Крис Пристли

Страшные сказки с Чёрного корабля

Посвящается Адаму

Иллюстрации Дэвида Робертса

© Chris Priestley, 2008

This translation of Uncle Montague’s Tales of Terror is published by Samokat Publishing House by arrangement with Bloomsbury Publishing Plc

© Александрова Н., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом „Самокат“», 2023

* * *

Крис Пристли – английский писатель, мастер «страшилок», от которых кровь стынет в жилах, по спине бегут мурашки, а душа уходит в пятки.

Дэвид Робертс – известный британский иллюстратор, сотрудничающий с лучшими детскими писателями.

Шторм

Целых три дня побережье терзал неистовый, бешеный шторм. Волны бросались на древние скалы с невиданной яростью. Мне ни разу не доводилось видеть ничего подобного за все мои тринадцать лет – а я нигде больше и не жил.

«Старый трактир» – мой дом – ютился на вершине скалы, цепляясь за нее изо всех сил, как моллюск, прилепившийся к камню во время прилива. Он стоял на угловатом выступе, который веками глодала непогода, и с остальным Корнуоллом его соединял лишь тонкий перешеек, обгрызенный с обеих сторон, словно сердцевина яблока, и обточенный до формы моста. Перекуси его – и наш трактир сделается островом, а мы с семьей – островитянами.

Смертоносный шторм пронесся по Атлантике внезапно, рыскал, точно изголодавшийся хищный зверь. Он хватал когтями рыбаков по всему побережью, и их вдовы с осунувшимися лицами бродили у причалов и входов в гавань.

В первый день клипер, попытавшийся обогнать шторм, налетел на зубья скал примерно в миле от берега и затонул со всей командой: волны вздымались горами, и спасательная шлюпка не могла к ним подобраться.

На следующий день в заливе показалось другое судно, ветхое с виду, едва различимое среди низких облаков и брызг, и все на берегу молились, чтобы ему удалось перехитрить ветра и избежать участи затонувшего корабля. Я молился о том же, стоя в разоренном ветром саду и глядя на море.

Хотя «Старый трактир» стоял обособленно и в довольно опасном месте, у нас всегда было людно и славно, во многом благодаря отцу: у него всегда находилось время выслушать чужие печали, пошутить или поделиться толикой мудрости, которая свойственна тем, кто нашел свое призвание в трактирном деле.

Может показаться, что расти в трактире не так уж хорошо для ребенка, но мы с Кэти ни за что не поменялись бы с другими детьми в Англии.

К морякам, что захаживали в трактир, мы относились как к родным. Не скрою, встречались среди них и грубияны, и горячие головы, но всегда были и те, кто охотно рассказывал нам истории о своих приключениях и странствиях. Зачарованные, мы слушали до последнего, пока мать не загоняла нас в постель, не обращая внимания на наши мольбы остаться еще на несколько минуточек.

Никаких детей не любили так сильно, как нас; эти воспоминания – как яркий свет, такой сильный, что слепит глаза. Но так продолжалось недолго.

Когда наша мать умерла родами, взяв нашего (как оказалось) братца с собой на небо, отец, который всегда был самым лучшим отцом и благороднейшим человеком, начал соскальзывать в омут отчаяния, обильно принимая бренди и портвейн и прикладываясь ко всякой открытой бутылке.

У него не осталось поводов для шуток, и ничьи печали не могли сравниться с его собственными. Мудрость, которой он некогда одарял других, он, казалось, растратил. Он был угрюм и раздражителен даже с друзьями, тщетно призывавшими его найти утешение в детях.

Но мы с Кэти никак не могли служить ему утешением – отнюдь. Мы напоминали ему о потерянной любви. Кэти была точнейшей копией нашей матери в миниатюре, и зачастую казалось, что ему больно смотреть на нее. Но как бы он ни отвергал нас, он по-прежнему оставался нашим отцом, и мы нежно любили его. Я считал его примером того, каким должен быть мужчина, и вырос с единственным желанием – походить на него во всем.

Посетители наши были, однако, не столь снисходительны. Мало-помалу трактир начал пустеть. Завсегдатаи и друзья семьи, которые некогда запросто взбирались на скалу по тропинке, оставались теперь в деревне, а путники, предупрежденные о негостеприимном нраве отца, к нам не заезжали.

Его душевное состояние становилось все хуже и хуже. У него случались приступы неудержимого гнева, от которых мы с Кэти прятались, забившись в свои комнаты, а когда решали, что опасность миновала, выходили и неизменно видели, как бедный отец пьяно всхлипывает у камина. Несмотря на связывавшие нас узы, отец с каждым днем отдалялся все больше и избегал смотреть на нас – не хотел или не мог выдержать наших взглядов, – отталкивал нас и молил оставить его в покое, который он, казалось, потерял навсегда, и мы вместе с ним.

Похоже, шторм подействовал на него особенно плохо. Словно трехдневный ураган расшатал его рассудок, выкорчевал и разбил в щепы. Отец был странно воодушевлен буйством погоды и вел себя все более возбужденно и деятельно.

Из окна своей спальни я наблюдал, как он ходит по палисаднику, за которым мать ухаживала с такой любовью, но который теперь зарос чертополохом и сорной травой, а буря еще и прибила растения к земле. Сгибаясь под натиском ветра, отец маниакально, но в то же время методично собирал высокие голубые цветы в печальный букет. Я поразился тому, как он рыдает. Видеть это мне было горько.

А потом, на третью ночь шторма, мы с Кэти свалились с ужасной хворью. Сначала она поразила Кэти, но всего лишь примерно на час. Болезнь охватила нас пугающе быстро, лицо и гортань странно онемели, затем последовала жуткая тошнота и рвота. Мы не сомневались, что вот-вот умрем, и закричали, будто были малыми детьми, – на этот зов мать наверняка прибежала бы к нам наверх.

Это потрясение, кажется, привело отца в чувство. Его будто подменили. Он утешал нас так заботливо, как только может родитель, и сказал, что скоро все будет хорошо: он пойдет за доктором, а мы должны оставаться дома, ни в коем случае не выходить и никого не впускать. Я никогда не видел его таким удрученным. Он выглядел полупомешанным от беспокойства, и за это мы прониклись к нему нежностью.

Мы обещались, и отец ушел, уверив нас, что вернется быстрее, чем мы заметим его отсутствие. Он уложил нас с Кэти в свою кровать, и мы вытянулись рядом в темноте. Я слышал дыхание Кэти – как и мое, оно стало частым-частым – но постепенно замедлилось, выровнялось. Потом я заснул.

Трудно сказать, сколько я проспал. Ветер могучим драконом ревел за стенами и, как, впрочем, и следовало ожидать, потревожил мой сон. Я проснулся во мраке, хватая ртом воздух, словно вынырнувший из черного океана моряк, чей корабль поглотила пучина. Но боль, к моему великому облегчению, утихла.

– Кэти, – прошептал я, – ты не спишь?

– Нет, – ответила она чуть погодя. – Но я чувствую себя как-то странно.

Я понял, что она имеет в виду. Симптомы болезни, кажется, исчезли, но вместо них появилось легкое головокружение. Я сказал, что, вероятно, нам стоит встать и подождать отца внизу, у камина, и Кэти согласилась.

Мы оделись и спустились в главную залу трактира, которая до недавнего времени полнилась звуками голосов, звоном стаканов и стуком оловянных кружек, а теперь пустовала, и в ней, мерцая в свете огня, двигались только беспокойные дрожащие тени от стульев.

Я спросил Кэти, не почитать ли мне вслух, она охотно согласилась, и мы, как часто бывало, устроились у огня. Я намеревался развлечь ее немудреными выдумками, всякими фантастичными вещицами, чтобы успокоить до возвращения отца. Но мне следовало быть умнее.

Сколько я себя помню, мы с Кэти питали непреодолимую склонность к историям мрачного толка, особенно тем, где повествование несется по вздымаемым штормами океанам или пристает к пустынным неизвестным берегам. Вкус к таким рассказам мы приобрели, жадно слушая постояльцев-моряков, а их байки были не для детских ушей, и знай об этом мать, она отсылала бы нас в постель еще раньше.

Эти рассказы, хотя и жуткие, мы знали так хорошо, что они успокаивали нас, как других детей колыбельные, и именно к ним мы обращались в надежде отрешиться от реальных горестей и забот. Они переносили нас в то счастливое время, когда дела в трактире шли хорошо, в то время, когда смерть и скорбь существовали лишь в историях и чужих жизнях.

Ветер снаружи был такой сильный и так жалобно стонал и завывал в дымоходе, что пришлось повысить голос самым неестественным образом, чтобы Кэти слышала меня, но она не жаловалась, а лишь сидела и с неослабным вниманием ловила каждое мое слово.

– Последовала сцена самого кровавого побоища, – читал я. – Связанных моряков потащили к сходням. Там стоял кок, обрушивая топор на головы несчастных жертв, но остальные мятежники перебросили его через борт…

Грозная буря рвала с петель дверь сарая и бешено хлопала ею уже битый час, а то и дольше, поэтому мы не сразу сообразили, что стук, который был слышен теперь, шел от передней двери: в нее кто-то колотил.

Я побежал посмотреть, думая, что вернулся отец. Передняя дверь трактира находилась в конце небольшого и темного коридора, выложенного каменными плитами, и в ней было круглое оконце с толстым, как бутылочное дно, стеклом. Даже угадывая одни лишь контуры, я понял, что это не отец.

– Доброй ночи! – сказал человек снаружи. – Не впустите ли моряка переждать шторм?

– Мы закрыты, – только и смог ответить я, памятуя о наказе отца никого не впускать и не выходить из дома.

– Сжалься, парень, – перекричал незнакомец гул шторма, очевидно, угадав по моему обеспокоенному голосу, что я юн. – Мне нужна тихая гавань всего-то на время, и потом я уйду. Не бросишь же ты меня погибать в такую дрянную погоду?

При этих словах буря завыла еще более дико. Действительно, в такой шторм жестоко держать на улице лишнюю минуту даже незнакомца. Ветер разъярился так, что всего за несколько мгновений до появления моряка он поднял в воздух тачку и швырнул ее в море. То же могло случиться и с человеком, в этом я не сомневался. Уверен, будь отец здесь, он впустил бы моряка, что бы он ни говорил перед уходом.

Когда я отодвинул щеколду, дверь распахнулась с такой свирепостью, что едва не пригвоздила меня к стене, а рев шторма и грохот бившихся о скалы волн обрушились на все мои чувства, так что я не сразу разглядел стоящую в дверном проеме фигуру, которую вспышка молнии выхватила из чернильной тьмы и почти просветила насквозь со всей возможной яркостью.

Я не мог различить его черт – он оставался тенью в дверном проеме, – но что-то в его лице сверкало, как крохотная звездочка.

– Я не причиню тебе и твоей семье ни вреда, ни неприятностей, даю слово.

Послышался очередной раскат грома – в такую ночь совесть не позволит захлопнуть дверь перед носом у незваного гостя, кем бы он ни был.

– Ладно, – сказал я неохотно. – Входите же скорее.

– Ты хороший парень, – ответил моряк с улыбкой. – Джона Теккерей добра не забывает. Будем знакомы.

– Итан Мэттьюс, – представился я, пожимая его руку: она была холодная и мокрая, как у торговца рыбой. Он совсем промок, и вода стекала с него, будто он только что выбрался из моря.

– Входите, – повторил я. – Не то простудитесь до смерти.

– Премного благодарен, – сказал он, переступая порог, а я навалился на дверь плечом, уперся ногами в каменные плиты пола и, поборовшись со штормом, умудрился ее захлопнуть. Стоило запереть дверь, как в трактире замечательным образом установилась относительная тишина, и наш маленький дом показался еще более спасительным убежищем.

Я повернулся к незнакомцу и удивился, поняв, что он едва ли намного старше меня: ему можно было дать самое большее лет семнадцать-восемнадцать. Он был одет в форму мичмана (хотя и довольно старомодную), но без головного убора, в черном кителе с латунными пуговицами, белом жилете и белой же рубашке. На поясе у него висел меч.

С черным платком, повязанным вокруг шеи, он был красив: темные как у морской птицы глаза на бледном лице, обрамленном смоляными волосами, которые змеились блестящими влажными локонами. Он широко улыбнулся, среди белоснежных зубов один сверкнул золотом. Кэтрин подошла и встала рядом со мной, разглядывая гостя.

– А кто эта редкая красавица? – спросил он. Кэти покраснела и отвернулась.

– Это моя сестра, сэр, – ответил я суховато, не вполне довольный, что к ней обращаются так бесцеремонно. – Ее зовут Кэтрин.

– Но все называют меня Кэти, – добавила сестра.

– Очень рад знакомству, мисс Кэти, – сказал моряк с легким поклоном.

– Я тоже рада знакомству с вами, сэр, – ответила Кэти, сделав, видимо, книксен.

– Так что же, вы здесь совсем одни? – спросил Теккерей, глядя мимо нас.

Подобный вопрос показался мне подозрительным, и моя ладонь сжалась в кулак. Это не укрылось от Теккерея, и он улыбнулся.

– Брось, дружище, – сказал он. – Не беспокойся. Я просто спросил. Может быть, ваша мать дома?

– Наша мать давно умерла, сэр, – сказала Кэти. – Мы с Итаном ужасно заболели, и отец пошел за доктором.

– Кэти! – прошипел я, раздосадованный, что она так откровенна с человеком, которого мы совсем не знаем.

– Что? – Она фыркнула. – Отец велел тебе никого не впускать, а ты ослушался. Так что вот тебе!

Мне нечем было парировать это обвинение, и я почувствовал, как щеки у меня запылали. Ветер ревел как взбесившийся зверь и бился в двери, словно желая ворваться внутрь. Наш гость странно посмотрел на нас обоих.

– Сегодня та еще ночка, – заметил Теккерей. – Давно ли ушел ваш отец?

– Давно, – сказала Кэти. – Его нет уже страшно долго, правда, Итан?

Я снова зыркнул на Кэти: что за противная привычка говорить больше, чем нужно.

– Он вот-вот вернется, сэр, – сказал я, – будьте уверены. Мы ждем его с минуты на минуту.

– Да что вы? – сказал он тоном, который мне не понравился.

– Именно так.

– Очень рад это слышать, юноша, – ответил Теккерей. – Пожалуй, я пока глотну рому и составлю вам компанию.

Он достал из кармана кошелек, вытряхнул на ладонь несколько монет и шумно высыпал их на барную стойку.

– Полагаю, отец не захотел бы, чтобы мы выгнали вас, пока не утихнет шторм, сэр, – сказал я, глядя на монеты. – Можете налить себе рому. Бутылка на стойке. Кэти принесет вам стакан.

Мы все уселись за стол у огня, Кэти и я с одной стороны, Теккерей – с другой. На столе лежала стопка книг, наш гость взял их и, усмехаясь, стал зачитывать названия вслух.

– «Повествование о кораблекрушении, самом чрезвычайном и огорчительном, китобойца “Эссекс”», «Повествование Артура Гордона Пима из Нантакета», «Гротески и арабески»[1]… Пускаетесь в большое плавание, молодые люди.

– Вы не любите мистера По? – спросила Кэти.

– Очень даже люблю, – ответил Теккерей, – хотя порой он несколько витиеват, на мой вкус. – Он ухмыльнулся. – Впрочем, рассказ «Сердце-обличитель» очень занятный – очаровательно жуткий.

Кэти улыбнулась необычному словосочетанию: очевидно, она разглядела в Теккерее родственную душу. Я был не столь доверчив.

– Вы что же, любите читать, мистер Теккерей? – спросил я с явным удивлением. Он улыбнулся.

– Читаю, когда выдается возможность, – ответил он. – Но моряки куда чаще рассказывают истории, чем читают. Это часть корабельной жизни, даже на таком судне, как мое.

На мгновение Теккерей взглянул на огонь и, казалось, потерялся в собственных мыслях. Интересно, что он имел в виду.

– Вы еще не рассказали нам, как остались без крова в такую ночь, – сказал я.

– Раньше я жил неподалеку отсюда, – ответил он. – Но это было давно…

И снова Теккерей словно погрузился в свой собственный мир, а я покосился на Кэти, жалея, что в своем мягкосердечии впустил этого незнакомца в дом. Мы знали почти всех в округе, и ни про каких Теккереев я не слыхал. Но когда наш гость повернулся к Кэти, она казалась совершенно околдованной.

– Мне нравилась одна девушка, и я хотел на ней жениться. – Он слабо улыбнулся Кэти. – Но она вышла за другого. А я женился на море. – Он отхлебнул рома и снова посмотрел на огонь. Я закатил глаза, и сестра шлепнула меня по руке.

– Что, если, – продолжал гость, снова глядя на нас, – заметьте, это лишь предложение – что, если, пока я пью ром и жду, когда шторм поутихнет, мы скоротали бы время за парой историй, которые я узнал во время странствий? Что вы на это скажете?

Кэти с готовностью и воодушевлением сказала, что это было бы замечательно, если только наш гость не слишком утомится. Я пробормотал что-то вроде того, что если уж Кэти так хочется, то и я согласен, хотя, по правде говоря, не хотел давать незнакомцу повода задерживаться.

– Меня беспокоит только, – сказал Теккерей, – что мои рассказы покажутся вам слишком жуткими. Я привык к обществу моряков, а наши истории, вероятно… Как бы сказать? Более кровожадные, чем те, что вам доводилось слышать раньше.

Мы с Кэти переглянулись, и я понял, что она того же мнения, что и я.

– Уверяю вас, сэр, что мы с сестрой вполне подготовлены ко всему, что вы нам расскажете. Мы не малые дети. Мы выросли в трактире, и нам хорошо известны обычаи моряков вроде вас.

Теккерей потер руки, и они заскрипели, словно старая кожа. Он ухмыльнулся, и его золотой зуб сверкнул в отблеске огня, как вечерняя звезда в сумерках.

– Что ж, юные слушатели, очень хорошо, – сказал он, – дайте-ка подумать… Ну да. Кажется, есть у меня один рассказец, который может вас развлечь. Это в некотором роде история любви.

– Любви? – Кэти скривилась. Она питала решительное отвращение к любого рода романтическим историям. Я улыбнулся: надо же, как быстро охладел ее интерес к Теккерею.

– Да, – сказал он, – в некотором роде.

Пирошка

Корабли годятся для разного груза: опиума и какао-бобов, апельсинов и строевого леса, хлопка и чугуна. На них перевозят войска захватчиков, на них перевозят рабов. Однако на «Дельфине» груз – хотя и человеческий – был совсем другого рода.

На кораблях переправляются и мечты, и «Дельфин» вез переселенцев из Восточного Средиземноморья в Америку, к новой жизни. Он вез их тела, их грубую одежду, их скудные пожитки – а заодно надежды и чаяния. Их страхи он вез тоже.

Эти люди не были привычны к путешествиям. Их семьи поколениями цеплялись за тяжкую жизнь, доставшуюся им по наследству: это были крестьяне, влачившие существование в тени древних замков, люди дремучие и суеверные. Разорвать крепкую связь с землей предков им было непросто.

Но вот пассажиры с большим воодушевлением погрузились на корабль, где, к удовольствию всей команды, стали петь народные песни и танцевать на палубе. Воздух наполнился мелодичным пением скрипок и кларнетов, и вскоре стало похоже, что на корабле устроили деревенскую свадьбу или майские гуляния.

Ричард Стайлз, молодой моряк, занимался своими делами, но скоро его внимание привлек кое-кто из пассажиров: девушка – рыжеволосая девушка, – которая, как искристый янтарь, освещала все вокруг. Он влюбился в нее в то же мгновение, но был слишком застенчив, а потому только и мог, что улыбаться ей.

Была в этих переселенцах некая ребячливость. Страхи и сомнения, связанные с новой жизнью, они заметали под ковер веселости и приподнятого настроения, как будто песни и смех могли отвести от них невзгоды.

Все изменилось, как только корабль вышел в Атлантический океан. Налетевший шторм загнал пассажиров в трюм. Песни сменились молитвами, смех – стонами и плачем. Жены цеплялись за мужей, дети – за матерей.

Когда через несколько дней ветер наконец утих, люди казались измученными: шторм будто сломил их дух. Никто уже не пел и не танцевал, и даже дети играли как-то вяло и равнодушно.

Чиня такелаж грота[2], Ричард Стайлз глядел вниз на эту унылую компанию. По всему видно: переселенцы – голь перекатная, сплошь крестьяне и ремесленники, Ричард и сам был из таких. Ему вспомнилось, как четыре года назад, в нежном возрасте одиннадцати лет, он подался в моряки; вспомнилось, как тяжел и безрадостен был труд в северном торговом городе, где он родился. Ему было понятно, почему пассажиры устремились на поиски лучшей доли, но они напомнили ему, как он сам сбежал от жизни, которая тянула из него все соки.

Ричарду казалось, что эти люди уже растратили половину жизненных сил, чтобы очутиться здесь; они были вымотаны, и в них совсем не осталось жизнелюбия. Словно весь энтузиазм, который они выказывали в начале плавания, был только воспоминанием о радости, а не самой радостью; словно они притворялись, разыгрывали спектакль. Возможно, таково их обычное состояние.

– Ну и груз нам достался, – сказал моряк рядом с ним. – Можно подумать, они плывут не к новой жизни, а на чьи-то похороны. У меня от них мороз по коже.

Ричард догадывался, что тот имел в виду. Было в этом новом упадническом настроении нечто тревожное. Капитан обеспокоенно переговорил с судовым доктором: как бы на пассажиров не напала какая-то болезнь, – и приказал команде держаться от них подальше.

Увы, странное отупение и уныние, казалось, уже просочились в самый корпус корабля и заразили команду, ведь теперь они подстраивали свой обыкновенно энергичный темп жизни под скорбную музыку пассажиров.

Если раньше моряки пели за работой, перешучивались или устраивали безобидные розыгрыши, чтобы скоротать время, то теперь они делали все машинально, словно фабричные рабочие. Впервые с тех пор, как Ричард вышел в море, жизнь на корабле стала тусклой и монотонной, и он не мог дождаться, когда их мрачные пассажиры сойдут на берег.

Вялость движений и настроения прямо отразилась на их внешнем облике. По-видимому, все вещи переселенцев были серыми или коричневыми, или черными, и цвета корабля тоже поблекли, ведь уже несколько дней стояла мрачная и облачная погода, похожая на зимние сумерки.

Посыпался плотный мелкий дождь, и горизонт окутался туманом, скрылся за низкими облаками. Море присоединилось ко всеобщей апатии, как и ветер, который дул лишь слегка, напоминая слабое дыхание старика на склоне лет.

Но в этом тоскливом и сумеречном однообразии была одна радостная нотка, как пение птиц на кладбище: рыжеволосая девушка, в которую влюбился Ричард. Она, по крайней мере, сохранила резвость и веселую живость. Он видел, как беззаботно она двигается среди массы оборванных пассажиров, словно скачущая по зимнему лесу лань.

Она была худенькой, но в ней бурлила жизнь: лицо круглое, на румяных щеках ямочки. Волосы рыжие точно кленовые деревья в Массачусетсе солнечным октябрьским утром. Среди мрака ее улыбка сияла солнцем, и один ее вид поднимал Ричарду настроение.

Да, морякам строго наказали не водить знакомства с пассажирами, хотя и велели вести себя учтиво, и Ричард знал, что рискует получить нагоняй, если заговорит с девушкой. Но заговорить с ней он все-таки должен.

Отбросив страх подхватить какую бы то ни было хворь, он нашел предлог поработать на палубе среди пассажиров и, сматывая канат в бухту[3], исподтишка высматривал девушку. Вдруг она сама появилась рядом с ним.

– Здравствуйте, мисс, – сказал он.

Она не ответила сразу – возможно, не поняла, подумал Ричард, но тут девушка склонила голову набок и улыбнулась.

– Здравствуйте, – сказала она с сильным акцентом.

Ричард не заготовил речи и, встретившись с девушкой, не знал толком, что сказать. Вокруг стояли другие эмигранты, которые, хотя и не обращали на них внимания, все же смущали его. Девушка заметила, что ему неловко, и захихикала.

– Можете спросить, как мое имя, – предложила она, хитро улыбаясь.

– Вы смеетесь надо мной, мисс? – спросил Ричард, заливаясь краской.

– Нет, – сказала она ласково, коснувшись его руки. – Честное слово.

– Что ж. – Он беспокойно оглянулся, проверяя, нет ли рядом кого-нибудь из команды. – Как ваше имя, мисс?

– Пирошка, – ответила она.

– Какое красивое имя, – сказал Ричард.

– Вы считаете? – И она снова хихикнула.

– Да. – Он смутился: как бы девушка не приняла его слова за лесть, в то время как он действительно так считал. Это очень красивое имя.

– Вам очень хочется жить в Америке, мисс?

– Пожалуйста, зовите меня Пирошкой, – попросила она. – Да, я мечтаю об Америке каждый день.

– Вы плывете с семьей?

– Да-да, – сказала она. – Теперь у меня большая семья.

Ричард уже не слушал, что она говорит, а только смотрел, как двигаются ее вишневые губки. От Пирошки это тоже не укрылось, и она засмеялась приятным смехом, к которому Ричард не мог не присоединиться. Он будто ступил в пятно солнечного света посреди темного леса.

– Я должен вернуться к работе, – сказал он, – а не то мне достанется. – Он дернул край шляпы и пошел, неуклюже наскочив на другого пассажира.

– Но вы не сказали, как зовут вас, – окликнула его Пирошка.

Он обернулся.

– Ричард. Меня зовут Ричард.

– Мы ведь еще увидимся, Ричард?

– Да, мисс… Пи-рош-ка. Обязательно.

И они стали видеться – сначала украдкой, и Ричард непрестанно оглядывался, проверяя, нет ли поблизости капитана или старпома; но постепенно, по прошествии нескольких дней, они осмелели. Строгий корабельный распорядок, казалось, пал жертвой той же летаргии, что и пассажиры, и хотя бы этому молодой моряк был рад.

Ричард был прилежным парнем и всегда выполнял работу так, чтобы никто не мог к нему придраться, но любую свободную минуту проводил с Пирошкой: они сидели рядом как две горящие свечи, пылая юной страстью к жизни.

Они разговаривали часами, и Ричард дивился, как ему легко в ее обществе. Он не очень умел общаться с девушками, никогда не знал, что сказать и как себя вести. Но с Пирошкой все было по-другому. Хотя они и принадлежали к разным культурам, находиться с ней ему стало приятнее, чем с товарищами по команде.

Пирошка излечила всю его застенчивость. Кажется, еще никто не интересовался им так живо. Он поведывал ей то, о чем ни разу не говорил с другими; поверял надежды и чаяния, о которых и сам не подозревал, пока она их из него не вытягивала. Но раз за разом, когда беседа кончалась, Ричард понимал, что опять почти ничего не узнал о своем рыжеволосом ангеле.

– Ваша семья не возражает, что мы разговариваем наедине вот так, без сопровождающих? – спросил однажды он. Этот вопрос уже давно вертелся у него на языке, но Ричард молчал из страха перед любым намеком на возможное препятствие.

Пирошка улыбнулась и покачала головой.

– Нет-нет, – ответила она. – Моей семье вы нравитесь. Они рады, что я познакомилась с вами. Они хотят, чтобы вы остались с нами в Америке.

Сперва Ричард подумал, что ослышался. Обычно он избегал даже упоминаний об Америке, ведь говорить о конце их путешествия и расставании было слишком тяжело. Он был поражен. Он даже не знал, кто именно из пассажиров родственники Пирошки, и теперь, когда выяснилось, что они к нему расположены, Ричард немного устыдился, что не слишком ими интересовался.

– В самом деле? – спросил он. – Я польщен, но, Пирошка, ведь я моряк. Это моя жизнь…

Пирошка улыбнулась.

– Вы останетесь с нами в Америке, – сказала она. Это был не вопрос, а утверждение. Ричарда вдруг испугал ее непререкаемый тон.

– Я должен вернуться к работе, – сказал он.

Она улыбнулась и пробежала пальцами по длинным рыжим волосам, которые полыхнули пламенем. Ричард смотрел, как свет сбегает по ним и разливается по ее плечам, и ему казалось, что и он течет вместе с этим светом, будто его, безвольного, увлекает с собой водопад. Но усилием воли ему удалось вынырнуть.

Остаток дня Ричард провел в муках. Море стало ему домом, и моряцкая жизнь была по душе. Сможет ли он променять ее на неведомые мытарства поселенца? Разве разбирается он в земледелии или торговле? В чем он вообще разбирается, кроме как в канатах и парусах, узлах и такелаже?

Но как бы Ричард ни любил мореплавание, Пирошку он любил с куда большим пылом и упоением. Когда-то он с жаром отдавался своему делу, но теперь эта страсть сходила на нет, и Ричард спрашивал себя, была ли она столь же сильной, как та, которую он испытывал теперь к рыжеволосой девушке.

Целый день он не мог думать почти ни о чем другом. Мысли совершенно захватили его, он едва не свалился в открытый люк и с зашедшимся сердцем представил на миг, как переломал бы все кости, но никто как будто ничего не заметил и уж наверняка не сообразил бы предотвратить его падение. Все на корабле будто превратились в сомнамбул.

Отчасти это и помогло принять решение. Прежде большая вода и моряцкая жизнь будоражили Ричарда, но теперь он не осмеливался утверждать такое. Он больше не боялся перемен – он хотел им ввериться.

Быть может, он никогда больше не встретит такую, как Пирошка. Эта девушка стала для него важнее всего на свете. Он никогда бы не подумал, что кто-то способен побороться с океаном за его внимание и выйти победителем, но Пирошке удалось. Точно полная луна, она заслонила все.

Его сомнения будто растаяли вмиг. Все стало ясно как день. Какие бы новые трудности, лишения и опасности ни ждали его на диких просторах Америки, он справится с ними, пока рядом будет Пирошка.

Солнце зашло, и восемь ударов корабельного колокола возвестили окончание последней полувахты. Дождь лил весь день, и паруса висели безвольно, словно гигантские простыни на бельевой веревке. Все канаты и цепи, всё дерево и парусина влажно блестели, и вода капала с них на сырую палубу.

Ричард промок насквозь, но это не остудило его пыл, и он пробирался сквозь освещенные фонарями стайки пассажиров, ища Пирошку. И вдруг – вот она, еще прекраснее, еще оживленнее, чем обычно. Ричарду казалось, что в этой частичке вселенной по-настоящему живы только они двое.

– Пирошка, – сказал он. – Я хочу остаться с вами в Америке, если вы все еще этого желаете.

– Конечно. – Она улыбнулась. – Я очень рада.

Ричарду хотелось сказать так много, что слова будто спотыкались друг о друга, стремясь вырваться наружу, и он растерялся, лишившись дара речи. Он взял Пирошку за руку и поразился, какая она теплая, несмотря на ночную сырость и нескончаемый холодный дождь.

– Это не все, – продолжил он наконец. – Я хочу не просто сойти с корабля и отправиться со всеми вами в Америку. Я хочу отправиться туда именно с вами, Пирошка. Между нами есть нечто особенное. Вы ведь тоже это чувствуете?

– Да, да, – ответила Пирошка, и ее глаза сверкали как бриллианты чистейшей воды. Дождь стекал по ее лицу, но она все равно улыбалась, будто не замечая его. Капля сбежала с ее лба к кончику носа, скользнула по губам, покатилась дальше и, окрасившись алым, упала с подбородка. Ричард уже видел больных чахоткой, и его сердце свинцовым грузом ухнуло вниз. Он вспомнил, что судовой врач упоминал какую-то болезнь.

– Пирошка, – сказал он. – Любовь моя, вы нездоровы.

– Вы назвали меня своей любовью, – сказала она, а с ее подбородка стекала струйка крови. Слезы на щеках Ричарда мешались с каплями дождя.

– Да. – Его голос дрогнул. – А вы любите меня?

– Конечно, – ответила Пирошка. – Потому я и приберегла вас напоследок.

Ричард недоуменно нахмурился: что она имеет в виду? Пассажиры прекратили разговоры, команда прекратила работу, и, оглянувшись, Ричард увидел, что все на корабле безмолвно уставились на него.

Слышен был лишь тихий плеск волн, ударявшихся о корпус корабля, да скрип мокрых канатов и парусов. Внутри у Ричарда все оборвалось, его охватило нехорошее предчувствие. Это было похоже на сон, но он знал, что не спит. Все взгляды были направлены на него, и все молчали, будто зрители в ожидании начала спектакля.

Он понял, что с той самой минуты, как остальные переселенцы сели на корабль, он никогда по-настоящему не смотрел на них. Все они, за исключением Пирошки, были лишь блеклой серой массой.

Но теперь он разглядел их бледные, изголодавшиеся лица. Разглядел их водянистые покрасневшие глаза. Разглядел уродливые синеватые следы укусов, которыми были испещрены их тощие шеи.

Когда он обернулся к Пирошке – прекрасной Пирошке – она улыбнулась еще шире, так широко, что Ричард и представить себе не мог. Он едва успел заметить острые клыки – и она стремительно, словно змея, бросилась на него.

* * *

Когда я посмотрел на Кэти, на ее лице было хорошо знакомое мне выражение: необычное сочетание страха и удовольствия. Это выражение я всегда надеялся увидеть, заканчивая рассказ, ведь оно, подобно аплодисментам, означало удовлетворение. Теккерей тоже это заметил и позволил себе довольно неприятно осклабиться.

– Понравился ли вам мой рассказ? – спросил он.

– О да, – ответила Кэти, прижимая руку к сердцу, будто стараясь унять его биение. – Сперва я беспокоилась, что это будет одна из тех глупых любовных историй. – Кэти сделала гримасу, будто съела что-то особенно противное.

– Что ж, – сказал Теккерей, отхлебнув рома и облизав губы, – она помогла скоротать несколько минут.

Он ухмыльнулся Кэти самым неподобающим образом.

– Вы так и не объяснили, как оказались здесь, – сказал я. – Да еще в такую ночь. Вы говорите, что жили неподалеку, но я не знаю в деревне никаких Теккереев.

Мой суровый и недоверчивый тон, кажется, позабавил Теккерея, и он усмехнулся себе под нос. Но все же ничего не ответил.

– У вас здесь родственники? – не сдавался я.

– Живых нет, – ответил он.

– Почему тогда…

– Вы пришли навестить ту, кого любили? – спросила сестра.

– Кэти, – сказал я, – это не твое дело.

Теккерей улыбнулся, но я заметил, что в глазах у него блеснули слезы.

– Нет, – ответил он. – Ее тоже больше нет, упокой Господь ее душу. Но сюда меня действительно привели воспоминания о ней.

Пока Теккерей рассказывал свою историю, шторм присмирел, но теперь разошелся с новой силой. Волны расшибались о скалы, и этот звук очень походил на шум волн, бьющихся о борт корабля.

И вправду: рядом бушевало море, буря ревела и свистела где-то под карнизами, и казалось, что мы не на твердой земле, а в каюте носимого штормом брига. Такая иллюзия, по-видимому, была Теккерею по сердцу. К нему вернулось хорошее расположение духа, и он, прищурившись, подался вперед.

– Раз шторм и не думает кончаться, не хотите ли послушать еще одну историю?

– Да, да, пожалуйста, – сказала Кэти.

– Итан? – спросил Теккерей, глядя на меня.

– Если это развлечет Кэти. – Я пожал плечами. – Давайте послушаем. Отец может вернуться прямо посреди рассказа…

В это мгновение на подоконник ближайшего окна вспрыгнул кот, и мы с Кэти изрядно повеселили Теккерея, разом вздрогнув. Этот был огромный пестрый котище, который частенько наведывался к дверям нашей кухни.

– Ну и зверюга, – сказал Теккерей. – Ваша?

– Нет, – ответил я, – он бродячий. Отец терпит его, потому что этот кот ловит у дома грызунов. Внутрь ему нельзя, но он бы и сам не отважился. Боится.

– Боится? – спросил Теккерей, подняв бровь. – Чего?

Мы с Кэти переглянулись.

– Нашего отца этот кот… иногда раздражает, – сказал я.

– Так значит, у вашего отца крутой нрав? – спросил Теккерей.

– Однажды он хотел его прибить, – сказала Кэти. – И даже не однажды. Обычно этот кот не подходит так близко, правда, Итан?

– Кэти, мистеру Теккерею не интересны наши семейные дела, – прошипел я, хотя на самом деле подозревал обратное.

– Ничего. – Теккерей махнул рукой. – Я собирался рассказать вам другую историю. Посмотрим-ка… Ах, да. Думаю, я знаю такую, что может вам понравиться. И она о коте. Хотите ее услышать? Но боюсь, мисс Кэти, что она и об убийстве. Полагаю, вас это не смутит?

– Нисколько, – выпалила Кэти.

– Прекрасно, – сказал Теккерей. – Тогда начнем…

Уголек

На тыльной стороне левой руки у Билли Харпера была вытатуирована мертвая голова – ухмыляющийся череп, набитый на загрубевшей коже. Этой рукой, по его словам, ему приходилось убивать, и даже если это были враки, они вселяли в сердца самых юных моряков «Льва» ужас, и почти все обходили Харпера стороной.

Выглядел Харпер не слишком внушительно: не больше шестнадцати лет, не особенно высокий или коренастый – словом, он не наводил издали страх одним своим видом. Однако немногие могли вытерпеть его по-волчьему пронзительный взгляд, и даже мужчины вдвое старше Харпера держались от него на безопасном расстоянии. Бывает, от человека исходит дух опасности, и мудрые люди улавливают его и избегают, а глупых он притягивает; от Билли Харпера исходил как раз такой дух.

Уже в этом юном возрасте он пьянствовал, а настроение его менялось так же непредсказуемо, как погода в Бискайском заливе, и штормило его изрядно. То он смеялся и шутил, то вдруг набрасывался на бедолагу, которому не повезло попасть ему под горячую руку.

Все немногие крохи его доброты доставались Угольку – корабельному коту, черному как сажа. Странно было видеть, как Харпер, обычно мрачный и озлобленный, сидит с котом на коленях, поглаживая его и угощая кусочками из своей тарелки. Кот, в свою очередь, отвечал той же преданностью и ходил за ним, урча и мяукая, пока тот работал.

Единственным человеком на борту, которому Харпер выказывал хоть какое-то расположение, был мальчишка по имени Том Вебстер, правда, сам Том не понимал, за что ему такая честь, ведь он опасался Харпера не меньше, а то и больше остальных – при таком-то внимании. Тому казалось, что он сидит на пороховой бочке, которая однажды обязательно рванет.

Том не сделал ничего, чтобы вызвать симпатию Харпера, однако товарищи по команде все равно чурались его, не любили и вообще вели себя так, будто это не Харпер, а Том обходился с ними столь плохо.

Он держался настолько угрюмо и недружелюбно, насколько хватало смелости, но все равно Харпер приветствовал его неизменной усмешкой и хлопал по спине, а Том чувствовал на себе холодные взгляды других членов команды: Харпер был его проклятием, наказанием за неведомое преступление.

Том с самого начала боялся и ненавидел Харпера, и со временем эти чувства только росли, искажаясь и усиливаясь из-за некоего душевного расстройства, пока наконец отвращение Тома не окрепло настолько, что словно отделилось от него и превратилось в живое самостоятельное существо. Его жестокие чувства совершенно расходились с действиями и казались еще более зловещими потому, что никто вокруг о них не подозревал. Том ненавидел Харпера и презирал товарищей по команде. Он был лучше их всех.

И все же Том не собирался делать этого – по крайней мере, так он говорил себе впоследствии. Ведь он совсем не плохой, или хотя бы не был плохим до того самого мгновения. Просто все так сложилось. Судьба расставила кегли, и ему не оставалось ничего, кроме как их сбить.

В конце концов, не стой Том на вахте в ту безлунную ночь, не пройди мимо него, спотыкаясь, пьяный Харпер и не перегнись через фальшборт – что ж, тогда Том не схватил бы его за ноги и не швырнул бы в воду. Судьба, ни больше ни меньше. Так он говорил сам себе.

Падая, Харпер выбросил руку – ту самую руку с татуировкой – и схватился за поручень. Том отступил, не зная, помочь ему или нет. Совесть его кольнула, но недостаточно сильно, чтобы броситься на помощь. Он лишь неотрывно смотрел на руку и мертвую голову, которая дергалась и ухмылялась, когда натягивались и напрягались сухожилия.

И тут Том увидел, что хватка Харпера крепнет. Услышал, как тот пыхтит от напряжения, подтягиваясь наверх. Услышал, как Харпер скребет ногами, пытаясь найти опору, – и вот к поручню потянулась уже вторая рука.

Небольшая часть Тома – его добрая, разумная часть – обрадовалась этому. Но его гораздо бо́льшая часть уже представляла, что сделает с ним Харпер, когда влезет обратно на палубу. Том в панике оглянулся, и первым ему на глаза попался тяжелый топор, который плотник воткнул в лежащую неподалеку деревяшку.

Недолго думая, Том рванулся к топору и резко выдернул его. Четыре-пять шагов – и вот он у борта: голова Харпера уже показалась над поручнем, и на его лице его была написана растерянность вместе с яростью. Том поднял топор над головой и рубанул.

Харпер понял, что на него нападут. Он вытаращил глаза и разинул рот, чтобы закричать, но топор с тошнотворным звуком отсек ему кисть, Харпер упал, и вода тут же поглотила и его самого, и произведенный падением всплеск.

Том смотрел, не покажется ли Харпер в волнах. Случись это, он, возможно, даже закричал бы: «Человек за бортом!» – но море с жадностью всосало Харпера. Его будто и не было на свете, и хоть Том испытывал странное чувство, он не назвал бы его виной или стыдом – скорее облегчением.

Отрубленная кисть лежала на палубе, словно жуткий краб; мертвая голова уставилась в небо. Подавляя рвотные позывы, Том поддел кисть ногой и отбросил ее к одному из сливных отверстий, которыми зиял фальшборт, а затем столкнул в воду.

Вдруг Том с ужасом ощутил на себе чей-то взгляд и медленно обернулся, боясь, что его застали на месте преступления. Сперва он не различал ничего, кроме погруженного во мрак корабля, но потом слабое шевеление у грот-мачты обнаружило причину его тревоги – это был Уголек, корабельный кот.

Увидя его, Том улыбнулся. Он никогда не любил кота: тот был прочно связан с Харпером и при своем окрасе больше походил на тень, а не на существо из плоти и крови, но от радости, что это всего лишь тупая тварь, а не кто-нибудь из команды, Том готов был расцеловать Уголька.

Кот неторопливо вошел в пятно света от лампы и сел, глядя на Тома молчаливо и злорадно, словно обвиняя его.

Видел ли Уголек, что он совершил? Понял ли? Беспокоиться о подобных вещах без толку – не донесет же Уголек на него, в самом-то деле, но в холодном взгляде кота было что-то, от чего Тома наполняла ярость.

Том двинулся было прогнать кота, но не успел сделать и шагу, как тот проскочил между его ногами и растворился в темноте. Том еле слышно ругнулся, но его ждали другие, более срочные дела.

Схватив ведро с водой, он быстро смыл кровь с поручня и швырнул топор в море. Потом с удивительным для себя хладнокровием вернулся на вахту, будто ничего не случилось, а когда пришло время ее сдать, улегся на свою койку и мирно уснул. Как переменчивое море сомкнуло свои воды над Харпером, так сомкнулись и веки Тома: мысли об убитом ничуть его не тревожили.

На следующий день команду построили и сообщили, что пропал человек и что человек этот – Харпер. Том правдоподобно изобразил удивление и присоединился к перешептываниям и пересудам, но вдруг обнаружил, что рядом с ним стоит капитан Фэрлайт.

– Вебстер, вчера ночью вахту нес ты, – сказал капитан. – Ты что-нибудь видел?

– Нет, – ответил Том серьезно и угрюмо и покачал головой. – Ну, разве что… – начал он с деланым смущением.

– Говори, парень, – велел капитан. – Послушаем, скажешь ли ты что-нибудь стоящее.

– Сэр, я… – сказал Том, – я и правда видел Харпера. Но мне, наверное, не стоит говорить…

– Говорить что, парень?

Том глубоко вздохнул и почти минуту разглядывал свои ступни, прежде чем ответить.

– Он был пьян, сэр, – продолжил Том будто бы неохотно, уставясь в палубу. – И продолжал пить. Я сказал, что нечего ему тут делать, но он послал меня к черту, сэр, и чуть было не ударил, поэтому я побоялся остановить его, сэр.

Том рассказывал так увлеченно, что на глазах у него выступили слезы – он даже не ожидал от себя подобного.

– Я знаю, что его не слишком любили, сэр, но клянусь Богом, я жалею, что мне не хватило смелости, ведь иначе я мог бы помочь этому несчастному. Если бы я не промолчал, возможно, он был бы сейчас здесь, сэр.

Капитан положил руку Тому на плечо, и тот вздрогнул. Он боялся, что зашел слишком далеко и выдал себя. Но капитан улыбался.

– Твоей вины тут нет, – сказал он. – О мертвых плохо не говорят, но Харпер был настоящим пропойцей, и хоть я и сам, как и все мы, не прочь иногда пропустить стаканчик, пьяницам в море не место.

Все закивали и загудели, ведь каждый в команде знал, что это правда. Поверить, что Харпер просто свалился за борт в пьяном беспамятстве, было очень просто. Том легко мог вообразить такое, хотя и знал, что все было совсем иначе.

Капитан прочел несколько строк из Священного Писания, и команда произнесла «аминь». Почти сразу все вернулись к работе на корабле и забыли о Харпере. Тем, кто не знает моря, это может показаться жестоким, но моряки смиряются с подобными происшествиями и живут дальше.

В следующие несколько дней Том с удивлением заметил, что некоторые члены команды, которые раньше презирали его за предполагаемую дружбу с Харпером, теперь сочувственно кивают и обращаются к нему в разговоре. От былой враждебности не осталось и следа. Том избавился от проклятия Харпера.

Теперь, когда Харпер исчез, мир стал настолько лучше и веселее, что Том едва ли мог поверить, что поступил плохо. Смерть Харпера была сродни благословению. По правде говоря, Тома бы совершенно ничто не тревожило, если бы не кот Уголек.

Том ни секунды не мог выносить общество этой твари, к которой Харпер относился с такой теплотой. Том никогда не был расположен к коту и чувствовал, что эта неприязнь взаимна, но теперь всякий раз при виде его проклятый зверь замирал, бросал свои кошачьи дела и глядел на него так, что Тому казалось, будто кот его осуждает.

Но как мог кот – кот! – животное, убивавшее без раздумий и угрызений совести, осуждать его? Ведь Том тысячу раз видел, как это блохастое создание убивало всего лишь из скуки или желания позабавиться, полчаса терзая мышь, прежде чем равнодушно оставить ее не съеденный обезглавленный труп на палубе словно мусор. Как смеет эта кровожадная скотина смотреть на него с осуждением? Только из-за своей привязанности к этому бандиту Харперу!

Это было оскорбительно, и хотя никто из команды не мог знать, почему кот так таращится на него, Том все же поклялся, что больше терпеть не станет. Как только представится случай, Уголек отправится к своему другу Харперу на морское дно.

По-видимому, кот заметил в Томе эту перемену. Всякий раз, оборачиваясь, Том обнаруживал сидящего и глядящего на него с какого-нибудь наблюдательного пункта Уголька, но стоило совершить малейшее движение в его сторону, и кот пускался наутек так стремительно, будто за ним гнался сам дьявол. Однажды Уголек выглянул из сливного отверстия, через которое Том вышвырнул отрубленную руку Харпера. Ему почти удалось сделать то же самое и с проклятым котом, но тот снова оказался проворнее.

Том решил дожидаться своего часа. Рано или поздно Уголек потеряет бдительность, Том застанет его дремлющим на мотке веревки – водилась за котом такая привычка – и разберется с животиной раз и навсегда. Раз. И. На-всег-да.

Позже на той же неделе Том был на палубе и предавался мыслям о расправе над котом, как вдруг заметил, что капитан и еще двое моряков нависли над поручнем как раз там, откуда Том отправил Харпера в утопленники.

Страх, что его сейчас раскроют, захлестнул Тома с такой силой, что он едва мог вздохнуть: горло сдавило, будто призрак Харпера поднялся из глубин и схватил его за шею.

Собрав остатки сил, Том бочком, чтобы не вызвать подозрений, подошел к капитану и остальным. Он разволновался: один из них указывал на щербинку на поручне, а другой говорил о пропавшем топоре и о том, что щербинка эта очень похожа на след от удара этим самым топором.

– А здесь что такое? Кровь? – спросил капитан, указывая на палубный настил под поручнем.

– Так точно, сэр. Кровь, сэр, – ответил один из моряков, присев на корточки и все рассмотрев.

– Тут творится какая-то дьявольщина, – медленно произнес капитан. – Пока молчи, но держи ухо востро.

Том проклинал собственную глупость. Он смыл кровь с поручня, но даже не подумал взглянуть на палубу. Так или иначе, в темноте он все равно бы ничего не увидел.

И потом, его отвлекла эта паршивая тварь. Если бы не кот, он продумал бы все тщательнее. Чума на это отродье! Но паниковать было рано.

Да и что они знают, размышлял Том. Ничего. Подумаешь, пропавший топор и немного крови на палубе. Может, Харпер сам виноват. Как знать, что способен натворить пьянчуга. Он мог пораниться и спрыгнуть или упасть в море вместе с топором. Могло случиться что угодно.

И даже если они выяснят, что это убийство, а им это не удастся – по крайней мере, наверняка – они не смогут выяснить, кто убийца, и найти достаточные для повешения доказательства.

Все на борту знали, что врагов у Харпера больше, чем у Иуды, и никто не скучал по нему, когда он исчез, не говоря уж о том, чтобы его оплакивать.

И всем на корабле было известно, что только к Тому Харпер относился по-доброму. У Тома меньше всего мотивов убивать Харпера – по крайней мере, так это выглядит со стороны.

Причин подозревать его не было. И неважно, что кота, похоже, так и тянуло на место преступления – он все равно не мог бы ничего рассказать. Днем раньше Том видел, как кот скребется у борта и лазает по такелажу внизу, там, где канаты крепятся к корпусу. Вот бы ненавистное животное свалилось за борт! Но пусть вонючая блохастая тварь и дальше пялится на Тома сколько влезет – это ничего не значит. Ничего!

Как нарочно, Том обернулся и, увидя, что Уголек сидит и смотрит на него хитро и нагло, кинулся на него со шваброй и едва не прибил.

– Чем тебе не угодил кот? – спросил внезапно выросший рядом капитан Фэрлайт.

– Не угодил, сэр? – слегка беспокойно переспросил Том. – Ничем, сэр. С чего бы?

Капитан улыбнулся и хлопнул Тома по спине.

– Спокойно, парень, – сказал он. – Мне эта животина тоже не слишком по нраву, но он не дает плодиться грызунам, так что какая-никакая польза от него имеется.

Капитан отошел. До чего же недалекий, до чего же наивный, подумал Том. Он покачал головой и тихонько фыркнул – кажется, громче, чем намеревался, поскольку несколько моряков обернулись и посмотрели на него. Но Том и бровью не повел. Все они такие же глупцы.

Шли дни, и на душе у Тома полегчало. Ненавистный Уголек как будто исчез. Том надеялся, что со зверем приключилось роковое несчастье, но предпочел бы увидеть его труп своими глазами, чтобы знать наверняка.

Если же Уголек жив, значит, он настолько боится Тома, что предпочитает не вылезать на палубу, страшась встречи, – эта мысль Тому нравилась.

Как-то раз, управляясь с парусами на грот-мачте, Том посмотрел вниз и увидел, что капитан снова рассматривает поручень в том месте, где топор отсек Харперу кисть с татуировкой. То, как капитан наклонился и поскреб кончиком пальца рану в дереве, заставило Тома забеспокоиться. Недолго думая он бросил работу и начал спускаться, цепляясь за ванты.

Не успел он спуститься, как капитан сам подозвал его, махнув рукой. Том пожалел, что не остался наверху, и обругал себя дураком. Шагая по палубе, он все еще бормотал себе под нос, но голос капитана был достаточно дружелюбен, чтобы усмирить его гнев и привести в чувство. С преступлением Тома связывало только то, что в ту ночь была его вахта. «Мне нужно держать себя в руках, – думал он. – Нужно сохранять спокойствие».

Проходивший мимо моряк странно взглянул на Тома, и тот вдруг испугался, что произнес эти слова вслух. Он поспешно зажал рот рукой. Капитан снова позвал его, и Том ускорил шаг.

– Вебстер, поди-ка на пару слов, – сказал капитан.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Том. Капитан вздохнул.

– Сдается мне, – он приглушил голос до шепота, – что Харпер в ту ночь не упал за борт, по крайней мере, не по собственной глупости – его столкнули.

– Не может быть! – воскликнул Том со всем удивлением, какое мог изобразить.

– Да, да, – сказал капитан, заговорщически оглядываясь. – Налицо признаки злодеяния. У нас пропал топор.

– Топор? – переспросил Том, качая головой.

– Вебстер, ты уверен, что ничего не видел той ночью?

– Вполне уверен, сэр, – сказал Том. Хоть он и пытался говорить обыденным тоном, его голос прозвучал тонко и пронзительно, будто издалека.

– Ты ведь никого не выгораживаешь? – спросил капитан, глядя на него так, что Том поневоле отступил назад и беспокойно осмотрелся.

– Нет, сэр, – ответил он.

– Том, дело скверное. Подумать только, на корабле убийца. Если кто-нибудь знает об убийстве и молчит, на нем такая же вина, как и на преступнике, нанесшем удар. Ты уверен, парень, что не хочешь ничего мне рассказать?

Сердце у Тома билось так громко, что, казалось, его должна слышать вся команда. Платок стягивал шею тугой петлей.

– Сэр! – И Том залился слезами. – Да, сэр! Я хочу кое-что рассказать.

– Ну так валяй, парень, – сказал капитан.

– Это был Данкан! – прошипел Том. – Я видел, как в ту ночь он стоял у фальшборта и стирал что-то с поручня. Он сказал, что убьет меня, если я кому-нибудь проболтаюсь.

– Вот, значит, как? – процедил капитан Фэрлайт сквозь зубы.

Ни в чем не повинный Данкан стоял рядом и, услышав эти слова, тут же выхватил из-за пояса нож и бросился на Тома с намерением его прикончить.

– Я не говорил с тобой ни разу, но теперь я точно тебя прирежу, лживая ты свинья! – успел прорычать Данкан, прежде чем его схватили и разоружили. Тому пришлось отвернуться, чтобы спрятать усмешку. Этот глупец сам рыл себе могилу.

Данкан категорически отрицал вину, но он не единожды грозился убить Харпера, и все на борту знали, что он на это способен. Том снова усмехнулся.

– Не вижу ничего смешного, – сказал капитан, заметив выражение лица Тома.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Том, занервничав. – Я просто рад, что его повязали. Я ужасно его боялся.

Капитан кивнул.

– Его повесят?

Капитан Фэрлайт сказал, что запрёт Данкана, а когда они прибудут в Портсмут, судья вынесет приговор. Капитан еще никогда никого не вешал на вверенном ему судне, и очень гордился этой статистикой.

Том постарался ничем не обнаружить своего разочарования. Он бы предпочел, чтобы Данкана судили прямо на месте. Чем громче он будет вопить, что невиновен, тем больше будет тех, кто ему поверит.

– Надеюсь, вы не сомневаетесь в моих словах, сэр, – сказал Том. – Ведь я бы никогда не донес на него, не случись убийства, а если его отпустят, он точно со мной расправится.

– Закон решит, кто прав, парень, – сказал капитан Фэрлайт.

– Закон? Сдается мне, что моим словам не верят. Я должен… – На мгновение Тома отвлекло какое-то движение за плечом капитана.

– Успокойся, – сказал капитан. – Дело тут не в том, верят тебе или нет. На кону жизнь человека, и все нужно решить по справедливости.

– Справедливости? – сказал Том громче, чем намеревался, и, увидев, что вся команда повернулась к нему, продолжил: – А как же справедливость для Харпера?

Его голос надломился от возмущения и гнева. Он смотрел в их по-коровьему глупые лица: как можно быть такими тупоумными! И все-таки что за движение там, за их спинами?

– Но если бы он мог… – крикнул сбитый с толку Том, вытягивая шею и силясь разглядеть, что это, – если бы он мог…

Ну конечно! Треклятый Уголек наконец выбрался из своего укрытия, несомненно уверенный, что при таком количестве свидетелей Том ничего ему не сделает.

И вдруг Том заметил, что кот, держа что-то в зубах, сосредоточенно направляется к нему, как направлялся раньше к Харперу, чтобы торжественно преподнести ему, например, полусъеденную крысу.

Кот подошел еще ближе, и Том отшатнулся и споткнулся о веревку, бормоча себе под нос. Никто больше не заметил кота, но, увидев такое странное поведение, первый помощник обернулся, чтобы выяснить причину, – и ему открылось то же, что и Тому.

– Капитан! – сказал помощник. – Посмотрите! – Он указал на кота как раз в тот миг, когда Уголек открыл пасть и выронил на выгоревшую палубу кисть Харпера с этой его мертвой головой.

Том вытаращился на нее в ужасе, не веря своим глазам. Он же выбросил руку в море. Как могла она оказаться здесь? И тут он вспомнил, как Уголек лазил за борт. Должно быть, рука застряла где-то за такелажем на корпусе корабля. И кот – проклятущий кот – вытащил ее!

– Боже милостивый! – воскликнул капитан.

Упавшая рука приняла указующее положение, и палец ее был направлен прямо на Тома.

– Неправда! – закричал он. – Этот кот – дьявольское отродье, говорю вам. Лучше бы я убил и его, когда была такая возможность.

– И его? – переспросил капитан.

Том оглянулся вокруг в наступившей следом жуткой тишине – лишь скрип пеньковых тросов и плеск рассекаемых кораблем волн нарушали ее своей музыкой.

– И его, говоришь ты? – повторил капитан.

Том воззрился на капитана, шевеля губами, но голос не шел, а все моряки воззрились на Тома, и лица их были мрачны, как у людей в толпе у виселицы. Вдруг Том завопил от ярости и бросился на кота.

Трое моряков скрутили его, и он тяжело повалился на палубу, а его лицо оказалось прижато к выдубленным ветром доскам так, что почти касалось иссиня-бледной кисти Билли Харпера с татуировкой ухмыляющейся мертвой головы.

* * *

Кэти смотрела на меня круглыми глазами, и я взял ее за руку, чтобы успокоить. Рука была холодной, и Кэти отодвинулась, явно смущенная, что я нянчусь с ней при постороннем. Как я уже говорил, подобные истории были нам не в новинку, но в устах этого юноши они обретали редкостное правдоподобие.

– Ну, что же, – сказал Теккерей и взглянул на нас, склонив голову, – не напугал ли я вас? Прошу меня простить. Рассказывать детские сказочки я не привык.

Когда он произнес слово «детские», в его тоне послышалось что-то обидное. Я и правда юн, но ведь возраст измеряется скорее опытом, а не количеством прожитых в бренном мире лет. Едва ли я был ребенком. С тех пор как умерла мать, а отец пристрастился к спиртному, я практически самостоятельно управлял трактиром и был для Кэти и отцом, и матерью. Я слушал рассказы пьянчуг и выпроваживал их с наступлением вечера. И воспользоваться дубинкой мне довелось не однажды.

– Не возьмусь говорить за Кэти, – сказал я дерзко, – но хотя ваша история мне и понравилась и рассказывали вы очень хорошо, мой сон она не нарушит.

– Мой тоже, – добавила Кэти.

Теккерей кивнул и усмехнулся, затем глотнул еще рома и вздохнул.

– Достойный ром, – сказал он, откинулся назад и на мгновение словно погрузился в свои мысли.

– Вы, кажется, слишком молоды, чтобы пить спиртное, – сказал я без обиняков.

– А ты, кажется, слишком молод, чтобы мне выговаривать, – ответил он с улыбкой, но его взгляд с ней не вязался. – Полагаю, вы привыкли видеть, как люди пьют.

– Мы и правда выросли в трактире, именно поэтому я невысокого мнения о пьяницах.

– А ваш отец? – спросил Теккерей. – Он такого же мнения?

– Вам лучше спросить его самого, когда он вернется, – ответил я.

– С удовольствием, – сказал он.

Он явно на что-то намекал, но я решил сделать вид, что ничего не заметил. Да и на что, в конце концов? Он не знает отца. Не знает нас. Я сильно подозревал, что он не бывал к нашим краям даже близко и что все его слова, как и россказни, – чистая выдумка.

Кэти, унаследовавшая от матери склонность всех мирить, подалась между нами вперед и улыбнулась.

– Я вижу, у вас тоже есть татуировка. – Она указала на глаз, выбитый у Теккерея на тыльной стороне руки; глаз, от которого в разные стороны расходились лучи. Теккерей посмотрел на него и кивнул.

– Ее сделала одна старая цыганка, когда мне было десять или одиннадцать. – Он улыбнулся воспоминанию. – Сказала, что этот знак убережет меня от бед.

Теккерей хлопнул рукой по столу, и мы с Кэти подпрыгнули, а он громко захохотал. Я испугался, что он уже захмелел, и эта мысль, очевидно, отразилась у меня на лице.

– Я еще не пьян, Итан, – сказал он. – Я вспомнил кое-что, и это меня развеселило, только и всего.

Я, однако, заметил, что он совсем не кажется веселым, но пристально смотрит в никуда, будто находясь в трансе. Но вдруг он стряхнул с себя наваждение и с улыбкой обернулся к нам.

– По сравнению с другими татуировками это ерунда, – сказал он. – Просто детские почеркушки. Я видал людей, у которых на коже набиты произведения искусства, достойные музеев, а цвета яркие, точно на алтарях или фресках.

Его улыбающиеся губы чуть скривились, и он погладил длинными пальцами подбородок.

– Вообще-то, мне вспомнилась одна история, которую я однажды слышал.

– Расскажите, – сказала Кэти. – Пожалуйста.

Теккерей взглянул на меня, словно спрашивая разрешения.

– Разумеется. – Как мне ни хотелось изобразить безразличие, получилось не слишком успешно. – Раз уж Кэти хочется послушать.

Улыбка Теккерея превратилась в волчий оскал.

– Что ж, хорошо…

Ирэдзуми

Стивену Флетчеру было чуть меньше двенадцати лет, когда он сошел на берег в порту Нагасаки на японском острове Кюсю вместе со своим товарищем по команде Мэтти, зачарованно глядя на бесчисленные экзотические виды. Он дивился на людей: чудны́е прически, странная одежда, а у некоторых – длинные мечи, которые, по словам Мэтти, могли разрубить человека пополам так легко, что он ничего не почувствует, пока не развалится на куски.

Мэтти Хаск взял Стивена под свое крыло и приглядывал за ним на борту. Он растолковал ему, с кем дружить, а кого избегать, и тем самым, несомненно, уберег юнца от пары взбучек. В нем было все, чего так желал для себя Стивен, – воплощенная удаль, уверенность и непринужденное обаяние.

Для Стивена, единственного ребенка у родителей, Мэтти стал старшим братом, которого у него никогда не было, но о котором он всегда мечтал. Мэтти же рос в большой семье и скучал по младшим братьям. Такая сделка устраивала обоих, и вскоре они стали не разлей вода.

В свои семнадцать Мэтти где только не побывал, о своих путешествиях по Тихому океану он мог рассказать множество увлекательных историй, и некоторые из них даже были правдивыми. Он родился в семье фермера из Кентукки и не видел моря, пока ему не исполнилось десять: в этом возрасте он и сбежал из дома, чтобы попытать счастья. Но при первой встрече с ним это никому не пришло бы в голову. Казалось, он создан для моряцкой жизни: Мэтти чувствовал себя на корабле более уверенно, чем Стивен, чьи отец и братья были моряками.

Вообще-то, думал Стивен, пока они все больше удалялись от пристани, Мэтти – из тех людей, что чувствуют себя уверенно в любой ситуации, даже в таком экзотичном месте, как Япония. Мэтти бывал на этих островах и раньше, и роль проводника ему явно нравилась.

Они шли по запруженной людьми улочке, когда Мэтти вдруг объявил, что прежде всего им нужно сделать татуировки.

– Татуировки? – спросил Стивен с опаской, ведь он вырос с убеждением, что татуировки бывают только у разбойников да беспутных.

– Ага, – сказал Мэтти, хлопая Стивена по плечу. – Любой моряк должен иметь татуировку, Стивен, и нигде их не умеют делать так, как в этих краях.

Стивен сомневался, что любой моряк действительно должен иметь татуировку, и точно знал, что у многих в команде не было ни одной, но механика их с Мэтти отношений была такова, что Стивен старался всюду поспеть за Мэтти, а потому лишь кивнул, хотя и без особенного энтузиазма.

– Я однажды видел человека, – сказал Мэтти с горящими от воодушевления глазами, – родом из этих мест, которому пришлось сделаться моряком, потому что он убил человека. Все тело у него, кроме лица, было разрисовано. На это ушло пять лет – так он сказал. Даже самые важные для мужчины органы у него были в татуировках.

При мысли об этом Мэтти поморщился, а потом рассмеялся и сказал, что, должно быть, это адски больно, и снова рассмеялся. Но Стивен плохо умел переносить боль, и эта история лишь вселила в него ужас. Но он не хотел показывать свой страх этому юноше, чье мнение он так ценил.

Они сворачивали в глухие переулки, все больше углубляясь в темный лабиринт лавочек и переходов, что совсем не помогало Стивену унять тревогу. Мэтти то и дело вынимал клочок бумаги и сверялся с ним, но было очевидно, что он заблудился. Стивен хотел было сказать об этом, но вдруг у одной обшарпанной постройки они увидели старика, который курил длинную трубку.

– Хориси? – сказал Мэтти. – Ирэдзуми?

Сперва старик как будто не услышал слов Мэтти или не понял их, потому что последовала длинная пауза: он глубоко затянулся табачным дымом еще раз и, не глядя ни на Стивена с Мэтти, ни на постройку, перед которой сидел, указал на дверь, что они расценили как приглашение войти внутрь.

Они оказались в просторной комнате со стенами, похожими на татуированную плоть, которые были сплошь увешаны гравюрами с изображениями демонов и драконов всех мастей. У Стивена зачесалась кожа.

В пляшущем свете красного фонаря эти нарисованные монстры будто двигались, мерцали и подергивались; на лбу у Стивена выступили капельки пота – и он увидел, что Мэтти, несмотря на уверенный тон, тоже покрылся испариной.

Было так темно, что прошло некоторое время, прежде чем они поняли, что не одни. Стивен даже вздрогнул и охнул, когда из тени медленно появился человек и по-английски спросил, что им нужно.

– Ирэдзуми, – снова сказал Мэтти (Стивен уже догадался, что это значит «татуировка»), и человек кивнул и махнул рукой на гравюры, предлагая им выбрать рисунок. Взгляд же Стивена больше притягивали иглы, заостренные стержни и бамбуковые палочки, разложенные на столике рядом.

Мэтти подошел к стенам и, ухмыляясь, повернулся к нему.

– Только посмотри, – восторженно сказал он. – Я сделаю на спине татуировку с каким-нибудь из этих драконов. А ты?

– Не знаю, – ответил Стивен. – Мэтти, я что-то сомневаюсь.

Мэтти хмыкнул.

– Ты же не испугался, да, Стивен?

Стивен залился краской, но ее скрыло всепоглощающее красное свечение фонаря.

– Я этого не сказал, – ответил он запальчиво, хоть и не слишком убедительно. – Просто мне не хочется делать татуировку сегодня.

– Дело твое, Стиви, – сказал Мэтти добродушно. – Тогда в следующий раз, да?

– Да, – сказал Стивен. – В следующий раз.

Все это время незнакомец наблюдал за их разговором с неопределенной улыбкой, улыбкой, которая заставила Стивена еще больше сомневаться в их предприятии.

Незнакомец кивнул, подвел Мэтти к столу, и тот снял куртку и рубашку. Вся обстановка так сильно действовала Стивену на нервы, что он почти решил пойти ждать на улице, но ему не хотелось оставлять Мэтти с этим мрачным типом.

Стивен думал, что это и есть мастер, и удивился, когда занавеску вдруг отдернули и из смежной комнаты вышла прекрасная женщина с лицом белым как мел, кроваво-красными губами и длинными черными волосами, гладкими, точно полированный агат.

На ней было длинное белое шелковое одеяние, которое струилось по полу, как молоко, и скрывало ее ступни, поэтому, направляясь к Мэтти, она плыла, словно призрак. Она подвела его к мягкой кушетке и уложила лицом вниз. Чуть поклонившись Стивену, она задернула тонкую сетчатую занавеску, но ее силуэт все же угадывался за тканью.

Стивен остался с незнакомцем, который уставился на него с прежней неприятной и странной улыбкой. Стараясь не обращать на него внимания, Стивен перевел взгляд на рисунки на стене, и один из них особенно привлек его: изображение демона с выпученными глазами, огненными волосами и бивнеподобными клыками. Он держал цепь, на которой было закреплено несколько ошейников, похожих на собачьи или на те, что надевают на рабов или узников.

– Нравится? – незнакомец подкрался к Стивену так тихо, что привел того в замешательство. Спрашивать такое об этом рисунке было странно, и Стивен растерялся.

– Да… очень красиво, – промямлил он. – Как настоящий.

В комнате вдруг стало очень жарко, так что было нечем дышать. Стивен опустился на табурет и прислонился к стене. Помещение будто пульсировало, и эта пульсация отдавалась в голове внезапной резкой болью. Он решил на миг закрыть глаза, но стоило это сделать, как перед ним уже стоял Мэтти, полностью одетый. Стивен вскочил, ему не терпелось уйти.

Стивен поразился, что татуировку сделали так быстро. Прекрасная татуировщица отступила, опустила голову в театральном поклоне и, пятясь, скрылась за занавеской так же беззвучно, как и появилась.

Мэтти поблагодарил незнакомца, роль которого осталась для Стивена неясной, и тот в ответ поклонился обоим. Они вышли на улицу словно одурманенные. Только на обратном пути к шумной городской суете Стивен понял, что никаких денег уплачено не было.

Они вернулись на свой корабль – «Шарлотту», – едва ли обменявшись хоть словом, и направились прямиком к своим гамакам. Мэтти был угрюм и напряжен, и Стивен по опыту знал, что, когда тот в таком настроении, лучше оставить его в покое.

Мысли о сумрачном притоне, его зловещем хозяине, прекрасной татуировщице и демоне на стене теснились в голове Стивена, предвещая скорый судорожный сон, но когда он проснулся следующим утром, ему показалось, что все это ему только привиделось.

Когда Стивен поднялся на палубу, «Шарлотта» уже плыла от Нагасаки и Японии в сторону Гавайев. Он был рад, что плавание возобновилось. Да, океан полон тайн, но здесь он чувствовал себя как дома и был счастлив. И хотя капитан «Шарлотты» был человеком непостоянным и мелочным, а первый помощник над всеми издевался, все равно Стивену больше нравилось в море, чем на берегу.

Стивен знал, что Мэтти чувствует то же самое, и разыскал его, предполагая, что к нему уже вернулось обычное расположение духа. Но Мэтти пребывал в том же скверном настроении. Всякий раз, когда Стивен пытался заговорить с ним, в ответ он слышал лишь мычание: Мэтти словно пользовался любым предлогом, чтобы держаться от него как можно дальше. Будто Стивен обидел его, хотя и не мог понять, чем именно.

Эти заботы, однако, отошли на второй план, когда внезапно налетел шторм, грозивший отправить их всех на морское дно. Несмотря на бессмысленные выкрики капитана, команде удалось спасти корабль, потеряв лишь одного человека.

Но буря миновала, а отношения Стивена и Мэтти так и не наладились. В обиженном Стивене взыграла гордость, и со временем он оставил всякие попытки завязать с другом разговор. Чем бы там ни руководствовался Мэтти в своей холодности, Стивен был уверен, что не сделал ничего плохого, и черт его подери, если он станет бегать за Мэтти.

Они занимались каждый своими делами, будто и не были знакомы. Завидев Мэтти, Стивен напускал на себя холодную отстраненность, если вообще замечал его. Удивительно, что, хотя погода стояла теплая и работа была так же тяжела, как и всегда, Мэтти не раздевался до брюк, как делал обычно, а оставался в рубашке и куртке. Стивен-то думал, что Мэтти не упустит возможности похвастаться новой татуировкой и продемонстрировать ее всей команде.

Вспомнив о татуировке, Стивен невольно перенесся мыслями в Японию. Что бы ни изменило их с Мэтти отношения, началось это там, в тот самый вечер в Нагасаки. Стивен жалел, что они попали в то проклятое место, что вообще сошли на берег, но ничего изменить было уже нельзя.

Мэтти совершенно переменился, и не только по отношению к Стивену. Если раньше он был сама жизнерадостность и уверенность, то теперь стал раздражительным и тревожным. Думая об этом, Стивен беспокоился, но на корабле всегда много работы, и ему было чем заняться, так что с каждым днем он волновался о Мэтти все меньше и меньше.

Капитан «Шарлотты» был все так же угрюм и мелочен, и никто не удивился, когда на Гавайях двое моряков сбежали, хотя Стивен огорчился, что один из них, парнишка примерно его лет, с которым он недавно подружился, ничего не сказал ему на прощание.

«Шарлотта» продолжала плыть по просторам Тихого океана, дул попутный ветер. Совсем скоро перед ними развернулся залив Сан-Франциско, и к этому времени Стивен уже решил, что, когда они причалят, он наймется на другой корабль.

Мэтти сделал все возможное, чтобы не встретиться со Стивеном, пока они пересекали залив, но все же Стивен решил, что в память о былых временах он отыщет Мэтти и попрощается. Он обыскал весь корабль, пока не обнаружил Мэтти, затаившегося в темноте трюма.

– Чего тебе? – спросил Мэтти прерывающимся взволнованным голосом, заметно вздрогнув при виде Стивена.

– Я ухожу с корабля, – ответил Стивен, изо всех сил стараясь не обращать внимания на резкость Мэтти. – Просто хотел попрощаться.

Стивен сделал шаг вперед, чтобы пожать Мэтти руку, но тот с безумным взглядом отшатнулся.

– Не подходи, – прошипел он, дико озираясь, и его глаза выкатывались из орбит и блестели, как у рыбы.

Стивен не знал, что сказать. Он смирился с тем, что они с Мэтти отдалились, но от такой грубости на глаза у него навернулись слезы.

– Да что с тобой? – выкрикнул Стивен. – С того самого вечера в Нагасаки ты сам не свой. Как же я жалею, что мы пошли в то гнусное место!

– Да! – сказал Мэтти запальчиво, в его глазах тоже стояли слезы. – Это я во всем виноват. Но откуда мне было знать?

– Знать что? – спросил Стивен. – Что тебя терзает?

Мэтти скривился, застонал и повернулся к Стивену, и тот поразился, насколько изменилось его лицо: бледное и осунувшееся, с такими запавшими глазами, что Мэтти почти невозможно было узнать.

– Господи, да в чем дело? – спросил Стивен. – Что случилось?

– А ты не знаешь? – сказал Мэтти. – Ты и впрямь не знаешь?

Во рту у Стивена пересохло. Образ демона из татуировочного притона в Нагасаки прокрался в его голову и раскалился до того, что он будто стоял перед глазами.

– Татуировка, – сказал Стивен. – Господи, Мэтти, это все татуировка? Покажи спину, Мэтти. Покажи!

– Мою спину? – спросил Мэтти. – Ты хочешь посмотреть на мою спину?

– Да! – ответил Стивен.

– Но у меня на спине ничего нет, – сказал Мэтти. – Разве ты не помнишь?

Стивен уставился на него в полном замешательстве.

– Мне уже собирались делать татуировку, – продолжил Мэтти, – когда ты вдруг ворвался, как одержимый, и потребовал, чтобы сначала ее сделали тебе.

– Мне? – сказал Стивен. – Но у меня нет татуировки.

– Нет, есть, – сказал Мэтти. – И она жуткая. Огромный демон с горящими глазами. И эта татуировщица – она только тронула твою спину красками, и они впитались ровно туда, куда нужно. Это была магия, Стиви, – колдовство. Увидав это, я передумал набивать себе того дракона, и мы ушли сразу же, как только твое странное состояние прошло.

– Что за чушь ты несешь? – закричал Стивен. – Если бы у меня была татуировка, я бы уж наверное об этом знал!

– Она у тебя на спине, Стиви. – Мэтти опустил взгляд и покачал головой. – И она шевелится, я сам видел.

– Чего?

– Я видел, как она шевелится, черт тебя раздери! – крикнул Мэтти, глядя на него блестящими глазами. – Так что не подходи!

– Да ты спятил! – Стивен сорвал с себя рубашку и повернулся к Мэтти спиной. – Нет у меня никакой татуировки! Гляди!

Стивен ждал ответа, но его не последовало. Когда он снова повернулся, Мэтти стоял, прижавшись к дальней стене, с еще более диким видом.

– Господи Иисусе, – бормотал он. – Боже ты мой. Господи Иисусе!

– Да в чем дело? – сказал Стивен. – Ты что, совсем…

И тут краем глаза Стивен заметил какое-то движение – и почувствовал его, словно кожу обожгло порывом сквозняка или появившимся из-за облаков солнцем. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, что это за движение.

Взглянув на свой обнаженный торс, он увидел, как по нему, словно косяк разноцветных рыб, что-то прошмыгнуло, обогнуло левый бок и снова появилось из-под правой подмышки.

Стивен схватился за себя руками, пытаясь стряхнуть это что-то. Но оно ползало не поверх тела, а плавало по коже. Это была часть его плоти. Это была татуировка – двигающаяся татуировка. Это был демон, которого Стивен видел на стене того жуткого притона в Нагасаки.

– Мэтти, помоги! – крикнул Стивен.

Но Мэтти трясся от страха, указывая на татуировку, которая обогнула торс Стивена еще раз. Ошейники на цепи демона были теперь не пусты. В них болтались трое человек, беззвучно крича в мучениях: моряк, которого, как считали, смыло за борт штормом, и двое предполагаемых беглецов.

Демон прервал кружение и устроился у Стивена на груди, где начал разрастаться, все увеличиваясь, и руки Стивена стали теперь его руками, а на лице Стивена появились его жуткие горящие глаза и клыки. Мэтти закричал, но его крик получился беззвучным, и он присоединился к своим товарищам по команде, которых вытатуированный демон уже посадил на свою цепь.

Закончив, Теккерей вперил взгляд прямо в меня, будто бросая вызов: выкажу ли я страх? Но я не собирался доставлять ему такое удовольствие, хотя его рассказ и разбудил во мне тревогу, а сердце мое ухало в груди. Первой заговорила Кэти, ее голос чуть прерывался.

– Вы знаете так много историй, мистер Теккерей, – сказала она. – Вы писатель?

– Писатель? – Теккерей усмехнулся. – Кто, я? Нет, нет, мисс Кэти. Я моряк, только и всего.

– Откуда же вы берете все эти истории? – спросил я. – Кто их сочиняет, если не вы?

– У нас на корабле есть традиция развлекать друг друга такими рассказами, чтобы скоротать долгие часы в море. Моряки живут на самом краю общества, не совсем к нему принадлежа, но и не совсем отделившись. Это мир теней и переменчивого света, как и сам океан. Этот мир и порождает подобные истории.

В печной трубе жалобно завыл ветер.

– Вы говорите так, словно эти рассказы могут быть правдой, – сказал я.

Теккерей не ответил. Он взял стакан, но поднес его к губам не сразу.

– Ну же, – сказал я. – Мы юны, но не глупы.

– Море – это мир, который ни один человек не знает по-настоящему, как бы он ни утверждал обратное, – помолчав, сказал Теккерей. – Оно всегда меняется, всегда в движении. Оно живое, никогда не старится, но и не остается прежним. На просторах океана, в его сумрачных глубинах, на его блестящей поверхности есть вещи, о которых не упоминается ни в одной книге. О них говорят, приглушив голос, и эти рассказы передаются с корабля на корабль, от моряка моряку.

– Но ведь наверняка… – начал я.

Теккерей поднял руку, чтобы прервать меня.

– Ты скептик, Итан. Я это уважаю.

– Мне думается, я могу отличить выдумку от реальности, – сказал я.

– Говоришь, можешь? – ответил он. – Тогда ты мудрец.

Мне не слишком понравился его тон, и я надеялся, что выражение моего лица этого не выдало, но Теккерей, как обычно, только улыбнулся.

– А вы, мисс Кэти? – спросил он, поворачиваясь к моей сестре. – Что скажете вы?

– Ну… – Кэти прикусила губу и посмотрела на меня. – Итан, пожалуй, более уверен во всем, чем я. Я знаю, что это, наверное, глупо, но я надеюсь, что такие чудеса в мире существуют. Я думаю, миру нужны чудеса. – Она покраснела и хихикнула. – Даже если эти чудеса и ужасают.

– Это все замечательно, Кэт, – сказал я, – но…

– Не рассказать ли вам об еще одном таком чуде? – спросил Теккерей, не обращая на меня внимания и глядя на мою сестру с пренеприятной усмешкой. – Еще одном ужасающем чуде?

– Да… Пожалуйста. – Кэти заметно волновалась, румянец тут же сошел с ее лица.

– Что ж, хорошо, – Теккерей взглянул на меня, будто ожидая возражений, но я пожал плечами и просил его продолжать.

Мальчик в лодке

Три дня назад «Робак» отплыл с острова Фуэртевентура и теперь направлялся на запад. В Бискайском заливе его потрепало – пришлось пристать на Канарах, чтобы устранить мелкие поломки, прежде чем идти на Багамы с полным трюмом припасов для колонистов Вест-Индии.

Дэви Лонгман занял свое любимое место: забрался наверх в воронье гнездо[4] и обозревал дальний горизонт. Капитан приказал ему исправно следить, не появятся ли другие корабли, ведь всем было известно, что эти воды кишат пиратами.

Зоркостью Дэви превосходил многих, так что эту работу ему поручали часто. Он оглядывал весь океан и подносил к глазу подзорную трубу, только если замечал что-нибудь заслуживающее внимания.

Так случилось и сейчас, когда в паре миль впереди острый глаз Дэви выхватил среди волн какие-то очертания. Он не стал бить тревогу, потому что даже с такого расстояния было ясно, что это не пиратский корабль.

В подзорную трубу Дэви увидел, что это маленькая лодка, одиноко дрейфующая в открытом океане, быстро окинул взглядом горизонт в поисках суши, или корабля, или хотя бы обломков, которые могли бы объяснить, откуда лодка взялась, но вокруг простирался только водный простор и ничего более.

Океан был в благодушном настроении, но все же лодка резко поднималась и опускалась, каждые несколько секунд исчезая за волнами из виду. Дэви не сразу разглядел, что в ней кто-то есть, а разглядев, едва поверил увиденному в подзорную трубу. Он спустился по такелажу вниз так быстро, как только мог.

– Капитан, там мальчик, – сказал Дэви, взбежав на шканцы[5] и тяжело дыша. – Там впереди лодка, а в ней – маленький мальчик.

Лавируя, «Робак» подошел к лодочке, и верно: вот он – мальчик не старше восьми лет, глядит снизу вверх на Дэви и остальных членов команды.

По приказу капитана несколько человек спустились по корпусу корабля и подняли мальчика на борт, а затем, привязав к лодке фал[6], втащили и ее. На расспросы мальчик не отвечал, и капитан надеялся, что лодка подскажет, откуда он взялся.

Эта лодка была довольно необычная: слишком мала для спасательной шлюпки или баркаса. Она больше подходила для плавания по озеру, чем по океану, но вместо названия на обеих сторонах ее носовой части был нарисован странный глаз.

Что до самого мальчика, то никогда еще Дэви не видел такого серьезного паренька; хотя, учитывая обстоятельства и то, что он один затерялся в море в таком нежном возрасте, это, пожалуй, было неудивительно. У него была копна светлых, как спелая пшеница, волос и такое печальное выражение лица, которое растопило бы сердце самого строгого таможенника. К удивлению Дэви, мальчик не расплакался от страха, облегчения или воспоминания об ужасном происшествии, из-за которого его вынесло в открытый океан.

Капитан, добрый и мягкий человек, снова попытался спросить мальчика, что произошло, но тот молчал, переводя взгляд больших блестящих глаз с одного члена команды на другого.

Первый помощник предположил, что мальчик, возможно, не англичанин и не понимает капитана, и тот задал свой вопрос на французском, но ответа по-прежнему не последовало.

Как известно, всякий корабль подобен острову, где живут люди всех национальностей, и «Робак» не был исключением. Тут были испанец, говоривший на своем языке и немного на португальском, а также ирландец и поляк, но их старания тоже не увенчались успехом, и тогда капитан прибегнул даже к помощи юнги, и тот попробовал применить те немногие знания родного языка, на котором говорил, пока его не продали на Невольничьем Берегу. Но мальчик все так же молчал.

Дэви, как и все остальные на борту, был уверен, что бедняга, должно быть, единственный, кто остался в живых после ужасного крушения или после того, как корабль потопил шторм, и что обстоятельства происшествия так потрясли мальчика, что он не оправился до сих пор. Что бы там ни случилось, маленький и хрупкий потерпевший произвел на команду поразительное впечатление.

В команде «Робака» были моряки, которые, если их разозлить, не преминули бы пырнуть товарища по команде свайкой[7] в печенку, и Дэви дивился, что теперь эти матерые морские волки возились с мальчиком, будто с собственным сыном, – так им хотелось, чтобы он улыбнулся; но все без толку.

В конце концов капитан велел всем вернуться к работе: пусть бедняга привыкнет к обстановке, а там, когда отойдет от потрясения, может, и заговорит. Мальчик заглядывал всем в лица все с тем же скорбным выражением, но моряки нехотя отошли от него, и тогда он направился к плотнику.

Ладлоу был похож на огромного медведя: половину его лица скрывала черная кудлатая борода, обществу товарищей по команде он предпочитал общество своих инструментов и все свои чувства берег для дерева.

Но, как и в случае с остальными моряками, при виде маленького пассажира огрубевшее сердце плотника смягчилось, и он с радостью позволил мальчику подойти и понаблюдать за своей работой – если бы то же сделал Дэви или кто-то из остальных, он бы только ругнулся сквозь зубы.

Ладлоу ремонтировал участок фальшборта. Дэви заметил, что мальчик пристально наблюдает за тем, что делает плотник. Его глаза будто светились от восхищения и любопытства при каждом движении рук Ладлоу, и вдруг случилось нечто потрясающее: мальчик улыбнулся.

Плотник орудовал долотом, мастеря шиповое соединение[8], как вдруг поднял голову и увидел мальчика – перемена в его лице зачаровала Ладлоу, словно в пасмурный день показалось солнце. Однако эта потеря сосредоточенности имела болезненные последствия: заточенный конец инструмента чиркнул по поверхности дерева и вгрызся в руку плотника у основания большого пальца.

Неудивительно, что Ладлоу, обильно ругаясь, отбросил долото и сжал порезанную кисть, из которой струилась кровь. Он шипел и морщился от боли и проклинал собственную глупость.

Ничего примечательного в этом не было. Все плотники время от времени ранятся, и Ладлоу повел себя как любой другой человек в подобных обстоятельствах. Нет, примечательно было другое: Дэви и остальные побросали работу и уставились на плотника вовсе не из-за его поведения, а из-за того, как повел себя мальчик.

Он стоял перед плотником, запрокинув голову, и смеялся так, будто перед ним разыгрывали представление Панч и Джуди[9]. Поднявшись на борт, он ни разу не раскрыл рта, а теперь его детский смех звенел по всему кораблю словно колокольчик.

Такой чистый, такой радостный – будто на палубу спустился сонм ангелов. Дэви чувствовал, как смех проникает в тело и вся душа отзывается на его песню. Спустя несколько секунд хохотала вся команда от трюма до марселей[10].

Плотник, нахмурившись, наблюдал, как мальчик, а за ним и вся команда смеется над его бедой, но вскоре даже он не смог противиться этому заразительному смеху. С руки Ладлоу капала кровь, но он запрокинул голову и тоже засмеялся вместе со всеми.

Дэви удивился, что суровый плотник так легко отнесся и к происшествию, и к веселости мальчика, и команда решила, что он – весьма жизнерадостная душа, ниспосланная им Богом, и от его присутствия на сердце у всех полегчало.

Приглядывать за мальчиком выпало Дэви, который прежде, до этого неожиданного появления, был самым юным из моряков. Капитан вверил мальчика его попечению и приказал проследить, чтобы с тем ничего не случилось.

Такая работа была Дэви не слишком по душе, ведь он не был склонен нянчиться с малышами, пусть мальчик и приводил в восхищение всю команду. Но, как и полагается любому моряку во время плавания, Дэви исполнил приказ.

Дэви замечал, что куда бы ни шел мальчик, его всегда встречали радостной ухмылкой, смехом или трепали по волосам, и это внимание вознаграждалось улыбкой, его замечательной теплой улыбкой. Даже солнце сияло ярче, когда он улыбался, и все, кто видел эту улыбку, поневоле бросали свои дела и купались в ее лучистом свете.

Если бы к мальчику не относились с такой приязнью, капитан не спускал бы команде разлада, который он вносил своим появлением. Раньше моряки выполняли свою работу споро, но теперь они то и дело теряли сосредоточенность и становились жертвами разного рода глупых происшествий, спотыкаясь и наталкиваясь на что-нибудь, как клоуны на весенней ярмарке.

Но что бы ни случалось и сколько бы шишек ни набили падавшие, проклятия быстро сменялись весельем, когда мальчик открывал рот и смеялся своим хрустальным смехом, будто все это устраивали ему на потеху.

Только плотник, казалось, был не столь очарован присутствием мальчика, хотя и смеялся заодно с товарищами. Но Дэви видел, что, как бы Ладлоу ни держался за живот и ни хлопал себя по ляжкам, глаза у него не смеялись. И мальчик видел тоже.

Это отсутствие воодушевления ни в коей мере не отвратило мальчика от общества плотника – совсем наоборот. Его будто тянуло к Ладлоу, хотя тому явно было не по себе. Ладлоу же стал рассеянным и в своей рассеянности потерял сноровку.

Однажды Дэви со своим подопечным проходили мимо плотника, пилившего доску. Они подошли ближе, и Дэви увидел на лбу у Ладлоу капельки пота, словно он изо всех сил пытался сосредоточиться на работе, и выражение облегчения на его лице, когда мальчик решил пройти мимо, не взглянув на него.

Дэви последовал было за мальчиком, как вдруг плотник закричал от боли. Дэви повернулся и увидел, что Ладлоу сжимает свою левую руку, которую, должно быть, поранил пилой. Он стонал и невнятно бормотал, а потом упал на колени, нашаривая что-то в опилках.

Дэви собирался подойти ближе, но тут Ладлоу нашел то, что искал. Это был его большой палец; пила прошла сквозь плоть и начисто отрезала его. Как только Дэви понял, что произошло, и вместе с остальными поспешил бедняге на помощь, смех мальчика вдруг раздался вновь.

Все обернулись к нему в изумлении. Не может ведь он смеяться над тем, как человек отсек себе палец: да, он маленький, но должен же понимать такие вещи! И хоть Дэви и отвечал за безопасность мальчика, теперь он сжал кулаки и двинулся к нему, не зная, что будет делать, но зная, что хочет остановить этот смех.

Но не успел Дэви сделать и трех шагов, как смехом разразился моряк справа от него. Потом еще один, и еще. Вскоре Дэви увидел, что все пытаются удержаться от смеха, но с переменным успехом. У него самого получалось не лучше: мышцы лица сами растягивались в ухмылке, а смех бился в горле, как попавшая в силок птица. Он будто не мог не смеяться.

Хуже всего, однако, было видеть, как плотник, безудержно хохоча вопреки боли, стоит на коленях и широко раскрытыми от ужаса глазами глядит на отрезанный палец.

Теперь Дэви и всей команде «Робака», как и бедняге-плотнику, было не по себе. Ладлоу стал совсем нелюдимым, бубнил что-то себе под нос и баюкал перевязанную руку, которую никому не позволял осмотреть. Мальчик, которого они прежде считали хрупким и теплым солнечным лучиком, оказался жестоким проклятием.

Моряк из Кента по фамилии Смоллет упал за борт, запутавшись ногой в веревке, привязанной к бизань-мачте[11]. Он повис в трех футах от поверхности воды, но веревка остановила его падение с таким рывком, что он сломал ногу и снова и снова бился о корпус, пока его не втащили на палубу, искалеченного настолько, что помочь ему было уже ничем нельзя. Он умер той же ночью.

Затем ирландец Коннолли, умевший лазать по вантам с кошачьей грацией, которой завидовали все моряки, свалился с грот-русленя[12] и сломал на выбленках[13] шею, повиснув как муха в паутине, а мальчик все смеялся своим переливчатым смехом.

Временами Дэви замечал, как товарищи по команде оборачиваются с таким видом, будто хотят ударить мальчика, но, увидев его круглое ангельское личико и заслышав его приятный смех, они не могли причинить ему вред, как не причинили бы вреда собственному ребенку.

Наконец Дэви увидел, как капитан беседует с несколькими моряками, и, когда мальчик отвлекся, капитан сказал Дэви, что им всем нужно поговорить так, чтобы он не мог прервать их или околдовать своими чарами.

С очень серьезным лицом капитан протянул Дэви ключ и велел отвести мальчика в каюту, захлопнуть за ним дверь, запереть и вернуться на палубу.

Дэви сделал, как было приказано, и мальчик, не подозревая, по-видимому, об обмане, вошел в каюту без малейшего сопротивления и безропотно позволил себя запереть. Дэви думал, что мальчик по крайней мере попытается открыть дверь, но тот ничего подобного не сделал. Дэви присоединился к товарищам, которых капитан собрал вокруг себя, чтобы каждый мог открыто высказать, что он думает о мальчике.

– С ним нужно кончать, – немедленно сказал один из моряков постарше. – С ним нужно кончать, помяните мое слово.

– Нельзя убить мальчишку только потому, что он смеется когда не надо, – ответил капитан. – Мы ведь не дикари!

– При всем уважении, сэр, дело не в том, что он смеется, и вы это знаете, – сказал моряк по имени Бикер. – Он же не просто смеется. Это из-за него происходит всякое. Он дьявол, и с ним нужно кончать.

Как только прозвучали эти слова, Дэви понял: так оно и есть, хотя сам он, возможно, не нашел бы в себе сил признаться в подобной мысли другим. Он видел, что и остальные это осознали.

– Если он обычный мальчик, то я – Дева Мария, – сказал Бикер. – Убить его – не преступление. Да и кто кроме нас знает о нем? – Он хлопнул ладонью по мачте. – Убьем его, и дело с концом.

Послышались возгласы согласия.

– Распоряжаюсь здесь я! – сказал капитан. – И на корабле все будет по-моему.

– Да, сэр, – сказал Бикер угрюмо. – Прошу прощения, сэр.

Капитан глубоко вздохнул и заговорил снова, теперь уже тихим голосом, в котором слышались нотки грусти.

– Если я соглашусь на такой план, то мы все должны согласиться. Неважно, кто приведет его в исполнение, убийцами станут все. Вы готовы пойти на это?

– Да, – помолчав, отозвались стоявшие на палубе моряки.

Капитан с трудом сглотнул.

– Что ж, полагаю, совершить убийство должен я. Не годится требовать от вас взять на душу такой тяжкий грех.

– Я сделаю это, сэр, – сказал Бикер. – Это же я предложил. Вы добрый человек, сэр, вы не сможете убить. Ну а для меня это будет не впервой, и если уж мне дорога в ад – а это наверняка так и есть, – то мне все едино.

Капитан, не в силах взглянуть Бикеру в глаза, мрачно кивнул.

– Хорошо, – сказал он, протягивая ему ключ. – Но сделай это быстро.

– Слушаюсь, капитан, – ответил Бикер, уже направляясь к двери в каюту.

Когда каюта была отперта, Дэви увидел стоящего в дверном проеме мальчика – тот будто ждал Бикера и не пытался сопротивляться, когда его схватили и выволокли на палубу.

Моряки, с такой готовностью согласившиеся на злодеяние, теперь, казалось, не слишком хотели наблюдать, как оно свершится, они переминались с ноги на ногу и глядели в море, или на свои ноги, или вверх на паруса – куда угодно, только не на мальчика.

Бикер поднял веревку, привычным движением быстро завязал булинь[14] и пару раз проверил его, прежде чем повернуться к мальчику, который смотрел на него с восхищением.

Бикер бросил на остальных взгляд, который они встретили с трудом. Он взялся за петлю и облизал сухие губы. Но когда веревка оплела шею мальчика, Дэви увидел, что тот не боится, а улыбается.

– Бикер! – закричал моряк рядом с Дэви. – Осторожно!

Тяжелый деревянный блок из такелажа грот-мачты пронесся в воздухе на длинной веревке, и его скорости было достаточно, чтобы пробить стену. Бикер отступил и ухмыльнулся, когда деревяшка пролетела мимо.

Но ухмылялся он недолго: другой блок, такой же тяжелый, как и первый, вскользь ударил Бикера по затылку, отчего он крутанулся, а летящая обратно первая деревяшка с размаху угодила ему по лицу – Бикер распластался на палубе, а голова его раскололась, как яйцо.

Мальчик засмеялся своим волшебным хрустальным смехом, а за ним – Дэви и прочие, хотя все они в ужасе смотрели на разбитое лицо Бикера, в котором невозможно было узнать человека, стоявшего перед ними всего несколько мгновений назад. В нем вообще невозможно было узнать человека.

И вот, когда все они, задыхаясь, покатывались со смеху, несмотря на смятение, страх и гнев, корабль вдруг накренился, раздался жуткий треск дерева, и они сразу поняли, что наскочили на подводный риф или камни.

Мальчика, казалось, не беспокоило, что корабль закачался, застонал и дал течь, а стоявшие с ним рядом моряки тем временем хохотали как сумасшедшие.

Грота-штаг[15] лопнул, словно нитка, и освободившаяся стеньга[16] рухнула на палубу, убив четырех человек наповал. Оставшиеся продолжали хохотать, хоть и сопротивлялись смеху так сильно, что по щекам текли слезы.

Корабль словно ожил: веревки сами обвивались вокруг шей, а деревянные обломки впивались и вонзались в тела, как вертел в тушу. Вся конструкция корабля рассыпалась вокруг моряков, покалечив многих, в том числе и Дэви, и затем обрушилась в бурлящее море, увлекая за собой команду.

Здоровой рукой Дэви удалось ухватиться за проплывающий мимо рангоут[17], холодная вода притупила боль в сломанных ногах. Когда его хватка стала ослабевать, а лицо – погружаться под воду, неподалеку послышался какой-то звук и, повернув голову, Дэви увидел, что одна лодка все-таки пережила крушение. В ней кто-то был. Сердце Дэви тут же наполнилось надеждой, и он окликнул человека в лодке, но его радость была недолгой.

Это была та странная лодочка, в которой они обнаружили мальчика, и на Дэви сейчас глядело именно его лицо. Мальчик на миг улыбнулся, и его лицо снова приняло то печальное выражение, как когда его подобрал «Робак».

Последним, что увидел Дэви, пока не разжалась его рука и пока он не ушел под воду, был мальчик в лодке, которую относило от обломков «Робака» в широкий океанский простор.

* * *

По подоконнику скользнула ветка, ее сучья нетерпеливо забарабанили по стеклу, словно костяные пальцы, и от этого звука мы с Кэти подпрыгнули. Теккерей откинулся назад и ухмыльнулся, но вдруг погрустнел.

– Утонуть… – Он вздохнул. – Чудовищная смерть, уж вы мне поверьте.

Он произнес эти слова с чувством, которое заставило меня смягчиться, и я подумал: может, так погиб его товарищ. Рассказчик снова наполнил стакан и уставился на меня странным пронизывающим взглядом, от которого я беспокойно поежился. Меня злило, что из-за этого заносчивого юнца я чувствовал себя незрелым мальчишкой.

– Ночь тянется, – сказал Теккерей, – а вашего отца все не видно. Надеюсь, ничего плохого с ним не случилось.

Слова эти прозвучали своеобразно: никто бы не сказал, что он желает отцу зла, но и сказать, что он очень уж печется об отцовском благополучии, тоже было нельзя.

– Вы любите отца? – спросил Теккерей.

– Разумеется! – ответил я. – Какой ребенок не любит?

– Напуганный ребенок, – сказал он. – Ребенок жестокого и дурного отца.

Разозлившись, я вскочил на ноги, но Теккерей и бровью не повел и смотрел в свой стакан, а не на меня.

– Как вы смеете являться сюда и оскорблять нашего отца в нашем доме?! – выкрикнул я.

– Я не знаком с твоим отцом, Итан, – сказал Теккерей. – Ты спросил, всегда ли ребенок любит своего отца, и я ответил. Если ты принимаешь этот ответ на свой счет, я тут ни при чем.

– Я ничего не принимаю, – сказал я. Кэти смотрела на меня полными слез глазами.

– Тогда все в порядке, – сказал Теккерей.

Но мне были не по душе ни его вопросы, ни его напоминание об отсутствии отца, и я ужасно жалел, что вообще впустил Теккерея: ведь я знал, что выставить его будет трудно. Теккерей словно прочел мои мысли.

– Пожалуй, мне пора идти, – сказал он, допивая свой ром.

– Нет, – сказала Кэти. – Шторм все еще бушует. И речи быть не может, правда, Итан?

– Конечно нет, – согласился я без особенного воодушевления.

Выгонять человека на улицу в такую непогоду и правда непростительно – даже человека такого до странности неприятного, как Теккерей.

– Вы знаете еще истории, мистер Теккерей? – спросила Кэти.

– Знаю, – сказал он. – Историй у меня предостаточно. О чем вы хотите послушать?

– Можете ли вы рассказать о морских чудищах? – выпалила Кэти, совершенно не замечая исходившей от этого незнакомца опасности.

– О чудищах, значит? – Он поднес руку ко лбу, и один его глаз жутковатым образом скрылся за татуировкой на тыльной стороне его ладони, тоже глазом. – Дайте-ка сообразить. – Я мог поклясться, что оба глаза, и настоящий, и вытатуированный, моргнули. – Что ж. Историй о морском змее, кракене или ком-то подобном я не знаю, но могу рассказать о другом жутком существе, которое поднялось из морских глубин и погубило одно судно.

– Это был гигантский кальмар? – спросила Кэти.

Теккерей покачал головой и улыбнулся.

– Не совсем. Мой рассказ об улитке.

– Улитке? – переспросил я, подняв бровь. Кэти слегка приуныла, и я не сдержал удовлетворенной усмешки.

– Ну… Улитка, конечно, была не одна, – сказал Теккерей. – И это не простая улитка. Но обо всем по порядку…

Фауна

Отец Джорджа Нортона, богатый человек и герой флота, с успехом приложил недюжинную энергию и военную сноровку к коммерческому делу и создал торговую империю, которой почти не было равных. И хотя пятнадцатилетний Джордж был в семье самым младшим, ему казалось естественным, что на него возлагают надежды.

Однако Джордж неизменно разочаровывал родителя. Два его старших брата унаследовали отцовскую отвагу и грубую расчетливость – черты, которыми Джордж, к несчастью, не обладал вовсе. Его интересовало совершенно другое.

Он был одержим миром природы, в особенности (из-за своей собственной природы) меньшими и неприметными представителями фауны – животного царства, и уже собрал внушительную коллекцию беспозвоночных. Ящики его стола были набиты жуками, а шкафчики – мотыльками и бабочками, которых Джордж приколол к доскам и аккуратным наклонным почерком вывел названия.

Особенно его интересовали улитки, чьи панцири он хранил в коробках, и страница за страницей зарисовывал их узоры. Однажды отец даже в шутку предположил, что Джордж проявляет к «этим проклятым слизням» больший интерес, чем к собственной семье. Но Джордж не засмеялся.

В отличие от братьев, которые хотели для себя бурной жизни, Джордж мечтал о жизни сельского священника, полагая, что подобное существование позволит ему посвящать исследованиям достаточно времени. Он провел много счастливых часов, безмятежно представляя себе свое будущее: дом, жену, детей, которых он будет подбрасывать на коленях, и толстый, в кожаном переплете, научный труд о моллюсках, который он опубликует и который его современники примут с восторгом. Но отец Джорджа не потерпел бы таких фантазий.

Не успел Джордж и глазом моргнуть, как отец уже сообщал ему, что употребил свое немалое влияние и устроил его на одно из торговых судов, которое перевозит товары по всему свету.

Со слезами на глазах Джордж умолял отца переменить мнение, недвусмысленно объясняя, что с таким хрупким здоровьем, как у него, совершенно невозможно вести подобную жизнь. В ответ отец расхохотался и хлопнул его по спине со словами: «Парень, это тебя закалит!».

Джордж, однако, предполагал, что это его умертвит, и предчувствие скорой погибели не покидало его, пока его везли в лодке к «Стрижу», причалившему в Плимутском порту несколько недель назад. Никто и никогда не восходил на эшафот в день собственной казни, испытывая тот ужас, с которым Джордж взбирался на борт судна.

Его первое путешествие не было удачным. Через несколько дней после того, как «Стриж» отплыл от Гаити, разразился шторм. Капитан сделал все возможное, и, если бы не его мастерство, корабль наверняка пошел бы ко дну со всей командой. Троих моряков смыло за борт, один упал с такелажа и сломал шею. Многие из тех, кто уцелел, залечивали раны.

Сам Джордж во время шторма свалился с жестоким приступом морской болезни, которую усугубило то, что товарищи по лазарету ему совсем не сочувствовали. Пока команда отважно сражалась со штормом, Джордж дрожал на койке, надеясь переждать его в укрытии и слезно молясь о том, чтобы оказаться среди выживших.

И он выжил. Корабль, однако, изрядно пострадал. Грот-мачта сломалась пополам, а штурвал почти вырвало с мясом. Морская вода просочилась в трюмы и испортила запасы продовольствия; большие бочки и мелкие бочонки раскололись и растрескались, а их содержимое растеклось зловонными лужами. Все это не имело бы значения – ведь до порта оставалось недалеко, – но штурвал был сломан, и их бесцельно несло в незнакомые воды.

Когда Джордж оправился настолько, чтобы выбраться на палубу, он увидел, что дела плохи. Команда пребывала в скверном настроении, что было объяснимо. Над ними грустно повисли изодранные паруса, а на море до самого горизонта стоял штиль.

Подойдя к фальшборту и выглянув за него, Джордж понял, что все гораздо хуже. Корабль застрял в огромном скоплении водорослей.

Водоросли эти имели тошнотворно-зеленый цвет, а их масса была настолько плотной, что они легко выдержали бы вес Джорджа, вздумай он на них встать.

Не успел он представить себе эту картину, как от плавучих водорослей донесся отвратительный запах – непонятное мерзкое зловоние, от которого Джорджа тут же вырвало. Рядом стояли двое моряков, и Джордж ждал, что они высмеют его слабость, как это неоднократно случалось за время плавания, но те смотрели на водоросли с выражением ужаса на лицах.

Раньше Джорджа ободряло, что, какие бы трудности ни встретились им на пути – будь то штормы или мели, – команда никогда не теряла головы, но теперь, когда стало ясно, что перед ними нечто новое, нечто, чего все они боялись не меньше его, он содрогнулся. Корабль пострадал во время шторма, ветра не было, и водоросли взяли их в плен. Оставалось только чинить все, что поддавалось ремонту, и надеяться на скорое прибытие помощи.

Они попытались высвободить корпус корабля из окружившего его скопления растительности, но без толку. Несколько моряков спустились на веревке вниз, но, сколько ни рубили скользкие стебли, водорослям все было нипочем, и корабль так и остался в ловушке. Все, что им оставалось, – молиться о сильном ветре, который вырвал бы их из пут, но никакого ветра пока не предвиделось.

И тут, снова взглянув на водоросли, Джордж заметил, что на них сидит нечто странное. С ловкостью и пренебрежением к собственной безопасности, которые удивили всех, кто когда-либо наблюдал неуклюжие и смехотворные попытки Джорджа лазить по вантам, он привязал веревку к поручню и, крепко за нее ухватившись, перемахнул через фальшборт и спустился по корпусу вниз. У него получилось дотянуться до странного предмета, схватить его и проворно взобраться обратно.

Капитан был поражен.

– Никогда бы не подумал, что доживу до того дня, когда ты станешь похож на моряка, – сказал он. – Не будь ты сыном своего отца, я бы оставил тебя в последнем порту, и скатертью дорожка.

Увидев, что все вокруг смотрят на него с ухмылками, Джордж нахмурился.

– Так в чем же дело? – спросил капитан. – Отчего ты помчался на всех парусах?

Джордж переводил взгляд с одного лица на другое, а затем показал всем существо – держа его за панцирь.

– Это улитка, сэр, – сказал он. – Какая-то морская улитка. Я думаю, что это, возможно, новый вид, и…

Но договорить ему не удалось – вернее, он договорил, но его слова потонули в хохоте команды. Они хлопали себя по ногам, они показывали пальцем, они гоготали, а потом развернулись и ушли.

Джордж сжал губы и сдержал слезы, которые жгли глаза. Он посмотрел на улитку. Это совершенно точно было морское создание, похожее на обычную улитку-трубача, но необычного размера. Она была огромная: раковина величиной с шар для кегельбана свернута в пологую спираль и покрыта узором из бледных розовых и серых полос.

Ребенком Джордж часто видел моллюсков в бассейнах, оставленных приливом среди камней на Корнуолльском побережье, однако, в отличие от них, у этого существа не было водонепроницаемой заслонки, и оно больше напоминало сухопутных улиток, которых Джордж коллекционировал дома.

Проходивший мимо моряк посмотрел на Джорджа и фыркнул.

– Дай-ка посмотреть на твою улитку, парень, – сказал он.

Джордж нехотя протянул ему улитку. Моряк подался вперед, чтобы рассмотреть беззащитное существо как следует, и не устоял перед искушением дотронуться до его сокращающейся плоти.

Как только его палец коснулся улитки, моряк взвыл от боли и отдернул руку, сжимая палец другой рукой и никого к себе не подпуская. Когда бедняга наконец позволил остальным приблизиться и помочь ему, они в изумлении увидели, что кончик его пальца лишился мяса до самого конца первой фаланги. Кровь сгустками выходила из раны и падала на выгоревшую палубу.

Все, как один, обернулись к Джорджу, который по-прежнему держал улитку в руках, и ее пропитанная кровью плоть омерзительно подергивалась. Джордж вышел из оцепенения и выронил улитку на палубу, где она с ужасающим проворством перевернулась и поползла прочь, оставляя за собой багровый след.

Капитан уже заподозрил неладное и сошел со шканцев выяснить, что стряслось. Он быстро и хладнокровно взглянул на искалеченный палец, на испуганные лица свидетелей сцены и, наконец, на уползающее существо. Потом шагнул вперед и что есть силы наступил на улитку каблуком сапога.

Диковинная раковина хрустнула, и Джордж закричал, но никогда еще он не видел ни на чьем лице такого отвращения, какое было написано на лице капитана, когда тот убрал ногу и посмотрел на раздавленное гадкое существо. То же выражение было и на лицах остальных.

Ведь, по правде говоря, тварь, лежавшая среди обломков раковины, больше походила не на моллюска, а на товар мясника: сырое мясо или требуху.

– Видишь, что ты натворил, бестолочь? – хрипло рявкнул капитан, а затем повернулся к команде и приказал всем возвращаться к работе. С некоторым удовлетворением Джордж отметил, что капитан направился к своей каюте быстрее обычного. Этот неотесанный человек, кажется, нашел достойного соперника – в улитке.

Пострадавший моряк сыпал проклятиями, рана сильно кровоточила, и судовой врач увел его, чтобы довершить начатое улиткой и ампутировать палец. Только Джордж не мог отвести восхищенного взгляда от раздавленной улитки и думал, каким ценным экземпляром его коллекции она могла бы стать.

– Убери эту дрянь, Нортон, – сказал старший помощник, проходя мимо.

Но они еще не поняли – хотя это ничего бы не изменило, – что ужасная улитка была не единственной и что в массе водорослей, опутавшей «Стрижа», жила целая колония этих моллюсков.

Вскоре на палубе одна за другой стали появляться другие улитки, и Джордж был не единственным, кто догадался, что их, как пчел нектар, привлекала кровь из поврежденного пальца и размазанные по палубе останки.

Джорджа это привело в восторг; остальным же этот восторг был так же противен, как и сами улитки. Старпом уличил Джорджа в попытке спрятать одного из моллюсков в ящик, и капитан сказал, что, если такое повторится, Джорджа выпорют, кем бы там ни был его отец.

Сначала, когда улитки медленно переваливались через фальшборт, морякам приказывали сдергивать их, не касаясь плоти, и выбрасывать обратно в море. Капитану – да и всем остальным – явно не хотелось, чтобы одну из них снова размазали по палубе.

Однако улиток на борту становилось все больше и больше, и Джордж стал задаваться вопросом: что, если этот прием просто позволяет им возвращаться? Он уже хотел было поделиться со всеми своей озабоченностью, как вдруг ему в голову пришла мысль о том, как упрочить свое положение в команде. И вообще-то, думал Джордж, он вполне может стать героем.

Джордж поговорил с коком. Сперва тот отверг его идею, но чем больше Джордж говорил, тем больше кок убеждался, что в этом что-то есть: в улитках и правда полно мяса. Быстрый эксперимент с кастрюлей кипящей воды – и кок сдался.

Он поговорил со старшим помощником и столкнулся с тем же скепсисом, какой испытал сам, но затем приготовил улитку и предложил старпому на пробу. Ведь едят же французы улиток, сказал он. Ведь едят же британцы моллюсков и мидий и им подобных?

Джордж как раз подошел, когда кок завершал речь, держа перед собой тарелку с улиткой, которую он приготовил в небольшом количестве масла с чесноком.

Стапом поморщился, но кок засмеялся и сказал, что это хороший способ отомстить кровожадным тварям. Поддавшись на его уговоры, старпом осторожно взял кусочек мяса, понюхал и нехотя откусил. Джордж был уверен, что он тут же выплюнет все на палубу, но нахмуренные брови старпома удивленно поднялись: он явно смаковал блюдо.

Уговаривать его съесть побольше не понадобилось, и он с готовностью согласился с коком, что на вкус улитка напоминала нечто среднее между самым сочным стейком из семги и нежнейшим ягненком, какие только можно себе вообразить. Казалось, команде «Стрижа» больше не придется беспокоиться о продовольствии: у них появились нескончаемые запасы мяса.

Остальные поначалу проявили тот же скепсис, что и старпом, но, когда они попробовали блюдо, все сомнения были отброшены, и даже бедняга с обглоданным пальцем вскоре с аппетитом жевал сородича напавшей на него улитки.

Труднее всего было убедить капитана. При мысли о поедании улиток у него начинались рвотные позывы, но и его отвращение исчезло, как только он наконец решился их попробовать.

В тот вечер Джордж и все остальные пировали улитками, и каждый ел как король. Кок великодушно воздал Джорджу должное за идею, и все одобрительно улюлюкали и хлопали его по спине. Еще никогда в жизни он не получал такого признания, и ему было приятно.

Они наелись до отвала, и впервые с того времени, как корабль вышел из порта, Джордж отправился в койку без малейшего намека на голод и уснул блаженно, глубоко и по-детски беззаботно.

Той ночью Джорджу приснился прекрасный и яркий сон: он женился на старшей из сестер Харрис из Уэймута, на которую не раз заглядывался.

Во сне он был викарием в сельском приходе, они с семьей жили в чудном доме на окраине очаровательной деревушки, розовощекие жители приподнимали шляпы и говорили им «Утро доброе», сам он готовил проповедь в тени яблони, а его маленькие сын и дочка весело играли на солнышке.

С раскрытой Библией на коленях он раздумывал, какой отрывок взять за основу проповеди, как вдруг уголком глаза заметил какое-то движение.

На растущую рядом розу с кипенно-белыми лепестками набросилась огромная улитка, она откусывала от стебля листья и бутоны, и те падали на землю.

Рассердившись, Джордж потянулся к улитке, но как только он дотронулся до нее, она впилась в его пальцы, пожирая плоть, и по руке, забрызгав страницы его Библии, заструилась кровь. Он закричал от боли и проснулся.

Но крик не смолк.

Джордж чувствовал себя медведем, которого разбудили посреди зимней спячки. Несколько секунд он не мог сообразить, где находится, и, топчась в темноте, больно ударился головой о перекладину.

Снова раздался крик, затем еще один. Звуки доносились из разных частей корабля, и Джордж слышал, как наверху, на палубе, бегают люди. К нему подошел мальчик с соседней койки; он нес фонарь, в свете которого было видно, что глаза у него испуганные.

– Что там такое? – спросил он.

В горле у Джорджа так пересохло, что он не смог заговорить, а только потряс в ответ головой. Но тут он кое-что увидел на перекладине за спиной мальчика с фонарем и сразу понял, отчего все кричат.

Джордж показал пальцем, и мальчик обернулся. По дереву медленно, но верно ползла улитка, и, быстро оглядевшись, они увидели, что вокруг их было очень, очень много.

Послышался очередной крик, и стало до жути ясно, что, пока они спали, эти существа всё забирались на борт, и, поскольку сдерживали их только вахтенные, улитки заполонили корабль.

Раньше, когда моряки смотрели на улиток как на еду, такое изобилие только радовало, теперь же оно обернулось кошмаром. Съев улиток, они немного обуздали страх и мысленно вернули себе причитающееся место в иерархии. Но теперь им снова напомнили, что не только улитки стали пищей для команды, но и команда служит пищей для улиток. Моллюски пробрались на корабль с единственной целью – поживиться человеческой плотью.

Джордж и его сосед решили выйти из заточения кубрика и подняться на палубу – там хотя бы больше света. Зрелище, которое предстало их глазам наверху, напоминало сцену из ада.

Повсюду были люди с ужасными ранами на руках и лицах, люди, которые проснулись оттого, что улитки пожирали их заживо. Однако им, можно сказать, повезло.

Около люка, прикрытого куском парусины, лежали двое моряков, пострадавших от нападения кровожадных существ. Должно быть, улитки повредили жизненно важные органы или артерии или, возможно, вызвали смертельное потрясение; так или иначе, эти двое были попросту мертвы.

Заплаканному мальчику поручили отгонять улиток, чтобы они не пожирали трупы. Правда, с задачей он справлялся не слишком успешно: Джордж заметил, что под парусиной что-то шевелится.

Несмотря на изнеможение, подавленный мальчик набрасывался на улиток и бил их кофель-нагелем[18]. Но, хотя у них и не было преимущества в скорости, они брали числом.

Привлеченные, вне всякого сомнения, тяжелым духом крови, перебивающим все остальное, улитки тучами лезли через фальшборт, пушечные порты и взбирались на корабль по такелажу. И хотя команда отчаянно пыталась их остановить, сдержать всех было невозможно.

Ошеломленного Джорджа пригвоздило к месту страхом, и тут он почувствовал что-то странное в ботинке: словно кожа вдруг прохудилась. За этим ощущением тотчас последовала резкая боль, Джордж посмотрел вниз и с ужасом увидел, что одна из улиток впилась ему в ногу.

Он завопил и задергал ногой, но улитка вцепилась крепко. Он чувствовал, как тварь пожирает его пальцы, и, если бы он не сообразил наступить на нее другой ногой, она бы прогрызла ступню до кости. Но даже так рана была на удивление болезненной, и чтобы понять почему, не нужно было думать особенно долго.

Джорджу пришлось собрать в кулак всю волю, но все же он поднял раздавленное тело напавшей на него улитки – склизкое и свободное от раковины, оно пугающе лоснилось – и поднес его к ближайшему фонарю.

Вокруг ротового отверстия улитки в мерзкой, напоминающей требуху плоти явственно виднелись острые треугольные зубы, расположенные концентрическими кругами. Джордж наклонился, чтобы рассмотреть их получше, как вдруг зубы пришли в движение и ужасающе быстро защелкали, будто адский механизм.

Джордж тут же уронил существо и топтал, топтал его каблуком, пока на палубе не осталось ничего, кроме скользкого пятна из хрящей и крови.

Вдруг кто-то прокричал, что несколько человек бегут с корабля на спасательной шлюпке, и Джорджу отчаянно захотелось оказаться в их числе. Вместе с остальными он рванулся к борту: шлюпка с фонарями на носу и корме отплывала от судна прямо в водоросли.

Он горячо желал быть среди беглецов и с радостью стерпел бы насмешки товарищей по команде, лишь бы выбраться из этого ада. Но вскоре стало ясно, что если из него и можно выбраться, то не таким путем.

Сидевшие в шлюпке моряки пытались расчистить путь среди водорослей, но весла так запутались, что совсем не шевелились, хотя гребцы и налегали изо всех сил. Один из моряков встал, чтобы посильнее надавить на весло, – раздался треск, и оно переломилось в уключине надвое.

Остальные начали бранить его самыми последними словами, которые только знали. Тот в ответ размахивал сломанным веслом как дубинкой, угрожая раскроить череп следующему, кто его оскорбит. Команда, наблюдавшая эту сцену со «Стрижа», встретила ее свистом и глумливыми возгласами. Вскоре моряк бросил весло и повернулся к кораблю.

– Бросьте нам линь[19], дьявол вас забери!

– Чтоб вас улитки сожрали! – заорал старпом. – Так вам и надо, жалкие трусы!

– Ради Бога! – закричал другой моряк в шлюпке. – Пощадите!

– Мэтлок, брось им линь, – велел капитан.

– Но, сэр…

– Если нам суждено умереть, пусть мы умрем все вместе, – сказал капитан тихо. – Брось им линь.

Слово «умереть» колоколом отдалось у Джорджа в голове. Неужели им грозит смерть? Да, конечно, так и есть. Они в ловушке. Они не могут отбиваться от этих монстров вечно. И что же – вот так он и погибнет, никому не известный и никем не воспетый, и смерть его будет отмечена лишь легкой рябью на поверхности воды?

Старпом приказал бросить линь, но не успели дотянуть его до борта, как со шлюпки раздался вопль. Один из беглецов вскочил на ноги, хватая себя за одежду. Он повернулся, и стало ясно почему: пока он сидел, на спину ему заползла улитка и вгрызлась в его тело где-то посередине позвоночника.

Другой моряк схватил улитку и попытался оторвать ее, но это лишь усугубило страдания бедняги, который, судорожно мечась в панике, ударил товарища в висок, и тот полетел за борт.

Упавший пытался забраться в шлюпку, но безуспешно: с каждым движением он лишь сильнее запутывался в зеленых щупальцах плавучей массы водорослей. Моля о помощи, он тянул руку к товарищам на большом судне, но был слишком далеко, чтобы втащить его на борт. Корабельные фонари беспокойно качались, тускло освещая жуткую сцену.

Тем временем улиток в шлюпке становилось все больше, и из-за попыток моряков их сдержать и ужасных судорог их товарища, плоть которого выедала улитка, шлюпка начала сильно раскачиваться и вскоре, конечно, перевернулась, выбросив своих пассажиров в задушенное водорослями море.

С корабля кинули линь, и один из беглецов даже сумел поймать его, но стоило ему это сделать, как он вскричал от боли: улитка впилась в его тело. Его крик мешался с криками товарищей, которые один за одним становились жертвами чудовищных созданий.

На глаза моряков, которые всего несколько минут назад желали беглецам гореть в аду, навернулись слезы. Но даже в аду их души не могли бы испытать таких страданий, как сейчас, когда их заживо пожирали склизкие монстры.

Джордж и остальные оцепенело стояли и смотрели, как их товарищи по команде корчатся в предсмертных муках и затихают, опутанные водорослями, а их головы жутким образом склоняются на зеленый ковер. Только когда улитки начали заползать на их лица, все на корабле отвернулись. Никому не хватило бы выдержки для подобного зрелища.

Похоже, богатая добыча, доставшаяся улиткам после неудачи беглецов, разбудила в них неистовую жажду крови. Разделавшись с останками тех, кто был в шлюпке – на которые Джордж мельком взглянул и заметил, что они обглоданы начисто, до костей, – они возобновили штурм «Стрижа».

Теперь улиток стало столько, что все предыдущие атаки можно было назвать вялыми. Их были тысячи. Они переползали через фальшборт, ползали по палубе, такелажу, костям мертвых. Из-за жуткой медлительности их движений вторжение лишь казалось еще более кошмарным.

Моряка, который глупо поддался панике и попытался найти убежище в вороньем гнезде, улитки стали попросту преследовать, медленно и упорно нападая на него в таких количествах, что он выпрыгнул из укрытия, лишь бы не быть съеденным заживо.

С тошнотворным звуком он шлепнулся на палубу, и его кровь тут же привлекла всех находившихся поблизости улиток. Несколько человек двинулись к ним, чтобы пресечь наступление моллюсков, но капитан велел остановиться.

– Уж лучше пусть они съедят его, а не нас, – сказал он мрачно. – Ему уже все равно.

Внутри у Джорджа что-то оборвалось. Он понятия не имел, что делать, но он не мог стоять и смотреть, как смерть приближается к нему дюйм за дюймом: знать, что мучительнейший конец неумолимо надвигается, было медленной пыткой.

Когда капитан призвал всех держать круговую оборону посередине палубы, поставив в центр фонари, Джордж тоже схватил один и скрылся из виду, помчавшись в подпалубные помещения. По пути ему пришлось обойти несколько улиток; как только он миновал их, они изменили направление движения и медленно поползли вслед за ним.

Почти обезумев от страха, Джордж стремглав бросился в кубрик и захлопнул за собой люк. В изнеможении рухнув на койку, он вдруг понял, что не проверил, есть ли здесь улитки, с колотящимся сердцем взялся за дело и, только убедившись в своем одиночестве, лег обратно.

Джордж зажал уши, чтобы не слышать какофонию, которая прорывалась сквозь обшивку корабля: приглушенные леденящие душу крики его товарищей по команде, которые мало-помалу уступали армии улиток.

Еще хуже казалась последовавшая за этим почти полная жуткая тишина, в которой было слышно, как улитки, отступая, тихо ползают и скребутся по палубе.

Прошли часы, прежде чем Джордж решился допустить мысль о том, чтобы вылезти из кубрика, а когда открыл люк, туда полился зловещий жемчужный рассвет.

Джордж поднялся по лестнице на верхнюю палубу, поскользнулся на склизких останках улиток и ударился головой о деревянный поручень. До чего же нелепо пережить нападение улиток, а потом сломать шею, упав с лестницы, – при этой мысли он позволил себе криво усмехнуться.

Джордж обрадовался, что живых улиток нигде не видно, но следы их нашествия были повсюду. Все вокруг напоминало поле битвы. Везде были разбросаны белые кости моряков: на скелетах не осталось ни лоскутка плоти, и они походили на спящую команду корабля-призрака.

Джордж подошел к поручням и выглянул за борт. Водорослей больше не было, совсем. Корабль свободен. Впервые за много дней бриз взъерошил Джорджу волосы. Но что толку? Он не мог управлять кораблем в одиночку. От него было немного пользы и с целой командой, а теперь он вообще ни на что не годится. Ему суждено дрейфовать в открытом океане, пока он не умрет с голоду или пока крушение не довершит начатое улитками.

Что-то потекло по щеке, Джордж дотронулся до лица и понял, что рассек лоб, когда поскользнулся. Капля крови упала с его ладони на палубу, разбившись о выцветшие доски маленькой багровой кляксой.

И тут Джордж услышал странный звук, не поняв сперва, откуда он идет. Что-то глухо постукивало и потрескивало, кажется, в самых недрах корабля: не наскочило ли судно на камни?

Но вскоре Джордж понял, что дело не в камнях. Трещала не обшивка – звук шел из-под палубы, и он увидел, что из каждого люка, из каждого отверстия медленно выползают изголодавшиеся улитки, неотвратимо продвигаясь вперед.

* * *

Лицо Кэти побледнело еще больше. Уверен, что и я был не лучше. Я всегда питал отвращение ко всяким моллюскам и ускорял шаг, проходя на рынке мимо прилавков с ракушками и морскими улитками: меня отталкивал их запах и вид, и я боялся, как бы после этой истории мое отвращение не усилилось.

– Тебе никогда не хотелось сделаться мореходом, Итан? – спросил Теккерей, откидываясь назад и проводя рукой по своим черным, как вороново крыло, волосам. – Ведь ты живешь на самом побережье, а в этих комнатах всегда полно моряков с их рассказами. Неужели тебе ни разу не хотелось все оставить и узнать, что там, за горизонтом?

– Нет, – солгал я. Как мог я уйти в море, бросив отца и Кэти, которой пришлось бы в одиночку справляться с его пьянством? Разве было у меня право сделать такой выбор?

Теккерей кивнул и грустно улыбнулся, будто показывая, что он угадал мои мысли, и, хотя улыбка казалась сочувственной, она меня возмутила.

– Может, оно и к лучшему, – сказал он. – Океан кишит всякого рода опасностями, и прожить обычную жизнь – настоящее благословение.

– Я не стал моряком не из трусости, если вы намекаете на это.

– Итан, замолчи, сделай милость, – сказала Кэти.

– Ну, ну. – Теккерей примирительно поднял руки. – Не горячись так. Я ничего такого не имел в виду. Смелость бывает разная. Чтобы принести в мир ребенка, нужно не меньше, а может, и больше смелости, чем для сражения с врагами или схватки со штормом. Я вижу, Итан, что ты не трус. Я не хотел тебя обидеть.

– Я не обижен, – сказал я, помолчав. – Извините меня. Характером я пошел в отца.

– Ах да, ваш отец. Его до сих пор не видно.

– Он придет совсем скоро. Не беспокойтесь.

– Разумеется. – Теккерей осушил свой стакан.

– Вас, кажется, очень интересует, где наш отец, – сказал я, несмотря на шиканье Кэти.

Теккерей улыбнулся.

– Ваш отец меня не интересует, уверяю тебя. К тому же он, наверное, не так гостеприимен, как ты и твоя прекрасная сестра. Говоришь, он вспыльчив?

– Не больше, чем другие, – снова солгал я.

– А как же случай с котом? – спросил Теккерей с самым озадаченным выражением лица. – Насколько я понял, ваш отец его чуть не убил.

– Но ведь он тогда был пьян, – объяснила Кэти, а затем зажала рукой рот, сообразив, что сболтнула лишнего.

– Кэти! – сказал я громче и резче, чем хотел. На глазах у нее выступили слезы.

Теккерей налил себе еще рома. Я обнял Кэти за плечи. Она меня оттолкнула.

– Мой отец хороший! – Я повернулся к моряку.

Теккерей кивнул.

– Иногда, когда он пьет, он об этом забывает, – продолжал я, – но в глубине души он хороший.

Однако, когда я произносил эти слова – и произносил искренне, – что-то произошло. У меня возникло странное чувство, что я больше не верю тому, что говорю. Я копался в памяти, ища счастливые детские воспоминания, но отца в них не было. Я убедил себя, что его изменило пьянство, но был ли он таким хорошим отцом, как мне того хотелось?

Теккерей провел рукой по своим все еще влажным волосам.

– Как я и говорил, – сказал он скучающим тоном, – я не знаю вашего отца. Твоя вера в него делает тебе честь, Итан. Уверен, что он на пути домой и что с ним все в порядке. Но не рассказать ли мне вам пока еще одну историю?

Я раскрыл рот, чтобы ответить, но опоздал.

– О, я так на это надеялась, – сказала Кэти, захлопав в ладоши.

Грязь

Бен и Питер Уиллис были близнецами. Они выросли на северном побережье Норфолка и знали его ручьи и болота так же хорошо, как линии и поры своей чумазой кожи – кожи, в каждую трещинку которой словно забилась грязь.

Бену казалось, что они с братом связаны невидимыми узами. Сколько он себя помнил, они всегда находились друг от друга не дальше, чем в десяти ярдах. Там, где кто-нибудь другой сказал бы «я», Питер постоянно говорил «мы». Он говорил «мы хотим есть» или «мы устали» и считал, что Бен чувствует то же самое, – к раздражению Бена, так оно всегда и оказывалось.

Бен никогда по-настоящему не был один. Он никогда не чувствовал себя отдельным, не зависимым от брата человеком. Как будто вместе они составляли единое существо, и без Питера он был не цельным, а только половинчатым.

Он ни разу не поделился этими мыслями с Питером; на самом деле, эта скрытность стала его протестом, ведь подразумевалось, что они должны рассказывать друг другу все. Бен скрывал свои чувства всегда, когда мог, и считал каждую затаенную обиду маленькой победой над тиранией близнецовости.

Но Бен не только не освободился от мысли о том, что навечно связан с братом, – он еще и помешался на идее, что они оба – противоборствующие стороны одной личности. Он поверил, что Питер – его корыстная, продажная и навязчивая часть, испорченная часть его собственной души.

С этим согласились бы немногие из тех, кто знал близнецов. Ведь, по правде говоря, оба брата слыли негодяями, и, если бы кто-нибудь захотел измерить, насколько они пропащи, наверняка бы оказалось, что скорее Бену, а не Питеру, недостает располагающих к нему качеств. Питер, по крайней мере, был обаятельным. Конечно, он использовал обаяние намеренно, для маскировки истинного нрава – так фокусник обманывает публику отвлекающими жестами, – и обаяние это проявлялось в улыбке, которая к нему совершенно не шла, ямочках на щеках, как у мальчишки-певчего или позолоченного херувима, да подкупающей честности при нечестивых делах. Но Бен не мог похвастать и этим.

Бен считал Питера дьяволом, что сидит на плече и толкает на нечаянные или вынужденные грехи и злодеяния, которых в противном случае можно было избежать. Он приписывал брату почти сверхъестественную способность искушать и убеждать, оправдывая этим собственные трусость и безволие.

Каждый раз, когда Бен крал, или лгал, или бил какого-нибудь несчастного дубинкой, или угрожал ножом, он позволял себе верить, что никогда бы так не поступил, если бы не пагубное влияние его близнеца. Несдержанные поступки или несдержанные обещания – он никогда ни в чем не виноват.

Питер часто улыбался своей обаятельной улыбкой и говорил: «Я здесь, рядом, братишка. Будь спокоен». В детстве это обнадеживало. Питер всегда был смелее, всегда бесстрашно защищал брата. Теперь же эти слова звучали как угроза, как пожизненный приговор.

Бен и Питер вместе подались в моряки и нанимались на торговые суда, курсировавшие между Норфолком и Нидерландами[20]. Так они спасались от тусклой и безрадостной жизни, но каждый раз, когда обрушивался шторм, Бен твердил себе, что и это придумал Питер, а вот он, возможно, предпочел бы относительную безопасность суши, если б умел принимать решения.

Но, так или иначе, они связали жизнь с морем, и, несмотря на опасности, жизнь эта вполне им подходила. Моряки не были скованы – или, по крайней мере, не считали, что скованы, – теми же правилами, что люди на земле. Поэтому от моряцкой жизни братья старались взять все возможное.

Они в очередной раз вернулись в родной порт в Кингс-Линне, и Бен с отвращением говорил себе, что предстоящая встреча с контрабандистами – тоже всецело идея Питера, хотя сам он жаждал заполучить обещанные деньги даже сильнее, чем его брат.

Контрабандисты вели дела скрытно и тайно, не хуже масонов, но у братьев был свой человек – друг детства, – который служил им посредником. Близнецы Уиллисы сговорились с Таббсом, старшим рулевым, перетащить в лодку из трюма кое-какой груз, пока капитан будет ужинать в Кингс-Линне у мэра.

В назначенный час все было уложено, Бен с Питером украдкой перебрались в лодку и погребли к берегу. Приближался вечер; солнце низко висело на западе, и море было гладкое и блестящее, словно серебряное блюдо; тишину нарушал только плеск весел да свист кроншнепов вдалеке.

С виду Бен был спокоен, но в душе у него от предстоящей встречи с контрабандистами нарастал ужас: ведь тем ничего не стоит совершить убийство, особенно когда дело касается таких мальчишек, как они с Питером.

Питер, напротив, наслаждался приключением – улыбка растянулась от одного грязного уха до другого.

– Мы на месте. – Он поднял весла, и лодка закачалась на серой воде. Он сложил руки рупором и удивительно правдоподобно изобразил щебет кулика-сороки.

С болота донесся свист кроншнепа.

– Они здесь, – сказал Питер, снова налегая на весла и направляя лодку в узкую речку, которую было не видно с моря из-за илистого берега.

– Пошли, – позвал он, привязав лодку к ветхому, покрытому лишайником столбику и спрыгнув на берег.

Они накрыли привезенный товар грубым одеялом и втолкнули лодку в еще более узкую протоку, чтобы ее не было видно совсем.

Затем Бен, как обычно, последовал за Питером в неизвестность: по ухабистой тропинке к маленькому трактиру с выложенными галькой стенами, которые купались в теплом свете заходящего солнца. Из массивных печных труб вился черный дым.

Переступив порог «Черной лошади», Бен словно вошел в пещеру и поначалу ничего не мог разглядеть. Мало-помалу из мрака возник каменный пол, потолок с черными балками, стойка темного дерева, а за ней – угрюмый рослый трактирщик.

– Господа? – проскрипел он, и это прозвучало угрожающе.

– Мы к Дэниелу Хайду.

– Впервые слышу о таком, – сказал трактирщик. – Что вам налить?

– Если он сюда заглянет, передайте, что его искали Питер Уиллис с братом. – Питер похлопал Бена по руке, и они развернулись к выходу.

– Придержи коней, – раздался голос из комнаты справа.

Бен обернулся показавшемуся оттуда человеку, который пригнулся, чтобы не задеть низкую притолоку. Прищурившись, незнакомец шумно втянул носом воздух и схватил Питера за горло.

– Вас только двое? – тихо спросил он, глядя на Бена. Питер хрипел и корчился, его лицо наливалось кровью.

– Да, – ответил Бен.

– За вами следили?

– Нет.

– Уверен?

– Да, – ответил Бен, глядя на Питера, у которого уже закатывались глаза.

– Хорошо, – сказал контрабандист, отпуская Питера. Тот нетвердым шагом отступил, держась за шею и судорожно кашляя, как наглотавшийся шерсти кот. Контрабандист свистнул, и из темноты появились еще пятеро.

– Что ж, посмотрим, что вы привезли. – С этими словами он надел поношенную шляпу и направился к двери. Бен бросил взволнованный взгляд на Питера: тот, к его удивлению, улыбался.

– Будь спокоен, братишка, – сказал он, кашлянув. – Я здесь, рядом.

Они привели контрабандистов к лодке, и Хайд, их главарь, тщательно проверил весь товар, со знанием дела пробуя табак и бренди. Уверившись в качестве, он одобрительно кивнул своим людям и обернулся к Бену и Питеру.

– Хороший товар, – сказал он.

– Так мы в деле? – спросил Питер.

– Но вот какая штука, – сказал Хайд со вздохом. – Что мешает мне и моим ребятам просто прирезать вас, как пару селедок, и забрать все ваше добро?

– Тогда, – хладнокровно ответил Питер, – такого добра больше не будет.

– И что? – спросил контрабандист. – Поставщиков у нас много.

– Поставщиков дрянного джина – возможно. А я могу достать портвейн. Могу достать шелк. Могу достать опиум.

Хайд ухмыльнулся.

– Ты мне нравишься, – сказал он, кивнув Питеру, и повернулся к Бену. – А вот ты – нет. Близнецы – это против природы, что-то в тебе есть такое…

– Ну, вообще-то, – сказал Питер, – мы работаем вдвоем, так что нам всем надо научиться ладить друг с другом.

Несколько минут стояла напряженная тишина, но потом Хайд снова кивнул и знаком приказал своим людям разгружать лодку. Действовали они по-военному четко. Привели другую лодку, и вскоре контрабандисты приготовились отплыть.

Хайд вынул из кармана кожаный кошелек, взвесил в руке и бросил Питеру, тот открыл его и заглянул внутрь, улыбаясь своей обычной улыбкой и показывая ямочки на щеках.

– Такого у меня еще много, приятель, – сказал Хайд.

– Тогда до встречи, – сказал Питер.

– До встречи. – И Хайд уселся в лодку. – Не ошивайтесь тут. Тут повсюду таможенники, и они просто звери, уж вы мне поверьте. Еще и двух недель не прошло с тех пор, как одного из них убили при исполнении. Настроение у них сейчас паршивое.

Лодка удалялась, и он посмотрел на Бена.

– Если вас поймают, молчите о том, что видели нас. А не то я вас обоих кастрирую.

Как только контрабандисты оказались настолько далеко, что не могли их слышать, Бен начал поносить брата. Он зло толкнул его, но Питер только рассмеялся, и Бен рассвирепел еще больше.

– Успокойся ты, – фыркнул Питер. – Ничего они не сделают.

– Да это же головорезы! – прошипел Бен. – Однажды они закончат на виселице, и мы вместе с ними, если ты не будешь осторожнее.

– С чего это ты заговорил о виселице? – спросил Питер. – Никто там не закончит. Бренди, который мы им продали, окажется в погребах у мировых судей, членов парламента и помещиков. Здесь никто контрабандистов не вешает, Бенджи. Может, выпорют одного для виду, и всё. Напрасно ты разволновался.

– Ты же слышал, что он сказал про таможенников, – напомнил Бен.

– Он просто хотел нас припугнуть, – сказал Питер (опять эта его улыбка с ямочками!). – И у него, кажется, получилось. Но ты будь спокоен, братишка. Я здесь. Я всегда рядом. – Он вытянул руку с кошельком и позвякал содержимым. – И мы только что заработали столько, сколько получаем за год, а может, и за два. Это надо отпраздновать.

– Ты же не думаешь вернуться в «Черную лошадь»?

– Вот уж нет. Пойдем в трактир «Лиса и гончие». Он чуть выше по тропинке. Давай, веселее.

Питер пошел вперед, и Бен, немного поколебавшись, последовал за ним.

– Мне просто не нравится водить знакомство с такими людьми, – сказал Бен недовольно.

– Какими? – спросил Питер и пнул камешек, послав его в речушку, вдоль которой они шли. – Людьми, которые дали нам столько денег за товар, который мы стащили с корабля? Так тебя вроде никто не заставлял, а? И деньги брать не заставляли тоже. Ты не слишком-то от них отличаешься.

Бен остановился и встал как вкопанный.

– А мне кажется, отличаюсь.

– Знаю, ты хочешь быть лучше них, – сказал Питер дружески. – Думаешь, что ты лучше них, лучше меня, но, как по мне, ты все равно подлец, ведь так?

Питер ухмыльнулся брату.

– Ты ведь постоянно во что-нибудь ввязываешься, а я всегда рядом и готов тебе помочь. Ты, видно, забыл, что все это предприятие – твоя идея.

– Моя? – закричал Бен. – Неправда! – Но он смутно припоминал, что разговаривал со старшим рулевым Таббсом… Нет, не мог он такого придумать. Это очередной фокус Питера, который, как обычно, хочет переложить вину на него.

– Будь спокоен, братишка, – сказал брат. – Питер здесь. Я рядом, и буду рядом всегда. А иначе для чего нужны братья?

Бен отвернулся, хмурясь на закатное солнце.

– Но, может, пора начать с чистого листа? – хитро спросил Питер. – Может, лучше швырнуть эти деньги в речку?

Бен снова повернулся к брату, который, стоя на скользком глинистом берегу, наклонился над водой и подбрасывал кошелек в ладони. Питер широко улыбнулся, подначивая Бена подойти и отнять деньги. Но вдруг он не рассчитал движения и, стараясь поймать кошелек, соскользнул с берега прямо в липкую болотную грязь и сразу провалился в нее по пояс.

Питер бранился и кричал, чтобы Бен помог ему, но тот смеялся, с наслаждением наблюдая, как брат нелепо барахтается, наполовину увязнув в серой жиже.

– Хватит смеяться, помоги мне, – прокричал Питер, размахивая руками, с рукавов его плаща летели капли грязи.

– Тихо, – сказал Бен. – Из-за тебя сюда все местные сбегутся.

Бен двинулся к брату, но едва не поскользнулся сам и даже в тусклом свете заметил, как быстро ноги Питера увязли в грязи, так что он вдруг испугался и отступил. При виде этого болота и при мысли о том, что его может туда засосать, Бена охватил ужас.

И вдруг Бен заметил кошелек, который Питер, падая, выронил: заветный кошелек со всеми их деньгами. Он лежал на твердой земле – на тропинке. Питер перехватил взгляд Бена и угадал его мысли с такой легкостью, будто они были написаны у брата на лбу.

– Вытащи меня отсюда, – прошипел Питер, который погрузился в грязь уже по грудь, и в его голосе впервые послышались панические нотки. Он потянулся вперед, безуспешно пытаясь нащупать в жиже что-нибудь, за что можно ухватиться. – Вытащи, и можешь забрать себе всё. Клянусь, все деньги – твои.

Но слова Питера прозвучали неубедительно – Бен, криво ухмыляясь, поднял кошелек и положил его в карман. Ставить условия Питер не мог, ведь у него больше не было ни кошелька, ни возможности его отобрать.

– Вытащи меня, сукин ты сын! Сейчас же! – выплюнул он. – А не то…

– А не то что? – спросил Бен, но его голос был не таким дерзким, как слова, а ладони внезапно вспотели. – Не тебе сейчас ставить условия.

– Я тебя прикончу! – прорычал Питер, его лицо побагровело от ярости. – Прикончу, так и знай!

– Сомневаюсь, – сказал Бен, поднимая воротник плаща, чтобы защититься от холодного ветра, который задул на болотах.

– И что, оставишь меня умирать? – Питер ударил ладонями по грязи, забрызгав ею лицо. – Ты ведь такой благородный, не чета тем контрабандистам. Но разве то, что ты сейчас делаешь, не убийство?

– Я тебя не трогал, – холодно ответил Бен. – Даже пальцем не коснулся.

Питер глубоко вздохнул и улыбнулся, на его щеках появились знакомые ямочки.

– Да брось, Бен, – сказал он. – Мы ведь братья, и даже больше – близнецы. Мы части одного целого, Бен. Признай же: я всегда был рядом, когда ты нуждался во мне. Я и сейчас рядом, и буду рядом всегда.

Бен как будто не слушал. Он оглядывался, ища что-то, а потом ушел по тропинке и вскоре вернулся с длинной палкой.

– Отлично, Бен. – В голосе Питера послышалось облегчение. – Вот это дельная мысль.

Бен протянул палку, дюйм за дюймом проталкивая ее между рук Питера, пока она не оказалась прямо у его ухмыляющегося лица, и резко ткнул вперед, ударив брата в нос и оглушив его.

Из носа у Питера сразу закапала кровь. Бен ударил снова. Лицо у Питера было в грязи, оглушенный, он не мог разглядеть брата и пытался различить впереди хотя бы размытые формы, но вдруг палка уперлась ему в грудь, и Бен налег на нее изо всех сил, толкая Питера от берега, все глубже в болото.

Питер попытался выдернуть палку из рук Бена, но безуспешно. От мокрой грязи его руки отяжелели и стали скользкими. Сил у него почти не осталось. Все было кончено.

– А знаешь, – сказал Питер с горечью и выплюнул кровь; грязь доходила ему уже до подбородка. – Если я умру здесь, то заберу тебя с собой.

– И как же ты это сделаешь? – спросил Бен, сильно ткнув брата палкой в грудь.

– Ты не забыл про таможенников? – прошипел тот. – Они будут рады отомстить за убитого товарища. Каково тебе будет, когда они поймают тебя тут, на болотах, со всеми этими деньгами?

Бен уставился на Питера.

– Ты же сказал, контрабандисты просто нас пугают, – сказал Бен. – Да и как таможенники меня найдут?

– На помощь! – вдруг закричал Питер. – Контрабандисты! На помощь!

Бен ударил вопящего брата концом палки в лицо и налег на нее изо всех сил, пока жижа не залилась Питеру в открытый рот, а его крики не превратились в бульканье грязи. Только выпученные глаза выделялись на его испачканном лице, перекошенном от ярости и страха. Еще один удар, и Питер погрузится в хлябь еще глубже, болото с жадным хлюпаньем поглотит его, а на поверхности не останется ни ряби, ни пузырей, как будто Питера никогда здесь и не было.

Но, к ужасу Бена, вокруг стали появляться фонари, вспыхивая на горизонте словно светляки. Его охватила паника. Он слышал, что иногда охотники на контрабандистов ходят с собаками, а может, они даже на лошадях – и уж точно знают болота лучше него.

Он бросил палку и побежал, костеря Питера на ходу. Он бежал, не смея оглянуться, и понял, что несется к «Черной лошади». Тут он увидел у тропинки перевернутую лодку и, подняв один борт, скользнул под нее.

Бен лежал, слушая биение своего сердца. Он прислушивался, не раздастся ли снова крик Питера, но было тихо. И вдруг он различил шаги, а в узкой щели между бортом лодки и землей показался чей-то сапог. Таможенники!

Когда они проходили мимо, до Бена донеслось их сердитое бормотанье, но о Питере речи не было: только о неудачной вылазке, усталых ногах и эле, который они намеревались выпить.

Таможенники, должно быть, прошли мимо речушки, в которую свалился Питер. Несмотря на сумерки, они не могли бы его не заметить. Бену ничего не оставалось, кроме как заключить, что Питера полностью засосало в грязь, и он испытал восхитительное облегчение, как будто с его спины сняли тяжелейший груз.

Убедившись, что таможенники ушли, Бен выбрался из-под лодки. Нужно доплыть до корабля, пока тьма не сгустилась настолько, что можно сбиться с курса. Он помчался во весь дух, чтобы опередить наступающую ночь, и ни разу не оглянулся на речушку, где, увязнув в грязи, лежал его брат.

Когда Бен вернулся на корабль, старший рулевой оттащил его в сторону.

– Где вас черти носили? – сказал он и, убедившись, что вокруг никого нет, схватил Бена за горло. Было темно, только единственный фонарь бросал на них жутковатый свет. – Скоро вернется капитан. Где мои деньги?

– У меня их нет! Контрабандисты нас провели. Я едва унес ноги. Ты только посмотри на меня, – сказал он, показывая на свою заляпанную грязью одежду.

Свободной рукой Таббс обшарил карманы Бена и вскоре нашел кошелек. Он отпустил Бена и перевернул кошелек над ладонью. Но оттуда не посыпались монеты, а вытекла серая жижа. Старшина стряхнул ее с руки и снова схватил Бена, который в растерянности уставился на кошелек.

– Это еще что? – прорычал Таббс. – Вздумал меня за нос водить, мальчишка? И где твой брат?

К Бену вернулась сообразительность.

– Его поймали таможенники. Это я и пытался сказать. Сбежать сумел только я. Питеру повезло меньше.

– И что мне сказать капитану? – спросил Таббс.

Бен уже успел немного это обмозговать.

– Просто скажите, что он заскучал по дому, – ответил он. – Скажите, что он собрался остаться с давними друзьями и бросить моряцкую жизнь.

Старший рулевой замер и на пару секунд задумался. Что-то в Бене его настораживало. Не доверял он ни этому мальчишке, ни его брату.

– Не знаю, что вы затеяли, – сказал Таббс, тыча Бена в грудь, – но меня никому не провести. Вы с братом мне задолжали, и лучше бы тебе найти способ рассчитаться, а не то пожалеешь, что ты и впрямь не попался таможенникам.

Громко топая, он ушел, а Бен все смотрел на кошелек, валявшийся на палубе. Он ничего не понимал. Питер, должно быть, обманул его – но как? Бен же слышал, как бренчали монеты. Тут его схватил за руку подвыпивший капитан, который только что вернулся.

– Только посмотри на себя, чумазый болван, – сказал капитан. – Ты, вообще-то, который из двоих?

– Питер, сэр. То есть Бен, сэр.

– Ты что, пытаешь острить, мальчишка? – спросил капитан.

– Нет, сэр, – ответил Бен.

Бен спустился вниз. Гамак Питера пустовал. Бен забрался в свой, прихватив на всякий случай нож. Он пытался не заснуть, но усталость взяла свое: он провалился в сон и проснулся, как ему показалось, через несколько минут (хотя прошло несколько часов), встревоженный и сбитый с толку.

Что-то случилось с его гамаком. Сперва ему показалось, что он лежит в собственной крови, но вскоре он понял, что это совсем не кровь. Гамак был полон грязи – влажной, вонючей болотной грязи.

Над холодным Северным морем занималась заря, когда ошеломленный Бен выбрался из гамака и поднялся на палубу, спотыкаясь в полутьме и борясь с тошнотой. Его встретили озадаченными взглядами. Капитан подошел к нему и оглядел с головы до ног, будто не мог до конца поверить глазам: с одежды Бена капала грязь.

– Иди почисти одежду и вымой палубу, – велел капитан. – И чтоб никакой халтуры, а не то я вышвырну за борт вас обоих – и тебя, и твоего брата.

– Сэр, значит, старший рулевой ничего вам не сказал? – спросил Бен.

Капитан уже уходил, но теперь обернулся.

– Ну как же, – ответил он, – небылицу о том, что твой брат сбежал домой, я уже слыхал. Да, об этом старший рулевой рассказал.

– Но, сэр, – начал было Бен, – клянусь…

– Ты бы, пожалуй, поклялся в чем угодно, будь в том выгода, – сказал капитан, сплевывая на палубу прямо под ноги Бену. – Не знаю, что вы там наплели Таббсу, но я на это не куплюсь, потому как собственными глазами видел твоего брата самое большее пять минут назад.

С этими словами капитан повернулся на каблуках и ушел, а Бен остался смотреть ему вслед, сердце его будто стиснула ледяная рука. Питеру удалось спастись. Он вырвался из трясины, сбежал от таможенников – одному Богу известно как – и, охваченный жаждой мести, вернулся на корабль. Наверняка это Питер налил грязи в его гамак. Ясно одно: нельзя сидеть и ждать, пока в брюхо вонзится уготованная тебе свайка.

Бен обшарил весь корабль в поисках брата, мысли гудели потревоженным ульем. Как Питер выбрался из грязной речушки? Он, должно быть, нашел и украл лодку и приплыл обратно на корабль. И теперь убьет его при первой возможности, в этом Бен не сомневался.

Но как Бен ни искал, никаких следов Питера он не обнаружил. Возможно, капитан – который, как все знали, был не дурак выпить, – просто ошибся. Только на это и оставалось надеяться. Корабль направился в Голландию, а Бен вымыл палубу, как было приказано, озираясь при этом в поисках Питера.

Брата не было ни на палубе, ни внизу, ни наверху. И вдруг Бен заметил цепочку следов на палубе, которую он только что с таким тщанием отдраил.

Как это возможно? Они уже отплыли от побережья на мили, откуда здесь эти грязные следы?

– Я, кажется, велел тебе все тут вымыть, – сказал капитан, проходя мимо.

– Да, конечно, сэр, – сказал Бен. Питер пытался его напугать. Он на корабле; Бен это чувствовал. Каким-то образом его близнец выбрался из болота и вернулся на судно.

Остаток утра Бен провел, постоянно оглядываясь, дергаясь и вздрагивая от каждого всплеска и скрипа веревки. Наконец он заметил знакомый силуэт: его брат направлялся на корму корабля. Бен ринулся к нему, опрокинув по пути ведро с водой и сбив с ног двоих товарищей по команде, которые бранили его, пока он стоял и смотрел на пустое место, Питер же словно растаял в воздухе.

Это повторялось весь день. Бен углядел, что Питер спускается в трюм, но тот оказался пуст. Он увидел Питера в компании других моряков, но, когда они разошлись, чтобы приняться за работу, брата уже не было.

– А ну-ка, – сказал капитан, хлопнув Бена по руке так, что он подпрыгнул, – займись делом! Полезай наверх и осмотри грот-марсель. Шэдболту показалось, что он порван.

Бен начал взбираться по вантам.

Он влез на рею грот-марселя – длинную горизонтальную перекладину поперек грот-мачты, на которую крепится грот. Здесь, среди парусов, Бену всегда нравилось, и теперь даже страх перед Питером стал угасать. Здесь, высоко, он был словно птица, а белые паруса раздувались и клубились вокруг, точно облака. Но тут он обернулся и увидел на рее знакомый силуэт.

– Питер… Я просто хотел тебя проучить, – начал Бен заранее заготовленную речь. – Я бы никогда… – Он взглянул на брата, и его голос стих.

Питер улыбался. Он все еще был с головы до ног покрыт зловонной грязью, которая медленно стекала по его лицу и капала с одежды. Бен в ужасе смотрел, как грязь попадает брату в глаза, но тот не моргает.

– Боже милостивый, Питер, – сказал Бен. – Ты выглядишь…

– Будь спокоен, – пробулькал Питер. – Я здесь, братишка. Я всегда буду рядом.

Его рот разъехался в улыбке, на щеках показались ямочки, а грязь отвратительно сочилась меж зубов и текла по его подбородку. Питер разинул рот еще шире, и грязь хлынула ему на грудь неиссякаемым липким потоком.

Питер, пошатываясь, двинулся к Бену, и тот, пытаясь заслонить лицо, выпустил веревки и ухнул вниз, и крик замер у него в горле, когда он ударился головой о палубу с таким громким тошнотворным треском, что вся команда замерла, будто заслышав выстрел мушкета.

Порой моряки срываются с вант, но чтобы в тихий безветренный день? Смотреть на разбитое лицо было непросто, но многие из моряков в свое время видали несчастные случаи и похуже. Однако все присутствующие глядели растерянно и тревожно потому, что были уверены: падал один человек, теперь же на палубе лежало два мертвых тела: оба на боку, с согнутыми в коленях ногами, близнецы словно по-прежнему находились в утробе. Но еще страннее было то, что тела покрывал толстый слой зловонной грязи, которая смешивалась с растекающейся по палубе темно-багряной кровью.

* * *

– Это ужасная смерть, – сказала Кэти, когда Теккерей кончил рассказ.

– Какая именно? – спросил тот с усмешкой. – Утонуть в болоте или упасть с мачты?

– И та и другая, – ответила Кэти. – А вы когда-нибудь убивали, Теккерей?

– Кэти! – шикнул я. – Как можно спрашивать такое?

Но меня беспокоило не то, что вопрос был неуместным: я боялся услышать ответ. К моему ужасу, но не к удивлению, Теккерей медленно кивнул.

– Убивал, – сказал он. – Но я этим не горжусь. Я служил на флоте, и всех, кого я убил, я убил в бою. Война делает убийцей любого.

Кэти смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Вы застрелили их, сэр? – спросила она. – Или зарубили мечом?

– А вы, похоже, кровожадная девица. – Он усмехнулся. – Начитались страшных историй. Оттого у вас в голове темные мысли.

– Но это так волнующе.

– Может показаться и так, – сказал он с легкой грустью.

Я слушал их беседу с нарастающей тревогой. Мне строго-настрого запретили открывать дверь, а я, как оказалось, впустил в дом убийцу, который сам в этом сознался, пусть он и служил на флоте. Где гарантия, что отец, когда он вернется, сможет противостоять Теккерею?

– Вы сказали, что служили на флоте, мистер Теккерей, – сказал я. – Но теперь не служите? Почему же вы до сих пор носите форму?

– Теперь я хожу на другом корабле, Итан, – ответил он. – И служу другому капитану.

– Значит, вы дезертир? – спросил я холодно. – И потому вы такой скрытный?

– Нет, Итан. Я не дезертир. И, будь добр, не обвиняй меня в этом второй раз.

– Мне казалось, Итан, что вмешиваться в дела мистера Теккерея невежливо, – сказала Кэти.

– Ничего страшного, мисс, – сказал Теккерей с улыбкой, которая на менее бесстрастном лице могла бы показаться теплой. – В вашем доме я чужой. Итан имеет право быть подозрительным.

– Я вижу, вы уклоняетесь от ответа, – продолжил я. – Почему же вы носите форму Королевского военно-морского флота?

Теккерей глубоко и шумно вздохнул, будто устав от расспросов надоедливого ребенка.

– Я был еще мальчишкой, когда пошел в мичманы, – сказал он. – И мальчишкой же участвовал в битве.

– Это, должно быть, ужасно, – сказала Кэти. – Вам было очень страшно?

– Да, мисс Кэти, мне не стыдно в этом признаться, – ответил он. – В битве нет бесстрашных. Тот, кто утверждает иное, просто лжец. Я видел, как военных – бывалых военных – рвало от страха, когда подходили вражеские корабли и палили пушки. Я видел, как от людей – хороших людей – оставались лишь кровавые ошметки.

Теккерей, казалось, снова погрузился в воспоминания. Или, по меньшей мере, принял вид человека, погрузившегося в воспоминания. Я относился к его словам и поступкам с большим недоверием и отметил, что он так и не объяснил, почему до сих пор носит военную форму и к какому кораблю приписан.

– О, поглядите. – Кэти неловко попыталась переменить тему. – Кажется, ветер слабеет.

– Да, – Теккерей быстро глянул в окно, а затем на меня. – Полагаю, шторм понемногу стихает. В таком случае мне, возможно, уже пора вас оставить.

– Нет, – сказала, к моему вящему ужасу, Кэти. – Там все еще льет дождь и погода все такая же ужасная. И слышать об этом не хотим, правда, Итан?

Теккерей посмотрел на меня весьма гнетущим взглядом.

– Да, – сказал я. – Конечно, правда.

– И раз уж вы остаетесь, Теккерей, – сказала Кэти, – можете рассказать нам еще одну историю.

– И о чем же вы хотели бы послушать, мисс Кэти? – спросил он.

– О пиратах! – ответила она не колеблясь. – Встречались ли вам в путешествиях пираты?

– Кэти, помолчи! – Я даже покраснел: такую глупость она сморозила. – Как это возможно? Век пиратов давно прошел.

– Ну-ну. Пираты, Итан, будут всегда, пока существуют корабли и море, – сказал Теккерей неприятным покровительственным тоном.

– Пожалуй, вы правы, – сказал я. – Но я имел в виду настоящих пиратов, сэр: Рэкхема, Кидда, Черную Бороду…

Теккерей улыбнулся, его золотой зуб сверкнул.

– А вы, значит, разбираетесь в пиратах?

– О да, – сказала Кэти. – «Всеобщую историю грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами» мы особенно любим.

– Вы слышали об этой книге, сэр? – спросил я.

– Ту, что написал капитан Джонсон? Да, слышал. Говорят, это весьма подробный труд. Но неполный.

– Неполный? – переспросил я.

– Выходит, что так, разве нет? – ответил он. – Ведь если я не ошибаюсь, там ничего не сказано о капитане Риве.

Мы с Кэти недоуменно переглянулись.

– Кто это – капитан Рив? – спросила она. – Пират?

– Всего лишь самый опасный пират, который когда-либо бороздил владения Нептуна, – ответил Теккерей. – Вообще-то у меня есть одна история как раз о нем. Хотите послушать?

– Конечно же хотим, – сказала Кэти, и я согласно кивнул.

– Очень хорошо, – сказал он. – Тогда начнем…

Макака

В один прекрасный июньский день небольшой бриг «Лис», идущий из Бостона, штат Массачусетс, был перехвачен по пути к Гаити судном под красным флагом с изображением черепа и черного сердца.

Пираты захватили «Лиса» и согнали всю команду на верхнюю палубу. Моряки, как им казалось, простояли на солнце целые часы, пока караульщики посмеивались над их мучениями, развалясь в тени фока[21] и нарочито рассматривая свои пистолеты и абордажные сабли.

В команде «Лиса» был мальчик лет тринадцати – точной даты дня своего рождения он не знал; звали его Льюис Джексон. Он наблюдал за разграблением судна с большим интересом.

Вдруг по кораблю пронеслось шиканье, ухмыляющиеся караульщики подобрались и встали по стойке «смирно» – правда, в пиратском понимании, то есть расхлябанно переминаясь на месте. Из самой густой тени медленно вышел их главарь.

Льюис увидел, что это высокий человек, гораздо выше всех моряков обеих команд; из-за своего роста он был худощав, с длинными руками и ногами и упругой походкой голодного кота.

Его светло-голубые глаза были посажены глубоко, но так и сверкали из-под тяжелых век. Вместо шляпы на голове повязан красный платок. В ушах висели золотые серьги, а на запястьях и предплечьях блестели золотые браслеты.

– Итак, парни, – сказал он с ухмылкой. – Я буду говорить прямо, не сворачивая с курса. Все мы здесь моряки. Ваш корабль захватил Тобиас Рив. Кто-то из вас, возможно, знает меня под именем Рив Черное Сердце.

В команде «Лиса» зашептались. Действительно, это имя слыхал каждый; все, кто плавал от штата Мэн до Панамы, боялись одного его упоминания.

– Черным Сердцем, – продолжал пират свою хорошо заученную речь, – меня зовут потому, что на нашем флаге изображены мертвая голова и черное сердце… – Тут он сделал паузу, чтобы усилить впечатление, и ухмыльнулся еще шире. – А еще потому, что у меня, говорят, жестокая натура.

Льюис помнил услышанные в пабах и тавернах рассказы о нападениях пиратов и о том, как безжалостно Черное Сердце убивает людей. Поговаривали, что он прикончил уже сотню человек и не собирается останавливаться.

– Я уже сказал, что держусь прямого курса и буду говорить правду, а потому не стану отрицать, что на моей совести убийств более чем достаточно, но я, не в пример этим трусам из Королевского флота, никогда никого не вешал и не порол до смерти. Всякому, кого я отправил к праотцам, я смотрел перед смертью в глаза – такова святая правда.

Льюис видел, что эти слова никого особенно не утешили, но втайне восхитился этим пиратом.

– Уверен, все вы парни храбрые и, возможно, сочтете своим долгом сопротивляться, пока мы будем освобождать корабль от всех ценностей, что найдем на борту. Мы и сами вояки, мы это понимаем и уважаем – так ведь, ребята?

Пираты согласно загудели.

– Но мой долг – предупредить вас, что всякое сопротивление будет смертельно для сопротивляющегося. – Черное Сердце широко и великодушно улыбнулся. – Подумайте о своих женах и возлюбленных и не мешайте нам. Даю слово, мы не тронем никого, кто не будет стоять у нас на пути.

И пираты принялись за дело, унося с «Лиса» все, что представлялось им ценным. Когда они забрали что хотели, Черное Сердце звонко хлопнул в ладоши.

– А теперь, друзья мои, – сказал он, – нам пора откланяться. По традиции мы спрашиваем моряков каждого захваченного корабля, не захочет ли кто из них присоединиться к нашей команде. Ну, что скажете? Желает ли хоть один из вас стать свободным человеком?

– Думаю, я отвечу за всю команду, – ответил капитан «Лиса». – Никто здесь не присоединился бы к вам, даже если бы от этого зависела их жизнь.

– Разве? – сказал Черное Сердце. – Это правда, парни? Никого из вас не привлекает жизнь буканьера, когда каждый получает свою долю добычи и каждый имеет право высказать мнение о том, как нам вести дела?

– Я уже ответил тебе… – начал было капитан, но его прервал вскинутый пистолет.

– Я спрашиваю их, а не тебя, – сказал Черное Сердце.

– Я хочу присоединиться, сэр, – вызвался стоящий слева от Льюиса моряк по фамилии Грин, родом с острова Ньюфаундленд.

– Добро пожаловать, дружище, – сказал Черное Сердце. – И можешь впредь обходиться без «сэра». Мне, да и любому другому, достаточно «капитана».

– Тебя повесят, Грин, уж я прослежу, – сказал капитан «Лиса». – Это мятеж. Это…

– Закрой рот, или сам будешь болтаться на бушприте[22] своего корабля, – прорычал Черное Сердце.

– Мне казалось, ты никого не вешаешь, – сказал капитан.

– А я и не стану, – ухмыльнулся Черное Сердце. – Это сделают твои люди. А теперь цыц, не то у меня кончится терпение. Кто еще хочет пожить вольной жизнью?

– Я, – раздался еще один голос, и Льюис не сразу понял, что этот голос – его собственный.

– Льюис, – прошипел капитан, – что ты вытворяешь?

Льюис шагнул вперед, пираты захохотали, но Черное Сердце махнул пистолетом, веля им прекратить.

– А ну, парни, – сказал он. – Думается мне, что, раз этот молодчик не сплоховал и подал голос, нам тоже не следует праздновать труса: возьмем его в команду. Льюис, тебя ждет хорошая жизнь.

Черное Сердце снова обернулся к команде «Лиса».

– Провизии мы вам оставили не так уж много, но воды у вас достаточно, чтобы вернуться к берегу.

– Нам что, поблагодарить вас за это? – спросил капитан «Лиса».

Улыбка вмиг слетела с лица Черного Сердца.

– Мне не нравится, когда со мной разговаривают в таком тоне, так что скажи спасибо, что я не отстрелил тебе ухо. Лучше тебе извиниться.

– И не подумаю, – сказал капитан.

– А ты храбрец, признаю, – сказал Черное Сердце. – Так ведь, ребята?

Пираты, как обычно, согласно загудели. И тут Черное Сердце поднял пистолет, нажал на спусковой крючок, и капитан повалился на палубу, точно тряпичная кукла. Льюис уставился на упавшее тело, а затем последовал за пиратами в шлюпку, которая должна была доставить всех на их корабль, «Удильщик».

– Тебя это беспокоит, парень? – спросил Черное Сердце, когда пираты отплыли от «Лиса». – Что я застрелил вашего капитана?

– Нет, – ответил Льюис. Пока ответ только зрел в его голове, это была бравада, но, когда слова слетели с его губ, они оказались правдой. Смерть капитана его совсем не беспокоила. Пожалуй, он был взволнован, даже взбудоражен, но не обеспокоен

– Капитан был плохим человеком, чуть что – всех порол. Туда ему и дорога.

Черное Сердце усмехнулся и хлопнул Льюиса по спине.

– А ты, пожалуй, сгодишься, – сказал он. – Сгодишься.

Так Льюис Джексон начал осваивать пиратское дело. Никакого обучения у него не было, ведь спустя несколько минут после того, как они с Грином присоединились к новой команде, «Удильщик» уже направлялся к следующему кораблю.

Этот корабль вез людей из Старой Англии в Новую, к лучшей жизни. Льюис чувствовал, что от пассажиров и команды, словно тепло, исходит ненависть, и это было странно: приятным такое ощущение не назовешь, но и неприятным – тоже.

Пастор в напудренном парике размахивал перед пиратами Библией и называл их прислужниками Сатаны, пока Черное Сердце не ударил его рукоятью пистолета в переносицу.

– Вы – дьявольское отродье! – кричал им вслед пастор, когда они уходили с награбленным. – Вас ждут муки адовы!

Льюис, как и прочие, от души смеялся, пока голос пастора не затих вдали. Грабеж удался, и ни команда, ни их благочестивый груз им не помешали. Но Льюису предстояло узнать, что не все корабли расстаются со своими сокровищами так охотно.

Через два дня после того, как пираты обчистили колонистов, им повстречалось торговое судно, идущее в Чесапикский залив. Черное Сердце приказал преследовать корабль, и они быстро нагнали свой трофей. Но капитан и команда, которые однажды уже побывали в лапах у пиратов, не намеревались попадаться им снова. У них были пушки, и они умели с ними обращаться.

Первое ядро попало «Удильщику» прямо посреди корпуса, пробив дыру на уровне ватерлинии[23]. Пираты замерли в нетерпении, они все как один были поражены, что их добыча обороняется так неожиданно яростно.

Второе ядро угодило в фальшборт у кормы, и Льюиса отбросило в сторону. В ушах у него шумело, и он вытащил из бедра четырехдюймовый обломок деревяшки. Грину с Ньюфаундленда, который покинул «Лиса» и тоже присоединился к пиратам, повезло меньше. Вокруг его тела расплылась кровавая лужа. Голова также покоилась в кровавой луже – только на противоположной стороне палубы.

«Удильщик» был ранен смертельно, а корабль, который пираты хотели захватить, успел зайти в Чесапикский залив и тем самым спастись. Пока он удалялся, его команда свистела и улюлюкала, оставляя «Удильщика» в одиночестве зализывать раны.

Черное Сердце прекрасно знал: как только властям станет известно, что «Удильщик» поврежден, они вышлют Королевский морской флот. Все они будут болтаться на виселице в Чарлстоне, если не отойдут от берега на приличное расстояние.

– Парни, нам нужен новый корабль, – сказал Черное Сердце. – И быстро.

«Удильщик» направился на юг, прочь от Северной и Южной Каролин, когда на горизонте показалось судно. Его заметил Льюис, сидевший в вороньем гнезде.

Черное Сердце выбрался из каюты – взгляд голодный, словно у волка. Под мышкой у него была зажата подзорная труба, и, увидев, где корабль, он поднес ее к глазу.

– А ну, веселее, парни, – сказал он, когда Льюис спустился на палубу, стараясь подготовиться к предстоящей битве.

Черное Сердце приказал дать предупредительный залп рядом с носовой частью корабля. Права на ошибку нет. В этот раз они должны быть готовы. Но в то же время нельзя повредить судно, которое при благоприятном исходе может стать их новым пристанищем.

Однако на корабле никак не отреагировали. Там не собирались ни сдаваться, ни спасаться бегством. Паруса были убраны, словно судно находилось в порту, а не в открытом море. Льюис не видел на борту никакого движения, и вскоре пираты с подозрением забормотали.

Несмотря на всю свою закалку и бесстрашие, буканьеры бывают столь же суеверны, сколь и любые другие моряки, а не опасаться этого странного заброшенного корабля было трудно.

Черное Сердце, однако, обладал более рассудительным умом и начал подозревать, что их, возможно, заманивают в незримую ловушку. Он приказал нескольким морякам забраться на мачты и осмотреть горизонт, но никаких других кораблей видно не было. Даже самый быстрый корабль Королевского флота не мог бы преодолеть такое расстояние и настигнуть «Удильщика».

Тогда Черное Сердце предположил, что моряки таинственного корабля заметили их издалека и, угадав их намерения, попрятались и приготовились атаковать пиратов, как только те начнут брать судно на абордаж. Возможно, спрятанные пушки уже готовы палить.

Определенно, это была дилемма. «Удильщик» терпел бедствие. Трюмы заливала вода, и корабль начал давать опасный крен. У Черного Сердца не оставалось выбора. Это судно – их последняя надежда.

Он приказал штурмовой группе снарядить небольшую парусную шлюпку, с которой они иногда начинали атаку, и решил править ей сам. Льюис смотрел, как они до зубов вооружаются мечами, топорами и пистолетами, и по их лицам было видно, что они готовятся убивать или быть убитыми. И тут Черное Сердце сказал, что в штурмовой группе будет и Льюис.

– Я? – переспросил Льюис. – Но…

– Ну же! – И Черное Сердце ткнул его кулаком в грудь. – Твой первый абордаж! Лучший день в жизни. Я помню свой, будто это было вчера!

Что тут еще скажешь? Льюис знал, что у него нет выбора. Он взял топорик, который, по его мнению, выглядел особенно устрашающе, и забрался в шлюпку вместе с остальными.

Все то короткое время, пока они плыли к кораблю, Льюис вздрагивал, как будто в любую минуту по ним могли начать стрелять из мушкетов или палить из пушек, и он поклялся себе, что, если ему доведется снова участвовать в абордаже, он отнесется к выбору места более внимательно и больше не сядет по глупости на нос шлюпки.

Тревоги хватало и по пути, но взбираться на борт было тревожно вдвойне. Черное Сердце заскочил туда так бесстрашно, будто уже завладел кораблем и имел полное право стоять на его палубе. Он крикнул «Эй!» во весь голос, но никто не отозвался. Он крикнул снова – тишина.

Льюис смекнул, что обычно абордаж проходит совсем не так. Пираты, как и он, держались настороже и, очевидно, опасались ловушки. Черное Сердце послал нескольких человек посмотреть, нет ли в трюме моряков, и громко приказал перерезать горло первому, кого они найдут, если остальные сейчас же не покажутся. Но ничего не произошло, а пираты никого не обнаружили. Корабль оказался покинут.

Пираты собрались на верхней палубе, и на лице у каждого были написаны недоумение и опаска.

– Капитан, что тут происходит? – спросил моряк по имени Мурнау.

– Я и сам не совсем понимаю, – ответил Черное Сердце.

Вдруг раздался оглушительный треск, «Удильщик» накренился и начал поразительно быстро тонуть. Пока корабль погружался в воду, они слышали, как кричат их товарищи, а тех, кто не разбился при падении, тонущее судно увлекло на дно.

– Проклятье! – закричал Черное Сердце. – Я так любил этот корабль!

Льюис мог думать только погибших и о том, что сам едва избегнул той же участи. Он, как и почти все на «Удильщике», совершенно не умел плавать.

Черное Сердце собрал пиратов. В их положении корабль на плаву – сам по себе сокровище, но все же они решили поискать, чем еще можно поживиться, и снова разбрелись по странному покинутому судну.

Льюис последовал за Черным Сердцем в темный трюм, который показался ему особенно мрачным после яркого дневного света наверху. Оба сощурились в потемках, но прежде всего Льюис почувствовал запах: он не мог понять, что это, но по коже у него побежали мурашки.

Осмотревшись тщательней, они увидели, что в трюме полно коробок, ящиков и банок с орехами, семенами, ракушками, камнями и даже землей. Черное Сердце взглянул на Льюиса и вскинул бровь.

– Что это за чертовщина? – спросил он. – Они везли это откуда-то или, наоборот, возвращали?

Клетку Льюис и Черное Сердце заметили одновременно: крепкую, хоть и грубо сколоченную, в три квадратных фута, с решеткой из толстых палок и перевязанную прочной лианой. Но лиана лопнула, и дверь клетки стояла распахнутой.

– Это что еще такое, интересно? – спросил Черное Сердце угрюмо.

В это самое мгновение в другом конце трюма что-то шевельнулось, Черное Сердце вытащил из-за пояса пистолет и взвел курок – и тут что-то мелькнуло снова, как будто прошмыгнула крупная мышь. Затем это «что-то» необычайно быстро выскочило из трюма, затарабанив ногами по лестнице.

– Какого дьявола? – сказал Черное Сердце, и Льюис впервые услышал в его голосе беспокойство. Вдруг наверху закричали.

– Капитан! Скорей сюда!

Все еще с пистолетом наперевес Черное Сердце взбежал по лестнице, перескакивая через две ступеньки за раз. Льюис практически вывалился за ним и увидел, почему звали капитана.

На палубе под палящим солнцем лежал пират по имени Гауэр, хотя Льюис смог узнать его только по неизменно аляповатой одежде и многочисленным ожерельям на груди. Лицо и тело Гауэра раздулись так, будто он умер несколько дней, а не пару минут назад, и он был такой сине-черный, как если бы причиной смерти послужило избиение.

– Что случилось? – спросил Черное Сердце, пока Льюис поднимался на ноги.

– Это всё проклятая обезьяна, – сказал один из пиратов. – Она его укусила. Спустя две минуты он закричал, и я нашел его уже вот таким.

Пираты, нахмурившись, смотрели на черное опухшее тело.

– Ну, теперь мы хоть знаем, что было в той клетке, – сказал Черное Сердце.

Вдруг Гауэр распахнул глаза, и все вздрогнули.

– Помогите… мне, – сказал Гауэр, вытаращив глаза от ужаса.

– Он жив! – выдохнул Льюис.

Черное Сердце повернулся к команде.

– Я хочу, чтобы эта обезьяна сдохла, ясно вам?

– Да, капитан! – ответили пираты и отправились на поиски, держа наготове пистолеты и сабли.

Гауэр силился что-то сказать, но не мог выговорить ни слова, на губах у него пузырилась белая пена. Черное Сердце и Льюис присели рядом с ним и напрягли весь свой слух.

– Убейте… меня, – сказал наконец Гауэр, глядя на них полными слез глазами.

Черное Сердце кивнул, вытащил длинный нож и с пугающей внезапностью и силой вонзил его в грудь товарища, вдавливая до тех пор, пока в лице Гауэра не осталось никаких признаков жизни.

– Мы плавали вместе двадцать лет или даже больше, – сказал Черное Сердце, не глядя на Льюиса. – Я сам убью эту тварь, распорю ей брюхо, сдеру с нее шкуру и разрежу на мелкие кусочки.

На корме выстрелили из пистолета, и Льюис и Черное Сердце побежали на звук. Пираты показывали на верхушку бизань-мачты. Там сидела обезьяна и смотрела вниз, оскалив зубы.

Однако по понятным причинам никто не рвался лезть за ней, а через три выстрела стало ясно, что обезьяна представляет собой непростую мишень.

– Поставьте здесь на палубе миску воды. Она спустится, когда захочет пить, – сказал Черное Сердце. – Тогда-то мы ее и поймаем.

Он поставил двоих человек с пистолетами наготове следить за обезьяной с безопасного расстояния, а сам вместе с Льюисом и еще несколькими пиратами пошел обыскивать каюты офицеров.

В каютах все было перевернуто вверх дном. Кто-то предположил, что, возможно, до них на корабле уже похозяйничали другие пираты и захватили всю команду или перебили ее, а тела сбросили за борт.

Непохоже, однако, чтобы здесь искали ценности. В погроме не было никакой логики. К тому же ценности были разбросаны по полу у всех на виду. Обыскивая каюту, Льюис наткнулся на записную книжку, и та упала и раскрылась – многие страницы порваны, а те, что остались целы, запачканы чем-то липким. Льюис начал ее листать.

Проходя мимо, Черное Сердце спросил его, что он там читает. Льюис ответил, что это дневник исследователя, которого корабль подобрал на одном из островов Ост-Индии.

В дневнике были подробно перечислены разные семена и прочее, что джентльмен собрал в ходе путешествия – доказательством тому служило содержимое трюма, – но с гораздо большим тщанием автор писал о «замечательном образчике», «самом незаурядном существе», пойманном им на острове. На одной из разорванных страниц Льюис прочел, что джентльмен собирался привезти существо в Англию и продемонстрировать Лондонскому королевскому обществу. С восторженным предвкушением описывал он выражение лиц своих соперников.

– Черти его раздери! – сказал Черное Сердце. – На кой ляд везти в Англию ядовитую обезьяну?

Льюис продолжил читать. Еще в одном отрывке рассказывалось о том, как исследователь, несмотря на все предостережения местных, изловил существо, посадил в клетку и принес на корабль.

Льюис перевернул страницу. Тут дневник резко обрывался. Поспешным и едва разборчивым почерком в нем было накорябано: «Помоги нам Господь. Оно вырвалось на волю. Я должен…» На этом записи кончались.

Уже наступили сумерки, и свет быстро угасал. Море походило на расплавленную медь и пылало отблесками заходящего солнца. Льюис и остальные снова собрались на корме, чтобы посмотреть, не поймали ли обезьяну, но оказалось, что один из пиратов в том же состоянии, что и Гауэр: посинел и опух. Еще один пират куда-то пропал, и хоть на рев Черного Сердца прибежал бы и сам Сатана, пропавший не отозвался.

Черное Сердце вонзил свою саблю в раздувшуюся грудь страдальца, чтобы прикончить его.

– Выбрось его за борт, – сказал он, поворачиваясь к пирату по имени Ветч. – Гауэра тоже. И смотрите, не появится ли обезьяна.

– Да, капитан, – ответил тот.

Ветч и еще один пират подтащили тело к фальшборту и сбросили его: оно упало в море с громким всплеском. Затем они пошли за телом Гауэра, но спустя несколько минут вернулись.

– Его там нет. – Обеспокоенное лицо Ветча в сумерках казалось призрачно-белым.

– Кого? – спросил Черное Сердце.

– Гауэра.

Черное Сердце взглянул на Льюиса, потом опять на Ветча и схватил его за рубаху.

– Что за чушь ты несешь? – Голос Черного Сердца впервые дрогнул. – Как это его нет?

Ветч стряхнул с себя его руку.

– Да вот так!

Черное Сердце приложил ладонь ко лбу и уставился в палубу, будто надеясь, что кто-то нацарапал на ее досках ответ. Свет меркнул с каждой секундой, и Льюис уже почти ничего не мог разглядеть дальше ближайшей мачты.

– Вы что же, чумное отродье, отправили Гауэра за борт без моего приказа?

Пираты наперебой отрицали, что совершили такой поступок, но это вызвало еще большее замешательство. Почти наступила ночь, и всех пробрал холод. Для таких людей опасность – вторая натура, обычно они жили ею, приветствовали ее. Но сейчас все было по-другому.

Льюис поглядел в темноту, куда не доходил свет фонарей – их пираты принялись зажигать, чтобы сдержать наступление ночи. Он поежился при мысли о том, что обезьяна где-то там, незримая, но готовая напасть.

Ложиться спать, пока смертоносное животное на свободе, казалось немыслимым, но Черное Сердце знал, что им лучше отдохнуть и быть начеку. Он поставил двоих человек охранять остальных, пока те пытаются поспать.

Льюис не мог и помыслить о сне, но оказалось, что до этого мгновения он и не подозревал, до чего вымотался. В конце концов, как он ни боролся с собой, усталость его одолела, и, промаявшись с полчаса и тщетно пытаясь уловить в темноте движение, он уже не мог держать глаза открытыми: веки словно налились свинцом. Голова опустилась на грудь. Частое боязливое дыхание превратилось в храп.

Льюис спал и видел сон. Его разум обрадовался возможности вырваться из кошмара реальной жизни, и Льюис видел счастливый моряцкий сон о колышущихся на фоне синего неба парусах. Он видел сон о собственной доблести во время абордажа. Он возглавил атаку, перемахнул через открытое море и застрелил из пистолета капитана, а потом, угрожая саблей, захватил большую часть команды и заставил ее сдаться. Трюм же корабля был полон золота, жемчуга и всевозможных драгоценных камней.

Эти счастливые приключения внезапно оборвались, когда он почувствовал прикосновение мягкого меха к щеке и тут же проснулся, в ужасе вытаращив глаза и схватив нож. Что-то юркнуло рядом? Или он и не спал? Льюис вытер со лба холодный пот и оглянулся по сторонам, сбитый с толку. Остальные ворочались во сне, их освещал долгожданный свет зари.

Мало-помалу Льюис пришел в себя и присоединился к пиратам, которые топали ногами и растирали себя из-за утренней прохлады. Караульные перебрасывались шутками о многочасовом бдении, но Льюис видел, что тень страха все еще не сошла с их напряженных, пепельно-бледных лиц. Вдруг он заметил кое-что еще. На палубе их было только шестеро. Похоже, Черное Сердце тоже это заметил.

– Где Мурнау? И Макклауд? – закричал он, и неподвижный воздух сотрясся от его голоса.

Никто не знал.

– Этот корабль проклят! – сказал стоящий рядом с Льюисом Ветч. Вокруг согласно забормотали.

– Что ж, можешь пуститься вплавь. – Черное Сердце повернулся к нему. – Я же за то, чтобы прикончить эту…

Он внезапно замолчал и посмотрел на Льюиса с выражением, в котором жутким образом смешались страх, злоба и ненависть. Он вытащил из-за пояса пару пистолетов и направил их прямо Льюису в лицо.

– Капитан? – сказал Льюис и на шаг отступил, но Черное Сердце нажал спусковые крючки, грянули выстрелы, Льюис услышал свист пролетающих мимо его ушей пуль, и что-то позади него шлепнулось на палубу. Он оглянулся и увидел, что обезьяна лежит на спине, одна пуля угодила ей в голову, а другая – в грудь.

Хоть Черное Сердце и клялся расчленить обезьяну, теперь он, опасаясь яда, подцепил ее тело отпорным крюком и без церемоний выбросил за борт.

Пираты возликовали, а Льюис еще несколько мгновений приходил в себя от потрясения, испытанного при мысли, что его сейчас застрелят, и присоединился к остальным.

Черное Сердце созвал всех праздновать, и тут же был приготовлен грог, за который пираты принялись с присущим им энтузиазмом. И поскольку на борту были немалые запасы рома, все оставшиеся в живых вскоре достигли изрядной степени опьянения.

Утро тянулось лениво. День был знойный. Солнце, стоящее прямо над ними, жгло всякого, кто не спешил укрыться в тени. Льюис лежал, откинувшись на свернутые в бухту веревки и смеялся какой-то шутке, смысл которой не вполне до него дошел.

Еще никогда он не ощущал себя настолько живым. Казалось, он чувствует, как кровь бежит у него по венам. Встретиться лицом к лицу со смертью и избегнуть ее – вот она, настоящая жизнь, жизнь во всей своей полноте, и Льюис сочувствовал всем этим заурядным сухопутным крысам с их лавочками и рынками. Сочувствовал их пресной рутинной жизни.

Опасность на корабле им больше не грозила, и Черное Сердце сосредоточился на более прозаичной угрозе: быть пойманными Королевским флотом и повешенными, так что, дав всем хорошенько отдохнуть, он поднял команду на ноги и сказал, что пришло время пуститься в плавание.

Их команда невелика, но корабль маленький, а они – опытные моряки. Льюис полез на грот-мачту и, время от времени глядя вниз, видел, как Харт и Прентис поднимают якорь кабестаном[24], а Черное Сердце уверенно стоит посреди палубы, уперев руки в бедра и выкрикивая команды.

Льюис продолжал карабкаться вверх и подтянулся, чтобы взобраться на грот-рею и развернуть парус. Под руку попало что-то липкое, и он замер, гадая, что бы это могло быть, как вдруг раздался вопль, пронзительный и резкий, почти женский, – хотя кричали наверняка Харт или Прентис: Льюис увидел, как Черное Сердце обнажил саблю и бросился в их сторону. Послышался еще один крик, выстрелил пистолет, и наступила жуткая тишина.

– Капитан! – заорал Льюис, дергая за веревку, чтобы освободить парус. – Капитан Черное Сердце, сэр!

В это мгновение узел развязался, парус раскрылся, и оказалось, что в него, как табак в папиросу, завернуты с десяток мертвых тел и разлагающиеся части нескольких других, запеленатых в шелковистые нити. Льюис узнал испуганное лицо Мурнау, с криком ужаса отвернулся и посмотрел вниз на палубу.

От увиденного у него чуть не остановилось сердце, и он тут же понял, что сидело в той клетке. По палубе семенил паук. Только тело у него было размером с крупную собаку, а из-за длинных, громадных, суставчатых и покрытых волосками ног он казался еще громаднее и еще кошмарнее. Паук замер и посмотрел вверх на Льюиса всеми восемью черными глазами и застучал передними ногами по палубе, будто роющая копытами землю лошадь. Словно по команде, одно из яиц, которые, как теперь видел Льюис, были запрятаны среди останков, треснуло и раскрылось.

Когда Теккерей кончил рассказ, Кэти невольно всхлипнула, а мне пришлось собрать всю волю, чтобы подобный звук не слетел и с моих губ.

– Кэти ужасно боится пауков, – сказал я.

Теккерей кивнул, но не обеспокоенно, как следовало ожидать, а с выражением, которое говорило скорее об удовлетворении. Он будто счел это за похвалу.

– Такие создания и впрямь существуют? – боязливо спросила Кэти.

– Конечно нет, Кэти. – Я обнял ее и взглянул на Теккерея, ища его поддержки. Но он лишь фыркнул и снова наполнил стакан.

– Я думал, мисс, что нервы у вас покрепче, – сказал Теккерей. – Возможно, и вы, и ваш брат все-таки немного не доросли до подобных историй.

– Будет вам, сэр, – сказал я. – Вы, думается, не намного старше меня.

Он подался вперед самым угрожающим образом.

– И сколько, по-твоему, мне лет?

Я осмелился предположить, что ему около семнадцати-восемнадцати, и, к моему удивлению, он расхохотался, хлопнув ладонью по столу так, что его стакан и моя сестра подпрыгнули на целых три дюйма.

Я, хоть убей, никак не мог понять, чем его так позабавил мой ответ, и собирался заявить об этом в самых решительных выражениях, на какие только был способен, как вдруг Теккерей поглядел на меня и на Кэти, и я увидел, что в глазах у него стоят слезы.

– Любопытно, – сказал он, – что хотя море и опасное чудище, некоторых оно притягивает словно магнитом, и им уже не устоять перед этой силой.

– И вы из таких? – спросила Кэти.

– Да, – ответил Теккерей. – Меня повлекло к морю, как только я перестал сосать материну грудь. Прошу прощения, мисс Кэти.

Кэти покраснела: не из-за того, что он выразился грубо, а из-за извинения. Никому раньше и в голову не приходило, что перед ней до́лжно извиняться.

– Но на моряцкую стезю не так уж легко ступить, – сказал Теккерей. – Одни рождаются в семье моряков, как я, – ведь мой отец ходил на судах, и его отец тоже, но так бывает не всегда. Некоторые так и застревают на берегу – моряки в телах сухопутных крыс. Что может быть печальнее?

Тут Теккерей заговорщически взглянул на меня, и я возмутился: да что он знает о моей жизни? Если я и отказался от моряцкой стези, то отказался охотно, а ему бы лучше заняться своими делами, ведь о моих он не знает ничего. Я собирался так и сказать ему, но Кэти заговорила первой.

– Вы сказали, что были влюблены в девушку. Вы бы отказались от моряцкой жизни ради нее?

– Без колебаний, мисс Кэти, – ответил он. – Без колебаний. Но этому не суждено было сбыться. Между нами стоял мой отец, он бы никогда не дал нам пожениться. Говорил, она недостаточно хороша для меня – при том что это была самая очаровательная девушка, о какой только может мечтать мужчина. Мой отец был богатым, влиятельным человеком. Он убедил ее отца пресечь наши с ней встречи. Она не посмела ослушаться. Так она обручилась с человеком, недостойным ее, человеком слабым. Но я все равно верил, что любила она меня, хоть это и не слишком утешало. Она родила от него детей. Детей, которые могли бы быть моими. Детей, которых я бы любил и оберегал.

Он умолк и со страданием в лице посмотрел на нас.

– Я ушел в море, чтобы забыть ее, но море для этого не подходит. Там полно времени на воспоминания. Я никогда больше ее не видел, а теперь и не увижу, упокой Господь ее душу. Когда до меня дошла весть о ее смерти, я уже… уже служил на корабле, на котором служу и теперь.

– А что сталось с ее мужем и детьми? – спросила Кэти.

– Он покончил с собой, – ответил Теккерей с горечью. – Как я и сказал, он был слаб.

– А что же дети?

– Это грустная история, мисс. Не будем больше об этом.

– Как ее звали? – спросила Кэти. – Вашу возлюбленную?

– Мистер Теккерей не хочет больше об этом говорить, – резко сказал я, не веря ни единому его слову и нисколько не сомневаясь, что он попросту играет на чувствах моей жалостливой сестры.

– Кэтрин, – сказал Теккерей, не обращая на меня внимания. – Но все звали ее Кэти.

– О… – начала было сестра, сконфузившись.

– Мистер Теккерей шутит, Кэти, – сказал я, всем своим видом показывая, что нахожу такое поведение по отношению к моей сестре недопустимым.

– Уверяю, что не шучу, – сказал Теккерей. – Ее звали Кэти, клянусь.

– Я не знаю, чего стоят ваши «клятвы», Теккерей, – сказал я. – Если вас действительно так зовут.

– Итан, Итан. – Он развел руками. – Нам ни к чему ссориться. Если я чем-то оскорбил тебя или мисс Кэти, прошу прощения. Я отвык от учтивых бесед. Я слишком долго был вдали от… обычных людей.

Я вскинул бровь и поморщился от того, с каким нажимом Теккерей произнес слово «обычных», но решил оставить замечания при себе.

– Уверена, вы никого не оскорбили, – сказала Кэти и нахмурилась, посмотрев на меня. – И если кому здесь и недостает учтивости, то моему брату.

Я без обиняков ответил, что она ко мне несправедлива, и вскоре мы вступили в ожесточенную перепалку, знакомую в этом мире всем, у кого есть братья или сестры. Едва мы начали пикировку, как наш гость прервал нас, постучав ладонью по столу.

– Итан, мисс Кэти! Мне не хочется быть причиной ссор. Довольно ругаться.

Кэти задрала нос, надменно вздернула бровь и отвернулась. На это я хмыкнул и пожал плечами. Теккерей сиял: за все время, проведенное в нашем обществе, он еще ни разу не выглядел таким довольным. Меня изрядно возмутило, как он радовался нашей с Кэти размолвке, пусть и короткой.

– Давайте же забудем эту ссору и продолжим. Кто хочет послушать еще одну историю? – спросил он, потирая руки.

– Пожалуйста, расскажите ее, – сказала Кэти, постепенно опуская нос и бровь. – О чем она?

– Что ж, слыхали ли вы о гравировках на кости?

– Конечно, – ответил я, желая разуверить его в том, что мы всего лишь невежественные дети, – убеждение, в котором он, кажется, укрепился. – Вы имеете в виду декоративную резьбу на зубах кашалота и прочем.

– Да, – сказал Теккерей, кивая и наклоняясь вперед. – Совершенно верно. И моя следующая история как раз о таком предмете.

Резной бес

Эдвард Солтер возвращался к своему кораблю, стоящему в гавани Александрии. Он оторвался от товарищей по команде, которые были старше него, и, пока он в восхищении наслаждался экзотическими видами и звуками города, уже стемнело, и в одиночестве ему стало не по себе.

Шагая по длинному, скудно освещенному причалу и слегка сторонясь теней, Эдвард увидел, что впереди на мостовой кто-то лежит.

Его с детства учили, что при виде человека в беде нельзя пройти мимо – нужно помочь чем можешь, и потому он побежал к лежащему. Эдвард приблизился, и его потрясло, что этого человека будто терзал лев или медведь: одежда разорвана, как и плоть под ней, кости сломаны, голова размозжена, словно дыня, а лицо ужасно перекошено и обезображено. Но удивительным образом он был еще жив.

– Кто это сделал? – спросил Эдвард, наклонившись над ним.

Человек жалобно застонал, но не ответил. По набережной кто-то шагал в противоположную сторону – кажется, тоже моряк. Эдвард думал было окликнуть прохожего, но, снова взглянув на лежащего, передумал и смолчал.

Пострадавший держал что-то в искалеченной руке и вдруг изо всех оставшихся сил – ибо было ясно, что жизнь в нем угасает, – попытался швырнуть предмет в море. Однако вещь эта запрыгала по мощеной набережной и осталась лежать примерно в ярде от ее края.

Лежащий знаком попросил Эдварда наклониться ниже, и тот послушался. Человек схватил Эдварда за куртку и попытался что-то сказать, но, хотя и шевелил губами, не мог издать никакого звука, кроме сдавленного кашля, а через несколько секунд его хватка ослабла, и он безвольно повалился на землю.

Будь Эдвард дома, в Лондоне, он разыскал бы констебля или позвал на помощь. Но он не дома. Он моряк в чужой стране, а у его ног – изувеченный труп.

В это самое мгновение он решил, что больше ничем не может помочь несчастному. Он не видел нападавшего и не мог посодействовать его поимке. Лучше вернуться на корабль. Он уже собрался уйти, но любопытство взяло над ним верх.

Эдварду стало интересно, что же умерший так хотел выбросить в воду. Он вернулся и поднял предмет, а подняв, почти сразу услышал голоса. Они раздавались вдалеке, но ему все же не хотелось, чтобы его здесь обнаружили, так что он положил предмет в карман и поспешно ушел.

Вернувшись на «Сохатого», Эдвард повертел предмет в ладони. Это был зуб – большой, несомненно принадлежавший огромному кашалоту – на котором было вырезано какое-то изображение. Из-за тусклого света Эдвард не мог разглядеть деталей, но видел, что оно грубовато и в то же время выразительно, а именно это необычное сочетание придает подобным вещицам странное очарование. Эдвард определенно был рад, что она не потонула в гавани.

Он спустился под палубу. Старый моряк по имени Мортон, который потерял всякий интерес к кабакам и заморским портам, сидел на бочке и читал книгу при свете фонаря. Зрение у него садилось, и он пользовался лупой. Эдвард вытащил зуб из кармана и попросил у Мортона его увеличительное стекло.

Мортон согласился, и Эдвард поднес зуб к фонарю и взглянул на него в лупу, снова дивясь сложному подробному рисунку.

С одной стороны зуба была изображена набережная, по которой шел моряк. Позади него было высокое здание со стенами цвета охры, крышей из терракотовой черепицы и высокой зубчатой часовой башней, которую венчал флюгер в форме стрелы.

Перевернув зуб, Эдвард увидел другую гравировку: она изображала похожий на «Сохатого» трехмачтовый корабль, стоящий в гавани, напоминавшей Александрийскую. Прямо под гравировкой по краю зуба аккуратным, но немного неловким наклонным почерком были выведены такие слова:

Узри и бойся Резного Беса.

Узри и бойся самоё себя.

Поднеся увеличительное стекло ближе к искусно выгравированному кораблю, Эдвард изумился: корабль не просто походил на «Сохатого», судя по названию на борту, это и был «Сохатый».

Неужели владелец зуба пытался заполучить «Сохатого»? Эдвард никогда его прежде не видел, это несомненно. Может, этот человек ходил на нем в прошлом? Может, он и вырезал это изображение?

Эдвард снова перевернул зуб и взглянул на изображение моряка на набережной. И заметил кое-что, чего не разглядел в первый раз. С другой стороны рисунка, справа на набережной, был второй, гораздо менее четкий силуэт.

Казалось, когда художник выреза́л этот силуэт, талант его покинул, ведь если первый моряк был изображен во всех подробностях вплоть до пуговиц на куртке и платка на шее, то второй выглядел только намеченным, размытым, словно находился в движении. Очевидно, мастер остался недоволен своей работой и попытался ее зацарапать. Вдруг Эдварду вспомнился искалеченный человек, и он вздрогнул.

Он уже собирался положить зуб в свой сундук, но снова уставился на гравировку. И хотя здравомыслие и рассудок говорили ему, что это невероятно, ему, возможно, показалось, что размытый силуэт переменил место. Если раньше он находился на правой стороне зуба с самого краю, то теперь сдвинулся влево и стоял явно ближе к моряку.

Эдвард уставился туда, где был силуэт раньше, но там не осталось и следа царапин; поверхность зуба была нетронутой и гладкой, как шелк. Должно быть, просто померещилось. И все же в глубине души он знал, что никакой ошибки здесь нет.

Пока он сидел, уставившись на зуб, старик Мортон подошел узнать, чем Эдвард так обеспокоен.

– Что у тебя тут, мальчик? – спросил он и, увидев в ладони Эдварда зуб, сказал: – А! Это резьба по кости, и, кажется, искусная.

Мортон попросил взглянуть, и Эдвард передал ему зуб, успокоенный возвращением к нормальности. Сейчас, когда Мортон стоял рядом, более вероятным объяснением казалось, что он просто плохо запомнил рисунок, и никто на самом деле не шевелился.

– Твоя работа? – спросил Мортон.

– Моя? – сказал Эдвард. – Нет. Я так не умею. Эту вещь… мне подарили.

– Вот это подарок, – сказал Мортон. – Это точно «Сохатый». А что здесь написано? Мне не разобрать, слишком мелко.

Эдвард прочел надпись. Сжав зубы, Мортон со свистом втянул в себя воздух.

– Как думаете, что это значит? – спросил Эдвард.

– Не знаю, – ответил Мортон. – Но эти слова мне не очень-то нравятся. Так, говоришь, тебе эту вещицу подарили? А кто?

Эдвард облизал губы и уставился в пол.

– Я… Можно сказать, ее нашел.

– А сказать, что ты ее украл, можно? – спросил Мортон.

– Нет! – ответил Эдвард. – Не совсем…

Глубоко вздохнув, он рассказал Мортону о случившемся: об искалеченном человеке и зубе с гравировкой. Мортон покачал головой.

– Что-то тут неладно, – сказал он, перевернув зуб. – Вот эта фигурка, – продолжал он, увидев замешательство Эдварда, – предположим, это ты. Она и похожа на тебя, если присмотреться.

Эдвард и сам это заметил, но в то же время там мог быть изображен любой другой моряк – в куртке, брюках и с платком на шее.

– А кто идет за ним по пятам? – сказал Мортон.

– Идет по пятам? – переспросил Эдвард, хотя понимал, что это правда. Ему не хватило духу сказать Мортону, что вторая фигурка, кажется, двигается.

– Может, это и есть Резной Бес, – предположил Мортон, возвращая зуб Эдварду. – Может, именно его тебе и нужно остерегаться.

При мысли, что подобное существо его преследует, внутри у Эдварда все сжалось, и, когда он в конце концов лег на койку и закрыл глаза, сон его был беспокойным. Он проснулся пять часов спустя и увидел, что в лицо ему заглядывает Мортон.

– Избавься от него, мальчик, – сказал он, указывая на зуб, который лежал у Эдварда на кровати. – Избавься, если не хочешь навлечь на себя неприятности. В нем какая-то дьявольщина. Разбей его молотком, парень. Расколоти, и дело с концом.

Пока Эдвард собирался с мыслями, Мортон уже ушел, но Эдвард знал, что в словах старика было зерно истины. Он последовал за Мортоном на верхнюю палубу как раз в то мгновение, когда раздался приказ отплывать.

Эдвард подошел к борту и вынул зуб кашалота из кармана. Зловещий свет зари переливался на поверхности зуба, и оттого он казался еще более жутким. Он странным образом засиял, будто светясь изнутри.

Гавань была запружена лодочками местных торговцев и рыбаков. Они пытались напоследок продать иностранцам свой улов, а теперь смотрели, как корабли уходят, и готовились встречать новые суда и новых покупателей. Мальчик с ближайшей рыбацкой лодки помахал на прощанье, и Эдвард рассеянно помахал ему в ответ.

Мортон прав, подумал он. От этой вещицы хорошего не жди. Она заколдована, это уж точно. Очевидно, что предыдущему владельцу она принесла только несчастья, ведь неспроста же он хотел избавиться от нее. Возможно, ему стоит сделать то, что не удалось умершему.

Эдвард вытянул руку за борт, разжал ладонь, и зуб полетел в сверкающее море. Он упал в воду острым концом вниз, почти без всплеска, и Эдвард отошел с ощущением, что, какое бы проклятие ни наслал зуб на его жизнь, теперь оно потеряло силу.

Но не успел он, однако, сделать и двух шагов, как его охватило престранное чувство. Несмотря на то что утро выдалось теплым, ему вдруг стало холодно, но что еще хуже – гораздо хуже – он не мог вздохнуть.

Эдвард закашлялся и схватился за горло, пытаясь нащупать, чем он подавился, но понимал, что дело не в этом. Казалось, сам воздух, который он пытался вдохнуть, потяжелел – словно вместо воздуха Эдвард заглатывал воду.

Спотыкаясь, он добрел обратно до борта и посмотрел, куда упал зуб.

Маленький египтянин на лодке все видел и, хотя поведение Эдварда его озадачило – впрочем, как и поведение всех этих иностранцев, – он углядел в этом шанс и, предположив, что моряк будет рад получить потерянное, он бросился в воду и вынырнул, размахивая зубом.

Как только зуб оказался над водой, легкие Эдварда снова наполнились воздухом. Кашляя, он перегнулся через поручень и с жаром поблагодарил мальчика, знаком показав ему принести зуб на борт.

Эдвард дал запыхавшемуся и улыбающемуся мальчику пригоршню монет – больше, чем тот обычно зарабатывал за год, – и отослал его на рыбацкую лодку к отцу, откуда они оба, широко улыбаясь, помахали сумасшедшему англичанину.

Эдвард тоже помахал им, но не смог улыбнуться. Теперь его судьба, казалось, была связана с судьбой зуба, который он снова держал в дрожащей ладони. Ему вспомнилось, как Мортон советовал ему разбить зуб молотком, и он содрогнулся всем телом.

Эдвард снова посмотрел на зуб и увидел, что резной «Сохатый» готовился к отплытию – прямо как «Сохатый» настоящий. Здесь была и рыбацкая лодка, и машущие отец с сыном. А у борта стоял моряк, который махал им в ответ. Эдвард вытаращил глаза; неужели его жизнь отражалась в изображении или это изображение руководило, управляло ею?

Если так, неужели он обречен стоять в стороне, словно наблюдатель, пока его жизнью верховодит это адово творение? Но что он может сделать? По всей видимости, уничтожить зуб не получится, выбросить – тоже, ведь кто знает, что может с ним приключиться и как это отразится на нем, Эдварде?

Нет – придется постоянно держать зуб при себе и тщательно беречь его. Возможно, надо немного успокоиться и разобраться, что представляет собой проклятие зуба, и тогда Эдвард придумает безопасный способ вырваться из его когтей.

И вот «Сохатый» снялся с якоря, направился на запад вдоль Средиземноморского побережья и пристал в Неаполе, одном из полудюжины портов, в которые им предстояло зайти, прежде чем вернуться домой, в Лондон. За городом высился Везувий, из его кратера все еще угрожающе валил дым после одного из частых извержений.

Пока они причаливали, Эдвард глядел на вулкан вдали, и при мысли о том, что тот может в любой момент извергнуть неистовый поток магмы, осыпая город камнями и пеплом, его осенило. Теперь он понимал, какой удачей может обернуться жизнь в тени подобного монстра. Возможно, секрет в том, чтобы смириться со своей судьбой, как это сделали неаполитанцы. Возможно, резное изображение показало ему то, что случится неизбежно, что бы он ни сделал. Возможно, он никогда не был таким уж свободным, каким себя считал.

Эдвард вытащил зуб из кармана и повертел в ладони, снова ощущая его тяжесть, гладкость нетронутой поверхности, неровности резьбы.

Он посмотрел на выгравированного «Сохатого» и увидел – как и ожидал – что корабль стоит теперь в Неаполитанском заливе, а на заднем плане изображен Везувий. Эдвард отметил это с таким спокойствием, которому и сам удивился. Возможно ли смириться даже с чем-то настолько мрачным и странным?

На фигурку моряка он не посмотрел. Смириться с ней было сложнее. В сценке с кораблем, казалось, просто отражалось то, что он видел вокруг, и какой бы волшебной ни была меняющаяся гравировка, она, по крайней мере, уходила корнями в знакомый ему мир.

Однако изображение моряка и того, кто следовал за ним – по-видимому, Резного Беса, – представляло собой загадку, которая тревожила и своей непостижимостью, и зловещим характером.

Когда Эдвард ступил на берег, в его голове все еще роились вопросы. Какой же все-таки смысл заключен в резьбе? Это реальное событие или в некотором роде символическое? Что оно означает? Это предостережение? Может, зуб предупреждает его об опасности или заманивает в неведомую ловушку? Вдруг, словно ища ответы на свои вопросы, он оглянулся и впервые заметил, где находится.

Постепенно Эдвард узнал это место, и ужас сковал все его тело. Он почувствовал то же, что и после падения зуба в океан. Он почувствовал, что тонет.

Эдвард стоял на той же набережной, что была вырезана на зубе. Вот высокое здание цвета охры с часовой башней, вот черепичная крыша и флюгер в форме стрелы. Впереди шел один из его товарищей по команде. Эдварду захотелось окликнуть его, рассказать об ужасе, который нарастал в душе, – но как? Его бы сочли помешанным.

Казалось совершенно невероятным, что в такой день – когда солнце стояло высоко в кобальтовом небе, кричали морские птицы, а рыбаки пели, вытаскивая на берег свой улов, – что в такой день нечто настолько мрачное из бессолнечного потустороннего мира может подступить совсем близко.

И все же Эдвард всеми фибрами души чувствовал, что существо с гравировки, Резной Бес, чем бы он ни был, обретался рядом. Стоит обернуться, и он увидит Беса, эту тень, и страх узреть его жуткую размытую фигуру был почти невыносим. Эдвард ощущал дыхание Беса на своем затылке.

В отчаянии Эдвард вытащил складной нож, раскрыл его дрожащими руками и принялся колоть и царапать изображение Беса. И как он не додумался до этого раньше? Его охватило головокружительное чувство победы. Спустя несколько мгновений на зубе вместо нечеткого силуэта остались лишь глубокие порезы. А потом Эдварду стало больно.

Каждый дюйм его тела пылал в агонии. Из него полилась кровь, капая на зуб и на мостовую. Ноги больше не держали его, и он упал. Жизнь вытекала из Эдварда, и, лежа на земле, он видел, что его руки и ладони будто исполосовали гигантским лезвием, и он понял: он не моряк с гравюры. Он – Резной Бес.

Перед глазами всё затуманилось… Эдвард смутно увидел лицо: кто-то наклонился к нему и спросил, как его зовут и что произошло. По лицу человека было видно, что раны Эдварда его ужаснули. Должно быть, такое же выражение лица было и у самого Эдварда в Александрии.

С последним вздохом он попытался предупредить моряка, который уже поднимал с земли зуб кашалота. Но губы больше не слушались приказов сознания, и даже если бы он по-прежнему владел своим телом, лицо его было так искромсано, что Эдвард не смог бы вымолвить ни слова.

Как в свое время и Эдвард, моряк понял, что ничем не сможет помочь, и, опасаясь неприятностей, решил уйти. Последним, что увидел Эдвард, припав изрезанным ухом к земле, был моряк, который остановился рассмотреть зуб, а потом сунул его в карман и ушел.

* * *

– Итан, – сказала Кэти, – мне больно.

Во время рассказа я держал Кэти за руку, чтобы успокоить, потому что увидел: она чересчур испугалась еще в самом его начале. Но история, очевидно, произвела впечатление и на меня: каждый мускул в теле напрягся от ужаса, и я сдавил ладонь моей бедной сестры.

Теккерей, как и обычно, был доволен, что вызвал в нас подобный отклик, и мне снова пришлось бороться с желанием дать ему в нос. Шторм присмирел, и вокруг нашего мыса и трактира воцарилось долгожданное безветрие. Ветки перестали стучать и скрестись в окно.

– Кажется, шторм выдохся, – сказал Теккерей. – Скоро вернется мой корабль, и я вас покину, а трактир снова будет в вашем полном распоряжении. Сердечно благодарю вас за гостеприимство.

– Мы были вам очень рады, – ответила Кэти. – Мне бы хотелось, чтобы вы остались и познакомились с отцом.

– Мистер Теккерей не хочет знакомиться с отцом, Кэти, – сказал я. – Ему не следует задерживать свой корабль, какой бы то ни было.

Эти слова я произнес, надеясь своим тоном показать, что лично я подозреваю, что Теккерей никакой не моряк, а скорее бродяга или проходимец.

– Тебе есть что сказать, дружище? – спросил он.

– Только то, что я по-прежнему задаюсь вопросом, как вы оказались здесь в такую ночь, – ответил я. – В такой свирепый шторм ни один корабль не достиг бы гавани. Как вы добрались до берега?

– Вплавь, – ответил Теккерей.

– Очень смешно, – сказал я. – Но мне все же любопытно, почему вы не хотите рассказать правду.

Теккерей закрыл глаза и медленно покачал головой. Когда он их открыл, то посмотрел на Кэти, а когда заговорил, его голос зазвучал спокойно и тихо. Ветер, словно бы в ответ, тоже стих, и казалось, что все вокруг смолкло в ожидании.

– Шторм – часть моряцкой жизни, – сказал Теккерей, – и каждый моряк от рыбака до адмирала рано или поздно подвергается этому испытанию духа. Шторма приходят и уходят. Таким кораблям, как мой, они обычно не страшны. Но бывают шторма особенно сильные. Такие, как этот.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но что-то в его лице заставило меня сдержаться.

– Возможно, я задумался о том, что нахожусь близко от мест, где родился и провел юные годы. Возможно, я думал о Кэти и той жизни, которую мы могли бы прожить. Возможно, я смотрел на этот самый трактир, ютящийся на вершине скалы.

Он глотнул рома и медленно поставил опустевший стакан.

– Как бы там ни было, – сказал он, – я не заметил волны, которая смыла меня за борт.

– Боже мой! – воскликнула Кэти. – Вы упали в море в такую бурю? Как же вы сумели выжить, мистер Теккерей?

– Да, мистер Теккерей, – сказал я, приподняв бровь. – Как же вы не утонули?

Он, как обычно, не взглянул на меня и обратился к Кэти.

– Волны снова и снова захлестывали меня и увлекали на дно, но каждый раз я выплывал на поверхность. Я увидел на скале трактир и понял, что меня несет к берегу. Вскоре я уже стоял на отмели в бухте у этих скал.

– И как вы поднялись оттуда к нам? – спросил я. – Ведь скалы высокие и коварные.

– Я залез по ним наверх, – спокойно ответил он.

– Залезли? – рассмеялся я.

– Итан! – одернула меня Кэти.

– Я не могу указывать вам, во что верить, – сказал Теккерей, откидываясь на стуле. – Я могу только рассказать, как все было.

Шторм прекратился, и наступила такая тишина, какой я никогда не знал. Стихли и грохот моря, и крики чаек. Теккерей уставился в стол, на его лицо легла тень.

– Мальчиком я бывал в этом трактире, – начал он, не поднимая взгляда, – в лучшие времена. И мне захотелось взглянуть на него еще раз.

Он говорил с большой искренностью, и мне пришлось напомнить себе, что он самое большее на несколько лет старше меня. Если бы он бывал в нашем трактире так часто, чтобы привязаться к нему, я бы его помнил. Кэти, несмотря на желание верить странному гостю, очевидно, испытывала те же сомнения.

– Но, если бы вы приходили сюда, мы бы вас узнали, – сказала она. – Возможно, тогда я была еще мала – хотя всем известно, что память у меня хорошая, – но у Итана бы точно остались воспоминания, ведь в то время вы оба были детьми. Разве вы нас не помните?

Теккерей помолчал.

– Как я уже говорил, – ответил он тихо, – это было давно. Подобные вещи и воспоминания о них – словно кильватерный след, который оставляет проходящая жизнь.

Мне несколько стыдно признаться, что я со злорадством наблюдал, как Теккерей силится найти правдоподобное объяснение, а на лице моей сестры появляется выражение явного разочарования.

– Шторм утих, Кэти, – сказал я. – Мистеру Теккерею пора уходить.

– Итан прав, мисс Кэти, – сказал Теккерей, вставая. – Мне и впрямь пора.

Он снова покровительственно ухмыльнулся мне.

– Но ведь ваш «корабль» наверняка давно уплыл, мистер Теккерей. – Я не устоял перед соблазном указать на прорехи в канве его рассказа.

– Он прибудет за мной довольно скоро, – сказал Теккерей. – Этот корабль не оставляет своих моряков.

Он улыбнулся и направился к двери. Но не успел он отойти от стола, как Кэти схватила его за руку, удивив такой смелостью и меня, и себя.

– Пожалуйста, мистер Теккерей, – сказала она своим самым умоляющим голосом. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Расскажите нам напоследок еще одну историю.

Я громко вздохнул, испепеляя Кэти взглядом, но ей это было нипочем.

– Но мне показалось, что мой последний рассказ напугал вас, мисс Кэти, – сказал Теккерей.

– Напугал. – Она хихикнула. – Но я просто обожаю, когда меня пугают!

Теккерей ухмыльнулся и, к моему недовольству, снова сел.

– Ну что ж, хорошо, мисс Кэти, – сказал он. – Я расскажу еще одну историю. Исключительно для вас.

Черный корабль

Из-за штиля корабль стоял на месте уже больше двух дней. Не было ни малейшего дуновения ветра. Под холодным ночным небом на север и юг расстилался широкий плоский океан, черный и блестящий, как деготь.

Городскому жителю или крестьянину тихая ночь не кажется зловещей – напротив. Тишина означает, что ничто не потревожит мирных сновидений.

Но моряки сделаны из другого теста. Им нужно чувствовать, как корабль под их ногами перекатывается по волнам. Им хочется слышать скрип туго натянутого такелажа и треск до отказа надувшихся парусов.

Без ветра в парусах и без волн на море корабль неподвижен, будто заперт во льдах. Это воплощение красоты, которое может доставить тебя в любой из четырех концов света, в безветренную погоду превращается в понурого бесполезного зверя.

Вместе с кораблем остановилось и время, и, чтобы скоротать долгие часы бездействия, несколько моряков набились в капитанскую каюту и стали вспоминать разные истории, ведь моряки любят их, как никто, – и рассказывать, и слушать.

Все расселись за длинным столом с разложенными на нем картами. Низкий покатый потолок ребрился балками. Витражное окно выходило на корму. Единственным источником света в каюте служил фонарь.

Этот фонарь моряки передавали друг другу по очереди, и, пока кто-то из них вел рассказ, сидящие вокруг слушатели молча смотрели на его жутковато подсвеченное лицо.

Юнга Джейкоб снова наполнил стакан капитана и отошел; он тоже слушал истории. Сейчас была очередь Гибсона, угрюмого коренастого моряка с побережья Нортумберленда: когда он говорил, в свете фонаря у него во рту поблескивал золотой зуб.

– Той ночью мы налетели на риф, – прорычал он. – Звук был ужасающий. Дерево ломалось и трескалось так, будто его пожирало огромное чудовище. Корабль тонул, в него ударила мощная волна, и он разломился надвое.

Со всех сторон в море падали люди. Было слышно, как они кричат и зовут на помощь, и их голоса были полны такого страха, какой испытывают моряки, когда палуба уходит у них из-под ног.

Тем, кто утонул сразу, повезло, благослови их Господь, они умерли достойной моряцкой смертью и опустились на самое дно, где упокоились вместе со своим кораблем.

Те из нас, кто еще держался на плаву, теперь видели, что за рифом есть остров. Он был далеко, но это был шанс, а пловец я хороший. Но не успел я сделать первый гребок, как раздались крики.

Тех, кто плыл впереди меня, волны несли прямо на рифы. Некоторым из вас эти рифы знакомы. Эти рифы усеяны острыми кораллами и утыканы раковинами. Разодрать о них кожу можно в минуты.

Одного за другим моих товарищей швыряло на смертоносный риф, который терзал и пожирал их, но меня, по счастью, отнесло дальше в море, я держался на поверхности чернющей воды и слушал их предсмертные крики.

Наступил рассвет, и остров стал ясно различим, но так же ясно было, что мне никогда до него не доплыть, ведь риф простирался дальше, чем хватало глаз, и преграждал мне путь.

Зато я отчетливо видел, что стряслось с моими товарищами. Никому не пожелаю наблюдать такую картину: между мной и рифом плавало зловонное месиво из плоти и крови, от которого вытошнило бы даже мясника.

Первый плавник промелькнул так близко от меня, что я почувствовал след, который акула, проплывая, оставила в воде. Через несколько минут акул было уже с десяток. Я думал, что все мои товарищи уже мертвы, но, когда акулы начали кормиться, снова поднялись крики. К счастью, эти мучения длились недолго.

Один старый морской волк сказал мне однажды, что акулы чуют движение так же, как чуют кровь, и штука в том, что нужно не шевелиться. Вот я и попытался замереть, хотя мне и приходилось перебирать ногами, чтобы меня не отнесло к рифу.

Акулы все набивали брюхо, рыбы поменьше подплывали, чтобы подобрать кости, а морские птицы опускались к поверхности воды и взлетали, держа в клювах отвратительные ошметки мяса.

Насытившись, акулы устремились прочь, их плавники разреза́ли воду, словно шхуны с черными парусами. Одна за другой они проскользнули мимо. Одна из них даже задела меня, и рукой я ощутил ее лоснящуюся шкуру.

Последняя акула развернулась, чтобы последовать за остальными, и я обрадовался: она выбрала путь вдалеке от меня. Но, поравнявшись со мной, акула поколебалась и изменила направление. Она медленно проплыла мимо моих ног. Я видел, как ее жуткие бездушные глаза закатились, и тут она вильнула, схватила меня зубами за бок и сильно сжала челюсти.

Было так больно, что я даже не смог закричать, но чудом сообразил выхватить нож, висевший на поясе в ножнах, и ударил акулу изо всей силы. Она отдалилась от меня, держа в челюстях кусок моей плоти, нож застрял у нее в голове.

Теперь я истекал кровью, а возможности попасть на остров по-прежнему не было. Акулы рано или поздно вернутся; оставалось лишь надеяться, что к тому времени я буду уже мертв.

– Тебя послушать, Гибсон, так акулы каждый раз откусывают от тебя кусок побольше, – сказал тощий корнуоллец Финч.

Почти все засмеялись, и Гибсон, немного покраснев, тоже к ним присоединился. Джейкоб воспользовался возможностью и схватил фонарь.

– Я могу рассказать историю, если только вы осмелитесь послушать!

Два-три моряка фыркнули и знаками велели ему вернуть фонарь на место.

– Брось, парень, – сказал один. – Это мужские дела. Слушай, если хочется, но рассказывают пусть другие, им-то есть что рассказать. К тому же Гибсон еще не кончил.

– Пусть парень расскажет, – сказал Финч. – Историю Гибсона мы хорошо знаем. Я не прочь послушать что-нибудь новенькое!

– Точно, – поддержал Гибсон, хлопая Джейкоба по плечу. – Дадим ему слово, если он так хочет.

Несколько моряков громко заворчали, но Джейкоб схватил табуретку и уселся за стол. Фонарь освещал его лицо и отбрасывал на покатый потолок каюты гигантскую тень.

– А ну-ка замолкните, ребята, – сказал капитан. – Сдается мне, если юному Джейкобу есть что рассказать, он имеет на это такое же право, как и любой другой. Давай, сынок, не робей.

– Итак, – начал Джейкоб, – эту историю мне рассказал кок с брига, на котором я служил около года тому назад. Этот кок – Доусон его звали – однажды нанялся на торговое судно, которое отправлялось из Бостона на Острова Пряностей.

Судно было справное, с хорошим капитаном, они шли быстро и без происшествий обогнули Мыс Доброй Надежды. И вот, когда они почти добрались до места назначения и думали, что опасность миновала, разразился ужасный шторм, вздымающий волны размером с горы с пиками из белой пены.

– Капитан с командой сделали все возможное, но шторм был слишком сильным. Он переломил грот-мачту будто соломинку и покалечил корабль, а потом на судно обрушилась мощная волна и, словно топором, разрубила пополам. Все утонули.

Точнее, все, кроме кока Доусона, который ухитрился схватиться за обломок грот-мачты и изо всех сил цеплялся за него, пока бушевал шторм.

Когда шторм прекратился, Доусон обнаружил, что плавает среди обломков корабля и мертвых тел. Он кричал и звал выживших, но никто не отозвался.

Доусон не знал, сколько дней провел в воде, уцепившись за мачту, но какими бы ужасными ни казались эти дни под нещадно палящим солнцем, ночи были еще хуже, ведь он понимал, что на мили вокруг него пустынное темное море, а рядом – только раздутые трупы товарищей.

Но вот однажды море застлал туман. Он несколько спасал от солнца, но опустился так внезапно и был таким густым, что Доусона охватил страх.

И тут Доусон услышал его – этот дивный звук волн, ударяющихся о дерево, хлопанье и треск парусов. Корабль! Спасение близко!

И верно: из дымки постепенно проступали бледные очертания мачт и парусов, становясь все отчетливей. Сердце Доусона встрепенулось, словно птица, и слезы счастья побежали по его обожженному солнцем лицу.

Но вдруг, когда он уже собирался вскинуть руку и позвать на помощь, его внимание привлекло какое-то движение в воде. Труп, что плавал в паре футов от Доусона лицом вниз и составлял ему жуткую компанию эти последние несколько дней, шевельнулся.

– Шевельнулся, говоришь? – переспросил корабельный плотник.

– Да, – сказал Джейкоб. – Шевельнулся. Сперва Доусон подумал, что это ему привиделось, что от солнца у него помутился рассудок, но нет – труп снова дернулся. На этот раз никаких сомнений не было.

И тут мертвец поднял голову, с гладких черных волос закапала вода, он вскинул руки и замахал. Доусон в ужасе уставился на него. Его товарищ никак не мог быть жив. Он не двигался уже несколько дней. Как бы там ни было, слетевший с его губ крик не мог быть криком живого: клекот моря в его мертвом горле больше напоминал звук трюмного насоса, чем человеческий голос.

Затем Доусон увидел, как поднимается другой труп, а за ним еще один и еще, и вот уже с полдюжины махали и кричали, будто жуткие русалки, лица их были бледны и рыхлы, словно замоченная в рассоле рыба.

Доусон взглянул на корабль, ведь теперь, когда он оказался среди оживших мертвецов, спасение требовалось ему как можно скорее.

Он хотел было закричать, но увидел, что моряки с подошедшего судна поднимают на борт его товарища, который был мертвее некуда. Они не только не ужаснулись его наружности, но приветствовали его тепло, будто старого друга.

Доусон пригляделся получше и увидел, что это на самом деле за корабль. Испещренный дырами корпус почернел и прогнил так близко от ватерлинии, что никакими молитвами корабль не мог бы держаться на плаву.

Его мачты, тоже черные, гнилые и растрескавшиеся, изъели черви и источили жуки. Потрепанные паруса истончились и стали прозрачны, как мушиное крылышко.

Когда на борт подняли еще одного мертвеца, Доусон понял, что перед ним тот самый Черный корабль, о котором столько рассказывают и на котором ходят погибшие в крушениях моряки.

И пусть его ужасала сама мысль провести в этой солоноватой пустыне еще хотя бы минуту, он схватился за мачту обеими руками и, когда корабль приблизился к нему, нырнул под воду. Не дыша, он наблюдал, как мимо проплывает прогнивший корпус, и молился, чтобы его не заметили.

Когда Доусон наконец вынырнул, исчезли и корабль, и туман. Исчезли и его мертвые товарищи. Он снова остался один, наполовину обезумевший от увиденного.

Доусон уже потерял всякую надежду, когда на горизонте появилось другое судно: его спасли и доставили в Бристоль, где он поклялся больше никогда не выходить в море – эту клятву он нарушил спустя год, ведь никакой другой жизни, кроме моряцкой, он не знал. Через некоторое время он поступил на линейный корабль Королевского морского флота, на котором служил и я, и однажды он рассказал эту историю мне, а я теперь пересказал ее вам.

Джейкоб не мог предвидеть, какой отклик его рассказ найдет среди собравшихся за столом закаленных морских волков, но точно не ожидал, что по его окончании наступит полная тишина.

Никто не произнес ни слова, и хоть все взгляды были направлены на Джейкоба, лица моряков не выражали страха или веселости, вместо этого на них застыло странное меланхоличное выражение.

– Ну так что же? – спросил Джейкоб, ударяя кулаком по столу. – Как вам моя история?

– Хороша, – ответил капитан, но остальные по-прежнему молчали и не двигались.

– В чем дело? – спросил Джейкоб. – Вы не верите? Клянусь, что Доусон сам рассказал мне ее, а он такой человек, что не станет болтать глупостей.

– Как не верить, здесь все слышали о Черном корабле, – сказал капитан.

– Ну что ж, – сказал Джейкоб, вдруг заметив, что в открытое окно заползает туман.

– А как на этом корабле оказался ты, Джейкоб? – спросил капитан.

Вопрос смутил Джейкоба, ведь это сам капитан, должно быть, позволил ему на него наняться. И все же, как ни странно, Джейкоб не мог вспомнить, как именно он сюда попал.

– Крушение прямо по курсу! – раздался голос. Капитан со вздохом поднялся.

– Поживее, парни, – сказал он. – Нас ждет работенка.

– Есть, капитан, – ответили все и, как один, встали и отправились на палубу.

И тогда Джейкоб с ужасом увидел, что на боку у Гибсона не хватает огромного куска плоти. Его обвисшая рубашка, должно быть, милосердно скрывала – хоть и едва-едва – страшную рану от укуса.

Из каюты вышел Финч, и Джейкоб увидел, что через неопрятную дыру в его шляпе теперь пробивается молочный свет, идущий из открытой двери. Отверстие в его голове было сквозным. Капитан заметил выражение лица Джейкоба и мрачно улыбнулся.

– Подумай, парень, – сказал он. – Разве ты не помнишь, как попал к нам на борт?

Джейкоб напряг память и даже зажмурился, чтобы лучше думалось, но его голову словно заполнил тот же туман, что обволакивал корабль. И вдруг он вспомнил: французский фрегат в Гибралтарском проливе, просвистевшая мимо картечь, рухнувшая на палубу грот-мачта, грохот пушечных залпов и стоны умирающих, и мушкетная пуля, которая прошила ему ребра прямо над сердцем и погасила пламя его жизни. Он положил ладонь на куртку и ощупал пальцем дыру.

Корабль пошел ко дну, забрав с собой почти всю команду и в том числе Доусона, которого увлекло в илистые глубины океана, где крабы до отвала напировались его останками. Только Джейкоб остался дрейфовать на поверхности, будто во сне, и только он откликнулся на зов Черного корабля.

– Пошли, парень, – сказал капитан. – Поприветствуем наших новых товарищей.

* * *

Когда Теккерей кончил рассказ, воцарилась такая гнетущая тишина, словно все мы были теперь пленниками затонувшего корабля и погрузились под воду, так что звуки суши звучали приглушенно. Сиплый вой шторма стих, и теперь ветер то вздыхал, то шептал.

– Ну уж это точно неправда, – сказал я, заставляя себя снова рассуждать логически, чтобы унять тем самым собственный страх. – Как можно умереть и не понять этого? И откуда вам знать, что творится на борту Черного корабля, если он вообще существует?

– Что ж, – сказал Теккерей, улыбаясь. – Думаю, ответы на эти вопросы тебе известны.

Я совершенно не ждал таких слов и, поколебавшись мгновение, заверил его, что это не так, а Кэти схватила меня за рукав.

– Что он хочет сказать, Итан? – спросила она обеспокоенно.

– Он пытается нас напугать, Кэти, – ответил я. – Это все сказки, и, боюсь, мистер Теккерей не знает меры.

Теккерей посмотрел на нас обоих, но теперь его улыбка, казалось, погрустнела. Я увидел в его глазах нечто очень похожее на жалость и возмутился.

– Почему вы так смотрите на нас? – Я поднялся, ясно давая понять, что собираюсь накинуться на него, если он не даст удовлетворительного ответа.

– Успокойся, приятель, – сказал он. – Я не хотел вас обидеть.

– Думаю, вам и впрямь пора, мистер Теккерей, – сказал я холодно. – Шторм, кажется, уже кончился.

Теккерей втянул в себя воздух и вздохнул. Возражений от Кэти в этот раз не последовало.

– Верно. Мне пора идти, – согласился он, поднимаясь на ноги. – У меня иной удел.

Где-то вдалеке прозвучал колокол, похожий на церковный, но его странный звон отдавался даже в костях, а стоящие на столе стаканы запели с ним в унисон.

– Это мой корабль, – сказал Теккерей, – я должен явиться на его зов. Итак, я прощаюсь. Итан, мисс Кэти – я был рад знакомству с вами обоими.

– Мистер Теккерей, – сказал я, но руки ему не подал.

– Я тоже рада нашему знакомству, – сказала Кэти, покраснев при этом самым раздражающим образом, и я заметил, что она взмахнула ресницами. – Спасибо, что рассказали нам так много историй.

– Мне это было в удовольствие, – сказал он, задумчиво глядя на нее. Наконец Теккерей направился к двери, и мы с Кэти последовали за ним.

Он открыл дверь и постоял немного на пороге, вглядываясь в ночь. К моей досаде, он как будто мешкал, и мне ужасно хотелось вытолкнуть его за порог и запереть дверь. Но вот он повернулся, поклонился нам с Кэти и, улыбнувшись и сверкнув напоследок золотым зубом, направился к краю скалы, будто собирался броситься с нее вниз.

Кэти вскрикнула, когда он и не подумал остановиться и впрямь шагнул с нее, и мы выбежали посмотреть, что с ним стало. К нашему изумлению, он вприпрыжку бежал и скользил по отвесной скале ловко и уверенно, словно горный козел. Он спустился за секунды и ступил на прибрежные камни и песок как ни в чем не бывало, словно проделывал подобное каждый день.

Большие тяжелые облака, которые заволокли ночное небо и спрятали все звезды, торжественно разошлись к востоку и западу, будто разъехался театральный занавес, и на авансцене залива показался трехмачтовый корабль, освещенный лунным светом, словно прожектором.

От стоящего на якоре корабля к берегу направилась шлюпка. Вся сцена походила на мираж или сон, и я не сразу разглядел подробности.

Почти полная луна светила ярко, словно сигнальный огонь. Я прищурился и посмотрел на корабль и шлюпку, пытаясь различить то, что выхватывал из темноты этот луч.

Корпус корабля был дырявым, как изъеденное молью пальто, и сквозь прохудившиеся доски сочился лунный свет. Паруса, даже убранные, казались истрепанными и рваными. И было похоже, что корабль полностью источен червями и прогнил до самого остова.

Я подумал, что судно так пострадало из-за шторма, но чем больше приглядывался, тем меньше это объяснение казалось правдоподобным. Очевидно, корабль в большей степени подвергся разрушительному воздействию времени, нежели пострадал от непогоды.

Моряки в плывущей к берегу шлюпке тоже выглядели несколько потрепанно, как и те, что стояли у фальшборта и виднелись среди такелажа.

Когда шлюпка достигла берега, Теккерей поймал брошенный ему линь, вошел в море и ловко запрыгнул на борт, где его подхватили руки, которым, кажется, недоставало плоти. В моей голове созрела мысль, но вслух ее выразила Кэти.

– Это ведь Черный корабль, ведь так? – сказала она, и, хоть мне и очень хотелось ответить, что это полная ерунда, моя уверенность в разумности мира улетучилась, и я не мог вымолвить этих слов.

Ведь в глубине души я знал, что это правда.

– Но, если это Черный корабль, значит… – Кэти не договорила, но это и не требовалось. Если это Черный корабль, значит, наш рассказчик, как и все те моряки, что ползали по судну подобно паукам, разворачивая паруса и поднимая якорь, был мертв.

Волчья пагуба

Мы с Кэти смотрели, как Черный корабль уплывает, растворяясь в тумане, который таинственным образом собрался на горизонте. Выходит, Теккерей говорил правду. Он не мог погибнуть во время шторма, потому что уже умер – скорее всего, утонул, ведь у него не было видимых ран. Скалы были ему не страшны. Да и что способно его устрашить?

Мы медленно побрели к трактиру. Стоило нам войти внутрь, и залив в таинственном гипнотическом свете луны, прогнивший корабль, наш гость, его жуткие рассказы – все это осталось где-то далеко, как ночной кошмар, от которого просыпаешься и не можешь сказать, что же тебя так испугало, – помнишь только сам страх, но не его причину.

Призрачный мир отступал, а реальный мир с его заботами возвращался обратно, а с ним и осознание того, что отец до сих пор не вернулся. Я видел, что Кэти тревожится, и обнял ее за плечи, чтобы подбодрить.

Мы вернулись к стульям у камина, где совсем недавно слушали рассказы Теккерея о море. На столе по-прежнему стоял его пустой стакан. Его странный дух витал в комнате с такой очевидной настойчивостью, что мы с Кэти всё смотрели на его опустевшее место, как будто он мог снова возникнуть здесь прямо на наших глазах. Я покачал головой, все еще обеспокоенный его визитом. Что привело его в наш трактир? Почему он не пошел навестить дом, в котором вырос, и где вообще этот дом?

И тут меня осенило, что, если Теккерей и вправду мертв, мы никак не можем знать, как давно он умер. Одет он был в форму старого образца. Вот почему мы не слышали ни о каких Теккереях, живущих неподалеку. Он сам, его семья, его возлюбленная Кэти – все остались в прошлом, но неизвестно, насколько далеком.

Мне, однако, нужно было освободиться от воздействия визита Теккерея, если такое возможно, чтобы сосредоточиться на настоящем и разрешить вполне реальное затруднение, от которого мы отвлеклись так надолго.

На востоке вскоре должен был забрезжить слабый свет занимающейся зари, и я сказал Кэти, что, раз уж мы полностью оправились от неведомой хвори, то спустимся в деревню, если на рассвете отец не вернется.

Шторм уже миновал, и, как бы отец ни наказывал нам оставаться дома, мы не могли сидеть и ничего не предпринимать. Он бросился в когти бури, чтобы найти помощь своим больным детям, и мне хотелось верить, что этот его поступок изменит нашу жизнь. За последние несколько лет пьянство и крутой нрав отдалили его от нас, но сейчас, даже отсутствуя физически, он странным образом был нам ближе, чем когда-либо за долгое, долгое время. Но теперь я спрашивал себя: а что, если он попросту сбежал.

Кэти с готовностью согласилась, что на рассвете нужно пойти в деревню. Она, как и я, чувствовала, что нужно что-то делать. Какими бы жуткими ни были рассказы Теккерея, их странная сила разожгла в нас обоих жажду деятельности и наполнила искрами нервозной энергии.

Вдруг кто-то подошел к двери и загремел дверной ручкой. Решив, что это отец, мы бросились было ко входу, но увидели в окно, что на пороге стоят по меньшей мере двое. Кэти подскочила ко мне. Неужели наш рассказчик-призрак вернулся? И привел с собой товарищей? Нет, не может быть. Мы ведь видели, что Черный корабль уплыл.

И все же кто знает, на что способны эти призраки? Он и его мрачные товарищи могли перелететь через залив, словно вороны или летучие мыши. Никогда еще я не испытывал такого страха и такой неуверенности в том, что знал (или думал, что знал).

Одно дело Теккерей, но при мысли о десятке мертвых, но все же живых моряков, которые войдут в трактир и составят нам весьма потрепанную компанию, меня охватывал ужас, и я понимал, что Кэти чувствует то же самое. Послышалось звяканье ключей.

Не успел я продумать план действий, как дверь распахнулась, и я схватил Кэти за руку и втащил ее в смежную с комнатой кладовку, молясь, чтобы нас не заметили. Я присел на корточки, Кэти – рядом со мной, и мы стали подсматривать в щелку между дверью и косяком.

В трактир вошли двое молодых людей, оба лет двадцати с небольшим и оба престранного вида: на них были брюки, какие носят моряки, но таких моряков я никогда не встречал. Их одежда была добротной, но странного фасона, как и шляпы – круглые и с узкими полями.

– Мы несколько рискуем, входя сюда, – сказал один. – Он уже много лет как может обрушиться в море.

Кэти посмотрела на меня с таким же недоумением, какое выражало и мое лицо. Кто эти люди и почему они не позвали нас? Они, кажется, считали, что трактир пуст.

– Знаешь, я уверен, что он только что дрогнул, – продолжил первый.

– Невероятное место, – сказал второй. – Но ты говоришь, он заброшен? А кажется, что здесь кто-то есть.

Кэти пихнула меня, но я и сам видел, что произнесший эти слова человек глядит прямо на нас, будто зная, что мы здесь.

– Уверяю тебя, он заброшен, – сказал первый. – Можешь осмотреться. Нам никто не помешает.

Это грабители, вдруг понял я. Если они обыщут трактир, то наверняка нас найдут, и я решил, что время действовать настало. Намеки Теккерея на то, что я не так храбр, как он, потому что остался с семьей, пробудили во мне дерзость. Я встал и вышел из кладовки им навстречу.

– Могу ли я вам помочь, джентльмены? – сказал я. – Мой отец только что ненадолго отлучился, но он займется вами, когда…

– После того происшествия местные не приближаются к трактиру, – продолжал первый, не обращая на меня ни малейшего внимания.

– Ах, да, – сказал второй. – То происшествие. Все случилось именно здесь, Хью?

– Я вынужден настаивать! – сказал я громко и шагнул к ним ближе, сжав кулаки и разозлившись на них донельзя за такое вопиюще презрительное отношение. Теперь ко мне подошла и Кэти.

– Да, – сказал Хью. – Я подумал, тебе будет интересно проникнуться обстановкой. Я ведь знаю, Монтегю, как тебя привлекают подобные вещи.

– Они не слышат нас, – сказала Кэти. – И не видят.

– И нашел их твой отец? – спросил Монтегю.

– Почему они не видят нас, Итан? – спросила Кэти, в равной степени напуганная и сбитая с толку.

– Я не знаю, Кэти, – ответил я.

– Да, – сказал Хью. – Мне всегда казалось, что это свело его в могилу раньше времени. Он так и не простил себе.

– Но, судя по тому, что ты мне рассказывал, ему не за что себя корить, – сказал Монтегю.

– Он считал себя обязанным рассказать, что пьянство отца семейства вышло за грань обычного алкоголизма и свело его с ума. Все-таки он был их врачом. – В глазах Хью теперь стояли слезы. – Отравить собственных детей, Монтегю… Каким нужно быть человеком, чтобы совершить подобное?

– Сумасшедшим, Хью, – сказал Монтегю. – Как ты и сказал.

– Верно.

– Пусть они замолчат, Итан, – сказала Кэти. – Пожалуйста, пусть замолчат.

Я шагнул еще ближе к Хью и хотел было ткнуть его в грудь, как вдруг он резко повернулся и подошел к стульям, на которых мы сидели, когда слушали рассказы Теккерея. Он прошел прямо сквозь меня.

– Итан! – закричала Кэти, хватая меня за руку. – Что происходит? – Но я и сам не знал. – Они что, привидения?

– Как он это сделал? – спросил Монтегю.

– Ты имеешь в виду, как он их отравил? – сказал Хью. – Аконитом.

– Аконитом? – переспросил Монтегю, будто желая сохранить в памяти каждую подробность.

– Да, – сказал Хью. – Это довольно распространенное растение. Aconitum napellus. Возможно, ты знаешь его под названием «монаший клобук» или «волчья пагуба».

– Волчья пагуба? Хм… Это такие синие цветы на длинных стеблях?

– Они самые, – сказал Хью. – Цветы, конечно, красивые, хоть и мрачноватые, но листья и корни смертельно ядовиты.

Монтегю покачал головой. И тут мне вспомнилось, как отец маниакально выкапывал в саду цветы. Синие цветы. Я припомнил, что мать называла их волчьей пагубой… Должно быть, я невольно отгородился от этих воспоминаний стеной, но стена эта была из песка, а вода прибывала…

– Говорят, события той ночи повторяются каждый раз, когда разражается шторм, – сказал Хью.

– Такой, как только что кончился? – спросил Монтегю, глядя, как мне подумалось, на Кэти, хотя, конечно же, он не мог видеть ее.

– Да, – ответил Хью. – Отец снова отравляет детей и оставляет умирать, пока вокруг воет ветер. Уверен, что это полная ерунда.

Мы с Кэти уставились друг на друга. Странным образом меня настигло понимание того, что все сказанное – правда, что я уже знал это, но позабыл.

– Уверен? – спросил Монтегю. – Мой тебе совет: постарайся не быть слишком уж уверенным в чем-либо.

– Ты говоришь престранные вещи, Монтегю. – Хью улыбнулся. – Идем, пора возвращаться в мир живых.

– Хорошо, – сказал Монтегю, и теперь было похоже, что он глядит на меня. – Напомни мне, что сталось с отцом.

– О, он во всем признался, – сказал Хью. – Провел остаток жизни в психиатрической лечебнице. Знаешь, что особенно странно?

– Он тоже отравился? – спросил Монтегю.

– Да, отравился, – ответил Хью. – И как ты только угадал? Он украл волчью пагубу из сада при лечебнице. Они, кажется, должны были сообразить, что не стоит выращивать ядовитое растение в таком месте, правда?

– Правда, – сказал Монтегю с горькой улыбкой.

– Ужасно, если все так и есть. Если эти бедняжки – сын и дочь, которых он убил, – обречены проходить через это снова и снова.

– Да, ужасно, – сказал Монтегю.

– Интересно, как можно снять такое заклятие? – спросил Хью.

– С помощью знания, – ответил Монтегю. – Как только они узнают правду, они найдут покой.

– Тогда будем надеяться, что они ее узнают, – сказал Хью.

Я взял Кэти за руку, повернулся к ней и увидел, что в глазах у нее, как и у меня, стоят слезы. Но я думал о Резном Бесе и о том, как ужасно вечно крутиться в колесе судьбы. Уж лучше знать правду.

– Ты только посмотри на это, – сказал Хью.

Монтегю подошел, и мы с Кэти тоже. Хью рассматривал что-то на барной стойке и при этом в недоумении поглядывал на потолок.

– Что такое? – спросил Монтегю.

– Погляди-ка на эти старые монеты, – ответил Хью. – Они все мокрые, но с потолка не течет.

Это были деньги, которые оставил Теккерей.

– И погляди сюда. – Хью подошел к недавно опустевшим стульям и столу. – Видишь? Сиденье и пол тоже мокрые. А теперь погляди на эти старые книги.

Хью взял наше «Повествование Артура Гордона Пима из Нантакета», и от его прикосновения книга рассыпалась в прах.

– Пойдем, – сказал Монтегю. – Довольно злоупотреблять гостеприимством этих детей.

– Этих детей? – переспросил Хью, приподнимая бровь. – Ах да, детей-призраков. Понимаю. Что ж, хорошо. Да, пожалуй, ты прав, Монтегю. От этого места у меня мурашки по коже.

Они подошли к двери и открыли ее. В прохладном ночном воздухе, который наполнил трактир, угадывалось скорое наступление рассвета. На пороге Монтегю обернулся и, коснувшись шляпы, тихо сказал: «Прощайте». Затем дверь закрылась, и мы снова остались одни. Кэти заговорила первой.

– Думаю, мы прождали отца достаточно долго, – сказала она. Она будто бы стала старше.

– Да, Кэти, – вздохнул я. – Думаю, ты права.

– Тогда, может быть, пойдем спать?

– Да. – И я с улыбкой повернулся к ней.

Взявшись за руки, мы пошли наверх, пелена, когда-то застилавшая нам взор, спала, и теперь сквозь дыры в крыше сияли звезды, а из печной трубы доносилось громкое совиное уханье.

Мы стояли рядом и смотрели на залив, и там вдалеке виднелся чернильный силуэт, очень темный и напоминающий тень корабля, на корме которого блеснул какой-то отсвет.

– Прощайте, Теккерей, – сказала Кэти.

– Да, – сказал я. – Прощайте навсегда.

Кэти легла на кровать.

– Хочешь, расскажу тебе еще историю? – спросил я.

– Нет, – ответила она. – Довольно историй. Я вдруг ужасно устала.

Я тоже почувствовал эту усталость; руки и ноги гудели точно после целого дня тяжелой работы. Сон казался теперь желанным гостем, и я был счастлив закрыть глаза и провалиться в его темные бездонные глубины.

ОТЕЦ

Когда мы с Кэти провалились в заслуженный и долгожданный сон, я думал, что мы наконец погрузимся в блаженное забвение. Но этого не случилось.

Некоторое время – невозможно понять, как долго – казалось, что конец близок и что все, чем мы были в жизни, вскоре исчезнет навсегда.

Но вдруг я почувствовал, что снова поднимаюсь из темных глубин и выныриваю на поверхность и, открыв глаза, я увидел, что мы все еще в нашей старой комнате. Но теперь мы были не одни.

В тени в другом конце комнаты я увидел фигуру. Кто-то сидел на стуле, на котором обыкновенно сидела мать, когда рассказывала нам истории. Несмотря на то что он опустил голову, я узнал отца. Он выглядел старше и похудел. На сколько лет он нас пережил?

Я удивился, что мне по-прежнему страшно, ведь все, что он мог нам сделать, он уже совершил.

Должен признать, что почувствовал некоторое удовлетворение, поняв, что он тоже мертв и попал в ловушку того же проклятия, что и мы. Когда он поднял голову и взглянул на меня, я гневно смотрел на него. К чему мертвецам бояться мертвецов?

– Итан, – сказал он. – Сынок.

– Зачем ты пришел? – холодно спросил я. – Что ты здесь делаешь?

– Отец! – вдруг радостно вскричала Кэти. – Я знала, что ты вернешься! Видишь, Итан, это был всего лишь сон!

Но это был не сон.

– Кэти, оглянись вокруг, – сказал я.

Услышав мой резкий ответ, Кэти нахмурилась, но все же сделала как я велел. Она увидела прогнившие полы и дыры в потолке, сквозь которые, словно пепел, падали снежинки. Она увидела, что кровати, на которых мы лежим, – жалкие и обшарпанные.

– Ох, Итан, – сказала она. – Так это правда? Он правда это сделал?

Я уставился на отца.

– Ну? – спросил я. – Это правда?

Он снова опустил голову.

– Да, – ответил он. – Да, это правда.

Кэти вылезла из кровати и села рядом со мной. Мы ждали, пока отец снова взглянет на нас. Его лицо было бледно, а в глазах, несмотря на то, что их заволокли слезы, не осталось ни искры жизни. Неужели он всегда был таким?

– Почему ты здесь? – снова спросил я. – Разве мы мало из-за тебя настрадались?

– Я не знаю, – пробормотал он. – Я уже погружался в черноту, но вдруг попал сюда. Почему – не знаю.

– На то должна быть причина, – сказал я.

Он посмотрел на меня умоляюще.

– Мне так жаль. Я просто… – Он умолк.

– Обезумел? – подсказал я.

– Да, – согласился он. – Именно так.

– А теперь?

Он пожал плечами.

– Могут ли мертвые быть безумными? Не знаю. Мне кажется, теперь я не безумен. Хотя мне так не казалось, даже когда я и вправду был таким.

Эта речь совершенно не успокоила ни меня, ни Кэти, и я понял, что он хочет нам что-то сказать, но, возможно, сам этого еще не осознает.

– Ты хочешь нам что-то сказать? – спросил я.

– Да, хочу, – сказал он. – Ты отлично меня знаешь, Итан.

– Разве? – Я и не подозревал, что хоть сколько-нибудь знаю отца.

– О да, – сказал он. – Ты, сын, видел меня насквозь. Так было всегда.

Он надолго задержал на мне взгляд, и я понял, что это правда. Я, в отличие от матери и Кэти, ни разу не купился на его ложь и обещания.

– Говори все, что хочешь сказать, и оставь нас в покое, – сказал я.

Отец глубоко вздохнул и закрыл бледными руками лицо. Так он сидел мгновение, а потом медленно опустил их. Глаза его были закрыты, рот наполовину открыт.

– Я хочу рассказать вам историю…

– Историю? – спросил я. – Ты вернулся, чтобы рассказать историю?

Я хотел было снова прервать его, но что-то подсказало мне, что нам суждено услышать его историю и, следовательно, противиться этому было бесполезно, и это только затянуло бы наш уход из этого мира.

– Что скажешь, Кэти? – спросил я. – Послушаем его историю?

– Да, – тихо ответила она.

РУСАЛКА

Я не всегда держал трактир. Когда-то я был потомственным рыбаком. Мне только и хотелось, что выходить в море вместе с отцом и братьями.

Я был младшим из троих братьев, и никакие братья так не любили друг друга, как мы. Мы приглядывали друг за другом и в море, и на суше – маленькое племя, гордое и бесстрашное.

Как и все мужчины, сойдя на берег, мы пили, но в те дни я пил, только чтобы повеселиться. Мы ходили в этот самый трактир. Это были счастливые времена.

И, как и все мужчины, мы, разумеется, соперничали друг с другом за внимание девушек, хоть и без всякой вражды. Ни одна девушка не могла бы значить для нас больше, чем наши братские узы. Так мы думали.

Когда мне было четырнадцать, я влюбился в Кэтрин, дочь трактирщика, хотя, думаю, тогда я казался ей не более чем обычным мальчишкой. К тому же ей, похоже, вскружил голову бледный сын мелкопоместного дворянина, который время от времени заглядывал в трактир покутить, как это обычно делают богатые молодые люди. Звали его Теккерей, будь он проклят.

Мне было досадно, что она так увлечена этим напыщенным франтом, но довольно скоро я утешился, повстречав другую.

Агнес была редкой красавицей, и почему она обратила внимание на такого, как я, неизвестно, но между нами сразу же установилась связь. Она была дочерью местного парусного мастера. Я пошел с отцом забрать наши новые паруса и увидел Агнес – ее глаза сияли, как драгоценные камни.

Пока наши отцы решали дела, мы разговорились, и беседа наша текла легко и непринужденно. Мы словно знали друг друга уже долгие годы. Я позабыл о Кэтрин, и мои мысли заняла Агнес – так наполняется вином пустой бокал.

Когда мы ушли, отец стал поддразнивать меня, но я видел, что он доволен и считает нас хорошей парой, да и отец Агнес считал так же.

Прошел примерно месяц, и вот уже была назначена дата нашей свадьбы. Во всем мире не нашлось бы людей счастливее, чем мы с Агнес. Если бы я только знал, каким хрупким бывает счастье.

Человек, видевший, как упала Агнес, сказал, что она шла по краю утеса – мы все ходили этой тропой, чтобы добраться до соседнего залива, – как вдруг подул ужасный, небывалой силы ветер. Он налетел ниоткуда и обрушился, словно удар. Агнес споткнулась и вскрикнула, отчаянно пытаясь удержать равновесие, а потом сорвалась, полетела вниз на прибрежные камни и наверняка разбилась.

Я говорю наверняка, потому что так, должно быть, и случилось, хотя тело мы так и не нашли. Неделями мы с ее отцом день за днем ходили по берегу. Мы кинули клич по всему побережью, но следов Агнес никто не обнаружил.

Раз не было тела, не могло быть и похорон, но мы устроили поминальную службу. Кэтрин тоже пришла и, как и всегда, была сама доброта. Но мое сердце не могло смягчиться. Рана еще саднила.

Я был намерен вернуться в море при первой же возможности. Братья пытались отговорить меня, но я понимал: нужно скрыться от всего, что каждый день напоминало о нашей любви, и от сочувственных улыбок сердобольных знакомых.

И вот мы вышли в широкий Атлантический океан. Когда земля наконец исчезла из виду, я действительно почувствовал некоторое облегчение. Море может оказывать подобное воздействие. Оно не только убивает, но и исцеляет.

Мы держали курс на юг, на Бискайский залив, и погода совершенно не соответствовала моему душевному состоянию. Сияло солнце, и дул легкий бриз. При других обстоятельствах это было бы прекрасное плавание, и все мы находились бы в хорошем расположении духа.

Но отец и братья не могли радоваться этой удаче. Если кто-то из них, работая, смеялся или запевал песню, остальные поглядывали на меня, будто такое поведение могло меня ужасно оскорбить. Я заверил их, что вовсе не жду, что они будут нести то же бремя меланхолии, но все же смех стихал, и пение смолкало.

Вскоре мое мрачное настроение передалось небесам, и солнечный свет уступил место плотному серому одеялу из облаков. Бриз превратился в холодный порывистый ветер, который рвал и тянул паруса и швырял нас из стороны в сторону, пока мы пытались управлять брыкающимся кораблем.

Вдруг, как будто этого было мало, ветер – и это в сентябре – начал приносить снежинки, сначала всего несколько, но по мере того, как ветер крепчал, их становилось все больше, и вскоре мы уже не могли различить противоположный борт баркаса.

Когда налетел ветер, наши сети были в воде, и мы никак не могли достать их. По крайней мере, в них, кажется, был улов. Если бы нам удалось поднять их на борт, штормовой ветер помог бы нам вернуться домой.

И вот мы тащили сети к трюму, оскальзываясь на обледенелой палубе, а снег обжигал нам руки. Мы ссыпали рыбу в темноту, как вдруг все в изумлении закричали, увидев нечто неожиданное.

Вместе с рыбой в сети попалась женщина. Она была нага, длинные мокрые волосы облепили ее руки и грудь. Я видел ее лицо лишь короткий миг, но увиденное словно обожгло меня. Она походила на Агнес.

Отец пришел в себя первым и спрыгнул за рыбой в трюм. Мы едва видели его, ведь внизу было темно, а наверху над нами кружились снежные вихри.

Через несколько мгновений он уже поднимался наверх, неся женщину на плече. Братья подбежали к нему, чтобы помочь, но я не мог пошевелиться. Теперь лицо женщины было скрыто, спрятано у отца на плече, но мысль об Агнес потрясла мои чувства.

Мне предстояло еще большее потрясение, ведь когда отец поднялся на палубу, стало ясно, что это не обычная женщина. Вместо ног у нее был длинный чешуйчатый рыбий хвост с плавниками, полосатый, как у скумбрии.

Мой брат Джейкоб, самый старший из нас троих, взял ее у отца и стоял, держа ее на руках: одной рукой обнимал ее голую талию, а другой поддерживал блестящий хвост.

– Это русалка! – изумленно сказал он, выразив тем самым нашу общую мысль. – Настоящая русалка!

– Она живая? – спросил Сэмюэл, мой второй брат.

– Живая, – ответил отец. – Все еще дышит. Думаю, она просто без сознания.

– Мне выбросить ее обратно в море или подождать, пока она очнется? – спросил Джейкоб.

– Погоди-ка, – ответил отец. – Не торопись. Помнишь ярмарку, которая приезжала к нам в прошлом году? Как думаешь, сколько они заплатят за такое, а?

– Нет!

Я не сразу понял, что крикнул я. Все взгляды устремились на меня.

– Это неправильно! – сказал я. – Вы что, не видели ее лица? Она вылитая Агнес.

– Джон, – сказал отец с грустью, – мы очень сочувствуем тебе, ты ведь знаешь. Но это существо – не Агнес, оно не имеет к ней никакого отношения.

– Говорят, что русалки – это души утопших, – сказал я.

– А еще говорят, что души утопших – это тюлени, – парировал Джейкоб. – Чего только не говорят.

– И что, ты поверил бы в русалок, если бы сейчас не держал одну из них на руках? А вы все? Мы должны вернуть ее обратно в море. Должны!

Сэмюэл положил руку на мое плечо, но я стряхнул ее. Он положил руку снова, и я оттолкнул его. Сэмюэл всегда был вспыльчив, и потому тоже толкнул меня. Я схватил кофель-нагель и сильно ударил его в висок.

Отец поспешил ему на помощь, и я отбивался от обоих, пытаясь добраться до Джейкоба, который все еще держал спящую русалку, но вскоре они одолели меня. В конце концов им пришлось привязать меня к основанию мачты, где я сидел и выкрикивал проклятия, пока они изо всех сил старались не обращать на меня внимания, стоя вокруг Джейкоба и русалки.

Отец схватил существо за волосы и повернул лицом к нам. Я закричал еще яростнее. Сходство с Агнес было столь очевидным, что я не мог этого вынести.

И вдруг, пока мы все разглядывали русалку, она открыла глаза, и отец с братьями подпрыгнули. Затем Джейкоб закричал.

Сложно было поверить, что он мог издать такой звук. Даже я со своего места ясно видел, что причинило ему боль: из тела русалки прорезались шипы и впились Джейкобу в руки и бока.

Русалка раскрыла рот, обнажив жуткий арсенал острых как бритва зубов. Затем она повернулась к Джейкобу, одним молниеносным движением впилась ему в горло и вырвала трахею, разом положив конец и его крикам, и его жизни. Русалка выпала из рук Джейкоба, и он повалился вслед за ней на палубу, из его раны хлестала кровь.

Русалка повернулась к отцу и Сэмюэлу, ее лицо было забрызгано красными каплями. Она зашипела, ее разноцветная чешуя сверкнула и стала волнами вздыматься и опадать по всему ее телу.

Отец в ужасе отпрыгнул назад и поскользнулся на обледенелой палубе. Русалка тут же кинулась к нему и пальцами, которые, как я теперь видел, оканчивались когтями, принялась рвать на нем одежду, пытаясь добраться до плоти и впиться в нее зубами.

Сэмюэл отбросил русалку ногой, она заскользила по палубе и ударилась о борт. Сэмюэл вытащил нож и приблизился к ней, оглушенной и лежащей лицом вниз.

Но это была уловка. Взмах хвоста – и нож завертелся в воздухе с такой скоростью, что воткнулся в палубу возле моих ног. Второй взмах шипастого хвоста – и Сэмюэл упал, а русалка набросилась на него сверху, терзая и кусая, пока он не перестал двигаться.

Она увидела меня и поползла по палубе. О, что это было за зрелище! С ее лица капала кровь, ее нагое тело тоже было окрашено кровью. Когда между мной и ею осталось два-три фута, она замерла и уставилась на меня, наклонив голову набок.

Агнес ли это? Русалка была так на нее похожа. Может, я видел в них сходство из-за скорби? Видит Господь, я этого не хотел. Вспомнила ли она меня? Кажется, вспомнила. Как бы то ни было, она не тронула меня, а подползла к отцу и, к моему ужасу, стала кормиться его останками.

Я зажмурился, чтобы этого не видеть, но заткнуть уши не мог. Я чувствовал на лице снежинки и надеялся, что она прикончит меня быстро.

И тут я вспомнил про нож и открыл глаза. Русалка повернулась ко мне спиной. Зажать рукоятку ступнями было легко, и я придвинул нож к себе.

Потянувшись к ножу пальцами, я схватил его. Чтобы освободиться, нужно было разрезать только один большой узел. Пока русалка была занята едой, я взялся за дело.

Веревки разом спали с меня, и я вскочил на ноги. Ногой я отшвырнул русалку от отца, на мгновение остолбенев при виде того ужаса, который она сотворила с его телом.

– Я убью тебя! – закричал я со слезами на глазах и схватил топор, который мы держали около мачты, чтобы разрубать запутавшиеся сети.

Русалка повернулась ко мне. О, она была так похожа на Агнес, что я не мог пошевелиться. Но она ощерилась, зашипела, и чары разрушились. Одним мощным ударом я отрубил ей голову, она отлетела и стукнулась о крышку люка. Несколько жутких мгновений ее тело билось в чудовищных судорогах.

Я подошел к голове и взвыл от горя, ведь на меня смотрело лицо бедной Агнес, такое же милое, каким было при жизни. Или так мне казалось.

Все это время баркас плыл вслепую, никем не управляемый, и вдруг раздался громкий треск: он налетел на камни. Меня сбило с ног, я упал и ударился головой. Последнее, что я помню до того, как провалился в беспамятство, – катящаяся мимо голова Агнес.

Очнувшись, я обнаружил, что нахожусь на другом судне, больше нашего баркаса. Сначала я подумал, не тот ли это пресловутый Черный корабль, про который я столько слышал от моряков, но вскоре я в этом разуверился. Все на борту отнеслись ко мне с добротой и приязнью. Это был не корабль мертвых. Я выжил.

Я мог рассказать только, что потерял отца и двоих братьев. Кто бы поверил, расскажи я, как все было на самом деле? Очевидно, мой баркас затонул до того, как пришла подмога, а вместе с ним скрылись под водой и останки того существа. Все согласились, что я выжил чудом.

Я стал сомневаться в увиденном. Может, это была нечистая сила, думал я. Или я сошел с ума? Если бы я попытался рассказать о произошедшем дома, все бы наверняка сочли меня безумным. Нет, я решил, что расскажу только о кораблекрушении и о том, как счастливо спасся.

Никакого счастья я, однако, не испытывал. Джентльмен Кэтрин прогневил своего богатого отца тем, что ухаживал за дочерью трактирщика, и больше не виделся с ней. Я утешил ее как друг, но вскоре наша дружба стала чем-то большим. Кэтрин помогла моей душе успокоиться. А ту боль, что не могла унять она, унимало бренди. Тогда-то я и стал пить.

Кэтрин была моей первой любовью, и я несказанно радовался, когда она согласилась стать моей женой. Если она и замечала, что я пью, то ничего не говорила. Думаю, она надеялась излечить меня от грусти, и если бы это и было под силу какой-либо женщине, то только ей. Но безумие уже укоренилось во мне. Мое будущее было предопределено. Как бы мне хотелось, чтобы все сложилось по-другому.

Мы с Кэти глядели на отца, и он снова опустил голову. Когда он вновь посмотрел на нас, я понял, что от него не укрылось отстраненное выражение моего лица.

– Что же, Итан, ты меня не простишь? – спросил он.

– Мне жаль, что тебе выпала такая участь, отец, – сказал я. – И мне жаль Агнес и твоего отца и братьев, жаль, что они умерли такой ужасной смертью…

– Но?

– Но мне не понять, какое отношение это имеет к тому, что ты убил нас, своих детей.

– Я повредился рассудком, Итан. Я не ведал, что творю. – Отец зажмурился и печально покачал головой. Но мне было его не жаль.

– А ты, Кэти? – спросил он, снова открыв глаза.

Кэти отвернулась и не ответила.

– Позвольте мне остаться, – сказал он. – Я знаю, что вы любите истории. Я мог бы рассказать вам о других больных в лечебнице. Там был мальчик, который ужасно боялся железнодорожных туннелей. Он все кричал, что какая-то женщина в белом…

– Нет, – сказал я. – Мы с Кэти хотим, чтобы нас оставили в покое.

Отец кивнул. По его щеке скатилась слеза. Он перевел взгляд с меня на Кэти, затем обратно на меня, и его силуэт начал медленно таять, пока в комнате не осталась одна тень.

– Отец? – тихо сказала Кэти.

– Он ушел, – сказал я, – и больше не вернется. А теперь, Кэти, давай спать.

– Можно, я останусь с тобой? – спросила она.

– Конечно.

Мы обнялись, а снега, падавшего сквозь дыры в потолке, становилось все больше и больше. Вскоре мы закрыли глаза и, словно снежинки, стали опускаться во тьму вместе с подобными нам, погружаясь во мрак, на дно необъятного черного океана.

Примечания

1

«Повествование о кораблекрушении, самом чрезвычайном и огорчительном, китобойца “Эссекс”» – произведение Оуэна Чейза, выходившее на русском языке под названием «Повествование о китобойце “Эссекс” из Нантакета». Остальные два произведения принадлежат перу Эдгара Аллана По. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Такелаж – общее название снастей на судне. Здесь – снаряжение грот-мачты, на которой закрепляют грот, большой треугольный парус.

3

Бухта – трос или канат, уложенный кольцами.

4

Воронье гнездо – наблюдательный пункт, который представляет собой бочку, закрепленную в верхней части мачты.

5

Шканцы – помост или палуба в кормовой части корабля, где обычно располагалось командование и зачитывались приказы.

6

Фал – страховочный канат для подъема и спуска парусов.

7

Свайка – инструмент в виде деревянного или металлического заостренного стержня, которым раздвигают пряди троса.

8

Шиповое соединение – тип соединения, при котором выступы одной детали вставляются в отверстия (пазы) другой.

9

Панч и Джуди – герои традиционного уличного театра кукол, популярного в Великобритании в викторианскую эпоху.

10

Марсель – парус, располагающийся над нижним главным парусом.

11

Бизань-мачта находится на корме судна, у которого много мачт (три и больше).

12

Руслень – узкая площадка снаружи борта на уровне верхней палубы и напротив мачт. На ней укрепляются ванты – канаты, которые удерживают мачту с боков.

13

Выбленки – тросы, которыми ванты перевязаны горизонтально наподобие веревочной лестницы.

14

Булинь, или беседочный узел, – узел в виде петли на конце троса.

15

Штаг – толстый канат, удерживающий мачты и стеньги спереди.

16

Стеньга – продолжение верхнего конца мачты.

17

Рангоут, или рангоутное дерево, – общее название всех снастей для постановки и несения парусов.

18

Кофель-нагель – деревянный или металлический стержень, которым крепят некоторые снасти такелажа.

19

Линь – тонкий корабельный трос.

20

Имеются в виду исторические Нидерланды, территория которых была больше, чем территория Нидерландов современных.

21

Фок – прямой нижний парус на фок-мачте, то есть первой мачте, считая от носа к корме.

22

Бушприт – длинный брус, выступающий с носа парусного судна.

23

Ватерлиния – линия соприкосновения поверхности воды с корпусом судна.

24

Кабестан – специальная лебедка с вертикальным барабаном, которую используют для подъема якорей.

Content

Крис Пристли
Страшные сказки с Чёрного корабля

Шторм

Пирошка

Уголек

Ирэдзуми

Мальчик в лодке

Фауна

Грязь

Макака

Резной бес

Черный корабль

Волчья пагуба

Примечания