он подбирался все ближе, готовясь метнуть камень.

Пока вдруг не услышал рычание саблезубого тигра.

Теперь, когда зверь подкрадывался к нему, Атлатль понял, что не следовало так увлекаться охотой. Ему нужно всегда быть начеку на случай опасности, ведь окрестности просто кишели хищниками. Волки, львы, гепарды, короткомордые медведи и саблезубые тигры… Этих зверей также могло привлечь тревожное верещание соек.

Но это знание ничем не могло ему помочь, так как было уже поздно. Слишком поздно.

Глава вторая

Подкрадывающийся саблезубый тигр казался так поглощен охотой на Атлатля, как и сам юноша до этого был захвачен азартом, выслеживая соек.

– Ой-ла-ла-а, – запел Атлатль. Может быть, столь странный звук введет зверя в замешательство? Все в племени считали, что Атлатль издавал поистине странные звуки, когда пел. – Ой-ла-ла-а! Ой-ла-ла-ла-ла-ла-а-а…

Саблезубый тигр раскачивал головой из стороны в сторону, будто принюхивался к слабому ветерку, веявшему из-за плеч Атлатля в сторону зверя.

Расстояние между добычей и охотником сокращалось.

– Я тебя предупреждаю, – сказал Атлатль. – Я вооружен камнеметалкой, которая заставит тебя пожалеть об этом!

Саблезубый тигр проигнорировал его предупреждение.

– Ты не оставляешь мне выбора, – с этими словами Атлатль выстрелил камнем из своего оружия. Он попал саблезубому тигру в лопатку, но это лишь на мгновение отвлекло внимание зверя, словно в него врезалась большая муха.

Атлатль не без удовлетворения отметил, что такой выстрел мог убить сойку. Но еще он понял, что не время гордиться – его оружие бессильно против саблезубого тигра, или волка, или короткомордого медведя, или льва. Ему предстояло погибнуть с бесполезным оружием в руках.

Атлатль отступил на несколько шагов назад, наткнувшись на отвесную скалу. Прямо у него над головой галдели сойки и рос кустарник.

Саблезубый тигр приближался.

Атлатлю ничего не оставалось, кроме как принять стойку и попытаться защититься с помощью заостренных отростков на конце палки.

– Это твой последний шанс, – произнес Атлатль. – Остановись сейчас же или погибни от моих рук!

Правой рукой он упер рукоять палки в склон скалы позади себя, направляя ее сучья вверх. Когда саблезубый тигр совершит прыжок, Атлатль резко опустит передний конец палки так, чтобы она оказалась в горизонтальном положении, и в последнюю секунду, упирая ее в скалу, отступит в сторону в надежде, что зверь наткнется на импровизированный кол. Шансы были невелики, но рискнуть стоило.

Атлатль приготовился. Он чувствовал учащенное биение своего сердца. Быть может, это последний день его жизни. Найдут ли потом его тело и станет ли бабушка Вавацека и все остальные в племени раскрашивать себя красной охрой в его честь и рассказывать у костра истории об Атлатле, дабы сохранить о нем память?

Он почувствовал сладкое благоухание цветов. Услышал жужжание пчел. Ощутил солнечное тепло на своих руках и плечах. Атлатль удивился, почему до этого момента никогда раньше не ценил, как это хорошо – быть живым.

Он решил, что, если это будет его последний вздох, тогда он подумает о Тахи, о том, как она пела у костра и пламя отражалось в ее глазах. Имело ли теперь какое-либо значение то, как Пауоу хвастался перед остальными охотниками, что именно ему достанется Тахи? Если Атлатлю в его предсмертный час пригрезится Тахи, тогда, наверное, он будет тешить себя надеждой, что именно для него пела она свои песни.

Но вдруг откуда ни возьмись детеныш саблезубого тигра проскочил по уступу между ног Атлатля и бросился прямо к свирепому хищнику.

В то же мгновение Атлатль заметил набухшие молочные железы саблезубого зверя и понял, что это была мать с детенышем – совсем маленьким, еще сосунком.

Он также понял, что все это время сойки верещали при виде детеныша. За спиной у зверя у склона горы находилась небольшая пещера, которую Атлатль сразу не заметил: это было логово саблезубой тигрицы.

Детеныш спотыкался и кувыркался. Взывая о помощи, он скатился прямо к огромным лапам матери. Тигрица наклонила голову, зубами осторожно ухватила детеныша за холку и направилась к логову. Атлатль вдохнул, чувствуя, что его грудь снова стала наполняться воздухом. Тигрица больше не выказывала к нему интереса. По крайней мере, пока.

Но как только юноша испустил вздох облегчения, с другой стороны от логова тигрицы появились два лютых волка: их силуэты отделились от небольшой рощи, находившейся между тигрицей и ее логовом.

Волков тоже привлекли отчаянные крики соек.

Саблезубая тигрица-мать опустила детеныша у своих передних лап и зарычала на лютых волков.

Еще четверо хищников медленно вышли из-за деревьев и встали полукругом напротив Атлатля и саблезубой тигрицы с детенышем.

Глава третья

Лютые волки. У них темный мех, желтые глаза и мощные челюсти, способные переломать кости своих жертв. Они охотились стаей и могли даже отбивать молодых мамонтов от стада.

И как раз сейчас они явно собирались применить это умение.

Саблезубая тигрица была гораздо крупнее любого волка по отдельности: шире в груди, выше в холке. Поэтому ни один серый хищник не пошел в лобовую атаку. Окружая тигрицу и ее детеныша, они подкрадывались к ним одновременно с разных сторон.

Тигренок пронзительно и яростно взвизгнул, а его мать зарычала. Волки подбирались все ближе, прижимая их к скале настолько близко к Атлатлю, что он почувствовал мускусный запах тигриной шерсти.

Один волк прыгнул сбоку, увлекая тигрицу-мать в сторону. В то же время его собрат атаковал детеныша, схватив его за переднюю лапу. Тигренок неистово взвыл и ударил волка другой лапой, оставив на волчьей морде кровавые полосы. Волк выпустил детеныша и отступил. Тот на трех лапах поковылял к матери, спрятавшись между ее огромных лап.

Тигрица отпрянула к Атлатлю, прижав его к возвышающейся позади скале. Юноша разглядел вздыбившуюся шерсть у нее на загривке и даже пылинки, слетающие с ее меха. Если бы он захотел, то мог бы положить руку на спину этой гигантской кошки.

Еще один волк прыгнул на них. Большая кошка резко повернула морду в его сторону. Одновременно с другой стороны на нее набросился следующий волк, и саблезубая тигрица ударила его своей огромной лапой. Кровь хлынула из разодранного бока. От удара волк откатился в сторону, но снова поднялся, угрожающе рыча.

Волки слегка попятились назад, а тигрица-мать лапой отодвинула детеныша за себя, почти к самым ногам Атлатля.

Юноша не участвовал в битве, но не раздумывая схватил крошечного тигренка правой рукой. Он оглянулся через плечо и увидел над собой выступ скалы. Атлатль посадил детеныша на выступ, откуда тот принялся скалить зубы находившимся внизу волкам.

Как ни странно, зажатый между саблезубой тигрицей и скалой Атлатль чувствовал себя в безопасности. Большая кошка, окруженная волками, не станет нападать на него. И волки не могли до него добраться, пока тигрица служит ему щитом из клыков и когтей. Но в безопасности он будет лишь до тех пор, покуда жива саблезубая тигрица.

Инстинкт подсказывал Атлатлю, что пора и самому карабкаться вверх.

Атлатль снова оглянулся. Он потратил драгоценные мгновения на то, чтобы отыскать выступы и трещины в каменной стене, за которые можно было уцепиться и подтянуться на руках наверх. Ему повезло, что у стены был небольшой наклон, – это облегчало подъем.

Юноша еще раз взглянул на волков. Два приближались с одной стороны, три – с другой.

Теперь любое промедление будет стоить ему жизни.

Атлатль кинулся прочь с места сражения, оставив свою метательную палку. Высоко подняв правую руку, он дотянулся до выступающего камня, а затем нашел, за что ухватиться левой. Потом он обнаружил трещины, в которые можно было засунуть ногу. Распластавшись по скале, Атлатль приподнялся на здоровой ноге и ухватился повыше правой рукой. Он поднялся еще на два уступа вверх, полагаясь на силу мышц и стараясь не опираться на слабую ногу.

Его лицо оказалось рядом с тигренком, сидящим наверху.

Атлатль увидел, что лапа саблезубого детеныша, израненная лютым волком, кровоточила в том месте, где была разодрана шкура. Он поднял глаза, и на мгновение их взгляды встретились. Но затем малыш вдруг замахнулся невредимой передней лапой, и его крошечные коготки царапнули Атлатля по носу.

Такая неблагодарность выглядела настолько возмутительной, что Атлатль должен был просто-напросто сбросить звереныша с уступа и отправить его на верную смерть к волкам. Однако вместо этого он только слегка поморщился от боли и улыбнулся из-за бесцеремонности детеныша.

Взобравшись на уступ рядом с тигренком, Атлатль почувствовал, что по его лицу течет кровь.

Зверек продолжал рычать и шипеть. Юноша понимал, что его следовало бросить на произвол судьбы, но тигренок спас ему жизнь, выскочив из кустов к своей матери. К тому же, несмотря на боль от царапин на лице, его бессмысленная отвага позабавила Атлатля.

– Если ты еще раз так сделаешь, я тебя распотрошу, – предупредил он тигренка.

Детеныш мгновенно привстал на задние лапы, а передней снова ударил его.

– Довольно с тебя, – решил Атлатль.

Он помахал левой рукой, чтобы отвлечь зверя, а другой схватил его под брюшко. Подняв детеныша над головой, Атлатль подсадил его на еще более высокий уступ. Теперь лютым волкам до него уж точно было не добраться.

– Держись подальше от меня, – предупредил юноша, – а не то…

Он так и не договорил, потому что в этот миг понял, что детеныш тигрицы был обречен погибнуть. Калеки выживают, только если им кто-нибудь помогает. Что-то подобное годами твердил Атлатлю его двоюродный брат Пауоу. Калеки только брали у племени и ничего не давали взамен. Они были обузой. Отец Атлатля Нутау никогда не произносил этого вслух, но юноша знал, что он тоже так считает. Сын был позором для Нутау, который стал главой племени благодаря своим охотничьим умениям, признанным лучшими среди остальных мужчин.

Тигренок меж тем заполз в кусты, в которых до этого прятался от соек.

– Значит, ты меня все-таки понимаешь, – кивнул Атлатль тигренку.

Юноша взобрался еще немного повыше, а детеныш остался сидеть внизу у его ног, выглядывая из кустов, которые однажды укрыли его от соек, и все еще шипел и фыркал на волков.

Волки в едином ритме метались взад-вперед. Ни один из них пока не нанес саблезубой тигрице смертельной раны, но каждый раз, когда в нее вонзались их зубы, на шкуре большой кошки оставалось все больше крови.

Атлатль видел, что тигрица слабеет, истекая кровью. Каждый раз она отражала атаки все медленнее, и каждый ее ответный удар был менее точным. Атлатль поморщился. Если бы он остался там, внизу, его бы вскоре разорвали на части.

Юноша отыскал большой камень и швырнул его вниз. Камень попал в голову одному из волков, приближающихся к тигрице. Оглушенный хищник тотчас же рухнул наземь. Огромная кошка сделала выпад, вонзив острые клыки в волчье брюхо. Тот завыл. Саблезубый хищник отпрянул назад.

Атлатль порадовался победе тигрицы.

Однако эта радость продлилась недолго. Было очевидно, что ее силы быстро истощаются. Схватка продолжалась до тех пор, пока, словно по команде, другие волки не набросились разом на саблезубую тигрицу, похоронив ее под серой рычащей волной своих тел.

Конец для тигрицы был предрешен, и Атлатль знал, что как только волки покончат с ней, то сразу приступят к поискам сбежавшей добычи.

Под гвалт и рев продолжавшегося внизу сражения Атлатль сосредоточился на своем спасении. Он собрался было подтянуться еще немного повыше, когда детеныш наклонился вниз, словно готовясь присоединиться к идущей внизу битве.

– Может, бросить тебя волкам? – спросил Атлатль у тигренка. – Тогда твоя смерть будет гораздо легче: тебе не придется ждать тут, среди камней, когда уйдут волки, и медленно умирать от голода.

Тигренок наклонил голову и уставился на Атлатля.

– Нет, – сказал тот саблезубому спутнику, – ты не часть племени.

Тигренок пододвинулся ближе.

– Говорю тебе: ты сам по себе. Тебе нельзя со мной.

На глазах у Атлатля тигренок чуть не свалился с уступа, ища опору своим большим неуклюжим лапам. Не раздумывая, юноша потянулся, чтобы удержать его. В конце концов, этот детеныш спас ему жизнь…

Поскольку лето еще не наступило, на Атлатле кроме шитых кожаных башмаков были зауженные штаны и безрукавка из выделанной звериной шкуры, а также сумка для орудий, представлявшая собой кожаный мешок на длинном ремне для ношения за спиной. Отложив в сторону сумку, он снял безрукавку через голову. Затем снова набросил ремень сумки себе на голые плечи и завернул в одежду детеныша. Зверь сопротивлялся, пока его голова торчала наружу, но, как только Атлатль прикрыл ее одеждой, сразу же притих.

Теперь, по крайней мере, он не мог поранить юношу.

Держа безрукавку под мышкой, Атлатль стал медленно и осторожно подниматься вверх. Он боялся оступиться, ведь из-за этого можно было запросто скатиться вниз. И он не смотрел назад, пока не преодолел три четверти пути вверх по скале.

Когда же он обернулся, волки уже рвали на части саблезубую тигрицу, неподвижно лежавшую на земле.

Атлатль ползком преодолел последний небольшой участок подъема и заковылял вниз по склону холма к палаткам и кострам племени, к безопасности.

Глава четвертая

Прижимая сверток с тигренком к груди, Атлатль неуклюже опустился на колени на берегу широкой неглубокой реки, протекавшей по Черепашьей долине. По пути сюда детеныш в свертке не шевелился и не издал ни звука.

Свободной рукой Атлатль зачерпнул воды и умылся, смывая кровь с порезов. После этого поцарапанную кожу на носу начало неприятно пощипывать. Юноша понял, что следы от когтей ему не скрыть. И когда он вернется в стойбище, люди начнут расспрашивать его о том, что произошло.

Атлатль выпрямился, держа узел под мышкой, и пошел вдоль берега к стойбищу. За излучиной реки, где у самой кромки воды стоит племенной водомерный камень, он выйдет на тропу, и та приведет его к месту, на котором женщины готовят еду, а дети играют.

Дойдя до поворота, Атлатль остановился, чтобы осмотреть камень. Не показалось ли ему, что уровень воды в реке поднялся?

Всегда, когда племя зимовало в Черепашьей долине, шаман – отец Пауоу, Банти – по традиции у берега реки устанавливал камень необычной формы, предупреждавший о подъеме уровня воды.

А все потому, что после сотворения мира боги повергли Бога-Черепаху, привязали его к валунам и сбросили в глубины бездонного озера за Горой призраков. Если Богу-Черепахе когда-нибудь удастся разорвать свои узы, тогда он нагонит вóды, чтобы в отместку затопить долину. Обязанностью шамана являлось каждый день следить за уровнем воды. Однако сейчас Банти был в походе с мужчинами. Поэтому данную обязанность возложили на старейшую женщину в стойбище Вавацеку – бабушку Атлатля и мать Банти и Нутау. Но она была слишком стара, чтобы сама спуститься по тропе к реке, да и видела с каждым днем все хуже и хуже. В этом деле бабушка полагалась на помощь Атлатля. Таким образом, именно он должен был спускаться к камню каждое утро и каждый вечер, чтобы сообщать ей, не поднялся ли уровень неглубокой реки выше отметины на камне.

Атлатль нахмурился. Возможно, вода действительно поднялась. Но если и так, то не выше длины пальца ребенка, то есть настолько незначительно, что он даже не был в этом уверен. А в таком случае ему не стоило беспокоить Вавацеку. Атлатль запомнил, на какой отметине камня находился уровень воды, и отметил для себя, что утром нужно будет еще раз внимательно все проверить.

А пока у него имелась другая забота – маленький саблезубый детеныш, завернутый в безрукавку, у него под мышкой.

* * *

– Атлатль!

Как только он выпрямился и перевел дыхание, то заметил, что по берегу реки к нему спешит Тахи. Они были примерно одного возраста. Вот уже несколько месяцев юноша замечал, что каждый раз при виде Тахи ему перестает хватать воздуха и приходится делать глубокий вдох.

Она спустилась к реке и ступила на небольшие плоские камни, идущие вдоль воды.

– Ты вернулся, – сказала Тахи. Если бы на ее месте был кто-нибудь другой, Атлатль ответил бы шуткой. В конце концов, и так ведь понятно, что он вернулся. Иначе его просто не было бы здесь.

Но перед ним стояла Тахи, поэтому ему трудно было говорить.

Тахи носила костяные украшения на запястьях и на шее, но Атлатль не сумел бы описать ни одно из них. Ее голос. Ее песни. Именно эти детали впечатывались в его сознание. Мягкость ее взгляда, изгиб губ. Даже линия носа девушки приводила его в восторг.

Нос…

Нет, дело вовсе не в ее носе, а в его. На нем виднелись царапины, и они все еще кровоточили.

Атлатль быстро прикрыл нос рукой, чтобы спрятать порезы.

– Да, – ответил он сдавленным голосом, – я вернулся.

Девушка остановилась в нескольких шагах и серьезно посмотрела на него.

– Тебе не нравится мой запах?

Часто, когда Тахи что-то спрашивала, ему казалось, что она хочет его подловить. Ответить «нет» означало бы признаться, что ему нравится ее запах. Ответить «да» было бы оскорблением. И ложью. Атлатль задумался над тем, как она это спросила. Или же «нет» будет значить, что ему не нравится ее запах, а «да», что нравится?

Лучше уж вовсе ничего не отвечать.

– Покажи, что ты прячешь, – попросила она, когда Атлатль благоразумно промолчал.

Он только промычал что-то в ответ.

Тахи подошла и дотронулась до его руки.

Изгиб ее губ. Линия носа. Ее мягкий взгляд. И прикосновение рук. Все эти подробности Атлатль мог описать наизусть. Он вспомнил, как думал о песнях Тахи, когда к нему приближался саблезубый тигр, как верил, что она пела их для него, и надеялся, что сможет вспомнить эти песни в следующей жизни.

Девушка отвела его руку, которой он прикрывал поцарапанный нос.

– Саблезубый тигр, – пояснил он, когда ее глаза расширились от удивления.

– Саблезубый тигр?

– Я пел, чтобы напугать его.

– Удивительно, что он не упал замертво, – подметила Тахи. – Твое пение – это грозное оружие.

– К сожалению, – вздохнул Атлатль, – его смерть – не моя заслуга.

Возможно, ей бы понравилась его история. Он задумался, стоило ли продолжать рассказывать ей о саблезубой тигрице, ее детеныше и лютых волках.

– Тебя не было очень долго, – сказала Тахи.

Неужели она это заметила? Сердце юноши учащенно забилось.

– Дети скучали и спрашивали о тебе, – добавила девушка.

Его словно окатили ледяной водой. Мужчины ушли на охоту, а Атлатль должен был смотреть за детьми, чтобы с ними ничего не случилось.

– В одиночку на холмах может быть очень опасно, – продолжила Тахи.

– Значит, хорошо, что я вернулся, – ответил он.

– Конечно, – промолвила девушка. Когда он попытался понять, значит ли это, что она скучала по нему за время его отсутствия, Тахи продолжила:

– Не будь тебя, кто бы тогда рассказывал детям предания?

Его будто снова окатили водой.

Но Тахи тут же улыбнулась, давая понять, что дразнит его, и юноше захотелось танцевать от счастья.

Глава пятая

Когда Тахи ушла к женщинам на другой стороне стойбища, Атлатль направился вверх по тропе к береговой возвышенности. Он увидел знакомые палатки из выделанных звериных шкур, расставленные вокруг кострищ в центре лагеря. Палатки делали из трех верблюжьих шкур: их сшивали вместе, накидывали на каркас и перевязывали кожаными ремнями. Вокруг основания палаток раскладывали кости мамонтов, прижимая ими шкуры, лежавшие на земле внахлест.

Племя насчитывало двадцать пять человек: на одного меньше, чем на общем Собрании всех племен в прошлом году. Дважды в год – весной, после таяния снегов, и осенью, до выпадения первого снега, – все племена собирались в одном месте, чтобы торговать и устраивать праздники. Они показывали друг другу свои орудия и делились новыми методами их изготовления; рассказывали об исследованных далеких землях и новых находках драгоценного камня. Молодежь из разных племен могла вместе гулять, и молодые люди старались убедить девушек покинуть свои племена и перейти жить к ним.

Тахи и ее мать присоединились к их племени на последнем Собрании, но с тех пор они лишились троих людей. Одной из них стала мать Тахи: ее убил лев. Двумя другими были младенцы, которые заболели и не пережили зиму.

На окраине стойбища Атлатль увидел трех маленьких девочек и самого младшего в племени мальчика. Дети сидели на корточках вокруг Пауоу, который расположился на траве, то и дело опуская руку в корзину с ягодами. Пауоу, должно быть, был уверен, что никто из детей не расскажет этого женщинам, – ведь ягоды нужно собирать, сушить и припасать на зиму.

Пауоу родился весной, а Атлатль – осенью. Разница в возрасте давала Пауоу преимущества в росте и стати, не говоря уже о том, что у Атлатля была искалечена нога. Когда пройдет зима, оба станут достаточно взрослыми, чтобы ходить на охоту и в походы вместе со всеми мужчинами. Однако из-за своей ноги Атлатль будет все время оставаться в стойбище, а Пауоу получит шанс проявить себя среди мужчин.

Когда Атлатль подошел к Пауоу и детям, то увидел, как Аписи, шестилетний мальчик, потянулся за ягодой, а Пауоу шлепнул его по руке так, что малыш взвизгнул. Девочки Нуна, Кими и Вапун отодвинулись от корзинки подальше.

Нуна подняла глаза и увидела Атлатля. Он старался держать вывихнутую ногу прямо, чтобы его хромота была менее заметна.

– Атлатль! Атлатль! – воскликнула девочка. Она побежала к нему, и ее лицо просияло улыбкой. Остальные трое детишек помчались следом за ней.

Пауоу нахмурился. Дети никогда не бежали навстречу ему так, как к Атлатлю.

Дети резко остановились, едва не врезавшись в него. Атлатль заметил, что их руки были выпачканы соком ягод, а губы оставались чистыми. Пауоу был суровым надсмотрщиком. Он заставлял детей собирать ягоды, но есть их не позволял.

Пауоу чуть помедлил, а потом тоже направился к ним. Он передразнил походку Атлатля, нарочито хромая, но юноша сделал вид, будто не заметил этого. Ему не хотелось доставлять Пауоу удовольствие, показывая, как обидно, когда над тобой насмехается двоюродный брат.

– Что с твоим лицом?! – воскликнула Нуна, показывая на порезы на носу и щеках Атлатля.

– А что в свертке? – спросил Аписи, указывая на скомканную безрукавку, которую юноша держал под мышкой.

Атлатль ожидал этих вопросов, поэтому заранее продумал ответы. Племя позволяло некоторым животным жить вместе с ним. Собаки, которые на самом деле были всего лишь полуодомашненными волками, кочевали вместе с племенем. Эти звери увязывались за людьми ради подачек и объедков. Собак ценили, потому что они предупреждали племя о приближении хищников и их лай часто отпугивал диких зверей.

Однако Атлатль не мог припомнить никаких историй о том, чтобы кто-то из племени привел животное в стойбище не для того, чтобы снять с него шкуру и съесть, а для чего-то другого.

Тигренок стал бы в некотором роде исключением. Атлатль подумывал о том, чтобы просто незаметно пронести детеныша в стойбище, но об этом бы все скоро узнали. Поэтому юноша решил действовать открыто, словно и нет ничего особенного в том, что он держит в руках котенка страшного хищника, завернутого в безрукавку. Если собаки могут стать частью племени, возразил бы он, то почему ею не может стать детеныш саблезубого тигра?

– Что с моим лицом? – ответил он Нуне. – Это на меня напал саблезубый тигр!

Нуна отпрыгнула, изображая страх.

– Как в тот раз, когда на тебя напала Громовая птица? Расскажи нам! Расскажи!

Радость от предвкушения очередного повествования Атлатля озарила лицо Нуны. Прошло уже очень много лет с тех пор, как люди видели в небе парящих Громовых птиц. Некоторые и вовсе думали, что этих птиц просто в давние времена выдумали старейшины, но дети до сих пор любили слушать предания о них.

– Нет, это не Громовая птица, – возразил Атлатль. Пауоу стоял теперь достаточно близко, чтобы расслышать его. – На этот раз мне попался саблезубый тигр. Большой и свирепый.

– И ты не попытался убежать от него? – спросила Нуна.

– Порезы у меня на лице, – усмехнулся он, – а не на спине.

– Да Атлатль никогда и не смог бы убежать от саблезубого тигра, – вмешался Пауоу, подходя к ним.

Эта нападка со стороны брата не стала неожиданной для юноши. Отец Пауоу Банти и отец Атлатля Нутау были братьями, но вели себя настолько враждебно по отношению друг к другу, насколько это возможно в их небольшом племени. И Пауоу, в свою очередь, считал Атлатля своим врагом.

– Спасибо, – кивнул Атлатль своему двоюродному брату.

– Он никогда не смог бы убежать от саблезубого тигра, – продолжал тот, обращаясь к детям, – ведь дело в том, что Атлатль не может бегать. Это ясно любому. Он, видимо, поцарапал себе лицо, когда упал в колючий куст.

И тут юноша обрадовался, что поддался порыву взять тигренка с собой. Малыши благоговели перед Атлатлем, который восхищал их своими рассказами и относился к ним как к собственному маленькому племени внутри их большого общества.

Однако с возрастом они все поймут. Уже следующей весной им станет ясно, что Атлатль из-за своей неполноценности не сможет ходить на охоту. Тогда дети перестанут обожать Атлатля. Но пока что они ловили каждое его слово.

– Если бы я упал в колючий куст, – сказал Атлатль Пауоу, – смог бы я тогда вместе с саблезубой тигрицей защищаться от лютых волков?

– Лютые волки? – переспросил Пауоу. – Да кто в это поверит?

– Да, волки, – повторил Атлатль. – Саблезубая тигрица погибла, а я спасся. Если бы этого не произошло, то как бы мне удалось взять детеныша, который спас мне жизнь, когда его мать загнала меня в ловушку?

Атлатль опустился на колени, положив перед собой сверток, и развернул безрукавку. Все ахнули от удивления, а крохотный саблезубый тигренок сощурился от яркого света.

– Ты просто где-то нашел зверенка, больного и умирающего, – заявил Пауоу. – Мать бросила его.

Пауоу наклонился, собираясь ткнуть детеныша, но тот, зарычав, хлестнул наглеца по пальцам лапой.

Пауоу вскрикнул и затряс рукой. Из глубоких порезов закапала кровь.

– Я убью его! – воскликнул он под хохот детей.

– Нет, не убьешь, – ответил Атлатль. – Он спас мне жизнь. Теперь я его защищаю. Если увижу, что ему как-то навредили…

– Ты ничего не можешь мне сделать, – заявил Пауоу. – Если ты ударишь меня, я вынесу это на Совет старейшин. В нашем возрасте так решаются эти проблемы.

Соплеменники сражались вместе и не выступали друг против друга. Людей осталось слишком мало, а выживать было слишком трудно. Если один человек из племени причинял вред другому, то Совет старейшин выслушивал обоих и выносил решение. Самым жестоким наказанием было изгнание, ведь люди не выживали в одиночку.

– Я никогда не сделаю тебе ничего плохого, – сказал Атлатль. И засмеялся: – Хотя, может, когда-нибудь ты проснешься и обнаружишь, скажем, змею у себя под покрывалом.

Пауоу отшатнулся, как будто Атлатль действительно протянул ему змею. Все в племени знали, что Пауоу боялся змей, даже самых безобидных.

– Саблезубые тигры убивают людей! – не унимался тот. – Тигр не принадлежит племени! Женщины меня послушают. Вот увидишь!

Он помчался обратно в стойбище так быстро, будто за ним гналась змея.

Дети засмеялись и подошли ближе поглядеть на тигренка. Он снова зарычал, но уже потише. Когда он открыл пасть и оскалил зубы, все увидели два больших клыка, по которым стало понятно, что это действительно саблезубый тигр.

– Поглядите на его лапку! – воскликнула Нуна. – Он ранен.

– И еще ему нужна еда, – добавил Атлатль. – Мы найдем ему мать. Пойдемте со мной!

Глава шестая

В окружении детей Атлатль направился к самой окраине стойбища, где обычно блуждали собаки. Он знал, что среди них есть старая кормящая собака со щенками. Это животное было дружелюбнее всех остальных. Когда Атлатлю становилось одиноко, он иногда уходил на окраину стойбища и рассказывал этим животным предания. Часто, когда он угощал старую собаку объедками, она, не огрызаясь, брала еду прямо из его рук.

Собаки лежали на вытоптанной траве лужайки. Некоторые из них подняли головы при виде приближающихся детей. Но они привыкли к людям племени, которые приходили сюда, и поэтому не проявили к гостям особого интереса. Был жаркий полдень, а значит, прекрасное время для того, чтобы лениво понежиться.

Старая собака лежала на боку, а щенки копошились возле ее брюха. Они, попискивая, сосали молоко. Увидев Атлатля, собака застучала хвостом по земле в знак приветствия.

Он присел напротив нее, а дети остались наблюдать позади. Один из щенков направился к ним неуверенным шагом, неуклюже пошатываясь.

Атлатль осторожно вытащил саблезубого тигренка из своей безрукавки так, чтобы тот не смог его поцарапать. Он приподнял с земли щенка и провел его боком против шерсти тигренка, чтобы на нем остался собачий запах, затем повторил это несколько раз. Саблезубый детеныш так ослабел, что не мог сопротивляться. Он был ненамного крупнее щенка, которому, казалось, нравилось, что человек уделяет ему внимание.

А вот со старой собакой Атлатлю нужно вести себя осторожнее.

Он тихонько подошел к ней и положил тигренка среди щенков, кормящихся у брюха матери. Детеныш, должно быть, учуял запах молока, так как почти сразу же вцепился в сосок собаки и стал чмокать, зажмурив глаза от удовольствия.

Атлатль отошел и сел поодаль вместе с детьми.

Немного погодя старая собака повернула голову к своему брюху. Она обнюхала тигренка, а затем осторожно облизала его, очистив от крови рану на его передней лапе. Все это время детеныш урчал от удовольствия.

– Видите, – торжествуя, сказал Атлатль своим маленьким обожателям, – мы нашли ему мать.

Откуда-то сзади снова донесся голос Тахи, и, как всегда, услышав его, юноша почувствовал странную слабость.

– Атлатль, – мягко произнесла она, – тебя зовет бабушка. Пауоу пытался убедить ее, что царапины на его руке появились из-за детеныша, которого ты защищаешь.

Девушка засмеялась, и ее смех был подобен радостному щебетанию птиц.

– А я-то думала, что это ты выдумываешь всякие истории – не Пауоу!

– Гляди, Тахи, – вмешалась Нуна и показала на тигренка. – Это правда. Вон он. Со щенками!

Тахи хлопнула в ладоши от восхищения.

– О, Атлатль, он такой милый!

Радуясь тому, что саблезубый тигренок так умилил ее, юноша подумал, как здорово было бы принести Тахи в подарок птичьих перьев.

Тахи прекратила смеяться и забеспокоилась:

– Но теперь тебе придется ответить на обвинения Пауоу. Вавацека и остальные женщины ждут тебя.

* * *

В долине, которую племя выбрало для зимовки, было много дичи. Холмы защищали эту землю от сильных ветров. Несмотря на то что река оказалась неглубокой, ее течение было быстрым, и она не замерзла, когда выпал снег. Поскольку племя не собиралось кочевать до самой весны, землю внутри палаток устлали шкурами животных для утепления. Между кострами стояли стулья-треноги, сделанные из связанных палок, на которые была натянута кожа. Весной, когда племя снова соберется переместиться всем стойбищем, в дорогу стулья разберут, а шкуры аккуратно сложат.

Вавацека сидела на стуле в окружении женщин. Возле нее, ухмыляясь, стоял Пауоу.

Когда голоса женщин затихли при появлении Атлатля, Вавацека повернула голову в его сторону. Ее лицо было изрезано глубокими морщинами, руки иссохли, а глаза затуманились. Единственное, в чем у нее еще оставалась сила, так это рассудок и голос.

Атлатль подошел, ковыляя, и остановился прямо напротив нее. Он часто помогал Вавацеке собирать растения, необходимые для лечебных снадобий, и за этим делом они непринужденно беседовали, как старые друзья. Но здесь, на виду у женщин, он осознавал ее уважаемое положение в племени и почтительно ждал, когда она заговорит.

Посреди этого молчания Атлатль заметил, что ноздри бабушки расширены. Несмотря на то что ее зрение сильно ослабело, слух и обоняние все еще были остры.

Если бы Атлатль подсказал бабушке, что он пришел, она бы оскорбилась. Вавацека наверняка это знала сама.

– Итак, – сказала она, – один из моих внуков обвиняет другого.

Атлатль прекрасно понимал, почему в ее голосе сквозила грусть. Он понимал, как сильно ей хотелось, чтобы ее сыновья – отец Пауоу Банти и отец Атлатля Нутау – вели себя как братья, а не как яростные противники. Оба они полагали, что их сила – Банти как шамана и Нутау как предводителя охотников – давала каждому из них право стать истинным вождем племени. Банти не скрывал своей обиды на то, что вождем считался Нутау.

– Если Пауоу сказал тебе, что я принес в стойбище саблезубого тигра, – молвил Атлатль, – то это не клевета. Это правда.

Он не видел смысла отрицать то, что можно легко проверить.

– Саблезубый тигр, – повторила Вавацека. – И ты натравил его на Пауоу?

Женщины молчали, поскольку они тоже уважали возраст и мудрость Вавацеки. Одна из них протыкала шкуру костяной иглой и протягивала кожаную нить, чтобы сшить два куска кожи. Другая связывала веревкой пучки травы. Однако Атлатль чувствовал, что этот разговор был им также интересен.

– Да, я натравил его на Пауоу, – кивнул Атлатль. – Это было ужасное нападение. На него бросился огромный зверь. Во-о-от такой громадный!

Юноша сложил ладони чашечкой, как будто старался удержать в них воду, чтобы показать, насколько мал детеныш.

– Когда Пауоу его ткнул, зверь прыгнул на него и чуть не сбил с ног. Я оттащил его от Пауоу, спасая тому жизнь, и вот посмотрите, что этот свирепый зверь сделал со мной!

Атлатль показал на свой нос.

Некоторые женщины захихикали.

– Пауоу, – сказала Вавацека, – покажись из-за моей спины и встань лицом ко мне.

Тот, шаркая, вышел вперед.

– Ты ткнул саблезубого детеныша? – спросила она.

– Я не понимал, живой он или мертвый, – угрюмо ответил Пауоу, опустив голову. – Атлатль должен был убить его, перед тем как принести в лагерь.

– Я не спрашивала, живой он был или мертвый. Я спросила, ткнул ли ты его.

– Да, – признался он наконец.

– Значит, он не напал на тебя, как ты утверждал, а защищался?

Пауоу промолчал.

– Ложные показания перед любым членом Совета старейшин – это серьезный проступок, – заметила Вавацека. – Даже такая ложь, которая кажется безобидной.

Пауоу фыркнул:

– Атлатль только что сказал, что зверь был огромный и сбил меня с ног! Вы ему лучше расскажите, что значит говорить правду!

– Ты же умен. Или хочешь сделать вид, будто не понимаешь шуток?

Пауоу глубоко вздохнул: он понимал, что любой ответ выставит его не в лучшем свете.

Вавацека произнесла:

– Я повторяю. Лжесвидетельство Совету старейшин – серьезное преступление.

– Я не стою сейчас перед Советом старейшин, – возразил Пауоу.

– И все-таки ты прибежал и попросил меня вынести приговор твоему двоюродному брату, словно я являюсь членом Совета.

И на это Пауоу тоже нечего было ответить.

Вавацека вздохнула и обратилась к Атлатлю:

– Саблезубый тигр, каким бы маленьким он ни был, не может жить в племени. Тигры охотятся на людей. Почему мы должны делиться с ним пищей, чтобы помочь ему вырасти?

Атлатль ожидал этого вопроса и знал, что жизнь детеныша зависела от того, сможет ли он убедить Вавацеку его оставить.

Атлатль рассказал ей о том, как саблезубая тигрица-мать загнала его в ловушку, как детеныш спас ему жизнь, как появились лютые волки и как теперь звереныш, которого он называл Тигренком, словно это было его имя, примостился под боком старой кормящей собаки.

Он понимал, что это прозвучало убедительно, и надеялся, что такой хороший рассказ сможет повлиять на решение Вавацеки.

– Видите, – сказал Атлатль закончив, – детеныш спас мне жизнь. Ведь племя сильно потому, что мы все вместе сражаемся за выживание. А он спас члена нашего племени и заслуживает быть одним из нас.

– Мне это не нравится, – заметила Вавацека. – От хищника, который живет и растет среди нас, не стоит ожидать ничего, кроме неприятностей.

– Видите! – воскликнул Пауоу. – Видите! Дайте мне убить этого зверя!

Атлатль заметил, как по лицу Вавацеки пробежала тень недовольства и как между собой стали перешептываться женщины. Нет, Пауоу не имел права говорить такое. К тому же он перебил Вавацеку. Теперь, если бабушка решит, что Тигренка нужно убить, остальным покажется, будто она повинуется мальчишке.

– Детеныш будет жить среди собак племени, – сказала Вавацека Атлатлю.

Она повернулась к Пауоу:

– Если я услышу, что ты причинил ему вред, тебя накажут.

Вавацека снова обратилась к Атлатлю:

– Когда детенышу потребуется другая еда, кроме молока, тебе придется кормить его мелкой рыбой и птицей. Понятно? Никакой нашей ценной пищи.

Это была настоящая победа. Конечно, можно попробовать возразить, сказав, что время, которое Атлатль потратит на добычу мелкой рыбы и птиц, было бы лучше провести за сбором ягод и корней для зимних припасов.

Тем не менее он кивнул.

– Пройдет немного времени, прежде чем звереныш станет достаточно большим и сможет защищать себя самостоятельно, – добавила Вавацека. – Когда это произойдет, отведи его на холмы и отпусти там. Так ты вернешь ему долг.

– Я понимаю, – кивнул Атлатль. На большее он и не мог надеяться.

– Теперь, – продолжила Вавацека, – расскажи мне про водомерный камень. Не поднялась ли вода в реке?

– Нет, – ответил Атлатль не колеблясь. Зачем ему было расстраивать бабушку из-за такого несущественного изменения, которое наверняка ему всего лишь померещилось?

Глава седьмая

Атлатль сидел на травянистом холме над рекой, откуда можно было расслышать голоса женщин. Детеныш, растянувшись, лежал на земле возле него и тихонько похрапывал. С тех пор как они пережили нападение лютых волков, прошел лунный цикл от полнолуния к темноте и снова до полной луны, и теперь мужчины должны были вернуться со дня на день.

Где-то за спиной Атлатля играли и смеялись дети, и их веселье ввергало его в грусть. Такое с ним иногда случалось. Находясь среди племени, он чувствовал себя одиноким.

Атлатль протянул руку и почесал голову Тигренка, утешаясь обществом животного.

Утром первого дня, когда юноша забрал Тигренка от щенков, зверь лишь слегка рыкнул на него и ударил лапой вполсилы, а затем позволил отнести себя к реке, где Атлатль проверил водомерный камень. На второе утро он уже не стал рычать и замахиваться. На третье Тигренок унюхал приятеля и сразу запрыгнул ему на руки, что очень обрадовало Атлатля. На четвертое утро Тигренок сам последовал за ним к реке. В тот же вечер он нашел спящего Атлатля и пролежал всю ночь у него под боком, свернувшись калачиком. После этого зверенок все время находился рядом с юношей, возвращаясь к своей матери-собаке только затем, чтобы попить молока.

Тигренок рос в два раза быстрее, чем щенки, с которыми он, играя, кувыркался и дрался. Рана на его передней лапе зажила, и он все чаще выигрывал. Как и предсказывала Вавацека, Тигренок рос гораздо более крупным и быстрым, чем щенки, принявшие его как своего брата.

С одной стороны, это радовало Атлатля, ведь детеныш был здоров и силен. С другой – он боялся. Скоро Тигренок станет большим, и у Атлатля не будет иного выбора, кроме как отпустить его на волю в холмы, чтобы впредь зверь сам заботился о себе.

Юноша знал, что будет горевать о нем, словно о погибшем друге.

Атлатль закрыл глаза и тихо запел, как будто тот день уже настал. Так племя чтило память мертвых.

Он почувствовал чью-то руку на своем плече и вздрогнул.

– Я пришла спросить, не расскажешь ли ты детям какую-нибудь историю, – молвила Тахи. – Но не могла не заслушаться твоим пением.

Атлатль улыбнулся, увидев, что она вплела себе в волосы подаренные им цветные перья.

– И не сбежала? Разве ты не считаешь мое пение грозным оружием?

– Твой голос не создан для того, чтобы петь мелодии, – произнесла Тахи. – Важно лишь то, что пение исходит от сердца.

Она присела рядом с ним, скрестив ноги. И спросила, глядя на горизонт:

– Ты помнишь свою мать?

Атлатль знал, почему она спрашивает его об этом. Прошлой зимой мать Тахи погибла.

– Нет, – ответил он. – Мне жаль. Я был слишком маленьким, когда она умерла, и не запомнил ее.

– Порой я даже завидую тебе, – отозвалась девушка. – Каждый день меня охватывает тоска по матери. Я помню столько всего! Каждый вечер я пою, думая о ней. Вспомнить отца у меня не получается, поэтому я не плачу и не пою о нем. Ничто не ранит мое сердце, кроме моей матери…

Атлатль посмотрел на нее.

– Я хотел бы встретить свою мать, чтобы у меня появились воспоминания о ней, и тогда я бы оплакивал ее. Я думаю, все это очень тяжело. – Он сорвал травинку и стал рассматривать ее. – Люди говорят, что я на нее похож. Ей тоже нравилось рассказывать истории. И я уж точно не похож на моего отца. Он…

Юноша запнулся. Не стоило делиться с другими своими трудностями.

– Он… что? – спросила Тахи.

Атлатль встал, стараясь не припадать на искалеченную ногу, и улыбнулся ей, как будто они всего-навсего обсуждали, пойдет ли дождь.

– Ты говорила о детях, – напомнил он. – Хочешь, чтобы я рассказал им историю?

Пока они шли, Атлатль прилагал все силы, чтобы скрыть свою хромоту. Тигренок не отставал от них ни на шаг.

* * *

Под восторженными взглядами детей племени Атлатль установил большой черный камень на краю береговой возвышенности и с самым серьезным видом осмотрел его. Немного подумав, он удовлетворенно кивнул. Многие свои рассказы он к тому же хорошо обыгрывал.

– А теперь, – спросил он своих слушателей, – вы уверены, что вам не нужно сейчас идти на поиски дождевых червей?

– Громовая птица! Громовая птица! – выкрикнула маленькая Нуна, и все остальные эхом подхватили ее слова. Пауоу пожал плечами, пытаясь показать, что ему все равно. А может, ему действительно было неинтересно. Атлатль часто задавался вопросом, почему Пауоу всегда находился рядом, всем своим видом показывая: все, что делает Атлатль, его не интересует.

– А может, вы хотите послушать предание о буйволином навозе? – спросил рассказчик, с ухмылкой глядя на Пауоу. Несколько лет назад Атлатль вырыл яму возле тропинки среди деревьев. Он заполнил ее свежим буйволиным навозом и прикрыл листьями, а затем натянул между стволами на уровне колен веревку из дерна и вынудил Пауоу побежать за ним по тропинке. Состязание казалось неравным: Пауоу быстро догонял Атлатля и смеялся над его медленным бегом и хромотой. На одной ноге Атлатль перескочил через веревку и, сделав еще один прыжок, оказался в стороне от навозной ямы, а Пауоу споткнулся о веревку и упал лицом прямо в навоз. Перепачканный, он взревел от ярости и на виду у всего племени, спотыкаясь, кинулся к реке, и все они громко смеялись над проделкой Атлатля.

– Сначала расскажи нам о Громовой птице! – настаивала Нуна. Она была самой младшей, ей исполнилось пять лет.

– Тогда слушайте предание о Громовой птице, – объявил Атлатль. Взяв камень того же размера и цвета, что и первый, он отмерил два шага, затем остановился и, прищурившись, осмотрел землю.

На берегу веял легкий ветерок, сдувающий надоедливых насекомых, и было уже тепло.

Атлатль заговорил драматическим шепотом:

– Эта птица настолько огромная, что, когда она взлетает, ее крылья создают гром и вызывают грозу. Размах ее крыльев равен расстоянию между этими камнями.

– Все это мы уже знаем, – вмешался Пауоу, обращаясь к детям. – Вот почему старейшины называют этих птиц Громовыми. Потому что, когда они появляются, часто приходит гроза и гром.

Наверное, подумал Атлатль, Пауоу всегда слушал только для того, чтобы не упустить повода высмеять его.

– Нет, Пауоу! – одернула его Нуна. – Пусть Атлатль рассказывает предание!

Пауоу скрестил руки на груди и поджал губы.

Атлатль обрадовался, что авторитет рассказчика давал ему определенную власть над Пауоу.

– Я был еще ребенком, – продолжил Атлатль, – играл на берегу, таком же, как этот, и помню, как глядел вниз с обрыва. И вдруг меня накрыла большая тень: что-то сбило меня с ног, и я стал падать. Большой куст не дал мне скатиться вниз, иначе я бы упал в реку и утонул.

Атлатль ненадолго прикрыл глаза. Хотя он часто рассказывал эту историю, единственное, что отчетливо запомнил, так это мелькание огромной тени, ощущение падения и острую боль в сломанном колене, свои попытки зацепиться за куст и крики о помощи. Первым из племени к нему подошел отец Пауоу Банти: он глянул вниз с обрыва и отправился за помощью. Поскольку Атлатль не очень хорошо помнил саму Громовую птицу, подробности этой истории он узнал позже от своей бабушки: по ее словам, во времена ее детства на земле жили настолько большие Громовые птицы, что могли унести младенца. Не раз она рассказывала, что сама видела этих птиц.

И все же Атлатль уверенно продолжил свой рассказ:

– Я не хотел, чтобы Громовая птица отнесла меня в свое гнездо и разорвала там на части, собираясь накормить птенцов. Я схватил острый камень и приготовился защищаться.

– Твоя нога, – перебил Аписи. Его лицо было заляпано грязью. Он шепелявил из-за большой щели между передними зубами. – Мы знаем, что ты, когда падал, сломал ногу. Как же ты тогда мог стоять?

Это было правдой. При падении Атлатль ударился ногой, из-за чего навсегда повредил колено.

Сколько раз он рассказывал эту героическую историю о своем сражении с Громовой птицей, но еще никто из детей не задавал ему такого вопроса. Атлатль насторожился.

Аписи посмотрел на Пауоу, а затем снова поглядел на рассказчика с нескрываемым недоверием. Вот оно что, понял Атлатль. Первое предвестие измены. Он частенько подозревал, что Пауоу за его спиной плохо отзывается о нем при детях.

– Моя нога ужасно болела, – кивнул Атлатль. – Мне удалось зацепиться за растущий рядом куст и подтянуться на одной руке. А когда птица бросилась вниз, чтобы схватить меня и унести, другой рукой я кинул ей в голову камень и…

– Это доказывает, что ты, как и все дети племени, – вмешалась Тахи, – храбрый и удивительный.

Тут вступил Пауоу:

– Все мы знаем, что Атлатль сначала выдумывает истории, а потом сам начинает в них верить. А мы слушаем его, чтобы он думал о себе лучше, чем он есть на самом деле.

– Без историй, – возразила Тахи, – у нас не было бы воспоминаний. А без воспоминаний мы ничто.

– Воспоминания должны быть правдивыми! – рявкнул Пауоу.

– Воспоминания учат нас понимать то, что важно, – ответила Тахи.

– Не могу поверить, что ты защищаешь этого… этого… калеку! – воскликнул Пауоу. – Подумай, он хоть раз сможет принести тебе оленя, которого можно будет приготовить на костре?

– В племени, – ответила Тахи, – у всех разные роли.

Ее аргументы в защиту Атлатля были довольно слабы, ведь мужчины всегда проявляли себя в первую очередь на охоте. Однако тот факт, что она защищала рассказчика, придавал ему сил.

– Да уж, Атлатль – великий охотник! – ухмыльнулся Пауоу. – В конце концов, разве не он убил ту птичку с красивыми перьями, которые у тебя в волосах? Всем известно, что это большой и опасный зверь.

– Пауоу, – прервал его Атлатль, – гляди, это не змея у тебя под ногами?

Тот вскрикнул и подскочил. Дети захихикали.

– С меня хватит, – заявил Пауоу. – Довольно! – И с грозным видом двинулся к противнику.

Но тут к Атлатлю пришла помощь оттуда, откуда он совсем не ожидал.

Раздалось рычание саблезубого тигренка.

Атлатль уже успел позабыть о нем, но, должно быть, громкие голоса разбудили зверя. Теперь детеныш стоял между юношами, напряженно расставив передние лапы и рыча.

На мгновение Пауоу отскочил назад. Тигренок теперь был в два раза больше щенков, хотя все еще слишком мал, чтобы представлять опасность. Но его рык производил сильное впечатление.

Пауоу снова двинулся на Атлатля, и его лицо стало еще злее.

Атлатль принял устойчивую позу, приготовившись защищаться. Ему бы следовало поберечься, но втайне он радовался возможности ударить Пауоу.

Тахи металась между ними.

– В племени не воюют друг с другом, – приговаривала она. – Вы оба это знаете! Вы уже взрослые, если подеретесь, вам придется предстать перед Советом старейшин!

– Он постоянно издевается надо мной, – злился Пауоу. – Будто сам лучше! Да вы посмотрите на него! Его нога! Он…

– Тахи, – сказал Атлатль. – Отойди. Это не твоя битва.

– Я пытаюсь защитить вас обоих! – сердито ответила она.

– Отойди! – Атлатль слышал, как окреп его голос, в то время как он пытался подавить в себе гнев и обиду из-за увечной ноги, которая приносила ему столько стыда. Он проиграет этот бой, но, видимо, это не имело особого значения. Важно одно: он будет драться.

Тахи хотела было снова возразить, но тут раздался голос Аписи.

– Пауоу! – закричал он, указывая в сторону стойбища. – Мужчины! Мужчины вернулись!

Глава восьмая

Тук. Тук. Тук. Тук.

Наступило теплое утро, и небо было ясно-голубым. Мужчины племени, рассевшись по кругу, изготавливали орудия и спокойно беседовали. Атлатль сидел с краю, держа в руках новую камнеметалку, и ждал возможности поговорить со своим отцом Нутау. Однако после возвращения из похода тот был слишком занят, чтобы уделить сыну хоть сколько-нибудь внимания.

Тук. Тук. Тук. Тук.

Атлатлю был хорошо знаком этот стук. Он шел со стороны одного из охотников, сидевших позади Нутау. Широким основанием оленьего рога мужчина наносил легкие и быстрые удары по камню, а когда наконечник для копья был готов, смахнул ровные осколки перед собой на землю.

Нутау и Банти почти ничего не сказали насчет присутствия детеныша саблезубого тигра среди племени. Они согласились с решением, которое вынесла Вавацека: когда тигренок вырастет и сможет сам о себе позаботиться, Атлатль отведет его на холмы и выпустит на волю.

Внутри племени существовало четкое распределение ролей. Это было необходимо для выживания. Некоторые, например Вавацека, обладали особыми умениями. Они хорошо разбирались в растениях: какие из них ядовитые, какие можно есть, какие нужно сперва приготовить, какие полезны при болях в суставах (например, кора горной ольхи) или головных болях (кора ивы).

Некоторые навыки требовалось иметь каждому. Женщины учили девочек делать веревки из травы и кожаных ремней, плести корзины и шить одежду из звериных шкур при помощи маленьких лезвий и швейных игл, вырезанных из бивня мамонта.

Мужчины занимались изготовлением орудий. В своих сумках они носили по одной или две заготовки – камни, отесанные до необходимого размера, чтобы из них потом можно было сделать скребки, лезвия или резцы. Заготовке также можно придать форму рубила, то есть двухстороннего, зауженного сверху острия, служившго для изготовления наконечника копья.

Атлатлю казалось, что в племени ему вовсе не отводилось никакой роли. Поскольку он не мог охотиться, мужчины не считали юношу своим. Женщины также не привлекали его к работе, но он, наблюдая за ними, научился плести корзины и шить одежду.

Атлатль проводил много времени со своей бабушкой Вавацекой и перенимал от нее знания о растениях, но ему все еще предстояло многому научиться. Бабушка любила шутить, что научила внука всему, что он знал о растениях, но даже еще не половине того, что знала сама.

И вот теперь внутри круга рядом с Пауоу на корточках сидел Нутау – сильный коренастый мужчина, чем-то похожий на саблезубого тигра. Нутау был широкоплечим, с крепкими руками и слегка косолапил. Атлатль и мечтать не мог о том, чтобы стать таким же мощным, как отец. Юноша был гораздо более щуплым и больше походил на мать.

Атлатлю хотелось, чтобы отец сидел рядом с ним, а не с Пауоу. Он жаждал, чтобы охотники признали его и приняли в свои ряды. Поэтому Атлатль часто наблюдал за их работой со стороны. Они неохотно отдавали ему ненужные каменные отщепы, и юноша старался найти способ опробовать их технику, когда оставался один. Вот почему он поднаторел в изготовлении орудий, хотя было очень маловероятно, что когда-нибудь ему удастся применить это на охоте.

Тук, тук, тук, тук.

Мужчины были в хорошем настроении. Они принесли из похода довольно большие куски кремнистого сланца, и его должно было хватить до следующего лета. То, что им не пригождалось сразу, они хранили в тайнике, избавляя себя от необходимости лишний раз проделывать долгий путь к месторождению.

Кремнистый сланец – это серый гранит, твердый и прочный. Мужчины использовали его для обтесывания орудий и обработки хрупкого драгоценного камня.

Угольно-черный драгоценный камень приносили с далеких холмов. Он быстро тупился, и его нужно было постоянно натачивать. Но затачивался он легко, и им можно было разрезать даже самую прочную кожу.

Тук, тук, тук, тук.

– В такую хорошую погоду камень легче обрабатывать, – сказал Нутау Пауоу. – Камень поддается так, будто он живой. И пальцы намного ловчее.

Перед Нутау лежал огромный кусок кремневого сланца. Каменным рубилом размером больше, чем его кулак, он с силой ударил по нему четыре или пять раз. Кусок разломился на три части поменьше.

Нутау передал Пауоу кусок сланца и рубило.

– Бей под таким углом, – сказал Нутау, показывая подростку движения. Когда он говорил, ожерелье из звериных когтей постукивало у него на груди. Это были когти львов и гепардов. Нутау убил так много животных, что у него было несколько подобных ожерелий.

Пауоу сделал одну неловкую попытку, и у него ничего не получилось. В смятении он взглянул на Атлатля, который воспроизводил подобное движение, стараясь запомнить, чтобы потом повторить его на своем куске сланца.

– Почему он пялится на нас? – спросил Пауоу у Нутау.

Отец, нахмурившись, взглянул на Атлатля.

– Ты уже выпросил у нас весь ненужный камень.

– Я хочу вам кое-что показать, – отозвался тот. – Новое оружие.

– Возможно, потом, – бросил Нутау, не скрывая раздражения.

Атлатль сомневался, что это «потом» когда-нибудь настанет.

– Я назвал это метательной палкой, – сказал он и поднял ее, чтобы показать отцу.

– Ты ее метаешь? – с усмешкой спросил Пауоу.

Атлатль проигнорировал его.

– Посмотри, что я могу сделать с камнем, – продолжил он, обращаясь к Нутау. Он положил округлый камень в мешочек камнеметалки и рывком запястья метнул камень над головами у всех. Никто не поднял глаз, не проявил ни капли любопытства, и Нутау тоже не потрудился проследить взглядом за полетом камня.

Отец ухмыльнулся:

– Разве это можно назвать оружием?

– Таким образом камень летит дальше, – пояснил Атлатль.

– Такие маленькие камни отскочат от шкуры зверя, – сказал Нутау. – Какая разница, с близкого или дальнего расстояния ты стреляешь в животное, если твое оружие не способно ранить? Даже если ты сможешь убить им мышь или мелкую птицу, тебе все равно не прокормить племя зимой с помощью этой игрушки.

Не успел юноша придумать какой-нибудь достойный ответ, как к ним подошел Банти.

– Эй! – окликнул Пауоу Атлатля. – Покажи моему отцу свое грозное оружие!

Банти насторожился, а Пауоу и Нутау рассмеялись над этой шуткой.

Какими бы ни были унизительными их издевки, Атлатль знал, что уйти было бы еще позорнее. Хуже того, тогда все снова увидели бы, как он хромает, и Пауоу бросил бы новое оскорбление. Поэтому юноша так и остался стоять, держа в руке свою бесполезную метательную палку и чувствуя, как горят его уши. И о чем он только думал? О том, что ему как-то удастся произвести впечатление на отца?

Банти опустился на колено и взял кусок сланца.

– С помощью этого я учу Пауоу, как лучше обрабатывать наконечники копий, – сказал ему Нутау.

Он взял у Банти камень и мастерски отколол от него большой отщеп. И сделал это так ловко, что, когда приложил пластинку обратно, она идеально встала на свое место, и даже стыка не было видно.

– Как здорово! – Пауоу был восхищен. – Нутау – лучший охотник во всем племени. Я тоже хочу так научиться!

– Да, – ответил Банти. – Нам повезло, что лучший охотник готов обучать тебя.

Атлатль уловил скрытое значение слов Банти и ответный взгляд Нутау. Отец пожал плечами и с легкой улыбкой ответил:

– Именно. Я научу его всему, что он будет знать.

– Да-да, – усмехнувшись, подхватил Пауоу. – Где-то я уже это слышал. Всему, что я буду знать, но даже еще не половине того, что ты знаешь сам.

Нутау и Пауоу снова усмехнулись, а Банти наигранно улыбнулся им.

Они отвлеклись, подумал Атлатль, и поэтому самое время незаметно уйти. Но не успел он отойти далеко, как услышал, что Банти заговорил насмешливым тоном.

– Нутау, – громко произнес шаман, – нет ведь ничего удивительного в том, что ты тратишь время на обучение моего сына, когда твой собственный сын – бесполезный калека?

Атлатль пытался уверить себя, что Банти сказал это с целью задеть Нутау, но все же слова дяди ранили его так глубоко, как будто тот провел острым каменным резцом по его коже.

Глава девятая

– Скажи-ка, – спросила Вавацека у Атлатля, – почему ты солгал мне?

Снова стоял погожий день. С тех пор как вернулись мужчины и племя отпраздновало их приход, пролетела череда приятных теплых ночей и дней. Время от времени дул довольно сильный ветер, предвещавший наступление холодов.

На стойбище позади них пели и смеялись женщины. Они почти закончили скоблить шкуру гигантского ленивца, которого добыли охотники, и вялили оставшиеся куски мяса. Животное оказалось настолько огромным, что на его разделку ушло много часов.

Их песни и смех заставили Атлатля лишний раз вспомнить о том, как медленно он добирался до них из-за своего колена, – ведь прошло уже немало времени после того, как ленивец был пойман в сети и убит. С тех пор каждый вечер возле костра Атлатль терпеливо выслушивал, как старейшины хвалили Пауоу за его ловкий удар копьем, который, по общему мнению, стал для зверя смертельным. Несмотря на то что пойманная в сеть добыча была беспомощна и не представляла для юноши никакой угрозы, старейшинам хотелось, чтобы Пауоу стал хладнокровным охотником, ведь он должен был присоединиться к походам сразу после зимы.

– Солгал тебе? – Атлатль почувствовал, как у него перехватило горло. Он глубоко уважал Вавацеку. Та заменяла ему мать, которой у него не было, и считалась самым мудрым и почитаемым человеком в племени. Когда в голосе Вавацеки звучали сердитые нотки, даже ее сыновья Банти и Нутау побаивались, хоть они и были вождями племени.

Он солгал Вавацеке? Неужели каким-то образом она узнала, что Атлатль тайно подкармливал Тигренка мелкой рыбой в надежде, что никто не заметил, как зверь перерос потребность питаться одним только молоком?

Юноша занервничал и наклонился, чтобы почесать макушку Тигренку, прижавшемуся к его ноге. Зверь подрос и теперь стал таким же большим, как вскормившая его собака.

– Да, – кивнула Вавацека. – Ты солгал мне о реке.

Ее ответ озадачил внука. С тех пор как мужчины вернулись из похода за драгоценным камнем, минуло много закатов и восходов. С того времени обязанность следить за водомерным камнем перешла к шаману племени. Каждый день Банти уверял Вавацеку, что уровень воды в реке не поднимался.

– Солгал о реке?!

– Слушай внимательно, – велела она.

Атлатль ожидал, что бабушка продолжит отчитывать его, но она молчала.

– Что ты слышишь? – спросила Вавацека.

– Я жду, что ты скажешь мне про реку.

– Не я должна тебе это говорить. Пусть река сама расскажет.

Атлатль, прислушиваясь, склонил голову.

– Что ты слышишь? – повторила бабушка.

– Воду.

– Она поднялась выше водомерного камня?

– Нет, – чистосердечно ответил внук. – Каждый день вода доходит до одной и той же метки на нем.

До прихода мужчин казалось, что вода действительно начала подниматься, но после того, как в стойбище вернулся Банти, перестала. Изо дня в день Вавацека посылала Атлатля к реке, чтобы осмотреть камень. И каждый раз он говорил ей, что вода в реке находится на одном и том же уровне.

– Если ты мне не лжешь, – продолжала Вавацека, – значит, водомерный камень лжет тебе. Ты позволил ему обмануть себя, потому что ты не боишься реки. Но я боюсь. Я слушаю ее. Она шумит по-другому. Шумит гневно. Спустись к водомерному камню и погляди внимательно. Не позволяй ему обмануть тебя. После этого вернись и расскажи мне, что ты увидел.

– Сейчас?

– Сейчас. Я подожду.

В сопровождении Тигренка Атлатль пошел вниз по тропинке к реке. Он присел рядом с водомерным камнем и увидел, что уровень воды опустился еще немного ниже отметины на камне, чем накануне. Возможно, река сердилась потому, что теряла воду?

Но когда Атлатль выпрямился, то увидел еще один камень. Он заметил его накануне и посмеялся, потому что тот выглядел так, будто у него есть нос. Тогда носатый камень находился у самой кромки воды, рядом с водомерным камнем, теперь же он был полностью скрыт под водой. А водомерный камень теперь стоял дальше от него и ближе к берегу.

Это была настоящая загадка. Не могло же течение реки сместить водомерный камень дальше от носатого камня и выше к краю воды?

Атлатль поспешил обратно к Вавацеке так быстро, насколько мог. Тигренок все это время не отходил от него ни на шаг. Бабушка ждала его там же, на возвышенности над берегом.

– Река изменилась, – доложил юноша. Он объяснил, что каким-то образом вода сдвинула с места водомерный камень.

– Нужно предупредить племя, – молвила Вавацека.

– Почему ты так боишься реки? – спросил ее Атлатль.

– Когда-нибудь, если ты станешь шаманом, тебе придется следить за попытками Бога-Черепахи освободиться от сдерживающих его пут. Каждый раз, когда племя остановится в этой долине, ты должен будешь поддерживать традицию и устанавливать водомерный камень. Ты же знаешь предание.

– Мы находимся в Черепашьей долине. Бога-Черепаху связали и бросили в большое озеро за Горой призраков в верховьях долины. Но он всегда будет пытаться освободиться и снова затопить всю землю.

– Тогда тебе все должно быть понятно, – произнесла Вавацека. – Я боюсь реки из-за Бога-Черепахи.

Атлатль любил свою бабушку. Ему нравились ее рассказы и хотелось думать, что и его мать, должно быть, тоже рассказывала такие предания. Но иногда юношу одолевали сомнения.

– Нутау считает предания о богах выдумками, – сказал Атлатль. – Он говорит, что если на Собрании порасспрашивать людей, то обязательно найдутся охотники, которые видели Гору призраков. И что это не пристанище богов, а мир, покрытый льдами с востока на запад, простирающийся на север до самого края земли.

– Думаешь, я об этом никогда не слышала? Да, дальше за Горой призраков снега покрывают землю, лишенную растений и животных. Там нет ни деревьев, чтобы разжечь костер, ни еды. Для меня это значит, что именно так устроили боги: они не хотят пускать людей в свой мир. Только духи мертвых отправляются туда и поднимаются на Гору призраков, к самым облакам.

Нутау объяснял Атлатлю, что им только кажется, будто духи поднимаются от горы к небесам: на самом же деле это были те духи, которые выходят изо рта человека при дыхании в холодный зимний день. Прежде чем Атлатль успел привести этот довод, Вавацека продолжила:

– Я не могу изменить то, во что верит твой отец, – сказала она. – Но я знаю, что в предании важны не подробности, а истина. Предание гласит, что Гора призраков – это конец нашего мира и что только боги живут за его пределами. Мужчины говорят нам, что мир за Горой призраков – это снег и лед, и ничего более. Опять же – это конец мира, известного нам. Неважно, видишь ли ты все своими собственными глазами или слушаешь предание, истина остается неизменной. Поэтому мы должны верить в то, что гнев Бога-Черепахи – это тоже истина. Вот почему старейшины всегда передают предания последующим поколениям. Когда меня не станет, ты должен помнить, что Бог-Черепаха способен уничтожить весь мир, и сделать так, чтобы в этой долине кто-то всегда следил за водомерным камнем и уровнем воды в реке. Бог-Черепаха – сердитый бог, и если у него будет возможность, то он обязательно попытается уничтожить племя.

Бабушка положила руку Атлатлю на плечо.

– Пообещай мне, что никогда не будешь пренебрегать преданиями племени. Мы оба знаем, что твой отец верит только тому, что видит сам. Что касается Банти, то он уж точно понимает, что предания наделяют его шаманской силой, но, боюсь, сам в них тоже не верит.

Внук дотронулся до ее руки.

– Я не буду пренебрегать преданиями.

В ответ Вавацека слегка похлопала по его руке.

– Хватит об этом. Расскажи-ка мне о саблезубом тигренке. Ему все еще нужно молоко?

Как же Атлатлю хотелось солгать своей бабушке! И он попытался заставить себя сказать ей неправду, но у него не получилось.

– Нет, уже не нужно, – ответил он наконец.

– Так я и думала, – промолвила Вавацека. – А ты помнишь, что должен выпустить его на волю в холмы после того, как его выкормят?

– Да, – так же неохотно сказал Атлатль. Тигренок сидел у его ног. Неужели это их последний день, проведенный вместе?

– Если ты помнишь о моем решении, – добавила Вавацека, – вспомнишь также, что я не объявляла, когда именно ты должен отпустить его. Я лишь сказала, что его нужно выпустить после того, как он перестанет кормиться молоком.

– Вавацека?!

– Тигренок, как ты его называешь, кажется, больше не привлекает к себе внимания людей. Я пока не вижу причин, по которым ему следует покинуть наше племя. Но будь осторожен. Не каждый рад делить стойбище с хищником.

Глава десятая

Минуло немало закатов и восходов, и вот пришли первые утренние заморозки и дневные дожди. Воздух становился холоднее, и все в племени знали, что скоро начнутся частые ливни – и наверное, даже со снегом.

Для большинства мужчин и женщин ожидание зимы было связано с предстоящим Собранием племен. До него оставался всего один лунный цикл. Однако для Атлатля Собрание служило лишь очередным напоминанием о том, что его никогда не примут в ряды охотников. И он по-прежнему проводил время в одиночестве.

Как обычно, в то утро юноша сидел вместе с Тигренком у водомерного камня на берегу реки. Накануне вода снова поднялась, на этот раз примерно на высоту наконечника копья. Чтобы скоротать утренние часы, Атлатль мастерил себе еще одну камнеметалку. Он экспериментировал над тем, как далеко с ее помощью можно метать мелкие камни, и наблюдал, как они отлетали и с брызгами падали в воду выше по течению реки.

Краем глаза юноша заметил движение. Он взглянул на прибрежную тропинку и заметил Пауоу и Аписи, направлявшихся в его сторону. Пауоу нес копье, а у Аписи была длинная веревка, сплетенная из кожаных ремней.

– А вот и вор!

Эти слова сердито и осуждающе произнес Пауоу. В его голосе чувствовалась приглушенная жестокость, и Тигренок, уловив это, зарычал.

– Я не вор, – возразил Атлатль.

– Это будут решать старейшины, – отрезал Пауоу, направив копье на Тигренка. – Ты отвечаешь за это животное, а мы видели, как он украл мясо из сушилки.

– Это невозможно! Тигренок всегда со мной.

– Аписи все видел!

Атлатль повернулся к мальчику.

– Когда же это случилось?

– Сегодня утром, – ответил тот, при этом не смотря Атлатлю в глаза.

– Кто еще это видел? – спросил Атлатль. Сушилка стояла возле палаток. Если бы Тигренок каким-то образом туда прошмыгнул, наверняка нашлись бы и другие свидетели.

В ответ малыш пожал плечами.

– Я тоже видел, – вмешался Пауоу. – Аписи и я были вместе, когда это произошло. Тигренок сорвал кусок мяса с палки и убежал с ним.

Атлатль промолчал. Для предъявления обвинения требовались двое свидетелей. Аписи не умел врать так мастерски, как Пауоу, но, несмотря на это, старейшинам придется принять меры, если эти двое скажут, что видели, как Тигренок украл еду.

– Вы уже рассказали это кому-нибудь из старейшин? – вымолвил наконец Атлатль. Ему нужно было потянуть время, чтобы придумать, как защитить питомца.

– Расскажем, как только приведем зверя на стойбище, – ответил Пауоу, по-прежнему направляя копье на животное. – Аписи, набрось веревку ему на шею!

– Нет, – Атлатль загородил собой Тигренка.

Звереныш вытянул шею, глядя на Пауоу из-под ног Атлатля, и продолжал тихонько рычать.

– Аписи, – приказал Пауоу, – сейчас же свяжи его.

– Ты угрожаешь мне копьем, – заметил Атлатль. – Старейшины об этом тоже узнают.

– У тебя нет свидетелей, – Пауоу усмехнулся и сделал вид, будто тычет копьем Атлатля в грудь, приближая острие почти вплотную. – Ты что-нибудь видишь, Аписи? Видишь, что кто-нибудь угрожает Атлатлю?

– Нет, – ответил мальчик, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– А что ты видишь?

– Только животное, которое украло у племени еду, – ответил Аписи.

– Вот это животное? – спросил Пауоу. – То самое, которое прячется в ногах у Атлатля?

Он отвел копье и ткнул Тигренка в нос острием.

Атлатль вскипел от гнева. Как вспышка молнии, его охватила ярость, и он действовал не задумываясь. Обеими руками юноша схватил древко копья и, провернув, дернул его на себя.

В то же мгновение Тигренок зарычал и выпрыгнул вперед, ударив Пауоу когтями по предплечью.

Тот завопил, выпустил копье и, потеряв равновесие, упал на спину.

Тигренок бросился ему на грудь.

Пауоу вскричал еще громче и принялся отталкивать от себя зверя, стараясь отвести огромные клыки от своей шеи.

Атлатль отбросил копье в сторону, наклонился и, схватив Тигренка под ребра, потянул его на себя.

Зверь оказался намного тяжелее, чем он ожидал. Тем не менее Атлатлю удалось выпрямиться, удерживая его руками. Тигренок махал лапами в воздухе и продолжал рычать.

Пауоу отполз назад, рыдая, как маленький.

– Аписи, ты видел?! – воскликнул он. Кровь текла по его предплечью. – Ты видел?! Они оба напали на меня. Ты все видел!

Но тут до них донесся чей-то низкий голос:

– Я тоже видел.

Это был Банти. Он медленно спустился по тропе, обхватил рукой Пауоу за плечи и наклонился вперед, словно сам испытывал боль. Кожа на его лице выглядела стянутой. Хотя они с Нутау родились с разницей всего лишь в одно лето, Банти выглядел намного старше.

– Атлатль, тебе вынесут наказание. Теперь ты не сможешь спрятаться за спиной у отца или бабушки.

Глава одиннадцатая

– Ты скоро предстанешь перед Советом старейшин, – сказала Вавацека Атлатлю. – Нападение на кого-либо из племени – серьезное преступление, и ты это знаешь.

Пламя костра отбрасывало на ее лицо колышущиеся тени.

Атлатль провел весь день в страхе, ожидая того часа, когда он будет стоять перед костром и Советом старейшин, собравшимся, чтобы рассудить происшествие.

Перед этим Атлатлю пришлось привязать Тигренка к дереву недалеко от костра. Чтобы он не перекусил веревку, юноша обвязал ему морду кожаным ремнем. Тигренок попытался снять его лапой, но выпирающие клыки не позволили это сделать.

Тигренок зарычал со злости сквозь стиснутые зубы и опять попытался стянуть с морды ремень; он чуть не придушил себя, пока не устал бороться. После этого зверь свернулся клубком под деревом и стал едва заметен в полумраке.

– Я готов тебя слушать, – промолвил Атлатль, опустив голову. Легкий ветерок развевал его волосы, донося запах дыма от горящего позади костра.

– Я не думаю, что Банти случайно оказался там, когда ты напал на Пауоу, – сказала Вавацека. – Подумай, какое решение сейчас предстоит принять твоему отцу как вождю племени.

Юноша поднял голову, и его охватило чувство вины и горькое сожаление из-за собственной глупости. Вождь оказался в трудном положении. Если он будет склонять Совет к тому, чтобы оправдать своего сына, Нутау обвинят в том, что у него есть любимчики, а сам он является плохим вождем. Если же он вместе с Советом проголосует за то, чтобы наказать нарушителя, его авторитет будет запятнан из-за того, что его собственный сын плохо себя повел. Как всегда, Атлатль доставлял отцу одни неприятности.

– Ты виновен, – произнесла Вавацека. В ее голосе слышалась печаль, и это еще больше огорчило юношу.

– Да, – кивнул он. – Я напал на Пауоу.

– Ты виновен не только в этом. Ты должен задать самому себе гораздо более важные вопросы. Отчего Пауоу так ненавидит тебя?

– Из-за вражды между Банти и моим отцом, – ответил Атлатль.

– Ты быстро ответил, а значит, почти не думал. Как по-твоему, почему Пауоу считает, что ты превосходишь его? Что именно ты делаешь для того, чтобы вызвать у него подобные чувства?

– Превосхожу? – Атлатль усмехнулся. – Это же я хромоногий, а он пляшет вокруг меня, пока я изо всех сил пытаюсь идти. Он постоянно смеется надо мной. Всегда смеется, сколько я себя помню.

– А может быть, таким образом он наносит тебе ответные удары за то, что ты сыплешь на него свои шутки, издевки, уловки и калечишь его словами? Ты умнее его, и все в племени понимают это, в том числе и сам Пауоу. Благодаря своему разуму и сердцу ты можешь не обращать внимания на насмешки и постараться подружиться с ним, но вместо этого ты постоянно дразнишь Пауоу и вынуждаешь его стать твоим врагом. Так же, как двое могут построить дружбу, двое могут разжечь ненависть.

На это Атлатлю нечего было ответить.

Вавацека прервала молчание:

– Однажды я уже говорила об этом с Банти, когда он был твоего возраста. Твой отец, как и Пауоу, всегда был силен и хорошо проявлял себя на охоте. Банти никогда не хватало смелости идти на мамонта с копьем, поэтому он вечно искал повод уязвить твоего отца. Банти всегда может выиграть спор и обратить слова в свою пользу. Если бы они сумели объединить свои сильные стороны, сплотили бы и племя. Но их постоянная вражда только подвергает нас опасности.

Она положила иссохшую руку Атлатлю на плечо.

– Если мы доживем до того дня, когда ты станешь шаманом, тогда, возможно, ты вспомнишь об этом и вместе с Пауоу потрудишься на благо племени.

– Если доживем до того дня? – переспросил внук.

– Я опасаюсь реки, – вздохнула Вавацека. – Она разливается неестественно. И поэтому я боюсь, что в долине небезопасно. Но я не могу заставить твоего отца послушаться меня.

Бабушка убрала руку с его плеча.

– Надеюсь, это всего лишь страхи дряхлой старухи. Сперва ты должен предстать перед старейшинами. А теперь ступай, прежде чем они сами вызовут тебя. Прояви смелость, даже если ты не чувствуешь ее в себе.

* * *

Старейшины – среди них были также Нутау и Банти – сидели по одну сторону от костра. Остальные члены племени расположились напротив и смотрели на старейшин с другой стороны через костер. Между ними перед костром, вытянув руки вдоль тела, лицом к старейшинам стоял Атлатль и ощущал жар пламени. У него болела поврежденная нога, но он не хотел полностью опираться на здоровую. Он старался сосредоточиться на боли. Это помогало ему справляться с дрожью. Атлатль не знал, сможет ли вообще произнести хоть что-нибудь, когда старейшины наконец обратятся к нему.

Банти встал. Он прокашлялся и, отдышавшись, спросил у старейшин разрешения первому обратиться ко всему племени. Один из старейшин встал.

– Племя выживает, потому что приспосабливается к новым условиям, – сказал старец. – Ты шаман. Мы верим, что у тебя есть веская причина нарушить традицию заседаний Совета.

– Да, у меня есть веская причина говорить, – кивнул Банти. Он снова закашлялся, и этот кашель был сухим и болезненным. – Ранее одна из женщин пришла ко мне и Нутау, чтобы поговорить с нами наедине. Она тоже видела то, что произошло между Пауоу и Атлатлем. Теперь я знаю, что Атлатль напал на моего сына не просто так. После этого Пауоу признался мне, что он виноват в случившемся сегодня не меньше, чем Атлатль. Они оба извлекут из произошедшего уроки. Я говорю сейчас как отец Пауоу, а не как шаман племени. Ради них обоих я прошу Совет закрыть этот вопрос.

Рой мыслей пронесся в голове у Атлатля подобно вихрю. Кем была эта свидетельница? И почему Банти так мирно все рассудил?

Нутау встал.

– Я тоже говорю как отец. Моему сыну нужна дисциплина. Я прошу старейшин разрешить мне воспитывать своего сына как отец, а не как вождь племени.

Атлатль ждал, что теперь старейшины станут перешептываться между собой. Но вместо этого другой старик встал и заговорил:

– Пусть будет так. Совету не нужно больше обсуждать этот вопрос. Вы оба как отцы воспитываете своих сыновей.

Старейшина сел.

– Что касается саблезубого тигра, – продолжил Нутау, – то двое свидетелей утверждают, что это животное украло у племени еду. Кроме того, оно напало на Пауоу. Это тяжкие преступления. Животное нужно убить.

Первый старейшина встал.

– Пусть будет так. Атлатль должен казнить животное.

Юноша ожидал этих слов, но все равно потрясение от них было подобно удару каменного рубила. Разве он сможет так поступить? Разве сможет, держа Тигренка, провести лезвием острого камня по горлу доверчивого животного?

Атлатль готовился к этому и заранее сумел найти один-единственный довод, который мог спасти питомцу жизнь.

Он стоял неподвижно. За его спиной послышался ропот. Такого поведения от подростка не ожидал никто.

– Сядь! – приказал ему Нутау.

– Подожди, не так быстро, – возразил Банти. – Разве обвиняемый не имеет права говорить? По крайней мере, нам интересно, что он скажет.

– Он может говорить, – кивнул тот старейшина, который сидел ближе к Атлатлю.

Юноша уже совсем было собрался смириться и тихонько присесть. Он знал, что выказывает открытое неповиновение отцу на виду у всего племени. Но подумал о том, как сильно Тигренок доверял ему. Еще он вспомнил, как его отец помогал Пауоу отесывать наконечники копий и совсем не обращал внимания на него, сидящего за кругом охотников.

Атлатля охватил гнев, и он решил предпочесть Тигренка своему отцу. И не стал садиться.

– Говори, – велел ближайший к нему старейшина.

– Мы судим это животное как члена племени, – начал Атлатль. – Разве не так?

– Да, – кивнул тот же мужчина.

– Совет никогда не требовал казни члена племени, уличенного в воровстве, – продолжал юноша. – Самым суровым наказанием за воровство всегда было изгнание, а не казнь. Если мы судим животное как соплеменника, мы должны и наказать его как соплеменника, приговорив его к изгнанию, а не к казни.

Воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием костра.

Нутау выглядел таким обескураженным, будто его только что предали.

Банти заговорил первым, и его голос сипел:

– Я согласен с Атлатлем. Изгнание, а не казнь. Истинный вождь племени сказал бы, что справедливость – это не справедливость, если она не может быть применена ко всем членам племени. Нутау, ты с этим согласен?

– Справедливость по отношению ко всем, – наконец ответил Нутау подавленным голосом. Атлатль понял, что у его отца не было выбора: если бы он не согласился, это означало бы, что он несправедлив.

Атлатль не осмелился посмотреть ему в глаза.

Старейшины стали перешептываться между собой.

Юноша не ждал никакой помощи от Банти да и откровенно опасался его. Но не переставал надеяться. Изгнание будет тем же приговором, который уже вынесла Вавацека. Неужели это возможно?

Наконец главный старейшина встал.

– Атлатль верно говорит, – сказал он. – Когда мы приняли это животное, оно стало частью нашего племени. Правосудие несправедливо, если не может применяться одинаково ко всем членам племени. Животное следует изгнать, а не казнить.

Атлатль с облегчением на сердце радовался за Тигренка, но вместе с тем испытывал глубокое сожаление, что так унизил своего отца на виду у всего племени.

Глава двенадцатая

Утром Атлатль снова предстал перед племенем. Он держал в руке копье, а на поясе у него висела сумка с орудиями: это все, что обычно требовалось для путешествия за пределы стойбища. Но в тот день юноше предстояло отправиться в необычный поход. Все племя собралось посмотреть, как Атлатль отведет Тигренка в изгнание, после чего людям навсегда будет запрещено помогать зверенышу едой и кровом. Всем членам племени, включая Атлатля, отныне нельзя вести разговоры как с ним, так и о нем. Никто не будет петь скорбные песни в память о Тигренке. Все пойдет так, словно он и вовсе никогда не ходил по этой земле.

Когда Атлатль подошел к Тигренку, все еще привязанному к дереву, ему захотелось пройти мимо, не поднимая глаз, и сделать вид, будто там никого нет. Но все же юноша последовал совету, который Вавацека дала ему на рассвете: «Смело смотри им в глаза. Многие тебе сочувствуют и скоро простят совершенные тобою ошибки. Но если ты покажешь слабость, этого они никогда не забудут».

С отрешенным видом Атлатль остановился и посмотрел в глаза каждому человеку из племени.

Старейшины ответили ему беспристрастными взглядами. Другие отводили глаза, некоторые отворачивались.

Пауоу ухмыльнулся. Банти кивнул ему.

Тахи улыбнулась Атлатлю, пытаясь подбодрить. В другой ситуации это скрасило бы ему весь день.

Он попытался отыскать взглядом своего отца, но не увидел Нутау среди собравшихся соплеменников. Атлатлю показалось, что его ткнули копьем в живот.

Когда он опустился на колени, чтобы отвязать веревку, Тигренок потерся о его ногу. И Атлатль снова ощутил то же самое чувство – как будто в живот ему действительно вонзили копье.

Как только он отвязал веревку, Тигренок сделал первый шаг, будто ожидал, что сейчас полностью освободится от привязи. Но Атлатль продолжал держать один конец веревки, и зверь зарычал, когда его дернули за шею. Атлатль заметил кровь на холке Тигренка в том самом месте, где была туго затянута петля, и понял, что животное протестует от боли и огорчения.

Юноша опустился на колени перед зверем и развязал кожаный ремень, стягивавший его челюсти. Если кто-то и ждал, что детеныш тотчас же вцепится зубами в руку Атлатля, то он ошибался. Вместо этого Тигренок потерся мордой о его локоть.

– Тигренок, – прошептал человек. – Останься со мной!

Ведя питомца на веревке, Атлатль шел на виду у всего племени, счастливый оттого, что его друг был рядом с ним, как и прежде, будто и не было никакой веревки.

Идя под взглядами соплеменников, Атлатль широко расправил плечи, демонстрируя храбрость, которой на самом деле в себе не чувствовал.

Солнце светило ему в лицо, когда он вел Тигренка вверх по тропинке и вдоль реки, все дальше от стойбища. Отвести зверя можно было только в одно место: Атлатль решил выпустить его возле логова, где они вместе спасались от лютых волков.

Как только юноша поднялся на холмы достаточно высоко, чтобы племя не смогло разглядеть их, он снял веревку с холки Тигренка, свернул ее и перекинул через плечо.

Когда Атлатль пошел дальше, Тигренок последовал за ним. В то утро многое терзало сердце юного человека, но преданность зверя ранила больше всего.

* * *

Логово саблезубой тигрицы располагалось рядом с вершиной возвышающегося над долиной холма, однако там не осталось даже ее костей. Пара крошечных птичек порхала с ветки на ветку по дереву, торчащему из отвесной стены ущелья. По дну ущелья проносился легкий ветерок.

Атлатль уселся на большой круглый камень и стал смотреть, как Тигренок исследует расщелины.

Тот стал широким в холке и раскачивался из стороны в сторону, что очень напоминало расслабленную походку взрослого человека. У Атлатля промелькнула мысль о том, что в случае, если зверь решит напасть на него, ему не удастся защититься голыми руками.

Да, сказал себе Атлатль. Теперь Тигренок мог выжить и без его помощи. Настало время проститься.

Юноша встал, и детеныш, следя за каждым его движением, подбежал к другу.

– Уходи! – приказал Атлатль Тигренку. – Все равно ты мне никогда не нравился. Ты только и делал, что ходил за мной по пятам да путался под ногами. И даже ни разу не засмеялся над моими рассказами!

Зверь потерся о здоровую ногу человека, и тот ничего не смог с собой поделать. Атлатль опустил руку и почесал Тигренку макушку.

– Ты бы мог облегчить мне жизнь, – сказал он. – Иди сам ищи себе еду!

Но Тигренок не отходил от него.

Атлатль боялся этого момента. Теперь, находясь здесь, он понял, чтó ему придется сделать для того, чтобы Тигренок не пошел за ним обратно.

Он оттолкнул от себя зверя.

Тигренок игриво подпрыгнул и подбежал обратно к нему.

Атлатль перевернул копье и слегка подтолкнул им саблезубого хищника.

Зверь ударил по древку, с легкостью откинув его.

– Иди! – крикнул Атлатль. – Прочь!

И тут он понял, что плачет.

– Пожалуйста, уходи, – рыдал он. – Пожалуйста!

Атлатль развернулся и побежал назад настолько быстро, насколько ему позволяла хромая нога. В мгновение ока Тигренок снова оказался рядом с ним.

Они оба остановились.

Смятение Атлатля росло. Он поднял копье, готовый ударить Тигренка древком по задним лапам. Это непременно заставило бы зверя уйти.

Но все же юноша не смог ударить доверчивое животное. Он подавил еще несколько всхлипов, затем опустился на колени и обнял Тигренка.

– Тебя изгнали, – прошептал Атлатль зверю. – Разве ты не понимаешь?

Он услышал, что Тигренок довольно заурчал.

Атлатль потерся лицом о шерсть животного, чтобы высушить слезы. Затем отодвинулся от Тигренка и снова сел на круглый камень, чтобы подумать. Видимо, ему оставалось только одно.

Он встал и, прихрамывая, направился к ближайшему дереву.

Тигренок последовал за ним.

Атлатль обвязал один конец веревки вокруг ствола, а на другом конце сделал петлю.

– Мне очень жаль, – сказал он Тигренку.

Юноша снова вздрогнул при виде свежих ран на шее животного, которые остались с тех пор, когда детеныш пытался стянуть с себя веревку, но он не видел другого пути.

Атлатль надел на шею зверя петлю и отступил назад.

Тигренок ринулся за ним, но тут же завизжал, когда понял, что не может двинуться.

– Тебе нельзя идти за мной, – повторил Атлатль. – Тебя изгнали. Пожалуйста, пойми.

Снова всхлипывая, он взял свое копье и, хромая, зашагал прочь от Тигренка.

Тот протяжно заскулил.

Атлатль не смог заставить себя оглянуться назад.

Он не стал надевать на животное намордник. Вскоре Тигренок перегрызет веревку и освободится, но к тому времени Атлатль будет уже далеко.

Глава тринадцатая

На следующее утро Атлатль шел рядом с Вавацекой, поддерживая ее под правый локоть. Та направлялась к мужчинам племени.

Они сидели в кругу на краю прибрежной возвышенности, непринужденно шутили и смеялись. Все были заняты изготовлением орудий из драгоценного камня, добытого в походе. Рядом с ними грудами лежали испорченные наконечники копий.

Когда Атлатль и Вавацека подошли, Нутау встал и направился им навстречу. Его плечи были напряжены, и это выдавало еле сдерживаемый гнев.

– Я не в том настроении, чтобы поддерживать беседу, – произнес он.

Отец не сказал Атлатлю ни слова с того дня, когда состоялся Совет старейшин.

– Нутау! – обратилась к нему Вавацека. – Как вождь племени ты обязан объявить, что мы всем стойбищем должны переселиться подальше от реки.

– Только когда кончится зима, – возразил ей тот. – Эта долина богата дичью, на которую легко охотиться. К тому же это место хорошо защищено от ветров. Мы останемся здесь до тех пор, пока не сойдет снег.

– Твоя вражда с собственным братом подвергает нас опасности. Он не хочет оглашать, что вода в реке поднимается. Банти скрывает это от нас, заставляя племя оставаться на месте. Все это он делает для того, чтобы не потерять поддержку племени.

– Нет, все не так, – ответил Нутау. – Банти отслеживает уровень воды по водомерному камню.

– Он переставляет водомерный камень, чтобы всем казалось, что вода остается на месте, – возразила Вавацека. – Спроси у Атлатля, правда ли это.

Нутау вопросительно посмотрел на сына. Тот кивнул в ответ. С тех пор как Вавацека наказала Атлатлю прислушиваться к реке, он каждое утро тайно наблюдал, как Банти переставлял водомерный камень.

Вавацека продолжила:

– Из-за этого тебе придется бросить Банти вызов. Если с ним от лица племени буду говорить я, остальные посчитают, что ты стал слишком слабым.

– Если я прикажу Банти переселить нас из этой долины с наступлением зимы, племя меня не поддержит.

– Ты рассуждаешь как человек, который ставит свое личное соперничество выше интересов племени.

– Я рассуждаю как человек, которому нужно убедиться, что племя переживет эту зиму, – Нутау скрестил руки на груди. – Предания – это всего лишь сказки. Уровень воды в реке постоянно меняется. Как вождь племени я запрещаю тебе говорить людям о разливе реки. Нет причин сеять ненужный страх, понимаешь? Мы нашли хорошее безопасное место для жизни. Таково мое последнее слово.

* * *

В тот день сильно пригревало солнце. Атлатль осторожно крался по лесу, стараясь перебегать от одной тени к другой. Время от времени он опирался о дерево больной ногой, выглядывая из-за ствола.

Юноша охотился на маленькую птицу, сидевшую на низкой ветке. Она перепархивала с места на место совершенно непредсказуемым образом.

Атлатль сделал еще один осторожный шаг – и, случайно наступив на сухую ветку, вздрогнул от ее хруста. И все-таки, несмотря на его оплошность, жертва, казалось, ни о чем не подозревала.

Атлатль вложил камень в кожаный мешочек своей новой камнеметалки, которую он смастерил после того, как Пауоу выбросил его первое оружие в реку. Легким движением запястья он покачал палку и убедился, что кожаный мешочек висит открытой частью вверх, чтобы камень не выпал. Потом Атлатль сделал шаг вперед и резким движением распрямил запястье. Кожаный мешочек издал свистящий звук, когда юноша выбросил руку вперед. Камень со свистом полетел вперед, и…

С дерева слетел лист, сбитый камнем прямо над головой у птицы. Когда он опустился на землю, та защебетала и перелетела на другую ветку.

Это была седьмая неудачная попытка. Больше всего Атлатля расстраивало то, что птица будто и не догадывалась о преследовавшем ее охотнике.

– Погоди, недолго тебе осталось, – предупредил он птицу.

Пичуга беспечно перепорхнула на другую ветку.

В сумке, висящей у Атлатля на поясе, оставалось всего три камня. Когда камни закончатся, придется вернуться за ними на берег реки.

Несмотря на угрозы птице, на самом деле Атлатль сомневался, был ли смысл и дальше тратить время на эту затею. Он ни на толику не приблизился к тому, чтобы попасть в цель. Юноша разочарованно вздохнул и вытащил последние три камня, собираясь бросить их на землю и пойти обратно в стойбище.

Но вдруг задумался и уставился на камни, лежащие в руке.

Сразу три камня?

Так-так-так…

Инстинкт подсказывал ему: камни слишком велики, чтобы метнуть их одновременно.

Но что если он попробует метнуть маленькие камешки? Горсть мелких камней россыпью полетит во все стороны из камнеметалки. Если хотя бы один из них все-таки попадет в птицу…

Атлатль развернулся и заковылял к берегу реки.

Глава четырнадцатая

Атлатль сидел на большом круглом камне возле логова, где оставил Тигренка четыре дня тому назад. Он поставил рядом с собой копье и камнеметалку. Теперь юноша действовал по-другому, не как в тот раз, когда он выслеживал птиц: настало время устроить засаду. От него требовалось лишь спокойно и терпеливо ждать приближения жертвы, но на самом деле он надеялся, что к нему придет Тигренок.

Перед Атлатлем на земле, между камнем, на котором он сидел, и логовом, где родился Тигренок, лежали шесть мертвых окровавленных птиц, которых он положил для приманки. Все это говорило о том, что юноша был хитрым и терпеливым охотником. Тушки птиц служили доказательством того, что камнеметалка хорошо срабатывала, когда Атлатль пускал в ход горсть мелких камней: они разлетались в стороны, и ему не нужно было целиться так же тщательно, как бросая один большой камень.

Вот уже три дня подряд он устраивал засаду. И каждый день, прождав несколько часов добычу, которая так и не появлялась, Атлатль оставлял приманку на одном и том же месте. А когда возвращался туда на следующий день, каждый раз находил лишь разбросанные перья и кости, и это говорило о том, что крошечные тушки обгладывал какой-то зверь.

Но был ли этот падальщик тем, на кого он устраивал засаду? Или это все-таки Тигренок? Быть может, он погиб или исчез и какое-то другое животное пожирает птиц, принесенных Атлатлем?

Он узнает ответ, только если будет ждать.

Атлатль склонил голову и прислушался. Ему хотелось позвать Тигренка, но нельзя было привлекать внимание хищников, например лютых волков, с которыми ему уже довелось столкнуться.

Юноша услышал отдаленный грохот, доносившийся из черных туч на горизонте, далеко в долине. Он не удержался и взглянул вверх, чтобы посмотреть, не летит ли Громовая птица.

Атлатль несколько раз моргнул. Вдалеке в небо взмыла какая-то темная точка.

Он напряг зрение: ему показалось, это было что-то большое. Но не стоило думать, что это на самом деле Громовая птица. Точка находилась слишком далеко, и Атлатль не мог оценить ее размеры. Еще глупее было говорить кому-нибудь в племени, что он видел Громовую птицу. Никто бы не поверил ему.

Точка исчезла.

Гром прогремел еще сильнее.

Атлатль забеспокоился. Дождь выше по течению только усилил бы разлив реки. Уровень воды в ней теперь поднимался очень быстро, и некоторые женщины в племени начали шептаться об этом. Но мужчины их уверяли, что река никогда не затопит стойбище, расположенное на высоком берегу.

Атлатль услышал еще кое-что: где-то позади него зашевелились кусты. Кожа покрылась мурашками. Неужели кто-то охотился на него?

Или наконец все-таки пришел Тигренок?

Юноша напряг внимание и снова прислушался. Довольно долго не было слышно ни шороха, и он немного расслабился.

Слабый рокот все еще доносился со стороны далеких туч.

Атлатль встал и потянулся, поморщившись от боли в ноге. Но едва он опять уселся на большой камень, как заметил, что в зарослях промелькнуло рыже-коричневое пятно.

Юноша замер.

Саблезубый тигр!

Снова перед его глазами промелькнул рыже-коричневый мех. От внезапно возникшей мысли у Атлатля по коже побежали мурашки. Это животное двигалось как охотник, преследующий добычу.

А если это был другой саблезубый тигр?

Атлатль встал, держа копье наготове.

Очевидно, зверь знал о том, что здесь притаился человек, поэтому можно было окликнуть его.

– Тигренок?

В ответ послышалось рычание.

В нем звучала не угроза, а предупреждение.

Зверь выскочил из-за куста и бросился к охотнику.

– Тигренок!

Тот остановился неподалеку от Атлатля, и юноша шагнул ему навстречу.

Зверь отступил назад.

– Смотри, у меня нет веревки, – сказал Атлатль. На самом деле ее просто не было у него в руках. Юноша спрятал ее за деревьями, надеясь, что на этот раз Тигренок не попытается пойти за ним обратно к стойбищу.

Он снова шел на риск. Изгнание означало, что никому из племени не разрешалось вступать в контакт с изгоем и общаться с ним. Нельзя было также делиться ни едой, ни кровом. Вот почему изгнание считалось самым суровым наказанием из тех, что мог наложить Совет старейшин.

Но Атлатль все это время не переставал гадать о том, выжил ли Тигренок.

Он пододвинул к зверю копьем одну из птичьих тушек. Последовали шорох листьев и резкое движение. Тигренок лапой подтащил птицу к себе, подальше от Атлатля.

Атлатль усмехнулся, услышав, как на зубах зверя захрустели птичьи кости.

Он подтолкнул еще одну тушку вперед, и Тигренок, прижимаясь к земле, осторожно подкрался к ней, как будто это была настоящая охота.

Снова резкое движение, а потом – хруст костей.

– Что ж, дружище, – молвил Атлатль. – Здо́рово, что мы встретились. Завтра я принесу тебе еще еды.

Он был доволен камнеметалкой. Мелкие птицы едва ли стоили усилий, чтобы их ощипывать и разделывать перед жаркой. Поэтому юноша и не ждал, что племя с энтузиазмом воспримет это новое оружие, а мужчины станут применять его на настоящей охоте. И все же добывать птиц с помощью камнеметалки было намного проще, чем сетью.

Тигренок задергал хвостом, готовясь наброситься на третью птицу. Его пасть была облеплена перышками.

Атлатль рассмеялся.

Тигренок поднял голову и зарычал.

– Неужели, – обратился к нему юноша, – на вашем языке это означает благодарность?

– Нет, – раздался вдруг чей-то голос. – На нашем языке это означает, что я возвращаюсь в племя и говорю старейшинам, что ты нарушил закон изгнания.

Атлатль обернулся.

Из-за кустов, в которых слышался шелест, к нему вышли Пауоу и Аписи.

Два свидетеля.

– Видишь? – спросил Пауоу у мальчика с торжествующей ухмылкой. – Мой отец был прав: Атлатль предпочел это животное законам племени. Нам нужно было только следить за ним и ждать, когда это произойдет.

Атлатль почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Это была ловушка. Банти специально попросил старейшин присудить изгнание, предвидя, что племянник все равно пойдет к Тигренку. Атлатль даже представить себе не мог, какую цену ему придется за это заплатить.

Глава пятнадцатая

– Я стою перед вами как вождь племени, – обратился Нутау к старейшинам. – И говорю с вами как вождь племени, а не как отец Атлатля.

С этих слов начался разговор со старейшинами у костра. Как и в прошлый раз, они сидели по одну сторону от него, а остальные члены племени – по другую. Атлатль стоял в стороне. Он практически не замечал, как холодный ветер разносил мокрый снег и на долину издалека надвигалась буря.

Закутанный в одеяло Банти встал и сердито заговорил:

– А я говорю как шаман племени. Я…

Ему пришлось остановиться из-за приступа сильного кашля. Когда он продолжил, его голос уже звучал не так напористо.

– Я призываю старейшин признать, что Нутау больше недостоин быть вождем нашего племени и не имеет права говорить со старейшинами. Его сын предает нас и злит богов.

– Мой сын… – начал было Нутау, но Банти перебил его, обращаясь к старейшинам так, будто того не существовало:

– Его сын привел к нам хищника, и этот хищник напал на нашего соплеменника, – Банти опять закашлялся. – Сын Нутау нарушил законы племени. Мы не можем допустить, чтобы это разобщило нас: племя должно сплотиться, чтобы выжить. Покуда Нутау наш вождь, мы разобщены. И боги гневаются на нас, разливая реку. Если нам придется покинуть стойбище, это случится из-за Нутау и Атлатля.

– Мой сын… – вождь снова попытался заговорить, но на этот раз его перебил один из старейшин:

– Твой сын ослушался нашего решения об изгнании, – обратился он к Нутау. – Ты это оспариваешь?

– Нет, не оспариваю, – ответил тот.

– Тогда, если хочешь остаться вождем нашего племени, ты понимаешь, что от тебя требуется.

Атлатль вздрогнул, но вовсе не от холода. Старейшина таким образом велел Нутау объявить, что в наказание его сын тоже должен быть изгнан.

Вождь поник головой, и ветер теребил мех его накидки. Долгое время он стоял неподвижно.

Атлатль опустил голову. Ему некого было винить, кроме себя самого. Он боялся не одиночества или смерти, а бремени причиненной отцу боли.

– Вы просите меня изгнать собственного сына, – Нутау снова поник головой, затем поднял взгляд и приготовился что-то сказать.

Атлатль не мог так поступить со своим отцом. Он вышел вперед.

– Я объявляю себя изгнанником!

Среди соплеменников раздался ропот.

Один из старейшин встал и погрозил ему кулаком.

– Ты не уважаешь распоряжения старейшин! Не тебе это решать.

Атлатль, глубоко вздохнув, приготовился стоять на своем наперекор всем. В конце концов, куда уж хуже? Какая разница, изгнал его собственный отец – или он сам решил стать изгоем? Атлатль все равно больше не сможет жить в племени. Какое имеет значение, рассердит он старейшин или нет? Юноша почувствовал чью-то руку на своем плече и услышал мягкий голос:

– Здесь не твоя битва, – сказала ему Вавацека. – Все время это была схватка между твоим отцом и его братом. Так что помалкивай.

Она поцеловала Атлатля в лоб и похлопала Нутау по плечу. Затем вышла вперед и встала прямо напротив старейшин.

– Никого нельзя заставлять принимать такое решение, которого вы требуете от Нутау, – начала она. – Никому не следует выбирать между выживанием племени и выживанием собственного ребенка. Как самый старший член племени, я советую старейшинам для начала убрать Нутау с места вождя и объявить, что его место займет Банти. Тогда мы доверим Банти и старейшинам принять справедливое решение в отношении Атлатля.

Один из старейшин встал:

– Это мудро. Мы обсудим твое предложение между собой.

Вавацека кивнула и осталась стоять на том же месте, пока старейшины тихо переговаривались. Какой бы немощной ни была бабушка, она, несмотря на усиливающийся ветер, казалась несокрушимой, как гора.

Обсуждение длилось недолго.

– Мы решили. Банти станет вождем племени.

Когда дядя Атлатля торжествующе улыбнулся, юноша увидел, как в свете костра блеснули его зубы. Лицо шамана было страшно худым, и из-за этого он своей улыбкой напоминал волка.

Чтобы стать вождем, Банти использовал Атлатля. И тот угодил прямо в его ловушку.

– Теперь, – сказала Вавацека, – прежде чем старейшины примут решение о наказании Атлатля, я поговорю с вождем племени.

Она обернулась к Банти.

– Теперь в твоих силах увести племя из этой долины. Нутау как охотник и вождь пренебрег водомерным камнем; он посчитал, что племени лучше не обращать внимания на то, что говорят нам боги. Ты не только вождь, но еще и шаман. Ты служишь богам и знаешь, что говорит нам водомерный камень: Бог-Черепаха разгневан. Мы с тобой сошлись на этом, когда разговаривали наедине. Теперь же прими решение перед всем племенем.

Атлатль восхищался Вавацекой. Видя, что Нутау теряет лидерство, она воспользовалась возможностью, пытаясь заставить Банти действовать и увести племя на возвышенность.

Но этому не суждено было произойти.

Банти ответил ей почти мгновенно:

– Теперь я вождь. То, о чем мы с тобой говорили наедине, больше не имеет значения.

И он обратился к племени:

– Боги действительно говорят с нами. Река не поднималась до тех пор, пока Атлатль не привел в племя животное. И все же я буду милосердным. Как вождь я прошу старейшин завтра же отправить Нутау и Атлатля на холмы, чтобы они привели оттуда с собой саблезубого тигра. Когда они вернутся, Атлатль, чтобы умиротворить богов и не дать реке разлиться, принесет животное в жертву, и мы засвидетельствуем это. Если же река продолжит разливаться и после, это будет означать, что боги не удовлетворены, и тогда Атлатль будет изгнан.

Глава шестнадцатая

Идя вслед за отцом к ущелью, в котором находилось логово Тигренка, Атлатль понимал, что Нутау обуревала безмолвная ярость.

Сразу же после восхода солнца, когда все племя собралось, чтобы молча проводить их, они оба покинули стойбище.

Ласково светило утреннее солнце, и легкий ветерок не давал Атлатлю вспотеть. И все же он не испытывал никакого удовольствия, только боль и страх.

Боль, потому что из-за него на глазах у всего племени унизили его отца. Казалось, что ему не будет прощения. С самого начала пути Нутау не проронил ни слова.

А страх?

Мало того что он уже предал своего отца, теперь ему придется предать и Тигренка.

Рано утром, еще до того, как люди начали выходить из своих палаток, Атлатль с помощью камнеметалки добыл несколько мелких птиц.

Когда они пришли к логову Тигренка, юноша положил прямо перед входом тушку птицы и свистнул. Зверь выскочил из пещеры на свет и дважды перекувыркнулся. Он был очень игривым и радостным.

Это только усилило страдание Атлатля.

Нутау махнул копьем в сторону Тигренка и наконец заговорил:

– Свяжи животному лапы, потом надень на него намордник. Мы понесем его, привязав к древку моего копья.

Атлатль не осмелился перечить. Это необходимо было сделать.

Он похлопал себя по ноге, Тигренок подскочил к нему и потерся головой о его бедро. Юноша стал искать у себя в сумке кожаный ремень, чтобы обмотать им морду зверя. Внезапное дуновение растрепало ему волосы.

Порыв перешел в устойчивый нарастающий ветер.

Это было настолько странно, что Атлатль взглянул на Нутау, который в недоумении склонил голову. На небе не было ни облачка.

Ветер дул снизу вверх, как будто доносился оттуда, где река вытекала из ущелья между далекими холмами. Порывы ветра продолжали набирать силу. У Атлатля кожа покрылась мурашками. Ему показалось, что ветер предупреждал их о чем-то.

Тигренок завыл и кинулся обратно в логово.

Нутау крепко схватился за копье обеими руками, словно готовясь к битве. Но противник не появлялся.

Вдруг раздался крик Тахи, выбежавшей к ним через узкую часть ущелья.

Тахи?

Она тяжело дышала, указывая на холм.

– Племя! Река! Нужно спасаться!

– Река? – переспросил Нутау.

– Она дошла до верха берега и продолжает подниматься! Пойдемте со мной. Нужно торопиться! Если мы опоздаем, нас не будут ждать. Просто не смогут.

Ветер продолжал усиливаться и завывал, издавая грохочущий гул.

Снова раздался крик. На этот раз кричал Пауоу, который стремительно бежал к ним.

– Ты должен был остаться, чтобы помочь детям! – крикнула ему Тахи.

– Банти сказал мне прийти за тобой! Вода уже заливает берег!

Нутау мгновенно развернулся и побежал вниз по холму. Как только он исчез из поля зрения Атлатля, низкий грохочущий гул внезапно перешел в раскат грома, а ветер дунул так сильно, что у юноши растрепались волосы. Он, моргая, смотрел и не мог поверить своим глазам.

Тахи, тоже не в силах поверить, прикрыла рот руками. Пауоу повернулся в том направлении, откуда дул ветер и доносился гул.

Вода.

Вода вырвалась из разлома в горной стене, обрамлявшей верховья долины, откуда вытекала река. Стена была высокой, вровень с вершинами холмов. Вода вырвалась из разлома и обрушилась вниз на долину, снося с холмов огромные валуны, которые падали и исчезали в бушующем потоке.

Атлатль не мог ни подобрать слова, ни осознать то, что видел. Стена из воды была высотой с гору.

Когда волна хлынула вниз, громоподобный гул не прекратился. Вода неслась в открытую долину, разливаясь в ней. Но даже когда поток заполнил почти все ущелье, он не переставал хлестать из разлома, обрушиваясь с высоты холмов.

– Бог-Черепаха! – взвыл Пауоу.

С этими словами он умчался прочь, стараясь взобраться выше и уйти подальше от приближающейся воды.

Атлатль стоял на вершине холма, понимая, что если вода продолжит вытекать из расщелины в стене с такой же скоростью, то ее стремительный поток за считаные минуты преодолеет расстояние в полдня ходьбы и смоет их, как щепки.

Он подумал о племени. Если они все еще находились на береговой возвышенности, то не могли, как Атлатль, видеть, что творилось на горизонте. Этого не видел и Нутау, который к тому времени уже ушел. Люди слышали гул, но не знали, что вдали возвышалась водяная стена.

Атлатль, хромая, заспешил вниз, чтобы предупредить их.

Мгновение спустя он понял, что кто-то мчится рядом с ним.

Тахи. Она тоже бежала изо всех сил.

– Нет! – Ей приходилось кричать, чтобы перекрыть гул ветра и приближающейся воды. Тахи дернула Атлатля за плечо. – Слишком поздно!

Это был конец света. Вода поднималась со скоростью взмывающего в небо ястреба. Край водяной стены был уже так близко, что Атлатль мог разглядеть, как целые деревья переворачивались и кружились в воде, словно щепки.

Тахи снова потянула его за плечо.

– Бежим наверх!

Они развернулись обратно и побежали вверх, к ущелью. Как только Атлатль и Тахи его достигли, первая волна ударила их по лодыжкам, а вторая – по коленям. Атлатль упал. Вода была холодной как лед.

Тахи схватила его за руку и дернула вверх. Юноше удалось встать, но они были уже по пояс в воде, и та продолжала прибывать.

Атлатль почувствовал, как что-то царапнуло его по спине. Это были ветви огромного, вырванного с корнем дерева, кружившегося по поверхности мутной воды.

– Тахи! Держись!

Он ухватился за большую ветку и влез на нее. Девушка ушла под воду. Атлатль громко окликнул ее, но тщетно. Волосы Тахи покачивались на поверхности воды прямо за деревом.

Юноша обхватил ветку ногами и ринулся вперед. С трудом ему удалось ухватить Тахи за волосы. Намотав волосы на кулак, Атлатль изо всех сил рванул их на себя, и лицо Тахи показалось над водой. Девушка сильно закашлялась. Затем Тахи потянулась, ухватилась за ветку и залезла на дерево.

Что-то плескалось возле нее.

Это был Тигренок. Он задыхался и хрипел от страха.

Продолжая держаться ногами за ветку, Атлатль снова рванулся вперед. Он схватил Тигренка за лапы и притянул к себе.

Вода хлынула на юношу. Он ощущал себя соломинкой, колышущейся в бурном потоке. Удерживая животное, Атлатлю удалось выпрямиться. Вода попала ему в глаза. Он подтолкнул Тигренка к толстым веткам дерева, и зверь вцепился в них когтями, а затем перебрался на ствол.

Теперь руки Атлатля оказались свободными, и он тоже прижался всем телом к стволу.

Небо вращалось над ним. Юноша заметил, как стаи больших и маленьких птиц в панике кричали, бросаясь вниз и кружась в воздухе, поднятые в небо мощным внезапным наводнением.

Атлатль глубоко вздохнул и взглянул на Тахи: она тяжело дышала, глотая воздух.

Пока что подростки были в безопасности. Дерево поднималось вместе с водой, а вода все еще продолжала хлестать в ущелье. Выступы стоящих рядом каменных стен исчезли под водой.

Тахи снова вскрикнула:

– Это Пауоу!

Атлатль проследил за ее взглядом. Дерево зацепилось ветвями за стену ущелья, а вода продолжала подниматься к самой вершине холма. Пауоу бежал, пытаясь добраться до вершины. Позади его догонял Нутау.

Но в этой гонке они оба были обречены на проигрыш.

Глава семнадцатая

– Пауоу! Пауоу! – закричал Атлатль.

Нутау, держа в одной руке копье, другой схватил Пауоу за руку и потащил его за собой. Они оказались почти рядом с деревом.

Атлатль снова полез на одну из ветвей, и ее конец под его весом погрузился в воду. Юноша опять обхватил ветку ногами. Все, что ему нужно было сделать, – протянуть руку…

– Пауоу! – снова закричал он.

Двоюродный брат услышал и обернулся, когда вода ударила его по бедрам.

Он сразу же понял, что спастись можно, только ухватившись за плывущее дерево. Но он был все еще слишком далеко, и это означало, что прибывающая вода унесет Пауоу прочь к тому моменту, когда дерево приблизится.

Пауоу схватился за куст, торчащий из отвесной каменной стены. Вода поднялась ему по грудь. Затем по горло.

Дерево подплыло ближе, но, подхваченное водоворотом, принялось вращаться.

– Пауоу! – закричал Атлатль, изо всех сил пытаясь дотянуться до него рукой.

Он почувствовал, как кончики его пальцев соприкоснулись с пальцами брата. Еще усилие – и вот уже подростки крепко держатся друг за друга. А потом Пауоу отпустил куст, и вода накрыла его с головой.

Атлатль напрягся что было сил, стараясь не отцепиться от дерева, но Пауоу был слишком тяжел, а кора дерева – очень скользкая. Ноги юноши заскользили по ветке.

Чтобы спастись самому, Атлатлю придется разжать пальцы и дать Пауоу утонуть.

Разве его можно будет винить? Зачем гибнуть им обоим? Ведь именно Пауоу так безжалостно издевался над ним и дразнил всю жизнь.

Но почему-то Атлатль не смог так поступить. Он словно услышал голос Вавацеки. Пауоу принадлежал племени и был одним из них. Племя выживало, потому что соплеменники заботились друг о друге.

Чтобы удержать брата, Атлатлю потребовалось собрать все свои силы. Вода заливалась ему в нос и уши.

Вдруг он почувствовал, как чья-то рука схватила его за лодыжку.

Тахи?

Нет, хватка казалась слишком крепкой. Когда Атлатля вытащили на безопасное место, он понял, что это был Нутау.

Постепенно Атлатля вытянули на крону дерева. Вместе с ним вытащили и Пауоу, который ухватился за первую попавшуюся ветку.

Все придвинулись к стволу и расселись на его кроне, словно птицы на насесте. Дерево лежало плашмя и было настолько большим, что его ветви широко распластались по воде и не давали ему перевернуться. Оно медленно вращалось на поверхности воды, все еще продолжающей прибывать, а над ними повсюду кружили птицы. Лишь только вдали вершины самых высоких холмов выступали над поверхностью мутной коричневой воды.

Они были в безопасности. По крайней мере, пока. Все пятеро, дрожа, сидели на стволе огромного дерева.

Нутау, Атлатль, Тахи, Пауоу и Тигренок.

* * *

Атлатль сидел прямо, прислонившись спиной к ветке и вытянув ноги по стволу; сумка с орудиями висела у него на груди. Долгое время все молчали. Сам Атлатль онемел от холода и был настолько потрясен, что не мог говорить. Интересно, испытывали ли то же самое остальные?

На них только что обрушилась целая гора воды! И если оглянуться назад, на разлом в верховьях долины, то можно было увидеть, что вода все еще хлестала из него. Как такое могло произойти?

Когда полуденное солнце немного высушило и согрело Атлатля, он решил осмотреться и понять, насколько изменился мир вокруг. Вода продолжала подниматься со всех сторон и уносила их в широкую часть долины. От края до края долину легко можно было пересечь за два дня, но теперь вода с плавающими на поверхности обломками заполняла ее полностью.

Пауоу нарушил молчание.

– Это Атлатль виноват, – заявил он. – Наше племя наказали за то, что он нарушил правила.

Пауоу расположился ближе к корням дерева, примерно на его середине, а Тахи сидела рядом с ним на самом конце ствола, у широкого основания. На другом конце, ближе к верхушке, забившись под навес из ветвей, безуспешно пытался усесться и спрятаться среди мокрых листьев Тигренок. Нутау с непроницаемым видом сидел, свесив ноги по сторонам и схватившись за ветви, чтобы удерживать равновесие.

Атлатль был настолько подавлен, что не смог даже возразить Пауоу. Вавацеки больше нет, детей – тоже. Их унесло этой ледяной водой, которая теперь заполнила всю долину снизу доверху.

– Пауоу, – сказал Атлатль, – если из всего племени остались только мы, нам нужно держаться вместе, чтобы выжить.

Тот лишь фыркнул в ответ, а Нутау промолчал.

Атлатль вспомнил предание о Боге-Черепахе. Как же ему удалось разорвать узы и сотворить такие разрушения?

Пока они дрейфовали, течение воды замедлилось. Их дерево поплыло вспять, поперек огромного озера, которое продолжало расширяться. Атлатль увидел, что течение закручивается, относя их к скалистым склонам, некогда самым высоким в долине. Они были так близко, что, казалось, до них можно добросить камень. Теперь там образовался остров размером не больше их стойбища. Раньше это были вершины холмов. Некоторые из них оказались плоскими и покрытыми травой, и на них сидели сотни птиц.

Одна птица подлетела к их дереву и села на ветку.

Тигренок мгновенно привстал на задние лапы и попытался поймать ее. Птица с криком улетела прочь.

Вдруг дерево поплыло быстрее. Казалось, что земля стала вздыматься вверх, но Атлатль понял, что на самом деле это дерево начало опускаться вместе с уровнем воды. А вода наконец стала уходить из долины.

Дерево коснулось земли и зацепилось верхней частью за уступ. Вода опускалась все ниже, и оно стало принимать вертикальное положение, так как его основание оставалось в воде, а крона опиралась о склон холма.

Тигренок спрыгнул на уступ и принялся карабкаться вверх по мокрой скале.

– Если вода начала опускаться, – заметил Нутау, – то можно и нам слезать с дерева. Атлатль, ты ближе, поэтому прыгай первым. Потом спущусь я.

Нутау воткнул копье перед собой в землю.

Атлатль вскарабкался по стволу так же, как это сделал Тигренок. Он оттолкнулся от крайних веток, прыгнул и, разбрызгивая воду, стал продвигаться по мелководью, пока не добрался до высокого уступа скалы.

Ступив на твердую почву, юноша оглянулся на дерево. Нутау уже взобрался на уступ, и Атлатль ждал, что Пауоу пойдет следующим.

Вместо этого Пауоу остановился на самой верхушке, где ветка опиралась на уступ и не давала дереву уплыть вниз по течению. Он держал ветку обеими руками и упирался ногами в выступ на скале, стоя спиной к Тахи, которая ползла вверх по стволу к уступу.

– Пауоу! – закричала Тахи.

– Я держу изо всех сил! – крикнул Пауоу в ответ. – Тахи, скорее иди к ним!

Пауоу свел челюсти от напряжения, но Атлатлю показалось, что он так сильно напрягся не для того, чтобы удержать дерево, а, наоборот, чтобы оттолкнуть его.

С суши Атлатль потянулся к веткам и успел схватиться за одну из них. Тут течение стало увлекать за собой ствол, и юноша начал погружаться в воду. Он почувствовал, как сильная рука отца удержала его, схватив за предплечье. Они превратились в живую цепь. Нутау твердо стоял на земле и держал Атлатля, который, не выпуская ветку из рук, пытался не дать потоку унести дерево.

– Помоги нам! – закричал Пауоу. – Не отпускай нас!

Атлатль застонал от усилия.

– Тахи! – крикнул Пауоу. – Он отталкивает нас! Он хочет, чтобы мы погибли!

Течение было слишком сильным. Без помощи Пауоу Атлатль справиться не мог: он почувствовал, как концы веток выскользнули из его пальцев, и течение оторвало дерево от уступа.

Атлатль и Пауоу смотрели друг на друга, когда дерево снова стало разворачивать потоком.

Пауоу торжествующе усмехнулся.

– Мы доберемся до Собрания, я тебе это обещаю, – кричал он, пока расстояние между ними увеличивалось. – Из-за тебя случилось это наводнение! Ты должен уйти в изгнание и бежать прочь отсюда!

Глава восемнадцатая

Когда Атлатль вместе с Тигренком поднялся на плоскую вершину новообразованного острова, он увидел там еще больше птиц всех размеров, которые сидели на траве и ютились небольшими группками в ветвях низкорослых деревьев.

Стало ясно, что из всех живых существ, оказавшихся на пути наводнения, птицам легче всего удалось спастись от стремительно поднимавшейся воды. Они странно притихли, словно тоже были ошеломлены произошедшим. Нутау будет рад: по крайней мере, они смогут охотиться на птиц.

У Атлатля все еще была с собой метательная палка, и камней вокруг имелось очень много. Возможно, теперь-то его отец увидит преимущества нового оружия.

Атлатль оставил Тигренка и пошел обратно к каменистому уступу, на который они с Нутау спрыгнули с дерева. Вода опустилась ниже уступа, на котором он стоял, и можно было увидеть холмы, которые она еще недавно полностью покрывала. Обломки деревьев покачивались в мутной воде, кружась в смертоносном потоке. Атлатль не смог бы за ними угнаться, даже если бы захотел.

Дерево с Пауоу и Тахи выглядело крошечной точкой, плывущей туда, где поток уже с меньшей силой падал за нижний край долины. Атлатлю оставалось только надеяться, что, когда течение наконец отнесет туда Пауоу и Тахи, они выживут в наводнении.

Нутау стоял неподалеку и сверху оглядывал долину. Атлатль собрался было подойти к нему, как вдруг его внимание привлекло движение чудовищной огромной черной тени в небе справа.

На мгновение юноша застыл в изумлении. Затем тень захлопала крыльями, и Атлатль понял, что это птица.

Он никогда не видел столь огромных птиц. Размах ее крыльев казался больше, чем расстояние от хобота до хвоста мамонта.

Птица подлетела ближе, сделав несколько взмахов гигантскими крыльями.

Это могло быть только одно существо. С тех пор как Атлатль был ребенком, никто из племени не видел эту птицу, и некоторые считали ее всего лишь вымыслом.

Громовая птица. Неужели наводнение заставило ее подняться в небо?

– Нутау! – крикнул Атлатль.

Его отец должен был это увидеть! Но тот не обернулся. По его напряженной спине и плечам было видно, что Нутау одолевает гнев.

Громовая птица пролетела прямо над головой. Ее оперение было столь насыщенного черного цвета, что отливало пурпурным. Атлатль мог отчетливо разглядеть огромный загнутый вниз клюв, когти размером с палец взрослого человека и длинные, острые перья на концах крыльев, приподнятые вверх, чтобы ловить встречный ветер.

– Нутау!

Видимо, тот не слышал Атлатля из-за шума воды.

Отец все еще не обращал на него никакого внимания.

Атлатль смотрел, как Громовая птица полетела к ближайшим холмам. И только тогда Нутау наконец обернулся. Несколько мгновений он смотрел на сына.

– Нутау, – сказал Атлатль. – Тебе стоило на это посмотреть. Это была Громовая птица. Она…

Атлатль махнул в ее сторону, но теперь Громовая птица была слишком далеко и казалась всего-навсего маленьким пятнышком в небе.

Нутау взглянул в ту сторону.

– Даже сейчас ты лжешь, – произнес он.

Нутау снова отвернулся и продолжил смотреть на долину.

– Это правда! – возразил Атлатль. – Правда…

И замолчал.

Чувство вины давило на Атлатля, и он вдруг подумал, что появление Громовой птицы не имеет никакого значения. Он сам был виноват в том, что отец избегал его. Атлатль выжил только из-за своего себялюбия. Именно по этой причине он держал при себе Тигренка и пренебрег приговором об изгнании.

В этом наводнении должен был погибнуть Атлатль, но вместо этого потопом смыло все племя.

Его утешала единственная мысль: благодаря себялюбию Атлатля спаслись Пауоу, Тахи и Нутау.

Если Пауоу и Тахи выживут, то успеют попасть на Собрание и смогут присоединиться к одному из других племен.

А что же Атлатль? Солнце пригревало, и уже наступил полдень. Он находился на суше и, пока ее окружала вода, был защищен от хищников – лютых волков, саблезубых тигров и гепардов. Зима только наступила, поэтому ночью будет не слишком холодно. Вероятно, пару дней он точно сможет здесь прожить: за это время вся вода должна будет уйти из долины.

Но имеет ли теперь какое-либо значение то, что Атлатль все еще жив?

Он остался совсем один, и его ненавидел собственный отец.

Держа в зубах птицу, к ним подбежал Тигренок.

Атлатль, молчаливый и унылый, остался на месте. Теперь Тигренок научился охотиться, и даже ему юноша был больше не нужен.

Зверь подошел к его ногам, нагнулся и положил птицу на мокрый камень. Потом он попятился и наклонил голову, глядя на Атлатля.

Юноша опустился на колени и поднял еще теплую тушку.

Зверь выжидательно наблюдал за ним.

Атлатль представил, как мать Тигренка приносила в логово добычу и бросала ее к лапам своего детеныша. Точно так же делал Атлатль вместо того, чтобы оставить Тигренка на произвол судьбы.

Наверное, это был подарок?

Атлатль полез в свою сумку с орудиями и достал из нее каменный резец. С его помощью он снял с птицы перья и кожу, а потом выпятил грудь и сделал вид, что опускает кусок окровавленной тушки себе в рот.

Тигренок снова наклонил голову.

Атлатль, улыбаясь, повторил его движение.

Но вдруг он услышал голос отца:

– Перережь горло этому животному!

Атлатль повернулся к отцу. Нутау с такой силой сжимал в руке копье, что на предплечьях у него вздулись мышцы.

– Нас послали убить зверя, – произнес Нутау ледяным, как вода, голосом. – Сделай это сейчас же.

Атлатль знал, что отец прав. Он снова и снова ставил Тигренка выше своего племени, и это привело к беде.

Юноша опустился на колени рядом с питомцем и взял каменный резец. Ему нужно было всего лишь обнять зверя за грудь и быстро резануть тому по горлу.

Но какой теперь был толк от смерти Тигренка?

– Убей животное, – повторил отец, еле сдерживая ярость.

Атлатль вдруг отчетливо ощутил, что чувство обиды, испытываемое им долгие годы, достигло своей высшей точки, острой, как наконечник копья.

– А что потом? – спросил он. – Тогда ты станешь относиться ко мне как к сыну? Я наконец сделаю что-то, о чем ты сможешь с гордостью рассказывать ос-тальным?

– А остальных и нет, – ответил Нутау. Его голос сипел от ярости. – Их унес потоп. Потоп, который произошел из-за тебя. Ты отнял у меня титул вождя и уничтожил само племя. Будет Собрание, на которое придут только Пауоу и Тахи. Они всем расскажут, как Атлатль, сын Нутау, навлек на племя гнев богов. Ты хочешь, чтобы я об этом говорил?

Атлатль ничего не мог с собой поделать. Он разразился горькими рыданиями.

– Или я должен вспомнить о том, что ты не можешь охотиться и вместо этого, чтобы понравиться людям, предпочитаешь сочинять сказки? – продолжал Нутау. – Или мне рассказать всем историю о том, как на тебя напала Громовая птица, которую ты выдумал себе в оправдание? Или о том, что ты, как и мой брат Банти, играешь со словами и с их помощью мучаешь окружающих? Или я должен явиться на Собрание и сказать остальным племенам, что мой сын обманщик? Объяснить, что он хочет стать шаманом и, как его дядя Банти, собирается использовать тех, кто охотится и добывает пищу, делая вид, что ему ведома воля богов? Или мне рассказать всем на Собрании, что если бы я мог выбрать себе сына, то выбрал бы Пауоу – того, кто станет охотником и защитником, когда повзрослеет?

Атлатль почувствовал, что из его горла снова выр-валось рыдание. Он опустил голову, не желая, чтобы отец видел его слезы. Ему всегда хотелось знать, что именно испытывал Нутау по отношению к нему, но эти слова ранили юношу так, словно отец сбросил его со скалы.

– Может, наше племя выжило, – пробормотал Атлатль сквозь слезы. – Они придут на Собрание и…

– Этот потоп вызвал ты, – с горечью произнес Нутау. – Неужели думаешь, что кто-то мог пережить его?

Неужели нет больше Вавацеки? Нет больше Нуны? Нет Киви? Нет старейшин? Не может этого быть. Каким-то образом они должны были выжить. Но даже рассуждая так, Атлатль все равно понимал, что его надежды напрасны. Он захлебнулся рыданиями.

– А что ты так печешься о Собрании? – спросил его Нутау. – Чем ты заслужил право присутствовать на нем? Ты изгнан. В нашем племени осталось трое людей – не четверо. Пауоу, Тахи и я.

– Нет, отец! Нет! – страдальчески выкрикнул Атлатль.

– Убей животное! – закричал тот. – Убей животное, или я сам это сделаю!

Юноша поднял голову и увидел, что Нутау сделал еще шаг вперед и замахнулся копьем, чтобы метнуть его в Тигренка.

Несмотря на боль от отцовских слов, Атлатль почувствовал, как его накрыла волна гнева, и встал перед зверенышем.

– Отойди, – прорычал Нутау.

– Нет, – ответил ему Атлатль.

Он стоял, скрестив руки, и вызывающе смотрел на отца. В тот момент Атлатль уже не чувствовал никакой боли. Он сам не знал, почему встал между Тигренком и копьем: то ли действительно хотел спасти зверя, то ли сам был готов проститься с собственной жизнью.

– Тебе хочется гордиться мной, но ты никогда не относился ко мне по-отцовски, – Атлатль дрожал, произнося вслух мысли, которые так долго пытался в себе подавить. – Ты хочешь, чтобы я стал охотником, но ни разу не объяснял мне, как охотиться. Все это время ты показывал лишь, как тебе стыдно за меня!

Если отец так ненавидел его, если его действительно изгнали, из-за него погибли все, кого юноша знал и любил, тогда почему бы ему не принять смерть в наказание?

– Ну же, убей меня! – произнес Атлатль напряженным голосом. – Потому что, пока я жив, я не позволю тебе убить Тигренка.

Он ожидал, что сейчас острие копья воткнется ему в ребра и войдет в грудь.

Правая рука Нутау дрожала, удерживая копье на весу.

Затем он опустил руку.

– Ты… – произнес Нутау так тихо, что Атлатль едва расслышал его. – Ты мне не сын.

Он отвернулся и снова уставился куда-то вдаль.

Глава девятнадцатая

На следующее утро Атлатль проснулся от тепла солнечных лучей. Тигренок еще спал, свернувшись клубком.

Юноша сразу же принялся искать Нутау. Отец сидел вдалеке на склоне холма, повернувшись спиной к нему. Плечи Нутау все еще были напряжены, и Атлатль понял, что отец до сих пор кипел от безмолвной ярости.

Он вспомнил, как Нутау угрожал ему копьем, и стиснул зубы, с горечью думая о том, что отец полностью его отверг. Атлатль отвернулся, чтобы оглядеть долину, и его боль сменилась ужасом.

Накануне вечером, когда солнце садилось за край долины, вода доходила до их уступа. Теперь же уступ был намного выше воды. Великий потоп отступал и заполнял уже только нижнюю треть долины. Атлатль никак не мог понять, откуда могло взяться столько воды. Темная поверхность все еще бурлила, и на ней качались целые деревья.

Атлатль задумался, сможет ли он когда-нибудь подобрать слова, чтобы описать все это. Предание Вавацеки, должно быть, оказалось правдой. Что иное, как не ярость разгневанного бога, могло сотворить такой погром?

Земля после оттока мощного наводнения стала невообразимо бесплодной. Атлатль, сколько бы ни вглядывался вдаль, видел, что все крупные деревья были выкорчеваны из холмов по обе стороны долины. Бóльшая часть кустарников исчезла, а трава вся залита грязной слякотью. Земля покрылась волнообразными буграми, между которыми вода вымыла почву, оставив одни камни.

Не было смысла возвращаться туда, где некогда племя чувствовало себя в безопасности. В этой долине не осталось никакой жизни: ни дичи, ни плодов, которыми можно прокормиться человеку или животному. Должны пройти годы, если, конечно, наводнение снова не повторится, прежде чем здесь вновь вырастут кустарники и деревья.

Атлатль перевел взгляд с широкого простора долины на противоположную часть уступа. Вчера между ним и склонами долины была вода – и уступ казался островом. Теперь же по обеим сторонам от подростка, примерно на уровне глаз, вдоль холмов проходила горизонтальная линия, прямая и четкая, как след от ножа. Она очерчивала границу, до которой вчера поднялась вода. Ниже этой линии вся земля была сплошь покрыта грязью и камнями. Выше, вплоть до самых верховий долины, росли не тронутые наводнением травы, цветы и деревья. Там, вдалеке, Атлатль увидел пасущихся оленей, не потревоженных бедствием. За пределами долины были дичь и плоды, как и до потопа. Там можно было выжить.

Чтобы добраться до этого оазиса с травой и деревьями, нужно было спуститься с уступа на пространство, заполненное грязью и расколотыми камнями, пройти по пологому грязевому участку, а затем преодолеть короткий подъем по слякоти вверх, к гряде холмов, возвышающихся над линией, которой ранее достигала вода. Грязь была скользкой и глянцевой, как жир, и подниматься на заляпанный холм будет ничуть не легче всего остального, что приходилось делать Атлатлю.

Имелся и другой путь: можно было дождаться, когда грязь высохнет. Но на это могли уйти дни, дни без воды. Одно дело – остаться без пищи, но без воды ему было не прожить. У Атлатля уже пересохло во рту: он не пил с полудня прошедшего дня.

Юноша не видел иного выбора, кроме как отправиться в путь. Он поднялся, и тут же проснулся Тигренок. Зверь встал и потянулся, довольно рыча.

Нутау даже не обернулся на звук.

Атлатль часто видел, как Нутау клал руку на плечо Пауоу, и ему больше всего на свете хотелось ощутить тепло этой руки на своем плече. Тогда, возможно, Атлатлю было бы легче смотреть в лицо опасностям, которые ожидали его впереди. Но все, что осталось ему, это слова отца, эхом звучавшие в памяти:

«Я должен явиться на Собрание и сказать остальным племенам, что мой сын обманщик? Объяснить, что этот мальчик хочет стать шаманом и, как его дядя Банти, собирается использовать тех, кто охотится и добывает пищу, делая вид, что ему ведома воля богов? Или мне рассказать всем на Собрании, что если бы я мог выбрать себе сына, то выбрал бы Пауоу – того, кто станет охотником и защитником, когда повзрослеет?»

– Отец, – позвал юноша, стараясь говорить ровным голосом.

Нутау никак не отреагировал.

И тем ясно дал понять: он не хочет признавать Атлатля своим сыном.

Значит, звать его бесполезно.

– Нутау! – попытался Атлатль еще раз.

Но тот остался неподвижным.

Юноша отвернулся и тихонько заплакал. Он чувствовал, как его плечи вздымались от рыданий, разрывающих грудь, но никак не мог остановиться. И совсем пал духом. Атлатля действительно изгнали и относились к нему так, словно его не существовало.

Юноша глубоко вздохнул и почувствовал, как его горе переросло в решимость. Он опустил руку на макушку Тигренка и почесал его шерсть, ощутив довольное урчание зверя. Если Атлатля избегали, то не было никакого смысла оставаться на уступе. Он уйдет от Нутау прежде, чем тот покинет его. И не станет оглядываться через плечо, чтобы узнать, беспокоит ли отца его уход. Он будет сильным.

Атлатль взял сумку с орудиями, утешая себя тем, что у него есть рубило для высечения каменных наконечников, дощечка для сверления, чтобы добывать огонь, и каменный резец, чтобы затачивать ветки и наконечники копий. Только это ему и нужно. Добравшись до участка с травой и деревьями, он поймет, как выжить им с Тигренком.

Атлатль захромал к краю уступа.

Он свесил ноги вниз. Спуск был почти полностью отвесным. Как только он спрыгнет, назад пути уже не будет.

Атлатль снял свою кожаную одежду, связал ее в узел и, обхватив руками, крепко прижал к животу. Затем, не оглядываясь, оттолкнулся и заскользил вниз по грязи. В другой раз и при иных обстоятельствах, съезжая на такой скорости, он бы закричал от восторга.

Стремительно приближаясь к плоскому дну небольшого ущелья, Атлатль чуть не завалился набок.

Когда он поднялся на ноги, рядом с ним взвизгнул Тигренок. Приземлившись на все четыре лапы, он поднимал их поочередно и пытался стряхнуть с них грязь. Но каждый раз, когда опускал на землю чистую лапу, она снова становилась грязной. Тигренок обиженно заскулил.

– Что ж, друг, – засмеялся Атлатль. – Похоже, тебе придется идти за мной, если хочешь отмыться от грязи.

Обмотав узел с одеждой несколькими кожаными ремнями, он привязал его к плечам и преодолел пологий грязевой участок. Если нести одежду таким образом, то она не испачкается в грязи, как лапы Тигренка.

Устоять на ногах в скользкой грязи было сложно. Поэтому, добравшись до противоположного склона, Атлатль встал на четвереньки и пополз. И почти сразу же юноша начал задыхаться от напряжения и острой, как боль, жажды.

Продвигаться получалось медленно. После нескольких неудачных попыток Атлатль понял, что единственный способ не соскальзывать назад – это на ощупь отыскивать под грязью выступы твердой скалы и, опираясь о них, подтягиваться вверх.

Юноша настолько увлекся, что только на полпути по склону понял, что Тигренка нет рядом. Он посмотрел вниз и увидел, что зверь тоже пытается ползти вверх. Но каждый раз, когда Тигренку удавалось продвинуться хоть немного выше, он сразу же скатывался обратно вниз.

Атлатль нехотя отпустил выступ и соскользнул к нему.

Он встал позади животного и, подставив плечи под его круп, подтолкнул Тигренка: тот вскарабкался немного выше. Атлатль пошарил рукой в грязи и, найдя твердую опору, подтянулся вверх, кряхтя и сетуя на тяжесть Тигренка.

Зверь качнулся, но остался на том же самом месте, практически сев мальчику на шею. Атлатль перебирал ногами по грязи. Он снова потянулся вверх и нашел еще один камень. Ухватившись за него, подтянулся на руках и, отталкиваясь здоровой ногой, смог поднять их обоих еще немного выше.

Снова и снова он толкал себя и Тигренка, каждый раз останавливаясь, чтобы отдышаться. Казалось, Атлатль много часов провел вот так, с трудом поднимаясь в гору.

И вдруг тяжесть свалилась у него с плеч. Юноша поднял голову. Они наконец добрались до травянистого участка, и Тигренок выскочил на пригорок.

Атлатлю хотелось упасть в грязь и лежать, наслаждаясь одержанной в этом восхождении победой. Но он был только на полпути к верховьям долины, и еще нужно было найти воду и место для привала.

Атлатль пополз вверх, пока не оказался на травянистом склоне. Его живот, ноги и руки полностью покрылись мокрой плотной грязью. Подняться уже не было сил, но все-таки он заставил себя встать.

Дрожащей походкой Атлатль заковылял вверх по холму, опираясь на здоровую ногу, а больную волоча за собой. Нужно было сделать еще один шаг, и еще один, и так до тех пор, пока он не доберется до верха долины. Тигренок всю дорогу шел рядом с ним.

Он знал, что Нутау, сидящий на уступе, хорошо различает его на фоне неба, и это доставляло Атлатлю некое мрачное удовольствие: отец наверняка видел, как он преодолел этот трудный подъем. К тому же Нутау теперь поймет, что Атлатль отвернулся от него. Если у него не было больше сына, значит, и у Атлатля нет отца.

Теперь ему нужно было решить, куда идти: он мог оставить долину позади и отправиться прямо, к землям, где восходит солнце. Еще Атлатль мог повернуть направо, на юг, и попасть на Собрание. Но там его не примут – Пауоу уж точно позаботится об этом.

Был еще третий вариант – пойти на север, параллельно долине. К Горе призраков. В страну богов, живущих за ее пределами.

Атлатль, не колеблясь ни минуты, повернулся к северу. Он пойдет туда, откуда Бог-Черепаха наслал потоп, и неважно, сколько займет его путь.

Он встретится лицом к лицу с Богом-Черепахой и потребует от него ответа.

Почему он уничтожил племя?

Часть вторая

Бог-Черепаха

Глава двадцатая

После подъема на вершину холма Атлатля так сильно одолела жажда, что казалось, будто его горло засыпали песком.

Отчаянно хотелось пить, и это желание хоть как-то отвлекало юношу от горечи и боли, которые он испытывал, уйдя от Нутау. Мысли о воде захватили весь его разум: она нужна, чтобы напиться и смыть грязь, засыхавшую на коже.

Небольшие реки и ручьи питали главную реку Черепашьей долины. Атлатль решил, что если пойдет дальше на север, то в конце концов найдет воду, которая разорила долину. Местность здесь представляла собой широкие луга с редкими группами деревьев. По крайней мере, это были не самые плохие условия. Хотя бы не стоило волноваться о хищниках, которые могли устроить засаду: человек наверняка заметит их.

К сожалению, ему пришлось испытать на себе изнуряющую полуденную жару. Солнце припекало с безоблачного неба, а ветер иссушал влагу, но Атлатль заставлял себя идти дальше, потому что у него не было другого выбора. Он не знал, смог бы найти в себе силы, не будь с ним рядом Тигренка.

Существовала еще одна опасность. Каждому в племени было хорошо известно: если долго идти по прямой, то вместо того, чтобы продвигаться вперед, будешь бродить по кругу. Помня об этом и о том, что ему, возможно, придется слишком далеко отойти от края долины, который можно использовать как ориентир, Атлатль выбрал точку на горизонте и направился к ней.

Борясь с жаждой, Атлатль посмотрел в небо, чтобы по положению солнца определить, как долго еще продлится день. И внезапно там появилась она. Снова она. Огромная парящая тень. Громовая птица!

Птица как будто следовала за ним. Наверняка это ее Атлатль видел с уступа. Возможно, где-то в долине находилось ее гнездо, разрушенное наводнением. А может, птица, как и он, отныне обречена на скитания. Атлатль следил за ее парящим полетом, пока она не исчезла из его поля зрения.

Он пошел дальше и, пытаясь отвлечься от жажды, думал о Громовой птице.

«Оказывается, – сказал себе Атлатль, – мои рассказы для детей о Громовой птице вовсе не выдумка. Если бы только остальные поняли, что я был прав. Если бы»

Атлатль поймал себя на неожиданной мысли: из племени никого не осталось, вода смыла всех. Какая разница, правда ли то, что в детстве на него напала Громовая птица? Племени не стало – и некому было больше рассказывать об этом.

Несколько мгновений спустя он понял, что поет траурную песню. Юноше казалось, будто горе отвлекало его, и благодаря этому он находил в себе силы продолжать путь.

Наконец, когда солнце достигло середины неба, Атлатль набрел на овраг. Тигренок устремился туда рысью, и мальчик последовал за ним. Доковыляв до кромки оврага, Атлатль слабо улыбнулся: вода! Перед ними протекал мелкий ручей, который можно было перейти в четыре шага, но все же это была вода.

Дойдя до берега, Атлатль огляделся, высматривая хищников. Никого. А выше по течению, где русло ручья поворачивало, вода образовывала небольшой бассейн.

Атлатль оставил сверток с одеждой на берегу и погрузился в ручей по пояс. Вода была такой прозрачной, что он разглядел в ней больших блестящих рыб, снующих в разные стороны. Когда Атлатль стал смывать с себя грязь, ручей ниже по течению окрасился в серый цвет. Юноша нырнул и прополоскал волосы, затем склонился лицом к ручью, сложил ладони, зачерпнул воду и принялся жадно пить.

Никогда еще вода не казалась Атлатлю такой вкусной.

Тигренок сидел на берегу, шлепая лапой по воде.

– Вот были бы у тебя руки! – сказал Атлатль ему. – Какая польза от твоих когтей, когда хочется напиться?

Тигренок заметил рыбу и резко ударил по ней передней лапой, разбрызгивая воду во все стороны.

Появилась еще одна рыба, и зверь ударил снова.

Атлатль видел, как рыбы, будто серебряные стрелы, легко уклонялись от атак.

– Тигренок, – засмеялся он, – рыбу ловят не так!

Вспомнив, как в более счастливые времена племя ловило рыбу в подобном водоеме, Атлатль пошел вброд вниз по течению туда, где была отмель. Он обхватил руками округлый камень, наполовину торчавший из воды, и перетащил его на мелководье. Найдя еще дюжину камней такого же размера, Атлатль расставил их незамкнутым кругом с узким проходом со стороны течения. В щели меж камней проникала вода, но они были слишком узкими, чтобы рыба могла протиснуться сквозь них и уплыть. Теперь оставалось только проявить терпение и постараться загнать рыбу в ловушку.

Атлатль поставил еще несколько камней такого же размера в один ряд под небольшим углом к проходу и выложил такую же линию с другой стороны, чтобы оба ряда камней образовали букву V, соединенную с проходом в круге.

К тому времени Тигренок бросил попытки поймать рыбу лапой и заснул на берегу.

Атлатль улыбнулся. Зверю явно не понравится то, что он задумал.

Юноша на цыпочках подошел к животному и похлопал его по голове.

Тигренок открыл один глаз.

– Пора поплавать, – заявил Атлатль. Он обеими руками обхватил зверя за грудь. Еле-еле удалось приподнять его, настолько Тигренок подрос.

Юноша выпрямился, и зверь замахал лапами в воздухе.

Атлатль оттащил Тигренка на середину бассейна и бросил в воду.

Тот пищал и трепыхался, и его возня погнала всю рыбу вниз по течению. Некоторые рыбины выплывали на мелководье и пытались скрыться, протискиваясь через узкий проход в форме буквы V. Атлатль плескал воду сзади, еще больше пугая рыбу, пока она вся не оказалась внутри круглой каменной ловушки.

Тигренок выбрался на берег, стряхивая воду с шерсти и сердито глядя на своего «мучителя».

– Молодец, Тигренок! – воскликнул Атлатль.

В ловушку попались четыре толстые рыбины; их плавники торчали из воды.

Атлатль взял камень с острым краем. Подойдя к ловушке, он стукнул по голове самой большой рыбы и оглушил ее. Затем подхватил рыбу под брюхо и швырнул ее на берег, где лежал Тигренок.

Рыба прыгала, отчаянно пытаясь вернуться в воду.

Тигренок набросился на нее. В считаные секунды он разорвал рыбу на части и проглотил самый большой кусок. Затем, склонив набок голову, Тигренок посмотрел на Атлатля.

– Вот как, – улыбнулся тот. – Я один делаю всю работу, а ты только ешь?

Тигренок зарычал. На мгновение показалось, что таким образом он ответил Атлатлю, однако затем зверь перевел взгляд с ручья на склон оврага. Его рычание стало громче, а шерсть на холке поднялась дыбом.

Приближалось нечто опасное.

Сумка с орудиями и одежда Атлатля все еще лежали на берегу. У него не было времени выточить древко копья, и он оказался совершенно беззащитным. Обнаженный и безоружный, он был всего лишь медленным неуклюжим животным, которое не могло сбежать и у которого не было острых зубов и когтей, чтобы защититься.

Юноша прикинул: быть может, он еще успеет залезть на дерево?

Тигренок зарычал сильнее.

Высокие кусты на середине склона шевелились и дрожали. Какой бы хищник ни скрывался там, добраться до дерева Атлатль не успевал.

Пригнувшись, он стал двигаться обратно к бассейну вверх по течению. Вода приглушит его запах и скроет бóльшую часть тела. Он сомневался, что этого будет достаточно, но ничего другого сделать уже нельзя.

Держа нос над самой водой, Атлатль внимательно смотрел на кусты. И чуть не ахнул от ужаса, когда оттуда выступило громадное черное чудовище.

Короткомордый медведь!

Большинство медведей ростом были такими же, как и взрослый саблезубый тигр.

Но не короткомордый медведь. У этого зверя череп шириной с туловище человека, укороченная морда и маленькие подслеповатые глаза. Когда он стоял на четырех лапах, то в холке был выше Атлатля, даже если тот поднимется на цыпочки. Это был самый крупный хищник, с которым когда-либо сталкивались люди.

Атлатль старался не дышать, пока медведь пробирался сквозь кусты к берегу ручья.

Тигренок зарычал и попятился назад.

Медведь привстал на задние лапы, провел когтями по воздуху и, проревев, резко опустился назад.

Тигренок остался стоять на безопасном расстоянии от гигантских лап, способных переворачивать даже небольшие валуны.

Медведь, казалось, потерял интерес к Тигренку и фыркнул, будто саблезубый хищник был всего-навсего безвредной букашкой.

Затем медведь повернул голову в сторону Атлатля.

Легкий ветерок донес до юноши тошнотворный запах медвежьей шерсти. Он видел, как раздувались ноздри хищника, когда тот втягивал воздух.

Атлатль понял, что если ветер доносит до него запах медведя, то, значит, также и уносит его собственный запах в сторону от хищника. Любому из племени было известно, что короткомордые медведи плохо видят. Если Атлатль замрет, то, возможно, медведь не догадается, что эта круглая тень, торчащая из воды, – человек.

Хищник опустил голову и стал бить лапами по воде.

Казалось, он смотрел прямо на Атлатля. Животное находилось так близко, что у него на носу можно было разглядеть капли воды.

Затем медведь перестал бить лапами и, похоже, еще больше заинтересовался человеком.

Юноша чувствовал себя так, словно кто-то гигантской рукой сдавливает ему грудь.

Медведь осторожно опускал в воду то одну лапу, то другую. Теперь он был так близко, что Атлатль мог протянуть руку и постучать ему по носу.

Но юноша не двигался. Это был его единственный шанс спастись.

Вдруг ниже по течению послышался плеск.

Медведь отвлекся от Атлатля.

Звук шел от трех рыб, попавшихся в каменную ловушку на мелководье.

Короткомордый медведь фыркнул, вышел из глубокой части бассейна и, не обращая никакого внимания на Тигренка, направился прямо к пойманной рыбе.

Он опустил лапу в воду и выловил одну рыбу, отшвырнув ее на берег. То же самое проделал со второй и третьей рыбой.

Тигренок ринулся вперед и схватил одну из рыб, а затем помчался вдоль берега туда, где его нельзя было достать.

Медведь зарычал и подбежал к оставшейся рыбе, схватил первую рыбу зубами и разом ее проглотил. Вторую постигла та же участь.

Медведь огляделся, словно высматривал поблизости более легкую добычу, затем снова фыркнул и вразвалку пошел прочь от ручья обратно в кусты.

Атлатль с облегчением закрыл глаза.

Но вдруг его сердце оборвалось. Он понял, что такая удача – всего лишь случайность. Без защиты племени даже самым лучшим охотникам было очень трудно выжить в одиночку. Атлатля в любом случае выследит какой-нибудь хищник: короткомордый медведь, лютый волк или лев. Это всего лишь вопрос времени. Долго ему все равно не прожить.

Атлатль мог лишь надеяться на то, что, прежде чем погибнет сам, сможет бросить вызов Богу-Черепахе. Но для начала ему необходимо обзавестись копьем.

Глава двадцать первая

После того как короткомордый медведь ушел, Атлатль с Тигренком поймали еще с полдюжины рыб. Из-за слишком сильной боли в ноге юноша решил, что не стоит пока двигаться дальше, и, взглянув на небо, понял, что у него достаточно времени на поиски безопасного места для ночлега и на разведение костра, который отпугнет ночью хищников.

С помощью каменного резца он без труда выпотрошил рыбу, вытащил из нее хребет и ребра, оставив ломтики мяса, которые будут изумительно вкусными, если пожарить их на костре. Атлатль нашел подходящую ветку и сделал из нее раздвоенный прутик, чтобы приготовить на нем рыбу.

Затем он собрал дрова и установил их в виде шалаша на ровной поверхности, защищенной сзади отвесной скальной стеной. От скалы ночью будет отражаться тепло костра.

Сложив дрова, Атлатль набрал хвороста и набил им центр маленького шалаша, но не слишком плотно, иначе к веткам для розжига не попадет достаточно воздуха и огонь не разгорится.

Наконец он срезал кору с растущих поблизости деревьев и измельчил ее. Эту сухую труху поджечь было легче всего.

Когда все было готово, Атлатль вынул из сумки с орудиями дощечку для сверления. К концам прутика он привязал кожаный шнур, сделав таким образом маленький лук, и насыпал немного измельченной коры в вырезанное в дощечке отверстие. Затем он дважды обмотал кожаный шнурок-тетиву вокруг еще одной палки покороче. Сверху на эту короткую палку Атлатль положил камень, чтобы защитить ладонь от тепла, что возникнет при трении, а другим концом воткнул ее в отверстие с измельченной корой. Он принялся интенсивно водить взад-вперед этим луком, прижимая камнем палку, которая проворачивалась в отверстии и создавала трение. Когда появились первые искры, Атлатль осторожно подул, чтобы разжечь их, и вскоре кора загорелась. Он аккуратно положил ее на хворостинки, которые сразу же вспыхнули; потом воспламенились ветки, а после них и большие поленья.

Когда огонь разгорелся достаточно сильно, Атлатль положил ломтик сырой рыбы на раздвоенный прутик и подержал его над огнем. Свежая древесина потемнела, но не загорелась, а рыба начала поджариваться.

Атлатль положил готовую рыбу на плоский камень и приготовил второй кусок, затем третий и четвертый. Он дал мясу остыть, а потом вдоволь наелся.

Можно было подумать, что он, сытый и осоловевший, теперь доволен сполна, но это не так: удовлетворив свои основные жизненные потребности, Атлатль снова стал думать о племени.

Он убеждал себя: возможно, хоть кому-то удалось взобраться достаточно высоко, чтобы спастись. Но юноша знал, что обманывает себя и племени больше нет.

Ему захотелось спеть траурные песни по каждому из них.

Но имел ли он теперь на это право? Атлатль больше не был частью племени, и его сторонился даже собственный отец. У него оставался только Тигренок. Атлатль чувствовал, что вот-вот задохнется от отчаяния. Он уяснил, что сможет отвлечься от горя, если сосредоточится на том, чтобы выжить.

Поэтому Атлатль встал. Ему нужно было раздобыть древко для копья.

Но тут же снова сел. Какой прок от обычного копья? Из-за своей больной ноги он никогда не сможет метнуть копье с достаточной силой, чтобы убить противника и побороться за жизнь. Поэтому юноше оставалось только защищаться с оружием в руках. И все же хищник наподобие короткомордого медведя без труда оттолкнет копье, словно руку ребенка.

«А может, – размышлял Атлатль, – использовать метательную палку с копьем так же, как это уже получилось с камнями? Вот только в мешочке на верхушке камнеметалки не поместилось бы копье…»

Атлатль закрыл глаза и попытался представить, как могло бы выглядеть такое приспособление для метания копья. В покое, когда копьем не нужно пользоваться, оно должно быть закреплено на верхней части метательной палки достаточно надежно, чтобы не выпасть из нее. Однако если привязать копье к палке, то как оружие оно станет просто бесполезным. Может быть, желоб по всей длине метательной палки решит эту задачу?

Атлатль снова задумался: «Да! Желоб…»

– Тигренок! – закричал юноша. – Я понял, как это должно выглядеть! Новая метательная палка для копья! А ну-ка, не мешай мне!

Тигренок, съевший всю рыбу, дремал рядышком и не пошевельнулся, лишь только приоткрыл и снова закрыл глаза.

Атлатль отошел от костра, воодушевленный и настроенный на эксперименты. Ему нужна была ветка для древка копья.

Еще одна ветка понадобится для метательной палки: она будет немного толще копья и примерно в половину его длины.

Атлатль работал очень усердно. Иной раз ему приходилось прерываться, чтобы заточить резец. А время от времени он подтаскивал дрова к костру, чтобы поддерживать пламя.

Он даже не заметил, как совсем перестал думать о своем изгнании.

До самого вечера Тигренок оставался у костра и почти ничего не делал, только спал. Атлатль удивился, заметив, как тени стали заполнять ущелье. Неужели день прошел так быстро?

Он взглянул на гаснущее небо – вряд ли ночью пойдет дождь. Нужно было убедиться в том, что у него достаточно дров для поддержания огня. Юноша отложил в сторону свежие ветки, срубленные для изготовления копья и метательной палки, и провел остаток дня в поисках топлива. Чем длиннее ветви для костра, тем лучше. Все, что требовалось ночью, – это подкладывать их в огонь и ждать, пока они не загорятся по краям.

Атлатль почувствовал, что снова проголодался.

Когда небо уже почти полностью потемнело, он поплескал воду, загнав в ловушку еще несколько рыб.

Теперь он был полностью готов к ночлегу у костра.

Сперва Атлатль выпотрошил несколько рыб, оставив остальную добычу для Тигренка.

Он приготовил рыбу, съел ее и сжег все рыбные очистки, чтобы их запах не привлекал ночью хищников.

Затем при свете костра Атлатль снова занялся копьем и метательной палкой.

Сначала нужно было обработать древко. Срезая кору, он старался сделать копье вверху шире и тяжелее, чем в нижней части. Только таким образом можно было обеспечить его балансировку при полете. Юноша узнал об этом из разговоров охотников, когда слушал их, сидя позади общего круга.

Когда древко стало гладким и прямым, Атлатль сделал выемку на конце и подержал его над огнем, чтобы дерево высохло и затвердело.

Он отрезал несколько узких полосок кожи от одежды и вымочил их в ручье. Потом вернулся к костру, вставил основание своего единственного каменного наконечника в выемку древка и обмотал место крепления кожаной лентой. Когда кожа высохнет, она стянется, удерживая наконечник копья в выемке. Лучше всего использовать клей из вываренных копыт животных, но пока и этого достаточно.

Атлатль поднял копье. Оно казалось достаточно сбалансированным.

Уже почти совсем стемнело. После такой работы юноша должен был устать и захотеть спать, но мысли о палке для метания не давали ему покоя.

Он начал строгать метательную палку. Пришлось быть терпеливым и стойким, работая много напряженных часов, чтобы с помощью каменного резца сделать желоб по всей длине метательной палки. Древесные щепки Атлатль бросал в огонь.

В какой-то момент он ненадолго прилег, закрыв глаза, и очень удивился, проснувшись в свете ранней зари, занимавшейся на горизонте. Костер к тому времени почти погас. Атлатль подложил еще дров к раскаленным углям и, пригнувшись к земле, стал их раздувать, пока пламя не разгорелось вновь.

Затем он потянулся за копьем и вложил его в желоб метательной палки. Правой рукой взял палку у ее основания. Древко хорошо держалось в желобе.

Атлатль удовлетворенно улыбнулся.

– Я назову это копьеметалкой, – сказал он Тигренку, который все никак не мог отоспаться после пережитой накануне встряски. – Но она пока еще не готова.

Юноша стал обтесывать основание метательной палки, чтобы сузить ее рукоять и облегчить захват.

На рассвете Атлатль был уже почти готов отправиться в путь, чтобы лицом к лицу встретиться с Богом-Черепахой. Остатки коры вместе со щепками он бросил в огонь. Затем встал, потянулся, наловил рыбы, поел сам и накормил Тигренка. Юноша поймал в ловушку еще рыбы на дорогу, приготовил ее и набрал с собой воды в кожаный мешок.

Атлатлю не терпелось поскорей испытать копьеметалку, но он понимал, что не может позволить себе сломать единственный каменный наконечник. Все же он шел по земле, где до него никогда раньше не ступал никто из его племени, и не мог быть уверен, что ему встретится месторождение драгоценного камня. Пока что его жизнь зависела от тех орудий, которые лежали у него в сумке.

Атлатль оценивающе оглядел каменный резец и понял, что сможет заточить его еще много раз, прежде чем орудие придет в негодность.

Поэтому он снова принялся вырезать из веток древки копий. В них, правда, он не делал выемки для наконечников. Вместо этого Атлатль затачивал их концы и закаливал их, обжигая на огне.

И вот у него готова уже целая охапка копий, метательная палка и одно-единственное копье с острым каменным наконечником.

Атлатль сложил свои орудия в сумку и перекинул ремень через плечо, потом свистнул Тигренку и выбрался из оврага.

По пути он попробует испытать свое новое оружие.

Глава двадцать вторая

Небо сулило еще более жаркий день, чем накануне, и Атлатль радовался, что ему удалось вдоволь напиться из ручья. Он дотронулся до сумки с водой, чтобы убедиться, что она не протекает.

Юноша остановился посреди луга, сложил на траву заостренные древки копий и отдельно положил копье с каменным наконечником.

– Тигренок! – позвал он. – Погляди-ка на самого худшего в племени охотника.

Затем взял одно простое копье и метнул его рукой изо всех сил. Копье взмыло в воздух, раскачиваясь, как утка, летящая на одном крыле.

Атлатль скривился.

– Видишь? Старики и то лучше метают.

Он взял второе копье и вложил его в желоб метательной палки. Взялся правой рукой за ее узкую рукоять так, словно держал настоящее копье, и приготовился к броску. Задний конец метательной палки оказался у него за спиной.

Атлатль мысленно представил, как бросал камни с помощью метательной палки. Он уже знал, что нужно сделать, чтобы камень пролетел как можно дальше: расправить плечи, вытянуть левую руку вперед, правое плечо отвести назад, а затем повернуть корпус. И только тогда правая рука пойдет вниз, уводя конец метательной палки вверх и вперед.

Юноша выбрал в качестве мишени недалекий куст, вздохнул, расправил плечи и в точности воспроизвел все эти движения, целясь в мишень.

Но копье выскользнуло из метательной палки и упало на землю.

– Нет! – закричал он в отчаянии.

Атлатль попробовал снова. Каждый раз, когда он пытался метнуть копье, повторялось то же самое. Копье не выскальзывало из желоба, только если Атлатль метал его слабо. Но тогда оно летело неровно и приземлялось всего в дюжине шагов от юноши.

Атлатль почувствовал, как его плечи поникли. Весь утренний восторг исчез. Затея провалилась.

Он схватил одно из копий и со всей силы оперся на него, пытаясь сломать. Зачем ему таскать с собой эти бесполезные палки?

Когда копье согнулось, уже готовое сломаться, Тигренок зарычал, о чем-то предупреждая.

Зверь стоял, широко расставив лапы, и нюхал ветер, дувший в их сторону из ущелья.

Что-то опасное находилось вне поля зрения Атлатля. Неужели короткомордый медведь вернулся? Или это была стая лютых волков? Или лев? Или гепард? «Скорее всего, – подумал юноша, – это снова короткомордый медведь». Утром Атлатль опять выбросил все рыбные отходы в огонь, чтобы их запах не привлекал животных, но, возможно, медведь понадеялся найти рыбу в каменной ловушке в ручье.

Атлатль находился с подветренной стороны от неведомой опасности, поэтому он оставил копья и, крадучись, направился обратно к оврагу, чтобы выяснить, что так напугало Тигренка. В одном месте тропа поворачивала, и оттуда просматривался ручей. Юноша пригнулся и медленно пополз к кусту, сквозь который можно было разглядеть, что происходит там, внизу.

Увиденное поразило его.

Это был не хищник, это был человек.

Нутау.

Его отец стоял в бассейне, где изгибался берег, и смывал с себя засохшую грязь.

Атлатль прищурился, пытаясь понять, что бы это могло значить.

Нутау пришел за ним к ручью. Опытному охотнику идти по следам так же привычно, как и дышать, к тому же Атлатля было довольно легко выследить, ведь он единственный человек в округе.

Но Нутау только сейчас начал отмываться от грязи, засохшей после подъема из долины. Значит, он провел внизу целый день, прежде чем пошел по следам сына? Или же он следил за Атлатлем со вчерашнего дня и ожидал ухода сына, чтобы вымыться?

Но важно было не это. Юношу интересовал только один вопрос: почему Нутау так поступил? Чего добивался отец?

Атлатль не мог найти ответа.

Он точно знал, что Нутау мог догнать его, если бы захотел. Значит, отец решил вместо этого и дальше избегать сына.

Атлатль попятился прочь и снова собрал всю свою решимость и гнев, чтобы заставить себя уйти от отца. Он направился обратно по тропинке к вершине оврага и поднял с земли свои копья.

Если отец действительно идет по его следам, Атлатль не станет оставлять здесь свои тренировочные копья, похожие на детские: незачем давать Нутау лишний повод презирать его.

* * *

Вечером того же дня, всего за несколько часов до наступления темноты, Атлатль приготовил на костре рыбу, которую нес с собой с самого утра.

В стороне от него стояло последнее копье из тех, что он носил с собой целый день. Все остальные копья он уже сжег и с этим собирался поступить точно так же.

На земле лежала его сумка с орудиями: она была украшена бусинами, аккуратно пришитыми нитью из плетеных травяных волокон. Изготовление нити занимало несколько часов, а вышивка бусинами – еще как минимум час. Счастливое было время!

Атлатль вытряхнул содержимое сумки на землю, задумавшись над тем, что он сможет использовать для добывания пищи, когда закончится рыба.

Юноша стал рассматривать вещи, которые раньше были предметом его гордости. В те времена он наивно верил, что однажды станет охотником. Теперь эти орудия лишь напоминали о том, что, хоть он и мог с их помощью изготовить оружие, ему никогда не хватит сил, чтобы метнуть копье.

Кроме каменного рубила, резца и дощечки для добывания огня, у Атлатля имелось шило, которым он измельчал волокна растений. Еще у него остались длинные осколки кости, из них получались отличные иглы. Шилом он пробивал отверстие в широком конце осколка, а потом продевал через него травяные нитки или тонко нарезанные полоски кожи.

У Атлатля отыскался скребок с такими острыми краями, что при неосторожном использовании им можно было порезать себе палец, и еще мешочек с красной охрой.

Юноша стал складывать инструменты обратно в сумку и понял, что в ней лежит еще одна вещь, которую он забыл рассмотреть.

Атлатль достал ее из сумки. Это был каменный резец – инструмент, которым он выскребал то бесполезное углубление по всей длине метательной палки.

Юноша с отвращением фыркнул, вспомнив, как тренировочные копья выскальзывали из желоба каждый раз, когда он пытался метнуть их. А от слабых бросков, при которых копье не выпадает из желоба и пролетает совсем небольшое расстояние, не было никакого проку.

И тут его осенила мысль.

Если копье выскальзывало в момент рывка, не означало ли это, что метательная палка действительно придавала броску дополнительную силу? Просто нужно было сделать так, чтобы копье не выскальзывало из желоба. Возможно, копьеметалка – не такая уж и провальная идея!

Атлатль поймал себя на том, что пристально разглядывает острие клювовидного каменного резца. Если бы он смог сделать такую же зазубрину на конце метательной палки, чтобы основание копья упиралось в нее в момент броска…

* * *

Атлатль проснулся еще до рассвета, пытаясь справиться с волнением перед испытанием новой копьеметалки, которую он вырезал. Накануне вечером было еще достаточно светло, и он успел отыскать новую ветку для метательной палки, на этот раз с небольшим естественным отростком.

Как и предыдущей ночью, он провел часы напролет при свете костра, вырезая желоб по центру палки. Только после того, как он вложил в углубление копье и упер его в зазубрину, Атлатль наконец позволил себе лечь и заснуть.

– Тигренок, – позвал он. – Погляди на этот куст. Он ведь будет размером с оленя?

Звереныш ничего не ответил.

Атлатль приготовился к очередному разочарованию.

Он встал и, вложив тренировочное копье в желоб, взялся за основание копьеметалки, держа ее над правым плечом. Атлатль сделал резкий рывок рукой вперед и вниз, как будто бросал камень. И, не веря своим глазам, наблюдал, как древко копья просвистело в воздухе, пролетев расстояние раза в четыре больше по сравнению с обычным копьем. Он не попал в куст: точность броска совсем не впечатляла. Но его сила оказалась потрясающей.

– Тигренок! Ты это видел?!

Тот лишь зевнул в ответ.

– Ты просто завидуешь, потому что у тебя одни только когти, – фыркнул Атлатль. – Теперь ты сможешь увидеть, как я стану самым могучим охотником племени.

Племя… Юноша страдальчески закрыл глаза и долго стоял как вкопанный, вспоминая счастливые времена, прожитые со своим народом. Те времена, когда они все вместе рассказывали предания, сидели у костра, ютились в шалашах, собирали ягоды, плели веревки, пели песни.

Внезапно Атлатль почувствовал, что на глазах у него выступили слезы, широко раскрыл веки и поморгал. Нет, он больше не позволит себе плакать. Юноша решил для себя, что то время, когда он принадлежал своему племени, – это часть его прошлого, но не будущего. Назад в прошлое пути не было. Если не считать Тигренка, Атлатль остался совсем один. И он будет одинок всю свою оставшуюся жизнь – долгую ли, короткую ли… Вероятно, все-таки короткую.

Чтобы прожить как можно дольше, ему нужно научиться пользоваться копьем так же отменно, как и любому охотнику племени.

Атлатль открыл глаза и схватил еще одно тренировочное копье. Снова он поместил его в желоб копьеметалки и убедился, что основание копья плотно прилегает к зазубрине на конце метательной палки. Он старался держать предплечье ровно, чтобы добиться большей точности.

На этот раз копье попало в куст с краю. Не идеально, но уже лучше.

– Тигренок!

По крайней мере, он мог поделиться своей радостью с другим существом, которое не станет его осуждать или презирать.

Атлатль пошел к кусту, чтобы подобрать копье. Он прошагал немало, и это натолкнуло его на мысль о том, как скоротать время в пути.

Он метнул копье в сторону севера, с улыбкой наблюдая, как оно летит далеко-далеко вперед.

По пути на север к Богу-Черепахе он так и будет делать всю дорогу: метать, идти, поднимать. Он будет учиться пользоваться своим новым оружием.

Глава двадцать третья

Сначала Атлатль услышал трубные крики мамонтов, а потом увидел и самих животных.

За три дня спокойного пути они с Тигренком ушли с холмов, покрытых порослью деревьев, на холмистые луга с редкими кустами. Питались ягодами, жареной рыбой и пили воду из иногда попадавшихся ручьев.

Порой Атлатль оглядывался назад, но не видел ни единого признака присутствия Нутау. Его отцу не составило бы труда выследить их. По крайней мере, костры, которые Атлатль разводил каждую ночь, могли служить маяками, легко различимыми издалека. Но Нутау держался на расстоянии от них.

Каждый раз, когда юноша взбирался на вершину очередного холма, он видел темно-фиолетовую линию на горизонте, обозначавшую возвышенность на севере: там он надеялся найти Гору призраков и землю богов.

Поднимаясь на гору, по характерным звукам, издаваемым мамонтами, Атлатль понял, что животные находились по ту сторону холма. Ему хотелось узнать размеры стада, и поэтому он решил взобраться на самую вершину. Юноша увидел, что внизу, у небольшого озера, собралась группа взрослых и молодых особей.

Большая часть стада отдыхала, и животные постоянно дергали хвостами, отгоняя надоедливых насекомых. Двое самцов сошлись в игровом состязании, и именно их трубный рев привлек внимание Атлатля.

Хотя юноша сделал уже сотни тренировочных бросков и думал, что сможет пробить шкуру мамонта, он все же понимал, что пока ему лучше не рисковать.

Мамонты были чрезвычайно умными животными. По сравнению с лютыми волками, которые охотились стаями, мамонты, сбитые в стадо, представляли собой еще более грозного противника. Племя, нападая на мамонтов, выбирало молодых особей или больных и раненых. И то на охоту ходило сразу несколько человек.

Если Атлатль метнет в мамонтов копье, то они всем стадом в ярости бросятся на него. И он не сможет спастись, ведь у него, конечно же, нет никаких шансов убежать.

Тигренка мамонты вовсе не интересовали, а вот Атлатль задержался на вершине холма, чтобы осмотреть стадо со всех сторон.

Однако к концу дня Атлатль встретил животное, на которое действительно стоило поохотиться.

Длинноносая свинья!

Племя охотилось на свиней двух видов. Коротконосые свиньи, как правило, жили стадами и часто ютились в пещерах. Подобно мамонтам они все вместе могли атаковать охотника. Но длинноносая свинья предпочитала в одиночку копаться в земле среди корней деревьев и кустарников.

Животное копошилось возле зарослей колючих кустов, роя землю передним копытом. Что бы свинья ни пыталась там откопать, она явно увлеклась своим занятием. Ветер дул от нее в сторону Атлатля.

Послышалось еще какое-то движение.

Юноша улыбнулся. Это оказалась мать с двумя поросятами.

Свинья была размером с Тигренка. Оба поросенка уже давно переросли тот возраст, когда они кормились только молоком.

Свинья-мать представляла опасность, поскольку ее клыки могли вспороть человеку живот. Но если бы Атлатлю удалось добыть одного из поросят, то этой пищи ему хватило бы на несколько дней.

Он вложил копье с каменным наконечником в желоб метательной палки и медленно пошел вперед, держа над головой копье и стараясь действовать бесшумно. Атлатль настолько увлекся охотой, что не заметил, как Тигренок куда-то исчез.

Юноша подошел уже почти на расстояние броска, как вдруг его приятель выскочил из высокой травы и бросился на одного из поросят. Тот метнулся в сторону, и Тигренку удалось только расцарапать когтями его зад. Животное визжало и извивалось, уклоняясь от попыток хищника вонзить длинные клыки-кинжалы ему в брюхо.

В это время второй поросенок, перепугавшись, ринулся прямо на Атлатля. Это был подходящий момент для того, чтобы испытать копье. Но попасть в цель, которая так быстро двигалась, оказалось слишком сложно.

Атлатль крикнул на поросенка, и от внезапного звука животное встало как вкопанное. Поросенок остановился примерно в двадцати шагах – идеальное расстояние для броска из копьеметалки.

Атлатль напряг плечи, готовясь к броску. Но в этот момент поросенка закрыла собой какая-то черная тень. Это случилось неожиданно, и Атлатль понял, что произошло, только когда увидел два огромных крыла.

Громовая птица внезапно бросилась вниз, раскрыв когти: теперь поросенок брыкался, болтаясь под огромным телом крылатого хищника. Птица попыталась поднять с земли тяжелое животное и на некоторое время как будто повисла в воздухе, размахивая чудовищными крыльями. Их концы били о землю, поднимая пыль.

Чтобы убить ее, Атлатлю нужно было только метнуть копье. Он знал, что не промахнется с такого расстояния мимо столь огромной цели.

Но опустил руку.

Если Громовой птице пришлось покинуть долину из-за наводнения, тогда Атлатль не станет убивать ее. Бессмысленно украшать себя ожерельем из ее клюва и когтей, ведь юноша не мог вернуться в племя, которое увидит его трофей. Кроме того, он ощущал какую-то связь с этим невероятным созданием.

Позади Громовой птицы Тигренок все еще продолжал гоняться за другим поросенком. Оба зверя мчались зигзагами, поднимая пыль.

Птица набирала высоту, удерживая в когтях добычу. Поросенок испуганно визжал, пока крылатый хищник поднимался с ним в небо.

Атлатль услышал еще один визг, на этот раз разъяренный.

Свинья-мать мчалась прямо на него, направив свои способные распотрошить человека клыки.

У Атлатля не оставалось времени на раздумья.

Прицелившись, он одним плавным движением развернул плечи и, выбросив руку вперед, метнул копье в разъяренное животное так, словно бросал камень. Копье со свистом понеслось по воздуху и мгновение спустя вонзилось в грудь длинноносой свиньи.

Она сделала несколько шагов, споткнулась и упала.

– Эй-йе! – крикнул Атлатль. – Эй-йе!

Это был настоящий триумф охотника!

Его крик привлек внимание Тигренка. Второму поросенку удалось уйти от него и скрыться в кустах.

Атлатль направился к тому месту, где с неба спускалась Громовая птица.

Там в пыли он увидел отметины, где концы ее крыльев бились о землю.

С благоговейным трепетом юноша отступил в сторону и отмерил четыре широких шага от конца одного крыла до конца другого. Их размах был почти равен росту короткомордого медведя, стоящего на задних лапах.

Атлатль вспомнил историю, которую он рассказывал детям племени: о том, как Громовая птица сбила его с края обрыва, как он храбро боролся за свою жизнь и как отбился от внезапно налетевшего на него хищника.

Вспомнилось и то, как все старшие члены племени снисходительно улыбались ему, когда он рассказывал эту историю. В нее не верил никто, кроме него самого.

И этому есть объяснение. Громовые птицы появлялись настолько редко, что за всю жизнь человеку доводилось увидеть их всего лишь раз или два. К тому же ни один ребенок не выжил бы после нападения такого огромного хищника. Атлатль был таким хорошим рассказчиком, что убедил самого себя в правдивости истории о Громовой птице.

Это никак не могло быть правдой. Ни один ребенок не смог бы отбиться от такой огромной птицы.

Поэтому неудивительно, что его собственный отец не скрывал презрения к Атлатлю.

На песке рядом со следами лежало пурпурно-черное остроконечное перо, которое, должно быть, выпало из крыла Громовой птицы. Оно было вдвое больше пера самой крупной из птиц, которые встречались племени за все время его существования.

Атлатль решил взять себе перо, но не для того, чтобы оно напоминало ему о встрече с Громовой птицей. Юноша взял перо в знак того, что если ему когда-нибудь удастся разыскать племя, то он расскажет всем свои правдивые истории, он поделится своими воспоминаниями ради истины, а не для того, чтобы произвести впечатление на других.

Атлатль вплел перо в прядь своих волос, и оно свесилось ему на плечо.

Потом достал из сумки каменный резец, и вместе с Тигренком они стали готовиться к пиру.

Глава двадцать четвертая

С того дня, как Атлатль ушел от Нутау, он двигался на север извилистым путем, стараясь не отклоняться от вершин холмов, за которыми находилась Черепашья долина.

По пути он рассказывал Тигренку о каждом жителе племени. Всякий раз, когда Атлатль говорил о ком-то, ему казалось, что этот человек еще жив. И каждый раз внутри него вскипал гнев на Бога-Черепаху за то, что тот наслал наводнение, чтобы уничтожить племя. Вместе с гневом росла его решимость столкнуться во имя соплеменников лицом к лицу с Богом-Черепахой.

Иногда Атлатль отклонялся влево, на запад, чтобы сверху оглядеть долину и снова поразиться разрушениям, сотворенным Великим потопом. Каждый раз, проделывая этот путь, чтобы взглянуть на последствия потопа, он видел, насколько хватало его взгляда, что в верховьях и низовьях долины не осталось ничего, кроме грязи, камней и узкой ленты воды, обозначавшей русло реки.

По тому, как долина сужалась, Атлатль судил о том, насколько далеко он продвинулся на север. Холмы по обеим сторонам долины становились все круче. Должно быть, вода, стесненная узкими стенами, здесь текла намного быстрее. Местами в верховьях долины были разбросаны стволы выкорчеванных деревьев, что свидетельствовало о том, как много сюда прибыло воды.

Если не считать усилившегося из-за пасмурного неба холода, идти было нетрудно. Деревья сменились лугами и каменистой тундрой, поросшей красными лишайниками. Все чаще и чаще в тундре встречались отдельные участки, покрытые снегом и льдом, и единственными животными, которых видел Атлатль, были зайцы и лисы, державшиеся на безопасном расстоянии от него и Тигренка.

Голое пространство пересекали устремляющиеся в Черепашью долину ручьи и мелкие речки с ледяной водой, многие из которых можно было легко перейти вброд. Там, где они были слишком широкими, глубокими и быстрыми, Атлатль направлялся вдоль русла вверх по течению, пока не находил место для безопасной переправы.

Чем дальше он шел, тем больше его внимание привлекала низкая серая полоса, которая тянулась на горизонте. Атлатль уже много дней продвигался на север, и эта полоса, казалось, со временем меняла свою форму, будто живая.

Когда они с Тигренком достигли вершины холма с пологими склонами, Атлатль смог наконец-то разглядеть, что это были беловатые отвесные скалы, вздымавшиеся впереди и исчезавшие в серой пелене облаков.

Гора призраков.

Он остановился так резко, что Тигренок врезался ему в ногу.

– Именно так ее описывали охотники, – прошептал Атлатль Тигренку. Он говорил так тихо, словно боялся, что боги могут услышать его. – За ней должно быть большое озеро, в котором живет Бог-Черепаха.

Хотя Атлатль и не хотел, чтобы воспоминания о прошлом ослабили его, он все же закрыл глаза и запел траурную песню, чувствуя, что дух его бабушки находится рядом с ним, словно проводник в пути.

Юноша присел отдохнуть, завороженный видом белых скал. Гора была громадных размеров, даже больше и внушительнее, чем Атлатль мог себе представить. Теперь, когда он увидел ее, поверить в Бога-Черепаху стало легче. «Если этот бог действительно настолько могуч, чтобы вызвать такой потоп…»

Атлатль не закончил свою мысль.

Каким же он был глупцом! Дав волю гневу и раздражению, он допустил мысль, будто ему хватит храбрости противостоять богу. Но это было еще тогда, когда он толком не понимал, с кем ему предстоит столкнуться.

Атлатль сел, обхватив руками колени, и, глядя на виднеющиеся впереди ледяные скалы, задумался о том, как ему выступить против Бога-Черепахи.

Разговаривают ли боги так же, как люди?

И ответит ли бог, если Атлатль погрозит ему кулаком за то, что тот уничтожил племя?

Стоило только вспомнить о громадном короткомордом медведе, чтобы понять, как сильно уязвим человек без племени. Насколько бог, способный сотворить такой потоп, окажется страшнее короткомордого медведя?

Повергнет ли его Черепаха за то, что он посмел усомниться в божественном промысле?

Несмотря на страх, Атлатль снова почувствовал, как в нем вскипает гнев.

– Вавацека, – произнес он вслух. – Когда-то ты ходила по земле. Ты пела, учила и утешала. Бог-Черепаха отнял у тебя жизнь.

Юноша издал громкий пронзительный клич в знак траура по бабушке.

– Киви, – продолжил он. – Когда-то ты ходил по земле. Ты пел и смеялся. Бог-Черепаха отнял у тебя жизнь.

И опять он затянул свой траурный напев.

– Нуна, – прозвучало далее. – Когда-то ты ходила по земле. Ты пела и танцевала. Бог-Черепаха отнял у тебя жизнь.

Когда Атлатль пел траурную песню по каждому из них, он чувствовал, как на глазах вскипали слезы.

Но гнев и решимость снова вернулись к нему. Он встретится лицом к лицу с Черепахой и тем самым почтит память всего племени.

Атлатль опустил руку в сумку и нащупал мешочек с красной охрой. Исполнив еще несколько траурных песен, он раскрасил себе лицо.

А после продолжил путь к Горе призраков.

* * *

Атлатль вспомнил рассказы охотников о Горе призраков: это мир, покрытый льдами с востока на запад и простирающийся на север до самого края земли.

Теперь, когда юноша увидел гору собственными глазами, он все понял. Действительно, по ту сторону долины с востока на запад, насколько он мог охватить взглядом, тянулись заснеженные склоны Горы призраков. Он представил себе покрытый льдом горный хребет, простирающийся на север до самого края земли. Ничто не могло обитать на этой земле, скованной льдом, кроме, возможно, самих богов, которые не хотели, чтобы люди вторгались в их жизнь.

С высоты холма Атлатль разглядел на южном склоне стены выступ, походивший на огромный язык: на нем виднелось еще больше льда, а у его основания лежало множество гигантских ледяных глыб, отколовшихся от стены. По всей вершине ледяного выступа параллельными полосками были рассыпаны камни и гравий, будто эти обломки обрушились с огромных ледяных стен, возвышавшихся позади. Из-под основания выступа вытекали потоки воды: извилистые реки разной ширины петляли между островками гравия.

Атлатлю не было видно, что скрывалось за этим ледяным языком, но казалось, что наводнение пришло именно оттуда. Вот куда ему нужно попасть, чтобы узнать, почему начался потоп. Он стал спускаться вниз, в долину.

Когда юноша добрался до самого низа, его ноги совсем промокли в ледяной воде. Он дрожал. Если бы не кожаная одежда, то пройти этот путь он бы не смог.

Атлатль вышел к очередному мелкому ручью, вытекавшему из-под основания ледяной горы, и вдруг замер от страха, увидев след огромной лапы какого-то животного. Он был не один: целая вереница следов тянулась от горы на юг.

Неужели это короткомордый медведь?

Атлатль огляделся, но не заметил вокруг никакого движения.

Дрожь пробежала по его телу, но вовсе не от холода. Стопы юноши легко помещались в центре каждого из этих следов. Они отпечатались настолько отчетливо, что можно было даже разглядеть отпечатки когтей. Атлатль встал на колени и положил руку на землю: когти зверя были длиной с его ладонь.

Атлатль вопросительно посмотрел на Тигренка. Тот никак не реагировал на запах следов. На замерзшей земле не было видно свежей грязи, и это означало, что следы могли появиться здесь и несколько дней назад.

Чтобы побороть страх, Атлатль решил поговорить с Тигренком и указал на вершину Горы призраков:

– Туда никак не забраться. Да и незачем. Какой бог будет селиться так высоко?

Тигренок снова ничего не ответил.

– Оттуда течет вода, значит, там и живет Черепаха, – добавил Атлатль, указывая на западный край ледяного языка. – Я зашел уже слишком далеко. Медвежьи это следы или нет, но я не собираюсь здесь останавливаться. Если хочешь, можешь остаться тут – я все пойму.

Тигренок молча последовал за ним.

* * *

Из-за облака, нависавшего над ледником, Атлатлю не было видно солнца, но когда они дошли до того места, где ледяной язык выходил из горы, он понял, что наступил полдень. Этот выступ не был таким высоким, как стена Горы призраков, но казался не ниже огромного дерева. Теперь им предстояло обогнуть язык с юга, чтобы увидеть, что находится за ним.

Когда Атлатль добрался до южной оконечности ледяного языка и начал обходить ее, он впервые с самого начала путешествия ощутил, что направление ветра изменилось. До этого ветер шел с севера, с гор, но внезапно стал дуть прямо ему в лицо.

– Неужели буря? – спросил юноша Тигренка и посмотрел вверх, чтобы увидеть, не изменились ли облака. С ветром до него донесся негромкий протяжный стон.

Атлатлю были видны только льды справа от него и гравий с ледяными торосами – слева. Впереди открывался край ледяного языка, загибавшийся к северу.

– Наверное, боги и правда поджидают нас, – мрачно сказал юноша зверю. Протяжный стон заставлял его дрожать от страха.

Атлатль глубоко вздохнул. Он почесал Тигренку макушку, чувствуя, что его немного утешает общество друга.

Он сделал еще один шаг и остановился. Ему послышалось или и впрямь издалека донесся чей-то голос?!

– Атлатль!

Неужели сами боги взывали к нему?

Атлатль обернулся на звук и увидел далеко позади, на краю ледяного языка, своего отца.

– Атлатль! – Нутау отчаянно размахивал руками.

Юноша удивленно помахал ему в ответ. Почему после столь долгих дней преследования отец вдруг решил раскрыть себя?

– Атлатль! – Нутау бросился к нему, взмахивая копьем, словно указывая ему на что-то.

Ветер дул на юг, прочь от горы и от Атлатля. С юга он и пришел – хищник, выследивший юношу по запаху: прямо на него вразвалку, но стремительно приближаясь, мчался короткомордый медведь.

Глава двадцать пятая

Атлатля ждала неминуемая смерть.

Охотники группой из трех и более человек могли без особого риска одолеть короткомордого медведя: окружить его, и, стоя на безопасном уступе или затаившись за деревом, с разных сторон метать в зверя копья.

Но Атлатль не был искусным охотником, а Нутау находился слишком далеко: он не успеет подбежать к сыну и помочь ему. Не нашлось деревьев, куда он мог залезть, а стены ледяного языка слишком круты, чтобы забраться по ним. И спастись от короткомордого медведя бегством он тоже не мог.

Медведь прыжками стремительно приближался к Атлатлю. Спастись можно было только с помощью копьеметалки. Чтобы остановить хищника, нужно пронзить его жизненно важные органы, причем еще до того, как медведь успеет преодолеть разделявшее их расстояние. А для этого требовалась невероятная удача.

Почти онемевшими от холода руками Атлатль сумел вложить копье в желоб копьеметалки. Он поднял свое оружие, чтобы ударить, и приготовился к смерти. Тигренок зарычал и принял стойку, ожидая врага.

Слюна текла у медведя по морде, и он галопом несся на Атлатля.

Нутау вновь пронзительно закричал. Короткомордый медведь замедлил бег и остановился.

Отец помчался к медведю, продолжая кричать.

Да, он бежал прямо на хищника.

Атлатль, недоумевая, моргнул.

Медведь повернул свою огромную башку в сторону Нутау, оценивая угрозу.

Юноша услышал, как зверь заворчал. Потом он повернулся и пустился галопом в сторону Нутау.

Отец мгновенно остановился.

– Атлатль, беги! Беги! Прячься! – Нутау стал отступать, и чудовище бросилось за ним в погоню.

Отцу было никак не справиться с медведем в одиночку: он приносил себя в жертву ради сына.

– Беги! – снова закричал он.

Медведь ревел и сокращал расстояние между собой и своей жертвой. Гравий хрустел, когда он ударял лапами о землю.

Атлатль, хромая и изо всех сил отталкиваясь здоровой ногой, пытался бежать как можно быстрее, но не прочь от медведя, а вслед за ним.

– Эй-йее! – он издал охотничий клич. – Эй-йее!

Но этот крик был одновременно и воплем отчаяния. Юноша знал, что не успеет прийти отцу на помощь.

– Эй-йее! – снова крикнул Атлатль. Может быть, если он будет кричать громче, ему удастся снова отвлечь медведя. – Эй-йее!

Зверь остановился почти посередине между Атлатлем и Нутау. Он раскачивал взад-вперед головой размером со свинью, пытаясь выбрать, на кого же напасть.

– Я твой отец, и я приказываю тебе бежать! – крикнул сыну Нутау. – У тебя еще есть шанс спастись!

– Нет! Мы оба подойдем к нему! – отозвался Атлатль, держа копьеметалку наготове. Он понимал, что отец находится слишком далеко и не сможет пробить копьем шкуру медведя, но теперь, после долгих тренировок, юноша знал, что его копье уж точно долетит до хищника.

– Пусть он остается между нами. Я метаю первым. Потом ты подбежишь и метнешь сбоку. Это наш единственный шанс.

– Нет! – донесся голос Нутау. – Ты слишком далеко. Ничего не получится!

От растерянности и гнева медведь встал на задние лапы и заревел. Атлатлю на миг почудилось, будто зверь заслонил собой все небо. Когда тот показал свое брюхо, у юноши появилась прекрасная возможность сделать решающий бросок.

Атлатль отставил назад ногу и расправил плечи, готовясь к мощному удару.

Но тут его нога заскользила по замерзшему гравию, и он свалился на бок, прямо на больную ногу. Копье выскользнуло из желоба и с грохотом упало на землю.

Медведь рухнул на все четыре лапы, развернулся и бросился в его сторону. Юноша, ударившись ребрами о мерзлую землю, попытался встать и отойти назад. С каждым шагом медведь приближался к Атлатлю, и Нутау уже не мог достать его своим копьем.

Но вдруг из-за плеча юноши выскочила рыже-коричневая тень и бросилась на медведя.

Тигренок!

Атлатль никогда не видел Тигренка таким свирепым. От одного только его рыка медведь остановился в замешательстве. Тигренок прыгнул, вытянув вперед лапы и обнажив когти. Короткомордый медведь повернулся к нему и поднял переднюю лапу, чтобы защититься.

Атлатль не видел, что произошло дальше. Он снова встал на ноги и поднял упавшее копье. Руки у него дрожали, но юноша, вставляя копье в желоб копьеметалки и прицеливаясь в медведя, чувствовал только невероятное спокойствие.

Тигренок вонзил клыки медведю в лопатку и свалился на землю, когда громадный хищник покачнулся. Взмахом чудовищной лапы зверь отшвырнул Тигренка почти к самым ногам Атлатля.

Медведь повернулся к юноше, широко раскрыл пасть и заревел, мотая головой.

Время словно остановилось. Все звуки исчезли. Атлатль не чувствовал и не замечал ничего вокруг.

Он настолько напрягся, вглядываясь в короткомордого медведя, что на фоне серого неба смог разглядеть отдельные шерстинки на его холке. Выбросив руку вперед, Атлатль плавно и уверенно метнул копье: оно полетело ровно и стремительно.

Звуки вернулись к нему, когда он услышал свист копья. Раздался глухой стук, и острие глубоко вонзилось в раскрытую медвежью пасть.

С жутким клекотом в горле хищник стал царапать когтями древко, теряя равновесие, и завалился на бок.

Атлатль еще никогда так сильно не испытывал жажду крови и чувствовал, как она наполняет все его тело, покалывая кожу и мышцы.

– Эй-йее! – закричал юноша. На какое-то мгновение он словно потерял рассудок. – Эй-йее!

Затем опустил руку в сумку с орудиями и, не отдавая себе в этом отчета, оказался перед лежащим медведем, держа в руках каменный резец и готовясь запрыгнуть на гигантскую медвежью тушу.

– Эй-йее! – снова закричал Атлатль. – Эй-йее!

Кто-то окликнул юношу по имени, и это отрезвило его.

Он моргнул. Короткомордый медведь лежал неподвижно.

– Атлатль! Атлатль! – Нутау пытался оттолкнуть его от мертвой туши. – Атлатль!

Юноша почувствовал, что ему не хватает воздуха, и упал на колени.

Нутау опустился рядом с ним. Его голос был уже не таким резким. Отец не скрывал удивления.

– Атлатль… – прошептал он. – Если бы я этого не увидел, никогда не поверил бы, что такое возможно.

Нутау встал и прошелся вдоль тела короткомордого медведя, сделав пять шагов.

Только обеими руками он смог приподнять лапу убитого зверя. Отец в изумлении подержал ее перед собой: лапа была размером с его грудь.

К тому времени Атлатль тоже встал.

Нутау склонился над медведем, в изумлении покачал головой и дотронулся до его холки.

– Погляди на острие копья.

Юноша заковылял к отцу. Каменный наконечник прошел насквозь и торчал сзади из шеи животного.

– Это… – Нутау не мог подобрать слов. – Ты…

Болезненный стон отвлек внимание Атлатля от медведя.

Тигренок.

Юноша подошел к Тигренку, а тот пытался ползти к нему. Задние лапы звереныша не двигались, а из его пасти текла кровь.

– Тигренок, – тихо повторил Атлатль.

Он боялся, что навредит другу, если приподнимет его, поэтому сел рядом. Раненый зверь подполз и положил голову ему на колени.

– Тигренок! – снова прошептал Атлатль. – Тигренок…

Он наклонился и прижал животное к своей груди. Дыхание саблезубого тигра становилось все слабее. Нутау сел рядом с Атлатлем и, не говоря ни слова, обнял сына за плечи, когда Тигренок покинул страну живых.

Глава двадцать шестая

Когда Атлатль наконец поднял голову и взглянул на отца, глаза Нутау были влажными от слез.

Слезы? У его отца?

– Нутау, я…

– Молчи! – Лицо мужчины исказилось, голос звучал приглушенно.

Нутау так крепко обнял Атлатля, что тот с трудом дышал. Никогда раньше отец не обнимал его. Юноша испытывал невероятные ощущения, но они странным образом смешивались со скорбью оттого, что он держал на руках безжизненное тело Тигренка.

Наконец Нутау отодвинулся и, не убирая руки с плеча Атлатля, стал рассматривать его так, как будто никогда раньше не видел.

– Следуя за тобой, – начал он, – я подбирался по ночам к твоему костру. Слушал, как ты рассказывал предания этому верному зверю, который все это время не покидал тебя. Мне столько раз хотелось окликнуть тебя и сказать, что мне очень жаль! Неправильно было прогонять тебя, но я злился из-за того, что произошло с племенем. К тому же я был слишком горд, и об этом тоже сожалею. А потом… подумать только, что я мог тебя потерять из-за короткомордого медведя!..

Нутау всхлипнул и умолк.

Жаль? Атлатль никогда не слышал, чтобы его отец сожалел: он ни перед кем раньше не извинялся.

– Ты очень похож на одного человека по имени Нутау, которого я раньше знал, – промолвил юноша. – Скажи: ты дух, живущий в его теле?

Атлатль впервые услышал, как отец смеется.

Затем тот заботливо положил ладони подростку на голову.

– Послушай, сын. Я наблюдал за тобой все эти дни. Ты такой же мужчина, как и все, кого я знаю. Но тебе вряд ли захочется, чтобы я говорил все, что думаю.

Нутау посмотрел на небо.

– Скоро наступит ночь, и нам понадобится огонь. Здесь очень мало деревьев, а вот на юге…

– Нет, – перебил его Атлатль. – Мы не пойдем на юг. По крайней мере, не сейчас.

Нутау нахмурился:

– Но к северу, западу и востоку от нас нет ничего, кроме камня и льда.

– По ту сторону этого ледяного языка живет Бог-Черепаха, – пояснил Атлатль. – Он там, где река вытекает из ледяной стены.

– Бог-Черепаха? – Нутау нахмурился еще больше.

– Отец, – начал юноша. Он все еще ощущал у себя на коленях тяжесть тела Тигренка. Нутау редко говорил, и Атлатлю казалось, что он так и не получит ответа на свой вопрос, если не задаст его сейчас. – Если ты избегал меня, то почему пошел за мной?

Нутау отступил на несколько шагов и, повернувшись спиной к сыну, уставился на мертвого короткомордого медведя. Когда он снова обернулся, на его лице блуждала грустная улыбка.

– Прежде всего, потому что сожалел, – пояснил Нутау, встав на колени так, чтобы оказаться лицом к лицу с сыном. – Я понял, что ошибаюсь, еще тогда, когда стал игнорировать тебя и молчать. Великий потоп произошел не по твоей вине. Я не верю ни в суеверия, ни в богов; мне просто нужно было кого-то обвинить.

Атлатль старался держаться спокойно и прямо.

– Сожаление переросло в нечто иное, когда я смотрел, как ты снова и снова соскальзывал вниз, но каждый раз каким-то образом понемногу поднимался все выше и все-таки добрался до вершины холма, а потом пошел дальше, даже не обернувшись. И тогда я понял: для меня совсем не имеет значения то, что ты не умеешь охотиться и что у тебя искалечена нога. Ты все равно мой сын. Людям всегда нравились твои рассказы, и у тебя всегда получалось их рассмешить. И ты умел шутить, как и Банти. Я не ценил этого. Но у Банти нет того, что я увидел в тебе. Внутри тебя есть какая-то сила, рвение, о котором я и не подозревал, решимость. Это твои таланты, и они важны не только для охотника, но и для всего племени.

Нутау с грустью покачал головой.

– Потом мне стало любопытно. Видимо, у тебя имелась какая-то цель. Поэтому я все время находился неподалеку от тебя и надеялся, что днем тебе удастся выжить. А ночью я был готов броситься тебя защищать. Но ты в этом и не нуждался. И теперь ты говоришь мне, что твоя цель – найти Бога-Черепаху?

– Да, ведь он уничтожил племя.

– И ты собираешься наказать Бога-Черепаху? – Нутау фыркнул. – Боги…

Он не договорил и склонил голову, словно впервые задумавшись о чем-то. Затем сжал челюсти и уверенно сказал:

– Боги создали наш мир. Но они не живут среди нас.

– Я не собираюсь наказывать Бога-Черепаху, – сказал Атлатль. – Я хочу лишь спросить у него, зачем он уничтожил нашу семью.

– Не нам об этом спрашивать у богов, – Нутау недоверчиво покачал головой.

– А я спрошу, – возразил Атлатль. Он указал в ту сторону, откуда доносился странный стон и дул ветер. – Если наводнение произошло по вине бога, тогда ему придется выслушать меня.

– Опять ты со своими россказнями!

– Если Бог-Черепаха наслал потоп и уничтожил племя, тогда он выслушает меня, когда я буду чтить память каждого члена племени.

– Нет, – настаивал Нутау. – Людям нельзя приходить к богам.

– Тогда я пойду один.

Атлатль увидел, как побагровело лицо у отца.

– Ты пойдешь со мной, – заявил Нутау, – на юг. Сначала мы возьмем у твоего медведя все, что нужно. Когти забери себе: из них можно смастерить ожерелье, какого никогда еще не было ни в одном племени.

Прежде чем Атлатль успел ответить, отец покачал головой, указывая на копьеметалку:

– Как ты это смастерил?

Не говоря ни слова, Атлатль передал ему оружие.

Тот стал вертеть его, исследуя каждую деталь. Потом почтительно вернул оружие хозяину.

– Поможешь мне вырезать такую же? – Он не требовал, а просил: – Научишь меня метать копье с ее помощью?

– Хорошо, но взамен, – молвил Атлатль, – после того как мы заберем у медведя все, что сможем, ты пойдешь вместе со мной к Богу-Черепахе.

Нутау в конце концов кивнул в знак согласия.

– Но сначала нам нужно сделать кое-что гораздо более важное.

Он тихо опустил руку на голову Тигренка и закрыл ему веки.

– Для меня будет честью помочь тебе исполнить траур по твоему другу.

Атлатль достал из сумки мешочек с красной охрой и протянул руку, чтобы раскрасить ею лицо отца.

Глава двадцать седьмая

Бо́льшая часть дня у них ушла на то, чтобы снять шкуру с короткомордого медведя. Весь вечер заняла церемония проводов Тигренка в страну предков. Ночь была холодной, и в тундре не нашлось ни дерева, ни костей мамонта, которые можно поджечь, поэтому охотникам пришлось укрыться невыделанной шкурой короткомордого медведя, вывернув ее наизнанку. Ночью оба не проронили ни слова. Атлатль радовался, понимая, что отец его принял.

Утром Нутау уложил медвежью шкуру, чтобы нести ее с собой на юг. Единственной ношей Атлатля были огромные медвежьи когти для ожерелья и печальные воспоминания о том, как Тигренок спас ему жизнь.

Когда они наконец собрались уходить, отец сказал:

– Мне не нравится идея идти на встречу с Богом-Черепахой. Но я заключил с тобой сделку.

– Я хочу хотя бы посмотреть, где начался Великий потоп, – отозвался Атлатль. – Если мы не встретим Бога-Черепаху, я пойду обратно.

Когда они вернулись к южной оконечности ледяного языка, юноша снова почувствовал, как поменялся ветер.

– Неужели буря? – спросил Нутау, повторив вопрос, которым Атлатль задавался накануне. Он взглянул вверх, чтобы проверить, не изменились ли облака.

– То же самое было, когда я первый раз приходил сюда, – кивнул Атлатль. – И звуки те же самые.

Нутау нахмурился, услышав низкий стон, рождающийся где-то впереди.

– Ни с чем подобным я раньше не сталкивался, – мрачно проговорил он. – Наверное, боги и правда ждут нас там, за поворотом.

– Сейчас мы увидим, что там, – ответил Атлатль. – И тогда все станет ясно.

Нутау недовольно усмехнулся, но пошел дальше.

Сын последовал за ним, и когда они обогнули южный край ледяного языка, им открылся вид на север.

Атлатль ахнул.

Внезапно исчезли и ледяной язык, и Гора призраков. Исчезла плоская покрытая гравием равнина с возвышенностями и мелкими ручьями. Ужасные стоны издавал ветер, завывавший в огромном разломе в Горе призраков. Разлом представлял собой каньон с отвесными стенами, настолько широкий и глубокий, что на то, чтобы преодолеть расстояние от одной его стены до другой под завывающим ветром, ушло бы полдня. Все дно каньона было усыпано камнями и грязью, оставленными Великим потопом, а посередине все еще текла стремительная река. Казалось, будто эту ледяную гору снизу вверх, до самой линии облаков, пробил чудовищных размеров кулак.

Огромная брешь в Горе призраков выглядела ошеломляюще. Долгое время путники молчали, пытаясь осмыслить вид, который лежал за гранью их понимания.

– Значит, предание не лжет, – благоговейно прошептал Нутау. – Бог-Черепаха был связан и брошен в озеро – настолько глубокое, чтобы он никогда не смог сбежать оттуда… Смотри, докуда доходила вода!

Нутау указал на гору по ту сторону пропасти. Почти на высоте нависающих облаков по ней проходила линия, отделявшая темную грязь потопа от нетронутых склонов.

Атлатль уставился в пропасть, пытаясь представить себе черепаху: каких же размеров она должна быть, чтобы сотворить подобные разрушения?! Но тут внезапно его осенило. Эта часть Горы призраков служила плотиной, которая сдерживала воду: такого глубокого озера не было нигде в южных землях, и оно оказалось столь огромным, что смогло заполнить всю Черепашью долину.

– Ты все еще намерен требовать от Бога-Черепахи выслушать твои траурные песни? – спросил Нутау. – Этот бог огромен, и он способен пробить эту ледяную гору, для него мы подобны муравьям под ногами у мамонта.

– Здесь нет никакого Бога-Черепахи, – ответил Атлатль.

– Но ведь только могущественный бог мог такое сотворить, – возразил отец. – И этот кто-то – или что-то – неподвластен нашему разуму.

– Значит, это был голодный бог воды.

Атлатль снова посмотрел назад на ледяной язык и потоки воды, вытекавшие из его основания по каменистому дну.

– Голодный? – удивился Нутау.

– Вода пожирает лед.

Юноша был уверен в своей правоте. До того, как случилось наводнение, река в Черепашьей долине много дней поднималась, пока вода поглощала подножие ледяной горы. Вода заставляла реку постепенно наполняться, пока та не стала настолько могущественной, что смогла пробить ледяную плотину.

Нутау кивнул, показывая, что понял, о чем шла речь.

– Да. Это был бог воды.

Возможно, подумал Атлатль, лед снова нарастет. Тогда озеро опять заполнится водой. И когда-нибудь спустя много лет воды снова станет слишком много, и она снова съест лед.

Внезапно Атлатля опять осенило, и он понял еще кое-что очень важное. Если такое произойдет в будущем, то, возможно, случалось и в прошлом.

– Бог-Черепаха, – промолвил юноша. – Старейшины рассказывали нам предание о Черепахе, чтобы защитить нас. Так же и мы должны передать это предание людям, которые будут жить после нас. Неважно, веришь ли ты в Бога-Черепаху, имеет значение только само предание!

Атлатль понял, чтó пыталась донести до него Вавацека. В том и заключалась сила предания: оно позволяло людям верить, не видя самой сути. Истина заключалась в том, что предание означало.

– Мы не послушались, – отозвался Нутау. Он долго молчал. – Нет. Это я не послушался. Я не увел племя, когда водомерный камень предупредил нас об опасности. Племя погибло из-за меня.

Отец положил руки Атлатлю на плечи.

– Слышишь, что я говорю? Тебе нужно выступить со своими преданиями не против Бога-Черепахи, а против меня. В том, что случилось, никогда не было твоей вины. Мы должны явиться на Собрание, чтобы я перед всеми принял свое наказание.

Часть третья

Собрание

Глава двадцать восьмая

– Я вижу дым! – сказал Атлатль, оглядывая долину с высоты холмов.

Нутау принял решение идти по возвышенностям, которые давали им широкий обзор. С высоты легче заметить вдали хищников, а также высмотреть добычу. Кроме того, чем больше пространства они могли охватить взглядом, тем проще им было ориентироваться на местности. Может быть, им таким образом удастся даже обнаружить Собрание.

На каждом повороте петляющей внизу реки Атлатль вглядывался вдаль, надеясь найти хоть какие-нибудь намеки на то, что Собрание племен еще не разошлось.

За шесть дней пути, которые прошли без малейших происшествий, отец и сын продвинулись довольно далеко. Нутау безошибочно вел их по ориентирам, незаметным для неопытного глаза. Поскольку у них с собой не было ни кожи, ни палок для сооружения палатки, путники шли быстро, даже несмотря на то, что несли с собой тяжелую шкуру короткомордого медведя. По вечерам Атлатль терпеливо сверлил отверстия в медвежьих когтях: покончив с ними, он повесил их себе на шею. В часы отдыха Нутау вырезал себе копьеметалку и тренировался метать с ее помощью копье.

Эти шесть дней были наполнены дружелюбной атмосферой и молчанием.

Нутау казался совершенно другим человеком, не таким высокомерным и требовательным, как раньше. Он по-прежнему говорил мало, но Атлатля это отнюдь не смущало. Он теперь и без слов понимал, что отец любит и принимает его. Иногда Нутау просил сына рассказывать ему всякие истории и, похоже, получал от них удовольствие. В минуты тишины Атлатль то и дело вспоминал Тигренка и разные события из жизни племени.

Скоро он наконец узнает, удалось ли выжить Тахи и Пауоу. Мысли об этом вызывали у него странную смесь радостного ожидания и страха. К этим чувствам примешивалась еще и гордость. Десять огромных когтей короткомордого медведя, нанизанные на кожаный шнурок, постукивали у него на груди. Раньше люди из разных племен всегда обращали внимание на то, как он хромает, а теперь они увидят эти когти и узнают, что Атлатль с помощью копьеметалки сразил короткомордого медведя.

Если Тахи выжила, она тоже станет этим гордиться.

– Дым, – подтвердил Нутау и добавил: – Все эти дни я много думал о том, что нужно сказать. И мне нужно высказаться до того, как мы воссоединимся с племенами.

– Я готов слушать, – кивнул Атлатль. Он дотронулся до пера Громовой птицы, вплетенного в его волосы. – Извини, если я слишком много говорю и рассказываю слишком много историй…

Нутау по-приятельски положил руку сыну на плечо.

– Я никогда больше не буду сердиться на тебя из-за твоих рассказов. Ты такой, какой есть, и это твое право. На Горе призраков я убедился, что предания важны для племени не меньше, чем умение охотиться и собирать плоды. Без этих историй мы не были бы племенем. Но все же я хочу, чтобы ты извлек кое-какие уроки из моих ошибок, которые я совершал на протяжении всей жизни. Мы с моим братом Банти были врагами с тех пор, как научились ходить и говорить. Только законы племени удерживали нас от того, чтобы убить друг друга. Я каждый день тихо ненавидел его, но, как стало потом ясно, моя ненависть причинила гораздо больше боли мне, чем ему.

Атлатль не знал, что ответить, и поэтому промолчал.

– Но еще больнее мне оттого, что когда-то я завидовал Банти из-за его сына, который был силен и которому, казалось, суждено было стать отменным охотником, – продолжал Нутау. – Я никогда не радовался своему сыну. Только увидев, как ты уходишь, я понял, что могу тебя потерять. Только заметив короткомордого медведя, преследовавшего тебя, я понял, что хочу пожертвовать собой ради сына. Для меня не имеет значения, что ты все же показал себя доблестным охотником: я боялся потерять тебя и до того, как ты убил медведя. Что еще хуже, мы с Банти использовали тебя с Пауоу в борьбе за власть и положение. Прости меня и за это тоже.

– Прощаю, – кивнул Атлатль. Он ответил не раздумывая, упиваясь радостью от того, как изменились его отношения с отцом. – И больше не будем вспоминать об этом.

Нутау посмотрел на него с нежной грустной улыбкой.

– А еще я надеюсь, что ты поучишься на моем опыте. Если Пауоу все еще наш соплеменник, я прошу тебя, но не настаиваю: избавься от своей ненависти к брату, как бы он ни относился к тебе. Ненависть сжигает и пожирает. Может, ты и не любишь его, но, если сможешь относиться к нему как к брату, это не умалит твоего достоинства. И возможно, когда-нибудь он, в свою очередь, научится относиться к тебе так же. Пауоу сильнее тебя телом, но он понимает, что не так умен, как ты, и от этого считает себя слабым. Пообещаешь мне, что постараешься помириться с ним и будешь пытаться, сколько бы раз он ни отвернулся от тебя? Будь мой брат еще жив, я бы хотел поступить с ним именно так.

– Обещать постараться? – Атлатль вспомнил ухмыляющееся лицо Пауоу, насмешки брата над его хромотой и их многолетнюю ненависть друг к другу. – Не обещаю, что получится. Но я постараюсь.

– Значит, – заметил Нутау, – ты уже стал лучше, чем был. И безусловно, лучше, чем я.

Лучше, чем он. Что ж, его отец теперь относился к нему как к мужчине, а не как к ребенку. Как к равному. Атлатль кивнул.

* * *

В Собрании принимало участие шесть племен. На него сходились племена из разных земель, которые проделывали долгий путь, занимавший недели. Стойбище Собрания располагалось на большом просторном лугу, где протекала неширокая река.

Когда Атлатль и Нутау спустились с последнего холма, то увидели, что на стойбище у каждого племени по кругу были расставлены палатки из звериных шкур, а в центре кругов вырыты костровые ямы. Дети с криками играли и бегали, а женщины, сидя возле костров, сшивали шкуры и плели корзины.

Ближе к реке располагались охотники, занятые изготовлением орудий. Рядом с ними были навалены каменные отщепы от наконечников копий и резцов.

Нутау не колеблясь повел сына прямо к ним. Во всех племенах Нутау хорошо знали из-за его охотничьего мастерства. Атлатль понял это на предыдущих Собраниях, когда охотники выкрикивали имя его отца в знак уважения.

– Аргх, – услышал юноша недовольный возглас одного из мужчин, когда они подошли поближе. Охотник отшвырнул неудавшийся наконечник копья к груде отщепов. – Почти идеально вышел, а потом в самом конце пару раз тесанул – он и сломался.

Окружающие засмеялись.

Их смех затих, когда они увидели новоприбывших. Казалось, всех охватило странное напряжение. Некоторые из мужчин пристально и враждебно глядели на Нутау.

Тот подошел к ним, не сбавляя шага и не обращая на взгляды никакого внимания.

Он положил на землю свернутую шкуру короткомордого медведя, воткнул копье в землю перед собой и оперся на него обеими руками.

– Мы с сыном проделали долгий путь, – начал Нутау. – Наверняка вы слышали о Великом потопе, который залил водой всю Черепашью долину?

Охотники продолжали недовольно смотреть, но никто не прерывал враждебного молчания.

– От потопа погибло почти все наше племя, – продолжил Нутау. – Пострадали ли другие племена?

Атлатль старался казаться храбрым. Пребывание здесь, среди других семей, напоминало ему о том, как много потеряли они с отцом.

– Нет, – произнес наконец один охотник. – Наше племя находилось далеко от Черепашьей долины. Остальные племена в долине выжили, потому что у них были водомерные камни, которые предупредили их о гневе Бога-Черепахи.

Нутау опустил голову, и Атлатль понимал почему.

– Еще двое из нашего племени выжили, – сказал он. – Пауоу и Тахи. Они здесь?

Один охотник встал. Атлатль не сразу вспомнил имя этого человека, которого видел на предыдущих Собраниях. Его звали Сихатт.

– Ты проделал такой долгий путь напрасно, Нутау, – ответил он. – Здесь тебя не ждут. Особенно после того, как ты со своим сыном пытался утопить Пауоу и Тахи.

– Нет! – воскликнул Атлатль. Последние слова охотника возмутили его. – Мы…

Отец положил ему руку на плечо, приказывая таким образом замолчать.

– У тебя на шее когти медведя? – спросил у юноши незнакомый ему охотник. – Как такой, как ты, смог их добыть?

Прежде чем Атлатль успел ответить, Нутау еще раз слегка надавил ему на плечо и произнес спокойным голосом:

– Значит, племена считают, что мы пытались утопить их? Кто вам такое рассказал? Пауоу или Тахи?

– Даже если это неправда, – отозвался Сихатт, – зачем ты привел сюда сына? Это он разозлил богов и вызвал наводнение. Мы все отворачиваемся от вас.

– Нет, – ответил Нутау с такой уверенностью и силой, что презрение Сихатта сменилось беспокойством. – Мы будем требовать своего права предстать перед обвинителями и быть услышанными Советом всех племен.

– Тогда ищите старейшин сами, – пожал плечами Сихатт. – А от нас не ждите никакой помощи.

Глава двадцать девятая

– Неудивительно, что Пауоу говорит всем, будто я пытался его утопить, – произнес Атлатль. – Помни, что я пообещал только лишь постараться относиться к нему с уважением. Не думаю, что у меня это получится, когда я его снова увижу.

Он попытался таким образом немного отвлечь отца: после разговора с охотниками Нутау брел, уныло опустив плечи. Теперь они направились к самому центру лагеря.

Атлатль догадывался, что именно гложет отца, и слова Нутау только подтвердили его мысли.

– Ты слышал, что сказал нам Сихатт. Другие племена в долине серьезно отнеслись к предупреждению водомерного камня и вовремя нашли место на возвышенности, чтобы спастись. И я должен был поступить так же.

Атлатль не мог подобрать для отца слов утешения, которые не казались бы лживыми. Они оба понимали, что это была обязанность вождя племени. И Нутау не выполнил ее.

До них донесся гомон играющих детей.

– Ты знаешь, что я не очень люблю общаться с детьми, – печально произнес Нутау. – Но как много я бы отдал за то, чтобы сейчас хоть один из них донимал меня своими вопросами.

Юноша положил руку отцу на плечо. Нутау накрыл ее своей ладонью, но не поднял глаз. Так они шли, и Атлатль смотрел прямо перед собой, вспоминая совет Вавацеки в то утро, когда изгнали Тигренка: «Смело смотри им в глаза. Многие тебе сочувствуют и скоро простят совершенные тобой ошибки. Но если ты покажешь слабость, этого они никогда не забудут».

Ему было больно вспоминать те времена, когда Вавацека и Тигренок были живы, и Атлатль утешал себя мыслью о том, что оба они навсегда останутся в его памяти и песнях.

От группы детей отделилась одна девочка и побежала к ним. Она напомнила ему Нуну. Как много бы отдал Атлатль за то, чтобы снова увидеть малышей его племени, спешащих навстречу! Он почувствовал на глазах жгучие слезы. Как страшно, наверное, было Нуне, когда вода с головой накрыла ее…

Девочка приближалась и бежала все быстрее.

Юноша несколько раз моргнул, не веря своим глазам.

– Атлатль! Атлатль! – закричала Нуна. – Ты здесь! Я знала! Знала! Я знала, что ты вернешься к нам!

Она бросилась к Атлатлю и, раскинув руки, одарила его широкой улыбкой.

Юноша встал на колени, обнял и подхватил ее на руки. Нуна прильнула к нему и прижалась щекой к его щеке.

Нутау стоял возле них, и слезы текли по его лицу, когда он гладил Нуну по голове. На памяти Атлатля отец никогда не проявлял никаких эмоций, кроме гнева. И уж точно он не подходил к другим с нежностями.

– Нуна, – молвил Атлатль. – Ты жива!

Если с девочкой было все в порядке, то, возможно, выжила и Вавацека!

– Конечно, глупый, – ответила Нуна. – С чего мне умирать?

– Наводнение, – сдавленным голосом произнес Нутау. – Как же ты…

Тут к ним подошла Тахи, а за ней прибежали еще трое детей из их племени.

С одной стороны, Атлатлю хотелось опустить Нуну на землю и протянуть руки, чтобы обнять Тахи. Но в то же время он с горечью вспомнил, что его с Нутау обвиняют в попытке утопить ее и Пауоу.

У Атлатля уже начала болеть нога из-за веса Нуны, но все же, когда Тахи подошла к ним, он продолжал крепко держать малышку, как щит.

– Кто-нибудь еще выжил из племени? – спросил девушку Нутау.

Тахи кивнула:

– Вавацека спасла остальных. Когда вы с Атлатлем ушли на холмы, она услышала, как разливается вода, и стала кричать, пока все ее не послушались и не забрались повыше. Мне рассказали, что члены племени добрались до безопасного места на голой скале, и там им удалось спастись от первого удара воды. Когда вода заполнила всю долину, они забрались еще выше. Выжили все, кроме самой Вавацеки: она утонула, когда помогала Нуне взобраться на безопасное место. Мы оплакали Вавацеку и спели ей песни для загробной жизни.

Горе камнем сдавило грудь. Атлатль поставил Нуну на землю и стиснул челюсти, чтобы сдержать слезы.

Тахи легонько дотронулась пальцами до предплечья юноши.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Жаль вас обоих.

Нутау подошел к сыну, притянул его к себе и крепко обнял.

Чувства переполняли Атлатля. Узнав, что племя выжило, он испытал не только облегчение, но и глубокую скорбь из-за гибели Вавацеки. И неопределенность из-за ситуации, сложившейся с Тахи и Пауоу. И тепло отцовских объятий.

Он прижался лицом к груди Нутау и заплакал.

Глава тридцатая

Атлатль мог припомнить только один случай, когда на Собрании всех племен старейшины созывали Совет правосудия.

Однажды шутки ради двое юношей из одного племени украли у другого племени мясо, висевшее на плетеной сушилке. В отместку четверо молодых людей разрушили палатки в племени обидчиков. Взрослые охотники с обеих сторон стали угрожать друг другу. Мир удалось заключить только тогда, когда виновники предстали перед Советом правосудия и извинились друг перед другом.

Тогда, как и сейчас, все происходило днем. Ночью при свете костра всем собравшимся было бы трудно разглядеть обвиняемых и обвинителей.

Тогда, как и сейчас, все старейшины сидели на открытой лужайке у подножия лысого холма. Позади старейшин стояли палатки стойбища, а за ними находилось узкое ущелье с протекавшей рекой.

Мужчины, женщины и дети из разных племен расселись на склоне, глядя на старейшин и на видневшееся за ними стойбище.

Атлатль, Нутау и Банти стояли у самого подножия холма, между старейшинами и всеми остальными людьми. На земле возле ног отца и сына лежали их узлы и копья; если старейшины осудят их, им придется немедленно покинуть стойбище.

Ветер задувал от подножия холма к вершине, и это означало, что люди на склоне могли ясно слышать весь разговор между старейшинами, обвинителем и обвиняемыми. Это было важно. Хотя именно старейшины принимали окончательное решение, Атлатль знал, что для вынесения справедливого приговора они опирались на общее мнение всех, кто сидел на склоне холма.

– Начнем, – провозгласил самый пожилой из старейшин и указал на Банти. – Какие обвинения ты предъявляешь этим двоим?

– Во-первых, – начал тот и закашлялся. Раньше лицо дяди напоминало Атлатлю морду волка, а теперь его кожа казалась стянутой, и шаман больше походил на орла. – Мальчик-калека привел в наше стойбище хищника и поставил его жизнь выше благополучия племени. Затем мальчик-калека навлек наводнение на наше племя, потому что не послушался старейшин. Мы все должны изгнать его и отвергнуть.

«Мальчик-калека»… Атлатль почувствовал, как его уши вспыхнули от гнева.

– А второе… – Банти снова закашлялся и захрипел, прежде чем смог собраться с силами и повысить голос. – Этот же мальчик-калека мог спасти от наводнения моего сына с его женщиной, но вместо этого он попытался убить их.

«Его женщина». Атлатль закрыл глаза. Совет собрался сразу после того, как все узнали об их появлении, и он успел поговорить с Тахи только о гибели Вавацеки.

– Что на это ответит Нутау? – вымолвил самый пожилой старейшина.

– Атлатль не был причиной потопа, – сказал отец.

– Из-за него боги вызвали потоп! – не унимался Банти. – Он…

Главный старейшина поднял руку, и Банти замолчал.

– Тебе еще дадут возможность высказаться и не будут перебивать. Нутау заслуживает того же.

Шаман закашлял и отвернулся, чтобы сплюнуть. Атлатлю показалось, что плевок его был темным, как кровь.

Главный старейшина сделал знак Нутау, чтобы тот продолжал.

– Племена собираются вместе, чтобы поделиться знаниями об окружающих нас землях, – продолжил Нутау. – Сегодня все смогут услышать то, что мы с сыном узнали о потопе. И все последующие поколения должны будут передать это знание своим потомкам.

– Какое это имеет отношение к обвинениям Банти? – спросил главный старейшина.

– Мой сын совершил путешествие на Гору призраков, чтобы бросить вызов Богу-Черепахе, – ответил Нутау.

Со склона холма донесся ропот удивления.

– Он проявил отвагу, которой мы все должны восхищаться. Может быть, Атлатль опишет то, что нашел там вместо разгневанного Бога-Черепахи? – спросил Нутау у главного старейшины.

Тот оглядел сидящих на склоне, чтобы увидеть их реакцию, и с улыбкой кивнул. Казалось, он и сам тоже хотел это услышать.

Атлатль начал говорить, и поначалу его голос дрожал от волнения. Но когда он увидел, что старейшинам самим очень интересен его рассказ, то продолжил увереннее. Когда юноша закончил свой рассказ, он понял, что многие ему поверили.

Видимо, Банти тоже это понял, потому что громко произнес:

– Мы знаем это только с их слов. Всем известно, что за Горой призраков находится конец света. Там земля богов.

– Любой, кто отправится на Гору призраков, сможет убедиться во всем сам, – ответил Нутау. – Атлатль не навлекал на нас гнева богов. Это я повинен в том, что произошло с моим племенем. Когда вода стала подниматься выше водомерного камня, именно я не стал слушать предание о Боге-Черепахе. Мне следовало чтить все, что поведали старейшины. Они понимают истину, а я – нет.

Один из старейшин вышел вперед.

– Все мы видели, как после таяния снегов птицы летят на север, за Гору призраков. Мы видим и то, как птицы возвращаются на юг, прежде чем снова выпадет снег. Этого нельзя отрицать. Живут ли птицы в стране богов? И есть ли что-то там, севернее льдов? Быть может, там находятся неизвестные нам дальние земли? У меня нет на это ответа. И все же я не верю, что такой уважаемый охотник, как Нутау, говорит нам неправду о причинах потопа. Любой из нас может сам отправиться на Гору призраков, чтобы проверить, действительно ли Нутау осмелился распространять ложные сведения о земле, на которой мы живем.

Снова заговорил главный старейшина:

– Против Атлатля есть еще одно обвинение, и оно очень серьезное. Я прошу Пауоу выйти и рассказать старейшинам, что же произошло в тот день, когда случился потоп.

Глава тридцать первая

В отличие от Атлатля Пауоу начал говорить спокойно. Его речь была быстрой и сердитой. Он описал то, как поднималась вода и как им удалось взобраться на плавучее дерево. Сначала Пауоу рассказывал правду, но потом он дошел до той части рассказа, где дерево зацепилось за выступ и Нутау с Атлатлем выбрались на безопасный участок суши.

– Он оттолкнул дерево! – заявил Пауоу старейшинам. – Я пытался помочь Тахи перебраться на землю, но Атлатль отпустил ветки и оттолкнул нас.

Со склона холма донесся гул возмущения.

От негодования у Атлатля отвисла челюсть и слова протеста чуть не сорвались с его уст. Но он вспомнил, как главный старейшина упрекнул Банти за то, что тот перебил его, и промолчал.

– Он хотел, чтобы мы утонули! – продолжал Пауоу. – Нам удалось добраться до суши и найти дорогу к Собранию только потому, что дерево продолжало плыть еще день.

Банти поднял руку, и главный старейшина кивнул ему.

– Спросите у любого из нашего племени, – заявил Банти. Он вытер рукой рот, и Атлатль увидел красные следы у него на коже. – С того момента, как они оба научились ходить, Атлатль постоянно искал повод помучить Пауоу. Это все из-за ревности мальчика-калеки к тому, кто обещает стать одним из лучших охотников среди нас.

«Мальчик-калека»… У Атлатля опять запылали уши, и он стиснул челюсти.

– Стоит ли мне обратиться к членам племени, которые могут это опровергнуть? – спросил главный старейшина у Нутау.

– Да, Атлатль всегда разыгрывал его, – сказал Нутау. – Даже я признаю это.

– А ты? – обратился главный старейшина к Атлатлю. – Ты сам признаешь это?

Юноша кивнул.

– Ты оттолкнул дерево? – спросил главный старейшина. – Ты пытался утопить своего двоюродного брата?

– Нет, – ответил Атлатль. Он собирался многое объяснить. Хотел заявить, что это Пауоу оттолкнул дерево и что тот хотел заполучить Тахи. Но Атлатль не знал, как это прозвучит перед всеми племенами.

Выдержав паузу, главный старейшина обратился к Нутау:

– Ты видел, как твой сын оттолкнул дерево? – спросил он.

– Свидетельствам Нутау верить нельзя! – вмешался Банти. У него снова начался приступ кашля, его грудь тяжело вздымалась при попытке вздохнуть, и боль исказила лицо. – Он попытается защитить своего сына!

– Так же, как и ты защищаешь своего? – сухо поинтересовался старейшина.

Банти открыл было рот, чтобы что-то сказать, но промолчал.

Нутау вздохнул.

– Я всегда говорю правду такой, какой ее вижу. Да, мне хотелось бы сейчас защитить Атлатля, но тогда я припал к земле и держался изо всех сил. Мой сын находился прямо передо мной, но я не видел, что произошло.

Банти кивнул с довольным видом.

– Есть еще один свидетель, – объявил главный старейшина. Он поднял голову и оглядел склон холма. – Молодая женщина по имени Тахи. Я хочу, чтобы она вышла и поговорила с нами.

Атлатль уставился в землю, боясь выдать то, что бы-ло написано на его лице. Тахи. Он понял, что девушка спустилась к подножию холма, только когда услышал ее голос.

– Ты слышала, – начал главный старейшина, – что Пауоу сказал нам: он говорит, что Атлатль отпустил ветви и оттолкнул дерево. Ты это видела?

– Нет, – громко и отчетливо произнесла Тахи. – Я этого не видела.

Атлатль поднял голову. Его сердце готово было выпрыгнуть из груди, когда он увидел на ней ожерелье: оно было украшено птичьими перьями, которые он ей подарил.

Лицо Пауоу побагровело от едва сдерживаемого гнева. Он прекрасно понимал, что значили эти перышки.

– Итак, – сказал главный старейшина, – ты утверждаешь, что Атлатль не отталкивал дерево?

– Я не верю, что он мог так поступить.

– Ты не веришь, что он мог так поступить? – переспросил ее старейшина. – Разве ты можешь заглянуть ему в сердце и узнать его намерения?

– Я вместе с детьми нашего племени часто наблюдала за ним, – ответила Тахи. – Я наблюдала за ним вместе с теми, кто нуждался в помощи. Он никогда не проявлял по отношению к людям ничего другого, кроме доброты. Он не стал бы пытаться кого-то утопить.

– Ты хочешь сказать, что он всегда был добр к Пауоу?

– Это другое, – возразила она. – Они оба…

Тахи медлила, словно обдумывая то, что собиралась сказать. Когда она продолжила, ее голос зазвучал еще увереннее.

– Я не верю, что Атлатль оттолкнул дерево.

– Что же ты видела? – строго спросил старейшина. – Это очень важно. Атлатль оттолкнул дерево и не дал вам с Пауоу перейти на безопасное место?

Тахи долго собиралась перед тем, как ответить. Когда она наконец заговорила, Атлатль едва мог расслышать ее.

– Я держалась за ствол дерева и ползла вперед. Мне мешали ветки, и я не видела, что произошло.

Вокруг воцарилось молчание.

Главный старейшина обратился ко всем остальным.

– Я не услышал достаточно показаний и не могу с уверенностью заявлять, что Атлатль на самом деле совершил то, в чем его обвиняют. Но я также не услышал ничего, чтобы заявлять обратное. Единственное имеющееся у нас подтверждение – это слова Пауоу.

В эту минуту показалось, что никакого решения вовсе не будет вынесено и Атлатля минует наказание. Тем не менее, живя в племени, он навсегда будет запятнан этим обвинением.

Для Банти этого явно было недостаточно.

– Когти на ожерелье Атлатля, – сказал Банти Нутау. – Я хочу знать, как он их раздобыл. Ты нашел мертвого короткомордого медведя и позволил своему сыну взять себе когти, чтобы он мог притворяться великим охотником?

– Он убил короткомордого медведя, – решительно ответил Нутау. – У подножия Горы призраков.

– Конечно убил! – захохотал Банти и мельком взглянул на главного старейшину. – Разве по этому мальчишке не видно, что он не может убить такого зверя? Если он лжет о медвежьих когтях, тогда почему вы верите ему, а не Пауоу?

Атлатль схватился рукой за ожерелье у себя на груди.

– Спросите у любого из племени, – продолжал Банти. – Этот мальчик всегда был хорошим рассказчиком. Если уж на то пошло, то чье перо вплетено у него в волосы?

Главный старейшина посмотрел на Атлатля.

– Я хочу знать, что ты скажешь о перьях и когтях.

– Я нашел это перо, – ответил Атлатль. – Оно принадлежит Громовой птице.

Банти снова расхохотался.

– Громовая птица! Верно, ты рассказываешь детям, что в детстве на тебя напала Громовая птица и что тебе удалось отбиться от нее и спастись. Даже если эти птицы и не были вымыслом, разве может ребенок победить ее, такую огромную?

– Может быть, это перо ворона? – спросил главный старейшина у Атлатля.

– Это перо Громовой птицы, – сказал Атлатль, прекрасно понимая, что ему никто не поверит. И все же перо в его волосах напоминало, что он должен говорить только правду.

– А еще ты убил короткомордого медведя, – недоверчиво промолвил главный старейшина. – Для того чтобы сделать это, нужны три или четыре охотника.

– Да, я убил короткомордого медведя, – кивнул Атлатль.

С холма донесся смех.

Банти обратился к главному старейшине:

– Если вы решите, что нет достаточных оснований для того, чтобы признать его виновным, тогда будет наказан Пауоу, потому что люди всегда выбирают ту или иную сторону. И обязательно найдутся те, кто будет ут верждать, что Пауоу солгал старейшинам. И все же перед вами стоит мальчик-калека, который заявляет, будто убил короткомордого медведя. Кому вы будете верить? Пауоу, которому суждено стать вождем благодаря своим охотничьим заслугам, или мальчику-калеке, который всегда завидовал Пауоу?

Атлатль не сомневался, что, как бы ни рассудили старейшины, Пауоу всегда будут считать честным человеком. А его самого всю оставшуюся жизнь называть лжецом и выдумщиком, который из зависти пытался убить своего двоюродного брата. Даже если старейшины не вынесут Атлатлю приговор об изгнании, он все равно станет изгоем в своем собственном племени.

Юноша думал, что есть только один способ все изменить, но действовать нужно было немедля, пока здесь собрались представители всех племен.

– Я убил короткомордого медведя, – повторил Атлатль громко и решительно. – Одним броском копья.

Он надеялся, что такое заявление раззадорит Банти. И это сработало.

Шаман так сильно рассмеялся, что снова закашлял, потом сплюнул и произнес:

– Видел я, как ты пытался метать копье! Сомневаюсь, что с твоей ногой тебе хватит сил проткнуть им лепесток цветка.

Атлатль повернулся к главному старейшине:

– Я говорю правду.

– Но твоя нога, – заметил старейшина не так строго. – Как же ты сможешь…

– Вот так, – сказал Атлатль.

Он наклонился к лежавшим у его ног свертку, сумке с орудиями, копью и копьеметалке, а потом выпрямился, держа копье в одной руке и копьеметалку в другой. Одним плавным движением юноша вложил копье в желоб копьеметалки.

Взявшись за рукоять, Атлатль согнул руку в локте. После сотен бросков он научился удерживать правую руку на уровне глаз, чтобы наводить передний конец копья точно на цель.

На этот раз мишенью выступал не разъяренный короткомордый медведь. На стойбище за спинами старейшин висела распростертая на деревянной раме туша оленя. Даже лучшие охотники не смогли бы добросить туда копье. В нее-то и прицелился Атлатль.

Рассердившись на Пауоу, на Банти и на то, что все его постоянно недооценивают, Атлатль метнул копье со всей силы. Из-за охватившей его злости он очень сильно сосредоточился, ни секунды не сомневаясь, что попадет в цель.

Копье полетело настолько стремительно, что за ним невозможно было уследить.

Но результат оказался виден всем.

Удар был такой силы, что половина копья, вонзившись в тушу оленя, пробила ее насквозь и вышла через ребра с другой стороны.

Все смолкли, потрясенные увиденным.

– Я говорю только правду, – донесся голос Атлатля до притихшей толпы. – Мне незачем лгать. Посмотрите на размеры этого пера. Посмотрите на тушу оленя. Я не лгу, и я не пытался утопить Пауоу и Тахи.

Когда люди всех племен разразились возгласами одобрения и восторженными криками, Нутау подвел сына к Банти.

– Банти! Брат! Я хочу, чтобы ты остался вождем племени, – произнес он. – Сможем ли мы научиться жить в мире?

Глава тридцать вторая

Ниже по течению, за лугами, на которых расположилось стойбище, река образовывала широкую и неглубокую заводь, сужавшуюся и впадавшую в ущелье небольшим водопадом, а дальше до следующей излучины река шла порогами.

После того как старейшины постановили, что Нутау и Атлатль остаются уважаемыми членами племени, у юноши почти не находилось времени, чтобы побыть одному. Сейчас он сидел на валуне у утеса и вырезал новую копьеметалку. Находясь всего в нескольких шагах от крутого обрыва над протекавшей внизу бело-голубой рекой, юноша расположился лицом к стойбищу и не спускал глаз с тропинки, ведущей к равнине.

Атлатль не удивился, когда увидел Банти, медленно поднимавшегося к нему. Не прекращая работы, он продолжал вырезать желоб по всей длине палки.

Банти тяжело дышал и хрипел, когда присел на валун рядом с племянником. Тот повернулся к дяде. Сухожилия на шее мужчины были вздуты, словно он испытывал сильнейшее напряжение.

– Спасибо, что пришел, – сказал Атлатль. – Ты прошагал немало.

Банти закрыл глаза и посидел так некоторое время. Затем обратился к племяннику:

– Почему мы не могли поговорить в стойбище?

– Будет лучше, если никто не услышит наш раз-говор.

Атлатль положил копьеметалку на колени и вытащил перо Громовой птицы из своих волос.

– Я хочу поговорить об этом.

Он передал перо Банти. Тот взглянул на него и долго смотрел на горизонт, прежде чем встретиться взглядом с Атлатлем.

– Ты не солгал главному старейшине, – кивнул Банти. Он закашлял, и у него перехватило дыхание. – Тебя действительно навестила Громовая птица.

– Тогда, когда я шел к Горе призраков, – добавил Атлатль.

Банти вернул ему перо.

– Большинство людей думают, что Громовые птицы существуют только в преданиях старейшин.

Вплетая перо в волосы, Атлатль продолжил:

– Я помню, как стоял на краю обрыва и смотрел на реку, когда позади меня появилась большая тень. Помню, как упал с обрыва, как держался за ветку дерева и звал на помощь отца. Помню, что видел тебя: ты стоял надо мной на скале и смотрел вниз. Еще я слышал, как другие люди бежали на мои крики. Моя хромая нога каждый день напоминает мне об этом.

– Разве можно доверять детским воспоминаниям? – пожал плечами собеседник.

– А я им и не доверяю, – согласился Атлатль. – Все эти годы я думал, что отбился от Громовой птицы, которая столкнула меня с обрыва. Но когда увидел на расстоянии броска копья птицу, уронившую это перо, то понял, что ни один ребенок не выжил бы после нападения такого огромного хищника. Поэтому я попытался припомнить еще что-нибудь. И в своих воспоминаниях услышал твой голос: ты пришел до того, как меня спасли, и сказал мне, что, должно быть, Громовая птица сбросила меня с обрыва. Эти слова врезались мне в память. Я поверил, что на меня напала Громовая птица, потому что ты мне так сказал.

Банти не смотрел на племянника.

– Все произошло очень давно, и там не было никаких свидетелей. Это ложное воспоминание, которое ты по ошибке принимаешь за правду.

До похода к Горе призраков юноша не посмел бы так разговаривать со своим дядей. В конце концов, Банти был шаманом. Но, как и его отец, Атлатль изменился после их путешествия. Он больше не чувствовал себя маленьким мальчиком.

Банти закашлялся. Когда приступ прошел, он потянулся к копьеметалке, которую вырезал Атлатль. Тот дал ее подержать, и Банти принялся вертеть и внимательно рассматривать оружие. Юноше показалось, что руки его дяди лишились плоти, и пальцы Банти походили на когти.

– Знаешь ли ты, что во всех племенах это оружие в твою честь теперь называют атлатлем? – спросил мужчина. – И что твой отец учит охотников изготавливать его и пользоваться?

Юноша вспомнил, какую гордость он испытывал, когда все увидели когти медведя на его шее и назвали великим охотником. Но теперь Атлатля не так занимало то, что люди думают о нем. Гораздо важнее была его уверенность в себе. Та уверенность, которая придавала ему силы и позволяла на равных вести разговор с шаманом племени.

– Мы все учимся друг у друга, – ответил юноша. – Таков путь племени. Я хотел бы, чтобы они выбрали этому оружию другое имя, но уже слишком поздно.

– Мой сын сказал мне, что ты делаешь для него копьеметалку, – заметил Банти, возвращая оружие Атлатлю.

– Да. Это для Пауоу.

– Он добавил, что ты научишь его пользоваться ею.

– Конечно научу.

– Пауоу делал все, чтобы тебя изгнали, – уронил шаман. – А ты отплатишь ему за это добром?

– Я следую совету своего отца, – ответил Атлатль. – Скоро люди забудут, что он обвинял меня. Нам с Пауоу не следует быть врагами. Если я стану относиться к нему как к другу, то, возможно, и он когда-нибудь начнет делать так же.

Юноша помолчал и решил все-таки сказать то, что собирался:

– А еще я не уверен, что именно Пауоу добивался моего изгнания. Думаю, это ты подтолкнул его выдвинуть против меня обвинения.

Банти посмотрел на него, подняв брови. Атлатль сам был поражен тем, как он вел разговор со своим дядей. Но он еще не все сказал. Сделав над собой усилие, юноша продолжил:

– Мы оба знаем, что до того, как я упал, у меня за спиной промелькнула тень, но она принадлежала не Громовой птице. Зачем же ты столкнул меня с обрыва?

Шаман уставился на племянника, его глаза горели злобой. Впервые с того момента, как дядя подсел к нему на обрыве, Атлатль почувствовал легкое прикосновение страха.

– И ты все это расскажешь старейшинам, когда вернешься в стойбище? Заявишь, что много лет назад я пытался убить тебя?

– Я просто хочу знать правду.

Банти закашлялся и сплюнул. Когда он снова заговорил, его голос был полон презрения.

– В то время тебя все любили. Ты был умнее и быстрее Пауоу, и Нутау постоянно хвалился этим передо мной. Ты разве не знал об этом? Он не видел в тебе сына. Для него ты был наградой – лучшей, чем та, что досталась мне. Я ненавидел его так же сильно, как и он меня. Так почему бы не отнять у него тот приз, которым он постоянно меня дразнил?

Атлатль глубоко вздохнул.

– Ты говорил с моим отцом? Нутау сожалеет об этом. Он хочет общаться с тобой так же, как я общаюсь с Пауоу.

– Тебе суждено возглавить племя, и все это знают. – Банти встал с валуна и подошел к краю обрыва. Он задумчиво поглядел с крутого утеса вниз, на стремительный поток, затем снова взглянул на Атлатля. – Так легко поскользнуться и упасть. Возможно, члены племени подумают, что это ты убил меня. Тогда тебя выгонят, и Пауоу займет твое место.

Юноша отложил копье и подошел поближе к шаману.

– Пауоу и так может занять мое место, если ему этого хочется.

– Это так великодушно с твоей стороны, – скалясь, усмехнулся Банти, и Атлатлю снова показалось, что в его пронзительном взгляде есть нечто орлиное. – Ты даже не представляешь, как сильно из-за этого я ненавижу тебя и твоего отца.

Атлатль вспомнил о сожалениях своего отца и о том, как тот огорчался, что раньше не смог научиться не отвечать на ненависть ненавистью.

– Нутау считает, что ты страдаешь, – произнес Атлатль. – Он видит, как ты кутаешься в одеяло, даже когда тепло. Всем слышен твой кашель. Неужели нам придется сражаться, тогда как на самом деле тебе нужно отдохнуть и выздороветь?

Банти подошел еще ближе к обрыву.

– Тебе поверят, когда ты вернешься и расскажешь всем, что я столкнул тебя с обрыва много лет назад. Я не хочу выносить позор из-за изгнания или жить изгоем среди племени и не быть больше шаманом. Всего лишь один шаг – и моим страданиям придет конец!

Атлатль не знал, как поступить. Он задумался, что на его месте сказала бы Вавацека.

– Я только хотел узнать правду. Прошлое нельзя изменить. Я не собираюсь никому рассказывать об этом разговоре и о том, что ты когда-то сделал со мной.

– Слишком поздно. Нутау прав. Ночью, когда я кашляю, мой рот полон крови. Что-то пожирает меня изнутри. Жить мне осталось недолго. Я сделал все, чтобы Пауоу стал вождем племени, но этого оказалось недостаточно. Не знаю как, но ты победил.

Очередной приступ кашля овладел шаманом, заставив его низко согнуться. Он подал Атлатлю знак, прося его о помощи.

Юноша тотчас же обхватил руками худое тело Банти, но вдруг шаман сам вцепился в него с неожиданной силой.

– Я потерпел неудачу тогда, у обрыва, когда ты был еще мальчишкой, – прошипел он, держа Атлатля мертвой хваткой. Того окатило кислым дыханием шамана. – А теперь мы умрем вместе.

Юноше казалось, будто Вавацека стоит рядом и подсказывает ему нужные слова:

– Если я умру, Пауоу станет вождем?

Банти не отвечал. У него имелось еще достаточно сил, чтобы не дать племяннику устоять.

– Или, – продолжил Атлатль, – ты хочешь, чтобы кто-то смог защищать Пауоу, когда тебя не станет? Мы с ним будем одной командой, мы станем беречь друг друга. Если не мы, то кто?

Хватка Банти не ослабевала. Один рывок – и оба они полетят с края обрыва.

Сильнее, чем когда-либо, Атлатль ощутил рядом с собой дух Вавацеки. Пожилая женщина словно стояла возле внука и шептала слова, которые выходили из его уст:

– Возвращайся к племени, Банти. Помирись с моим отцом. Умри среди тех, кто тебя любит.

Опять усмешка и кислое дыхание.

– Чтобы каждый день мне напоминали, что мой сын проигрывает там, где побеждает сын Нутау? Чтобы мне говорили, что я слаб, а Нутау силен? Запомни: в конце концов всегда побеждаю я. Я мог бы взять тебя с собой, но не буду. Ради Пауоу я дарю тебе жизнь. Ты будешь его защищать. Ты мой должник.

По-волчьи ухмыльнувшись напоследок, Банти оттолкнул от себя Атлатля. Их взгляды встретились. Шаман отступил назад и исчез за кромкой обрыва.

Когда Атлатль приблизился к краю и, наклонившись, посмотрел вниз, то увидел лишь бело-голубой поток воды, бурлящий на дне ущелья.

Глава тридцать третья

На исходе дня, когда длинные тени легли на равнину, где располагалось стойбище, Атлатль увидел Пауоу и Тахи, идущих вдвоем вдоль берега реки. Он тяжело и с грустью вздохнул и отвернулся, стараясь не думать о девушке.

Сегодня вечером у костров будут оплакивать кончину Банти и рассказывать истории о его жизни. Все уже услышали от Атлатля про то, как шаман взял тренировочное копье и копьеметалку, чтобы продемонстрировать, как он метнет копье через реку, но, не рассчитав силы, поскользнулся на краю обрыва и сорвался в воду.

– Атлатль!

Это кричал мчавшийся к нему Пауоу.

Юноша почувствовал прилив гнева. Слишком много лет этот голос приносил ему страдания, слишком долго крупное, здоровое и сильное тело Пауоу напоминало Атлатлю о том, чего был лишен он.

Но затем юноша вспомнил все, чего ему удалось достичь. Благодаря своей хромой ноге Атлатль придумал копьеметалку. Из-за своего увечья он спас Тигренка, а Тигренок спас его. И именно из-за больной ноги ему пришлось вступить в схватку с короткомордым медведем и выжить. Воистину, у него больше нет причин завидовать брату.

Пауоу пришлось оплакивать смерть своего отца. Это время предназначено не для вражды, а для сочувствия и сострадания.

Атлатль снова вздохнул, набираясь решимости, и стал ждать, когда Пауоу добежит до него.

Они стояли напротив друг друга, пока Пауоу, опершись руками о колени, переводил дыхание.

– Что тебе нужно? – спросил Атлатль.

– Будешь ли ты, – начал Пауоу, – сегодня вечером стоять рядом со мной, когда я стану петь траурную песню по моему отцу? Как мой брат?

Брат? Брат, который гуляет по берегу реки вместе с Тахи?

Атлатль нашел в себе силы кивнуть в ответ.

– Да, я буду тебе братом.

– Долгие годы, – продолжил Пауоу, – я слишком часто…

– И я тоже, – подхватил Атлатль. – Если ты готов это забыть, то и я тоже.

Пауоу распахнул ему объятия.

– Ты уверен, что мы готовы зайти настолько далеко? – спросил его Атлатль. Но потом улыбнулся и обнял двоюродного брата.

– Прежде чем я дал твоему отцу в руки копьеметалку, – сказал Атлатль, – oн признался мне, что гордится тобой: ты становишься мужчиной, достойным его восхищения. Сегодня вечером его дух будет слушать песни, которые мы исполним для него.

– Спасибо, брат.

Атлатль не удержался и взглянул на берег реки, где Тахи стояла у самой кромки воды и где вечерние тени с холмов противоположного берега ложились на ее фигуру.

– Тахи, – молвил Пауоу, правильно поняв, почему Атлатль смотрит туда. – Она простила меня. Я рассказал ей, что в день потопа ты не отталкивал дерево. Это сделал я, потому что хотел отобрать ее у тебя.

Юноша изо всех сил старался не поддаваться глубокой тоске, одолевавшей его. Хорошо, если у Тахи будет такой сильный спутник, как Пауоу.

– Это ты мне тоже простишь? – спросил тот.

– Что было, то было, – Атлатль не хотел этого произносить, но не видел иного выбора. – Если она простила тебя, тогда я буду радоваться счастью, которое вы с ней обретете вместе.

– Из нас двоих ты вроде самый умный, – усмехнулся Пауоу. – Но сейчас я в этом не уверен.

Братья увидели, что Тахи направляется прямо к ним.

Пауоу похлопал Атлатля по плечу, как маленького ребенка.

– Тебе еще многое нужно постичь. Со мной она говорила только о тебе. Вот что я скажу: эти птичьи перья у нее в волосах – подарок не от меня.

Затем он засмеялся и ушел.

А Атлатль остался.

Примечания

Громовая птица

Тераторнисы (от греческого слова teratornis, что означает «птица-монстр») обитали в Северной Америке примерно 10 000 лет назад. Из семи видов этого семейства Teratornis Incredibilis были одними из самых крупных: размах их крыльев достигал 5,5 метра, или 18 футов. Некоторые палеонтологи считают, что для коренных народов Америки они послужили источником преданий о Громовых птицах: в них говорилось, что Громовые птицы часто парили в восходящих потоках воздуха на границе грозового фронта.

Великий потоп

В конце последнего ледникового периода, примерно 13 000 лет назад, недалеко от современного мыса Сэнд-Пойнт в штате Айдахо образовалась ледяная плотина и перекрыла водоем, известный ныне как ледниковое озеро Мизула, которое занимало обширную территорию западной части штата Монтана. Известно, что озеро содержало больше воды, чем все Великие американские озера, вместе взятые. Во время первого прорыва ледяной плотины мощность водяного потока была в 13 раз больше, чем в реке Амазонке, а его скорость достигала 80 миль в час[1]. Поток мчался через восточную часть штата Вашингтон в долины округа Колумбия и вплоть до тихоокеанского побережья, образовывая на своем пути глубокие ущелья. В то время как первое наводнение стало самым мощным, есть свидетельства повторения масштабных потопов на протяжении тысячелетий до того, как исчезли ледники.

Первые люди Северной Америки

Археологи спорят, когда именно первые люди пришли в Северную Америку и каким образом они расселились к югу от ледников, покрывавших тогда большую часть современной Канады.

Согласно одной из версий, они перешли с территории современной России на Аляску по сухопутному перешейку, на месте которого теперь находится Берингов пролив, а затем пересекли горы по коридору, свободному от ледника (ледники поглощали столько воды, что во время последнего ледникового периода океаны были на сотни метров мельче, чем сейчас).

Другие исследователи утверждают, что первые люди Северной Америки мигрировали вдоль тихоокеанского побережья. Остальные полагают, что оба пути были задействованы во время разных миграционных волн.

Тем не менее найденные в костях мамонтов наконечники копий заставляют исследователей сходиться во мнении, что действительно к югу от ледников небольшими сообществами жили люди: это было во времена мегафауны, представленной мамонтами, короткомордыми медведями, львами, верблюдами, гигантскими бобрами, гигантскими ленивцами и саблезубыми тиграми. Поселенцы вели охотничий образ жизни, подразумевавший поиск защищенных горами долин для зимних стоянок и два ежегодных всеобщих Собрания.

Саблезубый тигр (смилодон)

Хотя его принято называть саблезубым тигром и, вероятно, он является самым известным доисторическим млекопитающим, этот хищник не был близким родственником тигра или других современных кошек. Ученые спорят, было ли это животное одиночным или стайным. Есть основания полагать, что молодое животное на стадии молочного вскармливания могло привязаться к человеку, взявшему его под свою опеку.

Атлатль (копьеметалка)

Поскольку кожа и дерево сильно подвержены разложению, археологам весьма редко удается обнаружить и датировать такие виды оружия, как копья, луки, стрелы и копьеметалки. Вероятнее всего, атлатль был изобретен в разных частях планеты и широко применялся в последней фазе ледникового периода.

Сноски

1

Почти 130 километров в час.

Content

Брауэр З.
Племя

Часть первая Великий потоп

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть вторая Бог-Черепаха

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Часть третья Собрание

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Примечания

Сноски