Андрей Блинов

ПОЛНОЛУНИЕ

Рассказы

ВСЕ ЧЕРЕЗ ТЕБЯ ПРОШЛО…

Ничто не рождается из ничего. Как и любое дело ума, души и рук человеческих, литература не знает случайных успехов, неожиданных удач.

Если внимательно присмотреться к жизни писателя, то увидим, что успех приходит к нему всегда в результате упорного, напряженного труда, нередко требующего многих лет жизни. Наиболее крупные, основательные удачи подготовлены, как правило, всем жизненным опытом, всей творческой биографией литератора.

Тридцатилетний творческий путь прошел известный советский прозаик Андрей Блинов, мастер рассказа, повести, а теперь и романа. Книги его получили заслуженное признание читателей.

От произведения к произведению все шире, многостороннее становится в них охват явлений действительности, все глубже проникает автор в остросовременные, волнующие, социально-психологические и духовно-нравственные проблемы эпохи. И это дает основание критике отмечать, что Блинов — художник ищущий и открывающий все новые материки жизни, новых героев, упорно осваивающий новые для него литературные жанры.

Нельзя не заметить и того, как растет дарование художника-реалиста, углубляется социально-философское осмысление фактов реальности, а вместе с тем и мастерство психологического анализа, обогащаются художественно-изобразительные средства. И его романы «Полынья», «Наследство» убедительно свидетельствуют об этом, еще раз подтверждают, что Блинов принадлежит к числу тех литераторов, которые всегда находятся в гуще народной жизни, связаны с ней всей литературной деятельностью.

«Все из жизни, все через тебя прошло, — говорит он. — И всякий раз мучаешься, пока себя не выскажешь. А выскажешь, легче станет. Но не надолго… У меня толчком для написания рассказа, повести, романа чаще всего служит какой-либо случай, действительный факт, а бывает — услышанная история, встреча с каким-то заинтересовавшим меня человеком. Хотя, конечно, и такое знакомство, случай или услышанная история смогут вызреть в произведение лишь на подготовленной почве мысли и предшествующих впечатлений всего моего жизненного опыта…»

О чем бы ни писал Блинов, будь то рассказ, повесть или роман, кем бы ни был его герой: строителем или заводским рабочим, шофером или матросом, лесорубом или пекарем, инженером или врачом, учителем или художником, — каждый из них, обладая запоминающейся индивидуальностью, несет в себе, в своем характере четко выраженные приметы времени, типические черты наших современников.

* * *

Из жизни родилась актуальная тема советской литературы — формирования в труде, в коллективе характера молодого современника, приобщающегося к общественно полезной деятельности, рядом с которым живут и творят, помогая ему найти верный путь, рабочие старшего поколения. Эта тема заняла ведущее место и в творчестве Андрея Блинова 50—60-х годов.

Во многих своих произведениях писатель остается верен такому герою, изображению человека, устремленного в будущее. Его увлекает художественное исследование того, как происходит процесс становления героя на путь осознанной социальной активности, изменений в отношениях человека к своей работе, к людям, его окружающим, к действительности во всем богатстве и многообразии ее проявлений.

Молодые его герои не только живут и трудятся с вдохновением, истово и красиво, но и зорко присматриваются к окружающему миру, стремятся разобраться в его сложных явлениях, мечтают сделать жизнь лучше, значительнее, совершеннее и борются за осуществление своей мечты.

В книгах «Перемена погоды» (1967), «Время ожиданий» (1968), «Две жердочки через реку» (1970), куда вошли лучшие повести и рассказы Блинова «Андриана», «Кровинка», «Никогда без любви», «В лесу на узкой тропе» и другие, воссоздается содержательная жизнь нашей молодежи, и прежде всего представителей рабочего класса.

Такова героиня повести «Андриана» — девушка-шофер. Ее энергия и благородная устремленность ко всему прекрасному, умение находить это прекрасное в людях, в работе невольно передаются окружающим и заставляют волноваться и переживать вместе с ней.

Родственны Андриане и не менее интересны характеры героинь «Время ожиданий» — бригадира маляров Риты и ее подруг. Эти молодые, энергичные работницы порой по-детски наивно, но искренне и убежденно штурмуют завтрашний день. Они серьезно задумываются о совершенствовании человеческих отношений. С неменьшей силой волнует нас и драматичная по своему сюжету повесть «Кровинка». Героиня ее — Марина, дочь заводского мастера, по своему характеру, настрою души также сродни Андриане и девушкам из бригады маляров. Но в характере Марины проявляются и новые качества современной молодежи из рабочей среды: удивительная стойкость, нравственная чистота и, я бы сказал, сопротивляемость всему дурному, отрицательному в жизни.

Повесть «Никогда без любви» подкупает читателя простодушной жизнелюбивостью героев. В основе ее тоже становление молодого человека, его возмужание. Без сверкающих эффектов Блинов вводит своего героя, шестнадцатилетнего юношу-москвича Виктора, в жизнь, постепенно снимая с него внешнюю мишуру, показывая, как очищается от всего показного его настоящая душа.

На страницах повестей и рассказов Блинова воспроизведены мысли, чувства и характеры героев самых разных темпераментов и судеб, но единых, родственных в главном — в своем отношении к людям и труду. Если учесть, что писатель не ограничивает свою художественную задачу изображением только характеров в их внутреннем проявлении, а рисует их на широком общественно-социальном фоне, то нетрудно понять, какой простор предоставляется им для проявления лучших духовных качеств и сил.

Взять, к примеру, героя рассказа «Тимофей и Тоня» из сборника «Полнолуние», молодого человека, влюбленного в труд пекаря. С большой психологической выразительностью писатель показал его в трудовом азарте, в его отношении к делу и результатам труда.

С не меньшим увлечением работает и шофер — таксист Юрка Вихарев из рассказа «Голубой жакет». Он тяжело переживает встречи с проходимцами, обманщиками, случайными людьми в нашем обществе, близко к сердцу принимает чужое горе, готов всегда прийти человеку на помощь.

Эти же качества характера — отзывчивость, желание помочь людям, принести им добро, сделать жизнь красивее, совершеннее, приятнее — проявляют и другие герои Блинова: и молодая помощница дежурного в аэропорту Светлана из рассказа «Чужое горе не плачет», и героиня рассказа «Глаза врача», и влюбленная девушка, впервые столкнувшаяся с будничным героизмом, самопожертвованием ради спасения людей матросом Мишей Коршуновым, из рассказа «Руки, которые должны обнимать». Богат и красив внутренний мир героев этих рассказов. В столкновениях с жизнью формируются их характеры.

Ряд рассказов А. Блинова посвящен вечной, неисчерпаемой теме любви, окрыляющей человека, обновляющей его, придающей ему новые силы, энергию, общественную активность. Поэтически взволнованно исполнен рассказ «Алешкина легенда» о женщине-матери, пронесшей через всю жизнь большое и светлое чувство к погибшему на войне отцу ее сына. Действие рассказа «Чувства не устают» развертывается на клочке таежной земли. Мы видим, как влюбленный в тайгу и преданный своему делу геолог Петр Шамышев, человек сильного характера и воли, прямой и честный, одерживает победу в любви, пробуждает к себе большое нерастраченное чувство у взбалмошной Нади. Если в этих произведениях много света и радости, то глубоким трагизмом проникнуто содержание рассказа «Две жердочки через реку». Тяжелую трагедию войны переживают его герои и своей судьбой, своей гибелью утверждают мир на земле.

Каждый из рассказов в книге А. Блинова проникнут страстным отношением писателя к изображаемому, его утверждением всего высокого, доброго, благородного и отрицанием того, что чуждо нашему общественному сознанию и бытию.

* * *

Было бы нелепо считать, что рассказ или повесть — жанры более низкие, легкие, менее значительные и интересные для читателя, чем роман. Мы далеки от такой мысли. Каждое произведение независимо от жанра имеет свои непреходящие достоинства, свою неповторимую идейно-художественную ценность в зависимости от степени глубины и многогранности содержания, наполненности характеров героев и мастерства их изображения, правдивости и философского осмысления эпохи в ее диалектическом развитии, духовно-нравственных проблем, воплощенных в судьбе и внутреннем мире героев. Конечно, различные эпические жанры скрывают в себе разные возможности и различные принципы изображения характеров. Но все они равны между собой по своей значимости, весомости, а главное, той роли, которую призвана играть литература.

Если Андрей Блинов проявил себя незаурядным мастером в жанре рассказа и повести, то за последние годы романами «Полынья» и «Наследство» он заявил о себе как зрелый художник-романист, владеющий свободно и формой многосюжетного и многопланового эпического произведения.

Любопытно, что Блинова роман привлек к себе еще на заре его писательской деятельности. После того как в альманахе «Кировская новь» была опубликована его первая повесть «Хочется жить», — это было в 1947 году, — а затем вышли две книжки очерков о деревне, он издал свой первый роман «Сталевары» — о труде металлургов Севера в годы Великой Отечественной войны. Конечно, это была юношеская дерзость. И в зрелую пору писатель с улыбкой вспоминает об этом своем «литературном подвиге». Однако подобная дерзость не прошла даром, она способствовала тому, что у молодого писателя окрепла вера в свои силы, в свое литературное призвание, и он считает сегодня те годы «началом серьезной литературной работы». Видимо, поэтому и дорог писателю его первый роман, который в новой редакции под названием «Плавка» вновь увидел свет в книге «Время ожиданий».

В зрелую писательскую пору А. Блинов вновь обратился к этому жанру. В 1967 году на страницах журнала «Дон» появился второй его роман «Счастья не ищут в одиночку», в 1971 году отдельной книгой вышел роман «Полынья», а в 1976-м — роман «Наследство».

На последних двух романах, как на более совершенных произведениях Андрея Блинова, и хотелось бы остановиться. Они дают, на наш взгляд, более полное представление об особенностях литературного дарования и творчества писателя.

* * *

Широкий по охвату явлений современной действительности роман «Полынья» отличается многообразием проблематики и значительным диапазоном проявления характеров действующих лиц.

Экспозиция его сразу же включает читателя в жизнь большого заводского коллектива. Мы знакомимся с главными персонажами, отношением их друг к другу, с атмосферой, царящей на производстве.

Вместе с главным героем инженером-изобретателем — в прошлом рабочим, а в годы Великой Отечественной боевым разведчиком — Егором Канунниковым, чей характер написан с завидной полнотой и объемностью, читатель попадает на заводскую планерку, которую проводит директор завода Роман Сюткин, затем в ОТК, где работает жена Егора инженер Варя Канунникова, в кабинет секретаря партийного бюро Семена Сойкина, в заводскую лабораторию, где трудятся искусные рабочие, сподвижники Егора: увлеченный слесарь-изобретатель Иван Летов, Эдгар Фофанов, Агафон Савельевич, Яшка-слесаренок.

В первых главах романа мы не только знакомимся с героями, условиями их труда, но и проникаемся чувством тревоги от того, что на заводе не все ладно, что есть нечто такое здесь, что мешает людям нормально работать и жить. Мы узнаем, что цехи простаивают из-за отсутствия металла, простаивают станки из-за частых поломок, лихорадочная штурмовщина господствует на производстве, и вообще «перспективы завода вырисовывались неважные» теперь уже потому, что не было такой нужной стали, как серебрянка. План под угрозой невыполнения. Здесь же мы узнаем, что помочь выйти из такой критической ситуации, когда хоть завод останавливай, может только инженер-изобретатель, коммунист Егор Канунников, человек общительный, честный, открытый, независимо, самостоятельно и широко мыслящий, чем и привлекает к себе симпатии окружающих. Так считают и директор завода Роман Григорьевич, и секретарь партийного бюро Семен Сойкин. Они отправляют Егора искать по стране нужную для выполнения плана серебрянку. И такое случается не впервые.

Крепко завязываются производственные сюжетные коллизии романа, которые органично переплетаются с любовными, семейными, нравственными коллизиями, и, как в хорошем детективе, мы с волнением и неослабным интересом следим за их развитием.

Итак, умный, талантливый инженер-изобретатель Егор Канунников оставляет работу над нужным всей стране прибором автоматического контроля индикаторов — ПАКИ и превращается в «вульгарного толкача». Оказавшись в Таллине, куда он прилетел, на собственный страх и риск, к своему знакомому инженеру Эйнару Илусу, надеясь на его помощь, Егор не только всеми правдами и неправдами добывает нужный заводу дефицитный металл, но и знакомится с разными интересными людьми, среди которых оказывается и Нина Астафьева, врач-психоневролог, как и Канунников, страстно увлеченная своим делом — новым методом лечения людей от заикания.

Образ Нины Астафьевой воплотил в себе черты сложного и противоречивого характера современной эмансипированной женщины, человека интеллектуального, творческого труда, увлеченного, стремящегося посвятить себя служению людям, своему очень нужному и важному делу. Однако у нее, как и у всякой женщины, есть еще и столь естественные и важные обязанности матери, жены, хозяйки дома, которые и становятся помехой на пути полной отдачи любимой ею научной и общественной деятельности.

Взволнованно показано развитие их чувства друг к другу, их тревоги и мысли, та внутренняя борьба, которую пережил каждый из героев, имеющих свою семью, детей. В этой сложной психологической коллизии, нередко встречающейся сегодня в нашей жизни и реалистически воспроизведенной автором, перед нами возникают важные нравственные проблемы, которые приводят к мысли о том, что тот, кто вольно или невольно поступается нравственными принципами, попирает их и нарушает естественные и непреложные законы природы (законы продолжения рода, ответственности родителей за своих детей и т. п.), тот сам становится несчастным человеком.

Замечу, что писатель влюблен в своих героев. С болью в сердце он рисует их, не осуждая, а глубоко сочувствуя этим по существу хорошим, но в чем-то обиженным в нравственном отношении людям, заставляя и читателя сочувствовать им, глубоко задуматься о причинах их личного неблагополучия, которое несомненно зависит и от неблагоприятной обстановки, сложившейся в сфере их производственной жизни. Проблема, затронутая в романе, — важная, актуальная, волнующая.

Большой удачей является и образ талантливого молодого рабочего-интеллигента Ивана Летова. Скромный, застенчивый, но знающий себе и своему труду цену человек, он не только великолепно владеет многими специальностями, не только постоянно совершенствует свое мастерство и знания, но и обладает широким кругом интересов, высокой культурой, государственным мышлением. И не случайно, когда Егор Канунников не по своей воле оставляет лабораторию и уезжает в командировки, он замещает его. Иван — человек неподкупной честности, высоких нравственных принципов, не идущий ни на какие компромиссы с совестью, прямой и открытый. В самые трудные минуты сомнений классовый дух рабочего помогает ему решать сложные вопросы.

Духом нового, рожденного современным научно-техническим прогрессом в нашей стране, веет со страниц этого романа. И становится ясно, что прогресс, о котором так много говорилось и писалось у нас и на Западе, и, к сожалению, нередко отвлеченно, внесоциально, — дело рук человеческих, рук всего народа, в авангарде которого идет рабочий класс. Он в первую очередь и является главной движущей силой экономики и научно-технического развития. Это убедительно показано в романе «Полынья».

«Сдвинулось, сдвинулось что-то в психологии людей…» — радуется Егор Канунников. И мы видим, чьими усилиями происходят сдвиги на Новоградском заводе, а следовательно, и во всей нашей промышленности, сдвиги в отношениях людей к своему труду, в производственном мышлении. Видим, как Егор Канунников становится борцом за подлинно научное плановое хозяйство, за внедрение новой технологии, против штурмовщины и стихийности на производстве, за верное и наиболее эффективное использование кадров, за высокую производительность труда и качество продукции. И он не одинок в этой борьбе. Рядом с ним идут его верные товарищи: Иван Летов, Эдгар Фофанов и весь рабочий коллектив завода, в котором заложен огромный заряд нравственной и творческой силы, во главе с коммунистами, партийными руководителями. И читатель верит в победу нового, хотя победа эта и не придет так просто и легко. Впереди им предстоит преодолеть организационные трудности, консерватизм, косность мышления, ложные, тормозящие движение принципы таких руководителей, как директор завода Роман Сюткин или не имеющий своего лица, занимающий чужое место Неустроев.

* * *

Следуя одной из добрых традиций русского классического реализма, Блинов с первой же фразы романа «Наследство»: «Они виделись чуть ли не каждый день, но эта встреча была как бы первой» — создает у читателя определенный настрой к восприятию эмоционально содержательного его наполнения. Да, главные герои романа — капитан Дмитрий Кедров, мирная профессия которого орнитолог, и хирург майор Надежда Сурнина — не раз встречаются на протяжении всего повествования как бы впервые, пока судьба не сводит их вместе, пока Надежда, после мучительных раздумий, сомнений и колебаний не откликается на преданную любовь большим настоящим чувством. Такова лирическая сюжетная линия романа «Наследство».

С главными героями читатель знакомится в сложный момент — в пору перехода от военной к мирной жизни, когда многое у людей начиналось сначала, «в первый раз», как говорит Дмитрий Кедров. И входят они в новую жизнь с тревогами, волнениями и сомнениями.

Кстати о названии романа — «Наследство». Суть его начинает раскрываться перед читателями еще в прологе. Думается, что этим названием автор подчеркнул мысль о великом процессе развития лучших традиций, качеств, обретенных нашим народом в предвоенные и военные годы, о том наследстве, которое оставила война в жизни и в душах людей, том добром и светлом, чему принадлежит будущее, и темном, злом, с чем предстояла новая ожесточенная схватка воинов-победителей. Главное же наше наследство — Победа, говорит Надежда. А какой ценой получено оно, показано в ретроспективных главах и эпизодах, воспроизводящих военное прошлое, и в самих характерах героев.

Да, утверждает своим романом автор, война принесла людям неисчислимое горе, невозместимые утраты, причинила невиданный урон народному хозяйству, природе, оставила сотни и тысячи разрушенных сел и городов, подорвала здоровье множества людей фронта и тыла. С этим столкнулась Надежда Сурнина в первые же дни работы в маленькой сельской больнице.

Война нарушила равновесие и в жизни, и в душах людей, и в природе. Дмитрий Кедров, изучая природу, стремится познать ее. Он обретает все больше сторонников и помощников среди школьников и взрослых в таком важном деле, как защита природы.

Война, явившись тяжелым бедствием, величайшим испытанием духовных и жизненных сил, пробудила у народа необыкновенное самосознание, стойкость, дисциплину. Еще сильнее развились чувства товарищества, братства, как никогда обострилось активное беспокойство за судьбу Родины. Таким беспокойством, высоким и благородным патриотическим чувством, заботой о благе своего народа, о его будущем проникнуты все дела и помыслы героев «Наследства», самоотверженно вступающих в борьбу со злом. И в борьбе за счастье, благополучие соотечественников, за их физическое и нравственное здоровье, против носителей зла, людей мелких и примитивных, черствых и своекорыстных себялюбцев, карьеристов, думающих лишь о собственном благополучии и покое, и обретают они подлинное личное счастье и духовное равновесие, без которого, как говорится, «жизнь не в жизнь».

* * *

Мы уже отмечали особое пристрастие Блинова-писателя к теме труда, рабочего класса, обретения личного счастья в труде и борьбе. Да и критики не раз называли Блинова последовательным приверженцем этой непростой, но чрезвычайно важной темы, а некоторые считали ее главной, чуть ли не единственной темой его творчества. Напомним, что за книгу «Время ожиданий» писателю присуждена премия Всесоюзного конкурса на лучшее произведение художественной прозы о советском рабочем классе.

И вновь эта актуальная тема нашла свое развитие на страницах «Наследства» в образах рабочих-железнодорожников, среди которых крупным планом нарисована фигура машиниста-новатора Андрея Сурнина, брата доктора Надежды Сурниной. На страницах романа оживает образ человека, неравнодушного к радостям и печалям жизни, инициативного и творческого. Голова его «полна самыми неожиданными планами новой организации железных дорог».

Андрей Сурнин влюблен в свою профессию, в движение, в свою машину, о которой взволнованно говорит: «Да ее нельзя не любить. Она умная. Она нужна людям каждый день. Без нее жизнь человеческая станет невыносимой». Он поэтизирует свой труд, находит огромное удовлетворение и радость в поэзии движения.

Этот герой — в постоянном поиске, в открытии новых возможностей труда, новых скоростей. В отличие от своего ученика Коноплина, для него работа машиниста — не просто возможность обеспечить свое материальное благополучие и только, а призвание, да и мыслит он широко, по-государственному, с учетом народных нужд. Раскрытие и развитие характера рабочего-железнодорожника Андрея Сурнина, несущего в себе типические черты человека наших дней, составляет одну из основных сюжетных линий романа.

Однако есть и другая, можно сказать, главная тема в творчестве Блинова, составляющая еще одну его особенность, которая столь же наглядно определилась в «Наследстве». Я бы назвал ее память войны.

Герои его прежних романов Федор Кидин («Счастье не ищут в одиночку») прошел войну сапером, Егор Канунников («Полынья») был разведчиком. Тракторист Петр Соломатин из повести «Деревенское такси» был боевым танкистом, и на всю жизнь с ним осталась любимая песня «Броня крепка и танки наши быстры», которую пел он в минуты радости и огорчений. Эти и многие другие персонажи свято хранят, как и сам автор, героические традиции военных лет, всегда помнят ту дорогую цену, какую каждый из них, как и весь народ, заплатил за победу в минувшей войне.

Не традиционно, а по-современному решается в произведениях Блинова военно-патриотическая тема, тема Великой Отечественной войны. Она трансформируется у него в тему человеческой памяти, в мотив верности народно-героическому духу военных лет. В таком виде военное прошлое органически входит в образную ткань его произведений, получая свое отражение в характерах и судьбах действующих лиц.

В «Наследстве», пользуясь приемом ретроспекции, автор воссоздает картины войны. Они чаще всего даны в виде вставных эпизодов, которые естественно, не разрушая у читателя цельности впечатления от основного действия, вплетаются в повествование. Исполненные в форме воспоминаний героев о военном прошлом, которые переходят подчас в развернутые сцены и эпизоды, такие картины помогают нам лучше увидеть, понять, прочувствовать существенные качества характеров героев книги в динамике, в развитии.

Военная тема, можно сказать, пронизывает все творчество Блинова, и ее, так же как и тему труда, рабочего класса, следует считать одной из основных для него. И это естественно, ибо душу самого писателя в юности тоже опалила война. В первые месяцы Великой Отечественной, находясь в рядах защитников Москвы, он участвовал в боях и получил тяжелое ранение, след которого остался на всю жизнь.

Каждый из нас, фронтовиков, свято хранит в памяти и своих боевых товарищей, и бои, в которых нам довелось участвовать, и томительные долгие дни, недели, месяцы, проведенные в медсанбатах и госпиталях, после которых «дружба» с медициной осталась навсегда. И память войны с годами становится еще острее, неизгладимо ощутимее. «Хотелось бы забыть ее, — как-то говорил Блинов, — да она не забывается. Все время дает о себе чувствовать». Видимо, этим, а еще — большим гражданским чувством долга можно объяснить и то, что во многих произведениях Блинова громко, раскатисто слышится эхо войны, а медики разных рангов выступают героями, и нередко первого плана.

Вспомним госпиталь и его персонал в романе «Плавка», героинь рассказов «Глаза врача», «Чувства не устают», врача Нину Астафьеву из романа «Полынья», жизнь которой состоит «из одного сгустка целенаправленного действия». Продолжение и развитие медицинской темы, ее более детальная и углубленная разработка, поэтизация труда медиков находят место и на страницах «Наследства». Здесь она выдвигается на первый план.

* * *

Несомненно, читатели Блинова отметили и еще одну особенность его творчества — сыновнюю привязанность писателя к северной вятской земле, где развертываются события многих его произведений. Вспомним первый его роман «Плавка». Тогда, в 1947 году, автор работал журналистом в «Кировской правде». В романе молодой писатель сделал попытку решить сложную тему, показать героический труд рабочих-сталеваров, инженеров старого чернореченского металлургического завода, снабжавших металлом страну в годы войны. В реалиях романа угадывается маленький лесной Омутнинск Кировской области, о котором Блинов в 40-е годы не раз писал в областную газету статьи и очерки.

На вятской земле действуют герои многих его рассказов и повестей. В тех же географических широтах мы знакомимся и с персонажами романов «Счастья не ищут в одиночку» и «Полынья», только место действия их условно обозначено как города Приуральск, Подгорск, Новоград. В том же Новограде и его окрестностях развертываются события романа «Наследство».

Однако уместно заметить, что если в первых, ранних своих произведениях писатель сравнительно скупо и робко говорил о богатстве родной земли и народной речи, то с каждой новой книгой он все более щедро пользуется красками живописного северного русского говора, все шире и выразительней становятся детали быта его земляков, богаче палитра в его пейзажах.

Да, Андрей Блинов, как и его герой Дмитрий Кедров, знает и любит природу. Давно живет писатель в Москве, а неизменно влюблен в свой родной вятский край, в свою тихую северную землю. Там он родился в деревеньке Пономарята, ныне Нолинского района, в большой крестьянской семье. Там прошли детские годы. Там остались святые для него могилы матери и отца, славно потрудившихся на своем веку. И это естественно. Разве можно забыть, что «здесь в детстве мать меня качала, напела песню не одну, и в голос вечером кричала, меня отправив на войну», — говоря словами известного русского поэта Леонида Решетникова, земляка Андрея Блинова. Нет, такое остается в русском сердце, в русской душе навсегда.

Заливные луга с озерами, старицами, омутами, реки и речушки, впадающие в Вятку, болота, усыпанные в добрый год брусникой и морошкой, запах хвои, сосновой живицы, грибов и земляники в лесах, желтые нивы, синие полосы льна, густо-зеленые тучные травы, холодный свет белых ночей — все эти далеко не экзотические, не декоративные богатства северной природы с детских лет запали в душу Блинова. Мне известно, как тоскует он, когда долго не бывает в родном краю, каким счастливым, обновленным возвращается, побывав там.

На всю жизнь стали ему дороги и близки простые, но с крестьянской хитринкой, немногословные, сердечные и отзывчивые люди — великие умельцы и труженики с золотыми руками, из поколения в поколение стойко переживающие невзгоды жизни. Живым родником стала для Блинова их быстрая, певучая речь с неожиданными метким словцом и красочным сравнением, с мудрыми поговорками и пословицами.

Книга «Полнолуние», составленная из лучших рассказов разных лет, своим содержанием служит делу воспитания высоких нравственных устоев у наших современников. Она зовет к добру, созидательной активности, к борьбе за счастливую и радостную жизнь на земле и свидетельствует о том, что тесная связь писателя с действительностью, упорный напряженный труд являются залогом основательного, творческого успеха.

17 сентября 1978 года Андрею Дмитриевичу Блинову исполняется 60 лет. Он вступает в пору литературной зрелости полный творческих сил, планов и замыслов. Недавно им завершена работа над новым романом «Удар молнии», посвященным современности. Герои его — художники, рабочие, портовики, крестьяне. Складывается и книга новых рассказов, в которых запечатлены характеры и судьбы людей 70-х годов, отражающие острые проблемы времени. И сам писатель-реалист, как и прежде, живет жизнью своего народа, чутко вслушиваясь в убыстряющийся бег истории, фиксируя ее движение к нашим высшим идеалам и целям.

Юрий Пухов

АЛЕШКИНА ЛЕГЕНДА

Ту землю я никогда не видела, но скучаю по ней давно и больно. Она не раз снилась мне, как чаша, залитая солнцем. Края чаши — горизонт, а на самом дне — густой белый туман. Там буйно цвели сливы. Откуда пришли в мои сны эти сливы, я и подумать не могла. Просто снились — и все. В белом тумане цветения ничего не видно: ни земли, ни селений, ни людей. Лишь дороги змеятся среди белого разлива: есть жизнь!

И во сне я искала Алешку… И во сне я не могла представить его мертвым и потому искала живым.

Когда-то я мечтала увидеть ту страну наяву, и, наверно, потому она снилась мне. Шли годы, и я перестала надеяться, что увижу ее.

Но жизнь оказалась ко мне доброй…

— Мария Андреевна, Мария Андреевна…

Голоса с улицы звали меня. Я подошла к окну.

У крыльца стоял мотоцикл, и Дима, стащив кожаный шлем, что-то объяснял собравшимся ребятишкам. Я не слышала, когда мотоцикл подкатил к дому. Да и что в том удивительного, что не слышала. В последние дни я жила только собой и, будто выключенная из жизни, не замечала, что происходило вокруг. День и ночь, свет и тень, шум и тишина — все это я разучилась, казалось, распознавать, все для меня сливалось в одно мое внутреннее состояние — состояние напряженного ожидания.

Шел двадцатый год после войны. Я готовилась к поездке в ту страну, которая приходила во сне, страну цвета сливы, и все ждала, что случится что-то непредвиденное и я никуда не поеду. И даже когда в руках моих была туристская путевка и в паспорте стоял штамп на право выезда, я еще не верила, что поеду. И вот уже Дима стоял у крыльца, чтобы отвезти меня на станцию, а я все еще не верила, что увижусь с той страной, из которой Алешка не вернулся.

— Мам, — сказал Дима застенчиво, — не опоздаем? Папа уже ждет тебя на вокзале.

Дима поглядел на меня своими крупными, как у Алешки, и серыми, как у меня, глазами из-под золотистых, отцовских, бровей. Лицо у него смуглое, мое, волосы — спелая солома — отцовские. Пушок усов на губе делал Диму непривычно взрослым.

Он, наверно, догадывался о моем состоянии, и потому взгляд его был сочувственный, понимающий. Он ведь все знал о своем отце, но только никогда его не видел. Тот, кого он называл сейчас папой, был ему отчимом, и это он тоже знал.

Я уселась в коляске, позабыв даже подумать, что всегда не любила и опасалась ездить в ней. До меня все происходящее сейчас доходило, как свет сквозь толщу воды. И только когда загрохотал Димин мотоцикл, затряслась, задрожала зыбкая коляска, я поняла, поверила, что еду, что все это не сон и не бред и я буду в той стране, из которой он не пришел.

И все стало реальным: сельская улица с улетающими назад тополями; и моя школа на бугре, за селом, двухэтажное каменное здание с широкими окнами; заросли акаций; и мельница с глинистой красной насыпью и зеленоватым прудом; и холмы за селом, покрытые желтеющими хлебами, а за холмами прыгающий горизонт в солнечном июльском мареве; и луга в цвету; и пестрое стадо на пригорке. Мне все это виделось с чеканной ясностью, точно с самолета.

И вот лес… Дорога врезалась в него, и если смотреть издали, она, как бы завязнув в нем, будто проваливалась сквозь землю.

…В то далекое утро весны сорок четвертого года дорога также терялась в лесу, с разбегу завязнув в нем. Лес был еще голый, насквозь просвеченный ранним солнцем.

По дороге только что прошли грузовики и танки, и она была вся измята и исковеркана.

Алешка шел по не оттаявшему еще полю, покрытому тонкой ледяной корочкой, и корочка, как слюда, блестела на солнце. С крыльца своего дома я видела, как он шел, как исчез в лесу. И сразу не стало ни его, ни дороги.

…Димин мотоцикл врезался в лес, деревья расступились перед ним и перед дорогой. Они расступались после каждого поворота, пока впереди снова не показалось поле.

Вскоре после того, как Дима развернулся на привокзальной площади, подошел поезд.

— Ну вот, — сказал мой муж, Павел Степанович, когда суета чуть поутихла, — вот ты и едешь…

Он, наверно, хотел сказать: «Ты давно ждала этого», но не сказал. Он был тактичным человеком и никогда, ничем не выдал своей ревности к прошлому, к Алешке, к памяти о нем, и меня любил, и Диму — сына Алешки.

Поезд тронулся. Перед окном проплыло лицо Павла Степановича, соломенные вихры Димы. Ветер трепал их, и они казались пучком желтых язычков пламени в ярком солнечном сиянии.

У Алешки были такие же волосы.

Когда в то утро он вышел на крыльцо с автоматом на груди и с пилоткой в руке, ветер подхватил его волосы, раздул, и они заметались, как язычки пламени на ярком солнце, бледно-золотистые, но яростные в своем стремлении сравняться с сиянием дня.

Пришел он в дом чужим и неведомым, а ушел мужем и отцом, непонятно близким и непонятно далеким.

А было это так…

Однажды в поздний вечер предпоследней военной весны село наполнилось грохотом машин, ярким светом танковых и автомобильных фар. Около нашего дома остановился грузовик. Долго надсадно выл мотор, скрежетали сцепления. Кто-то отчаянно ругался. Дом дрожал. На полках звякали чашки. Потом погасли фары, и все стихло. Машина так и не поднялась к нам по глинистому пригорку.

Я была одна, мама еще утром уехала в район и заночевала там. Когда грузовик ушел, я страшно обрадовалась: к нам никто не придет на ночлег, и легла спать.

Проснулась: кто-то стучал в окно.

Я не подумала, что это могут быть солдаты: солдаты обычно сильно бьют в дверь. Наверно, это соседи, а может, мама вернулась из района.

На крыльце, когда я открыла дверь, устало прислонившись плечом к косяку, стоял солдат. Лица его не было видно, и весь он сливался с весенней влажной ночью, только чуточный лучик света, упавший из избы, на миг высветлил автомат. Я попятилась, и он вошел в избу, обрадованно огляделся, обнаружив, что у нас никого нет на постое.

— Живем! — сказал он весело. — Топи печку, сестренка, пеки блины. На масле. Эх, страсть моя и слабость…

Я стояла, боязливо прижавшись спиной к стенке, и глядела на него, усталого, но веселого, и мне делалось не по себе оттого, что я не могла его попросить за дверь, что мне придется одной быть с ним под нашей крышей.

Я растерянно глядела, как он снял свой автомат и положил его на стул так осторожно, будто это было не стальное, крепко сделанное оружие, а хрупкая скрипка, как он сбросил плащ-палатку, подошел к столу, вытащил из кармана банку консервов, со стуком поставил, оглянулся на меня.

— Приглашаю к столу. Не стесняйся…

Я не двинулась с места.

— Ну как хочешь…

Он достал из-за голенища нож, ловко раскрыл банку и, присев, начал выковыривать тушенку и класть ее в рот. Как бы извиняясь, заговорил:

— Отбился. Не углядел, куда наши завернули. Вот и остался без довольствия.

А я все молчала и глядела, как он ловко поддевал мясо и слизывал его с ножа.

— Ну ты что? Воды бы хоть принесла, — проговорил он и, не дождавшись моего ответа, сам двинулся на кухню. Там забрякали ведра, и скоро он вернулся с ковшом в руках. Выпил воду, вкусно крякнул. — Одна, что ли, дома? Ну ты не бойся… Как звать?

— Маша.

— А меня звать Русин, Алексей Иванович. Алешка просто. Вот и знакомы! Так я у тебя переночую? Вот тут лягу, на пол, ничего?

Он бросил плащ-палатку на пол лег, положив рядом автомат. Я не успела оглянуться, как он уже спал. Пилотка свалилась с его головы, обнажив волосы цвета спелой ржи. Без пилотки он выглядел совсем иначе — вихрастый мальчишка, усталый и чем-то огорченный даже во сне.

Забившись в угол за столом, я, боясь пошевельнуться, глядела, как он спал, хмуря свои светлые брови, шевеля твердыми, уже взрослыми губами. Что со мной случилось? То ли я все еще боялась его, то ли мне жалко его было, только я не могла оторвать от него взгляда.

Я сидела, глядела, как он спал. Я еще не знала тогда, что так спят только дети да еще очень уставшие люди — раскинув руки, хмуря брови и шевеля губами, и все это с такой искренностью, что нельзя было наглядеться.

Вдруг будто дрожь прошла по его телу, оно все напружинилось. Правая рука отлетела в сторону, шаря по полу. Наткнувшись на автомат, успокоилась.

Он открыл глаза, и в них не было ни капельки сна.

— Фу, какой сон приснился! А ты что же не спишь? Всю ночь так?

— Ночь? Смешной какой! Только что уснул, и…

— Солдатский сон невесом… А ночь-то в самом дело испарилась. Погляди-ка.

За окном было уже светло от зари. А я не заметила, как прикатило утро.

— Одна живешь? Такая маленькая. Как же так?

Мне было обидно, что он считает меня маленькой, и я, сердясь, ответила:

— И ничего я не маленькая. Сам-то очень большой!

Я сварила на таганке картошку, поставила самовар, отрезала от буханки свою норму и положила Алешке. Мне было немного стыдно, что он ел вчера одну тушенку, без хлеба, спал почти что на голом полу. Не скупердяйка же я какая-нибудь.

Пока готовила завтрак и собирала на стол, Алешка брился, пришивал подворотничок, напевая себе под нос песню отважного капитана.

— Ну, ты ешь, — сказала я. — Не стесняйся. — Я не заметила, что говорила его словами.

— А ты?

— Я потом…

— Давай, давай вместе. Садись. Не кусаюсь же я… А то, смотри, — засмеялся он, скаля белые крупные зубы. — Гав, гав.

Мы завтракали, почти не глядя друг на друга и, кажется, не сказав ни слова. Просто сидели и ели. То я угощала его, пододвигая ему хлеб, картошку, соль, то он меня угощал. То я упрашивала его съесть оставшийся кусочек хлеба, то он меня, и никто из нас так и не тронул этот кусочек.

— Спасибо за хлеб-соль, — сказал он, вставая. — Значит, я пошел искать свою телегу… А ты? В школу?

— На работу! — Меня до слез обидело, что он считал меня школьницей. Школу я окончила во второй год войны.

— Виноват! — сказал с улыбкой Алешка, вовсе не виноватой, а, кажется, лишь немножко смущенной. — Забегу. Не назовешь ли адресок?

— Библиотеку у нас все знают!

— Ясно, — сказал Алешка, кажется все еще не веря. — Усвоил. Ориентирчик не подбросишь?

— Возле церкви.

Вот ведь привязался!

День был по-настоящему весенний: тепло пригревало солнце, на улице дымилась земля, вчера развороченная колесами грузовика, и журчала вода в канаве.

Село казалось пустым. Военных почти не видно. Лишь изредка пробежит по улице солдат, видимо связной, торопливо простучат по камню тяжелые солдатские сапоги, и снова станет тихо. Даже жители будто попрятались куда-то. Посетителей в библиотеке не было. Школьники, которые обычно шумной ватагой вваливались после уроков, и те сегодня не появлялись: торчали возле танков, что стояли замаскированные в садах. До книжек ли!

Я не помнила еще такого тягостного дня, когда так ждала читателей, а они не приходили.

В тот день был всего один посетитель. Это был Алешка. Он вбежал, когда я собралась уже уходить. Из-под пилотки выбивались его волосы, будто золотистые языки пламени. Он увидел полки и шкафы с книгами, глаза его загорелись, как у мальчишки, увидевшего любимую игрушку.

— Шикарно! — проговорил он. — Старые, добрые, мирные книги…

Он вдруг стал растерянным, даже огорченным, будто то, что он увидел сейчас, было так случайно и ненужно. Но вот он снова сделался веселым и немножко бесшабашным и ни с того ни с сего спросил:

— А Миклухо-Маклай есть у тебя?

— Миклухо-Маклай? — Я растерялась от неожиданности. — Зачем тебе он?

— Хочется почитать. Жалко, если умру и не почитаю.

— Смешной! Нет у нас Миклухи. Есть только Маклай…

Он не принял мою шутку, и я лишь чуть позже поняла, что сказала глупость, которая его обидела.

Он присел, стал листать книги, лежавшие на столе, листочки не хотели слушаться его толстых, грубых пальцев, трещали, и я боялась, что он порвет их.

— Мне раньше все разные страны снились, — заговорил он. — Где только я не был во сне! Северный полюс и джунгли. Огненная земля и Страна гейзеров… Ох! А то, знаешь, приснится такая чертовщина, какой сроду на свете не может быть.

Он встал, отвернулся к окну, проговорил со вздохом:

— А теперь снится только война…

В голосе его слышалась виноватость, будто он сам был повинен в этом.

Тут он увидел проходящего по улице командира, сорвался и убежал, помахав мне рукой. Я не знала, увижу ли его еще раз, придет ли он ночевать, но все-таки побывала у нашей учительницы географии. Ничего, кроме жалких и невнятных строчек в учебнике географии, у нее не было о Миклухо-Маклае.

Я постелила Алешке на полу там, где он спал вчера, и когда легла спать на диване, то на всякий случай не заперла дверь.

Мне приснилась чудесная Страна гейзеров, где горячая вода бьет из-под снега. Какой Алешка счастливый, если ему снятся такие страны!

Пришел он поздно, и я проснулась от скрипа дверей. Он даже не посмотрел на постель, что я ему приготовила, устало присел на мой диван, и я сжалась вся, но не ушла и не прогнала его. Я почему-то чувствовала себя виноватой перед ним. Может, потому, что он прошлую ночь спал на полу, что ел без хлеба свою тушенку, что в моей библиотеке не оказалось Миклухо-Маклая. И, желая сделать ему приятное, я рассказала, что только что видела во сне его Страну гейзеров.

Он засмеялся обрадованно, а потом оборвал смех и сказал серьезно, совсем по-взрослому:

— Освободим мир, и буду я ездить и смотреть его. Вот уж пошатаюсь тогда вволю.

Через два дня рано утром загудели танки, наш домик задрожал, точно в испуге, и все село заволокло голубоватым выхлопным дымом.

Долго после того, как ушли танки и ушел Алешка, дом наш все еще дрожал и во мне тоже все дрожало.

В одном из летних писем он, как бы между прочим, писал:

«Центральная пресса проявила ко мне некоторое внимание. Если пришлось прочитать… Не всему верь, что там понаписано. Я вовсе не о том думал, когда угроблял этих самых „тигров“ и „пантер“. Я думал о тебе и о Стране гейзеров, где из-под снега бьют горячие фонтаны и рядом с ними цветут чудесные цветы фиалки, а может, какие другие, я не знаю, но только очень чудесные».

Я пересмотрела все газеты, но ничего в них не нашла об Алешке. Пошла в район и там в библиотеке просидела чуть не весь день, пока не натолкнулась в «Красной звезде» на короткую заметочку: «Немецко-фашистские войска, пытаясь вырваться из окружения, на узком участке фронта пустили до двадцати „тигров“ и „пантер“. Наши воины не пропустили врага. Рядовой Алексей Иванович Русин противотанковыми гранатами подорвал две самоходные пушки врага.

— Когда я бросал под гусеницы „пантер“ гранаты, я думал о нашей великой миссии, с какой мы перешли рубежи Советской страны, — сказал Алексей Русин, когда генерал вручил ему награду…»

И еще писал Алешка тогда:

«Горы, синие горы. Такие даже во сне мне не снились. А потом долины, все в солнце. А кругом будто сад — деревья, деревья, и каждое что-то хочет дать людям: то яблоки, то груши, то сливы. Мы идем, а немцев нет и в помине: удрали. Люди нас приветствуют, как будто с ума сошли от радости. Удивляюсь, как это они живут в таком пекле: у меня лопается черепная коробка. Я все мечтаю о нашей с тобой Стране гейзеров, там ведь нет такой жарищи…»

После письма на машинке: «…погиб смертью героя в боях и похоронен в братской земле» — я три дня лежала в горячке.

Тогда мама узнала, что я беременна.

Алешка же не знал, что скоро стал бы отцом…

Теперь Диме, его сыну, уже девятнадцать. В эту осень он станет солдатом.

Мальчики родятся, чтобы стать солдатами.

Горы, синие горы… Долины, залитые солнцем…

Как здорово тогда написал об этой стране Алешка. Все было так, как он написал.

И характер людей он тоже угадал. Мне они нравились — смуглые, черноглазые, темпераментные; они были жизнелюбивы и восторженны, но в этом не виделось ничего наигранного, все шло от сердца.

«Будто с ума посходили от радости…» Я их понимаю. Будь я на их месте в то время, я бы тоже сошла с ума.

Давным-давно из множества книг я чуть ли не все узнала об этой стране и теперь, казалось, встречалась со знакомыми городами, селами и монастырями, с реками и горами, с памятниками — старыми и новыми, которые тут с любовью возводили и искренне чтят. Памятники особенно трогали меня, и я думала о том, что такое внимание к ним может родиться лишь у доброго, сердечного народа, у которого крепка историческая память и непроходяща любовь к родине.

К вечеру мы спустились с гор в долину и увидели город, залитый светом заходящего солнца. Над городом темнели три холма.

В памяти у меня почему-то не было этого города, похожего на трехгорбого верблюда, прилегшего отдохнуть, и я вскоре, как только мы устроились в гостинице, вышла, чтобы узнать его.

Тоннель под холмом был темный и длинный, и когда я миновала его, на меня, будто вырастая из самого тела города, надвинулся другой холм, большой, округлый, закрывший половину пылающего вечернего неба. На самой вершине, рассекая небо, стоял памятник. Он был облит светом, сиял и был весь на виду у города и, казалось, у всего мира.

Сердце мое сжалось: что-то непостижимо знакомое было в этой фигуре, поднятой над городом, что-то такое, что сразу потрясло меня. В ту минуту я, наверно, уже знала, что это такое, но у меня не хватало смелости, внутренней готовности подумать об этом.

— Это памятник Алешке, — сказала на мой вопрос смуглая девочка, мешая свои слова с русскими.

— Алешка? Откуда он?

— Он — русский. Это все знают.

Алешка… Алешка…

Я вспомнила, как он уходил из моего дома ранним утром. Ветер трепал его плащ-палатку, надувал ее, как парус, словно помогал Алешке лететь, давал ему крылья, и он, вдруг преобразившись на моих глазах, превратился в богатыря, худенький паренек, по-детски мечтающий стать Миклухо-Маклаем.

…Я бежала к тому холму и не отрывала взгляда от фигуры на нем, а видела другое: он шагает полем к лесу, где собирались танки, синий дым висел над селом, над полем, а лес был насквозь просвечен утренним солнцем. Всего несколько минут назад он неловко обнял меня в полутемных сенцах и сказал, смущаясь по-детски и по-взрослому мудро: «Ну ты не жалей, что так вышло… Жди. Приду. Горе, горе наше с тобой… Поласкать-то тебя и то нет времени…»

Алешка!

Холм надвигался и надвигался. Вот он заслонил весь город, все небо, и Алешка казался отсюда, от подножья, недосягаемым.

— А есть туда дорога? — спросила я у людей.

— Есть, как же. Пройдете бульвар до конца. Потом налево. Можно на машине.

Я стала карабкаться в гору по тропинке, пробитой меж камней, хватаясь за гранитные глыбы, то острые и жесткие, то гладкие, как полированные, то мягкие от мха. Внизу они еще хранили тепло города, а чем выше, тем они были холоднее. Ветки царапали мне лицо, руки. Алешка исчез за деревьями, и мне показалось, что ничего этого не было на свете: ни холма, ни девочек, которые мне сказали об Алешке, ни Алешки в небе, ни меня самой — ничего. Была пустота и пустота, гудящая, досадная, от которой хотелось освободиться, но освободиться было нельзя никак.

Лес кончился, и я снова увидела Алешку. Солнце зашло за дальние горы, и Алешка уже не светился золотистым, теплым светом. В красноватых отблесках зари он был накален изнутри, как уголек.

Тропа делалась еще уже и круче, по ней можно было только тихо и осторожно ступать, выбирая место, да я и не могла спешить, казалось, у меня не было легких — так трудно дышалось. Алешка вырастал у меня на глазах поминутно. Он стоял ко мне спиной, и я уже ничего не видела, кроме этой спины, затылка, золотистых волос. Оставалось совсем немного, но в темноте я едва двигалась. Позади меня был крутой темный спуск, впереди — стена, заслонившая все: и небо, и зарю, и город с его огнями, улицами, домами, людьми, которые, наверно, когда-то встречали живого Алешку.

Сил больше не было, и я, упав на землю, прислонилась головой к плоскому шероховатому камню. Все, что болело во мне в те военные и послевоенные годы, да и, нечего скрывать, все последние, собралось в одном слове и стоном вырвалось: «Алешка…»

И все исчезло, провалилось куда-то: и холм, и я сама.

Что-то заскрипело, заскрежетало, и сверху каменно раздалось:

— Я слышу тебя…

— Алешка, это ты? Я не обозналась? Я не могла обознаться… Да и мне сказали, что это ты.

— Я.

— Алешка! Как же ты тут оказался? Я так ждала тебя! И Дима тебя ждал. У нас такой сын!

— Он похож на меня?

— Да, здорово. Этой осенью он идет в армию.

— Мальчики родятся, чтобы стать солдатами, — сказал он, в точности повторив ее слова.

— Я хотела его сделать землепроходцем, кем хотел стать ты. Помнишь, ты все завидовал Миклухо-Маклаю и тебе снились разные страны.

— Теперь я вижу все эти страны. Я все вижу. Все помню и храню.

— И Страну гейзеров?

— Да! И Страну гейзеров.

Она продолжала о сыне:

— Он не стал землепроходцем. Зато я многих, очень многих влюбила в нашу землю.

— Как ты это сделала?

— Я стала учительницей. Я преподаю географию. Я рассказываю о том, как красива земля и что только человек может уберечь ее и сделать счастливой.

— Да, на свете много несчастных. Я вижу с моего холма.

Она рванулась к нему, еще не видя его.

— Алешка, почему ты не пришел ко мне?

— Разве я не шел? Как я хотел к тебе… — Он помолчал. — Ну подойди, не бойся.

Она вдруг увидела его, как тогда в раме дверей. Свет зари играл на его автомате. Ей стало грустно, когда она увидела автомат: с тех пор он не расставался с ним, и теперь уже никогда не расстанется.

— Алешка, у меня ведь есть муж.

После минуты тишины она услышала:

— Люби его. Люби!

Она бросилась к нему на грудь, оттолкнув автомат, и услышала, как гулко бьется его громадное сердце. От его толчков, казалось, дрожал весь холм, весь город у его подножья.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он, обнимая ее.

— Алешка…

— Мне ничего не оставалось, как ждать тебя… С тех пор как я упал уже не в этой стране, убитый немецкой пулей, меня перевезли через границу, и я поднялся только здесь, и сам, по своей воле, не могу уйти отсюда. Теперь люди приходят ко мне, и я им говорю то, что считаю нужным им сказать от мертвых и от живых.

— А что ты им говоришь?

— Разное… Смотря кто приходит. Кто тут только не бывает!.. Да, года два назад был человек из Страны носорогов. Когда он поднялся сюда, я весь задрожал от негодования. Я знал: он струсил в борьбе и принес большой вред своему народу. Он долго глядел на меня и слушал, что ему про меня рассказывали. Он поспешно спустился вниз. Я видел, как он убегал. Нынче он снова поднимался ко мне. Он стал лучше, и я уже не дрожал от негодования.

— Может, ты стал добрее…

— Как ты могла это подумать? К дряни я никогда не буду добр, пока буду стоять здесь, на виду у всех.

— Трудная у тебя работа.

Он вздохнул:

— Что поделаешь…

— Поедем к нам, домой, Алешка.

— Ну как ты можешь об этом?

— Извини, мы к тебе будем приезжать. Хочешь?

Она старалась крепче обхватить Алешку руками, но кто-то сильно тянул ее, чтобы оторвать от него.

— Нет, нет, не отдам…

…Я очнулась. Какие-то люди склонились надо мной.

Я услышала голос:

— Да она дрожит вся. Долго пролежала на камнях. Или больна?

— Алешка, не уходи…

Но он уже стоял каменно-молчаливый, возвышаясь над городом, что светился у его ног.

ЧУЖОЕ ГОРЕ НЕ ПЛАЧЕТ…

1

— Иркутский запросил посадку.

— Опять что-то с Москвой? — сразу пугаясь, спросила Светлана.

— Капризничает Москва… — сказала Ирина Фадеевна. — Ей плевать, каково нам тут, на границе Европы и Азии.

Ирина Фадеевна любит значительные слова. Для нее сказать «нам тут, в Челябинске» — значит ничего не сказать. Непременно «на границе Европы и Азии». Светлане это нравилось. И вообще, ей нравилась Ирина Фадеевна, давнишняя мамина подруга. Светлана всегда думала, что для Ирины Фадеевны нет непреодолимых препятствий, нет людей, которых бы она боялась, нет положений, из которых она не могла бы не просто выкарабкаться, а с честью выйти. И ее манера держаться — независимость с некоторой долей грубоватости, но не отталкивающей, а очень даже приятной, — вызывала у Светланы зависть. Даже о Москве она не может просто сказать «не принимает», а «капризничает». Светлана никогда бы не сказала такое, но ей нравилось, как говорит это Ирина Фадеевна.

— Ирина Фадеевна, — чувствуя, как опалило уши, сказала Светлана в телефон, — я одна в дежурке… Понимаете — одна!

— А где твой рыболов?

— Петр Иванович… У него отгул.

— Ну вот, — голос Ирины Фадеевны куда-то отдалился и стал едва-едва слышен. Потом он вновь приблизился, и Светлана услышала внятное: — Подожди, меня просят… — В трубке что-то шелестело, слабо, но тревожно. Наконец послышался голос Ирины Фадеевны: — Ты слушаешь? Запросил посадку целиноградский… И кокчетавский где-то болтается между небом и землей. Его тоже с минуты на минуту жду. Так что, Светик, принимай гостей.

— Ирина Фадеевна, ну как же я?

— Ох ты, горе мое!.. — громко вздохнула Ирина Фадеевна, и в трубке сильно зашелестела мембрана, будто по ней провели чем-то твердым.

Светлане было, конечно, стыдно перед Ириной Фадеевной. Это она рекомендовала ее начальнику аэровокзала, и только благодаря этому Светлана стала помощником дежурного, и вот ходит сейчас в голубом берете с серебряными крылышками и в форменном синем пальто с блестящими пуговицами. Кто из ее подруг после десятилетия имеет это?

— Светлана! — голос Ирины Фадеевны был мягок, но в то же время какой-то плотный. — Ну, дорогая, надо же когда-то самой. Ну ведь надо?

— Да, — сказала Светлана.

Она сама знала, что надо. Всю жизнь за спиной Петра Ивановича она не может скрываться. Кому она нужна такая? И хотя она ясно понимала это, все-таки неимоверная робость сковала ее всю: одной остаться на весь громадный зал, который через час-полтора будет кишмя кишеть недовольными пассажирами. И они станут ругать не Москву, которая, по выражению Ирины Фадеевны, «капризничает», а ее, помощника дежурного по вокзалу, Светлану, девчонку восемнадцати лет, с большими грустными от застенчивости глазами под цвет голубого берета, и только потому будут ругать, что у нее красная повязка на рукаве и она — им это так кажется — главный регулировщик на всех трассах, что с Востока сбегаются в Москву.

А в трубке слышался голос Ирины Фадеевны:

— Знаю, знаю, ты застенчива… Но это ведь несчастье! А против несчастья надо воевать. Слышишь?

— Да, — подтвердила Светлана.

— Переломи свою застенчивость. Человек сам делает свой характер. Ну ты же сильная, Светлана…

— Вы мне уже говорили об этом, — сказала Светлана, и Ирине Фадеевне ничего не оставалось делать, как тяжело вздохнуть и повесить трубку.

Светлана некоторое время подержала свою трубку около уха, потом осторожно положила ее и оглядела дежурку. Стены, густо увешанные многочисленными расписаниями и маршрутами. Месячный отрывной календарь с голубым знаком Аэрофлота. На календаре оставался всего один, уже початой листок — декабрь, вкривь и вкось исписанный Петром Ивановичем. Числа, рейсы, города, фамилии. Светлана не сделала на календаре еще ни одной пометки. Она еще не прикасалась к нему.

Справа дверь, которая открывается редко, потому что с той стороны висит простое и грозное: «Вход воспрещен». Слева окошечко, отделенное от зала стеклянной, как у серванта, задвижкой. Задвижка сейчас закрыта. Местные пассажиры давно купили билеты на городской станции и свои недоразумения, если они возникают, выясняют со справочным бюро, к дежурной они заглядывают раз в год, да и то по праздникам, как любил говорить Петр Иванович. А вот транзитные… Это народ горластый, прилипчивый. Когда они приходят с претензиями, кажется, что свалились с луны — никаких объяснений не понимают.

От пронзительного свиста турбин заломило уши. На стене заколебался единственный листок календаря.

Светлана догадалась: произвел посадку иркутский…

Она позвонила Петру Ивановичу домой, тайно надеясь, что он еще не уехал рыбачить. Ей ответила жена Петра Ивановича:

— Как же, как же, — проговорила она, — убежал. Вот надел шубу, и айда.

Светлана повесила трубку. Почему она сказала: «Вот надел шубу?» Или просто так? И вспомнила, что Петр Иванович никогда не снимает шапку с серебряными крылышками, даже дома. «Без шапки я как без головы», — говаривал он. Значит, ему оставалось надеть шубу?

Светлана, конечно, не знала, что Петр Иванович в то время, когда жена говорила по телефону, стоял рядом, вконец расстроенный, и никак не мог найти рукав шубейки, и страшным шепотом подсказывал, что надо говорить. А когда она положила трубку, бросил в сердцах:

— Ну и лапша эта Светка! Беда! Ну и удружила мне ее распрекрасная Ирина Фадеевна… — И к жене: — Ну так я побежал…

— Умом тронулся! В ночь-то…

— На вокзале посижу, покоротаю времечко до первой электрички.

И уже горевал, что не будет в этот день веселой рыбалки. Опять Москва не принимает, и в аэропорту поднимется настоящий содом. Каково ему будет сидеть над лункой и думать об этом?

Между тем в зал уже входили первые пассажиры с иркутского. Светлана сквозь стеклянную задвижку наблюдала за ними, как бы сортируя их, заранее определяя, кто чем может ей грозить. Перво-наперво Петр Иванович обучил ее именно этому. Вот двое с детьми… Посмотреть зал матери и ребенка… В пыжиковой шапке. Один, второй, третий… «Эти могут потребовать гостиницу, — вспомнила она наставление Петра Ивановича, — и чтобы им не отказывать…» Военные… «С ними безопасно, люди терпеливые, не капризные», — этому тоже учил ее Петр Иванович.

И тут Светлана увидела тень на стекле в своем окошке, и три пальца, показавшиеся ей очень большими, постучали неуверенно, просительно.

Она толкнула задвижку. Обросшее щетиной лицо, обветренное, с обметанными простудой губами, с лихорадочным блеском в темных глазах, близко придвинулось к ней. Толстые негнущиеся пальцы осторожно положили на истертый подоконничек помятый листок бумаги.

Это была телеграмма.

2

Валерию Зобнину вручили эту телеграмму, когда поздним вечером, заглушив трактор и сразу окунувшись в приятную тишину, он вошел в промерзший барак.

Телеграмма была неправдоподобной, нелепой, в нее нельзя было поверить. Но под ней стояло: «Удостоверяю. Врач моршанской больницы Седельников. Заверено печатью». И кому бы потом Валерий Зобнин ее ни показывал, все в нее почему-то верили. Верили, и тут же делали каждый, что мог, чтобы поскорее отправить его в дорогу. У кассира, у которого обычно зимой снегу не выпросишь, нашлись деньги под месячный расчет и отпускные. Заведующая столовой раздобрилась и отвалила ему кусище вареной холодной сохатины и выбрала покрупнее омулей. Наутро подвернулась и машина до Улан-Удэ — главного инженера вызывали в трест, и он на звонок из месткома тотчас согласился: «Место есть, заберу».

И пока Валерий вместе с начальством трясся в холодном «газике» до Улан-Удэ — от Усть-Баргузина это немалый конец; и пока он, ожидая самолета, наблюдал, как бешеная поземка струится по аэродрому, ложится в сугробы поперек него, но самолет все-таки взлетел; и пока он летел над мрачным Хамар-Дабаном, над голубеющим среди белых гор, еще не закованным в ледяную броню осколком Байкала, — он все еще не верил в телеграмму.

И в Иркутске, ожидая самолет на Москву, он то и дело выходил на улицу, чтобы подивиться, как перед ним сами открываются двери, стоит только ступить на железную плиту перед выходом, — чудеса, да и только. Спокойно сел в самолет и, глядя на стюардессу, высокую девушку с белым лицом и черными узкими глазами — настоящая сибирячка! — он все еще не верил в телеграмму. Место ему досталось у окна, и он всю дорогу до Омска дремал, изредка просыпаясь и поглядывая в круглый иллюминатор. Над Сибирью была плотная облачность, самолет, казалось, висел над белой, слегка всхолмленной снежной равниной. Равнина ослепительно и холодно сияла под неумолкающим солнцем.

А он все еще не верил, что это могло случиться…

В Омске, на пустынном поле аэродрома, где стояли всего три-четыре самолета, было ветрено и сумрачно. Сумрачность казалась особенно тяжелой после сверкающей заоблачной равнины. Как серы, тусклы были земные снега, и как тут мало света, и как резок ветер и колюч снег! Ветер сумасшедше мечется по аэродрому, громадному и пустынному.

Это навалилось сразу, Валерий даже опомниться не смог. Вылет самолета откладывали с часу на час, и он стал волноваться. Выбегал из деревянного низкого здания буфета, прикорнувшего где-то на краю аэродрома. Ветер охватывал его со всех сторон, снег, будто песок-резун, заставлял тотчас зажмуривать глаза. Темнота до того сгустилась, что совсем скрыла самолеты, стоявшие поблизости, у палисадника из узкого штакетника, до половины занесенного снегом. Верхушки штакетника были еще видны, но самолеты будто сквозь землю провалились.

Новый срок вылета уже не объявляли два часа. Коньяк давно перестал действовать. Есть уже ничего не хотелось. И тут все это навалилось! И телеграмма, и воспоминания, и застоявшееся нетерпение.

Отец не провожал его, когда два милиционера со старенькими наганами в потертых кобурах вывели Валерия из села и направились к складам Заготшерсти, где грузилась машина. Он сел к тюкам, лицом по ходу машины. Милиционеры устроились за спиной, по углам кузова. Что-то кричала опухшая от слез мать, что-то наказывала, плакала, но он ничего этого не слышал. Он думал тупо и безнадежно о том, что отец не пришел, отказался от него, поверил, что сын мог это совершить. А он вовсе ничего не совершал, и ножом в клубе махал вовсе не он. Он отобрал нож у своего дружка, и в это время прибежал милиционер и вытащил свой старенький наган из потертой кобуры и заставил бросить на пол тускло блеснувшее стальное перо. Того, кто махал им, давно уже и след простыл. Но сразу же нашлись свидетели, утверждавшие, что именно он, Валерка Зобнин, махал, и его забрали, не отпустили домой, и он два дня просидел в холодном подвале сельсовета. А потом его повезли в районный центр на суд. И отец не пришел его проводить. Он не приходил к нему в подвал, а мать приходила, и Валерка рассказал ей все, как было. И мать поверила ему, а отец поверил им, с потертыми кобурами, и не пришел. Он и раньше обижался на сына за то, что тот якшался с бездельниками и пьянчужками. Но это были давнишние друзья Валерия. Они вместе учились в восьмилетке, все были хорошими парнями, а потом, когда окончили школу, разбрелись по разным местам работать и стали разными. Валерий и сам их не узнавал, но где же было взять других, если других парней в селе не было?

И когда его освободили подчистую, он не поехал к себе домой, под Моршанск, а остался там, где и получил паспорт. Не отвечал на письма отца, писал только матери. В конце концов отец перестал напоминать о себе. Как он жил, о чем думал, что его волновало, сын не знал, но временами ему мучительно хотелось видеть его, посидеть с ним, поговорить по-взрослому.

Хотя и нуждался Валерий в отце и даже оправдывал его, но обида была сильнее всех других чувств. Обиды ведь цепки, как корни сорняков: пока не вырвешь напрочь — не отступятся.

И вот объявили посадку, и Валерий бросился сквозь ветер и колючий снег и бежал так отчаянно, будто боялся, что самолет уйдет без него. В Омске он сел в самолет совсем другим человеком, чем в Улан-Удэ. Он был подавленным и угрюмым, и сосед, с которым они рядом болтались от самого Иркутска, недоверчиво посмотрел на него, небритого и осунувшегося, не узнавая, намереваясь турнуть его с чужого места…

Он нетерпеливо ждал, когда пройдет на свои места экипаж самолета, как всегда, спокойно деловитый, чуть равнодушный — никто из этих крепких, почти всегда симпатичных людей, очевидно, не думает, какое человеческое горе везет на своем борту. Не зря сказано, что чужое горе не плачет… И вот экипаж прошел, и Валерий стал ждать, когда тоненько засвистят, а потом загрохочут турбины. Он боялся, как бы экипаж не вернулся обратно, ведь бывало же, когда отменяли полет, когда экипаж так же спокойно покидал борт самолета. Но засвистели и загрохотали турбины…

Только бы взлететь! Если самолет взлетит, тогда уж все. Тогда Валерий может еще застать отца живым. Он должен ему многое, очень многое сказать. Если бы знал отец, как все это время ему хотелось поговорить с ним, как взрослый со взрослым! Он теперь не прежний Валерка Зобнин, первой заповедью которого когда-то было: «А, чепуха, все пройдет…»

Все пройдет… Теперь он знает, что ничего не проходит даром.

Они взлетели. Туманный, метельный Омск провожал их неверным миганием огней.

Сколько же дней или часов прошло после Иркутска?

И когда он был уже уверен, что через два с половиной часа увидит в иллюминатор Москву, на табло замигали красные буквы: «Не курить, застегнуть ремни»… И он увидел внизу ужасающие черные извержения дыма и множества труб, траурный снег вокруг города, почувствовал, как страшная боль выдавливает ему уши, и понял, что непредвиденная посадка снова настигла его.

Обо всем этом он хотел рассказать девушке в голубом берете с серебряными крылышками, но, увидев, как она молода, а все молодые не умеют внимательно выслушивать, он это по себе знал, Валерий подал ей телеграмму, сказав просительным хриплым голосом:

— Мне надо лететь… Надо в Москву.

Девушка взглянула на телеграмму с ровными фиолетовыми строчками и, не прочитав ее, сказала:

— Всем надо лететь. Всем надо в Москву…

Перед ней была всего-навсего бумажка, но она чем-то угрожала ей.

3

Светлана вначале наскоро пробежала телеграмму, и так как была взволнована и заранее напугана ею, смысл фиолетовых слов, напечатанных прописными буквами, не дошел до нее. Потом она, все больше сосредоточиваясь, стала читать слово за словом, каждое произнося про себя. Так бывало на экзамене: берешь билет, читаешь, — и ничего, ровным счетом ничегошеньки не понимаешь из того, что написано, и тебя охватывает отчаяние. А потом…

«Отец при смерти, — читала она раздельно каждое слово и ставила отсутствующие знаки препинания, — лесопилкой отрезало ноги. Хочет увидеть тебя». Ниже стояло: «Мать». И еще ниже, где ничему уже не полагалось быть: «Свидетельствую».

«Свидетельствую»… Что означает это слово? Светлане еще никогда не приходилось видеть телеграммы с таким вот «свидетельствую». Это насторожило ее, и она снова стала читать телеграмму, начиная с непонятных цифр, и перед ней мелькнули далекий Усть-Баргузин и не менее далекий Моршанск. Эти пока что ничего не значащие названия успокоили ее, вернули к разумному мышлению. И может, успокоили и вернули способность трезво оценивать все потому, что в школе она любила географию, каждое новое название на карте открывало ей кусочек неоглядного мира и делало ее богаче. Теперь это сработало автоматически, и ей тотчас, как на экзамене, память лихорадочно подсунула ниточку: «Баргузин, пошевеливай вал», и она уже знала, где это — на Байкале, а Моршанск — это где-то в России. Там делают махорку и есть еще какая-то местная промышленность. Насчет лесопилки она ничего не знала, но, может быть, она значилась: «и другие предприятия…»

«Лесопилкой отрезало ноги…» Странно… Она не могла этого представить. Лесопилка ей представлялась прежде всего в виде здания.

Она сидела, читала телеграмму, а потом делала вид, что читала, а парень — она узнала, как его звать — Зобнин Валерий Семенович, — стоял перед ее окошком, и на заросшем лице его было злое ожидание, какое бывает у человека, когда он заранее знает, что ему откажут. А что она могла сделать — ведь Москва не принимала. И она сказала:

— В Москве гололед… Ваш рейс объявят по радио…

Как будто он не знал, что рейс всегда объявляют по радио…

И, почувствовав какое-то угрызение совести, сказала, желая его утешить:

— Не отлучайтесь с вокзала… — и для чего-то сделала пометку на последнем листе календаря: «Зобнин, Моршанск».

Как будто он мог куда-то отлучиться ночью и в чужом городе!

К окошечку подходили и подходили люди, спрашивали, сердились, как будто она была виновата, что в Москве гололед и пурга. И она всем отвечала, что их рейс объявят.

С иркутским обошлось более или менее благополучно: сибиряки — народ спокойный, к долгим сидениям привычный, это не то что пассажиры, прилетающие из России, издерганные и крикливые, — эти никаких слов не понимают, давай рейс — и только.

К полуночи пронизанный ветрами Европы и Азии аэродром уже весь грохотал, сотрясаемый слетающимися со всех концов громадного Зауралья ТУ, «илами» и «антонами». Вокзал уже походил на шумный азиатский базар, пестрый и крикливый. Эта восточная пестрота и крикливость были Светлане не в новость, ведь ее город стоял на стыке двух великих частей света. Она любила эти базары, где сходилась почти вся страна, и что может быть интереснее беспечно толкаться среди людей и слушать их пеструю, как и одежды, речь. Но сегодня базар на аэровокзале не казался Светлане таким праздничным, как бывало. Ей казалось, что сегодня она одна противостоит этому пестрому скопищу людей, а все эти люди что-то замыслили против нее. Но она была бдительна, и это давало ей силы и делало находчивой в ответах на бесконечные вопросы, которые часто произносились хотя и по-русски, по с самыми невероятными акцентами.

Ей то и дело звонили из разных аэродромных служб, то и дело вызывали к вокзальному начальству, за ней гонялись дежурные по залам и посадке, пассажиры перехватывали ее на пути в дежурку или из дежурки. Но где бы Светлана ни была, куда бы ни спешила, она то и дело вспоминала фиолетовые слова на телеграфном бланке, страшные своей невероятностью: «Лесопилкой отрезало ноги», и содрогалась вся. Уже под утро в одном из залов она увидела заросшее черной щетиной, страшное в своей тоске лицо того парня, который летел в Моршанск, в тот самый, где делают махорку, встретилась с его просящими глазами, но прошла мимо, помня наставления Петра Ивановича: «Дежурный никого не узнает. Каждый, кто обращается к нему хотя бы в десятый раз, обращается впервые». И хотя Светлана считала эти слова правильными, ей почему-то стало не по себе. Так бывает, когда сделаешь что-то не так и уже понимаешь это, но еще не раскаиваешься. Но что же она сделала не так? Чем она могла помочь ему? Пошел хотя бы один самолет… Ну а если бы пошел, что бы она могла сделать? Двух человек не посадишь на одно место… С одного рейса на другой не передвинешь ни одного пассажира… «Ждите, когда объявят ваш рейс», — неизменно отвечала она всем, кто просил ее поскорее отправить, совал в нос важные документы. Но для нее все были равны, она делила людей лишь по признаку «рейсовости». Ну а если у человека беда? Если где-то ноги лесопилкой отрезало?

«У людей может быть всякое горе и всякая беда, — учил ее Петр Иванович. — Но самая страшная беда и самое невыносимое горе — это неразбериха на Аэрофлоте. Соображай».

Она сегодня здорово соображала и оттого всегда находила, кому и что ответить. Она не знала, что ей многое прощали по молодости. К тому же она не слышала, что говорили пассажиры ей вслед.

Под утро аэровокзал затих, как базар, когда с него уехал последний торгаш на последнем ишаке. Разница была только в том, что с вокзала никто не уехал. Люди спали на скамьях, на раскладушках, которые Светлана распорядилась выдать. Тот, кто посмелее и потребовательнее, отдыхал в гостинице. Были и такие, которые бродили по залам, молчаливые как привидения. Светлана сидела в дежурке за столом Петра Ивановича и, опустив голову на ладони, дремала.

Затрещал телефон, и в трубке раздался знакомый голос:

— Светлана, жива?

— Жива, Ирина Фадеевна…

— Москва снизошла: принимает винтовые.

— Только винтовые?

— Пока только. Советую оповестить всюду. А то проспят, отстанут — будет тебе мороки.

— Учту, Ирина Фадеевна.

— Ну ты у меня молодец. Держишься?

— Держусь, — с необычной для себя уверенностью ответила Светлана.

Но как только объявили кокчетавский рейс — самолет оттуда шел винтовой, — началось что-то невообразимое. Перед ее окошечком выстроилась большая очередь угрюмых, злых и решительных пассажиров. У каждого было одно требование: отправить с первым самолетом. Светлана держалась строго. Она спрашивала билет, смотрела номер рейса и, возвращая билет, говорила: «Ваш рейс объявят…» Иные этим удовлетворялись и отходили, другие настаивали сделать «перерейсовку». Но Светлана помнила слова Петра Ивановича о самой страшной беде и самом страшном горе и не хотела, чтобы на Аэрофлоте была неразбериха. Она еще плохо знала людские законы, и потому ей казалось все просто, как школьный карандаш: есть свой рейс — сиди и жди. Почему надо для себя выпрашивать какие-то преимущества? Разве тут есть люди, которым хотелось бы сидеть?

Она не обратила внимания на пыжиковую шапку, придвинувшуюся к окну, увидела лишь руки и машинально попросила билет. Это был пассажир с иркутского рейса, и она, сказав обычное: «Ваш рейс объявят», вернула билет.

— Я должен улететь сейчас, — сказала шапка. — Непременно. Сейчас. Завтра у меня отчет на Совете Министров.

— Может быть, — сказала она. — Но что мне поделать? Самолет не резиновый.

— Вас тут затем и посадили, чтобы искать невозможные возможности. У меня такой случай… Я пойду к начальнику вокзала.

«Дядечка, миленький, — хотелось сказать Светлане, — не нарушайте мой порядок!..» Но сказала:

— Ждите, ваш рейс объявят…

— Смотрите-ка, — сказала шапка, — такая молодая, а уж бюрократ.

— Бюрократенок… — поддакнул кто-то в очереди.

— От горшка два вершка.

— Сажают же таких!..

Ей показалось, что ударили по лицу. Лицо вспыхнуло, и слезы сами собой выступили на глазах. Она сидела, кусая губы, и сквозь слезы, застилавшие глаза, не видела ни номеров рейсов на протянутых билетах, ни лиц, которые поочередно задерживались у ее окошка. Было больно особенно оттого, что она не знала, за что такая обида. Она ведь делала все правильно. Как она могла поступать иначе? Не будет же она одних высаживать из самолета, а на их место сажать других? Неужели люди сами этого не понимают?

И тут она увидела заросшее лицо парня, который летел в Моршанск. «В Моршанске производят табак…» — машинально подумала она и взглянула на последний лист календаря, где в уголочке, справа внизу, было написано ее школьным аккуратным почерком: «Валерий Зобнин, Моршанск»…

«Ты видишь пассажира всегда в первый раз, пусть он и подошел к тебе в десятый», — вспомнила она слова Петра Ивановича. Но она не могла себя заставить посмотреть на это заросшее лицо так, будто видит его в первый раз. Она помнила страшные фиолетовые слова телеграммы: «Лесопилкой отрезало ноги»…

«Бюрократенок…»

«От горшка два вершка…»

«Искать невозможные возможности…»

Все это мелькало в ее голове, будто в полусне. А заросшее черной бородой лицо все росло и росло перед ее глазами, пока не заслонило все окошко, весь вокзал, весь Аэрофлот с его бесчисленными самолетами, с его громадными аэродромами, с его линиями авиатрасс, перечеркнувших множество раз карту страны. Неужели все это не в силах помочь одному человеку?

«Искать невозможные возможности…»

Ей всегда хотелось быть смелой. Ночевать у костра в тайге, кишащей страшным зверьем, плыть по огромным волнам Каспийского моря, взобраться на самый высокий горный пик, опуститься в самую глубокую пещеру…

Вместо этого она вот сидит в своей дежурке и плачет.

«Бюрократенок…»

— Ладно, не плачь, — сказал парень запекшимися больными губами.

Она взяла его билет, встала из-за стола Петра Ивановича и, прежде чем выйти из дежурки, сказала:

— Не сердись… На обратном, если что…

Глаза ее сразу стали сухими, когда она вошла в шумный, полный людьми зал. Она еще не знала, что сделает, но знала уже, что сделает что-то. Она шла через зал, как будто поднималась на высокую гору, и за ней уже тащился хвост из пассажиров, которые хотели, чтобы она что-то для них сделала. Они еще не знали, что она «бюрократенок», что она «от горшка два вершка» и что не стоит с нею связываться.

…У трапа, когда объявили посадку, образовалась немыслимая толчея. Ничего нельзя было сделать, чтобы выстроить людей в очередь. Каждый старался пролезть вперед, будто боялся, что на его место кто-то покусится. В конце концов она стала в сторонке, бессильная и бесполезная. Она стояла и волновалась только потому, что вдруг выданный ею Валерию Зобнину билет окажется лишним и кто-то останется без места. Из-за нее. Только из-за нее. И она с нетерпением стала ждать окончания посадки.

А люди все лезли и лезли, и трап гудел и шатался.

— Все! — крикнула стюардесса, высовываясь из светлого эллипса двери. — Больше мест нет.

У Светланы похолодело сердце: внизу еще толпились люди.

— Эти без компостера, если будут места, посадим, — сказала ей дежурная.

Валерия Зобнина среди них не было. Значит, он сел.

«У него же компостер… Законно…» — подумала она.

Не было тут и пассажира в пыжиковой шапке. Значит, ему выдал билет начальник вокзала или кто-то еще…

Откатился трап… Взвыли двигатели. И через минуту их страшный грохот заполнил все на свете, и не привыкшая еще к нему Светлана зажала руками уши.

«Может быть, он еще застанет его живым…» — подумала она.

Она шла, зажав ладонями уши, и ей казалось, что она продолжает взбираться на гору, на вершине которой широченными окнами сияет аэровокзал.

ПОЛНОЛУНИЕ

1

Рудометов шел по пустынному ночному городу, залитому лунным светом. Короткая густая тень бежала то впереди него, то сбоку, то вдруг пропадала, когда луну загораживали дома.

Рабочая куртка делала и без того низкую и широкую фигуру Рудометова еще более приземистой и плечистой. Скуластое лицо, освещенное луной, казалось бледным и было напряженно и сурово. Оказавшись в тени, оно становилось еще суровей, щеки проваливались, глаза, глубоко запрятанные под нависшим лбом, прятались, казалось, еще глубже и поблескивали скрытно и остро.

Тяжелые ботинки стучали по асфальту, и стук этот гулко отдавался в ущельях пустых улиц.

За городом навстречу ударил резкий холодный ветер. Он сдувал с голой закоченевшей земли пыль и бросал в лицо. Пыль скрипела на зубах, колола глаза.

В поле, где, чуть видные в лунном тумане, светились огни стройки, его ждал Середин. Но он ничем не мог помочь Середину. Ровным счетом ничем.

Тогда за каким чертом он тащится через весь город, а потом потащится через пустыри? Чтобы самому увидеть беспомощность, бестолковость своего друга и результат этого — аварию?

И надо же было случиться этому именно сегодня!

Судьба странно связала их — его, Середина и Наташу.

Лицо Рудометова, когда он подумал о Наташе, вдруг посветлело, будто с него слетела тень. Исчезла напряженность мускулов, и оно оживилось. Мягко и открыто блеснули глаза. Но это только на миг. Тотчас оно стало прежним — суровым, скрытным и напряженным.

В институте их троица была неразлучна. То ли поддавшись игре, когда скрываются чувства, а на поверхности остаются только условности, то ли в самом деле поверив, что у них всю жизнь все будет складываться неизменно вот так, чуть по-детски, Рудометов и Середин любили Наташу оба, сознаваясь друг другу в этом.

«Впрочем, — вспомнил Рудометов, сворачивая с дороги в сторону, чтобы прямиком направиться к стройке, — впрочем, об этом всегда охотно говорил только Середин… Да, да, только Середин…»

А Рудометов об этом молчал. Он умел скрывать свои чувства. К тому же он был горд и не мог позволить, чтобы люди говорили о нем, как об отвергнутом. Он ведь знал, что Наташа любит не его, а Середина. Это и правильно. Знал, что она будет дурой, если предпочтет его Середину. Середин — интересный парень, красивый, удачливый, веселый. С таким легко прожить жизнь. Легко, весело и просто.

Временами Рудометову страстно хотелось быть на месте Середина, чтобы Наташа любила его, Рудометова, чтобы на него глядела с беспечной веселостью и детской преданностью, а не так отчужденно, тяжело и осуждающе, как она глядела на него, чтобы Наташа не говорила больше это глупое: «Я, мальчики, люблю вас обоих…» Он ведь знал, что так не бывает, и он не дурак, чтобы верить в это. Середин ведь тоже не верил. Он точно знал, что она любит его, а говорит так только для того, чтобы не обидеть этого молчаливого чудака Рудометова.

Рудометов, конечно, хотел быть самим собой, хотел, чтобы Наташа любила его такого, какой он есть, а не такого, как Середин. Но Рудометов был трезвый, без фантазий, парень и знал, что такого, какой он есть, Наташа не полюбит. Такого не за что любить.

Скоро он убедился, что был тысячу раз прав: Наташа и Середин получили направление на одну стройку. Случайность тут исключалась.

Ах какой веселый и счастливый был Середин! С нескрываемым превосходством он как-то однажды взглянул на Рудометова. Всего один раз, но Рудометов запомнил это на всю жизнь.

Наташин взгляд он тоже запомнил. Она взглянула на него однажды с ненавистью. Всего один раз взглянула, но Рудометов уже никогда не забудет.

А в остальном было все обычно: попрощались, разъехались…

Вскоре Рудометов узнал, что Середин назначен начальником управления, а его жена Наташа устроилась в плановом отделе, хотя Середину и не хотелось, чтобы она работала.

Рудометов же от большой должности отказался, ушел прорабом.

Вскоре он вроде бы забыл Наташу, и его любовь к ней временами казалась ему обидной.

Через три года, когда Рудометов уже работал начальником крупного монтажного управления на Урале, его навестил Середин. Он был все тем же неунывающим парнем, которому легко и просто жить, но Рудометову показалось, что Середин только хочет казаться таким.

— Возьмешь к себе? — спросил он неожиданно Рудометова, когда они бродили по огромной стройке и Середин про себя восхищался тем, как все тут налажено. Он-то понимал, что это такое. И пожаловался: — Не сложилось там у меня как-то.

Рудометов ни о чем не стал его расспрашивать, после молчания сказал:

— Пойдешь прорабом? Больше пока ничего нет.

По правде сказать, ему не хотелось, чтобы они трое снова были вместе. Как бы угадав его мысли, Середин сказал:

— Она пока не приедет… Не сложилось и с ней. Не любит она меня…

Рудометов и тут ни о чем не стал расспрашивать. Это его не касалось. Теперь уже не касалось. Вроде бы не задевало и Середина. Больше он не возвращался к разговору о Наташе, только спросил, невесело и вынужденно улыбаясь:

— Не долго продержишь в прорабах?

…Середин приехал вместе с Наташей. И тут Рудометов с ужасом понял, что старое не прошло, что Наташа для него все та же Наташа, что любовь, его любовь не рассыпалась прахом, а стала более постоянной и глубокой. Теперь он твердо знал, что не может без Наташи.

Но ведь она оставалась женой его друга…

Никто, конечно, не знал, что этот мрачноватый, молчаливый человек, которого нельзя ничем вывести из равновесия, переживает трагедию любви и ревности.

2

Наташа иногда заходила к Рудометову по делам. Рудометов бывал у них дома: Середин тащил его посидеть, посудачить. Наташа ни разу не заговаривала о прошлом, будто его вовсе и не было. И Рудометов был, как всегда, непроницаем и не знал, что она ненавидела его за эту каменную непроницаемость.

Вчера вечером, возвращаясь с работы, он встретил ее у подъезда управления.

— Иван! — воскликнула она обрадованно, как, бывало, говорила в те далекие и казавшиеся теперь неправдоподобными времена. — Идея! Пропадает билет. Сто лет не ходила в кино, и вот вырвалась, а не с кем. Составь компанию!

— Где же Середин? Какого дьявола он запустил культурно-массовую работу у себя в семье?

Сказал и увидел, как она сникла сразу, как просили пощады и помощи ее большие серые глаза.

«Не сложилось там у меня как-то», — вспомнил Рудометов слова Середина. Но с тех пор, как они приехали к нему на Урал, у них вроде все наладилось… Нет, не наладилось, видно.

— Ну что у вас там? — спросил он, как спрашивал своих коллег по работе о делах на объектах.

Она безнадежно махнула рукой:

— Так…

Долго шли молча. Он шагал, громко стуча своими тяжелыми ботинками по мостовой, сунув руки в карманы куртки, и боялся на нее взглянуть. Казалось, он еще никогда не чувствовал себя так мучительно беспомощным. Они шли, не замечая, что уходят в противоположную от кинотеатра сторону, туда, где в самом центре города темнел облетевший парк.

Когда вошли в парк, она заговорила:

— Скучно теперь здесь. Прислушайся, как копится тишина. Расползается, заполняет все. Слышишь?

Он молчал, с тревогой глядя на нее.

— Знаешь, тишина рождается в шелесте листопада. Пока лист на дереве — это движение, шум, жизнь. Как только он оторвался от ветки своей, так и началась вот эта тишина.

Он взял ее руку. Рука была холодная, жесткая.

— Что же ты без варежек?

— Кто знал, что такой северяк подует… Видишь, бронзовые мальчики на фонтане? Видишь, им тоже холодно. В тулупчики рядятся. В серебряные ледяные тулупчики. И ложки в ледяных чулочках. Бесстрашные ребята! — И добавила тоном Рудометова, разговаривающего с прорабами: — Какого дьявола не отключили воду? Не убрали на склад мальчиков?

Рудометов скованно улыбнулся. Он видел, что с Наташей происходило что-то странное. Никогда она не была такой. Расстроенная, она старается скрыть это. Значит, и она поняла, что не сложилось?

— Наташа…

— Да, Иван… Видишь, какое небо? Его будто вылудили. Белое-белое… вымороженное… Вот такой бесцветной бывает у человека жизнь, если ее выстудят, выморозят.

— Наташа…

— Если бы умные люди умели не только думать, но и говорить, мир был бы более счастливым… К сожалению, умные чаще всего бывают молчунами, а глупые краснобаями. Первые остаются довольны собой, вторые — влюблены в себя, а окружающие люди проигрывают…

— Наташа, ты о чем? И что с тобой?

— Ах, Иван… Впрочем, ты не сердишься, что я тебя называю так? Ну ладно, извини. Я начинаю плохо думать о людях. Знаешь, я ведь ушла от Середина.

— Ушла? Как ушла? — Поняв, что глупо задавать такие вопросы, Рудометов спросил: — Почему? Что это значит?

— Духовно я от него ушла давно. А может быть, и не приходила к нему вовсе. Это ведь правда, что я любила вас обоих. Глупо? А потом мне показалось, что я люблю только его. Нет, тебя я тоже любила, но не так, как Середина. Без него я не могла тогда прожить ни одного дня, а без тебя могла. Потому что умные всегда молчат, и людям поначалу кажется, что без них можно обойтись.

Они прошли парк и вышли к реке. Река мрачно и угрюмо чернела под обрывом.

— Он тебе не рассказывал, как его сняли? Нет? Завалился корпус. Большой был цех. Отступили от проекта. Ну, люди пострадали, трое погибли.

Она помолчала, зябко поежилась, подняла воротник демисезонного пальто.

— С ним я уже не жила в то время. А потом вернулась. Совесть мучила, что оставила его одного. И вот затянулось это. А тут твое приглашение…

— Почему же ты его оставила сейчас?

— Бывает всему конец, Иван…

Она рассказала, что Середин упрашивал ее использовать все влияние на Рудометова — Иван ведь был в свое время без ума от нее — и добиться, чтобы он наконец вызволил Середина из прорабов и назначил хотя бы своим заместителем. Рудометову ничего не стоило это сделать. Но она отказалась.

Рудометов, слушая ее, пожалел, что не выдвинул его на другую работу. Но, может, правильно сделал, что не выдвинул? Не умеющий работать прорабом не может быть министром…

И проговорил совсем непонятно:

— Да… вот так… — Спросил: — Ты совсем замерзла? Пошли.

Она горько улыбнулась:

— Мне и пойти-то некуда. Завтра поможешь с общежитием? Извини, что прошу об этом…

3

Ночью Рудометова поднял с постели телефонный звонок. Осторожно, чтобы не разбудить Наташу — она спала на диване, — он вышел в коридор.

В телефонной трубке слышалось чье-то тяжелое дыхание. Прикрыв рот и трубку ладонью, сказал хрипло и недовольно:

— Слушаю…

— Я тебя разбудил, Иван… — не то спрашивая, не то просто подтверждая, что разбудил, проговорил голос в трубке, и Рудометов узнал Середина.

— Ну, что у тебя? — Голос Рудометова прозвучал мягче, в нем послышалась виноватость. Конечно, Середин разыскивал жену.

Но Середин сказал о другом.

— Погляди в окно. Прояснилось, просто беда.

Рудометов не сразу понял, о чем тот говорит, и подошел к окну.

Над городом сияла луна, необыкновенно большая, круглая, белая. Крыши домов холодно светились. Город, залитый зеленоватым призрачным туманом, казался вымершим.

— Ну и что? — спросил Рудометов, вернувшись к телефону, все еще не совсем понимая, в чем дело и почему Середин не спрашивает о жене.

— Температура минус двадцать, а то и больше… — тихо проговорил Середин. — Северяк подул еще с вечера. Час от часу все холоднее.

— Ну и что? — все еще не понимал Рудометов. — Ты же докладывал, что система к зиме подготовлена.

Середин помолчал, сказал с трудом:

— Поспешил в тот раз доложить. Полкилометра трассы не закрыто. И водокачка первого подъема… Кто знал, что мороз нагрянет.

Рудометов вспомнил, как участок Середина спешил закончить трассу к Октябрьским праздникам и занял первое место в соревновании. А теперь вот полетели к чертям трубы. А что стало с водокачкой?

— Выхожу к тебе, — сказал Рудометов, хотя и представить не мог, зачем ему надо это делать.

Он вернулся в комнату, тихо взял костюм, нащупал на столе спички, пачку сигарет. Уже одетый постоял у дверей в коридоре, шагнул было к выходу, но раздумал, вернулся в комнату. Наташа спала, подложив под щеку ладонь, вся собралась в комочек, будто и во сне ей было холодно и одиноко. И ему на минуту показалось, что Наташа не первую эту ночь, а всегда спала на этом диване, вот так, свернувшись калачиком. Он вспомнил: вчера она легла, не раздеваясь, и долго не могла согреться. Он сварил ей кофе, и она пила его, что-то бессвязно рассказывая о далеких и милых институтских днях.

Потом она уснула, а он еще долго сидел над бумагами, устроившись на кухне. Изредка он вставал, открывал дверь в комнату и глядел, как она спала. На его мрачноватом лице затепливалась улыбка. Она гасла только тогда, когда он, уйдя на кухню, вновь углублялся в бумаги.

4

«Вот так ходят по жизни беда и радость, счастье и несчастье, удача и неудача. Из них сплетаются у человека дни, недели, годы, вся жизнь. И кто знает, что тебя ждет завтра», — думал Рудометов, шагая через поле и ясно представляя, как подавлен сейчас Середин и какие неприятности ждут его впереди.

На трассе водопровода там и тут горели костры. Рудометов еще издали увидел светящуюся цепочку, которая от оврага бежала в гору, к стройке.

«Догадались костры разжечь, но это мертвому припарка», — подумал Рудометов, вглядываясь в лунный туман над стройкой.

…Середин сидел на глинистом бугре, лицо его было закопчено, измазано сажей. Костры кое-где еще горели. Рудометов сразу уловил журчание воды по канаве и понял все. Он присел рядом с Серединым. Молча полез в карман за сигаретами, подал Середину. Тот, не глядя, взял. Молча закурили. Говорить было не о чем. Все, что произошло, оба отлично понимали. Понимали, чем это грозит стройке. Стройке и Середину.

Молча выкурили по сигарете.

— Не везет. Не знаю, почему мне не везет? — проговорил глухо Середин. Он, наверно, имел в виду не только вот это, но и Наташу. О Наташе он так ничего и не спросил. Не заговорил о ней и Рудометов.

Долго молчали.

— «Везет» и «не везет» — это мы делаем сами, — наконец заговорил Рудометов. Он еще хотел сказать, что Середину сильно мешает самовлюбленность и самоуверенность, но сдержался. И без того слишком много бед легло на Середина за одни эти сутки.

Из разорванных труб со свистом вырывалась вода и, успокоенная, говорливо, по-весеннему журчала в канаве, белый пар клубился над ней.

— Займемся делом, — сказал Рудометов, вставая. — Посмотрим водокачку. Надеюсь, ничего с ней не случилось.

…К утру, когда Рудометов вернулся домой, чуть потеплело и повалил снег.

Наташа еще спала, и он, стоя у окна, то и дело оглядывался на нее и ждал, когда она проснется. Он хотел, чтобы она увидела, как заботливо рядит зима город в кокетливый белый мех, и в то же время ему жутко было подумать, что она узнает о Середине.

Вдруг за его спиной раздалось:

— Ты давно встал?

Он обернулся обрадованный: ему почудилось, что вот так у него было всегда, всю жизнь.

— Только что.

— Почему так светло? Смотри-ка, на стене видны пупырышки. Штукатурили плохо гашенной известью.

Взглянула на него с тревогой:

— Ты чем-то взволнован? Я огорчила тебя, что осталась здесь? Понимаю, неловкость. Но вчера мне это не пришло в голову.

— Обойдется, — сказал он.

Наташа внимательно поглядела на него.

— От тебя пахнет гарью. И пылью. Ты уже был на объектах?

— Да, — сказал он.

— О, какое у нас старательное начальство. Вот не знала!

Он молчал. Наташа насторожилась:

— Что-то случилось?

— Да, — сказал он.

— На твоих объектах?

— Да.

— Авария?

— Ночью было минус двадцать пять.

Наташа села на диване, серьезная, озабоченная.

— И что?

— Порвало трубы. Повреждена водокачка.

Пока Наташа приводила себя в порядок, он стоял у окна и глядел, как на улице падал снег. Сухие снежинки, обгоняя друг друга, стремительно неслись к земле.

— Иван, это у Середина?

— У него, — ответил он, все еще продолжая глядеть в окно. — А какая ночь была сегодня! Полнолуние. Вся насквозь в зеленоватом прозрачном тумане. И вот такая штука. До сих пор не укладывается в сознании. Зажмурю глаза, и кажется, что все это приснилось.

Наташа сидела на диване, задумчивая и усталая.

— Что с ним будет теперь?

Он молча пожал плечами. Ему было бесконечно жаль Середина, но что он мог поделать? Ни ради нее, ни ради их дружбы он ничего не мог поделать. Как инженер, как руководитель, как коммунист, наконец, Середин потерял в его глазах доверие, и он ничего уже не мог сделать для него, даже если бы очень хотел.

Они пили кофе за маленьким столом на кухне и молчали. Наташа думала о Середине, о том, как он опрометчив из-за своей глупой самоуверенности, о том, как нуждается в помощи хорошего и настоящего друга, особенно сейчас. Она проклинала вчерашний день, когда ушла от него, сделав его еще более слабым перед всеми сложностями жизни. Предала его, думая только о себе.

Наташа с ненавистью взглянула на Рудометова. В эту минуту она ненавидела его за то, что он никогда не понимал, что творилось с ней, или понимал, но не хотел или не смел показать, что понимает. Рудометов встретился с ее жестким взглядом, и чашка кофе так и не поднялась к губам. Это был тот же взгляд, который когда-то он уже видел и не мог забыть до сих пор.

— Он должен сам уйти. Неужто ему и это надо подсказывать? — сказал Рудометов, вставая. Не взглянув на Наташу, стал одеваться. Ему от всего этого было неприятно, тяжело.

И ушел. Она слышала, как за дверью он остановился, пошуршал сигаретной коробкой, чиркнул спичку, и только тогда его шаги раздались на лестнице и замерли внизу. Она подошла к окну и увидела: он вышел из подъезда, остановился, посмотрел в сторону реки.

Наташа глядела ему вслед и думала, как он не может понять, что она любит его, а не Середина. Просто невозможно было сейчас стоять и глядеть, как он уходит. Она теперь знала, что любила его, и только его. Он ее не понял тогда, давно, и толкнул к Середину. И теперь он опять толкает ее к нему. Что ей оставалось? Снова возвращаться к Середину?

Она не хотела этого. Но разве не подло бросать человека в беде? Любого! А Середин — ее муж…

Наташа собиралась уходить, когда раздался телефонный звонок. Она бросилась к столу, схватила трубку. Рудометов! Он не мог не позвонить, не мог! Но не голос Рудометова услышала она в трубке, а шелестящее дыхание взволнованного человека. Конечно, это Середин. Дурная привычка почти касаться губами трубки и дышать в нее! Раньше это нравилось ей. Сейчас вызвало глухое раздражение.

— Иван? — раздался голос Середина.

— Рудометов на работе, — сказала она.

Молчание в трубке длилось долго. Потом Середин спросил:

— Ты у него? — В голосе его была враждебность.

— Да, как видишь. Мне негде было переночевать.

Она жалела Середина и в то же время ненавидела за то, что он своей беспомощностью снова вынуждал ее возвращаться к нему. Глупое положение! Все глупо, мерзко, пошло. Встал бы он на ноги, и она рассталась бы с ним без колебаний. Но бить лежачего?..

— Не волнуйся, — вдруг сказал он. — Не переживай. Я прощу тебе это. Ты ведь пошла к нему ради меня? А у меня беда, опять беда… — Он говорил торопливо, за хлебываясь. — Авария… Он не делился с тобой?

Вначале она не поняла, о чем он говорит, потом вдруг сразу до нее дошел смысл всего сказанного им. Кровь жаром обдала лицо. Рука, державшая трубку, задрожала. Бледными губами она с трудом выговорила:

— Ты… ты подонок, Середин. Какой же ты подонок…

Она упала на стол. Тело ее била крупная, неудержимая дрожь.

ТИМОФЕЙ И ТОНЯ

1

Под старость у деда Григория поразительно развилось обоняние. Не успевала сноха внести в дом молоко, как он, чуть поведя ноздрями, говорил:

— Анна, молоко-то скисло.

— Да что вы, батя, продавщица божилась, что утрешнее. Когда ему тронуться?

— Чую, чую… Не вздумай в печь ставить — свернется.

Анна все-таки ставила молоко к загнетке. А потом, когда оно свертывалось, ругала старика:

— Накаркал-таки, ворон…

Дед Григорий изводил сноху придирками. Когда она возвращалась с рынка, он тотчас аттестовал ее покупки:

— Ты что же так, родимая, козлятины вместо барашка закупила? Кто у тебя будет хлебать такие духовитые щи? Ты мне лучше их не подноси, дай увольнение…

— Ходил бы сам, коли такой умный! — сердилась сноха.

Но дед уже пускался за глаза отчитывать тех, кто обманул несчастную вдову…

Мужа Анны, электротехника, убило током, когда он ремонтировал подстанцию. Семья жила без хозяина. Старик Григорий дряхл, какой от него толк, внук его Тимофей лишь два года назад забросил школьный дневник, поставив точку на восьмом классе. Ему, пожалуй, больше всего и досаждал дед. Разногласия начались из-за сигарет. Еще в школе Тимофей нет-нет да и выкуривал сигарету за компанию с друзьями. Не то чтобы его тянуло — просто хотелось казаться взрослым. И едва Тимофей успевал переступить порог дома, как дед Григорий прицеплялся:

— Курил? Гляди у меня!

— Не курил я, — пробовал соврать Тимофей. Но деда не проведешь:

— Пахнет, как от паленой собаки… Не омманешь!

Тимофей поступил на работу в поселковую пекарню, возил со склада муку, ворочал тяжелые кули — силенка у парня не по годам, развозил печеный хлеб по магазинам и ларькам. Понятно, работа не ахти какая умственная, не о такой мечтал Тимофей, когда уроки в школе распаляли его фантазию и он во сне и наяву бредил морем и невиданными странами, да и стыдно было в век реактивных самолетов, которые каждодневно пролетали над их поселком Ветрягино, ездить на сером мерине Сатурне. Другой работы, однако, не нашлось.

— Лошадь под твоим началом. Считай, что руководитель, — смеялся старик. К тому же он любил запах муки и хлеба и с удовольствием встречал Тимофея после работы. Разговоры о табаке как-то сами собой поутихли.

Но однажды дед взъерепенился:

— Какими бабьими притирками несет от тебя, Тимофей?

Тимофей в тот день заменял запившего пекаря Августина, мастера по слойкам и булочкам с ванилью. За два года старик многому научил парня. И хотя весь день в закутке Августина было чадно и душно и у Тимофея от угара кружилась голова, это было все-таки лучше, чем ездить по поселку на Сатурне.

— Притирками? Да что вы, на самом деле, дедушка! — возмутился Тимофей. У него прорезался басок, и речь звучала по-мужски грубовато.

— Цыц! На деда голос подымаешь?

— Да не поднимаю я ничего! — возмутился Тимофей и выбежал на улицу. Было до слез обидно, что вместо привета дед встретил его этими глупыми придирками. Мать выбежала вслед, позвала, успокаивая:

— Не сердись на него, Тимоша… Старый что малый. А у нас он хуже всякого малого.

Тимофею нравилось заменять старого Августина. Еще бы! Вместе с глухой теткой Степанидой заводить тесто, разделывать его, ставить в печь. Он с немужской цепкостью запоминал рецепты, большие, неловкие на вид руки его с женской тщательностью укладывали слойки и булки на большие противни, густо лоснящиеся от масла, а потом, подрумяненные, приятно пахнущие жженым сахаром и топлеными сливками, бережно снимал и укладывал на широкие доски. После работы Тимофей любил теперь забегать в сельповскую булочную, где на сосновом прилавке грудкой лежали золотистые слойки. Он стоял и смотрел, как продавщица, высокая и медлительная тетя Клаша, отсчитывала слойки, потом забирала их по три в руку и бросала в сумки, кошелки, авоськи. Остывшие слойки почти теряли свой особенный аромат, но все равно в магазине стоял приятный запах хорошо пропеченного сдобного теста. И ничего не было бы плохого, если бы Тимофей подошел и сказал, что это он сегодня утром выпек слойки, что каждая из них побывала у него в руках. Но он не подходил и не говорил этого, он просто стоял и смотрел, и не испытанное еще чувство гордости за сделанное им вызывало на худом, с крепкими скулами лице парня застенчивую улыбку.

Домой возвращаться не хотелось. Как только Тимофей вспоминал деда Григория, так настроение портилось, и он готов был идти куда угодно, лишь бы не домой. Все чаще Тимофей задерживался в сельповской булочной, хотя он уже привык к тому, что люди уносили с собой его булки и слойки.

Выручало еще и кино. Он не пропускал ни одной картины и вечерами толкался в кинотеатре, недавно построенном на главной площади поселка по столичному проекту — с большими, без рамных переплетов, окнами, с дверями из толстенного стекла. Двери эти бесшумно открывались и закрывались, и Тимофею было всегда приятно входить в них. Кинотеатр стоял напротив булочной, жалкой и ветхой его соседки, и Тимофею из ее окна легко было наблюдать, как по понедельникам меняли афиши, а по субботам валом валили в кино посельчане, и стеклянные двери беспрестанно взмахивали своими прозрачными стрекозиными крыльями. В другие дни, даже в воскресенье, у кинотеатра больше толпилась лишь молодежь.

2

Сеанс скоро должен был начаться, и Тимофей вышел из булочной и направился через неширокую вытоптанную площадь.

У кассового окошка стояла девушка в легком кримпленовом пальто. Она заслоняла окошко и не собиралась уходить, а звонок все дребезжал и дребезжал, сзывая немногочисленных зрителей. Тимофей рассердился:

— Вот сошлись две бабы… Считай, что базар!

Он где-то слышал, что две женщины — это уже базар, но ему хотелось быть взрослым, и он сказал — «бабы». «Кримплен» обернулась, плащ зашуршал раздраженно и жестко, и Тимофей увидел знакомое, чуть растерянное лицо и голубые глаза, которые он помнил всегда злыми и недоступными: Тоня, аккуратненькая, красивая Тоня, его одноклассница. Откуда она взялась? Он знал, что она уезжала в город сдавать в институт.

— Тима? Когда ты успел стать грубияном?

А Тимофей смотрел на нее, забыв и о кино, и о своей злости, и обо всем другом на свете. Злые, а может, и мстительные языки прозвали Тоню «божьей коровкой». Наверно, за то, что она была так аккуратно сложена, что ни убавить ни прибавить. В Тоню влюблялись все мальчишки класса, в том числе и он. Она же была влюблена в учителя физики и тем, кто заглядывался на нее, показывала язык, а записки рвала не читая. Тимофей, правда, не писал ей записок, но язык она ему показывала не раз, — значит, и он заглядывался.

— Ну ладно, не сердись, — сказал Тимофей примирительно. Он ведь считал себя взрослым, и что ему до прежних переживаний! — А то пошли в кино. Ну?

Тимофей взял ее под локоть и сам удивился своей смелости и естественности своих слов и поступков. И опять же его подхлестывало то, что он считал себя взрослым. Великое состояние души!

— Нет, — сказала она нетвердо, — неохота…

— Ладно, пусти к кассе… Два билета… — И к Тоне: — Пошли же, опоздаем.

Просто вот так, не думая, прилично это или нет, он схватил ее за руку, и они побежали через фойе к уже закрытым дверям в зал. Вбежали в темноту, спотыкаясь о сиденья, пристроились с краю.

— Ничего? — спросил он.

— Ничего, — сказала она.

— Может, пересядем? Свободных мест до чертиков…

— Сиди.

Тимофей затих. Почему-то не хватало воздуха, трудно стало дышать. Он то набирал его полную грудь, то с шумом выдыхал. Хотел заставить себя дышать ровно, зная, что Тоня все поймет и будет смеяться, но ничего поделать с собой не мог. В нем что-то расстроилось, когда он увидел Тоню.

Журналы Тимофей всегда любил смотреть: они рассказывали о разных странах и о тех местах, где ему так не терпелось побывать.

Показывали лов рыбы в Атлантике. Сейнеры, рефрижераторы, плавбазы, Тима узнавал их по силуэтам. Но особенно он любил силуэты военных кораблей. Они нравились ему какой-то сторожкой устремленностью вперед.

— Ну, ты не пробовал в мореходку? — спросила Тоня. В школе все знали о морских увлечениях Тимофея Прохорова.

— Куда теперь, — прошептал он. — Я работаю.

— Вот здорово! А я не представляю, как год буду коротать.

— Не сдала иль что?

— Не сдала. Стыдно было возвращаться. Три дня ревела.

— На чем засыпалась?

— На русском. Глупо, конечно.

Кто-то шикнул на них сзади, и они замолчали. Тимофей озлобился на шикуна; ему о многом хотелось спросить Тоню, злость мешала сосредоточиться, и он с трудом понимал то, что происходило на экране. Какие-то люди все время таскались с книгами, приходили домой, вспарывали корешки, что-то оттуда доставали. Ему было жалко книги, и он возненавидел этих людей, хотя еще не знал, что возненавидеть их можно куда сильнее — ведь они шпионы. Он пока их ненавидел как людей, портящих книги. Но и потом, когда узнал, что это шпионы, он почему-то не смог сильнее их возненавидеть — они были жалки и беспомощны. Зато он возненавидел вдовушку, которая влюбилась в шпиона и не смогла даже как следует с ним расправиться, узнав, кто он такой. Она готова была даже выпустить его. Хорошо, что чекисты оказались тут как тут.

Да, разведчиком Тимофей тоже одно время хотел быть, советским конечно, как Рихард Зорге. Но потом ему больше понравились атомщики, и он хотел стать атомщиком. Даже бороду мечтал отпустить. Это все, конечно, детство, а вот желание стать моряком было серьезным. Он прочитал все, что было в поселковой библиотеке о море, все обложки тетрадей изрисовал кораблями. Он донашивал ветхую тельняшку своего дяди, в шуме ветра ему чудился плеск морских волн, в осеннем косом дожде — запах и вкус соленых брызг и морских водорослей.

Но что поделаешь? После смерти отца погасло море и дождь потерял соленый вкус и йодистый морской запах.

— Ты где работаешь? — спросила Тоня, когда они вышли на улицу.

— Я? — Он как-то даже растерялся. — В пекарне…

Она вроде не удивилась, лишь как-то странно поглядела на него.

— А что делаешь? — спросила она.

Что он делает? Развозит хлеб на старом Сатурне. Таскает дрова к печам. А когда запивает пекарь Августин, печет булки и слойки.

Вот чем закончилась его мечта о морях и океанах, о штормах и штилях, о бризах и тайфунах. Но ведь он в этом не виноват.

— Разное, — ответил он, — когда что придется… Даже директором иногда бываю… Разное…

— Я не хочу, даже не представляю, что могу чем-то еще заниматься, кроме медицины. В мыслях я уже давно врач.

— «В мыслях!» — ненароком передразнил он ее. Ему показалось, что он намного старше ее и больше знает о жизни, хотя Тоня училась больше его на два года. Но все равно. И он сказал: — Эх, если бы люди делали то, что им хочется, ну, к чему они готовились… Все-все было бы для них иначе…

— Верно, — сказала она. — Я раньше этого не понимала. А теперь понимаю. Когда я вдруг подумала, что вообще не попаду в медицинский, то почувствовала, как все старое, что у меня было, вынимают из меня, а вставляют что-то другое, совсем не то, не мое. Представляешь?

— Привыкнешь, — утешил он. — А что делать? Кормиться ведь надо. Вот у меня…

Он думал рассказать ей и о болезненной матери, и чудаковатом деде Григории, но это походило бы на жалобу. Жаловаться Тимофей не хотел, и он ничего не сказал.

— Нет, — сказала она. — Другого мне не надо. Как-нибудь перебьюсь год, побегаю санитаркой и буду сидеть на русском. Ну почему я не могу писать без ошибок? Все-все знаю, а как стану писать, забываю. И зачем в медицинском писать сочинение?..

Зачем? Этого Тимофей тоже не знал.

Ему хотелось побродить по поселку, это немного оттянуло бы время его возвращения домой. Да и вечер был на редкость хорош: ветреный и влажный. По деревянным тротуарам, будто блики света по воде, скользили, гонимые ветром, опавшие березовые листья. Но Тоня отказалась.

— Стыдно, — бросила она. — Все знают, что я ездила в Пермь поступать в медицинский. И увидят. Нет, буду сидеть дома.

И пошла по звонкому дощатому тротуару, осторожно ступая, чтобы он не так сильно звенел.

«У каждого свои печали, — подумал Тимофей. — У меня — одно, у нее — другое…»

3

Пекарь Августин перед запоем бывал зол. Тимофей видел, как он не находил себе места, цеплялся по всякому пустяку, раздражался по всякой мелочи, гнал парня от печи: «Не маячь, и так тошно». В глазах его стояла невыносимая грусть.

Но вот Августин отлучался ненадолго и возвращался уже блаженно-умиротворенный, без невыносимой грусти в глазах и без денег, отпущенных старухой на обед. Вскоре тут же, за печкой, он ухитрялся, не замеченный никем, опорожнить еще одну четвертинку. Тимофей узнавал об этом по пустой посуде, спрятанной за чугунной батареей, да по окончательно осовелым, выпученным глазам Августина. Не надо было гадать, что назавтра Августин не выйдет на работу и ему, Тимофею, снова подфартит встать к печи.

Тимофей, понятно, не хотел зла старому Августину, не бегал для него за водкой — заведующая пекарней пригрозила тотчас уволить, если заметит, но Тимофей и без этого предупреждения все равно не побежал бы, просто это ему было противно. И все-таки Тимофей, не признаваясь себе, ждал, когда в глазах Августина появится невыносимая грусть со всеми заранее известными последствиями и когда можно будет самому встать к печи. Августин, наверно, догадывался об этом и потому перед самым началом «цикла» особенно ненавидел Тимофея и старался ему досадить.

Возвращался Августин через неделю, самое большое через десять дней, когда заканчивался его «цикл», — потухший и смятый какой-то. Обычно приходил он неожиданно, когда Тимофей его вовсе не ждал. Охота ли расставаться с печью, снова садиться на стыдную колымагу мощностью в одну лошадиную силу? А может быть, там давно уже не было и этой одной лошадиной силы — Сатурн выдыхался на глазах.

Когда Тимофей встретил Тоню в кинотеатре, у Августина была как раз середина «цикла».

С каким-то новым, странным чувством пришел Тимофей утром в малюсенький цех с двумя окнами, одной дверью и окошечком с лотком, которое вело наружу, — тут отпускалась «готовая продукция». Слова эти никак не подходили к булочкам и слойкам, и Тимофей не любил их произносить. От них веяло казенщиной. И еще была печь — много кубометров жаркого кирпича.

Никогда еще Тимофей не входил сюда с таким чувством, с каким вошел сегодня. Ему, кажется, впервые почудилось, что он весь здесь, в этой маленькой пекаренке, что от белого горячего куба печи, стоящего на самой середине «цеха», от этих вот противней, от кулей с мукой, устало привалившихся к стенке, от пряно пахнущего сдобного теста зависит вся его жизнь, его судьба, если она бывает у человека.

И Тимофею подумалось, открыто и эгоистично, о том, что хорошо было бы, если бы старый Августин подольше не выходил на работу. Конечно, худо было думать так, но что он мог поделать, если ему и в самом деле хотелось быть тут хозяином, если ему хотелось радоваться, когда он видел в магазине, как тетя Клаша отсчитывает его булки, как их несут по улицам поселка, как потом подают к чаю, а ребятишки бегают с ними по улице и откусывают сразу по доброй половинке…

Тесто было готово. Тимофей широким ножом ловко отрезал клинышек, положил в рот. Он любил ощущать во рту сырую тягучую массу, которая поначалу прилипала к деснам, к нёбу, зубам, но вскоре как бы постепенно рассасывалась. Во рту еще долго таял сладковатый привкус, в нос еще долго ударял запах масла, яичного желтка, специй.

Надев белый фартук и белую шапочку, которые придавали ему строгий докторский вид, Тимофей начал разделывать тесто, вытягивать из него длинные податливые «вожжи», обсыпать их сахарной пудрой, скручивать, а потом отрезать. Куски теста пока еще мало походили на слойки, но он точно знал, что эти нескладные, бледные от муки и сахарной пудры комочки и есть настоящие слойки, которые он и сам любил, как лакомка. Он клал их на противни строгими рядами, а когда их накапливалось от края до края, обрызгивал маслом и ставил к печи. В печи к тому времени было уже жарко, раскаленное нутро требовало работы. И когда готовы были три противня, Тимофей, надев старые, залоснившиеся Августиновы рукавицы, открывал заслонку, сажал в печь один за другим тяжелые железные квадраты, записывал время.

Где-то в городах, он знал это точно, есть пекарни-булочные, в которых механизмы заводят тесто, разделывают его, сажают в печь и автоматически выталкивают обратно, когда булочки или слойки зарумянятся. Обо всем этом ему рассказывал старый Августин, который спал и во сне видел такие вот чудо-пекарни; ему непонятно было лишь одно, каким образом автоматы узнают о появлении румяной корочки. Это старику было недоступно.

«Тоня тоже ест мои булочки», — вдруг подумал Тимофей с каким-то неведомым еще озарением, и тотчас представил, как она приходит в булочную и тетя Клаша большими руками отсчитывает ей золотистые слойки и помогает сложить их в сумку. Тоня возьмет одну, понюхает и удивится ее необыкновенному аромату. Она понимает, что это за аромат и что на свете нет больше такого приятного и тонкого аромата, чем этот. И только дед Григорий воротит нос и ворчит, когда почувствует запах поджаристых булочек. Однако уплетает их и тогда не замечает ничего.

«Тоня ест мои булочки…»

Печь жарко пылала. Знойно белели раскаленные стенки ее нутра. Горячий воздух охватывал противни, но они стойко стояли, чернея и не поддаваясь. Тимофей физически ощутил, как горячо его слойкам и как они меняются сейчас каждую минуту, каждую секунду. Вот в эти секунды и минуты рождается та самая приятная слойка, которую так любят в их поселке. Все любят. И Тоня любит. Он знает, что Тоня их любит. Ему даже вспомнилось, как она покупала их в школьном буфете. Правда, тогда были слойки старого Августина, но теперь это его слойки.

Опять стало грустно оттого, что у Августина скоро кончится его «цикл» и Тимофею снова придется запрягать Сатурна в колымагу…

Он не представлял, как теперь поедет по поселку. Он не сможет теперь поехать. Просто ему никак нельзя теперь ездить. Пусть старый Августин идет на пенсию. Тимофей научится сам выпекать всякие штуки, он всему научится. Неужели свет клином сошелся на Августине? Неужели старик незаменим? Смог же он, Тимофей, работать, когда у старика были свои «циклы». Сам. Один. Разве только иногда ему помогала глухая тетка Степанида.

Гудела печь. Тесная пекаренка наполнялась удушливыми запахами пряного горячего теста, масла, жженого сахара, ванили. Вчера получили ваниль, и Тимофей поколдовал и с ванилью. Запахи эти Тимофею нравились, они были вкусными, и их хотелось все время вдыхать. Как могли они не нравиться деду Григорию или еще кому-то? Уму непостижимо.

Правда, к концу дня Тимофей угорел и перестал различать запахи каждый в отдельности. Все они слились в один тяжелый, как крик отчаяния, запах старой пекарни, где о вентиляции никто не подумал и где думают только о том, чтобы побольше замесить, поставить в печь и вынуть из печи. Кружилась голова. Рубаха прилипла к спине Тимофея. Руки налились тяжестью. Но и кружение головы, и пот, и тяжесть в руках не угнетали парня. Он то и дело выбегал в пристройку, где стояло ведро с водой, зачерпывал полную кружку, выпивал крупными глотками и снова бежал к печи, караулил, чтобы вовремя вынуть противни.

К вечеру, к концу работы, он все больше думал о Тоне. Он не мог шагу ступить, чтобы не подумать о ней. Должен скоро увидеть ее…

В классе она сидела впереди него, и он все время глядел ей в затылок. Ее темно-русые волосы были уложены на прямой ряд и собирались в две косы. Он еще утром знал, какое у нее было настроение. Если она злилась, заплетая косы, значит, они были строгие, плотные. Если она была добрая и не спешила, косы были в самый раз: с крупными витками, мягкие, и их хотелось потрогать. Если она спешила и не успела как следует их заплести, косы, точно взъерошенные ветром, пушились. И еще у нее была ямочка на худенькой шее. Когда утром солнце врывалось в окна класса сбоку, ямочка была заметна сильнее — в ней лежала тень. А после обеда солнце светило в спину, блики его скользили по черной доске и мешали различать написанное на ней, тогда ямочка на шее Тони затушевывалась, и что-то взрослое и кокетливое проступало в девочке.

И волосы у нее в разное время были разного цвета. То они были темные-темные, то светлые, как овес после заморозков, то в них просвечивала нежная-нежная медь. Никто и никогда, наверно, не видел этого, видел только он, Тимофей.

А как она вставала отвечать… Худенькая спина ее гибко распрямлялась, руки принимались одергивать платье, одна коса почему-то обязательно попадала на плечо, и легким встряхиванием головы она сбрасывала ее на спину.

Он начал замечать это в восьмом классе. До этого Тоня тоже сидела впереди него и делала, наверно, все так же, но только он почему-то не замечал и не помнил.

Временами ему казалось, что он знает всю ее жизнь, даже до того, как она пришла в их четвертый класс, удивительно тихая и прилежная.

И как только он заметил ее особенные волосы и ямочку на шее, он стал бояться с ней заговаривать, ему делалось неловко и даже страшно, когда он оставался с Тоней один.

Он завидовал Ромке Петухову, который писал Тоне записки и посылал их на виду у всего класса. На переменах они прогуливались по коридору, и это было в порядке вещей. Они вместе шли домой. Они, кажется, навек ссорились, днями не говорили друг с другом, но потом, глядишь, снова стояли и чему-то смеялись у окна, выходящего на главную улицу поселка. К тому времени Тоня уже разлюбила своего физика.

Ромку Петухова забрали ныне в армию. Интересно, пишет ли ему Тоня?

И когда Тимофей подумал о Ромке и о письмах, ему вдруг стало грустно, он словно жалел чего-то. Наверно, он ревновал Тоню к Ромке и, наверно, считал себя несчастным из несчастных, который никогда не напишет ей ни одного письма.

Но ведь все же было просто тогда, в кинотеатре, так, как бывало, наверно, у Ромки. Он тогда ни о чем не думал, а просто обрадовался ей. Если бы он не видел, как она уходила по деревянному тротуару, боясь громко стучать своими каблучками, и если бы Тимофею не вспомнилось все старое, как он в первый раз ее заметил, то, может быть, он смело пошел бы и рассказал ей о том, что он весь день сегодня думал о ней.

Тимофей подошел к домику, где она жила со своей мамой, главным врачом поселковой больницы, и отцом, агрономом, каждое утро уезжающим на работу в совхоз. Дом был деревянный, новый, под шиферной крышей. Тимофей помнил, как его строили. В двух окошках за красивыми занавесками горел свет. Значит, отец еще не вернулся из совхоза. Когда он возвращался, загорались и два других окна. Тимофей достаточно знал распорядок жизни в этом доме, хотя ни разу и не переступал его порога. Сейчас вот была какая-то минута, когда он чуть было не открыл калитку, и открыл бы уже, если бы не остановил руку на какой-то миг. Но он задержался на этот миг, и рука уже не смогла отбросить крючок, запиравший калитку изнутри. И всегда этот миг мешал ему. Неужели у всех людей есть такой миг? Как же они его преодолевают?

Голова все еще немного побаливала от угара, когда он вернулся домой. Дед Григорий, праздно сидевший на диване, — он умел вот так сидеть, думая неизвестно о чем и ничего не делая, — сразу встрепенулся, зашмыгал носом.

— Духи? Ты что — девчонка, мажешься? — вспылил он. — Дышать печем…

— Это не духи, — стараясь быть спокойным, ответил Тимофей. — Я пек сегодня булочки с ванилью. Вкуснота!

Дед недовольно забегал по комнате. Тимофей снял с вешалки его старый плащ, подал ему.

— Сходи, дедушка, подыши свежим воздухом…

— А, ты изгиляться над стариком!.. Ты изгиляться! Анна!

Но матери дома не было, и Тимофей чувствовал себя твердо:

— Дед, если ты еще скажешь что-нибудь насчет этого… Если скажешь…

Тимофей не договорил, что он сделает, если дед еще раз скажет. Просто он не знал, что тогда сделает.

4

Утро началось с приятного. Заведующая пекарней сказала:

— Знаешь, Прохоров, булочек с ванилью заказали в два раза больше, чем вчера. Что будем делать?

— Сработаем, — ответил спокойно Тимофей, едва сдерживая острое чувство радости.

— Как же ты один-то?

— Сработаю, — снова сказал он. — Тетка Степанида поможет.

— Может, еще дать кого?

— Сработаю, — еще раз сказал Тимофей. — Пожалуй, на разделку теста еще поставьте кого-нибудь.

Заведующая постояла некоторое время, с недоверием поглядывая на парня, и, уходя к себе в кабинетик, сказала:

— Если что, заходи… — И подумала: «Как бы нам Августина на пенсию спровадить? Вот мастер вырос…»

Тимофей стал осматривать квашни. Во всех тесто было в самую пору, кроме одной, которую он заводил первой. Однако это не расстроило его: знал, что тесто дойдет, пока он разделывает другие квашни.

Тимофей пригоршнями брал тесто, бросал его на стол. Тесто не липло к рукам, как бывало раньше, не трескалось, когда он, разделив его на одинаковые кусочки, придавал ему вид булки. И удивительно, оно почти не опадало, и булочки шли на противнях в печь такие пузатенькие и красивые, точно уже побывали в самом пекле. Какими же они выйдут из печи?

И вот его маленький «цех» заполнялся удивительными запахами. Он как бы раздвинулся, и Тимофей уже не замечал ни прокопченных стен и потолка, ни железных прутьев на окнах — к чему они, так никто уже и не знал, — ни щелястой печи, которую надо бы давно ремонтировать. Ему виделось, что у него залитый светом необыкновенных ламп просторный цех, что стены и потолок сияют снежной белизной, что булочки с ванилью по конвейеру идут и идут в мирно гудящую теплом камеру, скрываются в ней и скоро появляются с другой стороны уже готовые — подрумяненные, пышущие горячими ароматами. И тут их берут на свое попечение автоматы — дельные ребята: они опрыскивают булочки то золотистым яичным желтком, то маслом, а то и просто водой — когда как надо.

Да, может быть, когда-то будет в их поселке такая пекарня, построили же кинотеатр по столичному проекту. Но пока Тимофей продолжал руками брать тесто, разделывать его, укладывать на противни, ставить на железные стеллажи в печь. Он не чувствовал ни усталости, ни боли в голове от густого чада. По лицу из-под белой докторской шапочки, порядком уже захватанной маслянистыми пальцами, текли струйки пота. И струйки эти, и холодящая спину прилипшая к ней мокрая рубаха были приятны ему. Один за другим опорожнялись противни, на деревянных решетчатых подносах росли груды золотистых булочек, сладко пахнущих ванилью. За стеной то и дело поскрипывали колеса колымаги, сердито всхрапывал Сатурн, которому, видать, надоело кружить по поселку. Ему, так и знай, хотелось подольше постоять под стеной пекарни, прикрывающей его от зябкого ветра, который, когда идешь от пекарни, почему-то обязательно дует в глаза и выбивает слезу. А за стеной пекарни тепло и безветренно, только вот крепкий запах хлеба напоминает о корме, и Сатурн старыми, стертыми зубами начинает грызть кисловато пахнущие твердые удила, и от размякших губ его начинают тянуться прозрачные нити вязкой слюны и дотягиваются до самой земли.

В этот день было много ездок. Тетка Марья, подменявшая Тимофея, сгоняла Сатурна даже на те улицы, которые он уже порядком подзабыл, так давно туда не сворачивал. И всякий раз, возвращаясь к пекарне, он надеялся постоять тут под стеной и ждал, что ему вот-вот вынесут в корзине помятые, искалеченные буханки, но нет, тетка Марья снова гнала его в какие-то неведомые закоулки, не раз заставляла мерить дорогу от пекарни до булочной. И лишь в его законное обеденное время ему вынесли корзину хлебных кусков, но он уже так сердился на Марью, что сразу мордой опрокинул корзину, и, лишь чуть успокоившись, стал подбирать с земли куски, все еще сердито пришлепывая отвислыми толстыми губами.

На этот раз Тимофей уверенно открыл звякнувшую петлями калитку, как будто всю жизнь только и делал, что открывал ее, и зашагал по скрипучей шлаковой дорожке к дому. Красные, еще не опавшие листья дикого винограда свисали с крутой крыши крыльца, точно праздничные флаги. Желтые от свежей охры ступеньки были чистыми, на них не виднелось ни единого следа, будто дом стоял нежилой и это дожди и время вымыли крыльцо.

Не найдя кнопку звонка, он постучал в дверь. Она тотчас же открылась — ждали его, что ли?

— Тимофей? — В голосе Тони — удивление и радость. Да, радость, в этом он не мог ошибиться. — Как здорово, что это ты! Умираю со скуки… Проходи…

Маленькая, аккуратная и красивая, она будто специально родилась для этого небольшого и аккуратного дома и была в нем такой своей, незаменимой, что Тимофей даже подумал, что дом делали только для нее.

Они прошли узким коридорчиком, вошли в прихожую, в меру просторную. Тут стоял белый холодильник «Саратов», будто сделанный только для Тони. Они открыли не узкую и не широкую, а такую, что в самый раз, дверь и очутились в комнате, такой, которая все, что нужно, вмещала, не оставляя лишнего пустого места и не создавая тесноты.

В комнате было одно окно. Тимофей сразу понял, что выходило оно вовсе не на дорогу, как он думал, и что раньше он зря торчал под теми двумя окнами и мечтал увидеть Тоню — те окна были в комнате Тониной мамы. Ему стало немножко смешно. Тут еще стоял столик с одной тумбочкой, кушетка с ореховой спинкой, низенький платяной шкаф. Все было похоже на Тоню, и Тоня была похожа на все, что тут было.

Заметив, как он все разглядывает, Тоня спросила:

— Нравится у меня? Ты не бывал?

— Не бывал, — сказал он и подумал, что, оказывается, здесь можно бывать. — И мне очень нравится. Все какое-то твое. Наверно, не хочется с этим расставаться?

— Не хочется?.. — Ее маленькое красивое личико помрачнело. — Если бы сказали: подожги дом, тогда примем в институт, подожгла бы, не ахнула.

— Тоже скажешь…

— Подожгла бы! И не ахнула, — повторила она, наверно, уже не раз повторяемое.

«И подожгла бы», — подумал он. И спросил:

— Что ты теперь делаешь?

— Ничего… От злости зубрю русский. Пишу контрольные… Видишь, сколько бумаги испортила. — Она подняла и опустила над столом пачку листков. Листки рассыпались по столу, но ни один не слетел на пол. Наверно, она уже не раз показывала это кому-нибудь. — Раз задумала, не изменю своему любимому делу. Только одержимость приведет к цели.

— Где вычитала? — спросил он. Удивительно, как свободно он чувствовал себя тут: ходил по комнатушке, рассматривал все и чувствовал даже превосходство над Тоней, хотя у него ничего этого не было: ни своей комнаты, которая родилась бы вместе с ним, ни его упорства в достижении своей когда-то единственной мечты о море.

— А что, своего ума, что ли, нет? Я много думала о жизни, когда это со мной случилось. И сейчас все время думаю… Ну почему, почему, скажи мне, так получается? Я вот до смерти хочу стать врачом, и не потому, что у меня мама врач, а потому, что это мне нравится. Без этого я не могу жить. И я не попала в институт и буду год терзаться, а может, и вообще не попаду никогда, потому что я уже боюсь каждой буквы, каждого слова, когда пишу.

— Ну что ты, и ничего нет трудного…

— Ладно, погоди… Я не попаду, хотя верю — из меня получился бы врач. Настоящий! Я ведь с мамой иногда поддежуривала. Никто и не подумал, что я не медик: болезни знаю, лекарства. И мама говорит — умею с больными обходиться. А попадет в мой институт тот, кому все равно куда попадать, но он не боится русского языка, и только в этом его преимущество. И будет врачом, всю жизнь будет, хотя никогда не мечтал быть им и мог бы преспокойно обойтись без кабинета, который как храм, без белого халата, без красного креста, символа милосердия и любви к человеку.

— А что делать? Вот у меня…

— Что делать? Не смиряться! А ты смирился.

— А как мне быть? Тебе хорошо, ты можешь ждать хоть десять лет, а я не могу. Сама знаешь… — Он подумал, что, так же как и она, считает себя обойденным.

— А я разве не понимаю тебя? Еще как понимаю! Но почему у нас так получается? Почему не знают, не понимают и не хотят знать и понимать, что я очень хочу, чего ты очень хочешь? Ну почему? Разве нельзя сделать так, чтобы понимали?

Он пожал плечами. Он этого не знал. Почему он все-таки не попытался этого узнать? Смирился со своей участью? А если ему нравится то, что он делает? Разве не может быть так? Разве плохо, что он печет булки и они по душе пришлись всему поселку?

— А если человеку нравится другое? Не то, о чем он мечтал… — сказал он, стараясь найти для себя правильный ответ.

— Другое? — возмутилась Тоня. — Значит, он предал свою мечту. Значит, он тряпка, потому что не выдержал.

— Легко судишь…

— Легко? А ты…

Тоня нахохлилась, как курочка на ветру, на лице ее были решимость и безусловная ясность мысли. Но она не успела сказать все, что хотела. Открылась дверь, и голос матери спросил:

— Ты не одна?

— Не одна, — ответила дочь, сердясь, что ей не дали досказать. — Это Тимофей Прохоров. Помнишь, я тебе говорила? Учились вместе.

— Тоже не поступил?

— Нет, он не подавал. Он после восьмого ушел из школы.

Тимофей отметил, что между матерью и дочерью много общего: и в лице, и в глазах, и в покатых плечах, и даже в интонациях голоса. Только мать была покрупнее и все в ней было резче.

— И что же вы делаете? — спросила Тонина мать, обращаясь к нему.

Тимофей видел, что она утомлена, что ей ничего не интересно и что спросила она просто так, чтобы не показаться невежливой.

— Он работает в пекарне, — сказала вместо него Тоня, сказала так, будто хотела уколоть его.

— Кажется, у молодого человека есть свой язык?

«Ого, — подумал он. — Тоню держат в руках…»

— И что же вы делаете? — спросила мать. На этот раз в голосе ее прозвучал не поддельный, а настоящий интерес.

— Разное, — смущаясь, ответил Тимофей и подумал о старом Августине, и о Сатурне, и о колымаге. — Дед Григорий говорит, что я руководящий товарищ, раз есть у меня в подчинении лошадь и телега, — ответил Тимофей. Он не соврал: ему противно было лгать, но как он скажет правду?

Мать и дочь засмеялись. Тоня одобрительно кивнула ему, подбадривая еще на какую-нибудь шутку. Но ему было не до шуток.

— Пойдемте пить чай, — сказала мать, и к дочери: — Наш «сам себе агроном» еще не явился?

Дочь приподняла покатые плечи, мол, видишь, чего спрашивать.

Накрывая на стол, Тонина мать говорила:

— А вот мы сейчас попробуем булочки с ванилью. В последнее время кое-что стало появляться. Приятно. — И она поставила на стол плетенную из еловых корней хлебницу, на которой золотистой горкой возвышались булочки.

Тимофей выпек их сегодня утром. Он не мог не вспомнить, когда именно доставал их из печи. Он немного их передержал, и булочки сильнее обычного пахли пригоревшей корочкой.

— Под вашим руководством? — улыбаясь, спросила Тонина мать.

Он не ответил. Он все глядел на свои булочки.

Вместо ответа сказал:

— Это что… с ванилью. Было бы все под руками… И дорожные булочки можно выпекать. И венгерские ватрушки с творогом.

— Глядите-ка! — подняла брови мать.

А Тоня посмотрела на него смеющимися глазами: ждала новой шутки. Она никак не могла понять, что Тимофей не сказал ни одного шутливого слова. Все было сказано всерьез. А он, конечно, не мог себе и представить, что все, что он говорит, казалось ей смешной, глупой неправдой. Откуда Тимофею знать все это? И зачем это знать? Просто смешно думать о каких-то ватрушках с творогом.

За столом в маленькой комнатке, где кроме стола был лишь буфет с посудой да телевизор в углу, было чисто, светло и уютно и также ничего лишнего. Тимофея начинала донимать предательская робость. Ему неловко было сесть за стол, и Тонина мать принялась его упрашивать, и только тогда он сел.

Мать принесла и поставила на стол огромный семейный термос, похожий на самовар, с той лишь разницей, что у него не было краника и к тому же он был расписан до последнего квадратного сантиметра. Чай был горяч, но пах намокшей пробкой. Тимофей, отпивая, наблюдал, как Тонина мать аппетитно ела булочки, но сам не мог их взять в рот.

Он не знал, почему не мог их взять в рот — то ли потому, что днем наелся их досыта, то ли потому, что здесь, на людях, да еще при Тоне, булочки эти были для него больше чем только булочки. И Тоня тоже не ела. Мать обратила на это внимание.

— Я днем штук десять уплела. С молоком, — сказала она, намазывая сыром «Дружба» кусок городской булки. — Теперь и запах неприятен.

— Ты всегда так… — вздохнула мать.

Они пили чай, и мать рассказывала о происшествиях в больнице. Парень сбежал из палаты — к кому-то приревновал жену. Пришлось посылать машину и обратно водворять его в больницу. Была трудная операция, и мать и дочь заговорили о ней, употребляя непонятные Тимофею латинские слова, и обе на минуту притихли, загрустили вроде.

Тимофей слушал рассказы нетерпеливо, ему хотелось скорее закончить чаепитие и остаться с Тоней вдвоем, но мать все рассказывала и рассказывала, пока насупившаяся и рассердившаяся Тоня не остановила ее:

— Мам, ты вроде дразнишь меня…

Мать остановилась, посмотрела на нее, как бы ничего не понимая, сказала:

— Что ты, глупая? — И к Тимофею: — У вас была своя мечта, Тимофей, ну кем вы хотели стать?

Тоня тотчас оживилась, ответила за него:

— А как же, мама… Тимофей хотел стать моряком. У него даже пароль был: «Пароход, вода, море…» Вроде девиза жизни… Был ведь?

— Ну, все мальчишки хотели стать моряками, — сказала мать, — кто читал Жюля Верна. Но это проходит, когда наступает взрослость. Жизнь заманчивее приключений. А кто начитался «Записок» Вересаева, — она взглянула на дочь, — тот и взрослым его не забудет… — И опять к Тимофею: — А вам нравится в пекарне?

— А разве ты не видишь, мама? — снова ответила за него Тоня. — Не видишь, что он глаз не сводит с булочек, выпеченных под его руководством?

— Мне нравится в пекарне, — сказал Тимофей, — но о море я тоже думаю. Море — это мечта, а пекарня — это жизнь. Вы правильно сказали. — Он глядел на Тонину мать, будто это была учительница и он отвечал ей урок.

— Разумно! — сказала Тонина мать. — Разумно.

Тоня встала из-за стола и выбежала из столовой. Тимофей молча посидел минуту-другую, чувствуя себя виноватым перед девушкой, смущенно поблагодарил хозяйку и поднялся из-за стола. Он застал Тоню у окошка в ее комнате. Темный силуэт размыто рисовался на светлеющем еще окне.

— Ты обиделась на меня?

— Что ты!

— Пойдем погуляем… Будет тебе одной-то!

Тимофей стоял и ждал, она сидела не шевелясь, маленькая, одинокая. Ему так хотелось, чтобы она пошла с ним побродить, чтобы он побыл с ней хотя бы совсем-совсем немного, и он, может быть, сказал бы ей то, что собирался сказать все то время, пока знал и любил ее, но так и не сказал из-за своей робости и из-за Ромки Петухова.

Темный силуэт шевельнулся. Тоня повернулась к нему, и он увидел, как в темноте блестели ее глаза.

— Тимофей, я не могу предать свою мечту. Не могу! — В голосе слышались отчаяние и слезы.

— Ладно, — сказал он, — не предавай. Ты не можешь предать. Никогда.

Он, конечно, думал не так, а сказал это, чтобы поддержать, успокоить ее. Он был уже чуть опытнее ее. Он уже знал о жизни то, чего она еще не знала. В то время, пока она заканчивала школу, а потом ездила сдавать, он уже работал. Он уже знал, что в жизни не так все просто, как она думает, не все так просто, как хотелось бы. Он уже знал, что жизнь бывает несправедлива, но что она может быть и ласкова, и добра, и приносить удачу и радость. Вот, например, сегодня. Какой счастливый день!..

И он услышал ее решительное:

— Никогда! Никогда не предавать мечту!

Она встала и начала шарить в темноте. Включила свет и беспомощно зажмурилась.

— Пошли, я тебя провожу, — сказала она, и он почувствовал, как качнулся от неожиданного головокружения.

Они шли по звонким в ночи деревянным тротуарам, по мягкой шелестящей листве, опавшей с берез прямо на дорогу. Мимо школы, больницы и отделения милиции. Они о чем-то говорили, но разговор был столь незначителен в сравнении с внутренней приподнятостью, которая владела Тимофеем, что он, пожалуй, не вспомнил бы ни единого слова.

Если бы они гуляли всю ночь, он не заметил бы времени. Если бы они ушли из поселка и направились бы по любой из четырех дорог, уходящих в разные четыре стороны, он не заметил бы и этого. И когда Тоня сказала, что пора домой и что они лучше завтра подольше побродят — она оденется потеплее, — он не понял ее, и только потом, вернувшись домой, он заново воспринял ее слова: «Лучше завтра подольше…» Значит, завтра они снова будут вместе, и он скажет ей все, что хотел сказать годы.

5

Старый Августин уже хлопотал у печи. Красные отсветы огня плясали на его худом лице. Выпученные и мокрые глаза сверкали. Тощий, необыкновенно поворотливый, после затяжного «цикла» он испытывал неудержимую жажду деятельности.

Тимофей стоял и смотрел, как носится Августин по пекарне, как в нездоровом нервном порыве дрожат его руки, как мелко и суетливо двигаются лопатки под серой рубахой, как топорщатся жидкие волосенки на узком его черепе, и чувство обреченности, непоправимости овладевало им все сильнее, сильнее. Августин отнимал у него то, что очень нужно было ему именно сейчас, именно сегодня и никогда не нужно было так, как сейчас, как сегодня.

Умеющий все делать сам, и, может быть, не хуже, чем старый Августин, Тимофей должен был сейчас спросить, за что ему взяться, но язык, сухой и горький, будто присох к нёбу и не двигался. Между тем Августин как бы не замечал его, носился по пекарне, бессильный утолить жажду деятельности.

Тимофей в эту минуту ненавидел старика, хотя трезво понимал, что это нечестно, непорядочно. Старый Августин был его наставником, дал ему профессию, научил чувствовать и понимать тесто, придавать ему нужный вкус и запах, превращать в чудесную булку, в хлеб, дороже которого нет ничего на свете.

— Смажь противни, не видишь, что не управляюсь?

Выпученные мокрые глаза старика ненавидяще уставились на него.

Старый Августин не понимал, что Тимофей уже не тот, каким пришел к нему в подручные, что стал на два года старше, что самостоятельная работа, пусть вот такая короткая, открыла ему себя, сделала другим. Не понимал старик и того, что к парню в семнадцать лет может прийти любовь, а с ней и гордость, и сознание своей полноценности. Ничто так не поднимает человека, как любовь. Но Августин ничего этого не понимал. Он, наверно, уже не помнил, каким сам был в семнадцать лет. И были ли они у него, те далекие семнадцать?

И когда первая партия булочек была готова, Августин спросил:

— Ты что, забыл свои обязанности? Иди запрягай Сатурна…

Тимофей любил животных. В свое время он любил и Сатурна. Ему казалось, что Сатурн понимает все, как человек, с ним можно беседовать, как с другом. Сатурн был для парня самым красивым мерином на свете. Но сейчас он не мог смотреть на него. Тимофей будто только теперь увидел, как стар, нескладен и медлителен Сатурн, как у него слезятся тусклые глаза, по-стариковски висит неопрятная губа, с которой бесстыдно тянется ниточка слюны.

— Ну ты, шевелись! — Тимофей сердито дернул за повод медлительного конягу. — Провалился бы ты!..

Сатурн покорно поплелся за ним, ничего не понимая, как и старый Августин.

Этой ночью мороз заковал землю. Редкие белые мухи с утра кружились в воздухе. Телега неистово гремела по стылым комьям земли.

Тимофею казалось, что все смотрят на него, все показывают пальцем: «Вот он, вот он, вот…»

Неистово гремят колеса. Фанерный ящик, набитый булочками, глухо гудит. Такой гром, будто паровоз, сошедший с рельсов, прет по поселку. На ненаезженных еще, матово белеющих улицах оставались две четкие тоненькие ниточки колесного следа.

Приторно пахло ванилью. Будто весь морозный воздух, которому полагалось быть чистым и отдавать запахом снега, был насквозь пропитан сладеньким душком сохнувшего незнакомого растения. Как это людям нравится такой запах? Прав дед Григорий…

Сатурн медленно переставлял ноги, низко опустив большую нескладную голову. Некованые копыта неуверенно искали себе опору, оскальзывались. Раздувшиеся коленные суставы дрожали от напряжения.

Тимофей не думал, что это может случиться. По молодости лет он еще не научился предугадывать события и искать из них выход. Он просто закрывал на них глаза.

Закрыл глаза он и на возможность встречи с Тоней на улице. Подсознательно боялся этой встречи, в то же время не зная, как выйти из положения, которое могло сложиться при этом, и просто закрыл глаза.

И когда перед поворотом на главную улицу поселка увидел ее, поначалу даже обрадовался. Она шла уже не в модном кримпленовом пальто, а в старой школьной шубке с узеньким воротником из черного каракуля. На ногах черные сапожки — мечта и зависть всех поселковых девчонок. Да разве только девчонок!

Белые варежки и белая шапочка…

Когда Тимофей отвернулся, чтобы закрыть глаза, белые варежки все еще мелькали перед ним в такт ее шагов. Белые варежки и белая шапочка. Он их никогда у нее не видел. А с этой минуты будет помнить всю жизнь.

Если бы она оглянулась, то непременно увидела бы его. Но она ходила не оглядываясь — боялась столкнуться с чьим-то осуждающим взглядом. И если бы она не боялась этого, она сейчас увидела бы Тимофея в роли «руководителя» Сатурна.

Тоня вошла в магазин. Хлопок двери под пружиной был звучен, как выстрел. Он и вернул Тимофея к действительности. Натянул вожжи. Сатурн охотно остановился, и Тимофей с безотчетной поспешностью отступил за фанерный ящик.

В магазине Тоня пробудет от силы десять минут. Что ей там делать больше? Купит хлеб и булки — и пошла. Разве еще конфет…

Если он тронет Сатурна, то через десять минут окажется как раз у магазина… Вот будет картина!

Всегда, все время с того самого дня, когда он выделил Тоню среди других в классе, Тимофей хотел встречи с ней. Он был рад, если они случайно сталкивались на улице. Пусть даже ничего не скажет и она пробежит молча, а может, и скажет что, и она тоже не промолчит, все равно ему делалось по-глупому легко и светло, и он еще долго после этого радовался чему-то. Отчего так получалось, ему никогда бы не удалось объяснить. Просто вот так легко и светло… А сейчас он не хотел встречи с ней, боялся ее, и если бы они встретились, все, что было у него к ней и что могло быть у нее к нему в будущем, все это — бывшее, настоящее и будущее — рухнуло бы и никогда бы не воскресло заново.

Тимофеи увидел, как Тоня вышла из магазина, и черные сапожки ее звонко застучали по тротуару.

Он стоял, скрытый фанерным ящиком и мослатым крупом Сатурна, раздавленный и униженный нелепым своим положением в жизни: своей давнишней и преображающей его любовью к Тоне и своей работой, работой ездового, которой он вынужден стыдиться. Почему так нелепо устроен мир, где все должно быть гармонично, осмысленно и справедливо?

Перед ним на сером дощатом заборе висел какой-то плакат. На большом листе то ли фанеры, то ли железа нарисованы зеленые шапкастые сосны. Много раз Тимофей проходил и проезжал мимо этого плаката, и никогда у него не возникало желания остановиться и прочитать, что там написано.

А тут деться было некуда, хочешь не хочешь — читай.

«Берегите леса от пожара! — прочитал он. — Лес — наше народное богатство. Лес — наш зеленый друг…»

«А какие бывают еще друзья? Розовые, фиолетовые, аквамариновые?» — нелепо подумал он и снова начал читать. Он читал с начала и до конца и потом опять с начала и ждал, ждал, ждал, когда затихнут шаги Тони. Его тянуло взглянуть ей вслед, но он все-таки, не отрываясь, продолжал читать: «Берегите леса от пожара…»

«Что же случилось? — подумал Тимофей, отрывая взгляд от пестро размалеванного листа. — Да ничего, ровным счетом ничего. Все по жизни, все путем. Не горели бы леса, зачем людям вешать такие плакаты. Не болели бы люди, зачем им врач Тоня? А без пекаря они проживут? Фигу! Еще как наплачутся без пекаря… — Тимофей распрямился и посмотрел вслед маленькой фигурке в конце улицы. — А гармоничность, а осмысленность жизни? — думы его на миг споткнулись. — Верно, все верно. Ну, а если на врача учат, значит, и на пекаря?.. Не поверю, чтобы на пекаря не учили…»

Это открытие подбодрило его, и он гордо зашагал рядом с фанерным шарабаном, на виду у толпившихся возле булочной женщин. Среди них он тотчас выделил худенькое, бледное лицо своей матери. И вдруг все снова стало на свои места: больная мать, слабый умом дед Григорий… Не оторвешься от земли, не взмахнешь руками.

Но раз блеснувшее перед ним открытие — учат же на пекаря! — уже сделало Тимофея другим. И, круто развернувшись у магазина, он взросло крикнул:

— А ну, налетайте, гражданочки, хватайте хлебушко! Тепленький да мягконький…

ДАЧА НА БЕРЕГУ КАНАЛА

1

— Лиза, ну перестань. Это несерьезно… Прошу тебя. — Константин Петрович отложил газету и виновато-осуждающе глянул на жену. В серых глазах его под седыми кустистыми бровями на миг вспыхнуло злое выражение. Потом взгляд их стал устало-беспомощным. Константин Петрович покачал головой, седые волосы рассыпались по лбу. Неторопливым движением руки он откинул их назад, хотел встать, но раздумал и остался сидеть в кресле, чуть сгорбатившись. Он ждал, что жена отзовется на его слова, но она молчала, отвернувшись к окну. Он видел ее смуглую, тоненькую, почти детскую шею с пушинками русых волос, слабенькие и хрупкие плечи, лопатки, чуть выделяющиеся под платьем, узкие бедра. Все это он любил, все это было его, только его, и в то же время еще не понятое до конца.

Он никогда не мог поверить Лизе до конца. Не потому ли временами ему казалось, что он теряет ее? А этого он боялся больше всего на свете.

— Ну какой может быть у меня праздник? Я устал как собака, — продолжал он, глядя на острые ее лопатки, на ее маленькие красные уши.

Лиза молчала, в ней будто все застыло. Он заметил только, как напряглась ее шея.

— Подумай, пожалуйста, — сказал он уже просительно. — Куда я пойду? К себе в институт? Ты же знаешь всех наших. Не могу я ни с кем из них выпить. Не думаю, что тебе будет весело, если меня все это будет тяготить. К вашим в лабораторию? Ну что же мне делать с мальчишками да девчонками? Да и ваши все несносные молодые зазнайки. Я среди них — белая ворона.

Она не повернулась к нему. Он знал, что она кусает губы и в глазах ее жесткий, колючий блеск.

Это ведь было не в первый раз.

— К тому же я хочу поработать в праздники. Надо кончать диссертацию. Это просто свинство, что я до сего времени даже не кандидат.

Она повернулась и стала к нему боком. Он увидел вскинутый подбородок, пылающую щеку.

Нет, он не уступит, он не потащится в гости. Он помнит, как это все было раньше. На праздниках она легкомысленно танцевала и забавлялась с любым и каждым, а он сидел, и тяжелое чувство ревности отравляло все его существо.

— И за лето мы поистратились. Извини, я не хотел об этом говорить.

Константин Петрович с некоторым усилием качнулся вперед и легко встал. Он был высок и строен и еще моложав и бодр для своих пятидесяти двух лет. Только в сутулости сухой и жесткой спины уже чувствовалась усталость немало пожившего человека. Хотел шагнуть к ней, но что-то удержало его, и он остался стоять у кресла, не отрывая от нее взгляда. Только сейчас он увидел: она была в новом платье, простеньком, свободном в талии, оно очень ей шло. Впрочем, ей шли всякие платья… Он знал эту ее привычку — быть дома не в халате, а в платье, в том, которое ей больше всего нравилось. В иных платьях он видел ее только дома, она больше никуда не надевала их. Ему трудно было понять и эту ее девичью привычку, но он более или менее умел не замечать ее.

— Ну что тебе надо? — спросил он, и в голосе его прозвучала не только усталость, но нетерпение человека, которого не понимают. — Я живу только для тебя. У меня больше нет ничего. И я люблю тебя.

— Мне ничего от тебя не надо. — Она обернулась к нему, и он увидел большие синие глаза, пылающие дико и отчужденно. — Я у тебя никогда ничего не просила для себя. Ничего. Мне нужно одно: чтобы мы жили, как люди.

— А мы как живем? Как скоты?

— Да, — сказала она решительно.

— Лиза!

— И мне стыдно так жить.

— Лиза! Что случилось? Неужто буйные праздники — это и есть жизнь?

— Разве только в праздниках дело? Не знаю, почему ты боишься людей?

— Господь с тобой!

— Не притворяйся. Я не могу больше так. Это меня угнетает. Убивает. Если ты не понимаешь этого…

Константин Петрович хотел распрямиться, но спина не повиновалась, и он остался стоять, ссутулившись, будто с грузом на плечах. И если бы она взглянула сейчас на него, то увидела бы перед собой состарившегося, уставшего человека. Но она не взглянула.

— Может, я стар для тебя… — глухо проговорил он. Это было его последним козырем во всех подобных размолвках, которые нередко случались в последние годы.

Раньше она, бывало, принималась утешать его: зря он об этом спрашивает, зря мучает себя, и она не лгала. Ей больше ничего и никого не нужно было. Она знала, что он любит ее и у него действительно не было никого другого на свете. Но она знала также, что у него есть что-то такое, что сильнее его любви к ней, и это, еще не распознанное, сковывало ее всякий раз, и она каким-то неизвестным ей чутьем угадывала его тяжелую неискренность, помимо своей воли замыкалась в себе. Все ее тело тогда будто остывало, хотя она и не хотела этого. Женская ее сущность где-то чувствовала фальшь и противилась ей.

— Значит, правда? — с вызовом сказал он, поняв ее молчание как подтверждение своих догадок.

Скажи она, что это не так, ссора сама собой отступила бы, непонимание рассеялось, их снова объединило бы извечное великое стремление мужчины и женщины друг к другу. И чем искреннее, откровеннее были бы двое в своих чувствах, тем радостнее была бы их любовь.

— Ты молчишь?

— Оставь, пожалуйста, — сказала она почти равнодушно, как говорят чужому человеку. — Я не об этом. Пожалуйста, — повторила она это слово, так неуместное в этом разговоре и придающее разговору оттенок официальности, — без мелодрам. Я думаю о другом. Что есть в тебе такое, чего я не могла понять за эти годы?

— Ну что ты мучаешь меня? Разве я заслужил?

— Да, да, — продолжала она, будто не слыша его. — Есть что-то такое, что отгораживает тебя от людей, что мешает тебе радоваться вместе со всеми, что, наконец, сделало тебя рабом вещей…

— Твоим рабом, это точнее. Ты не рада этому?

— Ну как ты не можешь понять, что мне не это нужно? Ну, пойми, пожалуйста.

Он ждал, что она еще скажет, но она молчала. В слабом отблеске зари лицо ее казалось изнуренно-худым, печальным.

— Ладно. — В голосе его прозвучали жалость и примирение. — Ладно, пойдем куда хочешь. Пойдем в театр, в консерваторию. Куда хочешь…

Она с досадой повернулась и, не взглянув на него, ушла в свою комнату.

2

Поздно вечером в квартире Ветошкиных раздался звонок. Константин Петрович подошел к двери и, минуту помедлив, спросил, кто там. В ответ раздался сиплый обрадованный голос:

— Братушка, это я, Сережка…

Константин Петрович, конечно, узнал голос своего младшего брата. Помнил его белобрысым подростком, худеньким, вертлявым, вечно озабоченным своими озорными придумками. Расстались лет восемь назад. Старший брат считал, что Сережка неудачник, что ничего путного из него не выйдет, и потерял к нему интерес. На письма отвечал неаккуратно и кратко, просьбы пропускал, не замечая, хотя, помнится, Сережка и не досаждал ему просьбами. Кажется, была только одна просьба: Сережка писал о ней, когда служил в армии, но Константин Петрович точно, пожалуй, и не вспомнил бы, что это было такое.

Руки старшего Ветошкина чуть-чуть дрожали, когда он снимал дверную цепочку и отодвигал засов. Непонятное чувство овладело им, когда он услышал голос Сережки, в котором звучали знакомые интонации их матери, умершей несколько лет назад. «Да, — вспомнил Константин Петрович. — Сережка присылал телеграмму, просил приехать на ее похороны. Но задержали дела…»

То ли это была досада, то ли виноватость или неловкость какая-то, Константин Петрович понять сейчас не мог, да и не до самоанализа ему было, но что-то саднило в душе старшего Ветошкина в эту минуту. Скорее всего, он был встревожен тем, что Сережка приехал в неловкое время, когда в доме ссора, натянутость.

Он открыл дверь, надеясь увидеть своего белобрысенького братца, и вдруг растерялся: перед ним стоял здоровенный парень в медвежьей шубе и громадной, под стать шубе, шапке-ушанке. Лицо у парня грубоватое, с выдубленной кирпичного цвета кожей, крепкий подбородок, чуть вздернутый незнакомый нос, а глаза знакомые, Сережкины: светлые, ясные глаза ребенка.

Братья стояли друг перед другом, не в силах перешагнуть через пролегшие между ними годы, прожитые врозь.

— А я думал, ты в армейском, — наконец проговорил старший.

Младший с готовностью и обрадованно улыбнулся, и глаза его засияли озорно.

— Да что ты, я ж три года, как из армии. Я ж тебе писал.

Ни то, что брат вместо приветствия сказал какие-то ненужные слова, ни то, что он вовсе не помнил о том, когда Сережка кончил службу в армии, уехал в Сибирь и поступил в геологическую партию, «чтобы найти все клады земли», не обидело, не обескуражило парня. Он был рад — наконец разыскал в огромной Москве своего брата.

— Ну чего мы стоим? Заходи, скидывай свои таежные доспехи. Вот ведь вырядился, не на Северный полюс — в Москву ехал…

Константин Петрович вопросительно-ожидающе оглянулся на дверь, ведущую из тесной прихожей в глубь квартиры, но отвернулся, кажется разочарованный, и принялся стаскивать с брата неожиданно легкую громадную шубу.

Без шубы Сережка вдруг преобразился: он выглядел теперь стройным, подтянутым парнишкой, только плечи казались слишком широкими для его тонкого тела.

На нем был серый помятый пиджак, шерстяной черный свитер до самого подбородка, ладные бриджи и сапоги.

Сережка повесил шарф, пушистый, но чуть свалявшийся, обернулся, раскинул руки:

— Ну теперь можно и обняться.

И братья обнялись.

«Какой ты жесткий, сильный и уверенный!» — подумал старший, легонько отстраняясь от нерасчетливого в проявлении чувств младшего и неизвестно в чем завидуя ему.

«Ах ты, братушка мой! — нежно подумал младший. — Ты один у меня остался. Ты здорово походил на нашего отца, твое плечо было так же мужественно и крепко, как отцовское».

Но мысль у младшего на этом не задержалась. То чувство, которое вызвало это короткое и не очень ловкое мужское объятие, так и не оформилось в мысль и осталось смутной, беспокоящей догадкой. Он взглянул на старшего и будто только что увидел его: Константин Петрович был непривычно сутул, и в этой сутулости угадывалось безволие, нерешительность. И что-то чужое, не ветошкинское было в сухом, бледном лице и настороженная усталость в глазах.

Острая жалость кольнула сердце Сережки: «Как ты сдал, братик мой! И как тебя звать-величать теперь, даже неловко как-то по-старому, по-домашнему».

— Один? — спросил встревоженно младший, стараясь вспомнить, не писал ли что брат о своей жизни после смерти жены лет пять назад. Но ничего не вспомнил: не писал, значит.

— Жена у меня, знаешь, Лиза… — сказал старший и замолчал, как бы выбирая нужные слова, но так и не выбрал. — Женился, как же… Екатерина Николаевна, знаешь ведь, ушла из жизни, горе такое было, Сережка, не представишь. Трудная, нескладная вышла у меня жизнь.

Они прошли в комнату, где окно было задернуто полосатой гардиной от потолка до пола, на столе в углу горела лампа — большая металлическая шляпа на тонкой ножке. В кругу, высвеченном лампой, — книги, раскрытая толстая тетрадь. Константин Петрович работал.

— Ты голоден? — спросил старший. — Мы что-нибудь с тобой сообразим. По-мужски. Тревожить жену не будем. Ей что-то нездоровится. Ну ты не обижайся. Завтра с ней увидишься.

— Ладно, — сказал младший. — Есть ужасно хочу. Но можно вначале помыться? Понимаешь, летел в Москву с двумя желаниями. Первое, ясно, тебя повидать. Второе — окунуться в цивилизацию: Большой театр, «Борис Годунов», «Проданная невеста» и прочее такое. Никогда не видел.

— Оперу слушают, Сергей.

— Да я все это наизусть знаю… — И он, забавно подражая юродивому, запел: — «Николку маленького дети обижают». Пластинки у нас есть. Мы их крутим напропалую все ночи. А видеть вот не видел. Да… И знаешь, о чем мечтал? Помыться в ванне. У тебя есть ванна? Ну вы тут живете как боги. И после ванны армянского коньячку баночку…

— Можно, Сережка, — улыбнулся старший.

Сережка нравился ему своим прямодушием и простотой. Всякие ведь люди выходят из тайги после скитаний. И он подумал: пожалуй, кстати явился брат — перед праздниками.

И, провожая Сережку в ванную, Константин Петрович говорил:

— Иди, иди, смывай все таежное, глухоманное. Вот полотенце. Какое любишь: махровое или вафельное? Выбирай. А может, тебе хвойного экстракта? Тайгу вспомнишь…

Сережке было приятно, что старший рад ему, что настороженность прошла, не осталось и следа от его недовольства. Или ему показалось, что брат был недоволен его приездом?

Чемодан Сережка оставил на вокзале, и после ванны, пришлось надеть братову рубаху и его же домашние шаровары. Все было чуть великовато — старший выше ростом и пошире в кости. Но все равно Сережка вышел из ванной блаженно умиротворенным.

— Живете, как буржуи, — сказал добродушно Сережка и осекся: навстречу ему шла женщина в красивом золотистом платье. Казалось, жидкое золото обтекло ее, чуть сгладив формы тела. Она показалась ему холодной и неземной, как Аэлита из марсианской сказки.

— Здравствуйте, Сергей! — сказала марсианка. В ее голосе не было той металлической холодности, какая исходила от нее самой. Это был простой человеческий голос, вовсе не марсианский. — Константин Петрович рассказывал мне о вас. Я рада. — Она подала руку: — Лиза. — Рука у нее маленькая и шершавая, как у врача, которому часто приходится мыть руки. — Значит, буржуи? — Глаза ее смеялись. Глаза были синие, крупные и по-земному теплые. — Ну что же… С легким паром, пролетариат!

— Рабочий класс, — осторожно поправил Сережка. — Таежный к тому же.

— Ясно. — И она улыбнулась.

Сережка близко увидел ее лицо — смугловато-бледное, без румянца, лицо утонченной, уставшей от людского внимания женщины.

— Прошу к столу, — сказала она чуть повелительно.

Она ушла на кухню, и он, посмотрев ей вслед, подумал, что вот он видел ее всю, братнину жену, но человек перед ним не сложился, все представлялось отдельно: глаза, лицо, руки.

Может быть, золотое платье мешало?

После ужина — Сережка все подчистую собрал со стола и подумал, что завтра накупит в магазинах всякой московской всячины и особенно консервов; после выпитого вина Сережка без удовольствия пил какую-то кисленькую водицу, называемую «гурджаани», и думал, что завтра скупит целый подвал треста «Арарат»; после разговоров о столице, Большом театре и о тайге — о тайге Сережке не хотелось особенно распространяться, и он все отнекивался: «Расскажу потом», — Лиза ушла в свою комнату, сославшись на усталость, а братья отправились на кухню.

— Вот так и живем, — почему-то вздохнул старший.

— Культурно живете, — сказал младший.

Как перешли они сюда, на кухню, им овладела непонятная скованность.

— Культурно, — подтвердил старший.

Они молча посидели, не глядя друг на друга. Старшему, кажется, не терпелось излить что-то свое, наболевшее, младший догадывался об этом его желании, и ему не хотелось, чтобы такой разговор между ними был. Наконец старший не выдержал. То ли жалуясь, то ли радуясь, заговорил:

— А ты думаешь, легко мне? Молодая, красивая, и я люблю ее. Готов все для нее…

Сережке почему-то не хотелось ничего слышать о Лизе, ничего не хотелось знать об их жизни, и он ждал, когда брат перестанет говорить, но тот не унимался.

— А почему все? Сломал я сам себя любовью к ней. Убил, уничтожил! Говорят, любовь окрыляет, дает силы. Черта с два! Спросите у меня, я скажу, что такое любовь. Любовь — это вечная боязнь потери. Вечная! Ты еще молод. Ты этого не понимаешь. И не поймешь никогда.

«А ты мать не приехал хоронить», — почему-то хотел сказать младший, но сдержался. А старший говорил и говорил, как трудно жить, когда дамоклов меч потери над тобой, как проклятие…

Не выдержав, Сережка прервал брата и сказал без привычного добродушия:

— А мы, геологи, не боимся потерять, а боимся не найти. — И хотел еще добавить, что тот, кто боится потерять, никогда ничего не найдет. Ровным счетом: ноль целых и ноль десятых. Пустую породу — вот что он найдет. Но почему-то не добавил.

Рано утром Константин Петрович уехал на работу. До занятий в институте он должен был выступить с лекцией по философии в филиале районного университета культуры. Он заранее выхлопотал платную путевку общества «Знание».

Лиза осталась дома — вчера она дежурила в своей лаборатории сутки, и теперь почти два дня были у нее свободными.

Сережка чувствовал себя неловко. Вчерашние жалобы брата что-то заронили в его душу против Лизы, и ему не хотелось оставаться с ней один на один. Поэтому, выпив непременную в семье Ветошкиных утреннюю чашку кофе, заторопился на вокзал.

— Ты куда? — остановила его Лиза. — Побудь дома, отдохни с дороги. Разреши на «ты»? Не обидишься?

— Что вы, пожалуйста, — великодушно разрешил Сережка. — А я мигом. Заберу чемодан. Чего ему в камере хранения валяться?

Вернулся он скоро, и не только с чемоданом, но и с покупками. Сдержал вчерашнее свое намерение: накупил армянского коньяка, мясных и рыбных консервов.

— Это еще зачем? — удивилась и возмутилась Лиза и со стыдом подумала, что Константин Петрович мог вчера пожаловаться брату на трудное московское житье.

— А так, — сказал Сережка. — Мы в тайге до одурения мечтаем о цивилизации. Театр, книги, хороший коньяк, непременно армянский… Коньяк у нас считается чуть ли не первым признаком цивилизации, — смеясь, пошутил он. — А консервы? Это ведь тоже цивилизация. И люблю я их больше всего. Не сердитесь, сестренка. Могу я так вас звать?

— Это замечательно! — восхитилась Лиза. — Меня никто не звал сестренкой.

— Сестренка — звучит! — подтвердил Сережка. — А то пришлось бы звать вас знаете как? Свояченица. Так, да? Или невестка?

— Не знаю. Как-то не приходилось думать об этом, — улыбнулась Лиза.

Сегодня она не выглядела такой чужой, как вчера. Платье на ней было простенькое, ситцевое, на ногах — шлепанцы. Лицо было хотя и бледным, но не таким уж прозрачно-неземным. Оно было тонким, привлекательно-милым, в нем не было фальши, которую Сережка исподтишка пытался приметить.

Лизе было приятно, что приезд Сережки вносил что-то новое в их однообразную жизнь, скучное, натянутое сидение дома. Подспудно тлела надежда: что-то должно измениться, не может дальше все так продолжаться. Придет же когда-то конец противоестественной жизни: любовь мужа превратилась в нечеловеческую ревность ко всему, даже неодушевленному. Разве это не унизительно?

— Что будем готовить на обед, таежник? В кулинарии я кое-что кумекаю…

— Таежное, сестренка. Тушенка в банке, зеленый горошек да луковица чесноку.

— А мечтал о цивилизации! — рассмеялась Лиза. — Что ж, таежное так таежное… Открой банку. — И она подала ему целое устройство для открывания консервных банок.

Но Сережка вытащил из-за голенища охотничий складной нож и в одно мгновение лезвием вырезал у банки донышко.

Он сидел на кухне и смотрел, как Лиза ловко управлялась со всем, что попадало ей в руки. Кухню уже заполнили пряные запахи, начисто заглушившие приятный душок холодной тушенки. Лиза между делом расспрашивала его о тайге, о том, что они там ищут и что уже нашли, дружно ли живут и о чем мечтают кроме первичных признаков цивилизации. Сережка отвечал с охотой и с той простецкой искренностью, которая заставляет верить во все, что бы ни сходило с его языка. Если бы кто послушал со стороны, то понял бы, что это говорят между собой давно знакомые люди, понимающие друг друга с полуслова и имеющие один взгляд на жизнь.

Сережка был рад, что Лиза ничего не рассказывала об отношениях ее с братом. А Лиза была рада тому, что Сережка и не пытался что-то выяснить, хотя с его наблюдательностью он не мог не догадываться кое о чем.

Они выпили армянского коньяка. Лиза пригубила рюмку. Лицо ее чуть порозовело, глаза потемнели и стали влажными. Сережка почувствовал к ней какую-то особенную, родственную близость и жалость немножко. Да, он жалел Лизу, не зная еще, почему жалел. Он ничего не хотел знать о ее жизни с братом, кроме одного: как случилось, что она стала женой Константина Петровича? Разные они люди, а как-то живут вместе. Загадка!

Лиза помогла достать ему билет, и вечером Сережка ушел в Большой театр. Он видел, Лиза с грустным чувством расставалась с билетом, но пригласить ее, при всем своем простодушии, не посмел.

Супруги Ветошкины весь вечер были заняты каждый своим делом. И каждый ждал Сережку, чтобы как-то прекратить безмолвный и изнуряющий спор. И в самом деле, когда Сережка вернулся из театра, оба были рады ему.

Константин Петрович был заискивающе предупредителен, а Лиза приветлива, как со старым другом, понимающим ее. Сережка же был чем-то подавлен, о театре рассказывал неохотно, но еще раз пойти в оперу не отказался.

Улегшись после ужина на свою раскладушку, кратко выразил свое душевное состояние:

— Мы в тайге валандаемся, а оказывается, для людей вот какие театры есть… С «Князем Игорем»!

…Шли дни. В Москве всюду чувствовалось приближение праздника.

Ветошкины собирались провести праздники на даче. При госте Константину Петровичу это казалось лучшим выходом.

3

Дача стояла на глинистом взгорке. Слева от нее — петлистый овраг, заросший шиповником. Запоздало краснели на коряжистых ветках красные ягоды.

По берегам оврага рос можжевельник. Победно зеленый на сером осеннем фоне, он щетинился, неотвратимый, как беда.

Справа темнело мазутной чернотой полотно железной дороги. Чуть дальше, за облетевшими кустами ивняка, неясно блестел асфальт шоссе. Там изредка проносились машины. Кузова грузовиков, казалось, деловито скользили по верхушкам кустов.

А внизу, прямо перед окнами дачи, сочился унылым серым светом невыбеленный холст канала.

Канал был неестественно полон, а берега непривычно низки и прямолинейны. Трава по берегам не скошена и стояла желтовато-коричневая, неопрятная.

Сережка в это утро долго спал в холодной мансарде. Ему снилась тайга, распадок Олений, в котором летом они нашли касситерит, оловянный камень, черный, с алмазным блеском. Пролетавшие возле дачи электрички вызывали в Сережкином мозгу сны о железных дорогах в тайге, о которых он часто мечтал, но которых еще долго там не будет.

Старший Ветошкин, одетый в поношенный ватник и резиновые сапоги, с утра развозил по участку торф. Он накладывал его, маслянисто-черный, в оцинкованный бачок, пристроенный на железном ходу детской коляски, а доставив на место, к яблоне, старательно выковыривал лопатой и разбрасывал. В утренней дачной пустынной тишине тонко, будто жалуясь, поскрипывали маленькие колесики.

Лиза хлопотала на кухне у плиты. На ней было голубое праздничное платье. Пестрый передничек очень шел к нему. Лицо ее разгорелось от жара плиты, глаза потемнели, разгладились горькие складки у рта.

Константин Петрович не раз забегал на кухню, то напиться, то еще зачем-то, на минуту усаживался у плиты, поглядывая на жену с нежностью и удовлетворением. Он радовался, что Лиза и не вспоминала о праздниках, не тяготилась дачей, не говорила ранящим душу голосом: «А наши сейчас…» Казалось, она не замечала дачных неудобств, влажного ветра, грязи, которая так и норовила влезть в комнату. Он видел, что Лиза была затаенно-красива, как женщина, беременная всего несколько дней, но еще не знающая об этом. Константин Петрович радовался, думая, что это так и есть, и в то же время смутно и тревожно было от этого.

В первые годы их жизни вместе Лизе хотелось ребенка. Потом, года через два, она стала смертельно бояться того, чего еще недавно так самозабвенно хотела. И это заставляло Константина Петровича страдать.

…Посидев на кухне, Константин Петрович тихо вставал и уходил в пустой холодный сад, улыбаясь тревожно и в то же время обнадеженно.

Сережка проснулся от докучливых запахов острой пищи. Он вспомнил, как в тайге жарил крупных жирных куропаток. Их обмазывали глиной, зарывали в землю, и на этом месте разжигался костер. Глиняная обожженная корочка пропитывалась жиром.

Вся мансарда пропахла чем-то приятным. Похоже, Лиза готовила венгерский гуляш. Ох и мастерица она, оказывается, по части кулинарии!

Константин Петрович жаловался на печень после таких гуляшей. Они были так наперчены, что саднило в горле. Будто проглотил ядреную крапиву.

Сережка взглянул в широкое окошко. Серый день устало висел над землей. В сыром воздухе был мягок гул пролетающей электрички. Мокрые крыши вагонов, вздрагивая, уносились вдоль канала. У Сережки сжалось сердце — звала дорога, бередила душу. Мятежная синева тайги мерещилась где-то за горизонтом, тут, рядом. Небо было такое низкое, и горизонт был так близко. И не было для Сережки ни Москвы, ни Большого театра со всем его блеском.

— С таежным приветом, сестренка! — сказал Сережка, заглядывая на кухню.

Лиза повернулась к нему пылающим лицом.

— Ну, Сергей! — ответила она ворчливо-ласково. — Так спят только безгрешные люди.

— А я и есть безгрешный, — простодушно проговорил он.

— Ладно, безгрешный… Умывайся — и обедать. Завтрак ты уже проспал.

Сережка сбегал на канал, до пояса обмылся холодной и пахнущей керосином водой. Брел домой мокрым лугом, потом взбирался по глинистому взгорку к даче, будто старинная крепость стоящей на самом верху. Во всем теле была какая-то звонкая легкость, и очень хотелось есть.

За обедом Лиза была оживленна и с удовольствием выслушивала похвалы ее кулинарному таланту, а Сережка старался отблагодарить ее — рассказывал смешные таежные истории. Лиза хохотала и просила рассказать еще. И Сережка рассказывал.

Только в конце обеда они заметили, что будто одни сидели за столом. Константин Петрович отчужденно молчал, как глухой, который не слышит, о чем говорят люди, не знает, почему они смеются. Венгерский гуляш стоял перед ним нетронутый. Сережка попытался втянуть старшего в беседу, но тот сказал грустно:

— Я успел уже устать, — и вышел из-за стола.

Лиза сидела, не поднимая глаз. Ресницы ее дрожали. Лицо перестало гореть и сделалось смугловато-бледным, будто жизнь ушла из него. Она взглянула на Сережку, который ел, как будто ничего не произошло, старательно очищая тарелку, и в уголках ее нервного рта дрогнула улыбка. Он в эту минуту показался ей мальчишкой-несмышленышем, которому еще не дано понимать человеческие трагедии.

— Спасибо, сестренка! — поблагодарил он, как обычно, простодушно. — Я, кажется, начинаю полнеть. А это для нас, полевиков, сущая смерть.

Он вышел в сад, стал окапывать яблони.

— Не порежь корни, — сказал старший, усаживаясь на лавочке под окном, укрываясь от ветра.

«Да, корни — это все, — думал Сережка, орудуя лопатой. — Корни у дерева — что артерии у человека. Перережешь — и с таежным приветом… Что у тебя, мой старший брат, с корнями? Хиреешь ты. И чем тебе помочь, братик мой? Не жизнь у тебя, а полынь-трава горькая. Но виноватить-то кого будешь?»

Сережка копал, и думы его были все тревожнее и тревожнее.

— Сергей! — вдруг услышал он голос Лизы. — Иди сюда. Что я нашла! Чудо!

Сережка распрямился, оглянулся на голос. Лиза стояла на коленях у клумбы.

— Что там? — Он воткнул лопату и неторопливо зашагал к ней.

Лиза голыми руками ломала ветку розы. На конце ветки сиял кроваво-красный бутон. Он еще не совсем распустился, лепестки были туго свернуты. Только верхушка его чуть-чуть приоткрывалась, несмело и неуверенно. Будто цветок ждал теплых губ, чтобы окончательно раскрыться. Руки Лизы были в земле и крови.

Сережка взял ее за плечи, приподнял, поставил на черную землю клумбы.

Надломленная ветка с бутоном жалко висела на зеленом еще кусте розы.

— Как это можно так… — проговорил он сокрушенно. Он хотел сказать по-прежнему «сестренка», но сказал: — Как это можно так, Лиза?

Не обращая внимания на боль от вонзившихся в ладонь шипов, он оборвал измочаленную ветку с бутоном и повернулся, чтобы подать ее Лизе.

Он увидел ее бледное лицо — по нему быстро-быстро текли слезы.

— Сережа! Как мы будем жить без тебя? Невыносимо мне, Сережа! Все невыносимо! Я микробиолог, мое дело экспедиции, борьба с эпидемиями — большая наука. А кто я? Сережа, я не завистливая, нет, но как я завидую, когда обрабатываю материалы моих бывших сокурсников! Они ищут. Ищут! А я сижу в крепости. Ни одной экспедиции, ни одного эксперимента. Мою работу могла бы делать любая лаборантка. Да, я и сама виновата. Да!..

Сережка прошел в дом, снял резиновые сапоги, вымыл в ведре. Переоделся, вошел к брату. Константин Петрович сидел за столом и писал что-то. Перед ним был ворох бумаги. Это была диссертация, над которой он работал уже много лет.

— Брат, — сказал Сережка скупо. — Разреши задать тебе один вопрос? Не хотел я лезть в это, ваше, думал, выдержу, уеду, забуду… Думал, ты старше, больше знаешь, вот и философ, говорят…

— Ну? — Старший из-под бровей взглянул на Сережку, потом потянулся к часам, затерявшимся среди бумаг, взглянул на них, как бы замечая время.

— Где вы встретились с Лизой? И как это получилось, что вместе оказались?

Густые тяжелые брови Константина Петровича чуть приподнялись.

— Тебя это интересует? Пожалуйста. Она училась в моем семинаре. Я сразу заметил, что она обращает на меня внимание. Когда умерла Екатерина Николаевна… я был так одинок… В ту осень послали меня комиссаром студенческого отряда на целину. И вот…

— Зачем ты сломал ей жизнь?

Константин Петрович нахмурился, спина и шея его как-то выпрямились и будто окостенели — он не ждал такого прямого вопроса от младшего брата.

— Я сломал? — спросил он, будто искренне не понимая, о чем идет речь. — Да ты что? Я принес ей столько добра! Она благодаря мне окончила институт. Я ее люблю. Я живу только для нее. Ты же видел все, видел, кто чего стоит.

— А, чепуха! — задиристо, по-мальчишески откровенно бросил младший. — Любишь? Ты ее стережешь. Просто стережешь. Это — жизнь? Не думал я это у тебя увидеть.

Старший некоторое время молчал, склонив голову, точно винясь перед Сережкой.

— Да, я боюсь ее потерять. Ты прав. Я и сам говорил тебе об этом, ты тут ничего не открыл. Но разве тебе понять, как это получается? Вот доживешь до моих лет, и тебе доступны будут мои муки. А пока ты молод, здоров, самоуверен… ты не можешь судить меня. Не смеешь!

— А что не сметь-то? Мне надоело глядеть, как вы живете. Разве это жизнь?

— Замолчи! Не твое дело.

Сережа хотел сказать что-то резкое, но не сказал, а только покачал головой.

— Один ты у меня оставался, после отца, матери — один за всех. И вот… — И, недосказав, махнул досадливо рукой, повернулся и вышел.

Скоро непокрытая голова его мелькнула под окном.

Поезда долго не было.

Прояснилось. Стало холодно. В ветре, дувшем с севера вдоль канала, чувствовался запах снега. Над далеким в темноте лесом дрожала зеленая звезда.

Сережка сидел на скамейке, весь сжавшись, сохраняя тепло. Чудак, уехал из Москвы и не взял доху. Вот теперь и мерзни. Смутно, горько было на душе Сережки оттого, что он уедет, а Лиза останется одна с его братом и будет мучиться.

Мокрая платформа покрывалась инеем и начинала тускло светиться.

«Се ля ви», — вспомнил он слова начальника экспедиции, которые тот любил говорить. «Такова жизнь». Эти слова раньше всегда успокаивали Сережку в трудные минуты. Но сейчас от них не стало легче.

Он услышал торопливые шаги по платформе и сразу узнал их.

Лиза была в пальто, в накинутой на плечи шали. Он встал ей навстречу.

— Я ушла, — задыхаясь, проговорила она. — Я совсем ушла от него. Мы только что объяснились.

— Ты его оставила одного? Он же, он же… — Он побоялся высказать догадку.

— Ничего с ним не будет.

«Да, — подумал Сережка, — с ним ничего не будет…»

Сказал серьезно и озабоченно:

— Но ты все обдумала? Поняла наконец, чего ты хочешь?

— Я поеду с тобой! — сказала она решительно. — В тайгу. Готова стряпухой, кем угодно. Мне тягостно с мужем, в его жизни. Не могу больше с ним. Я его жалела, теперь мне не жалко его.

Вдали послышался грохот электрички, и Лиза точно споткнулась, замолчала. А когда из-за поворота показался поезд, она бросилась к Сергею, обхватила руками его шею. Черная шаль упала с ее плеч на посеребренную изморозью платформу. Сережка стоял растерянный. Руки его то поднимались, готовые обнять ее, то опускались, так и не обняв. Он слышал, как позади его катился вагон за вагоном, и все стоял и не мог ответить на порыв Лизы. Он еще не понимал, что это такое. Но когда, освобождая тормоза, зашипел воздух, он осторожно отвел ее руки, ступил в вагон, оглянулся и увидел, как побледнело ее лицо, а глаза кричали и ждали ответа.

— Ты еще не веришь себе, — проговорил он торопливо. — К нам, в тайгу? Разве это выход?

«Выход, выход… Все равно куда», — кричали ее глаза.

И тут он понял все. Но створки дверей сомкнулись, разделив их.

ДВЕ ЖЕРДОЧКИ ЧЕРЕЗ РЕКУ

1

У Груни Ехлаковой заболела овечка Машка.

Едва фонарь осветил большой старый хлев, Груня увидела: Машка тяжело носила боками, глаза ее слезились, блестели мокрые от слизи ноздри.

— Ну что ты, что? Вот ведь горе-то нам с тобой! И пошто такое горе?

Груня заспешила через хлев к овечке. Испугавшись света, Машка вскочила, но коленки подогнулись, и она упала и закашляла по-человечески долго и трудно.

— Проклятое окошко! У-у!.. — Груня замахнулась фонарем на стену, где должно быть это окошко.

Окошко было маленькое и выходило на северную сторону. Зимой Груня наглухо затыкала его соломой и лишь к весне, когда отпускала стужа, выдирала вмерзшую в лед ржаницу. Скучный серый свет не мог осилить тьмы просторного хлева. Но все-таки, если войдешь и приглядишься, то увидишь на стене светлое пятнышко величиной в две ладони.

Груня старалась вовремя затыкать окошко, чтобы Машка не простудилась в зимние ветреные ночи, вовремя убирать солому, чтобы за долгую зиму Машка не ослепла в темноте. Прошлый год Груня долговато продержала в окошке затычку, и когда пришла пора выбежать на траву, обрадоваться ей, Машка вяло заблеяла, тычась мордой в голые комки дороги. Она почти ослепла. Зрение после вернулось, полностью, нет ли, Груня не знала, только Машка благополучно прожила лето, выкормила двух ягнят — барашка и ярочку; имена им не успели дать — барашка сдали в мясопоставки, а ярочку, сломавшую в поскотине переднюю ногу, прирезали. Машку, хотя и была она немолода, пришлось опять пустить в зиму.

На этот раз, чтобы уберечь себя от промашки, вскоре после масленицы, когда необычно рано постучалась капелью весна, Груня убрала солому, и дня через два окошечко очистилось от льда, заслюдилось, заблестело. За окошечком лежал синий от тени сугроб, будто по нитке, проеденный каплями с прозрачных, с наплывами, ледяных штыков, что бахромой окольцевали хлев по срезу старой тесовой крыши.

Совсем было уже развесеннилось, как вновь подул северяк, прижала деревню стужа. Зимой, в такие напасти, Груня уводила Машку из хлева в избу, и та жила за печью, в узком проходе. Кур тоже приходилось забирать, и в избе, где жили втроем — Дуняшка, первоклассница, шестилетний Петька и она, Аграфена Васильевна, солдатка, почавшая последний год третьего десятка, — становилось вдруг тесно. На тот раз Груня не переселила Машку в избу, ждала: ослабнут морозы, захлебнется полуденным теплом северяк. Спохватилась, да, видать, поздно.

Была Машка суягная, и, если судить по вздутым бокам, не меньше чем тройней. Груня давно ждала именно тройню, тогда Машку можно бы сдать в заготовки, а двух ярок оставить на племя. Ну и еще, может, барашек окажется, был бы он в самый раз. К ильину дню нагульные бывают. Война кончится, и Павлик, солдат артиллерии, домой заявится. Сколько же войне проклятой сроку еще отпущено?

Но при первом, даже мысленном слове о муже Груне делалось нехорошо, и она всячески старалась отогнать от себя любое воспоминание о нем. Вот ведь жизнь какую пытку ей придумала: иные ждут конца войны, ложатся и встают с надеждой, а она без страха и подумать не может. Как подумает, что конец все ж таки должен ей быть, а с ним и возвращение мужа, — так ужас охватывает Груню. А думать о конце войны и не думать о муже она не могла. Это как два конца у ниточки: один потянешь — другой тянется. Не желать же ему смерти, своему единственному, своему любимому?

То ли от этих воспоминаний, то ли от жалкого вида Машки Груню всю затрясло, и, будто ополоумев, она охватила шею овечки и упала перед ней на колени на твердый от настылей навоз и заревела в голос. Испуганная Машка трудно задышала, беспомощно забарахталась на подстилке. Почти человеческий кашель животного заставил Груню опомниться, и она, успокаивая овечку, стала гладить ее по голове, по мокрым от слизи глазам и ноздрям. Овечка вся дрожала в страхе, старалась вырваться, пока окончательно не ослабла и не притихла. И сколько ни пыталась Груня увести ее из хлева в избу, все было бесполезно — Машка упиралась. Груня сбегала в избу, отполоснула от тяжелой буханки ломоть, синеватый плотный мякиш, где больше картошки, чем теста, посыпала крупной бурой солью и, придерживая Машку за шею и маня хлебом, наконец-то вывела ее из хлева.

— Давай, давай веселее… Постучи копытцами… Они у тебя никак бархатными подковками подбиты: ступаешь не слышно, — приговаривала она, увлекая за собой овечку.

Она бросила в запечье соломы, затолкала туда Машку, метнулась к печи. Дрова под хворостом только разгорались. Впору залить да бежать в село, к ветеринару… Может, какого лекарства даст, выпользует Машку.

Ох, беда-бедонюшка!.. Кто знает, какие тропинки она проторит к твоему дому?

2

Груня дотопила печку, не залила огонь водой — так и так в село идти было еще рано. Сварила ведерный чугун картошки, потолкла ее, посыпала отрубями и посолила. Долбленое корыто поставила в запечье: ешь, Машка, поправляйся… Но овечка не притронулась к духовитой пище. В другое время за какие-нибудь полчаса она ополовинила бы корыто. А тут и не встала, не принюхалась.

«Ох, уж лучше бы я!..» — подумала Груня. Она и впрямь считала, что лучше бы заболеть ей, чем Машке. Она всегда так считала, когда что-либо случалось с Дуняшкой или Петруней, с коровой-первотелкой, с какой-нибудь из шести кур или Машкой. За них она всегда переживала больше, чем за себя, потому что не знала, как им помочь. За себя же она никогда не боялась, веря, что со всякой болезнью может справиться.

— Неразумнушка ты, неразумнушка! — повздыхала Груня, глядя на равнодушную к еде Машку.

Но овечка — не ребенок, в рот ей каши силком не насуешь.

Шуба по погоде еще годилась, легкую шаль тоже, можно надеть: хоть и апрель, а ветер с севера тянет, будто от настывшего железа холодом несет. А вот ноги… На ноги совсем нечего надеть. Валенки бы с галошами… Да галош-то давно нет, до лоскутков доносила. А без них мокро днем бывает, особенно в селе. Сапоги кирзовые?.. Те пить просят, ощерились гвоздями, как крокодилы. Стыдно в таких на улице показаться. Скорей бы, что ли, снег сходил, тогда можно и босой. Ботиночки из своей кожи легки, модны, по ногам точены, а износу им нет — от весны до осени. Яловой коже так не выдюжить. Правда, когда в баньке отпаришь да маслицем топленым смажешь, отойдут. Все-таки не конское копыто, а бабья нога… Ну а за зиму ноги в валенках изнежишь, каждый сучок в полу чувствуют…

Груня босая прошла к печи, потянула за веревки лапти, изношенные чуть не до дыр и пахнущие старым мочалом. Помяла. Придется обувать. До села, может, и хватит, а там забежит к Сене-лапотнику. Небось уступит парочку в долг…

Разбудив Петруню, Груня покормила его подоспевшей овсяной кашей. Еще не очнувшийся как следует ото сна, Петруня ел неохотно, то и дело плевался нераздетыми зернами.

— Зачем в село идешь? Опять за письмами? — Сын по-взрослому, понимающе уставился на мать.

— Да нет, — сказала Груня. — К ветеринару. Слышишь, Машка кряхтит за печкой? Простудилась наша Машка.

— Ты ей сахару дай. С сахару всегда поправляются, я знаю.

— А то и сахару достану, — вздохнула Груня, думая о том, каких гостинцев прихватить бы Дуняшке, которая в общежитии живет, при школе, и лишь на воскресенье прибегает домой.

Груня вышла из дому. Под ногами сахарно крошился смерзшийся за ночь и еще не успевший подтаять снег, звонко лопался лед на лужах. Она оглянулась на свой чуть припавший на один угол, почерневший от времени старый дом, когда-то срубленный из надежных толстых бревен. Мох из пазов повыдуло, зауголки там и тут уже тронула гниль — срубы были куплены не новые. И тут опять Груня невольно подумала о муже и о конце войны. Придется венцы менять у избы, да конопатить, да обшивать, тогда еще постоит избушка.

И опять от воспоминаний о муже и о конце войны Груне стало нехорошо, и голову обнесло, как бывало раньше, в детстве, от долгого кружения на карусели. Но она справилась со слабостью и к бригадировой избе подошла твердо.

— На сортирование, кум, не выйду, не осуди, — сказала она, увидев в окне бородатое лицо кума. Кум завтракал. Мокрые губы в сивой бороде двигались. — Да нет, сама ничего. Сама-то что! Машка, Машка никак не оклемается… Ты бы, кум, девчонку послал приглядеть бы за Петруней. Пошлешь? А сам дойди, телушке корму брось.

3

Ох уж эта дорога-летник от деревни до села Седунова… Хожено по ней перехожено. Всего-то шесть верст, а от каждого поворота — своя зарубка в памяти. От каждой горки — своя горечь или радость. Еще в школу по ней бегано… Еще на ярмарки по ней летано, шумные ярмарки, где можно было людей повидать — себя показать. В родительские субботы хожено и в Первомай гуляно. Под дождем и снегом, и когда ветер был в путь и когда в лицо. И с пустыми руками, и с покупками. Мужа на войну по ней провожала, и вот скоро, должно быть, встречать. Которая горше дорога — та была или эта будет — не сразу сравнишь.

«Ах, Павлик, Павлик! — думала Груня, спускаясь с горы на луга. — И пошто ты тогда на мне глаза свои остановил? Не было, что ли других девок, в деревне? Вокруг, что ль, не было девок красивых, без изъянов? А у меня ведь шадринки — ямочки на лице были. Парни все обходили меня. А ты ко мне-то пошто пристегнулся? А может, ты работницу искал во мне, матку надежную детям? Нашел, нашел… Тут уж не ошибся. Работистей Груни Ехлаковой на этом свете искать — не найдешь. А мать — неужели когда-нибудь услышу от Дуняшки и Петруни наших хоть единое слово попрека? Всякое жито-пережито… Без маковой росинки во рту ложилась спать, корчилась от рези в пустом животе, зато ребятенки сытые спали рядом, не просыпались всю зимнюю ночь, которая не короче года кажется. А может, пожалел тогда. Пожалел, и все тут…»

Вот и луга позади, как-то незаметно легли они под ноги. Наст крепок, не ослаб еще на солнышке. Как по твердой луговине пробежала.

А вот и мельница. Возле нее, на веретее, парни и девки на игрища раньше собирались. Со всей округи, бывало, сбегутся.

Груне неприятно было это место. Она ходила сюда на игрища, как на казнь. Никогда не знала, добром или худом закончится праздник. Иной раз и забывалось, что она не как все, забывалось, что лицо ее в белых пятнышках-ямочках. Они особенно заметными делались, когда она волновалась или негодовала. А так как волновалась и негодовала она почти всегда, когда приходила сюда, то и шадринки были у нее всегда заметны.

Груня была единственной у родителей. Как бы стараясь загладить свою вину перед дочерью: изъян-то какой, — родители выкладывали последние деньги на ее наряды. Чего только не было у Груни: и разные юбки и кофты, платки и полушалки. Но больше всего вызывали зависть ленты шелковые, которые язычками огня вплетались в ее русую косу и догорали ярким бантом на ее конце. И еще ботинки. Таких ни у одной деревенской девки не было. Мало того что они тугой лесенкой шнурков стягивали ногу, но и каблук у них был высоченный — не меньше вершка.

Эх ты, жизнь-жизнюшка, не знаешь, где найдешь, где потеряешь…

Тот праздник — петров день — Груня до гробовой доски не забудет.

Начались танцы. Кадриль называлась «метелица». Парни уже пригласили девок. Груня, выглядевшая, может быть, понаряднее всех, стояла, замерев от ожидания, стыда и страха. Сколько раз в таких случаях она оставалась позакругу! Сколько раз выбирал ее какой-нибудь мальчишка, которому хороших девок не доставалось, да и не смел он их еще приглашать, а может быть, они и не повиновались бы его зову.

Кто-то хлопнул Груню по заду — так озорники приглашали на танец. Она обернулась, чтобы обругать сопляка, а потом согласиться: «Так уж и быть», — но, оглянувшись, обомлела — за ней стоял Степан Волоков, парень из соседней деревни, от названия которой и происходила его фамилия. Он опоздал к танцу, а выбирать было уже некого. Но Груня не подумала тогда об этом, и радости ее не было меры.

Степан был, что называется, фартовым парнем: красивый, веселый, умел танцевать, петь частушки. И безобразничать был тоже горазд — с пьяных глаз возьмет да и разгонит, бывало, народ, собравшийся на праздник. Но Груне почему-то не помнились эти его охальные выходки. Может, потому, что Степан Волоков ей нравился. Года два назад, когда она была еще девчушкой и верила в свою звезду, она влюбилась в него. Расстаралась у подруг «приворот». Кто-то придумал чувствительные слова, записал их на бумажку, и Груня читала их перед заходом солнца: «Солнце заходное, освети меня, грешную, загляни в душу и того, по ком страдаю, пусть подумает он в эту минуту обо мне, пусть закручинится по мне и никогда уж ему не будет жизни без меня, как и мне без него, как и нам без тебя, солнце заходное…»

«Приворот» не действовал, и Груня забросила бумажку, хотя всякий раз, когда она оставалась на закате, невыносимая грусть овладевала ею. Грусть и обида: чем она хуже других?

Ах как легко танцевали они тогда «метелицу»!.. И промелькнула она — один взмах ресниц. Как они шли друг другу навстречу! Степан улыбался ей, а она ничего не видела вокруг, кроме его лица — тонкого, как у женщины, смугловатого, с улыбающимися голубыми глазами. Голова его откинута чуть назад и направо — и это придавало ему одновременно особую красоту, лихость и почему-то доброту. Только в тонких, плотно сложенных губах чувствовалась вроде не идущая ему жестокость. Впрочем, Груня и не подумала заметить ее.

После «метелицы» Степан куда-то ушел, но Груня не грустила сегодня. Ее то и дело приглашали на танцы, то и дело вызывали играть в горелки. У нее было такое настроение, какого она, казалось, не переживала: она — как все, ее не обходят парни, парням с ней интересно, танцует она, пожалуй, получше других, и в песнях и в частушках за ней трудненько угнаться.

И вдруг ее словно бичом по лицу огрели. Она услышала частушку про себя. Ее пропел Степан… Он был уже навеселе. Белая рубаха распахнута на груди.

И пошто нам чики-брики

На высоких каблуках?

Было б личико почище,

Ну и ладно в лапотцах…

Степан пропел частушку, как пели «наперебой», как бы в споре с каким-то парнем, а то и с несколькими. Частушку, наверно, многие и не слышали, а другие и не поняли ее, потому что ничто вокруг вроде не изменилось после нее. По-прежнему частила, не поспевая за собой, гармонь; толклись на выбитом пятачке полупьяные парни; девки выпархивали одна за другой, дробно проходили круг и отвечали парням то зубастой, задиристой, а то заигрывающей, нежной частушкой. Груня не могла выйти, не могла ответить. Она вся одеревенела: исчезли радость, простота мира.

…До сих пор помнила Груня, как дрожала стена мельницы, к которой она, убежав с игрищ, прижалась лицом. Пахло мукой, разогретыми жерновами, илом. На колесах плескалась вода. Тоскливо поскрипывали валы. Груня стояла так, лицом в стену, пока не появилась острая боль. Хотелось тут же содрать всю кожу с лица, переродиться, стать другой. Вот так: распрямится и пойдет лугом, красивая, не пряча лица.

— Ладно, — услышала она чей-то голос. — Не убивайся. Я дал ему по иконе, будет помнить. Бубен о него разбил. Придется мастерить на неделе.

Груня оглянулась: перед ней стоял Павлик Ехлаков, ее сосед, тихий, незаметный паренек.

Ну что ей он? Что ей искалеченный бубен, побитое лицо Степана? Если бы вдруг в одну распрекрасную минуту у нее стерлись навсегда, на всю жизнь шадринки! И почему он такой жестокий, этот Степан?

Будто прочитав ее мысли, Павлик сказал:

— А ничего у тебя на лице нет. Чуть не каждый день тебя вижу, а ничего не угляжу. Плюнь на все, и на Степку тоже.

Как давно это было!..

…Груня пробежала по мосту через Лубяну. Бревна в настиле за войну подгнили, концы кое-где обломились. Внизу бурлила бурая весенняя вода. Источенный водой и солнцем лед, размытый у берегов, упирался в сваи, и не было ему и не будет ходу. Тут и растает он, тут и рассыплется, превратясь в ледяную труху.

Вода стлалась из-подо льда, блестя изогнутой спиной, переваливаясь через край, с грохотом падала на сливной карниз, белела от злости и напряжения, растекалась по зеленым от времени бревнам стлани и уже вольно и красиво скатывалась в омут, будто в чашу. Движение воды, игра света на льдинах, по пояс затопленные на берегах омута ивы, двигающие по воде своими гибкими ветками, похожими на руки, — кажется, они старались и никак не могли выплыть, — все это было каким-то другим миром, тягуче-неустойчивым, вызывающим смутную тревогу и опасность.

Она, не глядя вниз и не оглядываясь, быстро пробежала через мост и вздохнула с облегчением. Тут, на припеке, земля уже отошла, глина липла к лаптям, ноги отяжелели.

«Теперь вот хочешь не хочешь, а обуваешься в лапотки», — подумала Груня, прощаясь с воспоминаниями юности, унесшими ее бог знает куда, но снова приведшими к тому же: к Павлику, к окончанию войны, к неизбежной встрече и неизбежному отчету. Уж лучше бы все оставалось так, как есть, воевал бы где-то Павлик, а Груня страдала бы день изо дня, маялась бы, казнилась, искупая свой грех, свою вину, свою бабью жалость.

Она хотела пройти по дороге до села, как по половичку воспоминаний, по которому мягко и безопасно ступать, хотела уйти от мира сегодняшнего в мир прошлого. Но воспоминания не хлеб, на ломти их не разрежешь и не разложишь на порции, чтобы каждую съесть отдельно. Воспоминания как ползучая трава-повилика. Потянешь одну — потянется другая.

И вот она уже не видела дороги, не помнила о больной Машке, а думала о том, что, когда кончится война, она, Груня Ехлакова, станет единственным в России человеком, который будет страдать в этот день. И все это из-за ее глупой бабьей жалости да оставшейся на всю жизнь тоске на закатном солнце. Как бы она хотела, чтобы ничего этого не было, не было той ночи, не было Степана, «приворота» на замусоленной бумажке, той «метелицы» и той обидной частушки!

Но никуда, видать, не денешься от той ночи и всего остального.

…Как-то в прошлом году, на пасху, Груня, закончив приборку, легла с ребятами спать. В избе пахло еловой хвоей — ветки она разбросала по промытому до желтизны полу, и запах этот напоминал о девичестве, горьком и в то же время радостном своим неизбывным чувством ожидания. Кто-то постучал. «Павлик!» — была первая испуганно-радостная догадка. Отворила дверь. У крыльца стоял солдат. Он был хорошо виден на фоне еще светлого неба. На голове его шапка. Шинель коробом топорщилась на спине, будто солдат был горбат или в низком поклоне просил милостыню. Груня не сразу догадалась, что он на костылях и что от этого шинель его коробилась.

От испуга и страшной догадки — Павлик! — ноги у Груни подогнулись, но она тут же овладела собой и бросилась солдату навстречу.

— Постой… Что вскинулась? Не Павлик я. Я Степан. Степан Волоков…

Она по-глупому засмеялась. То ли оттого, что это был не Павлик, а Степан, то ли оттого, что это был именно он, Степан Волоков, ее старая любовь и боль, и что пришел он к ней, а не к кому-нибудь другому, не забыл.

Костыли простучали по крыльцу, сенкам, в избе запутались в еловом лапнике, и Степан едва не упал. Груня подхватила его под руку. Рука больно ударилась о деревяшку.

— Не лезь, не маленький. Пообвык с костылями, — сказал он сердито и отвернулся от нее.

Она заметила — он все время норовил стать к ней боком, все время отворачивал лицо. Но разве от бабы схоронишься?

Уж лучше бы и не видеть, что сотворила со Степаном война… Левая половина лица его была страшно изуродована. Шрамы перекосили рот. Нижнее веко вывернулось и пугало живой краснотой. Слезы непрестанно капали на то, что было когда-то смуглой Степановой щекой, а теперь было изборождено шрамами и ни на что не походило. Груня села на лавку, и долго не хватало у нее силы подняться.

— Что, не узнать Степана Волокова? Вот она, война-то, как… Живой пришел, а считай — убитый. — Плечи его затряслись, с вывернутого века часто-часто закапали слезы. — По-разному она, проклятая, убивает…

— Ну что ты, что ты, Степан, что тебе еще надо? Вернулся вот… Дарья будет страсть рада…

Груня знала жену Степана, желтоволосую вострушку Дарью.

Степан ожесточенно вытер рукавом мокрую изуродованную щеку.

— Не пойду домой. Не могу, — сказал он исступленно и, переходя на крик, бросил: — Дети испугаются отца родного. А Дарья… Разве она примет?

Груня вдруг вся подобралась, сказала твердо:

— Ну, будет, заголосил… Ребят разбудишь. Чай, храбрым был. Не могу иначе и подумать.

— Было, было…

— Так и держись, ну! Скинь ты свою серую. Переночуешь, завтра отведу. Не бросит тебя Дарья.

…Они сидели за столом. Груня чистила и подкладывала ему вареные пасхальные яйца, не смела взглянуть в его глаза, полные тоски и ужаса предстоящей встречи с женой. И забыла Груня все обиды, и такая жалость захлестнула ее, что готова она была в эту минуту на что угодно, только бы Степан считал себя живым, а не убитым, чтобы приняла его Дарья, а дети и не заметили бы его страшного уродства.

Ночью, плача от дурного бабьего счастья, она гладила израненную щеку Степана, шептала ненужные слова о том, как любила его, как читала «приворот» на закатном солнце и как страдала от его частушек. А утром, проводив его, сурово молчаливого, с пугающей решимостью в глазах, она весь день, а пожалуй, и всю неделю чувствовала необыкновенную радость. И эта радость, это бабье счастье делали ее красивой и как бы неуязвимой для судов-пересудов. Груня не боялась ничего. Да и нечего вроде было бояться — никто ее не попрекнул.

Но чья-то рука все же поднялась…

Павлик писал коротко: «Вот что, Груня, попрекать не стану, не стерпела — дело твое. Ребят до меня содержи, как следует быть матери. Война кончится, приду, ребят возьму себе.

Ох, бросил бы свои пушки, и ушел бы под пули, и не поклонился бы ни одной!.. Неужто для меня и пули не отлито?»

4

Как дальше бежала до села, и не заметила. Деревни с гомонящими скворцами, поля с грустной песней жаворонков, овраги, где уже журчала талая вода, — все это проходило мимо сознания Груни. Одна большая, непоправимая боль заполняла душу и не оставляла места ни для весны, ни для радости. Она уже не помнила, зачем шла в село. И только перед самым Седуновым, где из крутой горы текли родники — одни просто по камням, журча и пенясь, другие по длинным деревянным желобам, — Груня увидела окружающий ее мир. Совсем пришла она в себя тогда, когда подошла к реке и двум брошенным через нее жердочкам. Река здесь была не под стать той, которую она переходила по мельничному мосту. Здесь она лежала в крутых, почти отвесных берегах, задерневших и неподвижных. Летом Лубяна тут почти сплошь зарастала осокой, и только на самой середине виднелась свинцово-серая стяжка свободной воды.

Груня перебежала реку по жердочкам и оскользнулась на подтаявшей ступеньке, пробитой уже в другом берегу. Устояла на ногах, стянула потуже узел полушалка под подбородком и тут оглянулась. Оглянулась, и чувство страха овладело ею: река была вовсе не такой, как летом. Вода, бурая и какая-то упругая, поднялась почти до половины берегов, билась об обледеневший грязный снег.

И эти оледеневшие берега, и бурая упругая река, и две жалкие жердочки без поручня, по которым она только что прошла, и запоздалый минувшей опасности страх — все это потрясло Груню, хотя и ничего уже не угрожало ей.

«Лапти-то сношенные в мочало, по дереву не елозят, вот и перебежала», — подумала Груня уже с новым чувством — радости, а не испуга и сердито подумала о тех мужиках, которые еще оставались в деревнях после многих-многих мобилизаций. «Иль уж все безрукие, что некому переходы наладить», — подумала она, сразу вспомнив все: и что Машка у нее больна, и что к Дуняшке надо забежать — уговорить учительницу отпустить домой сегодня… Субботу и воскресенье поживет дома, а в понедельник она сама отведет ее в село. А может, и каникулы объявят. В водополь раньше всегда на каникулы отпускали. Ныне припоздали что-то.

Село показалось Груне пустым, заброшенным. Только у казенки — так, по старой привычке, звали винный магазин — толкались ранние потребители. Двое были безногие, на тележках, третий на костылях, в шинели с круглыми латками. И еще какие-то люди с озабоченными лицами: будто ждали выноса покойника. Ни инвалиды на колесиках, ни тот, с латками на спине и на полах шипели, не вызвали у Груни воспоминаний о войне, о Павлике. Она уже думала только о Машке. Только в ней сосредоточилось для нее все: и война, и ее окончание, и возвращение мужа, и ответ перед ним за свой безгрешный грех. Казалось, если будет жить Машка, все остальное нипочем. Будет трое ягнят. Машку-старуху она сдаст… К ильину дню барашек нагуляет сала…

В ветеринарной лечебнице — она стояла на самом краю села — пахло навозом, конской мочой, дезинфекцией. У обгрызенной коновязи не было ни одной лошади… Кругляши помета были сухие и мягко рассыпались, когда Груня на них наступала.

Ветеринара в лечебнице не оказалось. Пожилая, с опухшим лицом сторожиха, а может, скотья санитарка, как их тут зовут, сказала, что фельдшер третьеводни уехал в колхоз «Новоселье» и до сего утра не вернулся. На свиней там напала какая-то хворь, целую бутыль сыворотки увезли.

— Чаво у тебя-то? — спросила старуха. — Ты из Подгорят, должно быть?

— Не угадала… Из Ехлаковых я.

— А… а… Как шла-то? Зимником иль верхней дорогой?

— Полями. Какой там зимник, давно сломался!

— Кто у тебя занедужил? Корова небось?

— Первотелок у меня. Здоровая, тьфу, не сглазить бы! Вот овечка кашляет, хрипит, слезами вся изошла.

— Хорошая овечка-то?

— Хорошая.

— Суягная?

— Суягная.

— Так оно и есть. От худого глаза. Всякой болезни он страховитей, дурной-то глаз. Случалось и у меня такое. Заговором я лечила скотину. Только теперь вот с наукой-то стакнулась. Да какая тут наука? Слезы. Все втемную, втемную… Уколет мой-то профессор ту же овечку, выцедит ей в мясо целый фрицер лекцины, дернется овечка, и все. А кто знает, полегчало или потяжелело? Бессловесная она. Я ведь умею говорить со скотиной. Чую ее по одному мычанию: стенание это или довольство. И она меня понимает…

«Полоумная какая-то, — подумала Груня, захлопнув дверь и выходя из здания, пахнущего сразу и конюшней, и коровником, и овчарней, и лечебницей, на весеннюю улицу, залитую солнцем, — таким тут только и работать. „С наукой стакнулась!“» — передразнила она.

Село оживало. Открывались магазины. Школьники бежали на занятия. Сивая лошадь, не в меру вытягивая задние ноги, через силу тащила сани с тремя белыми бидонами. Полозья оставляли на талой глине и навозе блестящий, будто смазанный маслом след.

Ветеринар не появлялся. Груня посидела на коновязи, в странном отупении, ни о чем не думая. Пригревало солнце. Таяли остатки грязного снега на дороге, наливались канавки рыжей водой. По навозным кучам прыгали и яростно пищали воробьи. Небо над селом было чистое, голубое, будто окна, промытые к пасхе. И только далеко над лесными угорами черной полосой зрело, выстаивалось непогодье. По веснам, бывало, налетали круть-верть, разряжались снежными пыжами, осыпали проталины шрапнелью ледяной крупы, и снова небо голубело и яснилось, празднично и беззаботно.

— Небось запьянчужил, — сказала о ветеринаре старуха санитарка, проходя мимо Груни с ведром, полным мокрых опилок. — Топай-ка домой, молодушка. Да поговори с овечкой-то. Вызови ее на голос, чтобы отозвалась тебе. А тогда уж пользуй ее.

Злясь на старуху и на ветеринара, Груня спрыгнула с коновязи и подумала, что хорошо бы сбегать к лапотникам. Лаптями славилась соседняя с селом деревня Шалые. Груня поднялась в деревню по обсохшей уже и утоптанной тропинке. Лапти она выпросила у знакомого старика Семена — крепкие, плотного плетения — ни носок, ни пятка не продавливались, если даже на них сильно нажимать. Вышла из сеней, присела на приступок, переобулась. Лапти ладно сидели на ноге. Груня поразмышляла, что же сделать со старыми — у тех уже проглядывала солома, лыко будто теркой измочалило. Улыбнулась наконец своей решимости и, держа лапти за кончики веревок, раскрутила их над головой и забросила за тын.

«Узнать бы, где пропадает ветеринар, может, туда сбегать?» — подумала Груня, выходя из деревни. С высокого Шалого угора она не узнала села: оно было точно в дыму. Снежный пыж разрядился прямо над Седуновом. Все вокруг потемнело. И только над Шалым угором сияло солнце. Протяжно, скрипуче кричали грачи на березах. На старой рябине распевал скворец. Он хлопал крыльями, казалось, хотел взлететь, но не взлетал.

В село Груня вернулась в странно беленькое, чистенькое. Будто и весна сюда еще не захаживала.

Груня шла по селу, хрустя новыми лаптями по ледяной крупе, обильно засыпавшей дорогу, под хмурым, невесенним небом, еще не зная, что через какие-то минуты для нее все изменится в этом мире, и изменится в худшую сторону.

Война-то хотя и кончалась, но еще не кончилась.

5

«Я сама эту беду накликала, сама», — тупо думала Груня, сидя в сельповской столовке, где пахло тушеной капустой и старым, прогорклым говяжьим салом.

Знакомая буфетчица — вместе бегали в девичестве на посиделки — не раз набивалась с обедом. («Хошь, Груня, что по карточкам идет, тебе отпущу без карточек?») Груня тупо глядела в глиняную солонку, силясь что-то вспомнить, но вспомнить никак не могла. В кармане шубы, в надорванном конверте, лежало письмо — письмоноска только что повстречалась у почты, сунула в руку: «От мужа, радуйся…» Но это была похоронка. Она все решала в жизни Груни — и ничего не решала.

Теперь уж никто не придет и не спросит с нее ответа. Если бы она наделала бог знает что, ну, принесла бы одного-двух в подоле, все равно некому было бы с нее спросить. Груня, отупевшая от горя, нет-нет да прикасалась к карману, и, когда бумага почему-то не хрустела под рукой, ей на миг казалось, что никакого письма нет. Но тут она совала руку в карман и находила там конверт. Углы его были тверды от хорошего конторского клея. «Значит, случилось…» Входили и выходили люди, кто-то узнавал ее, о чем-то спрашивал, она не слышала вопросов, не узнавала людей, а всем одинаково с озабоченной улыбкой отвечала, что у нее заболела овечка Машка, нельзя, чтобы она подохла, никак нельзя. У нее ведь будет три ягненка. Двое ярок и один барашек… Буфетчица, ничего не понимая, удрученная, глядела на свою подружку, не зная, на что и подумать: уж не тронулась ли умом? И почему? Эта Груня сроду была скрытной…

И вот уже стакан водки стоял перед Груней и тарелка ненарезанных пустых желтых огурцов-переспелок крепкого засола.

— Ну, ты выпей… Да ничего не станет с твоей Машкой. Тоже нашла о чем горевать. Война кончается, а ты — Машка…

— Война кончается? Уже кончилась, — сказала невнятно Груня и потянулась за стаканом. Подруга следила за ее рукой с такой надеждой, с какой смотрят на ребенка, который отказывался от спасительного лекарства, но вдруг потянулся к нему.

Груня в один опрокид выпила стакан, но ничто не изменилось в ее лице — будто в стакане была вода, а не водка. Взяла с тарелки огурец, откусила. Только сейчас лицо ее перекосилось. Она выплюнула непрожеванный огурец в ладонь и осторожно, чтобы не заметили, бросила под стол.

— Закусила бы… Погоди, сбегаю за гуляшом. У нас сегодня гуляш с картофельным пюре… — сказала подруга, не двигаясь с места и со странной завороженностью глядя на Груню.

Груня не ответила, встала. Ее приятно покачивало, будто она плыла по теплой-теплой воде.

«К Дуняшке зайду, — подумалось наконец, — уведу домой. Одни мы теперь остались. Ох!.. Да как же это?»

Уличный воздух был прохладен и приятно остудил лицо. Груне вдруг стало весело, будто не было на свете войны, не было больной Машки, не было в кармане конверта с твердыми от хорошего конторского клея углами.

Ребят уже распустили на каникулы. Груня постояла в пустом, непривычно тихом коридоре. Веселость ее прошла, как только она вспомнила о переходах через реку — двух хлипких пружинистых жердочках, по которым она проходила утром. Никак не могла она представить на них нетвердые Дуняшкины ноги.

«Дура, дура набитая! — вгорячах подумала она. — Чего ждала-то день-деньской? Дождалась похоронки и чего еще дождешься? Дуняшку бы догнать. Как же она по такой дороге…»

Желудку было горячо и больно. Она вспомнила, что ничего не ела с утра. И эта водка еще…

Ноги у Груни разъезжались, как только она ненароком ступала на скользкие податливые бугорки оттаявшей глины на дороге. Новые лапти скользили. Они были твердыми и не гнулись.

«Позарилась на крепкие, а ноге-то неловко, — подумала Груня о лаптях. Но через минуту уже успокоилась. — На весну хватит, плотненько сплетены, лыко к лыку».

Странно, что в эту минуту, когда у нее на душе была одна сплошная боль, уже не думалось ни о Павлике, нашедшем свою пулю, ни о Дуняшке, которая убежала домой по весенней, полной опасностей дороге, ни о Петруне, который с утра остался один с соседкой девчушкой-малолеткой, ни об овечушке Машке, наконец, которой она так и ничем не поможет, потому что ветеринар запил или же все еще возится там, в колхозе. Она думала о лаптях… Странно, как устроен человек, странно и обидно. Она сама знала, что это странно и обидно, хотела думать о чем-то другом, вовсе не о лаптях, но у нее ничего не получалось.

«Тятя раньше горячей смолой смолил… Вот носились», — подумала она.

Перед войной в деревне совсем было забыли о лаптях, в жнитво только и вспоминали, потому что не было удобнее обувки: нога не потела, не скользила на жниве. А в войну пригодились лапоточки. Кожей да резиной не шибко разживешься, а лыко не куплено, сколько хочешь в лесу дери.

Не заметила, как оказалась на берегу Лубяны, возле ключей. И тут, увидев на том берегу знакомые желоба и колоды, Груня вдруг почувствовала, что нестерпимо хочет пить. Во рту пересохло так, что больно было ворочать языком.

В крутых берегах мутнела река. Вокруг уцелевших свай старого моста кружились завиваи, будто вода старалась выкрутить эти сваи из речного дна. Под двумя жердочками, лежавшими рядышком, как лежат в жизни любовь и верность, совсем мало оставалось пространства — река поднялась за день, вспучилась.

Глотнув открытым ртом воздуха, Груня ступила на жердочки. Только бы сделать два-три шага, а там и ветки ольхи можно поймать. Да с того берега куда лучше перебираться, а с этого ой как плохо!

Груня не успела подумать, а всего лишь почувствовала, как скользнули под лаптями жердочки. Не обношенное, твердое лыко не удержалось на мокрых кругляшах, и Груня, взмахнув руками и даже не вскрикнув от неожиданности и испуга, упала в воду. Она не подумала, что может утонуть, — просто это было бы смешно. Почувствовав под подбородком воду, она хапнула открытым ртом — жажда мучила, но хапнула много. Закашлялась, и вода уже без ее желания хлынула в грудь.

Наутро ее нашли километрах в пяти вниз по течению, в ольшанике на затопленных лугах деревни Волоки. Опознали сразу — на посинелом одутловатом лице белели неизбывные шадринки. Послали за подводой. Старики положили на сани тяжелую от намокшей одежды Груню. Она лежала на соломе спокойно-отчужденно, до последней минуты так и не понявшая, что с ней случилось. Начавшая обсыхать на весеннем ветру и солнце одежда стала буреть глинистым илом. Только лапти светились странной, нелыковой белизной.

Идя за подводой, трудно ползущей по распаренному лошадиному помету, старик с седой растрепанной бородой сказал с сожалением:

— Лапотки-то новые. Жаль, не поносила…

Замолк, застыдился: вроде бы не то сказал…

У въезда в деревню, повиснув на костылях и коробом подняв на спине полушубок, стоял Степан Волоков. Он поджидал подводу. Когда утром ему сказали, что на лугах выловили утопленницу — будто бы сама порешилась, — он матюгнулся: этого еще не хватало в конце-то войны! И чего людям не живется? Возьмите его, Степана Волокова… Но вот подвода поравнялась с ним, он содрал с головы старую, еще довоенную шапку и тут узнал Груню, ту самую Груню, которой он помыкал, когда был молод и красив, и которая ценой своей бабьей верности мужу-фронтовику в ту ночь на пасху (в избе так сладко пахло промытым полом и еловыми ветками) дала ему уверенность, что жить можно и надо.

Степан молча пропустил подводу. Помертвевшие губы его скособоченного рта двигались, чуть слышно шептали: «Груня, Груня…»

С вывернутого красного века его часто-часто капали слезы.

БЕЛЫМ-БЕЛО

В той степи глухой

Умирал ямщик.

Народная песня

В накинутом на плечи черненом полушубке Иван Батухтин по скрипучим на морозе сеням вышел на крыльцо. Было где-то около восьми часов утра.

Над Волчьей гривой вставала заря, узкая красная полоска, будто край смутно сереющего на востоке неба начинал постепенно раскаляться. Раскалялся он медленно и неохотно — стужа жала зарю. Но света было уже достаточно, чтобы разглядеть клубившийся пар над ручьем, не замерзающим и в эти зимние стылые ночи. Пар куржаком садился на тесно сбившийся вокруг ручья ольшаник, образуя причудливые округлые строения. И все это напоминало деревню, в которой шатры белых домов близко жались друг к другу.

Но никакой деревни там уже давно не было. Иван едва помнил, как на Волчьей гриве остался один-одинешенек их дом, и они поздней осенью перетащили его через ручей в село, предварительно разобрав по бревну. Отец, гостивший дома свой короткий отпуск после госпиталя, суетливо бегал, хромая, покрикивал на баб. А Иван, пятилетий тогда мальчишка, с ужасом глядел на разобранные стены. Ему никак не верилось, что дом может снова сделаться таким, каким был. А он вот сделался и стоит уже лет двадцать, и кто знает, сколько еще простоит на высокой сухой горе, обшитый широким сосновым заматеревшим тесом, опираясь на крепкий фундамент из белых цельных камней.

Давно уже там, за ручьем, заровнялись ямы — последние отметины деревни, но всегда при первом взгляде в ту сторону у Ивана Батухтина скребло на сердце и, будто в мгновенной оглядке, вспыхивало то, что крепко прижилось в памяти. Сейчас ему с подробной дотошностью память воскресила тот ясный сентябрьский день, когда раскатали по бревнышку избу и как вначале было весело, когда ее раскатывали, и как потом он испугался и стал реветь. Отец посадил его на самые первые дроги, нагруженные бревнами, сухой мох, прилипший к ним, больно колол заднюшку.

Иван улыбнулся, скупо и скрытно, он даже наедине с собой как-то стеснялся улыбнуться, потому что знал, что его грубое лицо — с крупными, выпятившимися у висков скулами, с вздернутым носом и узкими прорезями для глаз — как бы искажается улыбкой и делается несносно противным, так, по крайней мере, казалось ему самому. Он знал, что ему больше идет серьезность, нахмуренные брови, сжатый плотно рот, отчего он не казался таким широким и неаккуратным. Он приучил себя улыбаться так вот — скупо и скрытно, когда оживляются только глаза и чуть подрагивают уголки губ. Вот и сейчас он улыбнулся точно так же, хотя мог улыбаться как угодно, ведь никого не было поблизости.

Судя по чистой заре, красной, как свекольная жижа, день обещал быть ясным. Метели не предвиделось. Еще отец говаривал: отправляясь в дорогу, не бойся чистой зари. Чистая заря — твоя верная подруга: не изменит, не охмурит, дорогу не перебежит.

Отец часто ходил в извоз, хлеб в те предвоенные годы отправляли на пристань на подводах, и он-то уж знал, что подстерегало его на долгом пути по бездорожью.

Иван оглянулся на опушенные снегом окна. Стекла с проступающими ледяными узорами слабо розовели. Он так и не понял — от зари это или уже встала Люба и растопила печь и отблески занявшихся поленьев просветили насквозь стекла.

Нет, Люба еще лежала на кровати и, когда он вошел, неся с собой освежающий и колючий запах стужи, открыла глаза, и он увидел, как они замерцали, обрадовались ему. Иван в полушубке присел к ней на кровать, она отодвинулась к стене, проворчав: «У, какой ледышка!», но не встала. Он понял, что она ждала его и еще ждет, что он сбросит сейчас свой полушубок, придвинется к ней, и она не успеет фыркнуть на запах овчины, как уже будет в его власти. На короткий миг в нем шевельнулось желание, и он уловил крепкий после сна запах ее тела, но что-то сдержало его, что-то помешало: то ли то, что в избе уже серело и видны были две ребячьи кроватки, в которых головами друг к другу спали восьмилетняя Дина и трехлетний Егорушка, то ли неясная, не осознанная еще тревога. Он так и не скинул с плеч полушубок, и Люба, чуть толкнув его, но не сердито, а так, играючи, спустила на пол забелевшие ноги и осторожно, на цыпочках, боясь холодного пола, пробежала к плите за валенками.

— У тебя рейс? — спросила она, как будто не знала, что у него каждый день рейс.

В другие дни он, правда, просыпался раньше, и у него на все хватало времени, а сегодня на все времени не хватило, и он вот должен будет сейчас смущаться, сидя за столом, и завтракать на скорую руку. Он старался не глядеть, как жена в ночной рубашке, точно привидение, заметалась по избе, стала собирать ему завтрак. Потом умылась, смачно пофыркав, и вместе с ним присела к столу. Иван виновато взглянул на нее, так, коротко, и она поняла, что он стесняется ее. Люба тоже застеснялась, потому что подумала, какая она нахалка. А Иван подумал, что сегодня постарается вернуться раньше, и успокоился.

Она спросила:

— Что, непогоды не предвидится?

Иван ответил, что нет, но как-то неуверенно. Ему показалось, что он что-то не понял в природе, не увидел, поленился рассмотреть. Но что, он так и не мог сейчас сообразить. «Заря-то ведь была чистая», — подумал он. А раз заря чистая, значит, все в порядке. По накатанному зимнику он часам к двум примчится в город, к трем тридцати получит груз, а часов в семь вечера, от силы в семь тридцать будет дома и еще застанет ребят неспящими и успеет им рассказать о приключениях в дороге. Жаль, что вчера приехал поздно и не рассказал, что видел лису, как куропаток чуть колесом не переехал. И еще кладовщица вчера обсчиталась и дала ему лишние две буханки хлеба. Он ей напомнит сегодня об этом. Чтобы не разбрасывалась. Тоже мне размахалась, не своим-то — легко!

Он позавтракал, надел полушубок, нашел рукавицы, нащупал в нагрудном кармане ключ от машины, взглянул на кроватки — у Дины, она спала ближе к окну, уже виднелось в свете утра лицо, почему-то очень бледное, коротко, как давеча, взглянул на жену, Любу, подхватил ведро с теплой водой и направился к двери.

— Когда вернешься?

— Обычно, — ответил он и еще раз подумал, что постарается приехать раньше, чем обычно.

Хотя гараж был добротный, рубленый, поднятый на пакле — когда-то здесь стояли райисполкомовские машины, — но в нем сейчас было холодно, как на улице, — печка не видала дров с тех самых пор, как тут поселился совхозный транспорт. Шарабан — так Иван в шутку звал свою хлебовозку — за ночь здорово настыл. От двигателя тянуло холодом, металл обжигал руки. Вода в ведре была еще теплой, и он поторопился залить ее в радиатор, чтобы не остыла вовсе. Слабым теплом ожили патрубки, и он почувствовал, что мотор жив. От этого стало приятно на душе. Ему было всегда приятно, когда он чувствовал под рукой живое, теплое тело мотора.

Сиденье было холодное, и он аккуратно подоткнул полушубок. Говорят, шоферская братва, не особенно разборчивая насчет остывших сидений, страдает радикулитом. Иван подумал, что радикулит ему просто-напросто ни к чему. Конечно, когда где-нибудь на мокрой или стылой земле в поле, застигнутый бедой, валяешься под мотором и лупишь глаза, чтобы найти, что так в нем барахлит, тогда не думаешь ни о каком радикулите. Но сейчас он помнил о нем и считал, что нечего идти ему навстречу. Вон как дядя Петя, с самосвала, мучается: сядет за баранку и распрямиться не может — крючок крючком.

Тьфу, какая дребедень лезет в голову! На дальних дорогах привык Иван думать, вот и обсасывает всякий пустяк. Шофер, если он года три-четыре покрутил баранку, считай, что это уже законченный философ. Каждому делу имеет свою оценку. Его мозги иначе не могут.

Село еще как следует не проснулось, людей еще не видно, но над домами кое-где уже поднимались столбы дыма.

Иван ехал по селу, неизвестно когда и кем названному Седуновом, не быстро, хотя улицы и были пусты. Он ехал, и все казалось ему сегодня необыкновенно четким и обязательно что-то вызывало в памяти. Странно, что так у него началось утро — с воспоминания об отце, полузабытой деревне Волчья грива и как он ехал на бревне и старый мох колол заднюшку. Отец был одним из первых в округе трактористов. Работал еще на «фордзоне», а потом на харьковском колеснике. Вот справа бывшая МТС, где отец по зимам ремонтировал тракторы. Иван иной раз увязывался за ним, шнырял по мастерской в поисках разных интересных железных штук, стороной обходя тракторы с разобранными двигателями. Он почему-то боялся их. А вообще, ему было жалко разобранные тракторы. Ему казалось, что им больно. Иван угорал от свирепых выхлопных газов, и отец выносил его на свежий воздух, умывал снегом, поил молоком из бутылки, которую принес на обед. Запах выхлопных газов Иван долго не переносил, даже тогда, когда стал взрослым и навсегда подружился с автомобилем.

МТС теперь нет. А отец не вернулся с войны…

Слева остался бывший райисполком, двухэтажное здание с широкими окнами. В селе, после того как закрыли район, все стало бывшим. Вот бывший военкомат. Отсюда дважды уходил на войну отец. Отсюда уходил в армию и Иван. Теперь тут открыли приемный молочный пункт и небольшой заводик. От бывшего военкомата постоянно пахнет творогом и обратом.

А в бывшем райисполкоме — детский дом. Как-то, когда Иван еще не работал на хлебовозке, ему пришлось везти очередное пополнение — с десяток стриженых, худых и непонятно возбужденных пацанов и пацанок. Он всю дорогу жалел их, даже ехал тихо, чтобы не трясти, но потом оказалось, что не угодил им, и они сказали на прощанье, что ему надо поучиться водить грузовик.

— Вот однажды мы ехали, головы все поразбивали! — с восторгом вспоминали они ему в укор.

Наверно, теперь он и не узнает этих стригунков. И тогда они все походили друг на друга, а теперь, наверно, окончательно стали на одну колодку. Почему-то в детском доме все под один ранжир подгоняются, как солдаты в строю.

На выезде из села под березами когда-то стояла пекарня. Ее никто не закрывал — она просто сгорела. Занялась ночью. Пока опомнились пожарники, от нее остались одни продымленные каменные стены. Долго ветер разносил по селу горький запах сгоревшего хлеба. Вот с тех пор и стал Иван Батухтин хлебным извозчиком. Конечно, нелепо было за триста километров возить в село печеный хлеб, но куда денешься, если пекарня в районном центре из-за своей маломощности ничем не могла помочь совхозу.

Стены бывшей пекарни разобрали, и следа не осталось. Только березы вокруг с почерневшими грустными стволами, которым всегда полагалось быть белыми, все еще напоминали о беде. Ивану было тяжело глядеть на эти странные березы, как на памятники из черного мрамора.

Новая пекарня краснела кирпичными необлицованными стенами на другом берегу речки. Ее построили вблизи от вытекающих из горы ключей. От ключей протянули трубы прямо в пекарню. Сельчане, да и не только они, а все окрестные деревни ждали, как из печи пирога, когда над новой пекарней задымит труба, запахнет своим свежим хлебом, от которого уже поотвыкли. Но труба не дымила, и свежим хлебом не пахло. Прибывшая из области комиссия запретила брать из ключей воду, признав ее нестандартной. По всем анализам-пробам получалось, что она не годилась для выпечки хлеба из-за того, что была уж очень жестка. Комиссии было наплевать, что село с самой древности пило воду из этих ключей и заводило на ней квашенки. Да и старая пекарня даже при районном начальстве пользовалась этой жесткой водой. И ничего, никто не умирал от того хлеба.

«Всякому охота свою власть показать», — недобро подумал Иван о той водяной комиссии. Кому ни рассказывал Иван об этом в своих рейсах, все смеялись. Но Ивану не до смеха. У него — каждодневные рейсы в город за три сотни километров. Жители получают черствый хлеб по строгой норме. Считай, что село на осадном положении.

Пекарня слишком надолго задержала внимание Ивана. Хотя она была давно уже позади, он все еще думал о ней, а когда нечего было больше о ней думать, машина уже повизгивала мотором на горе за селом, и через минуту перед Иваном открылось поле, еще все в синих тенях ночи, но уже светлеющее. Небо на востоке уже полыхало вовсю над горизонтом, а выше оно было очень белым, будто вымороженным. На западе, за селом, куда сваливалась ночь и откуда Иван только что выехал, густо чернело.

Под колесами чувствовался плотный, уезженный снег, машина легко и радостно бежала будто по белому редкостному асфальту.

«Кажись, повезло, — скупясь на слова, подумал Иван. — И дорога и погода…» Он недодумал, переключая скорость после подъема в гору, и привычно поднес руку к глазам, чтобы заметить время, когда выбрался на большак. Часов на руке не было. «Ну и склеротик же ты, Иван!» — подосадовал он. Возвращаться за часами, конечно, не стоило.

А в поле уже белым-бело.

На дворе хлебозавода — скопище машин. Стоят так и сяк. Но каждый шофер из своего положения мог вывернуться и встать под погрузку первым. Кому пофартит.

— Эй, извозчики, кто самый дальний?

Кладовщица Женя, девушка-переросток, лет так под двадцать пять, с розоватым после сведенных веснушек лицом и серыми глазами, с острыми точками зрачков, стала в дверях.

Самый дальний был Иван Батухтин, все это знали, и никто не поставил поперек его пути свою машину, никто не выругался ему вслед. Шоферня — народ разный, но в таких случаях каждый вспоминает, что у него есть совесть.

Обшарпанная совхозная хлебовозка подкатила задом, поскрипывая колесами по утоптанному черному снегу. Не торопясь, но и не мешкая, Иван ступил из кабины и подошел к девушке.

Женя всегда относилась к нему внимательно, Ивана это смущало: он ведь знал, что ничем не заслуживает чего-то особого, разве только тем, что он самый дальний.

— Быстренько сегодня домчался. Дорога хорошая? — Женя пощупала его острыми черными зрачками. Из-за этих зрачков никогда не узнаешь выражения ее глаз.

— Хочу обернуться в один день, — сказал Иван, подумал о Любе и почувствовал себя виновато и неуютно.

— Успеешь… Вполне успеешь, — сказала Женя таким тоном, будто хотела сказать что-то другое. Но он начал грузить хлеб и уже не думал ни о чем. Прежде всего он хорошо считал. Вчерашние две буханки он должен вернуть Жене. Если она будет ошибаться на каждой машине, разорит себя и хлебозавод.

Хлеб на этот раз был не вчерашний, а утренний, еще теплый. Если буханку чуть подержать в руке, тепло так и прильнет к ладони, пахучее хлебное тепло. Только иногда прогорклый запах масла забивал хлебный дух. Какой это дрянью они смазывают формы?

Руки, перед началом погрузки промытые бензином, сухие, пожелтели, промаслились и пахли хлебом и масляной гарью.

Иван скинул полушубок и остался в свитере из овечьей шерсти — черное с белым. Вязка была крупной, и свитер походил на кольчугу древних воинов. У Любы был вкус к таким вещам — она вязала красивые свитеры и кофточки. Он был уверен, что никто больше так не умеет.

Свитер тесно обжимал крепкие плечи и лопатки. Иван выглядел в нем стройным, поджарым, длинноногим. Ко всему этому даже как-то шло его грубое, некрасивое лицо. Просто ничего нельзя было лучше придумать: ни убавить ни прибавить. Так, по крайней мере, думала Женя, наблюдая, как проворно и ловко работал этот парень из дальнего села Седунова, в котором Женя не бывала и, наверно, никогда не будет. А парень ей нравился, особенно своей грубоватой солдатской статностью и мальчишеской застенчивостью.

«Дай-ка ему помогу…»

Женя вышла из дверей, ступила к лотку, по которому прямо к машине скатывались буханки хлеба.

— Получай, — сказала Женя, подхватив буханку и подавая ее Ивану. — Так-то будет скорее. К вечеру к женушке попадешь. За милую душу.

— Намерен, — кратко ответил Иван.

— А бывает, и ночуешь у нас в городе?

— Бывает, заночевываю, — ответил он, беря из ее рук теплые буханки. — Когда плохая погода, а весной тем более.

Под острыми зрачками глаз женщины Иван смущался. Ему казалось, что Женя про себя смеется над ним, над его неуклюжестью и неумелостью. Вот и свитер, кажется, чуть коротковат, все время приходится его одергивать, но толку от этого мало — вязка плотная, и свитер эластичен, как резиновый.

— Наверно, спишь тут, у себя на антресолях… — Женя кивнула на кабину.

— Нет, отчего же… Земляки тут в городе есть, однодеревенцы. Загоню машину во двор. Сплю в кухне, на сундуке. Сундук у них есть, наподобие моего шарабана — огромный, — сказал Иван и нечаянно вместе с буханкой захватил руку девушки и смутился. Сам черт не разберет: где рука, где буханка… Все теплое.

— Можешь заезжать и к нам, — сказала Женя, не глядя на него. Ей самой было неловко оттого, что городит бог знает что. Зачем ей нужен этот парень, у которого и жена есть и дети, и весь он такой правильный, солдатский. Но удержаться уже не могла: — У нас двор большой, и на ночь ворота закрываются. Места хватит.

Дальше они работали молча. Странно, Иван чувствовал, что их уже что-то связывало.

«А она мягонькая. Может, вдовушка?» — подумал он, хотел спросить, но не спросил.

Ни к чему…

Они грузили не спеша, переговариваясь. Напоследок он бросил ей обратно две буханки, сказал:

— Вчера лишние дала…

Не взглянув на нее, расписался в документах, получил пропуск на выезд со двора и сел за руль.

«Надо забежать в магазин, купить на дорогу булку», — подумал он, включая скорость. Выехал в переулок с таким чувством, будто сделал что-то не так. Странное чувство виноватости.

Выходя из города на тракт, он с удивлением отметил, что уже темно. По привычке потянул руку к глазам и с досады снова обругал себя склеротиком. Надо же забыть часы! Без них как без рук.

Попадались редкие встречные машины. Иван с каким-то особенным смыслом играл светом, но ему отвечали обычно, по-деловому — включали подфарники, и все. Иван даже посетовал, что вот у людей нет никакого товарищеского чувства. Нет бы порадовались встрече с человеком в пути, хлебным ямщиком, так не дождешься, гонят напропалую.

Миновав бор, Иван вдруг почувствовал, что его шарабан стало заносить влево, будто кто сильными руками упирался в правый борт и старался спихнуть машину с дороги. Вот колеса споткнулись о что-то мягкое, даже буксанули разок. Иван не мог понять, что это такое. Мысли его были заняты другим. Перед ним то и дело всплывало чистенькое лицо кладовщицы Жени и вся она, пухленькая, гладенькая… «Наверно, вдовушка, — еще раз подумал о ней Иван. — Молодых вдовушек ныне хоть пруд пруди. Выскакивают раз-два, и в дамки. А потом скорее того — наутек…»

Мысли о Жене были приятны своей необычностью и запретностью. Они мешали сосредоточиться, отвлекали от окружающего. Когда дорога повернула на запад, лобовое стекло разом забелело снегом. И тут Иван опомнился: никакие это еще не сумерки, а буран навалился на землю. И упрямое поталкивание ветра в борт, и сугробики на дороге. Как он не догадался раньше? И что же утро? Почему оно обмануло его?

Иван вспомнил утро, раскалившийся от зари край горизонта. Как же это он ошибся, не прочитал зарю? Заря была чистая, яркая, он это ясно помнил. Но ведь что-то и тогда, утром, вызывало у него сомнение. Что-то было не так, а он не понял.

Лобовое стекло забивало снегом, и «дворник» совсем не справлялся. Когда чистого стекла осталось с ладошку, Иван притормозил, стал осторожно подруливать к обочине, и, почувствовав, как колеса уперлись в бровку, остановился. Открыл дверку, шагнул вниз, и сразу будто провалился в другой мир. Ветер подхватил его, стал хлестать по лицу снегом, похожим на струи наждачного песка. Набычившись против ветра, Иван обошел машину и, ударяя то пяткой, то носком обшитых кожей валенок, проверил скаты. Упругость колес болью отзывалась в ноге: тут все было в порядке. Он опахнул стоп-сигналы, и они засверкали в темноте ярко и тревожно. Потом он подошел к машине спереди. Мотор ровно работал. В свете фар перед машиной крутились снежные вихри. За какие-то считанные минуты к колесам набросало сугробики.

— Да! — неопределенно сказал Иван и стал сдирать прикипевший к лобовому стеклу снег.

Шарабан сильно парусил на ветру, и его все время толкало влево. Но Иван приноровился держать руль. Дорогу переметало, сугробики ложились косо и, к счастью, были еще неширокими, машина одолевала их с ходу, только чуть приподнималась, как на волне.

Машина миновала бывший поворот на бывшую районную дорогу, что шла верхом по Вятским увалам и была, говорят, проезжей и в дожди и метели. Иван ни разу не ездил по ней, но слышал, что там сгнили и провалились все мосты, и никто из шоферов не набирался храбрости свернуть на нее, бывшую. Теперь была самостийно проложена другая, по полям, в объезд речек. Иван свернул на эту дорогу и вскоре, перед Рублевым логом, завяз в сугробе. Пришлось взяться за лопату. Это было до последней кочки знакомое Ивану место, все равно что дом родной. Здесь, в болотистой низине, он, бывало, сиживал не то что часами — днями. Прошлой осенью на самом выходе влип, оставалось каких-нибудь метров десять, но — то ли у него не хватило терпения, то ли машина устала — застопорился, и ни туда, и ни сюда. Так и прокачался весь день в злой грязи, под косым ветреным дождем. Иван устал и промок. Забрался в кабину и стал ждать неизвестно чего, зная, что никто его не выручит: хороший хозяин в такую погоду собаку на двор не пускает, не то что машину. А он должен был ехать за хлебом, и никуда ему нельзя было деться. Сельчане, так и знай, день проторчали в магазине и ушли с пустыми сумками, проклиная и его, и непогоду, и тех, кто забраковал ключевую воду и запретил пуск пекарни. Иван уснул тогда в кабине, а когда проснулся, усталости как не бывало, завел мотор, и машина по-чудному легко вылезла из колдобины. Он поначалу даже не поверил, что выбрался, думал — не во сне ли?

Он сел тогда в машину и с суеверным чувством подумал: наверно, сельские бабы его сильно кляли, и тут уж ничего не поделаешь: должен вылезти из любой дыры.

Иван сделал десять шагов, обозначив дорогу для первого колеса, обратно — обозначил для другого. Став спиной к ветру, принялся копать в сугробе узкую канавку, как раз чтобы прошел задний скат. Потом прокопал вторую канавку. Сел в кабину, проехал десять шагов. Колеса уперлись в сугроб, и он снова вылез из кабины. Свежий позади машины след уже затягивало. Ветер слизывал края колеи, и вот уже не подумаешь, что минуту назад тут колеса проминали себе дорогу. В ярком свете фар перед машиной особенно ясно было видно движение снега. Ивану на мгновение стало жутко. Показалось: земля бешено крутится внутри своего снежного покрова, а снег, чтобы удержаться, течет в обратную сторону, он взъерошился и приподнялся даже.

Свет фар трудно пробивал густую массу поднятого на крыле снега. Вернее, даже не пробивал, а лишь неглубоко входил в нее и растворялся. Силы у него хватало на какие-нибудь десять шагов. А дальше было мутно. Не черно, не бело, а именно мутно, как на дне омута, когда, нырнув туда, вдруг открываешь глаза. Иван не хотел заглядывать в эту муть, а тем более за нее. Он докопал канаву до границы света, потом опять пошел обратно, орудуя лопатой и прогребая новую канаву. Лопата, его старая испытанная лопата, повидавшая и грязь, и мерзлоту, и снег, глухо звякала и скребла по льду, с осени накрепко запаявшему землю. Он никогда не выезжал из гаража, не убедившись, что лопата с ним. Даже летом. Даже в поездку на нефтебазу, чтобы заправиться.

Если есть с собой лопата, ему ничего не страшно. Его еще никто и никогда не буксировал. Если бы это случилось, он стыдился бы так же, как если бы лошадь поставил в оглобли задом наперед. Он всегда сам выбирался из ухабов. В дорогу его ни разу не сопровождал трактор, как сопровождал других. И никогда его не встречал трактор где-нибудь на середине пути к дому. Других встречали, потому что не верили в их умение и ловкость ездить по таким дорогам. А в него верили. И если он уходил рано утром и хотел вернуться домой, он обязательно возвращался в тот же день. Разве только занимал у другого дня несколько часов. Всего несколько…

Он еще продвинулся на десять шагов вперед. Еще на десять шагов ближе к дому. Передние колеса снова уперлись в сугроб, и задние легко и охотно пробуксовали на прошлогоднем льду. Обрадовались, называется!..

И снова он копал, и снова продвигался вперед на десять шагов. Пять раз… Пятьдесят шагов… Сколько же еще осталось этого проклятого заноса?

Под полушубком взмокла спина. Лицо, иссеченное снегом, горело, как от крапивы. Только глазам было холодно. Казалось, вместо глаз были вставлены ледяные кругляшки.

Иван продвинул машину еще на десять шагов. Из кабины больше не хотелось выходить. В кабине было тихо, тепло от работающего мотора. На щитке мирно просвечивали лампочки. Только лобовое стекло, залепленное снегом, казалось бельмом на глазу. Это бельмо впервые заставило его подумать о безысходности. Он поспешно выбрался из машины, чтобы очистить стекло, хотя это было и ни к чему — ведь по канавкам и слепой может вести машину, не собьется. Снег к стеклу прикипел. Иван снял рукавицы и стал оттаивать его ладонями. Ладони скоро потеряли чувствительность.

«Этого еще не хватало!» — подумал он и стал оттирать ладони снегом. Посетовал, что из-за слепого стекла, чего он никогда не переносил, потерял мужество. Хотя на минуту, но потерял. А он не может его терять ни в каком положении.

И он снова взялся за лопату. Теперь он попробовал копать и за черту света, но пока он шел вторую канаву, первую почти до краев забило снегом.

Иван выключил мотор, сколько же надо горючего, чтобы он все время трепыхался? Сбросил полушубок, накинул его на радиатор, оставшись в свитере, который связала ему жена. Ветер охватил его мокрые плечи, захолодил лопатки, но он стал энергично копать, теперь уже и для того, чтобы согреться. Свитер был, конечно, хорош, но только не на ветру. Ветер продувал его насквозь. Но если работать, этого не замечаешь и не кажется, что ты вовсе голый.

Иван все еще был уверен в себе и спокоен и не думал больше о безысходности. Ему и в голову не приходила мысль, что выхода из этой снежной кутерьмы у него нет, что, сколько бы он ни копал, он все равно не прокопает всей бесконечной дороги до своего села. Он верил, что никогда не был слабее стихии, и стихия никогда не оставалась непобежденной.

Иван не искал другого выхода, кроме того, что должен копать. Назад он уже не мог и двинуться — дорогу забило так, что никто бы и не поверил, что он недавно тут проезжал. Деревень поблизости не было, он это знал. Идти одному вперед, бросить машину? Остаться один на один с ошалелым ветром, на шаткой земле, которая вдруг начала крутиться внутри своего снежного покрова? Нет, он не мог остаться один. Он силен, когда он вместе с машиной. Они ведь понимали друг друга с одного движения.

Он распрямился, бросив последнюю лопату, стащил с радиатора полушубок. Тот изнутри был теплый.

«А теперь можно подержать мотор на газу, — подумал Иван, залезая в кабину. — Вот так будем друг друга по очереди согревать».

Даже сквозь вой и свист ветра было слышно, как тяжело скрипел снег под колесами. Значит, становилось морозней. Это уж не так плохо: может, перестанет пуржить. Вот ведь располыхалось!..

Он не знал, сколько прошло времени с тех пор, как он выехал из города, и сколько еще осталось до утра. Без часов время как будто не существовало. А может быть, это и лучше?

Плечи пыли от усталости, а ног он просто не чувствовал, они были невесомы от одолевшей их тяжести. Удивительно, как еще слушалась его машина, так охотно двигалась шаг за шагом.

Вдруг Ивану показалось, что машина идет дольше, чем это требовалось на десять шагов. Он хотел остановиться, выйти и поглядеть, в чем дело, но раздумал и чуть прибавил газу. Машина шла! Шла! Он еще прибавил. Машина шла! Не во сне ли это? Нет, не во сне. Во сне не бывает все так отчетливо ясно. Во сне не скребет так старательно «дворник». Во сне не согревалась бы в ладонях баранка.

«Везет же мне! — подумал он. — Выбрался».

И он опять, как всегда, поверил, что выберется из этой заварухи и будет дома, может быть, еще сегодня.

«Расскажу ребятам, как копал я. А Люба не поверит…»

Но тут мотор завыл, жалуясь на перегрузку, и Иван увидел перед машиной округлое тело сугроба, на гребне которого в свете фар кружились с игривой веселостью снежные змейки.

Что же все-таки он проглядел давеча утром? Чему доверился? Чистой заре, красной, как свекольная жижа? Морозному пару — значит, жмет холод — над ручьем у Волчьей гривы? Все и тогда предвещало добрую погоду…

Свекольная жижа… Вот в чем секрет…

Вот что он пропустил. А отец ведь говаривал: заря ясная — неяркая, зеленью отдает. Если паяльник в горне держишь… так же.

Зеленью отдает… А зелени в утренней заре не было.

Никогда, если случались такие передряги, Иван не имел обычая жалеть себя. Жалеть себя — самое последнее дело. А сейчас, с трудом выталкивая примерзшую дверку и нащупывая ногой близкий снег, он как бы сбоку поглядел на себя и пожалел тоскливо: «За что же это тебя, молодец?»

И стало горько и обидно. Так бывало обидно в детстве, когда ребята постарше, заговорщически пошептавшись, уходили на какое-то важное, до смерти интересное дело, а ему велели оставаться, потому что он сморчок-соплячок. Он оставался и был не столько зол на своих обидчиков, сколько на себя, на свою никчемность.

Проваливаясь по пояс в снег, держась рукой за машину, будто прося у нее заступничества, Иван стал продвигаться вперед. Он пошарил взглядом по сугробу, освещенному фарами, ища что-то, и вдруг лицо его, красное и мокрое от растаявшего снега, с широкими скулами и крутым грубым подбородком, замерло в растерянности: он оставил там, в сугробе, лопату. Он ее оставлял, когда делал вместе с машиной короткие перебежки по десять шагов зараз. А тут, на чистом месте, он фуганул бог знает сколько. Где теперь найдешь лопату? Обрадовался — и позабыл обо всем на свете.

Вот как обернулся этот отрезок счастливой дороги…

Как быть без лопаты? С лопатой он еще мог воевать с ветром, пургой, со взбесившимися небом и землей. Без лопаты он — солдат без оружия.

«Пойду поищу», — тускло подумал он и, обойдя обледенелый свой шарабан, пошел по твердой, прибитой ветром дороге.

И тут увидел, впервые увидел себя одиноким и жалким в этом мутном снежном месиве, которое вытеснило, уничтожило все, даже воздух. Даже рта не раскроешь — глотку забивает снегом. Даже вздохнуть не можешь полной грудью — нос сводит от режущей боли, а в груди вдруг делается холодно, будто вместо воздуха в легкие врывается снег. Хорошо, что лицо перестало чувствовать удары снега, как это было вначале. Теперь он иной раз лишь слышал легкое царапание где-то у глаз, и мокрый подбородок раздражающе терся о жесткий ото льда воротник полушубка.

Ветер дул в бок и чуть сзади, толкал прочь от машины, от красных огоньков стоп-сигнала. И пока эти огоньки просвечивались сквозь дымную снежную пелену, Иван шел, то и дело оглядываясь на них. Но вот огни потерялись, и казалось, потерялась всякая связь с миром. И опять ему стало жалко себя. Жалко потому, что остался один на всем белом свете. Никто уже не мог прийти ему на помощь, даже машина, без которой он в последние годы не прожил ни одного дня. И, зная, что ни один шофер на свете, бросивший на дороге машину, не оставался в выигрыше, Иван все-таки упорно шел назад сквозь буран. Он знал, что даже машина, если у него нет лопаты, не спасет его, что выигрывает действующий, а не ждущий, и это заставляло его идти назад, искать лопату. То ли он сбился с пути, то ли набрел на сугроб, который уже успел улечься на дороге после того, как прошла здесь машина, Иван не знал, только идти было все труднее, и он сел на снег, чтобы отдышаться. Стало удивительно тепло. Перестали ныть руки.

Потом он бежал обратно, бежал против ветра, едва различая на живом движущемся снегу свой недавний след. Он боялся только одного: как бы ветер не слизал этот след. Какие-то едва видимые приметы, что он проходил тут, все-таки оставались, и он бежал и бежал, и снег залеплял ему глаза, нос, рот. Вот след начисто потерялся. Иван некоторое время бежал, надеясь увидеть хоть какую-нибудь примету, но ничего не было на снегу. И он чуть было не поддался отчаянию, когда впереди заметил красную расплывчатую точку. Или это ему показалось? Просто он ослеп от ветра и снега.

И он опять вспомнил давешнюю утреннюю зарю, которая так коварно обманула его. Но при чем тут заря, если он оказался самым настоящим недотепой?

Свет снова мелькнул впереди. Иван обрадованно подумал, что ему еще раз повезло и что он, может быть, что-то сумеет придумать и выбраться из этого чертова сугроба.

Держась за обледенелый кузов, Иван дошел до кабины, с трудом открыл пристывшую дверку и, никак не попадая ногой на подножку, оскальзываясь, долго взбирался на сиденье.

В нем все отупело от усталости, и потому все, что было вокруг, стало безразличным.

Лобовое стекло тускло белело. Но это уже не раздражало его. Он включил зажигание. Мотор жил и работал. Значит, должен жить, действовать и он, Иван Батухтин.

ЧУВСТВА НЕ УСТАЮТ

1

Ждать было глупо. Ни один самолет в такую погоду не поднимется. Если в тумане нельзя ничего разглядеть, что тут надеяться на полет.

Но она упрямо стояла перед широким окном, в частых переплетах рамы, упорно глядела в белый туман и не хотела думать ни о том, как она смешна в своем упрямстве, ни о том, что рано или поздно ей придется возвращаться обратно в город.

Комната, в которой она стояла перед тем окном, называлась залом ожидания. Три метра в ширину, четыре — в длину. В углу — бачок из потускневшей оцинкованной жести. Диван деревянный. Над ним — карта лесного края, перечеркнутая стремительными линиями авиатрасс. Рядом с картой — подробное расписание, названия пунктов, номера рейсов, часы, минуты. В верхнем правом углу карты, среди зеленого моря тайги, — белая точка, обозначавшая лесное селение со странным названием Поляна Чигирина.

Самолет должен донести ее туда.

Была карта, и было подробное расписание, и был аэродром с самолетами на гравийных дорожках, и были летчики, которые где-то рядом тоже ждали и томились. Но был туман, и никто ничего не мог поделать.

— Все ждем? — спросил вошедший начальник аэропорта, мужчина лет сорока пяти. На нем обычный темно-синий пиджак, широкие, не по нынешней моде, брюки, красная рубаха на «молнии», но фуражка летная — с серебряными крылышками на помятой тулье. Она хорошо знала начальника аэропорта, ведь не раз уже летала отсюда.

— Жду, — сказала она, оглянувшись, и тихо вздохнула.

— Что-то вам не везет, — заметил начальник аэропорта, оглядывая ее и едва заметно останавливая взгляд на ее животе, чуть приподнимающем пальто. — Летом однажды вам, помню, тоже пришлось долго ждать из-за дождя.

— Пришлось, — опять вздохнула она. — Ну что там с погодой?

— Кто бы мне сказал, откуда этот проклятый туман!

— Может, билет продадите? Все-таки спокойнее ждать.

— Отчего же, продать можно, — засмеялся начальник порта ее наивной вере, что если билет в кармане, то самолет обязательно поднимется в воздух.

Она тоже засмеялась, отметив про себя, что, кажется, в самом деле поверила в силу билета, когда он в кармане.

Скоро начальник аэропорта вернулся с билетом и, вручая его, засмеялся:

— Ну, теперь спокойнее?

— О да! — сказала она. — Теперь все в порядке.

В глазах ее, черных и крупных, исчезла грусть, лицо посветлело, оно стало нежнее, женственнее, потому что сгладились упрямые линии, старившие и огрубляющие его.

Летчик шел через поле к биплану, высоко задравшему нос с маленьким черным, точно игрушечным, пропеллером. Он шел вразвалку, споро, уверенно и спокойно. Его крепкие плечи энергично двигались в такт шагам. Голова в кожаном шлеме казалась слишком маленькой на его крепкой шее и крепких плечах.

Она едва поспевала за ним. В ее положении было трудно шагать так быстро, да она еще боялась оступиться.

Она не видела лица летчика, но оно ясно представлялось ей: мужественное лицо смелого человека, решительное и хмурое. Да, хмурое. Героические люди всегда представлялись ей именно такими: под насупленными черными бровями хмурые, на все готовые глаза.

Летчик подошел к самолету и оглянулся. Она изумилась, увидев его совсем юное лицо со светлыми бровями, из-под которых глядели спокойные, чуть насмешливые карие глаза, глядели чуть снисходительно, как на человека с причудами.

— Дайте чемодан! — сказал летчик и, став на крыло, мокрое от осевшего тумана, молча поставил чемодан, помог ей взобраться в «салон», потом легко влез к себе. Нагнувшись через борт, о чем-то поговорил с механиком и надвинул верх фонаря кабины.

«Салон» был двухместный, весь уставленный железными ящиками с кинолентами. Поверх ящиков лежал кожаный мешок с почтой. Она села лицом к кабине, положила ноги на кожаный мешок. Перед ней за стеклом был затылок летчика. Под срезом шлема виднелись белые, должно быть, мягкие, нежные волосы.

Она видела, как руки летчика трогали какие-то рукоятки на щите. Потом летчик поправил свой шлем и откинулся назад. Самолет вздрогнул раз-другой, и его забила крупная ровная дрожь. И вот медленно поплыло назад низкое здание аэровокзала под серой драночной крышей и еще такие же низкие серые домики. На крыльце одного из них — начальник аэропорта в своей летной фуражке с серебряными крылышками на помятой тулье, рядом механик в синем комбинезоне. И жухлая серая трава по краю дорожек — неопрятные космы старухи осени.

2

Была низкая облачность, и самолет летел, прижимаясь к земле. Она видела внизу близкую землю, ощетинившуюся вершинами деревьев. Деревья сливались в унылую темно-зеленую массу леса. В низинах еще стоял туман, и его белеющие обманчивые озера казались окнами в другой, солнечный мир.

Ей было не по себе от этой унылой серости, от тесного горизонта, который мучительно хотел, но никак не мог раздвинуться, от близкого соседства земли, вызывающей неуютное чувство тревоги.

Но она знала, что все это пройдет, как только она увидит его. Это ведь всегда так было.

Всегда, когда жизнь без него становилась невыносимой, она садилась в самолет и летела на проклятую Поляну Чигирина. И всегда было так неуютно, пока она не добиралась до места. Проклятого и желанного.

А на Поляне Чигирина всегда было солнечно и ясно. Она не помнила, чтобы там хотя бы раз стояла пасмурная погода. Это было счастливое место на земле.

А внизу все лес и лес. Самолет повис над ним, беспомощный одолеть это пространство, ставшее ее лютым врагом. Оно отделяло ее от Поляны Чигирина, отделяло от него и потому было ненавистно и бессмысленно.

Вся ее жизнь в последнее время была наполнена борьбой с этим пространством. Это был тяжкий и радостный крест, тяжкий потому, что требовал бесконечно много сил, радостный потому, что иначе она не мыслила жизни.

А ведь каких-нибудь три года назад все было не так, все было просто, легко и не вызывало ни внутренней борьбы, ни страданий. Тогда еще не было у нее Петра, любви к нему. А теперь… Она жена его и скоро станет матерью его ребенка.

А как и когда началась их любовь, их счастье и муки?

Он, Петр Шамышев, был странным ее поклонником. Он как бы не замечал ее, но всегда был где-то рядом, упрямо молчавший, когда кругом кипели страстные споры, равнодушный, когда парни ухаживали за ней, терпеливо ждавший, пока она танцевала с другими, выбиравший время уйти, когда оказывался третьим лишним. И всегда сквозь толстые стекла очков спокойно и уверенно глядели на мир голубые глаза. Он не выделялся среди ее друзей ни своей внешностью, ни умом, кажется, ни остроумием. Но он знал о жизни больше, чем все ее поклонники, и, наверно, отсюда шли его уверенное спокойствие и выдержка и отсутствие малейшего проявления навязчивости.

Петр ни разу никуда ее не пригласил. Она потом сама не понимала, каким образом они часто оказывались вместе. Уж не она ли старалась? Этого еще не хватало!.. Но вот на «Пигмалиона» билеты купила она. Это она хорошо помнит. Они встретились у больницы, и она сообщила ему о билетах.

— Да? — сказал Петр и порадовался, что послезавтра, когда они пойдут в театр, играет первый состав и та молодая, но уже заслуженная артистка Суховцева, которая обоим нравилась. И тут же, будто сразу начисто забыв и о ней и о театре, сказал с обычной для него рассеянностью: «Там ничего нет, понимаете? Тайга. И поляна с избушкой лесника Чигирина. Чигирин, — повторил он, прислушиваясь к слову. — Тут нас высадят».

— Высадят? Кого? — не поняла она.

Петр взглянул на нее с удивлением:

— Вы не знаете?

Как будто она была виновата в том, что ничего не знает о его полете.

— Представьте: не знаю! — Она рассердилась.

— Я пытался до вас дозвониться… — виновато проговорил он. — Мы улетаем завтра. Вертолет заберет нас утром.

Петр взглянул на нее. Его глаза под стеклами очков были большие, добрые и чуть рассеянные.

Но Петр тут же снова забыл о ней и о том, что утром улетает в тайгу. Он с увлечением стал говорить о фосфоритах, которых чертова прорва там, в тайге, в районе Поляны Чигирина, и о том, как нужны они сейчас стране. Если верить этой его увлеченности, то в самом деле можно было подумать, что без фосфоритов жизнь потерпит такое же крушение, какое потерпела когда-то Помпея.

Она не поехала провожать его. И не потому, что Петр не сказал, когда улетает. Она могла бы обо всем узнать сама. Смешно и глупо было бы его провожать. Противно было даже вспомнить, как она доставала билеты на «Пигмалиона». Ни к чему все это. Равнодушный, холодный человек, у которого единственный интерес — фосфориты.

И Петр исчез из ее жизни, будто его и не было. И только где-то в душе у нее остался обидный след оскорбленного чувства. Да нет, не чувства — самолюбия.

Если тебе тридцать один год и ты красива и умна («А что? И умна!») и если ты знаешь, что в тебя влюбляются и любят, что для тебя обида, нанесенная человеком, с которым ничего не связывало?

Она жила шумно и весело и считала, что так будет всегда. Выслушивала объяснения в любви — шутливые, серьезные. Музыка, и танцы, и воскресные поездки на реку, в луга, и заречный сосновый парк, где так чудесно цвел этой весной шиповник, и песчаный остров на Шумше, где можно было загорать, как в Сочи, и городской сад, где можно было танцевать что угодно. И работалось ей легко, и какую еще нужно радость, когда ты не успеешь перешагнуть порог своего отделения в больнице, и уже слышится со всех сторон:

— Здравствуйте, Надя! — это говорил врач-ординатор Роман Семенович Прибытков, который был в нее влюблен.

— Надюша, привет! — это кричали подруги.

— Дочка, с добрым утром! — это приветствовала старая кастелянша.

— Свет моих очей!.. — это произносил начальник отделения старик Бежашвили.

От всего этого было легко и радостно. Надя не задумывалась над тем, что все это пролетает, не трогая тех глубинных пластов ее души, где хранилось большое нерастраченное чувство. Ее еще не страшило, что любовь, необъятная, таинственная, и неизведанная, как тайга, радостная и мучительная, как дальняя дорога, до сих пор не захлестнула ее. Да она еще и не думала об этом. Было бы смешно, если бы она об этом думала.

Надя встретила его через год, зимой, на улице, случайно, и не узнала бы его, если бы не его глаза — большие, добрые, беззащитные. И как было узнать в этом бородатом худом человеке с обмороженными щеками, с упрямыми, потрескавшимися губами того Петра Шамышева, который всегда был где-то в стороне и ничем не напоминал о себе. Но синие глаза его нельзя было не узнать. Других таких глаз больше не было в мире. Надя не сразу справилась с непонятным головокружением, не сразу овладела собой. И вдруг ей так трудно стало о чем-то спросить Петра, что долго не могла раскрыть пересохший рот.

А Петр валко шагал рядом. Был он в меховой шапке, меховой шубе и оленьих торбасах, до странности похожий на безобидного, добродушного, но сильного и сноровистого медвежонка, и говорил, как будто они расстались только вчера:

— Знаете, Надежда Дмитриевна, я часто жалел, что мы на «Пигмалиона» не сходили. Как жалел! Лежу, бывало, на нарах и до слез жалею. Как Суховцева играла?

Наде хотелось сказать, что она не пошла на «Пигмалиона». От обиды. Принципиально. И билеты тут же выбросила, как разошлись тогда. Но губы ее не разжимались.

— Обо всем передумаешь: ночи бесконечные, — говорил он. — И знаете, пурга воет, и волки воют. А то — луна, зеленая, пронзительная, и волки. А ты думаешь.

Он замолчал, как бы не решаясь сказать, о чем он думал бесконечными ночами там, в тайге, на мерзлой Поляне Чигирина.

— А Чигирин погиб. Утонул в реке. Спасал наших двоих. Спас. Сам утонул… Ах, Чигирин, Чигирин!.. Какой был старик! Кедр таежный: крепкий, красивый.

Она глядела на его обмороженное лицо, на потрескавшиеся губы в густой рыжеватой бороде, и странное чувство, что она давно знает его такого всего, до самой последней кровинки, неудержимо овладевало ею.

— Петр Николаевич… Петя… Я люблю вас!

Петр не отшатнулся от удивления. Он будто знал, что все будет так.

3

Регулярных рейсов на Поляну Чигирина тогда еще не было, и он, улетев туда, будто в воду канул. Непонятно, каким чудом пришло от него коротенькое письмо. Он писал, что ушел на Слепой Ключ и что по ночам он думает о ней. Нет, не только по ночам. Он все время думает о ней.

Писем больше не было до самой весны. Первое время она ждала их и думала о нем. Она старалась держаться так, как он, — даже ходить медвежевато, покачивая плечами, и очки купила такие же массивные, какие носил он. Но это внешнее, девчачье скоро ушло, и она осталась одна со своей любовью к нему, конечно, глупой, бессмысленной и ненужной. Эта любовь все остановила в ней, заморозила. Куда делась ее прежняя общительность, ее страсть к шумному веселью, пестрым компаниям.

Если бы спросили тогда, приносит ли любовь счастье, она горько посмеялась бы над людской наивностью, рождающей такие вопросы.

Дура, как могла она распуститься, увлечься? Она не думала, как дала увлечь себя, потому что увлечь ее было не так-то просто, да он и не увлекал ее. В нем жила какая-то сила, которая тянула к нему и в то же время пугала.

И она стала стремиться к одному: забыть его. Забыть, что есть на свете какая-то нелепая Поляна Чигирина, дурацкие фосфориты, глупая тайга и в ней он, Петр Шамышев. Она хотела возненавидеть его. Возненавидеть за то, что он такой, а не другой, что он полез в экспедицию неизвестно зачем, хотя мог бы жить в городе и работать в тресте, что — ему больше всех нужны эти фосфориты? Лежали же они миллионы лет, и все жили спокойно, и никто не страдал… Просто за то возненавидеть, что он есть на свете…

И когда она возненавидела его окончательно, ей показалось, что она сходит с ума. Да, она сойдет с ума, если не увидит его. И она решила лететь к нему. В первый раз…

Домик Чигирина стоял на краю поляны. Из окна открывался изумительный вид на тайгу, залитую утренним солнцем. Снег на поляне еще не стаял и излучал белый ослепительный свет. Тайга тянулась к самому горизонту, где синели в утренней дымке далекие сопки, и была уже по-весеннему темной и живой.

Петр должен прийти из этой вот тайги. Не может быть, чтобы он не пришел.

Вчера ему сообщили по радио, что она прилетела. Прилетела с первым самолетом, который сделал здесь посадку. Сегодня после полудня самолет должен улетать обратно. Если он не придет, она улетит, не повидавшись с ним.

Но так не может быть. Это было бы несправедливо, если бы так случилось.

Она не спала ночь. Все ждала, что он придет.

Проскрипел снег под чьими-то ногами. Не он ли? Нет, это Саша-радист ушел к себе на станцию. Затявкали собаки, завозились… Не он ли? Нет, это старик Тукай бросил им мяса — скоро в тайгу поедет.

Конечно, глупо было не спать, ведь он был далеко в тайге. А далеко ли? Да никто не мерил.

— Придет, — сказал ей дедушка Тукай, загадочно попыхивая трубкой. — Он не может, однако, не прийти.

— Прибежит, — заверил Сашка-радист и снова, как вчера, странным взглядом оглядел ее, такую не здешнюю, не таежную. — Вот только не взбесились бы распадки… Да хотя ему море по колено!

О Петре говорили с затаенным восхищением, она это уловила сразу, говорили так, будто он на короткой ноге с самой тайгой, безбрежной, непонятной и неприветливой.

И она поверила, что он придет.

Потом, когда оставалось меньше часа и он не пришел, она села писать письмо. Саша-радист пытался успокоить ее, рассказывая о том, что такое взбесившиеся распадки, но она не слушала его. Потом Саша сказал:

— А вы оставайтесь у нас. С весны тут будет много народу. Загудит тайга… Завод будут строить. Врачи потребуются. Врач и теперь нам нужен. Оставайтесь.

— Я гинеколог, Саша. Что мне тут делать? У вас нет ни одной женщины.

Саша сконфуженно замолчал и, тихо, незаметно исчез.

Она сидела у стола перед окном, писала и не слышала, когда Петр открыл дверь. Она почувствовала, что он тут, рядом.

Худое красное лицо его было чисто выбрито. С рваной его одежды на пол текла вода. Стекла очков были в трещинах, за ними она увидела его синие глаза, спокойно-упрямые, еще более добрые из-за страшной его усталости. Но когда она посмотрела в его глаза сквозь сетку трещин на стеклах, ей показалось, что они улыбаются.

Он снял рваную одежду и осторожно повесил на гвоздь, вбитый в стену. Она поняла по этим будничным его движениям, что он вовсе не рад ей.

«Зачем приехала сюда?» Этот вопрос к себе заставил ее содрогнуться. С болезненной ясностью она увидела всю нелепость приезда сюда, всю нелепость того, что он ночью бежал на лыжах по талой тайге, через распадки, которые, наверно, уже взбесились, через сопки, скользкие от воды и льда. Она же совсем не нужна ему!..

Почему тогда она не подумала о том, что он прошел за ночь два десятка таежных километров? Почему ее обидели его спокойные движения и почему она не увидела в них страшную, сверхчеловеческую усталость?

В этом она раскаивалась потом, а сейчас сказала почти равнодушно:

— Я улетаю…

Петр поднял на нее беспомощные глаза. Но ей не жалко было его, ни капельки не жалко!

Одеваясь, она спросила без интереса:

— Ну как, много открыли фосфоритов?

Он оживился, и лицо его перестало быть усталым:

— Знаешь, это неслыханные богатства! Это такой клад…

— Ты доволен?

— Не то слово, Надя, — «доволен». Это чувство ни с чем не сравнимо.

— Даже с любовью?

Он помолчал, смутно догадываясь о ее душевном состоянии и о том, что ждет его. Но сказал убежденно:

— Даже с любовью. Понимаешь, природа экое чудо сотворила! И оно так нужно людям…

Она с жалостью подумала о нем как о человеке ограниченном, человеке несовременном и скучном. Удел таких — работа, открытия, жизнь не для себя. И ей вспомнился врач-ординатор, ее самый настойчивый поклонник, веселый, неунывающий, не очень-то прилежный в работе, но в общем знающий парень…

Когда шли к посадочной площадке, она говорила Петру, притихшему, встревоженному:

— Знаешь, Петр, так жить, как ты живешь, страшно. Тайга, тайга… Ничего для себя. Вот так пройдет вся жизнь. Радости откладываются на будущее. — Так часто ей говорил врач-ординатор Роман Семенович. — От жизни надо брать как можно больше, — повторила она слова Романа Семеновича. — Тогда жизнь будет по-настоящему интересна. — Это она сказала уже от себя.

Петр шел рядом валко, как медведь, и во всей усталой фигуре его была озабоченность и тревога.

— Нет, Надя, — сказал он. — Я все это понимаю иначе. Жизнь должна быть осмысленной. Человек должен думать, что он оставит после себя. Что успеет сделать. И успеть можно много…

— Агитки, — сказала она небрежно, как любил произносить это слово Роман Семенович. — Обидно, что мы часто живем не так, как хотим.

— Я живу как хочу. И хочу жить только так, — сказал Петр спокойно и упрямо.

…Когда поднялся самолет, она взглянула на залитую солнцем Поляну Чигирина, на маленькие фигурки людей, махающих ей вслед. Не махал только один человек. Она знала — это был Петр.

Роман Семенович был чуть постарше Нади. Неизвестно, когда и на каком вокзале он оставил чемодан с юношеской романтикой и не вернулся за ним, то ли поленившись, то ли сознательно.

Надю он поражал практичным, деловым отношением к жизни. Зарабатывал он не ахти сколько, но у него была отличная квартира и новейшая мебель. Был «Москвич», превосходно сохранившийся. Он был привязан к больнице, квартире и машине. Любил Надю и был уверен, что она станет его женой. Надя подумывала, наверно, что это так и будет, и не жалела. Что ж, Роман Семенович — человек положительный, жить с ним будет легко и просто.

Он каждое утро заезжал за ней на машине, вечером ждал ее и отвозил домой. Так изо дня в день… Однообразно, порядочно, скучно…

Скоро все это осточертело. Снова потянуло к Петру. «Ах, Петр, Петр… Почему ты не удержал меня тогда? Как теперь вернуться к тебе?»

Но она не умела долго раздумывать…

На Поляне Чигирина, когда она прилетела туда во второй раз, вовсю шли строительные работы.

Ее чуть-чуть кольнуло, что Петр не удивился ее появлению. Казалось, он был уверен, что все будет так, как вышло. Но она не могла на него сердиться. Просто невозможно было сердиться на него.

И она стала его женой…

Однажды ночью, это было месяца четыре назад, в домике Чигирина, когда лунный свет заливал тайгу молочным туманом и пыльным голубоватым пучком падал сквозь окно на деревянный пол, она сказала, что теперь никогда не будет одна, что всегда — и сейчас и потом, — всегда будет чувствовать себя вместе с ним. Он понял все сразу, обрадовался, потом затревожился: «Но тебе же нельзя летать!» — «Пока можно», — успокоила она. «Нет, нельзя. Нельзя рисковать». — «Я знаю», — сказала она.

Когда пришло это «нельзя», она, перенося разлуку, долго держалась.

И хотя не было писем, и хотя ее мучили разные мысли и сны, и хотя нестерпимо хотелось увидеть его, только увидеть, она все-таки держалась, напрягая все свои душевные силы.

А тут пошли туманы, и ждать больше не оставалось сил. Туманы слишком надолго могли разделить их.

И вот самолет плыл над тайгой… Она летела к нему, пока ей еще было можно.

Она ко многому привыкла в этих полетах, но никак не могла привыкнуть к тайге под крылом. Ее колючая щетина была неприветлива, скрытна и пугала.

«Ах, Петр, — думала Надя, укладывая поудобнее ноги на кожаном мешке, — как это я полюбила тебя такого? Сил же просто нет! Все изныло, изболелось во мне. Это же невозможно так любить. Наказание, что ли, за прежние легкомысленные годы, когда я порхала, как бабочка, народившаяся, чтобы прожить один день. Вот видишь, из-за тебя я нарушила твой приказ не летать к тебе. Знаю, ты будешь сердиться. Твои добрые глаза станут равнодушными и перестанут меня замечать. Это уж точно, что ты на меня рассердишься. Но я ведь могу и не показаться тебе. Я просто посмотрю из окна, как ты идешь по улице. У тебя походка добродушного, но сильного и ловкого медвежонка. Ты даже не знаешь, как это красиво. И у тебя, наверно, опять борода. Ты не сбривай ее больше. Мне очень нравится твоя борода…»

Занятая своими мыслями, она не сразу заметила сигналы, какие давал ей летчик. Он показывал ей вниз. Она взглянула вниз. Сквозь туман едва просвечивалась тайга. А справа она увидела и узнала угол Поляны Чигирина, упирающийся в сопки. Все остальное пространство было затянуто туманом.

Летчик что-то кричал ей, обернувшись, но разве она могла его услышать?

Он нетерпеливо показал ей назад и снова вниз, и на этот раз она поняла, что надо возвращаться на аэродром: садиться в туман нельзя. Она удивилась: как это можно возвращаться, когда Поляна Чигирина совсем близко?

Летчик опять оглянулся. Голубые глаза смотрели на нес сурово-требовательно. Он чем-то походил на Петра.

Самолет сделал круг. Тайга опасно скосилась, полетела навстречу, и Надя почувствовала, как что-то подступило к горлу и стало мешать дыханию. На живот давила невероятная тяжесть. Она вся сжалась в комок, подобрала колени, как бы стараясь защитить живот, и в какую-то долю секунды растерянности подумала, что зря полетела. Но в другую долю секунды самолет выровнялся и плавно пошел вниз, и она вдруг увидела залитую солнцем Поляну Чигирина.

Ну разве она не говорила, что тут всегда солнце? Ну кто лучше ее знает Поляну Чигирина?!

И сердце ее сжалось от неустающего чувства к Петру. Это он привел людей на этот клочок таежной земли, ставшей для нее светлым и родным, он дал этой земле частицу своего тепла, своей души.

КРИЧАТ ЛЕБЕДИ

1

Где же ключ? Неужто я его потеряла?

Я стою перед дверью квартиры и шарю по карманам. За дверью слышен настойчивый телефонный звонок.

Кто же звонит?

Может, Софья Владиславовна? Вчера я должна была поехать к ней и проиграть Рахманинова. Но я знаю, что плохо отработала урок. Пианино в нашей школе ужасное, кто только на нем не играет. И мне стыдно показаться строгой учительнице.

Может, звонит Пархитько? Приехал из Красноярска и хочет повидаться? Он заходит всякий раз, когда ему удается попасть в Москву. Целый вечер играет с моей дочуркой Лизутой. Говорит мало, избегает смотреть на меня — видно, боится вызвать воспоминания о трагедии, которая сделала меня вдовой, а его лишила друга…

А может, это из магазина, насчет пианино?

Наконец ключ нашелся. Открываю дверь и бросаюсь к телефону.

Звоню Софье Владиславовне. Телефон не отвечает. Она, очевидно, в консерватории. Позвонить туда? По где ее там найдешь?

Если приехал Пархитько… Ну, он позвонит еще не раз. Непременно позвонит.

Набираю номер магазина. Слышу в трубке голос:

— Да, звонили мы. Хотели завезти пианино. Отправляем последнюю машину. Вам придется подождать до завтра. Ничего не поделаешь.

— Еще сутки! — вздыхаю я.

— Подождите. На всякий случай я взгляну.

Долго молчит трубка. И опять слышится спокойный голос:

— Уговорил, берут и ваше. Так что вам повезло. Ждите.

— Спасибо!

— Играйте на здоровье.

Надо встретить машину. Подъезд наш неприметный, в самом углу двора. Не скоро его найдешь.

На улице холодно. Падает редкий сухой снег. Снежинки задевают лицо, будто хотят погладить и успокоить. Каракулевый воротник моего пальто делается белым.

Ко мне подходит наша лифтерша тетя Ганна и жмурится: после полутемного подъезда на дворе, засыпанном снегом, слишком светло. Лицо у тети Ганны в морщинах.

Из-под шали выбиваются седые волосы. Спрашивает:

— Чего ждешь, Анна Степановна?

— Пианино. Звонила в магазин. Обещали.

Ганна топчется возле меня, хочет что-то сказать, но не решается и молча уходит в подъезд. Вскоре возвращается с валенками. Это ее валенки, старые, разношенные, какого-то неопределенного цвета. На ее ногах кирзовые сапоги.

— Надень, — протягивает она мне валенки. — Застудишь ноги.

Я отказываюсь:

— У тебя же ревматизм, тетя Ганна!

— Был, да выдохся…

Ганна ставит валенки на снег рядом со мной, долго глядит в дальний угол двора — левый глаз ее, когда она сердится, косит, и не поймешь, куда он уставился.

— Не брезгуй, — говорит Ганна. — Хотя и неказистые, а чистые. На босу ногу не ношу.

Мне вдруг делается стыдно, и я, ни слова не говоря, надеваю валенки. Они еще хранят тепло Ганниных ног. Пальцы начинает ломить, но я забываю о боли: в ворота въезжает фургон. Пианино, мое пианино привезли! Я бегу навстречу, показываю свой подъезд. Фургон разворачивается. Из-под колес взлетает снег. На дороге остаются зубчатые следы шин.

Два парня в коротких куртках, один — высокий и худой, другой — низкорослый толстяк, спрыгивают на землю. Высокий достает из кармана бумаги, спрашивает:

— Колосветова Анна Степановна?

— Да, да, я…

— Получайте — не скучайте, — напевает толстяк и улыбается.

Я не успеваю и ахнуть, как пианино оказывается на земле. Зеркально-черное на белом снегу, оно вызывающе красиво. Снежинки невесомо порхают и падают на крышку — им не за что зацепиться. Толстый и тонкий подхватывают пианино (когда они только успели зацепить широкие лямки!) и устремляются в подъезд. Тонкий, семенивший позади пианино, не оборачиваясь, спрашивает:

— Пятый, триста шесть?

— Да, пятый, триста шесть! — кричу я.

Как быстро все это получилось. Повезло же мне!

Сбрасываю на тахту пальто, сажусь к пианино. Открываю крышку. Внутри легонько гудит, как гудят сосны на ветру. Гляжу на клавиши, зажмуриваюсь от их ослепительного белого блеска. Жду, пока угаснет звук, глажу ладонью золотую надпись «Лира» и беру аккорд. Звук чистый, мягкий и нежный, и он мне нравится еще больше, чем в магазине. Сама не знаю, почему приходит на память Шуберт, и я уже не могу удержаться. Музыка льется, льется. Я даже не сразу замечаю, что ля и соль фальшивят, так увлекает меня бурная музыка. Потом начинает звучать песенка про козлика. Ох как давно я впервые услышала эту простенькую мелодию! Она не давала покоя. Мне хотелось слушать и слушать ее. Я, помню, подолгу стояла под окнами музыкального училища, мимо которого ходила в школу. Под узкими окнами этого двухэтажного каменного дома я услышала песенку про глупого козлика…

Вдруг слышу голос Ганны:

— Хороша… Забыла все на свете. В квартиру на тройке можно въезжать. Дочь в садике заждалась.

— Тетя Ганна…

— И валенки давай. Толковала о моем ревматизме, а тут забрала валенки, и дело с концом… За дочкой-то сходить?

— Спасибо. Схожу сама.

— Лучше приберись в квартире.

Она подходит к пианино, несмело прикасается к клавишам. Раздаются высокие, некрасивые звуки. Покачав головой, Ганна говорит:

— А у тебя получается здорово. Просто душу переворачивает. — Минуту думает о чем-то. Спрашивает со вздохом: — Дочку обучать будешь? Она у тебя хорошо чует музыку.

— Верно, хорошо. Откуда ты знаешь?

— Откуда знаю… Не чужая же она мне. В садике видела, как танцевала Лизута. Ну словно пушок тополевый, по воздуху летала.

Ганна сердито смотрит в угол, продолжает:

— А мой-то ошметок, прости господи, ни к чему не тянется. Нынче пришел домой виноватый такой. «Набедокурил в классе?» — спрашиваю. «Домашнюю работу не сделал». Вражина! Вчера говорил: не задавали.

Сына тети Ганны, Андрея, я учу четвертый год, с первого класса. Трудный, очень трудный мальчишка. Каким он пришел в школу, вспоминать неприятно. Во время урока вставал и уходил из класса не спросясь. Вызовешь отвечать, подымется и молчит. А потом хвастается перед ребятами… Мучаюсь я с ним, и мать с ним мучается. Я знаю крутой нрав Ганны, прошу ее:

— Не бей парня. Озлобишь, оттолкнешь совсем.

— Ладно. Мягка ты очень с ним, Анна Степановна… — Ганна вдруг вскрикивает: — Батюшки! Лизута-то заждалась.

…Дочь сразу же замечает покупку, взбирается на стул к пианино. Беспорядочно ударяет по клавишам, смеется.

Ганна смотрит на нее, вздыхает:

— Тоже будет играть. Видел бы это Леонтий…

2

То ли напоминание о муже, то ли музыка, а может, то и другое вместе тревожит меня. Я долго не могу заснуть. Мешают звуки. Они появляются вначале редкие, несмелые, затем — оглушительно резкие. Кажется, звуками наполнена подушка, и стоит только к ней прикоснуться, как они мгновенно вырываются наружу. Сквозь них едва слышны удары копра за окном, вбивающего в мерзлую землю железные балки. Там днем и ночью строят станцию метро.

Встаю. Накинув на плечи шаль, подхожу к окну. В мягком свете луны блестит снег в сквере. На снегу — ломаные густые тени домов. Светлое облачко то и дело вспыхивает над копром. На рукастых кранах — красные огоньки.

Леонтий, когда слушал музыку, обычно стоял у окна и глядел на улицу. Он говорил, что мелодия перекликается не только с тем, что в его душе, но и с тем, что он видит вокруг себя. В ту ночь, когда мы с ним познакомились на даче, он слушал музыку, также стоя у окна и глядя в залитый луной сосновый лес. Он был широкоплеч, с крепкой шеей и круглым затылком. Его лица не было видно мне, но я помнила его с первого взгляда. В нем все крупно: нос, брови, губы, скулы. Даже белые ровные зубы — крупные. Да, все крупно, но не тяжело, не грубо. Это настоящее мужское лицо. По крайней мере, таким я всегда рисовала себе лицо мужественного, честного человека.

Тот вечер я отлично помню. Мы отмечали день рождения моей подруги Нонны, дочери известной пианистки Софьи Владиславовны Петровой. С Нонной я познакомилась года за три до этого вечера, познакомилась на речке, куда ходили купаться дачники. К тому времени я уже немножко играла. Впервые попав на дачу Софьи Владиславовны, смущалась страшно и смотрела на пианистку, высокую, чуть полнеющую, с важной осанкой, как на богиню. Так легко, так красиво играла она. Мое любопытство не осталось незамеченным. Помню, пианистка строго сказала:

— Ну-ка, милая, садись за рояль.

А рояль огромный, черный, с открытой крышкой. Я робею перед ним.

— Ну-ну!

Я играю что-то.

— Еще.

Я снова играю.

— Еще.

Я играю еще.

— Покажи-ка руки! — строго попросила Софья Владиславовна.

С замирающим от страха сердцем я протягиваю ей руки, не в силах сдержать их дрожь.

— Пальцы — длинные. Ладонь — широкая. И растяжка между пальцами ничего, нет, в самом деле хорошая растяжка.

Пианистка говорила как бы про себя, держа в руках своих мои руки и оценивающе рассматривая их.

— Нонна, Нонна! — позвала Софья Владиславовна свою дочь. — Иди сюда.

— Что, мама? — Нонна вышла из соседней комнаты, расчесывая белые короткие волосы.

— Я ее буду учить. — Софья Владиславовна не спрашивает меня, хочу ли я учиться, а просто решает за меня. — Мечтала я Нонну сделать пианисткой. Знаменитой! Да вот не получилось.

— Ну, мама…

— Что поделаешь, если она не понимает, что такое музыка.

— У меня же нет слуха, мама. Ты сама говорила, что мне еще в детстве слон наступил…

Рыжие глаза ее смеются.

К тому времени, когда мы впервые встретились с Леонтием, я уже играла «недурно», как говорила моя строгая и добрая учительница. Да… Леонтий стоял тогда у окна и слушал. Мне казалось, что играла только для него и что он понимал это, потому так внимательно глядел на меня из-под крупных бровей. А я думала: «Какой глубокий, серьезный… Нонна вовсе не подходит ему». Потом, когда мы уже жили с ним вместе, я спросила его, почему он увлекся Нонной.

— И вовсе я не увлекался. И она не увлекалась, — сказал он.

— Да?

— Не знаю, что ее привлекло. Может быть, мой отец.

— Твой отец?

— Да. Академик Колосветов. Хирург. Но он оставил семью, когда я был еще маленький. — Крупные брови Леонтия сошлись к переносице. — Мама вырастила и воспитала меня. Мама…

Он, помню, долго молчал. Потом проговорил с усмешкой:

— Нонна узнала об этом и потеряла ко мне интерес. Ей ведь нужны были связи академика. Видишь, как случается. — И добавил шутливо: — Потому я и не сказал тебе об академике. Вдруг разлюбишь…

Леонтий работал в мастерской картографического треста Министерства геологии. К его работе я относилась с благоговением и вместе с ним радовалась прибавлению богатств, открытых геологами в тайниках земли.

Как-то он пришел домой взволнованный:

— Не сердись, Аннушка. Уговорили меня ребята, однокурсники, ехать с ними в Сибирь. Очень важная работа. Нас поведет опытный геолог Пархитько.

Я долго не могла ничего сказать. У меня ведь были свои заботы…

— Такие печальные у тебя глаза, Аннушка, — заговорил Леонтий, глядя на меня. — Не хочешь, чтобы я ехал?

— Что ты! Надо ехать…

В тот вечер я не решилась сказать ему, что ждала ребенка…

Я часто думаю, что он вернется. До сих пор не верю, что его нет.

«Да, он скоро придет, — думаю я, садясь на стул и укладывая голову на подоконник. Подоконник вздрагивает от ударов копра. — Он скоро вернется, мой Леонтий».

Засыпаю. Мне кажется, что я просыпаюсь тотчас же, но, взглянув на часы, удивляюсь: уже утро. Четко рисуются силуэты кранов на фоне посветлевшего неба. Копер затих, видно, кончилась ночная смена.

Я сажусь за стол, вчера не бралась за уроки. Ночные воспоминания и думы возвращаются вновь и отвлекают. Отвлекает пианино, на которое просто нельзя не оглянуться… В конце концов я все-таки беру себя в руки и просматриваю все, что нужно к урокам. Потом бужу Лизуту и собираю ее в садик.

— Мама, ты сыграешь? — уже одетая, спрашивает Лизута.

— Вечером. А то опоздаем на работу.

— Хорошо, — говорит Лизута.

…Сегодня диктант по русскому языку. Я почему-то нервничаю и спешу. Ученики не успевают, переспрашивают друг у друга, поглядывают на меня с недоумением. Андрей, сидящий за партой один, все время оглядывается. Я заставляю его встать и будто забываю разрешить ему сесть за парту. Он стоит недовольный, но класс как-то вдруг успокаивается. Остальные уроки проходят интересно и активно, я увлекаюсь, и ничто уже не мешает мне. Андрея нужно было оставить после уроков. Но я знаю, что дома меня ждет пианино. Он, благодарно взглянув на меня, убегает первый. Сегодня мать не будет его наказывать.

Софья Владиславовна как-то говорила, что у меня «хорош, очень хорош Брамс». Я начинаю с Брамса. Венгерский танец номер пять! Какая музыка, а названа… номер пять.

Когда я сажусь за пианино, у соседей за стеной стучат топоры, визжит пила. Я знаю — там ремонтируют пол. Оборвав стремительный танец, я удивляюсь чуткой тишине. Не слышно ни топоров, ни пил, даже копер под окном замер. Звуки, кажется, околдовывают не только меня, но и все вокруг. Я снова играю. Не сразу слышу звонок. Он каким-то образом вплетается в музыку, и лишь когда делается более настойчивым и резким, я наконец различаю его.

— Андрей, — не без удивления говорю, увидев в дверях своего ученика. — Проходи.

— Меня послали…

— Ну проходи, объяснишь. — Я думаю, он пришел извиниться, но ошибаюсь. Войдя в комнату, мальчик говорит:

— Меня послали… Просит десятый класс. Их учитель музыки заболел. Играть некому. А они готовятся к спортивному празднику. В Лужниках. Знаете?

— Знаю. Присядь. Хочешь, я тебе сыграю?

Андрей кивает большой стриженой головой и с недоверием глядит на меня серыми круглыми глазами. Я играю несколько этюдов Гедике (когда-то я начинала с них учебу у Софьи Владиславовны). И вдруг, как вчера, стремительный Шуберт завладевает мной, мне кажется, что из-под моих пальцев струится-бежит вода, и жернова вертятся и пляшут, и руки мои спешат, спешат за звуками, которые рождаются во мне самой…

Я оглядываюсь. Андрей стоит позади меня с прижатыми к груди руками. Никогда не видела я такого волнения на его лице: будто он куда-то торопился, ему преградили дорогу, и он боится, что не поспеет ко времени.

— Что с тобой?

— Ничего…

— Тебе нравится музыка?

Он молчит. Но глаза его уже не кажутся мне глуповато-упрямыми. Это совсем другие глаза.

— Ты хотел бы играть?

— У меня не получится… — Он шевелит пальцами. — У меня они ленивые.

— Что ты! Ну-ка покажи руки.

Пальцы у него короткие, с обгрызенными ногтями, с потрескавшейся, жесткой кожей. Я думаю: в школе он никогда не показал бы мне свои руки, он демонстративно сунул бы их в карманы.

— Ты вполне можешь играть, — говорю я. Мне почему-то думается, что именно музыка может увлечь этого упрямого, своевольного мальчишку. — Ну-ка, давай попробуем подобрать гаммы. Попробуй.

Он подходит к пианино, несмело прикасается к клавишам. Но пальцы не слушаются его, и он огорченно опускает руки.

— Вот, Андрей, до. Ну, дальше.

И хотя он сбивается, но стройность звуков восхищает его.

— Видишь!

Он не отрывает взгляда от пианино. Я узнаю в этом мальчишке себя. Я ведь также когда-то впервые смотрела на старое пианино, когда осмелилась и зашла в музыкальное училище, там, в нашем городке. Черный тусклый ящик виделся мне сказочной шкатулкой, и надо знать какое-то волшебное слово, чтобы сделать его послушным себе. Может быть, Андрей не думал сейчас об этом волшебном слове, но во взгляде его я вижу восхищение, а в позе — неуверенность. Потом он говорит угрюмо:

— Вам надо идти, Анна Степановна.

— Ах да! Вот видишь, как мы с тобой увлеклись. Уроки еще не делал?

— Нет.

— Скажи маме, что я прошу ее сходить за Лизутой. Вот ключ, передай ей.

— Ладно. — Андрей мнется. Спрашивает: — А когда можно зайти послушать?

— Сделаешь уроки и заходи.

Девочки ждут меня. В зале прохладно, и они, все в спортивной форме гимнасток, сбились у батареи. Окружают меня, помогают раздеться, суетятся, мешают друг дружке. Чуть ли не на их руках подымаюсь на сцену к пианино. Сажусь. Гляжу в зал. Девочки, все такие рослые, длинноногие, делаются серьезными, строятся. Первые звуки спортивного марша… Он мне не нравится своим однообразием, но я скоро забываю об этом, увлекшись красивыми движениями девочек. Я любуюсь их молодыми, гибкими телами и думаю, что когда-то моя Лизута будет такой же. Как долго еще до этого!

Я много играю, сопровождая то упражнения на турнике и брусьях, то вольные движения. И вот перерыв. Откуда-то появляется мяч. Девочки, будто и не устали нисколько, начинают бегать по залу. То и дело слышится сочное шлепание мяча о ладони. А когда мяч вырывается, все устремляются за ним. Раздается смех и визг. Девочки не стыдятся меня. Я ведь всего-навсего учительница начальных классов. Меня это не тяготит. Я сижу, откинувшись на спинку стула, и думаю, насколько я старше их. В их годы я уже была на пороге самостоятельной жизни…

— Анна Степановна, Анна Степановна, — слышу я, — идите с нами играть. Замерзнете же!

Скоро я увлекаюсь игрой, начинаю не хуже девочек ловить тяжелый кожаный мяч и забываю, что я старше их и что, может быть, мне неприлично носиться вот так, как они. Правда, замечаю, что игра делается менее шумной, без свалок и крика.

— Анна Степановна, ваш!

Мяч летит на меня, я его не удерживаю. Резкая боль в локте правой руки заставляет меня вскрикнуть. Девочки бегут ко мне. Я двигаю рукой — в локтевом суставе уже нет боли, она переместилась в запястье. Я двигаю пальцами и вскрикиваю, не столько от боли, сколько оттого, что вижу: безымянный палец не действует. Он согнут почти до самой ладони…

Палец сломан!

3

Дежурная сестра районной поликлиники укладывает палец в лубок и туго забинтовывает. Диагноз — отрыв сухожилий.

Я радуюсь: не перелом все-таки!

— Это бывает и похуже перелома. Завтра врач все объяснит.

Но до завтра целая ночь. Целая ночь неведения: буду ли я играть? Лучше не думать об этом. Сажусь за тетради. Немного забываюсь. Не замечаю, как это приходит, только вдруг начинаю ощущать, что позади меня кто-то стоит и ждет. Оглядываюсь. Пианино! Черное полированное зеркало со скромным рисунком — резьбой. Тускло отсвечивают педали. Недоумевают и ждут. Я отворачиваюсь. Держу перед собой больную руку. Всего один палец… Безымянный… Кто бы подумал, что без него нельзя жить. Раньше я и не замечала, что он есть у меня.

Лизута спит.

За окном молчит копер.

Пианино ждет. Нет, я не могу с ним наедине. Одеваюсь, выхожу. Воздух весь пропитан луной и морозом — зеленоватый, колкий. Руку несу, как ребенка или как тетради, прижимая к груди. Люди не знают, какое горе несу я. Кто подумает, что белая куколка пальца — это мое горе.

Под бинтом палец горит. Может быть, лучше, что ему так горячо?

Брожу долго. Кругом обхожу высотный дом на площади Восстания. Иду мимо зоопарка. Трамвайные рельсы поблескивают, как педали пианино.

Опять пианино! Я не хочу о нем думать. Гоню от себя звуки, которые беспрестанно рождаются — из хруста снега под ногами, от вскрика птиц в зоопарке, просто из звонкого морозного воздуха.

Хочу убежать от этих звуков, но они всюду со мной. Что же это такое?

Бегу домой. В подъезде встречаю Ганну. Во взгляде ее молчаливый укор.

— Лизуту-то зачем одну оставляешь? Испугать недолго, — говорит она, глядя куда-то в угол. — Лень было меня позвать…

Я молчу. Она отпирает лифт, и мы поднимаемся. Лизута спит, посапывая. Она похожа на отца. Не женские черты. Что ж… зато в ней будет жить отец, которого она ни разу не видела.

— Ты бы уснула. — Ганна несмело подходит ко мне. — Усни, и ночь пройдет-пробежит, не заметишь. Болит?

— Нет. На душе тяжело. Жизнь все время отворачивается от меня, спину показывает. От этого тяжело.

— Из-за пальца такие думы.

— Ох, Ганна, ты же знаешь, что значит для меня палец. Всего один палец.

— Знаю.

— Так что не утешаешь?

— Ну тогда давай сядем в обнимку и станем причитать, голосить: «Ох, жизнюшка ты наша нескладная…» Она услышит нас и вернет нам мужей, счастье вернет. Как в сказке.

Я молчу. Знаю, что жизнь у Ганны не слаще моей. Муж умер. Сын вырос без догляда, с таким горе уже сейчас, а что дальше будет? Мне жаль Ганну. Хочется обнять ее.

— Ты иди, — говорю я. — Завтра ведь на работу.

— Какая у меня работа — у лифта стоять, — вздыхает Ганна. — А ты пораньше в поликлинику запишись. Ну и не улыбайся так грустно, Аннушка… Что ты, право. Будешь играть.

Аннушка…

Так меня звал только Леонтий. Больше никто. Теперь ото всех слышу: Анна Степановна. И ни от кого — Аннушка.

Засыпаю не сразу. Не знаю, как уложить руку. Запястье распухло. Болит под мышкой.

То ли во сне это, то ли наяву… Я сижу и перебираю письма Леонтия. Их много, целый ворох. Распечатываю и складываю в стопку. Читать буду потом, когда раскрою последнее. Но ворох все растет. Я барахтаюсь, не в силах справиться с белым потоком… Просыпаюсь. Рука угомонилась, боли не слышу.

…Писем Леонтия у меня много. Из экспедиции он писал каждый день и отправлял с оказией по нескольку штук сразу. Получив пачку, я разрезала конверты и складывала письма по датам их написания. Читала по порядку. Потом перечитывала пачку с конца, с последнего письма.

Помню, я лежала в родильном доме. Письма мне приносила Ганна, по одному через день. Это меня удивляло — ведь письма, я знала, шли всегда пачками. Ганна сердилась: «Откуда мне знать, если почта…» Потом, когда я была уже дома, письма приходили все реже и тоже по одному. И с датами получалось что-то неладное: сегодня я вынимала из ящика письмо от двадцатого числа, через три дня — от пятого. Я читала письма Леонтия и еще не знала, что его уже не было в живых, что Ганна скрывала от меня телеграмму, перехватила последнюю пачку писем и по одному выдавала мне, стараясь оттянуть страшную минуту. Сейчас я не могу ненавидеть ее за этот обман. Она ведь хотела помочь мне.

А письма все шли и шли. Чувствуя недоброе, я обратилась в министерство. Там удивились моему появлению: они были уверены, что переехала на другую квартиру и не оставила адреса. Именно так сказала приезжавшим из министерства работникам лифтерша в нашем подъезде. Ганна сказала…

Весной я поехала в Сибирь, оставив дочь на попечение Ганны. Свекровь, страдавшая пороком сердца, умерла, не выдержав горя, и Ганна стала моей главной опорой.

Угрюмо молчавший всю дорогу от Красноярска до распадка Ат-Урех Сергей Пархитько, геолог лет тридцати пяти с тоскливыми карими глазами, не докучал ни рассказами, ни расспросами. Из экспедиции он один остался в живых и, казалось, не рад был этому.

И я сейчас вижу перед собой широкую, как море, сибирскую реку, гранитные скалы и уходящие к горизонту безбрежные леса. От пристани долго плывем на лодке. Сворачиваем в устье таежной речки. Пихты и ели подступают к самой воде. На всем лежат густые тени тайги. Временами мы пробираемся под стволами упавших деревьев, точно под арками низких мостов.

— Вот она какая, речка Ат-Урех. Усыпана золотом и соленая от пота и слез, — сказал Пархитько, не глядя на меня.

Распадок, названный по имени речки, полыхал ярким цветом багульника. В лучах вечернего солнца казалось, что все вокруг кипит. Ничего более красивого я еще не видела никогда. Но скоро распадок помрачнел: густые тени скалистых гор, что подымаются слева, упали на кипень багульника и погасили ее.

Пархитько торопливо шел тропой, которая была известна только ему. Я и лодочник старались не отстать. Но разве угонишься за ним? То и дело геологу приходилось останавливаться и поджидать нас. Он стоял, точно немой, и, дождавшись, когда мы поравняемся с ним, молчаливо шагал дальше. Только однажды он спросил глухо:

— Не устали? Привал.

Мы расположились на каменном уступе. Оказывается, уже поднялись в горы. Вокруг нас темнели голые скалы. Геолог разжег костер. Его свет казался мне робким среди угрюмых скал, в сгущающейся темноте. Я спросила:

— Как вы оказались в горах? Вы же обследовали реку.

— Шли на базу. Напрямик через горы. Дело было уже сделано.

На красном лице геолога плясали отблески костра.

— Мы устали. Разбили палатку и уснули. Разбудил нас страшный грохот. Мы с Леонтием успели выскочить. Двое попали в осыпь. Утром мы увидели их, засыпанных почти с головой. Осыпь двигалась медленно. Они были еще живы. Но мы не могли им помочь. Я знал это. Леонтий не хотел меня слушать. Я молил его, чтобы он не смел ступить в осыпь: задень ее — и она хлынет неудержимо. А он ступил…

Геолог замолчал. Заросший щетиной большой кадык на худой его шее трепыхнулся жалко и беспомощно.

Лодочник лежал на спине и слушал. Кругом были скалы. Неверные отблески костра ложились на их подножие слабыми мазками. Небо с алмазной пылью звезд висело над всем этим бесконечно молчаливым миром. «Зачем я затеяла поездку сюда? Зачем заставила человека переживать все это заново?..» — ругала я себя.

Утром, еще до рассвета, мы отправились обратно к речке. Геолог ни слова не сказал, когда я ему заявила, что идти дальше незачем. Пожалела его…

…Картины, вызванные воспоминаниями, не дают мне покоя. В который уже раз я раскаиваюсь, что не пошла тогда дальше и не увидела осыпь, могилу Леонтия.

Как будто от этого жизнь моя могла сделаться счастливее.

Ганна приходит рано. Наставляет:

— Торопись в поликлинику…

Я собираю Лизуту в садик. Больной палец мешает одевать ее. Мы готовы идти, как раздается телефонный звонок. Знакомый голос заставляет сердце до боли сжаться. Привычное, по-матерински нежное обращение еще больше волнует.

— Милая, как у тебя дела? Где проигрываешь? Ты так давно не была у меня…

Да, я давно не была у вас, Софья Владиславовна, и еще долго-долго не буду. Храбрюсь, говорю бодро:

— Купила пианино.

— Милая, так это же прелестно! — раздается в трубке. — Сегодня же приеду. Хороша ли вещь?

— Очень хороша. Но расстроено. Настрою, тогда приезжайте. Я позвоню.

— Скоро я уеду на гастроли… Может, прислать настройщика? Отличный мастер у меня есть.

— Нет, нет, не затрудняйте себя, Софья Владиславовна. У нас в доме свой. И очень хороший…

4

Врач сидит спиной к двери, что-то пишет. Молоденькая сестра бросает инструменты в ванночку, над которой вьется пар. Они звякают.

Стою. Молчу. Наконец врач кладет ручку и оборачивается. Я вижу кавказское лицо, очень темное рядом с белым халатом и белой докторской шапочкой. Узкие, острые, как лезвия, глаза черным-черны. Густые брови, горбатый нос. Вдруг на темном лице вспыхивают белые зубы. Врач улыбается, пристально смотрит на меня, говорит:

— Ай, ай, какие печальные глаза! Совсем такие печальные. Зачем?

У него гортанный резкий голос восточного человека.

— Садитесь. Будем смотреть, что с вами приключилось.

Я сажусь, говорю, что это случилось вчера, что я пианистка.

— Пианистка? — переспрашивает врач.

— Да, пианистка, — упрямо повторяю я.

— Ай, ай, как же вы неосторожны. Разве можно так?

Я чувствую, что по щекам моим текут слезы, но мне не стыдно их. Я молчу.

Он сам снимает бинт. Меня обнадеживают уверенные движения смуглых рук доктора с чуткими пальцами. Они ощупывают больную фалангу осторожно и в то же время стремительно, на миг замирают, будто прислушиваясь к моему пульсу.

Минуту доктор сидит молча, что-то исправляет в моей карточке, говорит озабоченно:

— Нехороший случай. Совсем нехороший.

Оборачивается и опять пристально смотрит на меня.

— Зачем слезы? Вовсе не нужны слезы, — говорит он с укором, и голос его вдруг делается глубоким и мягким. — Не надо волноваться, все будет хорошо, Анна Степановна. Наложим гипс. Недели две, и сухожилие прирастет. А не прирастет — будем делать операцию. Совсем нежно-нежно.

Я думаю, что доктор просто успокаивает меня, но и за это я ему благодарна. Доброе слово в такую минуту сильнее лекарства.

Он снова молчит, что-то пишет в истории болезни и снова оборачивается ко мне. Как бы вслух думает:

— А вам повезло, Анна Степановна. Академик Колосветов сегодня принимает. Попробуем к нему попасть. Совсем хорошо будет.

И доктор поспешно выходит, бросая на ходу:

— Подождите в вестибюле. Немного надо подождать. — И улыбается, сверкая зубами.

У него легкая, летящая походка кавказского человека, привыкшего неслышно ступать мягкими сапожками. Идет по коридору стремительно, чуть нагнувшись вперед, будто взбирается на крутую гору. Полы белого халата развеваются, напоминая крылья птицы.

Почему мне не пришло это в голову раньше! Почему только тогда, когда я взглядом проводила врача до белой высокой двери, тревожная догадка осенила меня? Академик Колосветов… Хирург… Отец Леонтия… Он вот тут, за этой дверью.

Я никогда не видела его (он даже не был на похоронах моей свекрови, лежал тогда в больнице). Ничего плохого Леонтий мне о нем не говорил. Я не знала, почему он оставил семью. Но он всегда казался мне человеком нечистым. Помню, узнав о гибели Леонтия, он позвонил мне и спросил, не нуждаюсь ли я в чем. Я сказала, что нет, не нуждаюсь. Я не хотела получать от него помощь. И он больше не звонил и ни разу не пытался встретиться со мной. И вот сейчас он должен решать мою судьбу.

Академик… Прежде всего он должен быть большим человеком, идти на несколько шагов впереди других к тому идеалу новых людей, о которых каждому из нас говорили еще в школе. А он бросил жену и сына, ничего не оставив им, кроме своей фамилии.

А лицо, наверное, у него румяное, благородное.

Нет, я не пойду к академику… Ни за что!

У двери меня догоняет гортанный голос врача:

— Анна Степановна… Прошу не уходить. Очень даже прошу не уходить.

Врач подходит ко мне, берет за руку и ведет, как маленькую. Это обезоруживает меня, и я, не сопротивляясь, иду за ним.

Ганна говаривала, что Леонтий похож на отца. Ничего подобного! Только слепой может не увидеть, что Леонтий не взял от отца ни одной черточки. Академик щуплый, ростом маленький, с мелкими чертами лица, с гладким зачесом от природы жидких волос. Руки у него совсем как у мумии — прозрачные, невесомые, только большие вздувшиеся вены и говорят, что это руки живого человека. Минуту он пристально глядит на меня. Глаза у него старческие, беспомощные, но бесконечно умные. А у Леонтия были дерзкие глаза, умеющие в тот же миг делаться нежными.

— Колосветова… Редко встречаю однофамильцев.

Я молчу.

Он читает мою карточку. Там ведь написано, где я живу! Потом снова смотрит на меня, и желтоватое лицо его делается грустным. Я сижу, до боли в скулах стиснув зубы. Молчу, чувствую, как дрожит подбородок. Могу заплакать или сказать дерзость. Я ведь могу обидеть человека, если очень не люблю его, и могу заплакать, если чувствую себя бессильной. Но у меня хватает сил не сделать ни того, ни другого. Я молчу.

— Успокойтесь, — говорит академик и берет мою руку.

Мне кажется, его пальцы сделаны только из костей, такие они жесткие. Хочется вырвать руку, но силы покидают меня. Я сижу, вся сжавшись.

— Какое вы лечение думаете назначить, доктор Харебов? — спрашивает он.

— Гипс.

— И назначьте… — Академик говорит что-то по-латыни и снова переходит на русский: — А если срастание не произойдет?

— Будем делать операцию.

Какое-то подобие улыбки трогает тонкие губы старика.

Гипс холодный. Палец нестерпимо ломит.

Я иду домой. Странно, что вот уже несколько дней меня не преследуют звуки. Отупела, что ли?

5

Дома меня встречает Ганна.

— Была на приеме у свекра, — говорю я. — Он сам смотрел мой палец.

Ганна глядит с тревогой. Спрашивает:

— Узнал тебя?

— Наверно, догадался.

— Лучше бы ты сама все сказала…

— Что ты! Я не могла этого сделать. Я не прощу ему, что он бросил Леонтия.

— Бросил… — недовольно говорит Ганна. — Знаешь ты! Все у них не так было…

— Не так? Что не так?

— Все.

— Не морочь мне голову!

— И не морочу. И никакой он тебе не свекор…

— Не свекор? Может, это не тот Колосветов? Леонтий-то совсем не похож на него.

— Тот самый… А не похож, это другое дело…

Ганна спохватывается, замолкает.

— Так что же другое?

— Не отец он Леонтию…

— Не отец? Что ты болтаешь?

— И не болтаю. Отец другой! Летчик. Герой. Все газеты о нем писали.

Передо мной вдруг возникает лицо Леонтия, в котором все крупно, и лицо академика с мелкими чертами, высохшее и желтое, как у мумии… Будто издалека доносится до меня голос Ганны:

— В армию взяли академика, да он тогда и академиком-то еще не был. Ну, его жена, свекровь-то твоя, где-то встретилась с тем летчиком. А когда Леонтий родился, рассказала обо всем мужу. Академик не верил вначале, потом стал упрашивать жену, чтобы никто об этом не знал: хотел, чтобы Леонтия считали его сыном. А жена не могла жить с академиком. Слишком добр он был к ней. Ушла она.

— Ты все это сочинила! — кричу я. — Сочинила, Ганна!

— Зачем сочинять? Она сама мне рассказывала. Сколько дней-ночей я провела у ее кровати! В последний день перед смертью она и рассказала мне…

— Почему ты раньше скрывала это от меня?

Помолчав, Ганна говорит:

— Старика академика жалко, иначе ты так и не узнала бы ничего. Ты ведь у него еще будешь. Совсем убьешь его своей неприязнью. А в чем он виноват? Сама видишь…

Да, академик, выходит, ни в чем не виноват. А столько лет я думала о нем как о самом последнем человеке.

Ганна стоит спокойная, как всегда, будто никакие бури, никакие человеческие страсти никогда не бушевали вокруг нее. Говорят, в войну по ночам она вот так же спокойно стояла на крыше дома, хватала клещами брызгающие огнем «зажигалки» и бросала их в ящики с песком. Спокойно и безропотно живет она без мужа, никому не жалуется на свою жизнь.

Я не сержусь на Ганну. За что мне на нее сердиться? Я ведь никогда не придавала значения тому, что Леонтий — сын академика… Но какая-то непонятная тревога овладевает мной: зачем это нужно было ему скрывать от меня?

— Да и не знал он ничего, — отвечает Ганна на мой вопрос. — Это долгое время было тайной двух людей. Когда узнала об этом я, Леонтия уже не было.

«Странные какие слова, — „уже не было“», — думаю я и вспоминаю распадок Ат-Урех.

— Ты бы не думала об этом… — осторожно говорит Ганна. — Прошлого не вернешь, от будущего не отмахнешься.

— Будущее! Вот оно, в гипсе, мое будущее.

— Скажешь тоже. Сердце в гипс не упрячешь.

Я не люблю, когда говорят о моем будущем. Жалеют вроде. А жалеют — значит, не верят в твои силы. Я знаю, у Ганны это идет от доброты душевной, но все равно мне неприятно. Ганна, кажется, понимает, что сказала не то, и тяжело вздыхает. Говорит о другом:

— А с Андреем что-то сделалось… Без конца спрашивает, когда палец твой вылечат.

— В классе что-нибудь?

— В классе все хорошо. Новая учительница, говорит, меньше спрашивает. Двойки перестал приносить.

— Вот молодец! — радуюсь я. Но непрошеная мысль тревожит: четыре года бьюсь с ним, а он за неделю без меня стал другим. Что-то не так я делала.

Ганна чему-то улыбается. Видно, довольна тем, что произошло с сыном.

— Надо бы за Лизутой его послать, в садик, — говорю я, вспомнив, что «рабочий день» у моей дочки, должно быть, уже кончился.

…Лизута одета по всем правилам и укутана теплым платком.

— Сам укутал? — спрашиваю я Андрея, когда он, сопя, развязывает стянутые узлом концы платка.

— Мороз-то какой, Анна Степановна…

После ужина мы с Андреем разучиваем гаммы. Он стыдится за свои руки с непромывающейся кожей и обгрызенными ногтями и, как только перестает ударять по клавишам, прячет их. Разучивать ноты ему неинтересно, хочется сразу играть «какую-нибудь музыку». Слух у него есть. Когда я ухожу в ванную, чтобы вымыть перед сном Лизуте ноги, Андрей одним пальцем наигрывает. «Чижика». Научился когда-то! Наверное, на переменах бегает в спортивный зал и там упражняется на пианино.

— На сегодня все, Андрей, Лизута будет спать, да и у тебя, наверно, уроки еще не сделаны, — говорю я.

— Сделаны, — утверждает он. — Теперь я все делаю вовремя.

— Да? Вот молодец.

Я чувствую, как слова мальчика больно колют меня. И помимо моей воли вопрос срывается с языка:

— Почему ты без меня таким хорошим стал, а? Вон и мать говорит…

Голос мой звучит холодно. Но мальчик не улавливает холода, отвечает просто:

— Я стараюсь, Анна Степановна. А то новая учительница подумает, что вы нас плохо учили. Вы нас вовсе не плохо учили. И она говорит, что мы программу хорошо знаем. Даже больше знаем, чем полагается…

Умный, славный Андрей! Извини меня, я стала такой эгоисткой. Только о себе и думаю. Совсем, совсем плохо это…

Сидеть день за днем дома без дела — пытка. Ни шить, ни писать не могу. Пробую играть одной рукой — только расстраиваюсь…

«Доктор Харебов, неужели я не смогу больше играть?»

Сегодня поздно вечером, уже засыпая, я слышу доносящийся откуда-то издалека гортанный, глубокий голос: «Не волнуйтесь, Анна Степановна. Все будет хорошо, совсем хорошо…»

Черные лезвия узких глаз внимательно смотрят на меня. Я убегаю от них, убегаю от гортанного голоса…

Морозный воздух кажется дымным. Режет ноздри. Я бегу. Трамваи летят по звонким рельсам. Когда на остановке распахиваются двери, из вагонов валит пар. Это тепло людей, тепло их дыхания. «Закрывайте скорее двери, берегите это тепло! — кричу я. — Без него так плохо жить человеку…» Трамваи идут и идут. А мне кажется, что это один, и такой длинный, что я никак не могу ни обогнать его, ни отстать от него… Вдруг где-то в стороне раздается гортанный вскрик. Я вздрагиваю. Что это? Ах, это кричит какая-то птица в зоопарке… Голос птицы чем-то схож с голосом доктора Харебова. Гортанный и глубокий. Голос юга… Кажется, это лебедь. Но, говорят, лебеди не кричат…

Обогнув железную ограду, подбегаю к озеру. Оно занесено снегом. Только в одном его конце, где на берегу стоят громадные, белые от куржака деревья, темнеет полынья. Над ней пар — будто дымится вода. Лебеди сливаются со снежной белизной, их не видно. Только следы на снегу. И вдруг я вижу лапы. Черные на белом снегу. Голые и беспомощные. Чтобы заманить лебедей в теплую, дымящую полынью, я бросаю туда белые мягкие куски булки. По полынье, величаво неся красивую маленькую голову на длинной выгнутой шее, ко мне плывет черный лебедь… Вокруг него снуют проворные утки. На черного лебедя я гляжу без жалости — он не кажется мне беззащитным. Он проворно хватает куски булки и, выпрямляя шею, глотает их. Белые лебеди важно шагают к воде. Я подхожу. Они, недоверчиво косясь, отступают, переваливаются на черных лапах по белому снегу. Кажется, хотят что-то сказать, но лишь встревоженно дергают маленькими головками.

Ну крикните, крикните, мне так хочется услышать ваш голос! Раздается громкий гортанный вскрик черного лебедя. Я бегу от него. Этот вскрик, и скрип снега под ногами, и куржак на гигантских деревьях, сверкающий на солнце, — все сливается в одну гамму, звучащую неожиданно и резко, как боль… И сквозь этот буйный вихрь звуков снова доносится до меня мягкий гортанный голос Харебова: «Не беспокойтесь, Анна Степановна. Все будет хорошо, совсем хорошо…»

Это в моем сне кричали черные лебеди…

Говорят, они кричат к счастью.

ОТВЕРЖЕННАЯ

— Ты уже не любишь меня? Вижу — не любишь…

— Как ты можешь об этом!

— Ладно, не буду. — И через минуту: — Подай мне зеркало, оно в тумбочке.

— Брось, зачем тебе зеркало?

— Надо. Я теперь некрасивая и не нравлюсь тебе.

— Ты всегда была красивая…

— Была, — вздохнула она.

— Ты всегда красива, Инка, — поправился он.

— Видишь, — сказала она непонятно. И опять попросила, чтобы он подал ей зеркало.

Он порылся в маленьком ящичке, тесном от рассыпанных таблеток, коробочек с порошками, длинноносых ампул, карандашей с губной помадой различных оттенков (неужто и тут она красит губы?), подержал резко блеснувший в глаза эллипс изящного зеркальца в серебряной оправе (его подарок к прошлогоднему дню рождения), но снова опустил его, прикрыв всем, что было в ящичке.

— Но тут его нет, — соврал он. — Я все обыскал…

— Видишь, — снова сказала она, и он теперь понял, что означало это слово.

— Хочешь, без всякого зеркала я обрисую тебя, хочешь?

— Ну? — Что-то похожее на интерес оживило ее глаза, она вспомнила, как они любили играть в зеркала без зеркал.

— Ты у меня красивая-красивая, — сказал он. — Я больше всего люблю твои глаза. Ни у кого нет таких глаз. Они как море, до дна просвеченное солнцем. Они как небо после весеннего дождя. Они как молодые васильки, когда лепестки еще не потемнели…

Он споткнулся, поняв, как нелепо звучали эти напыщенные слова в душной больничной палате в сумеречный вечерний час. Тусклый свет едва пробивался через высокое узкое окно, зажатое в толстые стены старого здания. Темный немой парк стоял внизу. Слова звучали кощунственно, ведь глаза ее, пустые и мертвые, были уже не ее глазами и пугали темнотой расширенных зрачков.

Ему послышалось, что она плачет, и он с виноватой поспешностью взглянул на нее, но она с вернувшейся вдруг страстью попросила:

— Продолжай…

— У тебя красивое лицо, — уже машинально произнес он, но она прервала его:

— Лучше не надо. Пусть…

Он опять не понял, что означало это «пусть». Она, наверно, вкладывала в него какой-то большой смысл, но он еще не научился разгадывать ее новую речь, до предела краткую из-за того, что ей трудно было говорить и особенно трудно мыслить. Слова подбирались скупо, их не хватало, и потому самое обыкновенное из них должно было стать емким, выражать все, что она чувствовала в ту минуту. Ему казалось, что она достигла высшей мудрости, как человек, видящий больше других, но он не понимал ее.

— Ты устала? — спросил он. — Извини, я тебя заговорил.

— Знаешь, я почему-то стала быстро уставать, но это проходит. Полежу, зажмурившись… И опять…

— Полежи, — сказал он. — Зажмурься, а я посижу. Я буду на тебя глядеть, как раньше. Когда ты спала, я любил на тебя глядеть. Ты ведь это знала?

Темные от густой синевы веки ее слабо дрогнули, она как бы кивнула ему в знак согласия. У нее не было уже сил, чтобы кивнуть головой.

Вошла сестра: укол! И капельницу надо поставить.

— Я выйду покурить…

— Иди, — разрешила она чуть слышно. — Только возвращайся. Мне еще много хочется тебе сказать. Знаешь?

Он вышел в коридор, широким шагом миновал лестничную площадку, остановился у окна. Его душили слезы. Дрожащими руками он ощупал карманы пиджака, брюк. Сигарет не было. Наконец он нашел их в кармане халата. Спички ломались. Закурив, он сильно затянулся, на душе стало покойнее. Как будто ему не хватало именно этого теплого и горького глотка, чтобы успокоиться.

Над черным больничным парком полоскался на ветру плотный красный закат. У него не было полутонов, и он не сходил на нет и не растворялся в ночной синеве, а сразу обрывался, будто кто его обрезал.

Вспомнилось, точно это было вчера…

Они пришли в ресторан еще днем. За старомодным готическим окном таял под солнцем снег. Смоченный асфальт дымился и был черный, — казалось, его только что залили.

— Знаешь, — сказала Инка, глядя, как дымился асфальт, — я хочу выйти и побегать по асфальту босиком. Я ступнями чувствую, что он теплый.

— Это вино горячит тебя. Тебе нравится «Карлов мискет»? Или выпьем что-нибудь покрепче?

— Нет, — сказала Инка, — ничего не надо. Мне хорошо от «Карлова мискета». Мне никогда не было так хорошо. Не веришь?

— Верю, — сказал он. — Я верю тебе… во всем. И даже в то, что ты сейчас побежишь босиком по мокрому асфальту.

— А что? — бросила она с вызовом и тряхнула головой. Ее тяжелые волосы цвета сосновой коры рассыпались по плечам и спине, и лицо ее стало маленьким, как у девочки.

«Наверно, официантка подумала, что это моя дочь, — мелькнула у него досадливая мысль, — сказала что-то насчет папаши. Вот уж не обучены такту… Но Инка молодец, будто и не слышала…»

Что и говорить, он выглядит рядом с Инкой этаким добрым папашей. Седеющие на висках волосы… Да, черт возьми, ведь только на висках! Лоб иссечен морщинами… Но ведь, когда он в настроении, их почти незаметно! Широк в плечах и в талии чуть раздался… Но ведь у него от рождения широкая кость! В душе усталость… Но Инка говорит, что ее еще никто так не любил!

И тут же досадливое:

«Откуда ей знать, как любят?»

И от ожившей вдруг ревности ему стало нехорошо. Он не мог вообразить, что у нее кто-то уже был, хотя теперь он точно знал, что это так и было. Он ревновал ее ко всем, кто у нее мог быть и был, и ненавидел ее в минуту этой нелепой ревности.

— Ты на меня сердишься? — озабоченно спросила она. — Я что-нибудь сделала не так?

— Нет, ты все правильно делаешь.

— Тогда зачем хмуришься?

— Не буду, — сказал он и улыбнулся виновато и подумал с укором: «Тебе-то что за дело до ее прошлого, старая, поношенная штиблета?»

И все-таки он ревновал ее, потому что любил.

— Тебе странно, что я такая девчонка? И я ведь в самом деле девчонка. Не веришь? — она показала ему язык, прищурила глаза и засмеялась.

— Ты просто чертенок, — сказал он и тоже рассмеялся. — Рядовой чертенок, в процессе эволюции утративший свой хвост.

— Ой как интересно быть чертенком! — все еще смеясь, сказала она.

И ему тоже стало весело, и он забыл о ревности и обо всем на свете, кроме нее.

— Ну выпьем, чертенок, — сказал он и налил ей золотистого «Карлова мискета». — Ты не заметила — цвет вина напоминает позднюю летнюю зарю?

— Нет, — ответила она. — Мне это как-то не пришло в голову. Да я не бывала в деревне. Кто в городе видит зарю?

— Хорошо, — сказал он, — нынче мы поедем с тобой в деревню. На весь отпуск. Будем пить молоко, спать на сене и наблюдать позднюю зарю.

Инка отпила вина, задумалась.

— Нет, — сказала она, — пожалуй, не поедем.

— Почему?

— Все равно узнают, и тебе попадет. Я знаю, за это попадает. Ты ведь руководящий.

— Ну, знаешь… Думать за меня…

— Будут обсуждать, сводить с тобой счеты, а ты будешь раскаиваться, просить у людей, которые сводили с тобой счеты, прощения. Зачем нам это, и только ради поздней летней зари?

«Откуда она все это знает?» — с недоумением подумал он, жалея, что никак не может понять ее до конца. Каждый раз он узнавал о ней что-то новое, и узнавал от нее самой. В первый раз, когда они остались вдвоем, она казалась ему недотрогой, по характеру, а не из-за каприза. Сотрудники его института были в театре: культпоход на «Диона». Ему спектакль не понравился. Молодые инженеры и лаборанты не соглашались с ним. Спорили, стоя в очереди за пальто, а потом и на улице, у поджидавшей его машины. Он подвез троих девчат до метро, а Инку до самого дома: оказалось, они жили почти рядом, на Ломоносовском. Но Инка тогда даже не разрешила проводить ее до подъезда.

Только позже, когда они стали встречаться, он догадался, что она не хотела, чтобы он провожал ее на глазах у шофера, и подивился ее предусмотрительности.

О ее бывалости он ничего еще не знал.

«Что же было после „Диона“? — подумал он. — Как все это завязалось, запоздалое и так потрясшее меня?»

Он стал вспоминать… Сигарета погасла в его руке. Догорела заря над больничным парком.

В палату он возвращался медленно. Никак не мог поверить, что перед ним сейчас будет та, которую он любил, молодая, длинноногая, немножко нескладная, как подросток, любящая его какой-то детской, заботливой любовью.

Он уже подошел к двери палаты и вспомнил, как это было.

А все было просто. Он позвонил ей в лабораторию и спросил о каких-то анализах, теперь уже не помнил о каких. Чувствовал, что краснеет от смущения и злости на себя, ладонь с зажатой телефонной трубкой вспотела. Всякую секунду он готов был бросить трубку, плюнуть и выбежать из кабинета, свидетеля его странного и ненужного разговора, но бросать трубку не хватало воли, и он, путаясь и не помня ни смысла разговора, ни того, с кем он говорит, закончил предложением о свидании, в которое через минуту уже не верил. Не верил, а все-таки поехал на Таганку, где в театре у него были знакомые, и он надеялся попасть туда с Инкой. Но у знакомых оказался выходной, в театр они не попали.

Побродили по Яузской набережной.

«Странной какой-то была река, — вспомнил он, открывая дверь в палату, — совсем свинцовая и ничто не отражала. Ни неба, ни зданий, ни деревьев».

Он вошел в палату. Инка спала, и он осторожно присел на табурет.

Ресторан и дымящаяся мостовая за готическими окнами… Это было потом…

Он попросил сделать ему пакет: две бутылки «Карлова мискета», два кило пепин-шафрана, яблок, которые ей понравились — у них желтоватая, сочная и ароматная мякоть, — и холодного мяса. Он еще не знал, зачем им этот пакет и куда они поедут, но все-таки заказал.

— Так много? — удивилась Инка. — Это ведь дорого…

Она всегда заботилась, чтобы он не слишком тратился: боялась подвести его, а значит, и потерять.

Он еще не знал тогда, что в жизни у нее было много коротких знакомств и быстрых расставаний, и горечь их уносила крупицу ее живой души. И он не знал также, что почти все знакомства ее почему-то складывались с семейными и что радости ее были как пища с чужого стола. И это было бы, конечно, унизительно, если бы она не знала, что любовь свою она не делит ни с кем, она цельная и единственная у нее, поднимала ее над всеми и делала чище других, потому что не заставляла лгать. И все-таки ее вечный страх перед неизбежной потерей мельчил ее, и она опускалась до того, что неусыпно оберегала его от неосторожных поступков. У нее была врожденная осторожность.

Это он потом все разглядел, когда прошло первое опьянение от сознания того, что ты любим молодым красивым существом, что кровь твоя по-молодому взбудоражена. А это было так приятно сознавать, когда он, приходя на работу, собирал свой ученый народ и говорил с ним и когда его вызывали к министру и он сообщал ему о ходе важных работ; он, оглядывая деловые лица своих сослуживцев в одном случае и вглядываясь в усталое лицо министра в другом, думал, насколько он счастливее их. И даже тогда, когда его распекали в министерстве или где-то повыше, он терпеливо выслушивал и не расстраивался, не приходил в отчаяние, и все от сознания того, что он неуязвим в своем счастье и распекающие не понимают, как они бедны в сравнении с ним.

И вот это существо, приводившее его в трепет одним звучанием своего голоса, гибкой походкой, удивительным естественным блеском густых волос цвета сосновой коры, лежало сейчас в каком-то нечеловеческом спокойствии. Он уже видел, что их разделяет что-то непреодолимое, как непреодолима черта между небытием и бытием, но он еще не мог не то чтобы поверить, а и подумать об этом.

«Она слишком поздно поступила в больницу», — сказала ему врач, старая седая женщина с грубым лицом, лишь вырубленным однажды, но так и не отшлифованным, замкнутая до молчаливости, однако все тонко понимающая. Это она распорядилась пропускать его в палату в любое время дня и ночи и быть с Инкой сколько угодно. Он так и не мог понять, то ли Инка просила ее об этом, то ли врач догадывалась, что нет у девушки другого близкого человека.

Ни Инка, ни он, конечно, не знали, что эта грубая лицом женщина каждый раз замечала, что после того, как он посидит в палате, жизнь девушки наверняка удлиняется еще на сколько-то…

— Ты здесь? — услышал он голос, чуть окрепший в сравнении с давешним. — Видишь, меня опутали разными трубками.

— Да, — сказал он. — Если можно, я останусь у тебя на всю ночь.

— Нет, — возразила она. — Ночью душно, и я вся сгораю в этом ужасном котле…

Она не сказала, что ночью просит все снять с себя. Если бы он увидел, какое дряблое стало у нее тело!.. Старуха старухой. Ей было страшно подумать об этом.

— Иди, — попросила она. — Я устала. Приходи завтра… Придешь? Как там у нас?

— Нормально, — сказал он. — Все как было. Ваша лаборатория получила премию.

Он еще что-то говорил ей о делах в институте и об их лаборатории — он туда теперь заходил как в пустой дом, но она уже не слушала его. Глаза ее лихорадочно блестели, утопая в жуткой синеве подглазниц и прозрачно-темных век.

— Иди и ни о чем не думай, — сказала она и слабо помахала ему рукой. — Поговорим завтра…

Он склонился над ней, и губы его, прикоснувшиеся к ее лбу, опалило сухим жаром.

Он вышел из больницы.

Воздух был влажен и прохладен, и не чувствовалось запахов весны. Над Москвой пронзительно сияла половинка луны, отрезанная будто по линейке.

Он помнил, что было после ресторана…

Электричка прогрохотала, унося в ночь пустые светлые окна.

— Дай я понесу пакет, — сказала она. — Я смотрю, тебе неловко, все перекладываешь из руки в руку.

— Он тяжелый…

— Ничего.

Он отдал ей пакет, и она ловко взяла его и понесла, как носят учительницы тетради и книжки — на сгибе руки.

Тропинка была узкая. Пока они шли полем, где тропинка возвышалась над осевшим снегом обочины, идти было трудно — ноги все время соскальзывали. В лесу тропинка проваливалась глубоко в снег, еще неподатливый и не тронутый по сторонам весенним теплом, но идти было уже легче. Он шел и все думал, как проскользнуть мимо сторожа в дачном поселке.

Но калитку они миновали спокойно: сторож окликнул уже вслед.

И хотя сторож вряд ли что понял, было до слез стыдно оттого, что приходилось красться, как вору.

— Тебе неловко? — угадала она его мысли.

— Еще бы! — сказал он. — Все это для меня нежданно-негаданно. Я жил спокойной жизнью и уже не ждал ничего. Во всем мне почему-то здорово везло, и ничего не надо было.

— Ты талантливый, — сказала она с нежностью в голосе.

— Да уж будет…

— А что? Сразу же после института получить Государственную премию! Это все знают.

— Да, было, — подтвердил он. — Тогда они назывались иначе. И какое-то время я даже стыдился ее.

— Чепуха! — сказала она рассудительно. — Как бы ее ни называли, но она оценивала работу людей.

— Ну вот, — продолжал он, — на работе везло. Дома было все спокойно. Я был верен жене, она мне, кажется, тоже. Выросла дочь, вышла замуж. Хороший парень достался девке. И вдруг — ты. Все во мне перевернулось. Я ведь и думать об этом не думал. Сколько в институте девчонок! Иной раз и заглядишься, и вздохнешь, и взгрустнешь, но забудешь так же легко, как и загляделся.

Ночь была студеная, уже по-весеннему звонкая. Эта звонкость слышалась в их шагах по смерзшемуся снегу, в ярких и на глаз звонких звездах над дачным лиственничным лесом, тоже звонким от тишины и весеннего ожидания.

А может, это кровь в нем звенела? Кровь в миллионах вдруг взбудораженных жилок?

А Инка сказала:

— Как тут тихо! И таинственно. В каждом домике мне чудится тайна. И за каждым деревом. Тебе не чудится?

— Я знаю, кто тут живет. Для меня они вчерашняя тайна.

— А все-таки… — Она не договорила.

«Да, — подумал он, шагая от больницы к метро. — Всего год назад это было. Нет, чуть побольше года. А пролетело времечко, как один день, бесшабашное и молодое. А говорят — молодость не возвращается!»

Они истопили печку.

— Ты любишь меня? — спросила Инка.

— Как никого и никогда.

Она помолчала. Простыни уже согрелись. В печке все еще потрескивало. Раздражающе пахло зимовалыми на морозе и оттаявшими сейчас яблоками. На желтом сосновом потолке висели капли. Их не было бы видно, если бы не тени, которые они отбрасывали. Тени делали капли длинными.

— Ужасно! — сказала Инка. — Что из этого получится? Я всегда остерегалась таких, как ты.

— Каких? — спросил он и насторожился.

— Безрассудных. И влюбчивых. И привязчивых. И честняг. Такие все воспринимают серьезно.

— Я, значит, такой?

— Ты хороший. Такие все хорошие. Я их всегда боюсь.

— Боишься? Почему?

— Ты же умный, зачем спрашиваешь?

— Скажи, скажи?

— Ну слушай… Такие обязательно нарываются на разные осложнения. В семье, на работе. Они непременно честны, храбры, хотят идти до конца. А я разве не человек? Разве не женщина?

— Ну?

— Ему кажется, что все нипочем. А когда начнутся спросы, он же раскается. Разве бросит семью, работу, машину, положение? Не бросит! Бросит меня.

Он долго лежал молча. В печке перестало трещать. За окном грустно вздохнул ветер. Где-то поскреблась мышь и затихла. На бумагу, на которой лежал недоеденный ужин, со звоном упала с потолка капля.

— С кем ты из наших была знакома? — спросил он, будто пистолет к виску приставил.

— Из наших? Да ты что? — В ее голосе послышалась растерянность. — Почему ты думаешь, что я с кем-то была знакома?

— У тебя странная манера знакомиться на ходу. Я видел это только что в электричке. Ты смотрела разным прохвостам в глаза, как будто тебе что-то надо от них.

— Это не прохвосты, это обычные пассажиры. Нет, пожалуй, не совсем обычные. Они интересные. С ними было весело. Разве ты не смеялся?

Да, он смеялся их анекдотам, но все равно…

— Я был зол, как черт.

— Ты ревнуешь? Разве это не глупо? Разве ты имеешь право?

— Но я тебя люблю!

— И я тоже, — сказала она. — Разве тебе этого недостаточно? Разве я с ними, а не с тобой? Помаши им ручкой и успокойся…

«Действительно, — подумал он, переходя большую пустынную площадь с угла на угол, — действительно, я был глуп и все воспринимал всерьез. Что мне от нее было надо? Она ведь вся была моя. Вся, до последней клеточки…»

Но его с самого начала пугала ее общительность, которая, он это понимал ясно, держалась на удивительном знании людей.

— Откуда это у тебя? Откуда? — настойчиво допытывался он.

— Дорогой, — сказала она то ли в шутку, то ли всерьез, — любовь — моя вторая профессия. Звучит? А она хороший исследователь…

Он тогда посмеялся вместе с нею. А это, оказывается, была правда. Тяжелая правда, в которую он и теперь не совсем верил. И когда он спросил ее прямо, называя это точными словами, она сказала, ничуть не обидевшись: «Что ты, дорогой! Я просто награждаю маленькой радостью таких, как ты. — И опять все это было вроде шутки. — Разве ты не согласен со мной?»

«Разве, разве…» Она любила это словечко. Оно придавало ее речи наступательность и выражало удивление. Милое, наивное удивление, которое заставляло верить ей, когда она говорила неправду, и не верить, когда говорила правду.

— Знаешь, — сказала она, когда все прошло и они успокоились, — я что-то проголодалась. Давай выпьем «Карлова мискета» и доедим твоего жесткого рябчика, которому послезавтра, наверно, было бы сто лет.

Он начал вспоминать, как они доедали рябчика.

Он все добивался от нее ответа насчет знакомства со своими, из института.

— Я тебя ревную ко всем мужчинам, — сказал он шутливо, но зная, что говорит правду, — готов всех разогнать и набрать только женщин. К ним я бы не стал тебя ревновать.

— Во, правильно, уволь всех мужчин, — засмеялась она. — Великолепная идея! Разве ты не можешь это сделать? Только учти, что все они пострадают безвинно.

…Рано утром они шли к первой электричке. Мороз заковал подтаявший днем снег, и они шли полем, напрямик, все время видя перед собой низкие огоньки станции. Наст хрустел под их ногами рассыпчатым сахаром. Но где-то в глубине их шаги отдавались гулко и тревожно. Он молчал и почти не глядел на Инку. Мучительное раскаяние — раскаяние всегда почему-то приходит утром — плотно сжало ему рот. Скулы болели от постоянного напряжения. Было неприятно, стыдно, что он примчался ночью в такую даль, как настоящий гуляка и распутник, хотя он сам да и все знают, что он не такой, что все это ему ни к чему, да и поздно. Молодость прошла, второй не будет. Теперь ее можно лишь разыграть. И он никогда не умел играть в молодость. Он никогда и не молодился, считая, что все должно идти как идет. Он не знал, как посмотрит в глаза жене, что скажет на ее молчаливый неизбежный вопрос. Врать?.. Мелко и мерзко…

Инка ни о чем его не спрашивала, не пыталась его растормошить, будто и не замечала его подавленности. Но она тонко понимала его муки. В такие минуты лучше не обращать на себя внимания, не быть докучливой. Просто надо вот так идти — и все. Тихий мышонок умнее рычащей тигрицы…

Ему показалось, что в пустом вагоне электрички слишком светло: ослепительно сияли лампы. Легкие морозные узоры разбежались по стеклам, напоминая о домашности. Кисло пахло непросушенными валенками.

Он глядел в окно, все так же стараясь как бы не замечать ее. Ее это, кажется, не трогало. Через две остановки она уже завела разговор с подсевшими двумя парнями, и не прошло и пяти минут, как у них нашлась общая, интересующая всех тема. А он сидел, глядел в окно, и постепенно чувство раскаяния начинало уступать место мучительной ревности. Он…

Но тут раздался ужасающий скрежет железа, свист резиновых скатов, сдирающих протекторы об асфальт, и едва он отпрянул, как красное тело автобуса пронеслось вплотную, обдав его холодом ветра и удручающим запахом жженой резины.

Он побежал, скрылся под темными, с молодой листвой деревьями сквера и остановился, чуть углубившись в него. Чувствуя мокрую спину под рубашкой, которая странно отделилась от тела, он присел, трудно приходя в себя. И когда он пришел в себя, то первым, о чем подумал, было не то, что он только что прошел на волосок от смерти, а то, что смерть угрожает ей, Инке. Только сейчас до него дошел весь страшный смысл всего, что произошло и что завершится, может быть, совсем скоро. Почему он до сих пор не думал об этом? На что надеялся? Это его душевная тупость или неприличное его возрасту легкомыслие?

— Что с тобой? На тебе лица нет… — заволновалась дома жена.

Он сказал:

— При смерти мой очень близкий друг…

Жена не стала ни о чем расспрашивать. Она давно видела, что с мужем что-то происходит, что стал он совсем не тот, каким был, но она знала, что он сильный и все переборет, что не стоит лезть ему в душу. Она ведь ничего не изменит, если он не захочет сделать это сам.

В институте не прошло мимо глаз, как директор изменился за одну эту ночь. Осунувшееся, посеревшее лицо было усталым и отрешенным, взгляд тоскующих глаз не поднимался от стола, и, казалось, не замечал ничего вокруг.

Он все время чувствовал, что рубаха не касается спины, и было странно ощущать расстояние между полотном и телом. Вчерашний запоздалый страх, что ли, не проходил?

В тот день заседал ученый совет. Он вел его сам и был мрачен и подавлен, казался больным, с великим трудом сосредоточивал внимание на высказываниях сотрудников. Он знал каждого из них. В большинстве это были талантливые люди, ему всю жизнь везло на талантливых людей. Обычно было интересно слушать их. У каждого из них короба самых неожиданных идей. Он радовался их росту, а порой немножко завидовал: они были молоды, умны, образованны. Но сегодня он с трудом слушал их. Ему казалось, что каждый из них постепенно, с его помощью превращается в сверхчеловека, которому нет дела до земных, обычных человеческих переживаний. Они мыслили лишь вечными категориями. И это все больше начинало раздражать его сейчас. Его глаза то и дело застилал красный туман. Может, это видение вчерашнего красного автобуса, так напугавшего его? А может, это тот красный дом, вернее, всего-навсего один его угол, видимый с улицы, тот дом, который и принес несчастье? Он пытался отогнать воспоминание о том доме, ввести в заблуждение частичку своего мозга, которая так упрямо помнила о нем, убедить, что не было никакого дома. Ему порой удавалось добиться результата, но это только на время. Память нельзя обмануть.

Однажды они ехали в троллейбусе по Новослободской. Инка была заметно взволнована. Он видел, как рука, державшая сумочку, была напряжена и вздрагивала.

— Я здесь выйду, — сказала она. — Заказала шляпку. В том доме, видишь, красный угол во дворе, живет замечательная шляпница.

И облизала пересохшие губы.

Он еще ничего не понимал. И не знал.

…Чуть ли не весь день она была на работе. Уже к концу она позвонила ему и сказала:

— Мне на полчаса нужна твоя машина. Не обижайся, что прошу…

У нее был дрожащий голос, слабый и чужой.

— Что с тобой? — заволновался он.

— Пустяки. Вдруг поднялась температура… Боюсь, что в автобусе сейчас толкучка страшная, а такси не скоро найдешь.

— Тебя проводить?

— Нет, что ты! — испугалась она.

Он уже не слышал, что говорили его сотрудники. Он был во власти воспоминаний и переживаний, под страхом ожидания неизбежного.

«У нее перетонит. Мы делаем все», — вспомнил он слова врача, женщины с топорным лицом, но все понимающим сердцем.

Он хотел добиться у Инки ответа, почему она решилась на это. Ребенка он помог бы ей вырастить и воспитать. Он мог бы просто взять его. Разве жена не поняла бы? А если бы не поняла, он все равно взял бы его. Наконец, если уж Инка не хотела ребенка, она могла бы лечь в больницу. По закону, кому какое дело? Не легла в больницу.

— Я сама, сама виновата. Ты не мучай себя.

— Скажи, кто та сволочь?

— Он не сволочь… Он хороший старикан. Он не виноват.

— Я отдам его под суд!

— Нет, ты дашь мне слово, что ничего не сделаешь. Ты не видел того дома и ничего не знаешь. Дай слово!

— Я такого слова не дам.

— Дай, прошу! Не мучай меня! Твое обещание сильнее всякого лекарства. А то… а то ты убьешь меня.

Он помолчал, все еще не уступая.

— Почему ты не захотела все сделать по закону?

— По закону… Разве я по законам жила. Да и как я могла тебя подвести? Надеялась, ты не узнаешь, никто не узнает… А что вышло?

Он долго сидел молча.

— Будь по-твоему, — наконец согласился он и дал ей слово, которое она от него требовала.

Но память не заставишь замолчать никакими словами. Ничем не заставишь замолчать.

Ученый совет был очень важный. Институт только что закончил разработку сложнейшего современного автоматического комплекса, это было настоящей победой его людей и его самого, конечно. Ему бы радоваться за людей и за себя, но он даже не все слышал из того, что говорили его коллеги.

Красный автобус и угол красного дома… Перед глазами красная пелена и обрывки разных воспоминаний в возбужденном мозгу.

Потом он с болезненной четкостью увидел, как к столу шла его секретарша. Она склонилась к его уху и сказала, что его просили зачем-то приехать в четвертую больницу. Он твердо встал и, твердо ступая, вышел, на ходу бросив, что заседание откладывается.

Коллеги проводили его удивленными взглядами и, расходясь, посудачили, что, пожалуй, сильно сдал их руководитель. Одна спина что стоит: усталая, неуверенная.

Койка, на которой еще вчера лежала Инка, была пуста. Санитарка только что собрала простыни и бросила их на пол. Из подушки, с которой она снимала наволочку, летел по палате пух.

— Где она? — спросил он.

Санитарка странно поглядела на него, ничего не сказав.

Он шел по коридору. Ноги его запинались. Ему казалось, что он шел по воде. Он увидел грубое лицо врача и чему-то обрадовался. Может, тому обрадовался, что не прочитал на ее лице никакой тревоги.

Врач сказала:

— Она никого не назвала из родственников, кроме вас.

— У нее есть мать…

— Она о ней ничего не говорила. Она казалась мне какой-то одинокой, отверженной. Значит, вы возьмете тело?

«Я возьму тело?» — не понял он, но машинально кивнул в знак согласия.

— Хорошо, — сказал врач. — Не знаете, кто ее искалечил? Она так ничего и не сказала. Ни мне, ни следователям.

— Я не знаю.

Он еще постоял тут некоторое время, чувствуя себя лишним и не зная, как уйти, и мучаясь этим. Надо бы спросить, куда они ее дели, но он был не уверен, спрашивают ли об этом, и он не спросил.

Пока он спускался вниз по лестнице, в нем постепенно накапливалось раздражение и против Инки, которая пошла на эту глупость неизвестно зачем, и против того старика, который убил ее. И чем ближе он спускался к земле, тем сильнее было это раздражение. Может, потому он был так раздражен против нее и против старика, что знал, что виноват во всем он сам. Знал, но пока не мог еще подумать об этом.

ВРЕМЯ ОЖИДАНИЙ

1

Не люблю я осень. С годами она мне все больше не нравится.

С годами… Я фыркаю от смеха. Подумать только, какой старый, умудренный жизнью человек! Лет-то — девятнадцать всего. Но тут же категорически возражаю себе: «А что? И умудренный! Разве я не могу этого сказать или хотя бы подумать? Мне девятнадцать! Это кое-что значит. А два года на стройке, разве они не стоят половины моих девятнадцати? Еще как стоят».

Хотя я храбрюсь, мне все-таки грустно и неуютно в пустой новой школе, куда мы сегодня перебираемся. Новый объект — новые заботы. Какой труд — перетащить наше хозяйство. Девчата, так и знай, волнуются. Ждут грузовик и волнуются. Надо бы остаться с ними, а я вот примчалась, чтобы осмотреть фронт работ. Для нас, маляров, дела тут много. Знаю, девчата обрадуются: есть где развернуться! Высокие панели в коридорах, панели в классах, в кабинетах. Я уж не говорю о столярке. Сколько тут окон и дверей — не сосчитаешь.

Стою у окна, жду: вот-вот затарахтит машина. Вижу в стекле свое смутное отражение: лицо закутано платком, одни глаза видны. Сердитый взгляд из-под жидких насупленных бровей. Ох уж эти брови, они всегда у меня такие хмурые.

За серыми от пыли стеклами дождь. Он собирался еще с вечера, а начался под утро. Рассвет был серый, туманный. Трудно пробивался сквозь тучи слабый безликий свет. Мне было не по себе, когда я выбежала из общежития на улицу. Дождь — это размокшая глина вокруг объекта. В здании — сырой холод. У девчонок покрасневшие руки и синие хлюпающие носы. И — хныканье…

Я попыталась приподнять брови, чтобы они не хмурились. В стекле увидела совсем не мое, непривычное лицо.

В пустом здании школы пахнет сырой известью. Что-то шуршит, вздыхает, будто кто-то неприкаянно ходит по этажам. Вверху что-то скрипит. Скрип надоедливо однообразный, монотонный.

Немножко жутко от всего этого в пустой школе: от дождя, вздохов, шуршания и скрипа.

«Норкин не послал машину, это точно, — приходит догадка. — Вот и мокнут девчата под дождем. Ну, что за человек, этот Норкин? Что делать с ним? Поставлен, чтобы всем нам легче работалось, а получается все наоборот. Зачем он нам такой?»

С начальником участка нам не повезло. Грубый человек, необязательный. То ли дело наши бывшие воспитатели в детском доме, учителя в школе. О каждом, даже о тех, кого не любили, вспомнишь теперь — слезы сами на глаза навертываются.

А дождь хлещет и хлещет. Ворчит вода в трубах, низвергаясь водопадом с высоты четвертого этажа. Пенистые потоки растекаются по красной голой глине, и она блестит, будто глазурованная. А ступи в нее — ногу не вытащишь. Хоть бы кусочек асфальта был возле школы…

Хлопает дверь, раздаются шаги. Кто-то сильно топает, очевидно, сбивает с ног грязь.

«Вот же человек! — меня возмущает эта дурная привычка. — Кто это из наших девочек? Ох, и задам сейчас»…

— А ну, мыть ноги! — кричу, вбегая в вестибюль, где в тусклом свете, едва пробивающемся сквозь заляпанные известкой окна, трудно сразу что-либо рассмотреть. — Ну, что это за привычка, девочки?

За колонной кто-то кряхтит. Сипловатый голос Норкина озадачен:

— И чего ты с утра бесишься?

Меня не смущает то, что это наше начальство. Я уже не могу остановиться: и дождь, и то, что до сих пор нет машины, и вот эта дурная привычка человека окончательно вывели меня из терпенья. И я кричу:

— Идите, чтобы мне тут без грязи…

— Утихни! — спокойно и повелительно говорит Норкин, направляясь к двери.

Он в брезентовом дождевике, запятнанном краской, в резиновых, пудовых от грязи сапогах.

— Где машина? — кричу я ему вслед.

Но он захлопывает за собой дверь, не ответив. Возвращается виновато-обиженный, бросает на окно плащ, просит:

— Дай чем-нибудь вытереть руки.

Я даю ему свой фартук. Он вытирает руки, красные, озябшие. На лице его темнеют капли дождя. Лицо у Норкина располагающее, с тонкими чертами. Только бледная кожа, какая-то неживая, неприятна.

Он говорит примирительно:

— Ну и вода. Лед! — И, помолчав: — Успокойся, эк взъерошилась, птаха-голуба. Машина — с минуты на минуту… Грузятся твои приблудки. Никто их не украдет. Кому вы нужны?

И смеется хрипло.

— Выбирайте выражения, товарищ Степан Степанович!

Его почему-то все зовут «товарищ Степан Степанович», и он привык и не обращает внимания на то, что это звучит странно.

— Ах, Рита, Рита, — вздыхает он. — Что ты все время с недовернем ко мне? Обидно даже. Небось кляла меня тут, вот и распалилась? Кляла?

— Ну, кляла.

— «Не послал машину» и прочее… — Он поднимается по лестнице на второй этаж, оставляя на ступенях мокрые следы. — Верно ведь?

— Верно.

— А я, заметим, утром первым долгом подумал о тебе.

— Ох уж!

— А что? Так и было. Поверь!

— Поверила…

— Задира!

Мы поднимаемся на второй этаж. Здесь чуть светлее, и потому дождь уже не кажется таким удручающим.

— Какой фронт работ, заметим! Любой позавидует. А ты все мной недовольна.

— Фронтом я довольна. Спасибо сказать?

— Скажи. Мог бы отдать Анне Дворниковой, вот и бегала бы ты с объекта на объект. А тут верных два месяца.

— Ну и отдали бы! Обижаете Анну!

— Я не солнце, всех не обогрею.

— За что-то вы не любите ее? За что?

— Не люблю! Я не отец вам родной, всех не полюблю, если даже и захочу. Заметим, отцу родному и то не все дети близки к сердцу.

Я краем уха слышала, что у Норкина была какая-то история с Анной, но толком не знала, какая именно. И не стала больше распространяться на эту тему. Да и по правде, было бы жаль, если бы этот объект уплыл к кому-то другому. Есть где показать себя. Руки чешутся поскорее начать работу.

Мы ходим по гулким этажам школы, заглядываем в классы, кабинеты, лаборатории, санузлы. Норкин что-то говорит, но я ничего не слышу. Беспокойное, тревожное чувство овладевает мною. Я не могу понять, что это, но радость, еще минуту назад волновавшая меня, — радость от предчувствия скорой работы, от ожидания ее начала, растворяется в чем-то сером, смутном, неуловимом.

— Ты что надулась? — Норкин глядит на меня, будто не узнавая. — Да приедут твои, не волнуйся. Вот же человек, все ей неладно.

А я смотрю на него и думаю: «Что он мне давеча говорил? „Я не солнце, всех не обогрею“… Куда, на какой объект он загнал Анну Дворникову?»

И опять что-то мешает мне думать. Мысль бьется, но никак не может вырваться из тесного смутного круга. Мне что-то хотелось сделать, каким-то верным словом ударить Норкина за его «я не солнце, всех не обогрею». Завывание мотора за окном заставляет меня вздрогнуть. Девочки приехали! Но меня это уже не радует, потому что я должна что-то сейчас сделать, но еще не знаю, что именно.

Я сбегаю вниз, распахиваю дверь. Дождь и ветер ударяют в лицо.

Встревоженный Норкин, тяжело дыша, подбегает ко мне. Я поворачиваюсь к нему.

— Степан Степанович, а куда вы послали Аннину бригаду?

С Анной Дворниковой, как и все девчата наших двух бригад, мы выросли в одном детском доме, учились в одной школе. Анна была комсоргом, и на стройке ее сразу сделали бригадиром. А я бригадиром стала год спустя. К тому времени что-то случилось, и Аннину бригаду Норкин постоянно стал ругать на планерках. Анна в ответ молчала: она упрямая и гордая. Не спорит с Норкиным, не ругается, просто молчит в ответ на его брехню, будто хочет победить его своим молчанием. Норкину это не нравится. Он не хочет уступать, а всячески стремится ее переупрямить. Нашла коса на камень!

Норкин недоуменно глядит на меня.

— И что за нее все плачешь, о себе бы подумала. На жилых домах она, в третьем квартале. Где еще ей быть?

Я смотрела, как мои девчата прыгают с грузовика, подают друг другу ведра, кисти, краскопульты, валики.

— Постойте, девочки, — говорю я, подходя. Мной овладевает странное спокойствие — я знаю, что теперь делать! Не могу допустить, чтобы бригада Анны Дворниковой копалась на мелких объектах, а мы работали на школе, как сыр в масле плавали. Стыдно перед Анной: она все лето маялась на кооперативных домах, а мы, работая на отделке кинотеатра, и горюшка не знали. Нет, так несправедливо, так не по-товарищески.

— Грузитесь, девчата, обратно. Поедем в третий квартал.

— Не дури, Рита! — Норкин хватает меня за плечо, но я вывертываюсь и, шлепая по грязи, иду к грузовику.

И вот мы едем в третий квартал. Дождь сечет мне лицо. Струйки воды текут по подбородку. Холодные капли попадают за ворот, и мне зябко от них.

«Все правильно», — думаю я, хотя очень жаль девчат, и я избегаю глядеть на них. Невыносимо видеть, какие они мокрые и подавленные.

2

Мы разгрузились у трехэтажного панельного дома. На недоуменный вопрос Анны я небрежно бросаю, что произошла ошибка и что не я, а она должна работать на школе. Мы быстро грузим в кузов скарб Анниной бригады, помогаем ее девчатам взобраться на машину. И хотя все это делаем дружно, молча, но я вижу, что мои подруги, особенно Дуся Прасолова, едва скрывают недовольство: несогласны со мной!

Входим в дом. Тут уютнее и теплее, чем в школе. И это чуть-чуть успокаивает меня. Пахнет нежилым — известью, пылью, цементом, но сквозь эти запахи пробивается тонкий аромат сохнувшей столярки, и за ним, этим запахом, уже чувствовалась домашность.

— Скидывайте мокрое, — говорю я, стараясь быть как можно спокойнее. — Будем сушиться. Керосинку захватили?

Надя Печорцева, молчаливая, рослая смуглянка, сбегала за керосинкой. В тесной кухоньке скоро стало тепло и парно от сохнувшей одежды.

Я знаю, что разговора не миновать, оправдываться за свой поступок нечего. Все сделала правильно. Но я старшая в бригаде и должна помочь им понять, что заставило меня сделать это — в ущерб себе, в ущерб своим подругам.

— Посмотрю, какая у нас тут работа, — говорю я. — Вернусь — тогда поговорим.

Я хожу из подъезда в подъезд, подымаюсь на этажи. Да, работа тут не идет ни в какое сравнение с той, на школе. Крошечные кухоньки и санузлы, маленькие двери, обитые прессованным картоном, их и шпаклевать не надо — не размахнешься. Хожу и думаю о девчатах, о том, что они непременно устроят вече бригады — так мы зовем свои собрания, чтобы высказаться. Я знаю их всех, моих подруг, каждую из тринадцати, а иных, может быть, знаю лучше, чем себя. Все мы после десятилетки ушли на курсы маляров. Я была не первой ученицей и с работой у меня не очень клеилось. Но почему Горев, начальник управления, бригадиром назначил меня? И с бригадирством у меня долго не получалось. Иной раз срывалась, делала то, что не нравилось девчатам, и они однажды сговорились «скинуть» меня. Но Горев, выслушав их, сказал мне: «Советуйся, серьезный же человек». Он посмотрел на мои насупленные брови, и в глазах у него запрыгали насмешливые искорки.

А я вот опять не советуюсь! Отказаться от такого объекта! Возможно, девчата не поймут меня и снова захотят переизбрать. Что, бригада Анны Дворниковой — для них не своя бригада? Как они могут терпеть несправедливость?

Квартира, где размещаемся, кажется уже обжитой: на окнах валяются косынки, платки. Посверкивает зеркальце, пристроенное на раме. У керосинки Дуся Прасолова, самая старшая из нас и самая практичная. Ей уже двадцать, и она недавно вышла замуж за демобилизованного матроса. Дуся — толковая работница, и всегда понимает меня с полуслова. Она подменяет меня, когда я отлучаюсь на собрания и совещания.

Дуся смотрит холодноватыми серыми глазами, вздыхает:

— Ох, Ритка, Ритка. Ну, почему ты нам не доверяешь? Как же так?

— Я не доверяю? — Просто удивительно, что Дуся начала с этого. — Я не доверяю? Разве я не принимаю твою работу без проверки?

— Да не о том я! В совесть нашу не веришь. Мы при тебе кто: пришей кобыле хвост? Сказала бы: так, мол, и так, Анну Норкин обижает. Или мы не поняли бы? Не поддается она ему, распутному, вот и злобится.

— Дуся, да я сама себе не верю. Не верю, что духу хватит дать Норкину по зубам. Вот и дала.

— Себе в рыло угодила. — Дуся с укором глядит на меня. — Ладно. Девочки не сердятся.

Скоро привозят шпаклевку, мы разбредаемся по этажам. Я рада, что подруги поняли меня, что они думают так же, как и я.

3

С утра нет краски, и я не нахожу себе места. Самое спорое время для работы, когда все делается играючи, с удовольствием, пропало.

С трудом разыскиваю Норкина по телефону. Он долго не может, вернее, не хочет понять, кто звонит. Он просто меня разыгрывает.

— Ну что вы, оглохли, товарищ Степан Степанович? — Я задыхаюсь от обиды. — Это я, Рита.

И вдруг очень ясно слышу его голос:

— Ах, птаха-голуба, что за шум? Краска послана на школу.

Меня это уж совсем бесит:

— Вы, вы… забыли? Я же не на школе.

— Не забыл, Рита. Школа — суперобъект, значит, первоочередное снабжение и прочее. И что ты кричишь без толку, у тебя же сегодня по наряду шпаклевка.

Телефонная трубка готова хрустнуть в моей ладони: так я возмущена! Наряды на шпаклевку мы закрыли еще вчера. Неужто он не знает этого? Но я уже не могу выговорить ни слова: слезы комком стоят в горле.

— Ладно, — слышится спокойный, чересчур спокойный голос Норкина. — Не будем, Рита, мелочными. Краску получишь, сейчас распоряжусь. А лучше позвони сама в приготовительный цех, есть ли она там в наличности.

Я звоню в цех. Краску никто и не заказывал… Вот и поработали, называется…

Не хочу возвращаться в бригаду. Как я посмотрю в глаза девчатам? Выходит, зря я подозревала Норкина в предвзятом отношении к Анне. Все дело в ранге объекта. Кто расписывает эти проклятые ранги? Наверно, Горев.

— Ну вот, все пошло через пень колоду! — зло говорит Дуся, выслушав меня. — Эх, сукин сын этот Норкин. Сейчас ходит ручки в брючки. А увидит, что план горит, — начнет стрекотать, как ученая сорока: «Поднажмите, девочки!»

— И он всегда прав, — говорит Таня Ловчина. — Сколько он нашей кровушки пьет?!

— Пойду подхалтурю, — Дуся начинает рыться в кистях, склонившись над ведром. — Кухоньку подновить просили. Тут рядышком.

— Кухоньку? Левачить? Как не стыдно, Дуся! — возмущаюсь я.

— A-а… Все равно загораем. Глядишь, помогу человеку, добром вспомнит. Жди от Норкина благодарности.

— И зашибешь десятку, — съязвила Таня.

— И зашибу… А что? Нам с Васей деньги нужны вот так! Домик у нас едва живой. Как в нем зимовать? А квартиру когда еще дадут. Жди! Ну что вы на меня уставились? Преступница я? Вася только с флота, ничего у него нет: бушлат да ленты от бескозырки, а жить-то надо. И мебели нет… На свадьбу у соседей брали, сами видели. Сейчас не купим, а когда дети пойдут, тогда не до мебели будет.

Я не знаю, что ответить. Странно, непривычно, непонятно то, что можно забыть свою честь ради домика. Да пропади он пропадом, тот домик, если поперек совести стоит.

Мы все живем в общежитии, живем одинаково. Все у нас ясно и просто: как у тебя, так и у всех; как у всех, так и у тебя. А вышла Дуся замуж, и сразу что-то отделило ее от нас. У нее теперь свои заботы, непонятные нам. Теперь и простои, оказывается, сильнее всего бьют по Дусе.

У меня часто так бывает: думаю, мучаюсь и вдруг придумаю. И смешно потом: чего кровь себе портила, когда так просто?

— Девочки, — говорю я, — девочки, мы отремонтируем Дусе дом. Что это нам стоит? Поработаем выходной, и все.

Какой гвалт поднимается: как раньше не могли додуматься. Вынудили Дусю на халтуру. Дуся растрогалась до слез. Часы простоя показались нам не такими уж длинными.

Вечером Дуся подходит ко мне, потупившись, спрашивает:

— Как же мне, Рита, быть? Я ведь обещала…

— Ты о чем?

— Да о той кухне…

— Разве ты не поняла? Ведь договорились же!

— Договорились. — Дуся мнется. — Но я обещала!

— Обещала! Ну, ладно, раз обещала, то сходи, только не бери деньги.

— Меня примут за ненормальную. Или за вымогательницу. Ну что мы боимся денег? Они нам нужны! Вам легко… А у меня семья…

— Да соберем мы, дадим тебе. Сколько надо? Неужели ты нам перестала верить?

— Нет, я так не могу. Я лучше уйду из бригады.

— Сумасшедшая. Ну, разве ты не сумасшедшая?

У меня не нашлось других слов ответить Дусе.

Дуся моя подруга. Давно… Нас в один день привезли в детский дом. Незадолго до этого у меня умерла мама, а отца я не помнила. Говорили, он скитается по сибирским стройкам. У Дуси, которая сразу же показалась мне какой-то взрослой, понимающей, было все наоборот: она не помнила мамы, а жила с отцом, водолазом. Он утонул. Так мы оказались вместе. Кровати наши стояли рядом, учились мы в одном классе. И дружили — водой не разольешь. Но не сразу я поняла, какие мы разные. Она скучала по отцу и во всех мужчинах хотела увидеть его, а я скучала по маме. С отцом она привыкла быть хозяйкой, была сообразительна, запаслива, недоверчива, умела таиться. Я же во все, о чем мне говорили учителя, верила, признавала только учебу, не задумывалась над тем, что происходит вокруг, и всякий свободный час тратила на работу акварельными красками.

И когда мы ушли в самостоятельную жизнь, противоположность наших характеров сделалась еще заметней.

4

Двое входят в комнату, где я работаю. Оба в военной форме, но без погон. И вот спектакль: дружно щелкают каблуки, руки по швам, в один голос гаркают:

— Прибыли в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы!

Один — высок ростом, строен, белокур. Другой — чернявый, сбит крепко, хотя ростом и неудавшийся. Белокурый глядит открыто и доверчиво. У чернявого в карих глазах — вызов и лукавство.

— Это что еще за артисты? А ну, кругом…

Опять щелкают каблуки. Парни повертываются ко мне затылками. У белокурого узкая спина и тонкая мальчишеская шея. У чернявого — лопатки распирают гимнастерку, плечи покаты, шея короткая, крепкая.

Я вхожу в роль и командую:

— Шагом марш! Доложить по одному!

Парни, толкнув друг друга в дверях, выходят.

Первым возвращается белокурый. Сохраняя доверчивую серьезность, докладывает:

— Сержант запаса Николай Сиверцев! Направлен отделом кадров.

Чернявый говорит спокойно-деловито:

— Сергей Молоков.

И когда я пытаюсь вернуть его и, что называется, разыграть спектакль до конца, Сергей говорит чуть покровительственно:

— Не надо, сестренка! Два года руку от виска не убирали. Спать ложились — и то виском на ладонь.

Да, Сергей, похоже, мужичок с хваткой. Я это сразу сообразила, с ним шутки плохи, держи ухо востро…

— Вот что, ребята, — говорю я. — Не по адресу вы попали. У нас женская бригада. Иль вам все равно?

— Все равно! — сказал бесхитростно Николай, доверчиво, юношески открыто улыбнувшись.

— Не скажи! — протестует Сергей Молоков. — Профессию в ручки и в придачу — по невесте. Верно говорю?

— Гляди-ка, какие подходы имеете! — удивляюсь я. — Только чур: не обижаться. Спрос будет настоящий. Всякие штучки ни к чему. Ясно?

— Вполне. Кто нас будет учить? — Сергей строго глядит на меня.

Я зову Таню-маленькую, она у нас после Дуси по мастерству была первой. Дусе мне не хотелось отдавать ребят. Чему она их научит?

Парни выжидательно глядят на девушку в комбинезоне, в красной косынке, кое-где помеченной белыми капельками цинковых белил. Говорят, мал золотник, да дорог… А Тане и цены не было. Что колер выбрать, что виртуозную работу выполнить под дуб, под мрамор. И подружка верная.

Таня морщит носик и, моргая серыми большими глазами, спрашивает:

— А дальтонизмом вы не страдаете?

Николай удивляется, не понимает или не знает, что это такое, а Сергей говорит:

— Ваши милые веснушечки на носу рыжеватого цвета… Так что…

Таня сердито смотрит на Сергея, но кивает в сторону Николая, бросает:

— Беру этого! — и скрывается.

— Идите за ней. Что же стоите? — говорю я Николаю. А он все глядит на дверь, в которой проворным мышонком скрылась Таня.

— А я хочу с вами, — угрюмовато признается Сергей.

— Что ж, желание, говорят, половина пути к цели, — вспоминаю я где-то вычитанные слова. — Вечером познакомлю с заповедями нашей бригады. Мы хотим стать ударниками комтруда.

— Похвально! — слышу я голос Сергея. — А когда товарищ профессор обратит на меня пристальное внимание?

— Всему свое время!

Сергей не нравится мне. Задиристый. Я и сама такая…

Вечером, когда мы знакомим ребят с нашими правилами, Николай задает много вопросов, спорит, недоумевает, Сергей сидит молча. Потом он увязался провожать меня. По дороге спрашивает:

— Это у вас все серьезно?

— Что — это? — Я не понимаю его.

— Да эти все правила, заповеди? — Он выжидательно молчит. — Между прочим, эти правила надо дополнять: не пить, не курить, не отбивать у подруг мальчиков, — добавляет он и смеется мелким заливистым смешком, будто горошины рассыпает.

Странно, что он не понимает таких простых вещей — жить и работать по-коммунистически. Сознательно относиться к делу, не знать, что такое не выполнить норму, что такое допустить брак, нарушить дисциплину, оставить в беде товарища; всегда расти, учиться.

— Детство это, — прерывает меня Сергей, — игра в одни ворота.

— Это почему же? — возмущаюсь я. — Каждая из нас хочет стать лучше. Вы не верите в это?

— Вы романтик, Рита. Бригадиру надо быть еще знаете кем? Экономистом. Знать механизм хозяйства. Чего стоят ваши обязательства, если Норкин, если Горев от них в сторонке? Чтобы и они дали слово: обеспечить — и вовремя! — всем. Фронт работ, материалы, инструмент. И заработком интересным. А то что же…

— Ничему ты не научился… даже в армии…

5

Накануне вечером небо прояснилось. Северный ветер принес запах снега. Морщинились лужи, подергиваясь ледком. А утром взглянула — трава под окнами общежития белым-бела от инея, грязь на дороге схватилась, как бетон, и лежала посеребренная, будто на ней выступила соль.

Вот нарисовать бы это!

Мы отправляемся на окраину Подгорска, где живет Дуся со своим матросом в старом домике. И хотя Дуся протестовала, а ее Вася даже грозился обидеться на нас, мы все-таки решили не отступать и отремонтировать их хибару.

Идем по утреннему городу. Приятно глядеть на своих подруг. У всех раскрасневшиеся на морозе лица, и настроение не то чтобы несерьезное, а чуть-чуть беспечное. Только Таня-маленькая занудливо тянет, что в прошлое воскресенье не задалась постирушка, — и сегодня та же история.

Мне нравится, как девочки относятся к Танькиному нытью: смеются, поменьше бы вертелась перед зеркалом. Успела когда-то завиться, а бельишко… Надя Печорцева, наша красавица-смуглянка, заметила с серьезным видом:

— Тань, я тебе постираю, вот вернемся — и постираю.

Танька надулась, обиженная. Ну, просто ребенок наша Танька. К тому же сластена или, как у нас ее зовут, сладкоежка. И еще ее слабость — духи. Без них она и на работу не ходит.

Возле Дусиного дома наши мужчины в армейских фуражках — и мне вдруг делается приятно, и я не могу удержать улыбки: ребята с нами… Доброе начало… Гляжу на девчат и ахаю: что это случилось с ними? Улыбаются! Танька, то ли от волнения, то ли от злости, губы кусает. Лишь Надя Печорцева будто не видит ничего, идет строгая, карие крупные глаза ее поблескивают. Люблю Надю и горжусь, что она у нас такая красивая. Если бы я была завистливая, я обязательно завидовала бы ее красоте, сдержанности, силе воли, умению про себя держать свои чувства. Это не то что Танька, у которой все как на ладошке: и губки накрашены, и улыбочка приготовлена, и духи в кармане.

Работы оказалось много. Мы разворошили Дусин домик так, что не узнать. Сняли несколько слоев старых пожелтевших обоев со стен, сорвали бурый от времени и дождевых потеков картон с потолка, а ребята выставили прогнившие рамы, рассыпали завалину, обнажив гнилые бревна нижних венцов.

Я стою посреди избы и все пытаюсь вызвать в памяти ту нарядную комнатушку со свадебными гирляндами по потолку и расшитыми яркими полотенцами в простенках, где ничто не напоминало о состарившемся и износившемся, но не могу ничего поделать со своей памятью. Хоть убей, в этой развалюхе уже нельзя представить праздничности.

— Ох и наплачется Дуся со своим гнездышком! — говорит Надя Печорцева. — Гореть бы ему ясным огнем-пламенем…

Мы работаем, разбившись на группы. Ребята и Таня заменяют сгнившие бревна, я, Надя Печорцева и еще трое девчат срываем старые обои, обиваем стены и потолок фанерой, а другие конопатят пазы там, где сопрела пакля, приводят в божеский вид чулан, обмазывая изнутри глиной. Из чулана, по замыслу хозяйки (хозяйки!), должна получиться кухня.

Я думаю о Дусе и матросе и никак не могу понять, как они живут тут одни. Поначалу мне казалось, что дня через два, ну от силы через три, Дусе наскучит это уединение — и она прибежит к нам, в общежитие. Но она каждое утро приходила на работу так же, как и раньше, когда мы жили вместе, даже не подумав сказать, что соскучилась. А мы ведь по ней скучали, — может быть, не все, были же такие, кто с ней ссорился, но я скучала.

— Ой! — я нечаянно ударяю по пальцу молотком. Боль невыносимая, слезы сами катятся из глаз.

Девочки собираются вокруг меня, галдят, лезут с советами. А я ругаю себя: не думай, не отвлекайся! Но мысли сами идут. То я думаю о том, как это здорово, что все мы пришли сюда. Теперь Дуся будет с нами. А чего ей уходить из бригады? Останется! Обязательно! Иначе грош мне цена и всем нам, самая последняя копейка. То я думаю о словах Сергея насчет нашей бригады и злюсь на него. Обидно, он хочет превратить нас в старушек, лишить мечты, все подчинить выгоде. Но насчет Норкина и Горева я соглашаюсь: и на самом деле они ничем не отвечали перед нами, даже словом. Это ли не странно?

Изба, когда мы изнутри обшили ее фанерой, теперь походила на большой ящик из-под спичек: прямо-таки наглядное пособие для вычисления кубатуры. Фанера пахла березой и клеем. Когда мы оклеиваем избу и в сумерках включаем свет, на стенах по-домашнему тепло и чисто сверкают золотисто-желтые обои, мокро блестят покрашенные цинковыми белилами оконные косяки. Обидно только, что окна без рам и стекол — провально темнеют, суля что-то недоброе и пугая. Снаружи тянет холодом.

— Сергей, — зову я Молокова, — давай заколотим окна фанерой. Вот обрезки. Примеряй.

Молоков живо, будто и не устал, поднимается с бревна, где докуривал сигарету, подходит ко мне.

— Ну, как палец?

— Ноготь сойдет. А так не болит.

— Пострадала… Давай, где фанера.

Мы заколачиваем окна и смотрим с улицы на ярко освещенную и помолодевшую комнату, на девчат, которые весело помогают хозяйке собрать ужин. Сергей, держа гвозди в зубах, говорит шепелявя:

— Чистый театр, посмотри. Мы в темном зале, они на сцене. Верно?

— Только мы не в зале, а за кулисами. И в щелочку подглядываем.

— Давай не будем подглядывать и заколотим щелку!

— Давай!

Сергей забивает щелку куском фанеры, и мы неожиданно остаемся в темноте и оба неловко замолкаем.

— Не удержите вы ее ничем, Дусю-то свою, — вдруг слышу я голос Сергея. — И совсем она не ваша, не ровня вам. Она сама по себе человек, это с первого погляду видать, сестренка. Вот посмотришь, через месяц-другой домик она разрисует — залюбуешься. У нее уже все под руками: и шифер, и кирпич для кухонной печи с духовкой, и тес для обшивки дома, и цемент для погреба. Не видела разве? И участок уже окантован.

Я слушаю Сергея, и во мне все восстает против него. Экий провидец: взглянул на человека и воображает, что под рентген поставил. Да ни черта он не видит, ни чертика!

Я в отчаянии кричу:

— Наша, наша… А ты замолчи. Слышишь!

6

Танька, глупая, влюбилась в Николая до беспамятства, просто стыдно на нее смотреть. Его шаги еще только раздавались на лестнице, а она уже теряет рассудок: бросает валик или кисть, смотря что у нее в руках, с судорожной торопливостью ищет зеркальце или бежит к замазанному снаружи стеклу в окне, поправляя прическу, стирает с лица капельки краски, безжалостно кусает губы, чтобы поярче были. Когда Николай появляется, она, моргая белесыми ресницами, глядит на него откровенно влюбленными глазами.

Она влюбилась с первого взгляда, разве я это не заметила, в то утро? Два парня как бедствие ворвались в нашу бригаду, потерявшую всякую бдительность. Я тогда и думать не могла, что парни будут для нас бедствием. Девчонки будто посходили с ума: на работу приходят с накрашенными губами и с такими прическами, будто в театр собрались.

Ну Норкин и удружил нам, ничего не скажешь…

После ссоры с Сергеем занятия у нас не получаются. Мне не хочется, чтобы он оставался в нашей бригаде, хотя куда его денешь необученного. Попросить Анну Дворникову? Стыд и позор — подумают, что не справилась.

— Слушай, Надь, — говорю я Печорцевой. — Возьмись-ка обучать Молокова. Видишь, мне недосуг с ним заниматься. Зачем парню засиживаться в учениках?

У Нади дрогнули брови, что-то изменилось в лице, кажется, оно даже чуть побледнело. А может, я и ошибаюсь. Проще простого ошибиться, когда имеешь дело с такой сдержанной и гордой девушкой.

— Пристает, что ли? — она смотрит мне в глаза.

— Да нет. С чего взяла?

— Ладно. Только сама скажи ему, а то подумает бог знает чего. Не хочу я, чтобы думал о себе лишнее.

А может, зря я так? Зря обижаю Сергея? При чем он тут, если у меня в бригаде что-то не ладится?

Нет, все правильно. Он не должен быть рядом со мной. А почему? Ты его боишься, Ритка, окончательно и бесповоротно?.. Но ничего. Сергею ведь будет лучше. Он прямо-таки создан для Нади. Ей, застенчивой молчунье, парень придется по душе, и она быстро обучит его нашим премудростям.

— Знаешь, Сережа, — говорю я, — у меня часто не бывает времени заниматься с тобой, сам видишь. Боюсь, отстанешь от Николая.

— А меня еще надо учить? — обижается он. — По-моему…

— Еще надо, Сережа, надо.

— Так учи!

— Ну вот, непонятливый… — Мне жаль его, но я говорю: — Будешь работать с Надей. Она — отличная мастерица. Тебе повезло, если хочешь знать.

— Ты что, обиделась?

— Глупые слова!

Я чувствую, что Сергей испытующе смотрит на меня, потом молча собирает инструмент и уходит. С тех пор мы редко встречаемся. Бригада работает сразу на трех домах, и я чаще всего вызываю звеньевых, а не собираю всех людей сразу. Иной раз он приходит ко мне на объект, обычно в конце работы. Сегодня — то же. Заходит невеселый, спрашивает:

— Ну как, сестренка, наше малярство?

— Идет. А как у тебя?

— Надя грозится жаловаться. Не идет у меня учение, с тобой было лучше.

Ах, Сережа, Сережа, братик ты мой! Все мы чего-то, кого-то ждем. А тебя я не ждала. И жду я совсем не такого, как ты. Я не знаю, какого именно, но что не такого, я это знаю точно. Я сразу узнаю его. Придет, взгляну, и больше мне ничего не надо, чтобы понять, почувствовать: он! В нем что-то должно быть необыкновенное.

— Провожу тебя? — грустно спрашивает он.

— Не надо, Сережа…

Мне хочется побыть одной, и я брожу по городу, пустынному в этот вечерний час поздней осени. Голые деревья на скверах темнеют на фоне пронзительно-чистого неба, будто обгорелые. Вот нарисовать бы такое! Прихваченная морозцем палая листва тревожно шуршит под ногами. А это никак не нарисуешь.

Какая-то странная пустота во мне, и в то же время меня жжет всю нестерпимо больно. Мной овладевает странное чувство то ли потери непоправимой, то ли ожидания несбыточного. Еще никогда со мной не происходило такого, в чем я не могла бы разобраться.

Не замечаю, как продрогла на ветру.

Надя — мы живем с ней в одной комнате — вскипятила чай, где-то расстаралась сушеной малины, заварила. Я беру в ладонь несколько темных комочков, которые когда-то были красными ароматными ягодами. Было время, приятнее этих ягод не знала ничего на свете. Может быть, потому, что кроме малины, дикие заросли которой были неподалеку от нашего детского дома, я, в сущности, не едала других ягод, пока мы не оказались в Подгорске.

В горячей ладони сухие ягоды малины размякли и запахли густо и вкусно. И мне приятно и в то же время грустно оттого, что уже не вернется детский дом, где жилось не так уж плохо, не вернется время, когда все было ясно и сегодня и завтра, когда на свете не было плохих людей, кроме ночного дежурного, который загонял в постели.

Я выпиваю чай с малиной. Мне вдруг делается тепло, приятно.

— Вот ведь как раскраснелась, — говорит Надя и кладет свою руку мне на лоб. — А лоб-то холодный. Значит, ничего.

Я лежу, закрыв глаза, и думаю, что у нас в бригаде все идет совсем неплохо, если трезво, без паники подумать. Дуся осталась в бригаде? Осталась. О халтуре заикается? Не заикается. Анна Дворникова работает на школе? Работает! И Норкин, товарищ Степан Степанович, утерся? Еще как…

Но что-то меня все-таки беспокоит. И когда со мной остается только это «что-то», меня снова охватывает растерянность.

— Надя, а как Сергей, толковый?

— Толковый. Ты его многому обучила.

В голосе Нади слышатся странные, непонятные для меня нотки: она вроде гордится Сергеем. И мне делается грустно и больно, наверно, оттого, что не я учу его.

Ну и пусть. Мне его не жалко. Я жду другого, и он придет.

7

Через неделю ушла Дуся. Она еще раньше подала заявление и, когда наступил по закону срок, не вышла на работу. Вот так взяла и не вышла.

Накануне она была то молчалива и озабоченна, то странно оживленна. Смотрела на меня и заискивающе и настороженно, а иной раз с явной ненавистью, и я не могла понять, что с ней. Только вот сейчас, когда Дуся не вышла на работу, мне стала ясна ее тогдашняя неуравновешенность.

Никто, кроме меня и Тани, еще не знает о нашей беде. Таня ходила в контору с утра и видела там приказ насчет Дуси, встретила Норкина и расспросила его. Я уговорила Таню пока никому ни слова. Позвонила в контору. Все оказалось так, как рассказывала Таня. Дуся устроилась в ЖЭКе.

Это было предательство. Предательство Дуси, ее моряка, предательство Норкина. Иначе я не могла это назвать. Да и как по-другому назовешь, скажите, пожалуйста?

Я крашу перила балкона на третьем этаже. Тонкие железные прутики ускользают из-под кисти, капли синевато-серой краски летят вниз на заиндевелую землю, и даже отсюда, сверху, видна на белом темная мелкая дробь.

Чьи-то следы на изморози тротуара: широкий каблук и укороченный куцый носок.

«Нарисовать бы это», — отчужденно думаю я. А потом чуть пригрело солнце, изморозь сошла, и следы потерялись среди темных влажных капель на асфальте.

Может, это Дусин след… Шла, не дошла… И вот след стерло.

Как же так получается? Почему? Я помню Дусю с того самого дня, когда нас привезли в детдом. Жили мы с ней душа в душу. Радость на двоих — две радости, горе на двоих — половина горя. Удивительно практичная, она учила меня, как надо постоять за себя, за бригаду, как не бояться начальства и не уступать никому.

И все это, наверно, морячок… Знать бы мне, что так все закончится, я отвадила бы его в первую же неделю. Ходил, всех нас конфетами угощал, тихонько насвистывал свои моряцкие песенки, а мы и уши развесили, растяпы. И я в первую очередь.

Какой я к черту бригадир, если свою подругу упустила, подругу, которую любила и с которой так долго жила вместе…

— А я что могу сделать? — удивляется Норкин, когда ему прямо говорю, что он не имел права отпускать Дусю.

— Закон! Две недели — и привет, я ваша тетя. Она и спрашивать бы нас не стала. Поняла, птаха-голуба?

— Все равно не имели права. У нас такая бригада, мы сами должны решать. А вы нам назло… Это нечестно.

— А вы с нее честность спрашивайте, — злится Норкин, и на бледной его правой щеке дергается мускул. — Раз у вас такая бригада, чего же она от вас скрывала свои намерения?

— Вы не должны были так поступать. Это предательство с вашей стороны.

— Да ну?! А не думаешь, что скоро одна останешься? Дистиллированная бригада, на свет посмотришь — чиста, как слеза. Только какой живой организм уютится в ней? Да ни один не уютится. Нечем в ней жить-питаться. А Дуся толк понимает. Умница. Что ей у тебя, какой интерес? Подзаработать? Ни-ни! Выторговать что-то у прораба для бригады? Нет, лучше соседке отдам, зачем же своим? Свои пусть как солдаты живут. А не думаешь: пока дают — бери, а то давать не станут. Иной раз и глаза закрываешь не то что на слабость какую, но и на придурковатость.

— На мою, что ли?

— Хотя бы… Ох, темное это устройство — человек, птаха-голуба…

— Неправду вы говорите. О человеке неправду. Человек не такой, как вы думаете…

— А какой? Ну, скажи, какой?

— Я верю человеку. Я знаю, он хороший…

— И я верю. Да. Только я верю в такого, какой он есть. А ты рисуешь себе Иванушку-дурачка. Он и прост, как вот этот гвоздь, Иванушка-то дурачок. Ну, и в то же время… Даже гвозди-то бывают разные. А ты хочешь, чтобы люди были одинаковы.

Он повертывается и шагает прочь от меня.

— Нет, постойте! — останавливаю я его. — Постойте! Не хочу, чтобы все были одинаковы. Хочу, чтобы все были хорошие.

— Так не бывает, Маргарита, — оглядываясь, бросает он. — Я ж тебе на примере показывал. Вот! — И он снова лезет в карман дождевика, видно, за гвоздями. — Ну, ладно, не морщись, не буду я тебе показывать гвозди, если не по нутру. Возьми, к примеру, человеческий материал, наш с тобой. Вот участок. Мой. Я его знаю вдоль и поперек. У меня есть твоя бригада, а есть и Кукушкинская. Не бригада — развалюха. Сплошные пережитки! Кукушкин мой кореш, но я тебя на него не променяю. А мне ты и он нужны. Ты у меня как бы знамя. Поняла? Под твоим прикрытием его шершавость не так видна.

— Значит, мы для прикрытия?

— Фу-ты, как понимаешь! Да я вам прежде всего нужен, а не вы мне. Поняла? Это я тебе для образности, ох ты, птаха-голуба… Ну, чего брови хмуришь? Иди работай. Всякое бывает. Не уложилась Дуся в ваши рамки, что поделать? Ты бы не людей под правила подстраивала, а правила под людей. И не ушла бы Дуся. А работница какая, художник!

— Не умею я так. Уйду, все брошу.

— Вот это зря. Какая ты еще неспелая, Маргарита.

— Наплевать мне на все!

— Не плюй. Это такое дело, что плевать нельзя. Ни в каких случаях! Бригадир — должность. А в должности человек чувствует себя независимым. Вот я, скажем, — плотник первой руки. Если пойду на свое положенное место, то намахаю топориком — не то что получаю теперь. А вот в плотники не пойду. Ни-ни! Был бы там рабочей силой, и все. Нужен кому? Сам себе. А теперь всем нужен. Все от меня зависят. Вы от меня зависите? Да! А Горев? Сам Николай Михайлович Горев зависит. Как в конце квартала припрет, так Горев готов у меня в ножках валяться — дай, товарищ Степан Степанович, план. А я могу дать, а могу и не дать. У него могут быть приятности, а то и неприятности. А ты — брошу! Ты же людям нужна… Да если бы со мной была покладистей, жила бы как принцесса. Что у меня, сердца нет, что ли?

Я не понимаю Норкина. Неужто он так думает? Я не понимаю и себя. Почему я его слушаю и не отвечаю на его бредовые слова? Мне хочется закричать, но в горле стоит твердый ком, он мешает, и я не могу ни проглотить его, ни вытолкнуть.

Как же может быть такое: человек не заинтересован, чтобы все работали хорошо, чтобы все были хорошие?

8

— Я думала, плюнете на меня — и ногой разотрете.

В голосе Дуси, хотя она старается придать ему уверенность, слышится тревога.

— Так и не пустишь в дом?

Дуся все еще стоит в дверях, как бы прикрывая собой вход.

— Ну, что ты, Рита… Я просто растерялась.

— Что-то на тебя не похоже.

Я прохожу в дом. Еще недавно тут мы работали, и комната походила на большой ящик из-под спичек, если смотреть изнутри. Теперь все было уже обжито: обыкновенно, привычно. И новые рамы в окнах белы от блестящей нитрокраски (это она зря, цинковые белила лучше).

— Не оступись, — предупреждает Дуся, — второй раз покрасила пол. Васе страсть нравится чистота. Сам полы моет, привык на флоте палубу драить. Вот я и решила, чтобы полегче было…

Я прохожу по доскам к столу, сажусь. Какая-то скованность владеет мной, будто я в чужом доме, у чужих, будто Дуся никогда не была мне подругой. Она стоит в дверях на кухоньку, и на лице ее ожесточение.

— Что, уговаривать пришла? Решили, чтобы я вернулась?

— Решили, чтобы ты не возвращалась…

Дуся как-то вся подается из дверей, вроде недопонимает меня, и ждет, когда я повторю. Но я не повторяю. Я шла сюда и, против своей убежденности, против воли, думала уговорить Дусю. Брошусь ей на шею, скажу такие слова, против которых никто не устоит. Но Дуся сразу охладила меня, и те единственно верные слова, что я хотела сказать, пропали.

— Я пришла потому, что верю тебе.

Дуся еще сильнее подается вперед, но из дверей все-таки не выходит.

— Рита! Я так и думала, — говорит Дуся, — ты все понимаешь.

— Понимаю, — отвечаю я, и мне хочется заплакать.

— Как я могла с вами… У меня ведь свое на уме: Вася, дом. Я так давно хотела этого. Лежу, бывало, в нашей детдомовской спальне и мечтаю, когда стану взрослой, и полюблю парня, и буду жить с ним в отдельном доме. А у вас совсем другое было на уме, я знала.

Я смотрю на Дусю и думаю: не может быть, чтобы любовь, семья были против правильности в человеке? Зачем такая семья и такая любовь, если они требуют от человека не того, чего он хочет? Мне казалось, что Дуся все это сделала против своей воли. Какая-то загадочная сила толкала ее, и она никак не могла устоять.

— Как там у тебя в ЖЭКе? — спрашиваю я, чтобы не молчать и не думать больше о том, что для меня еще непонятно и недоступно. И лучше бы я не спрашивала Дусю о ее ЖЭКе, лучше бы не видела, какое довольное лицо делается у нее.

— Им такие мастера и не снились. У них пьянчужки да халтурщики, — говорит она. — Ну, твердую зарплату мне положили. А потом приработок… Нарасхват! Я уж на неделю вперед все расписала. Ты знаешь, что меня окончательно окрутило: пьянчужки-халтурщики. Ходят, вымогают, а сами ни черташеньки не умеют. Пачкуны! Ну, думаю, я вам покажу, как халтуру разводить.

— Хороший ты громоотвод нашла, Дуся, душеспасительный. Просто прелесть, как благородно. А честно ли, Дуся?

— Честно ли? Что я, на большую дорогу пошла? Воровать? Грабить? Или я для кого делаю? Не для таких же граждан, как мы?

— Перестань!

— А ты не командуй. Ишь привыкла командовать-то.

— Перестану… Ладно… Ну, пока!

Дуся бросается мне навстречу, но я схожу с досок и направляюсь к дверям, со злорадством чувствуя, как туфли прилипают к недавно покрашенным половицам.

9

Сергей Молоков останавливает меня в подъезде.

— Куда ты? Летишь — ног под собой не чуешь.

— Не чую, это верно, — говорю я и сообщаю, что вызывает Горев, начальник нашего управления, и что я очень спешу.

— Волнуешься?

— Да! Зря вызывать не станет, задаст головомойку.

— Я бы на твоем месте сам к нему напросился.

— Зачем?

Сергей идет рядом и говорит, что бригадиру надо смотреть вперед. Общестроительный трест начинает работать по бригадному подряду, а почему молчим мы, отделочники? Вот и высказала бы готовность попробовать.

— Да что там особенного? Я читала про бригадный подряд, — отвечаю я Сергею. — Очередной шум. В движении за коммунистический труд все это есть.

— Ничего ты не поняла, Рита, эх! А я считал тебя сообразительной. — Сергей машет рукой.

— Значит, ошибся.

— Не злись! Бригадный подряд — он ведь как влияет на человека? С одной стороны морально: такое доверие бригаде. Тысячи рублей в ее распоряжении: хозяйствуй! Вот тут истинно человек управляет производством. Понимаешь? Не на словах.

— Ну?

— А другая сторона: материальная. Сэкономим деньги, материалы, время — получай копейку. За хорошее качество опять же копейка.

— Копейка! А совесть как же?

— Совесть? Ее никто не отбирает. Бессовестному сейчас в самый раз. Норкин все равно выведет, умереть не даст, за счет всех нас. А при подряде никто не позволит в твой карман лезть.

— Откуда ты это знаешь?

— В роте у нас школа строителей действовала. Готовились к гражданке.

— Подишь ты!

— А главное — взаимная ответственность. Бригады и треста. Трест — заказчик, бригада — подрядчик. Помнишь, я тебе говорил? Не выполнил взаимные обязательства по договору — отвечай тот и другой. И не перед кем-то, а друг перед другом. Здорово?

— Здорово! — соглашаюсь я. И на самом деле здорово. Если бы Норкин отвечал рублем за снабжение бригады, он не забывал вовремя заказать краску. А теперь как угодно может нервы трепать. И все же что-то во мне противилось этому бригадному подряду. Все измерять копейкой! А как быть с любовью к своему делу, которая копейками не измеряется?.. Как быть с душой, совестью?..

— Это не для нас, — говорю я Сергею, — а для тех, кто еще не сознательный.

Признаюсь, я как следует не думала тогда о бригадном подряде. Волновало другое: зачем вызывает Горев? Наверно, станет отчитывать за плохие дела в бригаде, за Дусю, которая погналась за длинным рублем.

Горев, сидя за столом, ни минуты не остается без дела. Один за другим к нему идут люди с какими-то бумагами. Одни он подписывает, едва взглянув, другие долго читает и, возвращая, говорит: «Не пойдет». Третьи откладывает: «Жди!» По телефону отвечает деловито и кратко. Я сижу на стуле у дверей и жду, когда он обратит на меня внимание. Но он даже не глядит в мою сторону, будто вовсе забыл про меня. Но вот в кабинет входит парторг управления Вотинцев. Лобастый, приземистый мужчина лет сорока пяти, останавливается напротив меня, здоровается, спрашивает Горева:

— Не беседовали еще?

— Нет, — отвечает Горев и выходит из-за стола. — Поближе, Рита, поближе.

Я сажусь на стул у его стола. Вотинцев садится на подоконник, загораживая окно.

— Дело такое, — говорит Вотинцев. — Есть решение горкома… Готовится второй слет ударников Подгорска. Придется тебе, Маргарита, сказать слово. От всех нас, отделочников. Честь вам большая, а ответственность еще больше. А сказать есть о чем.

— Она у нас боевая, — хвалит меня Горев. — Ну как?

Полная неожиданность! Значит, они ничего не знают про нашу бригаду? Про Дусю не знают? Про Норкина, от которого нет житья? И я молчу. Вроде бы раздумываю. А мне не о чем думать. Я сразу решила: никаких речей! И на слете мне стыдно появиться. Так неуютно у нас в бригаде после ухода Дуси. Отвечаю:

— Не буду я выступать.

— Почему? — Горев удивленно глядит на меня, а Вотинцев спрыгивает с подоконника.

— Не хочу.

— Трудно в бригаде? — пробует угадать Горев и угадывает.

Я вижу, как он вдруг посерьезнел, и поняла, что в эту минуту мои тревоги стали его тревогами. С Норкиным у меня никогда не было так. С Норкиным я почему-то все время настороже. Не понимаю, откуда у меня такая к нему подозрительность?

— Разваливается наша бригада. О чем же мне говорить на слете? — вырываются у меня слова, похожие на жалобу. Не хотела жаловаться, но получается само собой.

Парторг подходит ко мне, садится на стул напротив.

— Шутишь, Маргарита?

— Какие шутки!..

Я рассказываю о Дусе, о том, как отнесся к этому чрезвычайному случаю Норкин. «Все нормально. Дуся умница, понимает жизнь. Взрослому не пристало шутки шутить»…

— Так и сказал? — удивляется Горев.

— Да он никогда не стесняется.

— Это верно. Брякнет так брякнет, — подтверждает парторг и неловко смеется. — А ты, Маргарита, об этом и расскажи на слете. О Дусе, о Норкине. Какие есть трудности в движении коммунистических бригад.

Мы сидим. Они уговаривают меня выступить, а я отказываюсь. Они убеждают меня, а я свое: «Нет».

— Ладно, — говорит Горев, собирая со стола бумаги, он сует их в портфель, объясняет: — Наш доклад сегодня в райкоме партии. Будут стружку снимать. — И к парторгу: — Ты готов?

— Готов, — отвечает Вотинцев. — Забегу в партком, отчет требуют о росте партийных рядов. Захвачу, — и уходит.

— Вот видишь, какие дела, — говорит Горев. — Трудные дела. Расстроила ты парторга. А мы, между прочим, сегодня с тобой насчет партии собирались поговорить.

— Насчет партии? — не понимаю я.

— Ну да. Мало молодежи принимаем. Почему бы тебе не подумать?

— Кто меня примет? От горшка…

— Ну, ну, знаю, что дальше, — останавливает меня Горев. — В твои годы я уже был кандидатом. Перед боем я и принес парторгу заявление.

— Ну, то бой…

— Да, после боя в партию приняли. Деревню мы взяли. Пуля меня царапнула, но мне и в голову не пришло бежать в санчасть.

Горев оделся, приглашает меня:

— Пошли!

Мы выходим из управления. Он говорит:

— Так что ты не бросай поле боя. И Дусю строго не суди. И себя тоже. Виноваты вы, конечно, это точно, но больше виноваты мы, в частности я. Коммунистический труд… Это что такое? Не только душевное удовлетворение. Он должен приносить благосостояние. Он должен быть самым высокооплачиваемым. Ну какой это коммунистический труд, если после него приходится подшибать халтурку? Ты об этом думала?

— Нет, не думала! — сердито бросаю я. Мне не нравится, Горев как бы оправдывает Дусю. — Что же это такое получается, — возмущаюсь я, — о деньгах мы только и должны думать?..

— Дусю я не оправдываю, нет… Но понять могу. Выйдешь когда-нибудь и ты замуж. Потребности новые появятся, запросы. И мне будет во как стыдно, если свой семейный бюджет будешь поправлять халтурой.

— От меня не дождетесь!

— Ну, ну, не зарекайся! И готовься к выступлению. Это вроде первого партийного поручения. Посмотрим, умеешь ли ты думать…

10

К Октябрьским праздникам спешно заканчивали отделку нескольких домов сразу, и работы было столько, что Норкин был бы рад, если бы мы и ночевали на объектах.

— Ничего, ничего, девочки! — говорит он всякий раз, когда забегает к нам. — Родина требует жертв, а праздник — трудовых подарков. Не жалейте свои белые ручки.

Руки у нас болят от усталости, и девочки хнычут и ругаются, отказываясь от сверхурочных работ. У Нади болит грудь — натерла грубой одеждой. Я вижу, как она страдает от каждого резкого движения и от того, что часто приходится уединяться, поправлять одежду. Сергей явно ей мешает. Мне жаль Надю, и я пытаюсь отправить ее домой, но она — ни в какую. Тогда я беру у нее Сергея и вместе с Таней и Николаем делаю что-то вроде звена, идем красить двери. Сергей помогает разработать задание и для других звеньев, под праздник нас обеспечили материалами. Вот всегда бы так! Работаю валиками, а остальные в нашем звене вручную делают отводку, окрашивают коробки, обналичку. Так приноравливаемся каждый к своей операции, что неожиданно для себя забываем об усталости и чувствуем непонятное облегчение. Хмуроватый обычно Сергей оживлен, и мне приятно видеть, как он ловко работает. Доволен он еще и тем, что мы фактически работаем так, будто у нас уже введен бригадный подряд. Сергей все-таки уговорил меня попробовать.

Я не помню, чтобы когда-то раньше было у меня вроде бы нерабочее настроение и в то же время чтобы работа шла так непринужденно, споро и интересно, и я даже не замечаю, что работаю. Сам по себе ходил валик, вкусно почмокивала краска и на дверь ложились ровные, мокро блестящие полосы. Рядом со мной работает Сережа. Под комбинезоном его угадывалась сильная спина. Сбоку мне видна щека в темной щетине, крепкий подбородок в капельках белой краски.

— Сергей, тебе нравится петь? — спрашиваю я и вижу, как мгновенно повернулась крепкая шея и два остро вспыхнувших карих глаза уставились на меня.

— Нравится…

— Запевай свою, армейскую!

И мы поем, и нам хорошо, и работа ладится. Петь, работать и видеть рядом с собой верных товарищей — это можно назвать счастьем, а может быть, как-то иначе, не знаю.

И тут грубоватый, озабоченный голос Норкина возвращает меня из того нежданного мира.

— Ох-ох, а я, грешным делом, думал, что вы уже тут пошабашили…

— С чего бы это? — Я злюсь на Норкина за разрушенный им мир сказки. — По нашему графику еще день.

— Девочки, мальчики, хорошие вы мои, поднажмите! Вечерок сегодня да утром пораньше… Позарез надо дом сдавать.

— Хорошо, — говорю я, — но придется платить.

— Сверхурочные? И так зарабатываете будь здоров! Поимейте совесть!

— Платить! — повторяю я.

Я не могу простить Норкину разрушенной им моей сказки и бью его по самому больному месту.

— Коммунистическая бригада!

— И коммунистическая, — зло бросаю я. — А что? На дармовщине хотите проехать? Мы не согласны.

— Маргарита! Это ты в дни предоктябрьского соревнования? Да ты что? Кто тебя сбивает с правильного пути? Не ты ли, Молоков? Тоже мне рационалист, без взлета, без порыва.

Сергей дурашливо берет под козырек:

— Никак нет, товарищ Степан Степанович, пропагандистской работой не занимаюсь. Но оценку вашим желаниям дать могу.

— Ну? — подбадривает Норкин, ему, видно, забавной кажется эта игра.

— Это называется на чужом горбу в рай… Между прочим, Степан Степанович, меня давно занимает вопрос: а куда вы пристраиваете наши сверхурочные деньги? Поделитесь с нами секретом…

— Ты чего болтаешь? — бледнеет Норкин, — чего болтаешь, дура?

— Осторожнее, товарищ Норкин! — У Сергея плотно складываются губы и руки сжимаются в кулаки.

— Ты на меня не замахивайся!

— А замахнусь, так плохо будет…

— Попробуй!

— Попробую. Ишь какую манеру завели, работай без оплаты.

— Не болтай, чего не следует… Солдат! В Советской Армии служил, а порядка не знаешь: приказ командира — закон для бойца. — Норкин радуется своей находке и уже примирительно говорит: — Ладно, подкину, не обижу.

— Придется! — убежденно говорит Сергей. — Но не за сверхурочные. Между прочим, мы настроились работать по методу бригадного подряда…

— Чего, чего? — У Норкина смешно отвисает нижняя губа.

— По методу бригадного подряда. Каждому звену дали объем работы, все материалы. Подсчитали, сколько потребуется денег на зарплату. Да не за дневную выработку, а за весь объем. Ну, кроме заработка нам причтется: во-первых, за сокращение срока работ, во-вторых, за качество и за экономию. Так что «сверхурочные», только в другом виде, вам придется платить. Покрывать ими прорехи Кукушкина уже не удастся. Пусть работают и зарабатывают сами.

— Ну-ка, погоди! — говорит Норкин, оседая на скамью. — Придется собрать бригаду и разобраться, Маргарита!

— Мы сейчас заняты, Степан Степанович, — говорю я. — Работаем. В обед, если хотите.

— Сейчас!

— Сейчас не получится.

— Ладно! Самоуправство! Без меня? Так! И еще обвинения. За это придется отвечать!

— Придется! — говорит Сергей. — Но вам. Наш народный контроль проверил. Вы выводите среднюю выработку по участку и всем платите по средней. А мы не хотим, чтобы дальше так было…

Да, заварил дело Сережка Молоков! И зря обо всем разболтал до времени. Норкин объявит нам войну: не даст работы, зажмет материалы… Гадость какую-нибудь придумает…

Перед праздниками выпал снег. Утро седьмого ноября выдалось солнечное, с морозцем. Улицы сверкали молодо и радостно.

Мы идем в первой колонне строителей. Опыт у нас удался. Горев нас поддержал. Он пообещал с начала года перевести нашу бригаду на новый метод. Сам подпишет с нами первый в управлении подрядный договор. Молодец, Сережка, открыл мне глаза. Теперь из бригады вряд ли кто захочет уйти. Дуся узнает… И вдруг вернется!.. А что?

Какое у нас было хорошее настроение, когда мы шли через площадь, мимо памятника Владимиру Ильичу!

Вечером клуб строителей на пригорке сиял огнями. Я иду, любуюсь клубом еще издали. Мои подружки оживлены и все такие красивые и нарядные, что залюбуешься. Парни должны были встретить нас у клуба, но их тут не оказалось, и мы остановились у колонн, чтобы подождать. Из репродукторов раздается музыка, и несколько пар выходят на асфальт, начинают танцевать. Площадь перед клубом просторная, и танец получался красивый. Вслед за вальсирующими по асфальту мчатся их тени, и кажется, площадь полна народу.

— Потанцуем, птаха-голуба, — говорит кто-то рядом со мной словами Норкина. Приглашают меня! Но это был не Норкин, а его дружок конопатый Кукушкин. Развесело улыбаясь, он пьяно качается и тянет ко мне руки. Я легонько отталкиваю его, и он ни с того ни с сего летит со ступеньки вниз. Как это получается, сама не знаю. Я бегу, чтобы помочь ему подняться. Но он уже на ногах и медленно идет мне навстречу. Останавливается передо мной, бросает в лицо гадкое слово и замахивается. Но вдруг его руку кто-то перехватывает. Сергей Молоков!

Был шум, ругань, драка, свистки милиционеров, но вскоре все стихло. Снова льется из репродукторов музыка. Снова пары кружатся в танце. Люди все подходят и подходят. Они не знают и не узнают, что случилось тут несколько минут назад.

А ведь было у меня чудесное настроение, ясное и чистое. Была музыка и свет во всех окнах клуба. Площадь медленно двигалась вместе с танцующими, а рядом со мной мои подруги, которыми нельзя не любоваться. И впереди целый вечер и еще немножечко ночи праздника.

А тут все рассыпалось, рассеялось, и ждать было уже нечего.

— Идем! — слышу я голос Сергея.

— Куда?

— Отсюда. Тебе надо уйти отсюда. Нам надо уйти.

Я с благодарностью гляжу на него — он понимает меня, мое состояние и подсказывает выход: праздник у нас может быть только вдвоем. Только вдвоем! Но хочу ли я этого?

Оказывается, хочу! Удивительно! Я готова была оставить подруг, всех, кто празднует и веселится в клубе. Какую-то странную власть имел сейчас надо мной Сергей, его строгие глаза и сильные руки работника и защитника.

И вдруг мне снова делается легко, просто и празднично, и стыдно признаться, что хорошее настроение вернулось ко мне, как только я представила себя рядом с Сергеем.

Я и сама не знаю, что это было такое. Может быть, обыкновенное чувство товарищества, проявившееся у Сергея так искренне и ярко, а я выше всего ценю в людях это чувство. А может…

Но мне не хочется ни о чем думать.

Мы бродим по праздничному городу, смеемся, поем, дурачимся.

Как же я не сумела понять сразу, что Сергей — тот человек, которого я жду? Жду давно. Жду всегда.

11

Мы готовимся к переходу на подрядный метод. Хлопот уйма: надо все учесть, проверить. До сих пор отделочники не замахиваются на новое дело, и потому нам приходится все начинать сначала. Мне помогает Сергей, и мы часто бываем вместе. Легко с ним. Кажется, мы все осилим и добьемся своего.

Первое время не замечаю косых взглядов моих подруг. Да и некогда замечать: работа, хронометраж, расчеты, планерки у Норкина, совещания у Горева. Но однажды… — Проводи меня, — говорю я Сергею после работы. В последнее время он часто провожает меня, и в пути мы обсуждаем наши предстоящие перемены. Толковый парень! Если бы его на место Норкина. Как легко было бы работать, ладить. Никогда не откажет в совете, а если не знает, что посоветовать, заставит думать. — Хочу посоветоваться, — добавляю я, видя, как Сергей почему-то колеблется. Оглядывается на девчат, замкнуто бросает:

— Говори здесь…

«Что это с ним?» Я чувствую неприятный холодок в сердце. Да, я хочу с ним посоветоваться: парторг еще раз говорил со мной насчет заявления в партию. Я считаю — рано. А что думает Сергей? Он ведь партийный.

— Ну что ж, коли так… — И я рассказываю ему при всех, что меня волнует.

Девочки одна за другой подключаются к разговору. Каждая судит по-своему. Только Сергей молчит. Он стоит бледный, желваки ходят на его скулах. Конечно, толкового разговора не получается, да и я не могла ждать ничего путного. Просто со злости на Сергея «выкинула номерок»… Не знает он, что я все время думаю о нем, хочу видеть, слышать его голос… Ах, Сережа!

Он окликает меня у общежития. Стою, жду, пока он перебежит улицу. Ветер несет поземку. По черному асфальту текут ручейки снега, будто кто неумело красит его в белое.

— Что, Сережа? — спрашиваю, а у самой дрожит, сжимается сердце.

— Не сердись, — он смотрит мне в глаза, тоскливо так смотрит. — Ослепли мы с тобой, ничего не видим.

— А что происходит, Сережа?

— Ты теряешь подруг… Или не видишь?

— Почему же?

— Ну ты… — он запинается… — Будто бы ты меня отбила у Нади. Смешно, правда, звучит?

— Смешнее некуда! А ты как думаешь?

— А что мне думать? Вы вроде распределили меня… А кто спросил, кого я люблю?

— Сережа! Я… я…

Сергей останавливает меня:

— Знаю! Молчи!

— Что же будем делать?

Мне дороги подруги, но как же быть без Сережи?

— Надо объясниться, — советует Сергей.

— Кому? С кем? — не понимаю я. — Лучше пойдем к Гореву. Расскажем… Я уйду из бригады.

— А Горев что? Что он может нам сказать? Что он, лучше нас…

— Лучше. Я знаю. Он посоветует.

— Говорят, Горев у брата жену отбил. Тоже мне — лучше.

— Жену отбил? Сплетни. Да разве может быть такое? И особенно… Нет, с Горевым этого не может быть. Ты все выдумал.

Мне кажется, что под ногами у меня расступается земля и я куда-то медленно проваливаюсь.

— За что купил, за то и продаю, — говорит Сергей после молчания.

Мы расстаемся. Я иду в общежитие. Я должна сейчас что-то сделать. Но что?

Надя сидит на кровати и вяжет шарф. Смотрит на меня спокойно-равнодушно, будто я — это вовсе не я, ее подружка. Мне очень жаль ее, смуглую красавицу нашу Надю, молчаливую из-за своей застенчивости.

Я бросаюсь к ней, падаю головой в ее колени.

— Надюша, Наденька, прости меня. Надя… Я люблю его. Слышишь? Ну что мне делать, ну что?

Надя сидит как каменная.

— Надюша, если ты не поймешь меня, если девочки не поймут, я уйду от вас. Навсегда уйду.

— С ним?

— Нет, нет… Я не могу с ним. Потому что он твой. Ты первая, самая первая полюбила его, знаю.

Мне вдруг делается как-то легко и пусто, будто то, что называлось во мне душой, в одну минуту из меня вынули.

12

На этот раз я не дожидаюсь, пока Горев останется один в своем кабинете, вхожу, сажусь у окна. Горев кивает мне, как бы извиняя за вторжение — мол, правильно, иначе ко мне не попадешь, и продолжает разговор с техником, которого я знала, только не помнила его фамилии. И забывает обо мне. Но вот он, кажется, вспоминает, что я все-таки живое существо, и свертывает разговор с техником.

— Слушаю, Рита, — говорит он.

Я молча подхожу, молча кладу на стол заявление. Он, не наклоняясь к нему и не беря в руки, читает стоя, издали, потом глядит на меня, но не отгадывает, что со мной стряслось, а просто просит:

— Ну, выкладывай. Только все! — и приготовился слушать.

— А нечего мне выкладывать. Хочу уйти, и не держите меня.

— Рита! Что за выдумки? — Но, успокоившись, Горев просит уже с другой, глубокой озабоченностью: — Объясни, что опять случилось? Не время, право, и говорить об этом…

— Вот заявление…

Горев морщится.

— Не спеши. Давай по порядку. Так я ничего не пойму. — Он взглянул на часы. — Слушай, Рита, пойдем, проводишь меня до третьего управления. Там техническая конференция. Мне хотелось побыть. Да боюсь, что без меня они и открывать ее не станут.

Мы идем по улице. Горев спешит. Он всегда спешит.

Но говорит рассудительно, спокойно:

— Такое дело заварили — и бросать бригаду? Твое начинание мы собирались сделать гвоздем слета ударников… Ну что? Что случилось? Любовь, что ли? — пробует он угадать и угадывает.

— Возможно, и любовь…

— Я ждал этого. Девичья бригада. Не впервой. А ты хотела без нее, без любви прожить? И про девчонок думала, что они такие товарищи, что влюбиться в одного парня не смогут? Что ревновать не будут? Картинку представляла? Знай только пиши открытку к Восьмому марта.

— А что вы думаете?

— Черт его знает, Рита… Я, грешным делом, думаю, что все может быть. Ну, как запретишь им любить? Ну, понравился всем один? Что делать?

— Себя оправдываете?

Ясно, откуда у Горева эти разговорчики.

Он усмехнулся:

— А я при чем?

— …Жену у брата отбили? Честно это? У брата! Как вам после этого верить?

Он как-то странно, натянуто улыбается. Мне противно смотреть на него.

— А вы не допускаете, что такое возможно? Отбить? Что значит отбить? Это же не набег половцев. Если женщина ушла к другому — значит, она любит его.

— Подписывайте мое заявление!

— Смешная ты!

— Смешны вы, а не я.

— Понятно, — говорит он. — Мне это даже приятно. Хорошие вы, настоящие юные коммунистки. Право же!

— Не уходите от своей вины.

— Вот ты и судишь меня… — Он смеется, как человек, который плюет на все обвинения. — И за Норкина будешь судить? Не суди. Скоро его не будет. Ищу замену. Вот если бы ты пошла, тогда другой бы разговор.

— Не задабривайте. Я не пойду. Можете назначить Сергея Молокова.

— Не пойдешь — не надо. О Молокове подумаю. А я-то считал, ты, такая молодая, живешь ожиданиями, хочешь идти вперед. Раньше говорили, человек первую половину жизни живет надеждами совершить что-то большое. Время ожиданий! А потом… потом живет воспоминаниями…

— Неверно это! Что значит воспоминаниями? Выходит, самая сознательная жизнь у него — в прошлом? Не может быть так.

— Я сказал: раньше говорили. Я тоже думаю, что во вторую половину у него сливается то и другое. Например, у меня. Ожидания не прошли, зато уже есть и воспоминания. Но у тебя — все еще в ожиданиях… Разве не так?

«А Сергей — уже не ожидание. Это — первое мое воспоминание, — думаю я с болью, — первое и горькое».

Но говорю:

— Не так.

— А как? Давай уж откровеннее.

Но я ничего ему не говорю. Просто я еще мало что знаю про себя. Вместо ответа спрашиваю — мне это надо обязательно выяснить, пусть он думает что угодно:

— Ну вот вы коммунист. Допустим, и лучший товарищ ваш коммунист. А вы полюбили одну. А она любит не вас, а его. И он, чтобы остаться перед вами чистым, отказывается от нее. Правильно он делает? Вы его одобряете?

— Не одобряю. Он просто дурак. Всех троих сделал несчастными… А то, глядишь, все-таки двое были бы счастливы. Теперь — ни одного.

— Это вы опять себя оправдываете?

Он сердится:

— Рита, какого дьявола тебе надо от меня?

Я молчу. Мне опять больно за него и за себя, будто меня обманули самым бессовестным образом. Мне все уже было понятно. Зачем я его спросила еще раз? Все же было ясно раньше…

Он несколько смягчается и говорит:

— Так больно, когда напоминают о брате…

«Еще бы!» — думаю я жестоко.

— Был он самый младший из нас. Женился всех раньше. Я финскую воевал, замполитрука был. Домой намеревался, а тут война. Так и не успел жениться. У братишки уже трое пацанов росли, когда его призвали на фронт. Не вернулся он. Под Варшавой похоронили. На Сандомирском плацдарме.

Голос его тихий-тихий, потом как бы угас.

Мы идем молча. В сквере трещат от мороза деревья, будто стреляет кто-то.

— Так что отбивать Валюшу было не у кого…

Он опять молчит, наверно, что-то вспоминает…

— Пацанята в первую же неделю меня стали папой звать, хотя с Валей мы ни о чем еще не думали. Это было ужасно неловко, ложно, но изменить нельзя было ничего: звали папой, и все. Тяжело было вначале. Но потом… Потом мы с Валей полюбили друг друга. И ничего теперь не поделаешь.

Я не замечаю, что мы уже стоим у дощатых ступеней, ведущих в контору третьего управления. Горев тоже, кажется, заметил это только в последнюю минуту. Оглядывается как-то растерянно, виновато глядит на меня.

— Договорим в другой раз…

И скрывается в темном квадрате дверей.

Я стою и все еще гляжу в темный квадрат и жду, что Горев выйдет, вернется, мне очень хочется его увидеть. Увидеть и снова услышать все, что он мне рассказывал. О брате, и о Валюше, и о пацанятах, что раньше времени стали звать его папой.

Но Горев не показывается. Я оглядываюсь. Над городом сияет желтая теплая луна. В ущелье улицы дрожит морозный золотистый туман.

Удивительно: теплые тона света уживаются в эту ночь с зимней стылостью воздуха. Я вдыхаю этот воздух, и мне кажется, что в меня входит волнующее тепло открытия самой себя и целого мира.

СНИМОК НА ПЕРВУЮ ПОЛОСУ

1

В распоряжении Гая Хохлова было всего три дня, чтобы сделать снимок ржаного поля на колошении. Вынь да положь этот снимок для первой полосы газеты! Так сказал редактор. Редактор еще сказал, что он, Гай Хохлов, парень везучий. Тема дня так и лезет в объектив его фотоаппарата.

О том, что он и в самом деле «везучий», Гай как-то не думал. Все шло в порядке вещей. Еще в школе он увлекался фотографией. Потом, когда газета напечатала его первый снимок, он стал приносить в редакцию кипы разных фотографий. А потом первое задание — удачно! Штатная работа, отличная аппаратура — это тебе не детская «Смена», и все шло законно. А как же иначе? Он ведь снимал намного лучше ребят, которые раньше заполняли страницы газеты своими скороспелками.

Начальство верило в его удачу и посылало на самые трудные задания. Вот и сейчас, подписывая командировочное удостоверение, редактор сказал:

— Ну, дерзай, старик! Удачи тебе!

Гай вяло пожал плечами, как бы говоря этим, что удача сама собой предполагается.

За городом он остановил грузовик, взобрался на ящики, горой вздымавшиеся над бортами. В ящиках были резиновые галоши и сапоги. От них горько пахло гудроном. Черт с ним, с этим запахом! И с той пылью, которая забивает нос, рот, глаза, уши. И с ухабами, после которых Гаю казалось, что все, что было у него внутри, обрывалось. Только бы остался в целости ФЭД, не поломало бы руки и ноги. А остальное…

И вот после такой дороги — нелепые, несуразные своей бесплодностью дни.

Он проехал сотни километров, но ни разу со счастливым холодком в сердце не приложился к глазку видоискателя, чтобы выхватить из мира кусочек нужной ему жизни. Да и жизни в полях, настоящей жизни еще не было. Рожь еще не колосилась и была кургузой, жалкой. Овес еще не шел на бронь и был неприятного темно-зеленого цвета. Коричневыми полушалками еще не лежали по пригоркам квадраты гречихи, и далеко им было до розового цветения. Была в полной силе лишь трава, что росла по обочинам дороги, где виднелись уже заплывшие следы тракторных гусениц.

И Гай, как всегда при невезении, пал духом. Он сидел на пыльной траве и равнодушно оглядывал увальные поля, рассеченные громадными оврагами, заросшими лесом. Овраги были такие глубокие, что высоченные елки никак не могли стать своими вершинами вровень с округлыми спинами увалов. Никогда еще Гай не видел так близко вершины не поверженных, а стоящих деревьев. Вершины эти были у самых его ног и росли, казалось, из глубокой земной щели. Все это было красиво, но бесполезно.

По дороге проходили люди и оглядывались на него. Промчался потрепанный, вылинявший «газик», подняв желто-бурое облако пыли. Пыль оседала на ФЭД, на кожаную сумку, что была брошена поодаль на траву, хрустела на зубах.

Он встал и пошел к деревне. Почему-то очень захотелось молока. Это же здорово: буханка деревенского пшеничного хлеба и огромная кружка молока!

Гай повернул к крайнему слева дому.

Во дворе желтоволосая девочка лет семи-восьми стирала в оцинкованном корыте цветастые тряпки. Девочка обернулась и без боязни уставилась на него. Глаза ее были голубые, чистые-чистые и доверчивые. Вначале они остановились на его лице — усталом и растерянном, с серыми, скучными глазами и большим носом, но тотчас скользнули на фотоаппарат в кожаном футляре.

— А вы карточки делаете? — деловито спросила она, поглядывая то на его лицо, то на фотоаппарат.

— Делаю. А как же! — И спросил, вспомнив о молоке и краюшке хлеба: — Мама дома?

— На отделенье побегла, на ферму.

— А папа?

— Папка в поле поехали. На машине! С самим Ев… Евстратычем…

— Евстратычем? А кто он такой?

— Он самый главный, — по-взрослому значительно сказала девочка.

— Над кем же главный?

— Не знаете? Надо всеми. Он все может. Прошлый год папе премию выдал. Взял и выдал!

— Какой добрый! За что же он папу наградил?

— А за урожай. И ноне тоже наградит. У папы рожь — во, выше меня!

И тут выяснилось, что ее папа — бригадир, знаменитый мастер урожаев и что сейчас он уехал с Евстратычем на делянки.

2

Над полем гасли краски дня. За увалы, будто в море, падало солнце.

Предвечерняя тишина висела над полем. Гай слышал, как отдавался топот его ног. Наверно, далеко было слышно и его сапкое дыхание.

Еще издали он увидел на поле старый «газик». Солнечный луч красновато вспыхнул на лобовом стекле. Но людей у машины не было.

Гай взглянул вдаль, и сердце его сжалось от радости: до самого гребня увала тянулись посевы ржи. Стебли, стебли, стебли, слитые в густую темную массу.

«Где же бригадир? Где Евстратыч? Вот бы снять их в густой ржи! Вот бы…» И Гай с тоской оглянулся на солнце. На круглом темени увала лежала его красная краюха. Света еще вполне хватит. Только бы найти бригадира и того самого Евстратыча, который «все может».

Нет, не зря сказал редактор, что он, Гай Хохлов, парень везучий…

Из-за бугра, освещенная красным светом, показалась чья-то голова. Скоро силуэт человека четко вырисовался на фоне огненного неба и заслонил краешек солнца. Рядом вырос еще один силуэт. Еще… Еще…

Гай побежал навстречу силуэтам. Вот там, где посевы так густы, он и снимет их. Четверо мужчин шли навстречу. Впереди высокий, смуглолицый, лет тридцати пяти, с черной пышной шевелюрой. Такая шевелюра — украшение любого снимка. Какой фотограф не мечтает заполучить подобную прелесть! Это, наверно, и был Евстратыч. Торопливо объясняя, кто он и зачем приехал, Гай на ходу готовил свой ФЭД.

Шевелюра спросила у подошедшего низкорослого:

— Евстратыч, не хотите ли попасть в газету?

Ах вот он какой, Евстратыч, человек, который «все может»! Он широк в кости, грузноват. Лицо у него квадратное. Залысины, уходящие далеко в рыжеватые густые волосы, не удлиняли его, а как бы еще усиливали квадратность.

Он был в темно-синем кителе, галифе, в хромовых запыленных сапогах.

«Да, этот все может», — согласился Гай. Но думать было некогда. Он уже вошел в свою роль, и ничто на свете не могло его остановить, и теперь не было для него ни начальников, ни старших, и он распоряжался людьми как хотел. И люди подчинялись ему, с какой-то непонятной робостью глядя на его аппарат и уважительно и терпеливо перенося все мытарства, на какие обрекал их фотокорреспондент.

— Встаньте, пожалуйста, вот так. Да, да, в ряд… Вот так…

Четверо стали спиной к закату.

Темные лица, угрюмые, с провалами на щеках. Тень! Нет, так не получится.

— А теперь лицом к солнцу!

Четверо повернулись. Лица их чуть ожили, с них ушла тень.

— Евстратыч, чуть-чуть вперед! — командовал Гай. — Вот так. Нагнитесь, ну, ну, касайтесь рукой колосьев! Ну, не стесняйтесь, поиграйте со стебельками. Пожалуйста!

Есть кадр! Первый кадр. Жаль, лица у Евстратыча не видно, лицо в тени. Зря девчонка наболтала про рожь. Рожь совсем еще жалкая, где-то внизу под руками. Гай плюхнулся на землю. Он попробует снять снизу. Сквозь стебли ржи, может быть, что и получится. Он сделал один за другим несколько снимков, радуясь тому, что лицо у Евстратыча вовсе не одеревеневшее, а выразительно-суровое, с властными складками у крупного рта. Это лицо хозяина. На первом плане оно будет держать снимок. Вовсе не обязательно ставить человека в центр группы, если хочешь выделить его. Просто надо выбрать место, где лицо проявится во всей его сущности.

Евстратыч лучше всего смотрелся именно тут, где он стоял. Его деловитое лицо как бы подчеркивало реальность обстановки. А тот, с шевелюрой, улыбается, и третий, в шляпе, которого Гай так и не успел рассмотреть, тоже улыбается. Только один человек остается за кадром, тот худенький и стеснительный. Но это и к лучшему: не фотогеничен…

А что, если поставить их на колени? Вот это будет снимок! Рожь до подбородка, просто замечательно! Почему он раньше не подумал об этом?

Трое стали на колени не сразу, не все вместе. Евстратыч наперед, и махнул рукой тому, с шевелюрой, и что-то сказал. Тот опустился нехотя. Тот, что в шляпе, стал за их спинами, но тотчас подвинулся направо. Только тот, кто оставался за кадром, по-прежнему держался в сторонке.

…Евстратыч поднялся первым и, отряхнув пыль с колен, направился к «газику». Вслед за ним поспешили и другие двое. Не ушел лишь худенький.

Это и был мастер высоких урожаев.

Спускаясь вместе с ним к дороге, Гай на ходу записывал фамилии и должности тех, кого запечатлел на пленке… Иван Евстратович Увалентов — председатель райисполкома. С шевелюрой — это Рукин, из производственного управления. Тот, что в шляпе? Кажись, лектор. Фамилия? А кто его знает.

И хотя Гай знал, что на снимке этого мастера урожая не будет, он записал, как его звать: Павел Коренкин. У него худое, неулыбчивое лицо. Такие на фотографии выходят точно неживые.

«Ну и ладно, — подумал Гай, хотя все еще чувствовал некоторое угрызение совести. — Все равно он только испортил бы снимок».

Он успокаивал себя и тогда, когда сидел за столом в бригадировой избе и ел горячую картошку с молоком и черным хлебом. Было чуть-чуть стыдно Коренкина. И стыд этот был какой-то особый, непривычный. Гай ведь ничего не сделал плохого. Он выполнял задание редактора. А какими средствами, какими путями — это никого не касается. Если уж кто-то сделал плохое, то не он.

Но оттого, что он думал так, ему не было легче, и стыд не проходил.

Вспоминалось, как те трое стали на колени и как терпеливо ждали, пока он сделает свое дело… Картина, повторенная в его сознании, делалась контрастнее, открывая ему не видимые до сих пор стороны.

«Ну почему же они так? — вдруг с отчаянием подумал Гай. — Для чего они так? Что я, начальник над ними? Генерал? Но ведь и генерал на колени не поставит».

Он торопливо бросал в рот горячие картофелины. Обжигаясь, хватал открытым ртом воздух. Брал большую эмалированную кружку, пил молоко жадно, крупными глотками. Буханка черного хлеба лежала возле него на столе. Гай брал нож, отрезал ломоть за ломтем и уминал их.

Коренкин молча сидел у стола, положив тяжелые руки на колени.

Он не вышел костью — плечи узкие, грудь плоская. Только руки у него большие и сильные. Был он к тому же необщителен. С холодноватой сдержанностью глядел на фотокорреспондента. Гай то и дело ловил на себе его взгляд, и во взгляде этом были то ли жалость, то ли искорки превосходства.

3

Поерзав на твердых пружинах сиденья, умащиваясь поудобнее, Иван Евстратович Увалентов облегченно вздохнул и, обернувшись к Рукину, сказал:

— Вот ловкач, подцепил-таки нас! Ну что ему скажешь?

И подумал:

«Все идет как надо. Весной о нашем районе заметку тиснули. Хорошо! Заметочка ничего особенного, про пасеки. А все равно не в кредит, а в дебет. — Мысли Увалентова бежали короткими очередями. Длинными очередями он думать не привык. Длинные мысли запутывались, и он потом сам не мог найти ни конца, ни начала. — В грязь лицом не упадем. Комар носу не подточит, и с хлебами теперь будем на виду».

Спутники Увалентова молчали. Рукин был расстроен. Дурацкий фарс — сниматься на коленях. Это черт знает что! Он с сарказмом глядел на плоский широкий затылок Увалентова, неприязненно вспоминая, с какой готовностью председатель плюхнулся на колени.

«Давай, давай, что боишься? У него, видно, директива взять наш район на прицел. Да и не убудет нас с тобой», — вспомнил он слова Увалентова и со злобой отмахнулся от них. Но в «газике» не намашешься: Рукин крепко зашиб пальцы.

«Ну и ну, — вновь неодобрительно подумал Рукин. — Зачем это надо Увалентову? И меня сбил с панталыку. Срам, срам!..»

Если бы не лектор Шебеньков, увязавшийся с ними, Рукин выдал бы сейчас Увалентову все, что о нем думает. «С ума сойти — на колени!» — еще раз метнулось у него в мозгу, и Рукин даже задохнулся от злости.

«Газик» шустро бежал по проселку. Мелькали пихты по сторонам. Баюкался над полями тихий вечер.

Лектор Шебеньков дремал. Думать было не о чем. В его портфеле лежало штук десять хороших лекций на самые различные темы. Тут были лекции и о пятилетке, и о космонавтах, и о том, есть ли жизнь на других планетах, и об электрификации страны, и о новых доильных агрегатах… Ну и, конечно, о международном положении. Все там продумано, выверено. Бери любую и читай.

О съемке на коленях Шебеньков и не горевал: надо — значит, надо. Что тут лишний раз затруднять себя размышлениями?

Итак, они ехали молча, пыля по проселку, обсаженному пихтами, каждый думал о своем.

4

Утром, трясясь в кузове попутного грузовика, на этот раз рядом с телятами, черными, пестрыми, черно-бурыми, Гай Хохлов тоже думал. Ему хотелось, чтобы снимки не получились.

Телята стояли тесно, прижавшись друг к дружке, устало опустив головы, косясь на Гая тусклыми глазами. Вид у них был такой, будто они безропотно готовы принять смерть. И хотя Гаю было до боли жалко телят, он знал, однако, что ничем не может им помочь. Даже снимать их было незачем. Он отвернулся, подумав: «Так, видать, должно быть», — и больше не смотрел на них.

Мысли его нет-нет да и возвращались к ржаному полю и к снимкам. Порой он почти убеждал себя в том, что снимки не получились. Позднее время, и свет был совсем слабый. По тут перед ним возникало лицо редактора, злое, с крапинками пота на непомерно длинной верхней губе. Эти крапинки пота появлялись всегда, когда редактор волновался. «А потом начнется разнос», — грустно думал Гай, прижатый телятами к самой кабине грузовика.

А снимки вышли на редкость. Гай и сам удивился, как все было естественно, правдоподобно и технично. Первый, второй и даже третий план… Резкие тени на лицах — средство подчеркнуть важность момента. И рожь, черт же возьми, до самых подбородков!

Редактор обнял Гая.

— Удружил, старик! — только и сказал он.

Гаю мучительно хотелось рассказать о том, как все получилось. Липа это, и он сам виноват в ней. Стыдно потом будет людям в глаза смотреть. Но тут же он увидел себя неудачником, не выполнившим задание, и тотчас решил: «Чего это я философствую? Не мне стыдиться. Пусть они стыдятся!»

И когда он увидел снимок уже в подписной полосе, у него еще раз нехорошо сжалось сердце. Появилась жалость к этим людям, стоящим на коленях. Но жалости к себе в эту минуту он еще не почувствовал.

ЛЮБОВЬ ЛАСТОЧЕК

1

Они летели с юга в стае.

Она — красивая, тоненькая, с белой грудкой и черными, изогнутыми, как турецкие сабли, крыльями. Голос у нее — молодой, восторженный. Даже о самых простых вещах она никогда не пищала по-будничному. Если бы кто-то попробовал записать ее птичью речь, то обязательно после каждого писка поставил бы восклицательный знак.

Он — куда проще, деловитее, солиднее. У него крупная голова и крепкий клюв. Когда он складывал сильные крылья, то чем-то неуловимым походил на мину от ротного миномета. Так все в нем ладно было сделано.

И характер у него не то что у Маленькой ласточки. Не любил он пустословия и ненужного писка, стыдился восторженности и напыщенности. В полете был по-мужски практичен, скуп на выражение чувств. Когда летали стаей, он никому не отдавал особого предпочтения. Но храбро бросался на помощь всем, кто попадал в беду.

Он не раз удивлялся легкомыслию Маленькой ласточки, ее ветрености. Он видел, как пускалась она в облет старой облезлой колокольни, высоченной заводской трубы или простого телеграфного столба и пищала победоносно и торжественно.

…В это степное село они прилетели под вечер. Садилось солнце. Блестели лужи на базарной площади. На пригорках за селом чернела влажная земля. Там бегали дети и бесполезно пытались забросить ввысь что-то круглое. Но это круглое снова падало на землю. И хотя в пути устала Маленькая ласточка, но не преминула с оглушительным визгом броситься за село, чтобы хоть раз облететь то круглое, что забрасывали в небо крошечные люди. Она облетела красный шарик, который скоро снова плюхнулся на землю к восторгу Маленькой ласточки.

«Ах вы, глупые люди!» — взвизгнула она, с победоносным щебетом вернулась в село и начала кружиться вокруг старой полуразрушенной колокольни, скользя между переплетами арматуры, на которой висела бахрома истлевшей железной крыши. На колокольне, на самом верху, четыре круглых окна. Маленькой ласточке вздумалось влететь в одно и вылететь в другое, уже по ту сторону колокольни. Взметнувшись в небо, она прицелилась и бросилась в окно, что с севера, и пулей выскочила в окно, что с южной стороны. С оглушительным легкомысленным писком пустилась она куролесить над селом.

Он сидел в это время на колокольне, прижавшись к теплому шершавому кирпичу, и ему хотелось поскорее облюбовать где-то карниз и начать лепить гнездо. Он начал бы это с любой здешней ласточкой, которая осталась бы с ним. Свою он потерял над бушующим морем. В этом селе всего вдоволь. Сколько тут высоких крыш, и пруд рядом, и речка, и луга, и поля!

Он отвлекся от деловых мыслей, вспорхнул и сделал над базарной площадью красивый, упругий круг. И только он лег еще на один круг, как увидел в круглом окне колокольни, освещенном красным светом закатного солнца, два зловеще вспыхнувших глаза, острые уши и вздыбленную на загривке серую шерсть. И в это окно нацелилась Маленькая ласточка. Лучи солнца мешали ей увидеть страшного зверя с цепкими когтями и острыми зубами.

На какой-то миг сердце его замерло в растерянности. Но это было мужественное сердце, и оно тотчас справилось со слабостью. Быстро-быстро замелькали сильные крылья, точно ветер подхватил его вверх и бросил в окно, прямо в страшные глаза страшного зверя. Маленькая ласточка, увидев перед собой вихрь из его черных крыльев, едва успела повернуть в сторону, чуть-чуть не ударилась грудью в выщербленный, почерневший от времени кирпич и взмыла вверх. Облетая колокольню, она услышала испуганный рев зверя и поняла, что была на волосок от его лап, о которых когда-то мама рассказывала ей страшные истории…

А он, сделав неторопливый круг все над той же базарной площадью, чуть поспешней обычного опустился ближе к земле и исчез за новыми островерхими домами.

Маленькую ласточку сковал запоздалый страх, и она забилась под стреху старенького домика, куда смогли ее занести ослабевшие крылья. Потом страх прошел, и она впервые серьезно подумала: как она неблагодарна, забыла даже поблагодарить того храброго и сильного парня. Жив ли он? Не ранен ли? Мама рассказывала ей, что редкая встреча с когтистым зверем, у которого такие страшные вертикальные глаза, заканчивается без крови и смерти.

Над землей уже плыла ночь. За полями угасла полоска зари. Вдалеке на фоне еще светлого неба темнела колокольня с пустыми глазницами окон. Где-то едва занялась и вскоре увяла протяжная песня. Люди всегда так поют: протяжно, вяло, кажется, мало вкладывая чувства в свои песни. Как медленно они ходят по земле, так медленно и поют свои непонятные песни.

«Где он? Жив ли?» — вопросительно пискнула она, и сердце ее тревожно забилось. Она не могла больше сидеть под стрехой. Пронеслась над засыпающим селом, тревожно и призывно попискивая. Но никто не ответил ей. Маленькая ласточка упала в еще голый яблоневый сад и уснула на ветке. Ночью она просыпалась, боязливо оглядывалась вокруг. Ей мерещились в темноте желтые вертикальные глаза.

Рано утром над селом весело засновали острокрылые птицы, ища пищи. Маленькая ласточка покинула свое ночное убежище, насквозь просвеченное теплым утренним солнцем, и метнулась в небо над селом. Она носилась быстрее всех. Кричала всех призывней и тревожней. За ней увязывался то один, то другой ее товарищ по стае, но она оставляла их далеко позади. Она искала того, чьи быстрые упругие крылья и сейчас мелькали перед глазами, как неистовая буря силы и мужества.

Черной маленькой молнией она металась между домами, между деревьями, между столбами. Кое-где под карнизами уже чернели первые комочки глины, положенной птичьими новоселами в будущее свое жилище. Но Маленькой ласточке не было до них дела. С отчаянием она думала о том, кто ее спас, и ее голос тревожно звенел над селом. Ей отвечали многие, но ни в одном голосе она не узнала того, кого искала. И только когда она совсем обессилела от отчаяния, он отозвался из-под карниза старого, незаметного в садах домика. Она сразу узнала его. Так мог свистнуть только он. Только у него может быть такой голос.

Он все утро с опаской наблюдал за ней. Поначалу ему казалось, что она играет, как играла в дороге. Что в ее голосе слышалась боль и отчаяние, он понимал. Но он не верил. «Артистка, — думал он. — Когтистый зверь ничему ее не научил». Только вот сейчас, когда ему показалось, что она вот-вот ударится о землю от отчаяния, он понял, что она не играет, а ловит мошек на завтрак.

Она промчалась мимо него с восторженным детским писком. Но он не показался. Она промчалась другой раз. Но он лишь попытался шевельнуть крылом. Оно еще болело, вчера его сильно поранил зверь. Она догадалась, что он не может взлететь, присела рядом с ним и начала кричать, пищать и звенеть о том, какой он сильный, смелый, мужественный, какой он красивый и как она любит его. Она еще никого в жизни не любила, а в это утро готова была умереть от любви. И умерла бы, если бы не нашла его.

С озабоченностью спросила его: не страшно ли было в тот ужасный миг? Не повредил ли зверь ему крыльев? Но он ответил, что нет, не было страшно и зверь не повредил его крыльев. Она обрадовалась и снова восторженно запищала. Вскоре она улетела и вернулась со вздувшимся зобиком. А ему вдруг захотелось есть. Попробовав крыло, боль теперь чувствовалась меньше, он молча поднялся и полетел в сад, где ночевала она, и стал осторожно скользить между деревьями. Еще редкие мошки странным образом ускользали от него, но он все-таки поймал несколько и вернулся под свой карниз. Маленькая ласточка не отставала от него и бесконечно щебетала.

Небо над селом опустело. Ласточки подались на север, а те, кто нашел себе место здесь, уже занялись трудом.

Маленькая ласточка попищала, похныкала, что отстала от стаи. Он молчал. С ее резвыми крыльями стаю можно еще догнать. Была минута, он готов был показать ей направление, но подумал: «Пропадет», — и промолчал.

Она в этот день не раз покидала его и снова возвращалась. Он тоже летал поохотиться и возвращался с полупустым зобиком: никогда охота не была так бездарна.

Они прожили в селе не один день. У него поджило крыло, и он почти привык к ее постоянному писку. Во всяком случае, он мог слушать его и не возмущаться.

Когда он почувствовал в крыльях прежнюю силу, он облетел село и увидел, что многие семьи уже заканчивают свои гнезда. «Что ж, придется поработать», — подумал он и стал искать подходящее место для гнезда. Он нашел несколько сносных мест под крышами домов, несколько хороших мест в церкви, но там среди развалин и тлена ему не хотелось строить свое жилище.

Насчет того, что они будут жить вместе, он уже подумал. Он не мог оставить ее: пропадет. О себе у него не было мыслей. Он лишь чуть-чуть пожалел себя.

«Будем строить здесь, — сказал он Маленькой ласточке. — Мы и так опоздали. Вчера я слышал, как люди говорили: бездомные у нас поселились птички. Даже не птицы! Это мы-то птички».

«Нет, — пискнула она. — Не здесь. Не здесь. Здесь страшный зверь. А людей не слушай. Люди глупые». И она вспомнила, как они бросали ввысь мяч, наверно надеясь, что он улетит в небо, как ласточки.

Он, стиснув клюв и помахав крыльями, сделал прощальный круг над селом. Он мчался, как мина, пущенная из ротного миномета, — красиво и стремительно, взяв курс на север. Он даже не оглянулся, каким-то не известным никому чувством, улавливая за собой неровный лет своей маленькой подруги.

Весна уже шагнула далеко, им надо было догонять ее. Он видел внизу распластавшиеся в голубом мареве поля, широко расплеснувшиеся реки, задымившиеся синим дымком рощицы. По полям и дорогам ползали железные жуки. Сверху они казались крошечными и безобидными, но стоило опуститься ближе к ним, как они несказанно вырастали, грохоча и распространяя вокруг себя горячий, душный воздух. Однажды в дороге их нагнала громадная птица с неподвижными крыльями. Птица гремела, как те железные жуки, что ползали по земле. Он почтительно опустился вниз, но Маленькая ласточка не послушалась его и бросилась за железной птицей. Он, рассердившись на ласточку, погнал ее к земле, крича:

«Это люди. Они добрые, но нельзя вставать поперек их дороги».

«Чепуха, — легкомысленно пропищала она. — Люди не летают. Я знаю».

Он не спорил. Он летел дальше, на север. Крылья его окрепли, пух его снова заблестел, и он почувствовал прежнюю силу и уверенность.

Они пролетали село на крутом берегу реки, где он родился, но Маленькая ласточка не захотела тут оставаться. Он с тоской оглянулся на знакомые крыши, на изгиб реки, где в лугах мать учила его летать, и, прижав до боли лапки к телу, полетел дальше.

Временами им овладевала тревога. Всюду по деревням, селам и городам ласточки обживали старые гнезда, заканчивали новые, а у них еще ни кола ни двора. Он уже не раз предлагал Маленькой ласточке остаться, но слышал только один ответ:

«Нет, здесь убого. Не здесь!»

И он, сжав клюв, летел дальше. Они догнали весну. Тут она еще бурно воевала со снегами, крушила льды на реках, выжимала испарину из первых открывшихся плешин земли.

«Не здесь. Здесь убого», — повторяла ласточка и летела дальше, теперь уже впереди его, так как он однажды неосторожно бросил:

«Выбирай сама!»

2

Туманным вечером они прилетели к морю. На берегу там и тут громоздились льды, похожие на египетские пирамиды. Маленькая ласточка хотела облететь их, но ее крылья свело от холода, и она пустилась в сторону моря.

«Неужели она с того берега?» — подумал он, тревожась.

А море лежало перед ними свинцово-тяжелое, бесконечное и пугало своим шумом и таинственностью. Маленькая ласточка захныкала и вернулась на берег.

Он был рад: дальше они не полетят.

Ему нравился городок в лесу. Нравились островерхие дома. Нравилось, что городок пересекали речки и каналы. Нравились сады. А раз сады — значит, и пища. И он, оценив все это, простил Маленькой ласточке ее привередливость.

И почему он так много прощал ей? Может, потому, что относился к ней как к слабому существу? Все еще не считает ее своей женой, и она для него вроде младшей сестры? Или любит безотчетно, как любит всякий сильный?

Всю ночь шумело море. Шумел лес вокруг городка под порывами теплого ветра с юга. С шелестом и хрустом оседали тающие пирамиды льда на берегу. С живым беспокойством ворковала вода в речках и каналах. А две смертельно уставшие ласточки, прижавшись друг к другу, крепко спали под карнизом высоченной круглой кирпичной башни. Башню не раскачивал ветер. Она не дрожала от ударов морских волн о берег. А может быть, ее и раскачивало… А может быть, она и дрожала… Но не все ли равно ласточкам, они ничего этого не почувствовали.

Утро, как и полагалось ему быть, встало ведреное. Солнце не по-южному долго поднималось из-за горизонта. Море, его хорошо видать с кирпичной башни, сверкало, будто стекло в громадном окне без рам.

«Ах какая прелесть!» — пискнула Маленькая ласточка и с радостным визгом взмыла в небо. А он, в первый раз любуясь ею, устремился за ней, без прежнего опасливого чувства следил за ее красивым полетом. Заражаясь ее порывом, ее детским восторгом, он кружил за ней вокруг башни.

Два дня они метались над городом. Внизу под ними шла работа. Весна сгоняла последний снег. Семьи ласточек строили себе жилища. Другие подновляли старые гнезда. А этим двум не было ни до кого дела. Только ночью, сидя все на той же кирпичной башне, он задумался: как же быть дальше? Маленькая ласточка и не помышляла о гнезде. И он, поддавшись ее бездумности, упустил столько времени. Ах как он поглупел, влюбившись в эту маленькую непоседу, бездомницу по своей натуре.

На рассвете он разбудил ее. Открыв глаза, она тотчас навострила крылья, чтобы пуститься в облет башни, но он остановил ее.

«Надо выбрать место для гнезда, — сказал он. — Мест еще много. Есть подходящие. Можно устроиться с комфортом».

«Гнездо? Зачем?» — пропищала она.

«Как зачем? Все делают гнезда».

«Нам и здесь хорошо. Будем жить здесь».

«Чудачка! — Он все еще держал себя, как говорят люди, в руках, а по-птичьи — в крыльях, и старался объяснить ей жизненные принципы: — Мы должны оставить после себя потомство. Иначе вымрет весь ласточкин род».

«Пусть другие оставляют потомство! — опять пропищала она. — Я хочу летать. Я хочу быть красивой. Чтобы все видели».

«Красота — это наши дети».

«Чепуха!» Она хотела взлететь, но он остановил ее на этот раз силой, крылом, и больно ударил своим крепким клювом в голову.

Жалобно попискивая, она долго плакала, причитая, а он скрепя сердце мужественно переносил все ее причитания. Наконец она успокоилась. С опаской глядя на него, предложила грустно:

«Полетели!»

Не так-то легко подыскать место для жилья, если у супруги твоей такая возвышенная душа, если эстетику она впитала еще из клюва матери вместе с мошками. Он предлагал ей не один десяток мест, и все они ей не нравились.

«Не здесь! — пищала она. — Здесь некрасиво».

Он в отчаянии хватался за голову и бормотал:

«Выбирай сама!»

И место было тотчас выбрано: в круглой железной трубе, окрашенной в серебристый цвет и укрепленной на высоком столбе. С одного конца труба была наглухо закрыта. Другой ее конец был расширен и походил на диск луны.

— Красиво! Здесь красиво! — восторгалась Маленькая ласточка, с визгом носясь вокруг столба.

Стуча о металл крыльями, она пыталась осмотреть трубу изнутри, но у нее ничего не получилось: лапки беспомощно скользили. Но она все-таки уцепилась за что-то и повисла кверху лапками, восторгаясь своему успеху. И вдруг произошло что-то невероятное, непонятное, неслыханное: из трубы раздался страшный гром. Ошеломленная Маленькая ласточка упала на землю.

Для гнезда пришлось искать другое место. И снова она отвергала обычные крыши и карнизы. Традиционно. Не эстетично. Снова он мужественно молчал, летая за ней по городу. Она не раз увлекала его в городской парк. Он еще не понимал, что ее тут привлекало. И вот они снова в нем. Ах, вот что ее привлекало: сооружение, похожее на громадное опрокинутое ласточкино гнездо, только открытое там, где оно должно было прикрепляться к стене.

«Здесь!» — взвизгнула Маленькая ласточка.

И вот они лепят гнездо — на самом высоком месте раковины — летней эстрады, пока еще пыльной. Вокруг — березы, окутанные фиолетовым дымком оживающих почек. Весело раскачивались на ветру гирлянды веток плакучей ивы, что стоит над фонтаном. Фонтан еще не проснулся, но ветки ивы уже проснулись: они сделались зеленовато-желтыми, глянцевитыми, даже по виду живыми. Ее пугали ветки платанов. Они были голые, черные, будто после пожара.

Он старательно таскал в своем клюве прах и споро лепил гнездо. Делал он это молча, с деловитостью людей, за которыми он любил наблюдать и которых всю свою короткую птичью жизнь старался понять. Маленькая ласточка каждый уложенный комочек отмечала бурным писком. Она носилась вокруг огромной раковины, не боялась залетать под ее овальный купол, будто старалась показать этим, какое великое дело она делает. А он, пока она носилась очертя голову, успевал еще раз слетать и вернуться с полным клювом почти настоящего цемента, который устоит против жары, холода, ветра и дождя. Он мелькал в воздухе, стремительный, и не знал усталости. Он спешил. От него ведь не могло ускользнуть то, что их соплеменники под соседней крышей уже хлопотали, как бы получше уложить яйца.

Гнездо получилось хоть куда: просторное, красивое, с мягкой периной из сухой травы, шерсти и пуха. Маленькая ласточка без конца восторгалась им, хотя и не очень еще понимала, зачем оно. Ночевать они могли бы где угодно.

Она испугалась, когда снесла первое яичко. А когда снесла второе, вдруг почувствовала, что сделала такое великое дело, о котором надо рассказать всем. И она бросилась куролесить над городком, и скоро весь птичий мир уже знал, что у нее два яичка — красивых и сияющих, как два солнца. А потом появились еще два.

Ах как трудно было посадить ее на яйца! Ему еще раз пришлось прибегнуть к силе (что ему оставалось делать?). Она плакала и причитала, что зря связала с ним судьбу. Да, он спас ей жизнь, это верно, но зачем она ей, если приходилось сидеть взаперти, как самой заурядной домашней хозяйке. А небо над городом такое высокое, такое чистое и так пронизано золотой пряжей солнца, что сердце разрывалось от тоски и восторга. Оно, это небо, манило к себе, и нестерпимо хотелось уйти в него всей, без остатка. А надо было сидеть. Нет, не просто сидеть, а высиживать. Высиживать… Кого, она и сама толком еще не знала.

Если бы не он. Если бы не его проворные крылья и ласка, с какой он совал ей в клювик бабочек, мошек и прочую тварь. Он не просто совал ей в клювик эту тварь, а и целовал ее бережно и нежно… Если бы не он, разве ее кто-нибудь заставил бы сидеть в гнезде, пусть оно и было комфортабельным. Изредка он разрешал ей размять крылья и сам садился на яйца. Она уносилась к морю и летала над ним, пока не уставала.

Утром после душной и жаркой ночи Маленькая ласточка вдруг услышала, как с хрустом развалилась скорлупа одного яичка и что-то запищало, зашевелилось под крылом. Ах какой он мокрый, безобразный, этот первый ластенок. Едва успел из яйца вылупиться, как открыл свой громадный желтый рот и просит есть. А потом второй, третий, четвертый. Четыре рта стали на страже входа в гнездо. Мать уже лишняя тут, и она с облегчением улетела.

Как это чудесно — свободные крылья, свободное небо и множество всяких мошек, только знай хватай их прямо с лета.

Он погнался за ней, обрадованный прибавлением семейства. Он хотел выразить ей свою признательность за подвиг, свою любовь, но она, задумав поиграть с ним, пустилась удирать, с удивительным проворством и ловкостью проскальзывая там, где он и не стал бы рисковать. Он долго гонялся за ней. В конце концов это надоело ему, и он, нагнав ее, бросил сердито:

«Они голодны. Им нужны мошки. Много мошек. У них такие большие рты. Слышишь?»

Она, взвизгнув от распирающего ее маленькое сердце восторга, не поняла его и унеслась ввысь, в безбрежную голубизну неба, по которой неистребимо мечтала она все долгие дни взаперти.

3

Ластята росли и все больше нравились родителям.

Их рты день ото дня делались меньше. Желтизна проходила. Все увереннее проглядывало у птенцов черно-белое благородное оперение ласточек.

Двое из ластят — лобастые, крепкие, как отец, в гнезде им стало тесно. Двое других — узкотелые, с блестящим, прилизанным пушком на маленьких изящных головках, непоседливы, крикливы, как мать. Отец любил всех четырех. Мать — свое подобие. Два неповоротливых прожорливых толстяка были чужды ей. Ах как она возмущалась, когда эти толстяки перехватывали вкусную пищу, которую она приносила вовсе не для них…

Ничто не мешало птицам. В саду почти всегда тихо, лишь деревья шумят широкой листвой, и шум этот похож на плеск воды на перекате. Иногда барабанил дождь по выгнутой крыше громадной раковины. В небе вспыхивали ослепительные молнии и отражались в мокрых листьях платанов. Скамейки в саду блестели, как прямоугольные лужи. А больше светило солнце, и над парной землей столбами толклись комары. Лунными ночами в саду жутковато. Множество резких недвижных теней, и они пугают Маленькую ласточку. В такие ночи ей хотелось забраться в гнездо, но там не было для нее места.

Как раз в период Луны днем в саду стали часто появляться люди. Они приводили в порядок пол в раковине, шпаклевали и красили его, белили стены и стругали скамейки в саду. Маленькая ласточка задыхалась от запаха олифы и клея. Она боялась людей и с опаской подлетала к гнезду, когда они что-то делали там, в раковине. Он, наоборот, веселел на людях. Он, как всегда, наблюдал за их деловитыми движениями. Он уважал их за силу и за то, что они ничего не боялись, даже тех страшных зверей с вертикальными глазами.

Однажды вечером необычным оживлением наполнился сад. Подошел грузовик, и люди сняли с него большой черный блестящий ящик с бело-черным гребешком.

Когда люди нажимали на белые и черные зубья, ящик издавал звуки, напоминающие звуки бури в лесу. По всем улицам города (ласточкам сверху это хорошо видно) долго шли люди в сад. Вот уже нет ни одного свободного места на длинных лавках, покрашенных голубой, как небо, краской. И в раковине появились люди. Они тесно жались друг к другу, пестро разряженные, серьезные, молчаливые. Когда из черного ящика вырвалась буря звуков, люди запели. Они стояли неподвижно и очень серьезно, деловито пели. Испугавшуюся было Маленькую ласточку вдруг охватило неописуемое веселье. Она тонко взвизгнула:

«Вот как надо петь, глупые вы люди!»

И ее щебетание, едва слышимое за стройным хором человеческих голосов, раздавалось то над садом, то над стихшими городскими улицами.

С лета она хватала мошек и возвращалась с добычей, но подлететь к гнезду ей было страшно: под раковиной двое людей — один в черном, другой в белом — делали какие-то странные движения. Они то шли навстречу друг другу, то отдалялись. В страстном, невысказанном желании они вскидывали к небу такие беспомощные крылья, даже на крылья-то непохожие, отталкивались от пола толстыми ногами, но поднимались и парили в воздухе до обидного мало.

«Ах вы, глупые люди! — снисходительно пропищала Маленькая ласточка. — Ходить рожденный — летать не может. Вот надо как!»

И она устремилась в изумляющий своим изяществом и смелостью полет, на какой способна далеко не всякая ласточка. Несколько пар человеческих глаз на миг оторвались от сцены и устремили свои взгляды в небесную высь, где таял день и густела вечерняя синева, явно любуясь красотой полета Маленькой ласточки.

Даже строгий супруг ее залюбовался этим полетом, и гордое чувство, что это его ласточка, что это она высидела ему четырех славных ластят, заставило его на минуту забыть нелегкие обязанности отца. Он вслед за ней устремился в небо, чтобы догнать ее, но она вдруг камнем упала вниз. У него замерло сердце: разобьется! У самой земли она распрямила крылья и черной пулей пронеслась над людскими головами. Он видел, как она вздрогнула от громких аплодисментов и щебеча: «Это мне, это мне!» — снова взмыла в небо. На сцене люди снова повторяли свои куцые движения, а Маленькая ласточка смеялась над ними. Она смеялась и куролесила в вечернем воздухе, щебеча и насвистывая.

Под карнизом запищали встревоженные и проголодавшиеся ластята. Отец не успевал им наловить мошек: отвлекался, чтобы проследить за Маленькой ласточкой — не выкинула бы какую глупость. А Маленькая ласточка и не подумала о мошках для детей. Ей и самой этой ночью придется, видно, голодной лечь спать.

Ах ты отчаянная, ах ты несуразная…

«Успеть хотя бы самую малость принести для нее», — думал он, рассовывая мошек в открытые рты ластят прямо на виду у людей. Ластята высовывали свои головы из гнезда, хватали мошек и пугливо исчезали. Они еще никогда не видели так много людей под своим жилищем.

В это время на сцену вышли двое, одетые в блестящее, яркое. Они подбрасывают и ловят то мячи, то пылающие факелы. Потом прыгают сквозь белые просторные кольца. Прыгают неловко, задевая края колец.

«Неумехи! Неумехи!» — осуждающе запищала Маленькая ласточка и, сложив крылья, исчезла в узкой щели между стеной и водосточной трубой. Через миг она снова кружила над раковиной и над людьми, но ей хотелось еще раз пролететь через какую-то узкую щель, чтобы показать людям, как неуклюжи они в своих попытках удивить мир протаскиванием своих тел сквозь громадные обручи. Но достойной щели она не нашла. От досады запищала и стала кружить и кружить над садом. И вдруг вспомнила: там, за большой раковиной, сеть проводов. Провода обвисли. Между ними узкое пространство. Вот где можно показать свою ловкость, свою точность!

В это время он прилетел с богатой добычей. Ему удалось накормить ластят и часть пищи отложить в нишу для Маленькой ласточки. Он рад, что она не будет ночью хныкать от голода и надрывать его сердце. Он оглянулся, чтобы позвать ее. Перед его глазами мелькнула ее тень, и вдруг раздался треск и рассыпались синие искры там, где эта тень скользнула по проводам.

Он не понял, что случилось в этот миг.

Он искал Маленькую ласточку всю ночь, летая над пустынным садом. Его тревожный и призывный крик заставлял вздрагивать даже людей, проходящих мимо.

Он звал ее и не дозвался. Но каждый час ждал: вот-вот упадет она из высокой выси и, расправив крылья, похожие на маленькие турецкие сабли, красиво полетит над садом. И не дождался ее.

…Он выкормил ластят и научил их летать. Осенью, когда посерело, вздыбилось море, он повел всех четырех на юг.

ГОЛУБОЙ ЖАКЕТ

1

Это был долгий-долгий день московского таксиста… Кто бы знал, чего стоит прожить такой день!

Я выехал на линию ранним утром. Настроение было не ахти какое светлое. Ругал себя за слабый характер: поддался уговорам начальника колонны Ховрина, и вот теперь плакало мое воскресенье, Серебряный бор, куда мы собирались с ребятами, река Москва, сосенки точеные да девушки крученые. Сашка Чуфанов, которого мне пришлось заменить, так и знай, схитрил. Никакое у него не воспаление верхних дыхательных путей. Просто подмигнул молодой докторше в поликлинике.

Утром город малолюден. Улицы — сквозные, пустынные. Как-то даже не верится, что через несколько часов, чуть ближе к полудню, здесь будет настоящий вулкан Везувий. Тогда держись, шофер второго класса Юрка Вихарев, то есть я. Тебя будут рвать на части. Гони, гони, милый мой! Если ты не будешь выжимать последние силы из своей старушки «Волги», пассажиры станут ворчать на тебя, у них начнет портиться пищеварение. А испорченное пищеварение — плохой спутник отдыха. Лучше плюнь на все уличные знаки препинания, и тогда, доставив своих пассажиров к месту на полминуты раньше, ты заслужишь снисходительную благодарность и даже на пиво.

Ладно, не бурчи, дружище. Сел за руль — и не бурчи…

Я стоял по соседству с памятником моему тезке Долгорукому и следил за редкими в этот час пешеходами. Но никто не обращал на меня внимания.

Вдруг двери с обоих боков распахнулись, двое парней ловко юркнули в машину.

— Пардон, синьор! Ящик свободен?

— У меня машина. Ящик можете поискать в другом месте.

— О, это как раз нам и нравится. Аванти!

Я порядочно таскался с ними. Они вышли у сберкассы на Грузинской, и я их ждал. Потом они вышли у ювелирного магазина и долго не возвращались. Я уж подумал — сбежали, но они вдруг появились, веселые, оживленные.

— Понимаем, синьор, ваше волнение. Хотите получить вперед? Живем по кодексу строителей коммунизма.

— А ладно, валяйте.

— Грацио, морская душа, — сказал один из них. — Спасибо.

Как он узнал, что я бывшая «морская душа»? Неужели эти парни, в самом деле, бывалые люди и знают повадки морских волков? Неужто до сих пор у меня не выветрилось мое кровное, морское? А то, что я считал себя бывалым моряком, в нашем парке ни для кого не было секретом. Я служил на Балтике. Демобилизовавшись, ходил в разные страны на танкере. Эх, больно теперь вспоминать об этом!..

Мне чем-то не нравились эти парни, но было все-таки приятно, что они узрели во мне моряка, и между нами в короткие минуты сложились простые, доверчивые отношения, и я начал травить, как бродил по морякам-океанам, сколько раз был в Неаполе, Генуе, Ливорно и других городах той страны, к языку которой парни имели какое-то пристрастие.

— А мы ведь тоже бывалые, — сказал словоохотливый парень.

Другой же все больше молчал.

Они все-таки надули меня. Вышли у магазина стекла. Я знал этот закуток, где продавцы-ловкачи, казалось, просто пальцами, без алмаза резали стекло. Мне всегда нравилась их искусная работа. И я зашел полюбоваться, как они расправляются с громадными певучими листами.

Моих пассажиров там не было.

Парень, резавший стекло, кивнул на внутреннюю дверь, бросил:

— Ушли выбирать зеркала.

А там двор… Ищи-свищи…

Ай да парни… такого морского волка надули!

На душе… хоть закрой глаза и вой, как дикая собака Динго.

Вот ведь нашли отмычку — морскую душу… Увидели на мне тельняшку… А я и рот раскрыл. Украли, да не просто, а еще и плюнули в морду. Не гляди на мир через розовые очки!

Было жалко денег. Жалко было еще чего-то другого, что они украли у меня. Может, это что-то было дороже всяких денег.

Я не скоро успокоился. Противнее всего было представить, как они смеялись надо мной. Пили где-нибудь коньяк, закусывали шоколадом — и смеялись. Смеялись, как ловко провели меня. Почему-то мне казалось, что они обязательно жрали шоколад. И это было особенно неприятно и обидно.

Как же я не разгадал, что они стервецы? Это же можно было слепому увидеть. Как они распахнули дверцы машины сразу с обеих сторон! Обычный пассажир так не делает. Обычный пассажир немало повозится с дверцей, прежде чем сядет в машину.

Ах ты, старый, ржавый якорь! И никакой ты вовсе не морской волк. Ты обыкновенный старый якорь. Ржавый, и к тому же в ракушках.

Нет, надо покончить с такси. Что есть прекраснее, шире, чище моря? Что есть крепче, надежнее, бескорыстнее морской дружбы? Сколько раз я решал окончательно и бесповоротно вернуться в свою стихию, но — о, мой слабый характер! — снова оставался на берегу.

…Я колесил по городу. Пассажиров — уйма. На вокзалах — очереди. У гостиниц и ресторанов — отбоя нет. В моей машине прочно прижились топкие запахи яблок. Их везла с юга загорелая курортная братия, везли молодые, розовощекие парни с черными усиками, хозяева фруктовых рядов на московских рынках. По вечерам, я знал, курортная братия покупала с рук у театральных подъездов билеты, а молодые хозяева фруктовых рядов валом валили в «Арагви» и поздно разъезжались с притихшими, полусонными девчонками.

Не по душе мне было все это. Не по моей морской душе.

И еще мне разбередила сердце одна негритянка. Она приехала в Москву на Международный конгресс женщин из далекой африканской страны, которая называется Нигерией. Воды теплого океана штормили у ее берегов. Как сильно пахли там водоросли и какие красивые медузы плавали в зеленой воде!

Шли корабли мимо берегов, на которых зеленели пальмы.

Листья у пальм будто вырезаны из железа. Такие листья, что их хочется потрогать рукой.

Все это виделось мне с ускользающей ясностью, как в детском сне. Я ведь бывал в Африке, и встреча с ней здесь, в Москве, была для меня приятна.

Негритянку звали Кристиана. У нее были выпуклые ласковые глаза, толстые добрые губы. Она знала несколько русских слов, и, когда мы шли курсом гостиница «Юность» — Кремль, она, прижавшись лбом к боковому стеклу, говорила:

— Москва… здороф, очшень здороф… Красиф Москва.

И еще я возил двух учительниц. Они тоже были участниками конгресса. Одна из них, тонюсенькая и белюсенькая, из Риги. Я готов был возить ее бесконечно, ведь она была моей родной сестрой, у нас была одна мать — милая, грустная Балтика. Мы вспоминали белые ночи, тоскующий свет над серой водой, над синими лесами, над коричневыми валунами, над темными блюдечками озер. Другая была с востока, с узкими черными глазами, с черным жгутом косы, перекинутой через плечо на грудь. Она была с Байкала, буряткой. И тихо, певуче говорила о своем чудо-море, о закатах над тайгой, о цветах жарках, милых глазах Сибири.

Где мы только не побывали с ними! У каких только магазинов не ждал я их и не радовался вместе с ними их маленьким радостям — покупкам! Наверно, они уже не так усердно думали о разоружении, о мире. Мир для них был в этих покупках, которым они тихо радовались, и в том неутомимом узнавании жизни, которому они отдавались с ясной непосредственностью.

Мне было хорошо с ними. Кусочек моря все время был со мной.

И когда я высадил их и они остались на Ленинских горах, мне вдруг стало грустно, будто я потерял что-то очень дорогое, без которого не прожить.

…От Сокола до Серебряного бора сели три рослые девушки. Шесть обнаженных молодых плеч, налитых, округлых. Два плеча в частых веснушках были рядом со мной. Но мне не было до них никакого дела. Девушки о чем-то разговаривали, но я не слышал ни слова.

Я думал о себе. Я думал о том, что завтра подам рапорт, сдам машину, получу расчет и подамся в Одессу. Прости-прощай, столица Москва!

Одна из девушек заметила:

— Дядечка, вы случайно аршин не проглотили?

— Ныне метрическая система мер.

Девушки прыснули. Задрожали веснушки рядом со мной. Но это меня ничуть не развеселило.

Людей на дороге точно сельдей в добром косяке — не пробьешься. На меня никакого внимания. Оглянутся и шагают дальше, не сворачивая. Дескать, мы, пешеходы, тут полноправные хозяева, а ничуть не вы, шоферня. Стал давать сигналы — милиционер пригрозил своим полосатым жезлом. Куда податься? Советую девочкам сойти. Говорят:

— Ничего, строгий дядечка, ничего, нам не к спеху.

Вот и лес. Наконец-то! Тут народу меньше. Люди переваливаются через канаву и растекаются по лесу. Всюду под деревьями белеют спины, животы, плечи. Еловой шишке некуда упасть.

Я дал газ и взял курс на реку. Как же! Эти девчонки должны обязательно купаться. Упитанные девчонки должны купаться во что бы то ни стало!..

Полуголые люди, как у себя дома, ходили по шоссе, лениво уступали мне дорогу. Ребятишки сидели прямо на асфальте. Асфальт, наверно, теплый. Услышав мой сигнал, ребятишки, не оглядываясь, бежали к канаве. Оттуда летели в меня горсти песка, бумажные стаканчики из-под мороженого.

Черт возьми, не словчи Сашка Чуфаров, и я грел бы свою спину на ласковом солнышке! Ай да Сашка, обрек своего дружка на невыносимые муки души.

Но ничего, нет худа без добра… Сегодня я столько передумал, что уж хватит, терпение полилось через борт.

Никому не приведи бог родиться с таким характером, как у меня. Вечно будет страдать и мучиться от своей нерешительности. Бедные, бедные бесхарактерные люди! Как я жалею вас! Сколько вам приходится переживать из-за каждого пустяка! Я-то уж по себе знаю, что это такое.

Тешу себя надеждой: освобожусь от груза — выкупаюсь.

Эх ты, жизнь моя, тоска-печаль!..

Высадил голые плечи. Гляжу: туфельки долой, шагают по песочку голые ножки… Хоть оглянулись бы, помахали бы ручкой таксисту. Ведь сколько минут вместе, плечо в плечо просидели! Неужели никакого чувства не вызывает таксист, сделавший вам приятное? Неужто вы думаете, что таксисту только деньги нужны?

Развернулся. Прямо передо мной парень с поднятой рукой.

— Подвезите!

Я минуту молчу: вот тебе и выкупался!..

— Поездка дальняя, выгодная. Подброшу рублик.

Вот ведь черт: опять деньги! А если мне не хочется тебя везти? Если ты мне не нравишься? Если мне не по душе вот такие зеленые губошлепы, которые не жалеют отцовских или маминых денег?

Судьба шоферская горькая… Не тебе выбирать, кого везти, кого не везти.

Подошла девушка, плоскогрудая, поджарая, ростом — верста коломенская.

— Берет?

Как будто я могу не взять! Они же на досуге запросто накатают на меня цидулю, укажут номер моей старушки «Волги». Потом не отговоришься от начальника колонны Ховрина.

Сели. Едва успел сняться с якоря, обнялись, целуются. Для них меня нет. Я — деталь машины. У меня нет ничего человеческого.

Я не мог вытерпеть того, что они совершенно игнорировали меня. Вывез их на окружную дорогу и у деревни Теплый Стан высадил. Сказал, что тормоза не работают, и высадил. Парень понял все, полез с деньгами, но я впервые в этот день проявил свой характер и оставил их посреди дороги.

Я заехал на базу, написал рапорт и подал его Ховрину.

— Что такое, Вихарев? — Ховрин поднялся над столом, засыпанным серым пеплом сигарет.

— Прошу списать меня с базы…

— Списать? Ты мне брось дурить, Вихарев! Хочешь, чтобы база завалилась? Лето! Не понимаешь, что ли? Ты уйдешь, другой уйдет… Гоголя, что ли, с пьедестала снимать да за руль?

— Работать на такси… для меня сущие муки.

— Тебе? Женщины вкалывают, а ты — моряк. Эх, Вихарев!

— Не физические — моральные.

— Философствуешь все. — Ховрина злило мое равнодушное спокойствие.

— Что я поделаю с собой? Не хочется возить разную дрянь.

— Какую еще дрянь? Ты возишь наших, советских людей. Ну бывают иностранцы. Так они наши гости.

— Дряни много, товарищ Ховрин. Утром двое надули меня. А двоих я сам высадил: вели себя, как дома, а не в общественном месте.

— Ты, забываешь, Вихарев, что делаешь план.

— Ну как вы не поймете, что я не могу каждому без всякого чувства отдавать свой труд ради плана? Заработок? Не из каждых рук с радостью берешь деньги. Да и моряк я. Не люблю я тут в тесноте.

— Подумай, что ты делаешь? Променять Москву на море?

Я пожал плечами: для меня тут не было ничего непонятного. И сказал:

— Две недели, как я понимаю, надо отработать? — И вышел. Впереди еще было полсмены.

Ай да Сашка Чуфаров, вкрутил меня в такую историю!

2

Я шел порожняком по Симферопольскому шоссе, к Москве.

Был уже предвечерний час. Красный диск солнца еще не скрылся за лесами, но притушенный свет, рассеянный по небу, исходил, кажется, уже не от солнца, а жил сам по себе. В природе нежная, ласковая тишина, и хотелось выключить мотор и бесшумно скользить по черной реке асфальта.

Жаль, что нельзя поставить на «Волгу» парус. Парус был бы в самый раз. Парус был бы серебристо-розовый, наполненный ветром. Я любил ходить в море под парусом. Ходить под парусом было моей страстью. Ничего нет на свете красивее полета парусника по волнам.

Милая далекая Балтика! Сколько суровых ночей провел я на охране тебя! Сколько счастливых часов летал я на паруснике по твоим волнам! Мне мила твоя пепельная пустынность и сдержанная строгость.

У ВИЛАРа я пришвартовался к глинистой обочине, спустился к ручью, умылся холодной водой. Все-таки это чудесно, что есть на земле вода.

И снова будто парус понес мою старенькую «Волгу».

С бугра уже виднелась груда горящих углей, высыпанных на горизонт. Это и была Москва.

Мягко журчал мотор. И казалось, жила волна за бортом, зеленоватая морская волна. И в груди щемило, словно я надолго уходил в слепую даль ночного моря и не скоро вернусь к родному берегу.

Я еще не увидел, а почувствовал опасность. Страшно вскрикнули тормоза, и машину бросило в сторону, и она, качнувшись вперед, встала поперек шоссе как вкопанная.

Был кто перед машиной или мне показалось?

Я оглянулся не сразу. В таких случаях не всегда есть силы посмотреть назад.

Стуча каблуками по асфальту, к машине подбежала женщина. Остановилась, тяжело дыша, не в силах сказать ни слова.

Злость закипела во мне. Сколько вот из-за таких дур страдает наших парней! Я взглянул ей в лицо. Лицо было бледное, а большие глаза светились радостным черным огнем.

Я минуту сидел за рулем, как бы заново привыкая к машине, потом включил мотор и дал скорость. Я еще не мог произнести ни слова.

Она сидела позади меня, тихо, вся подавшись вперед. Лица не было видно, в темноте лишь жутковато поблескивали глаза. Я слышал ее дыхание.

— У вас есть семья? Муж? Дети? — наконец заговорил я.

— Нет у меня никого!

— Ну отец, мать?

— Нет у меня никого!..

В голосе ее было отчаяние, но я не заметил его тогда. Во мне еще все кипело. Только потом, вдолге после этого вечера, я пойму ее состояние. А сейчас у меня было одно-единственное желание отчитать ее по нашим полным шоферским правилам, вытянуть, что называется, у нее душу. По-морскому я пока еще не думал ее отчитывать.

— У меня тоже никого нет. Но тем не менее… Беде не надо много времени. Беде хватит мгновения. И вот вы из честного человека делаете убийцу.

— Что вы выдумываете?

— И ничего я не выдумываю. Я фиксирую факты. Вы выскакиваете из-за поворота, когда у меня полный вперед. Шоссе-то пустынное. А тут вы со своим желанием попасть под колеса. Как это назвать?

— Ну вы преувеличиваете…

— Нет, я спрашиваю: как это называется? После целого дня, который я провел в кратере вулкана, и такой финиш… Вы даете себе отчет?

Она растерянно молчала. Чего и требовалось мне добиться! Важно, чтобы она поняла. Лучше, если она не будет при мне раскаиваться и просить прощения. Конечно, она получила бы его у меня с ходу и тотчас забыла бы о нем. Лучше, чтобы она ушла, не раскаявшись. Пусть ее наедине с собой помучает совесть. Мне бы удержаться от дальнейших разговоров, и все было бы прекрасно, но я уже вошел в роль казнителя:

— И вот толчок. Я гляжу на шоссе… Лежит человек… Первое желание — умчаться вперед, не поверить: ничего не было, не могло ничего быть! И когда поверил: это случилось, — помочь ему. Скорее в машину. Милиция. Короткий разговор в суде. И небо, размеренное на крошечные квадратики…

— Это могло быть?

— До шуток мне, что ли?

Вдруг она вся подалась вперед, и я почувствовал на шее ее руки и услышал голос потрясенного человека:

— Милый, милый мальчик, не сердитесь на меня. Я взбалмошная. Я скверная. Да, да… Я это знаю. Но не говорите ничего больше о том, что случилось. Не надо! Ради бога…

Она, опомнившись, устыдилась своего порыва, убрала свои руки и забилась в угол машины.

— Добро, — сказал я великодушно.

— Спасибо вам, мальчик… Я так хочу в Москву! Мне так надо в Москву! Мне здесь было страшно. Никто не хотел меня посадить. Это просто невозможно. Я прокляла всех вас, кто за рулем. Мне надо в Москву, а они не останавливаются. Не хотят! Не видят!

— Условились: не вспоминать старое, — проговорил я как можно равнодушнее, хотя слова ее, тон, каким она их произносила, встревожили меня, но я все еще не мог отказаться от позы обиженного человека. Позже я пойму, что вел себя как дремучий дурак. Как часто мы бываем умны задним числом!.. И я продолжал с равнодушием прожженного московского таксиста: — А я стремлюсь из Москвы. Хотя бы на час, хотя бы на полчаса. Я не люблю Москву. Мне в ней тесно. Вот море…

— Что ж, море любит любящих его. Город — тоже. Счастливо вам плавать… Мне на улицу Чехова. Как ближе всего?

— Прикинем…

В Москве она сделалась молчаливой. Что-то беспрестанно комкала в руках. В позе ее — она вся подалась вперед — было нетерпение.

Повсюду я ухитрялся проскочить быстрее всех.

И теперь, когда я совершенно оправился от потрясения, я лучше стал понимать и по-другому видеть эту женщину. Тут уж не морское, а шоферское зрение натолкнуло меня на мысль о трагичности ее судьбы, о ее одиночестве, какой-то хрупкости ее характера, незащищенности перед жизнью. Мне хотелось больше узнать о ней. Но то ли наше шоферское правило не лезть с расспросами, то ли появившаяся вдруг робость не дали мне и рта раскрыть. Да и на улице Чехова мы оказались так скоро, что я не успел и оглянуться.

Она сунула мне деньги и, не дождавшись, пока машина станет у тротуара, выпрыгнула.

— Спасибо, — бросила она. — Вы меня здорово выручили.

— Считайте, что вы родились второй раз, — сказал я, подавленный чем-то непонятным и непрошеным.

Она как-то вздрогнула вся и опрометью бросилась под арку.

Я отъехал на стоянку и только тут, в свете уличного фонаря, увидел в машине оставленную ею вещь. Это был голубой, с белой оторочкой по воротнику, жакет. Я взял его. На сиденье выпали какие-то бумажки. Трамвайные, троллейбусные билеты. Скомканный тетрадочный листок. Расправляю: письмо.

«Елена! Я уезжаю. Много думал о наших отношениях. Сердце с тобой. Я люблю тебя и всегда буду любить. Но я не могу представить моих малышей без меня. Она не отдаст их нам. О, проклятый рассудок!..

Я знаю, что это жестоко, но я ничего не могу поделать с собой.

Мы можем встретиться в Захарьинских Двориках. Там назначен сбор нашей экспедиции.

Время лечит. Ты молода, впереди вся жизнь. Забудь меня и живи…»

Я сложил письмо и сунул в карман жакета…

Каждый день, начавшись, должен кончиться. Кончился и мой долгий день московского таксиста. Но он не все унес с собой. Как видите, встречи с людьми оставили в душе свои отметины. Остался у меня на руках голубой жакет, а в сердце какое-то смутное чувство вины перед незнакомой, случайно встреченной женщиной Еленой.

Наутро с жакетом в руках я стоял на лестничной площадке в первом подъезде того самого дома на улице Чехова, возле которого вчера вышла Елена. Дом мрачный, с аляповатыми полуколоннами.

…На неопрятных дверях три почтовых ящика. На каждом из них наклеено «Вечерка». Три звонка. И звонки одинаковые — с белыми пуговками.

— Елена здесь не живет?

Старая женщина подслеповато глядит на меня.

— Елена? — переспрашивает она. — Нет, у нас не проживает.

— И по этим двум звонкам тоже?

— Нет.

…Собачий лай за дверью. Красная зубастая пасть прямо в лицо. Из глубины прихожей резкий молодой голос:

— Иртыш, на место! Вам Елену? Уехала месяц назад. Сдает экзамены в Ленинградскую консерваторию.

Елена, да не та.

…Дверь свежепокрашенная. Всего один ящик и один звонок.

— Елена? Что за шутки, что за дурацкие шутки? — с раздражением прокричал седой взъерошенный человек. — Вы что, не знаете: мой порог вот уже десять лет не переступала ни одна женщина? Не знаете? Так… — Старик с кулаками шел на меня. — Кто вас подослал? Опять эти Воронины? Вы, вы…

На верхнем этаже, кажется в девяносто третьей квартире, встретили с печальной приветливостью.

— Вы ее товарищ? — Женщина с растрепанными волосами взяла меня под руку и провела в боковую комнату, где царил полумрак. — Как мы ее любили! Простили все. И отец готов был разрешить ей жить здесь, у нас. Нет, не захотела. Погубила себя.

У меня оборвалось сердце.

— Сегодня ровно месяц, как ее похоронили. Память о ней… — Женщина всхлипнула.

Не моя Елена…

Меня принимали за кого-то другого. Я хотел поскорее уйти, но не знал как. Просто встать и уйти — оскорбишь человека в горе. Признаться, что я не тот, за кого она принимает меня?

А женщина все говорила и говорила, как она любила Лену и вовсе не возражала, чтобы она вышла замуж. А Лена не послушалась, не поняла.

Моя собеседница, по всему было видно, чувствовала себя виноватой и хотела в чем-то оправдаться. Когда она ушла поставить чай, я исчез.

В том доме с аляповатыми полуколоннами я не нашел моей Елены. Да, да, моей… Я так много думал о ней в тот день, что казалось, давно знал ее. Я понимал ее состояние, с каким она бросилась к моей машине, как к единственной соломинке в буре, захватившей ее душу в то время. Мне ясно рисовалась ее встреча с тем рассудительным человеком, который позволил ей увлечься им, полюбить, а потом отошел, прикрываясь щитом добропорядочности. Конечно, я не могу представить себя на месте человека, бросающего своих детей. И мне трудно понять такое. Но этот, написавший письмо, не вызывал у меня ни одобрения, ни доверия. Он ведь с самого начала обманывал Елену. Просто он не любил ее той любовью, которая беспощадна ко всему на свете. И мне было обидно, что это так.

Я стоял у дома, на том месте, где вчера вышла Елена, и сердце мое тоскующе сжималось. Наверно, оттого, что я уже знал, что никогда не увижу ее.

Сдав на базу голубой жакет, я каждый день ждал, не придет ли Елена. Но она не напоминала о себе. Что с ней случилось? Как она живет теперь?

Я гонял по Москве. Москва все больше входила в мою душу, потому что в ней жила Елена. Я всюду искал эту женщину. Я искал ее среди людей у станций метро. Я хотел узнать ее в женщине, перебегающей улицу. Однажды мне показалось, что в толпе у ГУМа промелькнула она. Я оставил машину, пассажиров и побежал ее искать. Но это была не Елена. И еще сто раз мне казалось, что я видел ее, и еще сто раз ошибался.

И хотя я знал, что я ищу ладью в океане, но все равно не мог заставить себя не думать о Елене, не вспоминать нашу необычную встречу на шоссе, со стыдом не оценивать своего тупого поведения в то время. Я чем-то был связан с ней и должен был увидеть ее во что бы то ни стало. Может быть, я любил ее? Не думаю. Впрочем, я об этом еще не знал.

РОСТОПОЛЬ

1

Отпуск вышел нескладный. Местком напутал с путевками, и в Крым Платунов не попал. Теперь приходилось ждать, пока освободится койка в областном санатории «Зеленый бор», на берегу Волги. Конечно, «Зеленый бор» — не Мисхор, а Волга, хотя и хороша, но все-таки не Черное море, но что поделаешь, если у растяп даже маломальское дело валится из рук и не хватает ума хорошенько подумать о человеке и проследить за синхронностью его отпуска и путевки. И ведь подумать-то надо было все-таки не о рядовом члене профсоюза, а о нем, Платунове! Могли бы быть и повнимательнее.

Отпуск, которого он так ждал, теперь оказался ему в тягость!

Три дня он просидел дома в ожидании сигналов из «Зеленого бора». Жалел бессмысленно пролетавшее время, нервничал. Он не умел отдыхать один, без компании. Компанию чтил, как самое радикальное лекарство от усталости, скверного состояния духа, служебной издерганности. И вот на тебе…

Но этим утром Платунов проснулся в хорошем настроении. Удивился: откуда оно? Не мог же он смириться со своей судьбой и просто-напросто привыкнуть ко всему примитивизму такого отпуска, скорее похожего на домашний арест? Или, может быть, всему причиной утро, холодное и ясное? И вот этот кусок голубого неба, который высветил угол большого зеркала, стоящего напротив дивана, и комната с вишневыми обоями и темной тяжелой мебелью засияла от этого как-то радостно и свежо? А может, облетевший сквозной сквер, весь сияющий под утренним солнцем? На толстых ветках тополей иней уже стаял, и они мокро блестели, точно лакированные. Но внизу, на земле, еще держалась слабая тень, и помятая зелень астр еще матово белела, казалось, присыпанная солью.

Деревня! Это было как в деревне, когда выпадал первый снег и все вокруг преображалось, делалось яснее, чище, и на сердце легко и радостно от этого.

Деревня в сознании Платунова была такой давней и далекой, что казалась какой-то неправдой, и он вспоминал ее со странным чувством виноватости за свое прошлое. Но сегодня было совсем другое чувство.

Платунов взглянул на себя в зеркало, темное и глубокое, как осеннее озеро, только верхний угол его все еще светился лазурью, как приоткрывшееся окошко в какой-то новый мир. В раме озера перед Платуновым стоял взлохмаченный человек в полосатой пижаме. От темной щетины, покрывающей щеки и подбородок, лицо казалось худым, чуть вытянутым. В голубых, темнее, чем всегда, глазах стоял возбужденный блеск. Где-то у рта непроизвольно дрогнул мускул, по лицу, казалось, пробежала чуть приметная улыбка, придав ему больше тонкости и ума. Он остался доволен собой. Четвертый день вынужденного сидения в четырех стенах, кажется, что-то обещал.

Жена, учительница, — людей этой профессии Платунов жалел — сидела за дневниками. Что-то кольнуло его сердце при виде ее усталой, слабой спины, уже несвежей шеи, лица с безвольными линиями подбородка. И эта всегдашняя ее готовность ко всему. Она и сейчас ждала его, раздражительного и злого, и все в ней было уже начеку, чтобы как-то амортизировать его настроение. И когда он подошел и поцеловал ее в уложенные в строгую школьную прическу волосы, не пахнущие ничем, она как-то вся сжалась от неожиданности, редкой и приятной.

— Пять, пять, четыре, — прочитал он, заглядывая в дневник какого-то пятиклассника, — двойка… Ну, Дуся, до чего же вы педантичны, учителя, наша гордость и слава, — сказал он, гладя ее плечо. — Способный же парень, к чему тут двойка? Сразу видно: случайность…

Жена беспомощно развела руками, улыбнулась смущенно и неясно, как улыбаются глухонемые, — она все еще не могла оправиться от нежданно выпавшей ласки.

— Яичница на сковороде. Кофе в термосе, — сказала она деловито-буднично, казалось уже оправившись от пережитого. — Тебе звонили насчет путевки?

— Не звонили, — ответил он, хмурясь. Он на миг испугался, что напоминание о злосчастной путевке разрушит его настроение, и недобро подумал, какая сухая, сжавшаяся до непонятно малого размера душа у его жены, и как жена практична, и нет у нее ни малейших признаков фантазии и романтики.

Но настроение не поколебалось, он это отметил с радостью, и досада на жену рассеялась.

Дверь в комнату дочери была открыта. Лина еще спала, странно подвернув оголившиеся ноги. В комнате не выветрился вчерашний запах сигаретного дыма. Или дочь уже просыпалась и курила? В последнее время это за ней замечалось. Еще пахло в комнате тушью. На столе и на диване валялись листы картона с рисунками под гравюру по металлу: новое увлечение Лины. Совсем недавно он видел ее рисунки под скульптуру и хвалил их.

«Часто меняешь седла, дочка», — подумал Платунов, поправляя одеяло. Он открыл форточку, поглядел в окно — ветки на тополях уже не блестели и не белела соль инея на побуревших астрах.

Весь день перед ним пробегали картины родной, полузабытой теперь, но, оказывается, — вот неожиданность! — такой близкой деревни Нырок. Она вспомнилась ему еще довоенная, празднично-пестрая. Он угодил туда однажды как раз на троицын день. Его, одетого по-городскому в черную парадную пару, при галстуке, водили по деревне из дома в дом, как самого желанного гостя. От выпитой браги его мутило, голова была ужасающе тупой. Он произносил какие-то бессмысленные речи, его слушали, как слушают в церкви попа на богослужении. Ночью двоюродная сестра Сима поила его холодным огуречным рассолом, прикладывала к пылающему лбу и вискам мокрое полотенце и набивалась с брагой, которая стояла тут же, рядом, в деревянном жбане, похожем на маленькую кадушку с железными обручами.

И величала его Сима так, как будто он не был ей никаким двоюродным братом:

— Испей, Василий Никифорович… У всех пил, меня брезгуешь или как?

И подносила ему жбан, похожий на маленькую кадушку:

— Испей…

От одного запаха браги у него мутнело в глазах…

«Да, зря не писал Симе. Что с ней? — подумал Платунов и сам себе ответил: — А что с ней случится, живет, куда денется…»

И снова тоска одиночного сидения дома нахлынула, смяла выровнявшееся было настроение Платунова.

…После обеда Платунов позвонил жене в школу, попросил вызвать ее с урока и, когда услышал в трубке ее встревоженный голос, сказал:

— Дуся, я еду в Нырок…

— В Нырок? Что, путевку дали?

— Будь она проклята, всякая путевка! Нырок — это моя родная деревня…

Жена вспомнила: такое слово она видела в паспорте мужа.

— И что это ты вдруг надумал? Поверить не могу…

— Неужто ты не видишь: не отдыхаю я, а мучаюсь? Не видишь?

— Да ведь грязь, ростополь, бездорожье! Как же ты поедешь?

Ну конечно, что еще может она сказать…

— Еду, еду, — заторопился Платунов, — и пусть они подавятся своими путевками, бездари!.. Да, позвони им, я не хочу. Скажи, отказывается, мол, Платунов от путевки в их прекрасную Ливадию. Так и скажи: «Ливадию». Тупицы, не поймут этой тонкости…

— Василий, у меня урок… — прервала его жена негромко, но твердо, не говоря больше ни о чем. Она знала: уговоры, самые убедительные слова ничего уже сделать не могут.

2

Платунову сказали, что автобусы поставлены на прикол и тронутся не раньше, чем великий строитель мороз закует в свой бетон глинистые проселки.

— А мне ждать некогда, у меня отпуск, — проворчал Платунов, заражаясь упрямством.

Ему посоветовали: иди на рынок, колхозные грузовики каким-то чудом пробираются в город. Так что, может быть, повезет.

Рынок захватил Платунова. По-осеннему неторопливый, огрузший от всякой всячины, он до странности напоминал какие-то древние раскопки, по которым можно было судить о жизни людей. Платунов ходил вдоль длинных прилавков, у которых толпились люди. Ему нравилось, что ему уступали место, а молодайки в передниках, стоящие у весов, с особенным почтением набивались ему то с солеными, пахнущими крепким рассолом огурцами, то с желтым и крупитчатым медом, то с кочанами капусты, упругость которых видна была с первого взгляда: казалось, притронься к ним — зазвенят.

Особенно оживленно было в мясных рядах. Здесь стоял солоноватый запах крови и пресноватый запах свежего говяжьего мяса. На железных крючьях, похожих на якоря, висели громадные коровьи бока с широченными желтыми полосами ребер, свиные туши, облитые толстым слоем белого жира, пугающие обрубками шеи только что освежеванные бараны. Тут же, рядом с весами, измазанными бурой кровью, штабелями лежали ноги, в копытах еще свежо желтел навоз и золотились сплющенные, растоптанные соломины.

— Заборских тут нет, товарищи? — спрашивал Платунов.

— Нет заборских. А чем подгорские хуже? — улыбалась белозубая девка, закутанная в огромную шаль.

Платунов шел дальше. Его поташнивало от тяжелого, утробного запаха скотских внутренностей, крови, хотелось скорее выбежать из этого страшного царства. Но он все шел и шел вдоль прилавков и спрашивал: «Заборских не видали, товарищи?»

— Соседи есть, лебяжские, — полуобернувшись, сказал бородатый мужик с красным лицом, замахнулся топором на треугольник красной коровьей ляжки, брошенной на толстенный чурбак. Знобкий взблеск стали заставил Платунова отшатнуться.

— Как добирались, товарищ?

— Мы-то что, рекой топали.

Платунов вспомнил: раньше от Заборска до Лебяжья ходили хлебные обозы. Спросил, жива ли та дорога.

Мужик, все еще держа топор над головой, сказал, что какая там дорога, все позарастало. Березы взяли верх, забили проезжую часть. Да и надобности не стало в той дороге.

Сказал и взмахнул топором, гулко вытолкнув из груди воздух. Коромысло его плеч перекосило. Лезвие влажно чмокнуло, увязнув в красной мякоти.

Платунов уже было отчаялся найти своих земляков, без всякой надежды подошел к крайним в ряду весам, за которыми стоял щупленький старичок с кудельной жиденькой бородой, узким личиком худого ребенка. Бородка, усы у него были белыми, не подкрашены табачным перегаром, лицо было светлое, как после бани, и весь он был такой чистенький, аккуратненький, что Платунов, подходя, подумал, — такому в самый раз торговать бы в аптеке.

Но, взглянув на руки, Платунов удивился их непомерной мощи: толстые короткие пальцы с крепкими суставами, ладонь широченная, запястье загорелое, густо переплетенное веревками плотно наполненных вен.

«Им пришлось поработать на своем веку», — подумал Платунов об этих могучих работных руках, так не соответствующих апостольскому облику старичка.

Странное дело: Платунову чем больше он ходил по рынку, тем все более навязчиво казалось, что он где-то уже видел всех этих людей: и молодаек, которые набивались ему с медом и капустой, и того старика с топором, и этого вот с необыкновенными, как у рака клешни, руками. Он еще не знал, что это возвращались к нему впечатления далекого детства, которые он забыл или думал, что забыл. Поразительны законы человеческой памяти. Неведомо где до поры до времени хранит она однажды виденное, которое вроде бы и не пригодится никогда в жизни. Казалось, никогда не вскроется драгоценный сейфик с упрятанной навсегда тайной. Но вот встретились эти руки, и где-то в запасниках памяти нашлась зацепка, и руки старика показались знакомыми.

Крестьянские руки… Он видел их давным-давно. Но сейчас Платунов смотрел на них как на какой-то анахронизм. Про себя он давно решил, что таких рук уже нет в природе — некрасивых, негармоничных складу нынешнего человека, его мыслям и мечтам. Их и не должно было быть. Этот деревенский апостол выдумал их себе.

— Вы, случаем, не из Заборского района, товарищ?

Апостол зорко взглянул на Платунова голубыми глазами любознательного школьника.

— Из Заборского, — сказал он ласково, точно хотел утешить Платунова, но Платунов, заранее ждавший другого ответа, не обрадовался, не возликовал, а растерялся: возможность уехать в район, когда она стала такой вот близкой, испугала его. Как всякий упрямец, Платунов терялся в трудных неожиданных случаях, в то же время, как всякий упрямец, он быстро подавлял свою слабость, овладевал собой.

— Так прямо из Заборска? — переспросил Платунов.

— Прямехонько, — утешительно-ласково проговорил старик.

— Домой когда же? — Платунов еще не овладел какой-то частицей своей воли, все еще чувствовал некоторое смятение.

— Да сегодня и домой. Кончим базарить — и айда.

— И не боитесь в ночь?

— А что бояться-то? Автомобиль у нас вездеходный. Ночью-то, поди, ловчее ехать, страхи не берут.

— Значит, я с вами еду, — твердо сказал Платунов как о деле, давно решенном. Он не просил, не уговаривал, просто сказал, что поедет.

— Поди, уместимся, — сказал старик. — Ежели без груза.

— Без груза, — сказал Платунов.

— Так и передам Старшой. Пошла квитанции оформить в кооперативный торг. Да к дочкам еще собиралась. Офицерша одна-то у нее. А другая бухгалтер в банке.

Платунов прервал старика — болтовня его раздражала, — спросил:

— Плоха дорога, товарищ?

— Дорога-то? Ночью ехали — не видели, — сказал Апостол. — На похороны или по служебному делу?

— На похороны, — сказал Платунов.

— Да уж известное дело. С ними не погодишь.

Апостол еще больше сделался неприятен Платунову своей докучливостью — вынудил нехорошо соврать насчет похорон.

Вездеходный автомобиль стоял неподалеку от рынка. Это была обыкновенная «техническая летучка», купленная колхозом еще у МТС. Все приспособления изнутри короба были выброшены, и летучка в самый раз пригодилась для доставки в город то мяса, то живого скота, то других продуктов рыночного спроса. Высокий короб с небольшими зарешеченными окошечками по бортам давно не красили, он был обшарпанный и пегий, понизу весь заляпанный глиной.

Ждали Старшую. Апостол, звали его Антон, в который раз принимался пересчитывать деньги, сидя на ящике у заднего, замотанного цепями колеса. По тому, как дрожали толстые неуклюжие пальцы старика, как им не подчинялись помятые пятерки, трояки и замызганные до неузнаваемости непрактичные в большом обороте рубли, Платунов понял — не сходятся концы с концами.

Старик невыносимо раздражал Платунова. Раздражала его скаредность, его неестественные, негармоничные руки, его походка, когда он вскакивал и начинал зачем-то бегать вокруг машины: шаг у него был широкий, старик будто припадал к земле — так ходят низкорослые люди, широко шагая, стараясь показаться как можно солиднее. Когда начал накрапывать нудный осенний дождь, старик подобрал с земли холщовый мешок, аккуратно, пачку за пачкой, уложил в него выручку и с невероятным проворством шмыгнул в кабину. Платунов знал, что он и там сразу же примется пересчитывать деньги. И то, что он не вспомнил о Платунове и не пригласил его в укрытие, еще больше усилило раздражение. Ему пришлось самому догадаться и залезть в полутемный короб, где пахло сырыми овчинами, махорочным перегаром. Короб казался пустым. Но когда глаза привыкли к темноте, Платунов разглядел лежащего на бараньих шкурах детину в ватнике, кирзовых сапогах, на голове его была кепчонка, надетая козырьком назад.

«Черт меня дернул придумать себе все это!» — в первый раз с внутренним раскаянием подумал Платунов. Но тут же вспомнилась вся эта история с путевкой, и раскаяние тотчас прошло.

По крыше короба звонко барабанил дождь. Капли стали залетать в короб, и Платунов отодвинулся от двери.

Детина шумно завозился на шкурах, рыгнул.

— Дед, — донеслось до Платунова, — Старшая вылупилась?

— Не вылупилась, — ответил Платунов, хотя обращались не к нему. Ему просто понравилось слово.

Малый минуту лежал, не шевелясь, потом рывком приподнялся.

— А, это вы, пассажир… А где дед?

— В кабине, деньги считает.

— Ага, приметили! Он без этого не может. — В голосе Малого слышалась всепрощающая нежность, какой старший прощает шалости младшего.

— Что он, кассир, что ли?

— Угадали.

— А вы кем тут? — спросил Платунов. — Водитель, что ли?

— Коробейник, — со снисходительной интонацией в голосе проговорил Малый.

— А Старшая, кто она?

— Торговлей в колхозе заведует. Торговля у нас богатая.

Некоторое время они молчали. Дождь монотонно барабанил по коробу.

— А у вас, значит, тоска по родине? — спросил Малый. — Говорят, даже наука такую болезнь определяет.

— Да, тоска, — подтвердил Платунов, поняв, что старик не сказал Малому об их разговоре, вынудившем Платунова соврать насчет похорон.

— Бывает же такое, — вздохнул Малый и повалился на шкуры.

— Ностальгия, ничего не поделаешь, — сказал Платунов. Эта ложь, не то что давешняя, была нестрашной. Наоборот, она казалась Платунову даже красивой.

— Но-сталь-ги-я, — произнес Малый вразбивку, как бы прожевывая это слово, и уже глухо, наверно, уткнувшись лицом в шкуры, сказал: — Бабушкина болезнь, а так хорошо называется.

— Почему бабушкина? — удивился Платунов, но Малый молчал. Скоро послышалось его смачное сопение. Он снова преспокойно спал.

Платунов сидел и слушал, как барабанит дождь по коробу, как чмокает во сне губами и сопит Малый, как шаркает ветер по старой, изношенной обшивке. А может быть, это не ветер, а Апостол все еще пересчитывал деньги?

Привалившись к стенке, Платунов задремал.

3

Темноту короба рассек белый неживой луч карманного фонарика, заметался в узком пространстве и уперся в Платунова, как бы пригвоздив к стене. Платунов, проснувшийся от сильной тряски, ждал, что сейчас услышит голос Апостола и увидит его негармоничные руки и пачки замусоленных денег в них. Но раздался женский голос, грубоватый, какой-то обветренный:

— Что всполошились-то? Садитесь к кабине, меньше трясет…

И мертвенно-белый луч фонарика прочертил, точно указка, темное пространство и споткнулся о стенку кабины.

А Платунов подумал: «Должно быть, Старшая. Практичная, как моя Дуся. Дуся сказала бы точно это же. Не прибавить, не убавить…»

Луч света метнулся внутри короба и остановился на его лице. Платунов зажмурился. В это время короб сильно мотануло, и он полетел на пол, лицом в шкуры.

Когда он дополз до скамейки у кабины, тяжелое раздражение снова овладело им. Он плевался и никак не мог выплюнуть изо рта шерстинки. Все лицо было в какой-то липкой дряни, пальцы рук слипались.

— Остановите! — закричал он, не в силах сдержать рвоту. — Мне умыться! Умыться хочу!

Женщина, невидимая в темноте, забарабанила по стенке кабины. Заскрипели тормоза. Звякнул замок на задней дверце.

Вода в канаве была дождевая, чистая, пахла свежим холщовым полотенцем. Платунов нашел лужу поглубже, вымыл руки, перебежал канаву и тут поблизости нашел болотный бочажок, пополоскал рот, умылся, смочил и долго тер голову носовым платком.

— Что это вы так? — услышал он над собой голос Старшой. — Нездоровы? И в такое лихопутье…

Наталья Ускова — так звали Старшую — погасила фонарик и подумала о том, какой странный он, этот пассажир. Схватился в такую даль, а вырядился как на свадьбу. Остроносые ботиночки, белая рубаха с галстуком, шляпа мохнатая, с узенькими полями. На втором десятке километров его уже укачало. И какие-то молитвы читает, святых вспоминает…

Но голос его… Где она его слышала? Или это ей почудилось?

— Я уже ничего, — бодрясь, сказал Платунов. — Недаром, чтобы родиться заново, люди придумали умывание.

И опять она уловила в его голосе знакомые интонации.

— Посветить? — спросила она, видя, что он направился к канаве.

— Пожалуйста, — сказал он. — Большое спасибо.

И подумал, что Старшая, должно быть, культурная женщина, понимает толк в людях.

Он шел, и впереди его бежало мертвенно-белое пятно света, он наступал на него, но оно ускользало и снова удалялось, колеблясь и прыгая, как бы тянуло его за собой.

— Почему вы не в кабине? — спросил он, втайне надеясь услышать, что место там оставлено для него, что его просто не разбудили, когда тронулись.

— Но там дедушка Антон…

— Это тот, который любит считать деньги?

— Он самый.

— Что же он, всегда так деньги считает?

— Должность, — сказала она кратко. — Да и не доверяет он себе после одного странного случая.

— Какого же? — Он наступил на светлый кружок на самом краю канавы. Внизу тускло сверкнула вода.

— Не сорвитесь, — сказала Ускова, и ему опять была приятна эта ее предупредительность. — Какой, спрашиваете, случай попортил старика? Однажды в нашу контору залезли воры. Деревянная постройка, разве какие запоры помогут? Касса хранилась у нас в дубовом окованном сундуке. Приходим утром: в крышке высверлено окно, хоть голову в него суй. Кругом опилки, стружки. А пачки денег аккуратненько так лежат нетронутые. Составили, конечно, акт. Стали пересчитывать — все до последнего рваного рубля на месте. Дедушка Антон считал весь день, сам себе и никому не верил. Вот с тех пор… Ну, вы садитесь поближе к кабине. Хотите овчины подложу, будет мягче?

— Нет, нет! — замахал в темноте руками Платунов и вновь ощутил щекотные судороги во рту.

Они сели. На дверях короба щелкнул замок. Малый засвистал мотив из какого-то нового кинофильма. Мотивы в кинофильмах ныне были все на одну колодку, и Платунов так и не вспомнил, из какого именно был этот.

Машина тронулась. Странно, что у Платунова не было желания о чем-то расспросить Ускову. И Ускова ни о чем не спрашивала его. Она не обижалась на его равнодушие, а он обижался и думал с раздражением: «Хотя б узнала, что я за человек, куда и зачем еду… Похороны… Ностальгия… Чушь собачья! А что? Может, и ностальгия. Черт понес же ни с того ни с сего в Нырок, который кажется сейчас просто неправдоподобным. Поехал, как Сомс Форсайт в свою бедную деревню где-то на пустынном морском берегу. Но Сомс-то поехал перед смертью… — Платунов зло сплюнул и выругался в темноту: — Всякая дребедень в голову лезет!..»

4

Наталья Ускова напряженно ждала, не прозвучит ли еще раз его голос. Но попутчик молчал. И она подумала, что нет, не могла она сделать промашку: это Василий Платунов. «Тот самый Василий, который…» Дальше Наталья не хотела вспоминать. Нет, не просто не хотела, может быть, она и хотела бы все вспомнить, но мысль упорно спотыкалась на слове «который» и дальше не шла. Должно быть, потому не шла, что она не знала, какие слова поставить после «который». А слова можно было поставить всякие. Например: «который любил меня, очень сильно любил. Но это было давно…» Или можно было поставить такие слова: «который обманул меня…» Но в жизни ее немало обманывали, стоит ли помнить? Или такие: «Насмеялся над моими надеждами». Какими? Обещал жениться и не женился? Но ведь она вышла замуж за другого и была счастлива, хотя жизнь потом и сложилась нелегко. И в том не виноват ни Платунов, ни она сама.

Она ничего не знала, как жил Платунов эти тридцать лет, долгие, как век. Да неужто тридцать?

Да, давно и недавно все это было. Смотря что вспоминать… Хорошее, кажется, было так давно, что даже не верится, что оно было, до того хлипкие воспоминания о нем. А плохое… не хочется вспоминать…

Наталья долго глядела в тот угол, где тихо, будто неживой, сидел Платунов. Ей хотелось увидеть его лицо, может быть, по едва уловимым приметам понять, что он узнал ее. Но мог же он хотя бы засомневаться голосу. Неужто так изменился, огрубел ее голос? Обидно, что незнакомые иной раз признавали его за мужской.

Ах, как только не поизгиляется над человеком жизнь!..

В том углу ничего нельзя было разглядеть, напрасно она напрягала глаза. Посветить фонариком? Грубо. Да и разве при неожиданном свете что-то может остаться на лице человека, кроме испуга?

Скрипел и пошатывался короб. Стихший было дождь снова забарабанил по верху. Под полом перегруженной молотилкой звенел мотор.

Она впервые его заметила, когда вышли танцевать кадриль.

Был уже поздний вечер, но не умолкали ни песни, ни звон двухрядок, ни сплошные удары бубна на большой площадке возле пожарного сарая в деревне Нырок. В петров день здесь собирались парни и девки со всей округи. Игрища занимались где-то вскоре после полудня и отгорали к утру, когда под горой на лугах заклубится туман, от реки потянет холодом и все, даже самые заядлые игруны и самые влюбленные пары, почувствуют усталость и вспомнят, что далеко бежать домой по мокрой утренней траве.

Она заметила этого парня в самый разгар праздника. Был он высок и худ и еще по-юношески нескладен. Деревенские парни, несмотря на жаркую погоду, были в галошах и суконных черных парах, а у него на ногах остроносые скороходовские ботинки с черными ткаными верхами, какие редко кто носил в праздники. Кремовая рубашка очень шла ему. Особенно были на диво маленькие стеклянные, под жемчуг, пуговицы.

Он танцевал слишком спокойно, без придурковатости, не так, как другие парни. Ей казалось, что он смущается или не умеет танцевать, и потому, не торопясь, делает то, что делают другие. Но вскоре убедилась, что он танцует так вовсе не из-за неумения. У него были другие манеры, и весь он был какой-то другой, не деревенский.

— Кто это? — спросила она нырковскую подругу.

— Что ты, да это же наш Вася Платунов.

— Где он был? Откуда приехал?

— Да ниоткуда он не приехал, сроду у нас. ШКМ ныне кончил.

— Ученый… И танцует-то как-то не по-нашенскому.

— Небось с учителками танцевал, выучился.

Наташа увидела в Васе Платунове что-то такое, что отделяло его ото всех. И когда он шел ей навстречу, высокий, длинноногий, чуть наклонив набок голову на тонкой, слишком нежной для парня шее, ей отчего-то делалось холодно, и она уже не помнила, как танцевала с ним. Ничегошеньки не помнила.

— Послушайте, почему мы стоим? — вдруг раздался голос попутчика и спугнул небывало ясные воспоминания.

Да, воспоминания были ясны и четки. А она-то думала, что все это уже забыто, перекипело, перегорело, задавлено, развеяно годами. Удивительно дотошно все это сохранила память. А для чего? Для чего все это надо помнить человеку? Не для того ли, чтобы считать свои неудачи и поражения?

Наталья взглянула в окошечко: как это она не заметила, что машина стоит? Сколько она уже стоит? Вглядевшись в мутную шелестящую темноту дождливой ночи, она увидела знакомую местность Осунского подгорья — справа покосившуюся к омуту мельницу, слева смутно различимые треугольники ледоломов, высунувшихся из тусклого, рябого под дождем пруда. А дальше лес.

— Почему мы стоим?

— Наверно, ждем трактор, — сказала она в ответ тому самому Васе Платунову, с которым в далекий вечер петрова дня танцевала первую кадриль и, по странной непонятной причине, обмирала от одного прикосновения его руки.

— Зачем трактор? — спросил он капризно-ворчливо, и она еще раз подумала, что это он.

Забыл он, что ли, Осунскую гору? Если кто тут хоть раз ехал в непогоду, тот никогда бы не забыл гиблой Осунской горы и не задавал глупых вопросов. Она терпеливо ответила, что без помощи трактора здесь в эту пору дорога заказана, что на мельнице, за сорок километров от колхоза, приходится держать для таких оказий трактор. Он стоит тут всю осень, бывает, и зиму только для того, чтобы вытаскивать машины в гору. Платунов слушал ее и с раздражением думал о людях, вот о ней, Старшой, Апостоле, Малом, что мучаются на этих чертовых проселках, думал об их привязанности к неустроенной сельской земле, зараженных идеями продать в городе как можно больше и выгоднее своих колхозных продуктов и выручить как можно больше тех замусоленных, потерявших банковский вид купюр, которые до умопомрачения считает Апостол. Если им не построили дорогу, на кой черт они берут все эти тяготы на свой горб? Странный народ…

Платунов сидел, плотно вжавшись в угол короба, стараясь сохранить тепло, втянул голову в плечи, на самые уши надвинул шляпу. Он слышал, как Старшая постучала в стенку кабины, снаружи кто-то долго возился с замком. («Зачем они запирают короб? Деньги у Старшой, что ли?»)

Дверь открылась. Апостол Антон сказал:

— Давай помогу.

Послышалась возня, и Платунову представилось, как негармоничные руки Апостола ухватили Старшую где-то под мышками, а она даже и не почувствовала этих рук — огрубевшая, давно позабыла, что такое щекотка.

— Закройте дверь, — попросил Платунов и остался сидеть в своем углу. — Дует.

Дверь тихо прикрылась, но замок на этот раз не щелкнул. Голоса удалились.

Платунов ждал долго. Сырой холод обволакивал его всего, сковывал тело, отуплял сознание. В душе копилось глухое раздражение и против этих людей — не подвернись они, Платунов никуда бы не поехал, — и против тех, кто не построил дорогу и заставляет его маяться.

Дождь перестал барабанить по крыше. Слышалось лишь заунывное шипение падающей с высоты воды и ровный, усыпляющий гул, будто под землей что-то чуть-чуть бурлило, начиная закипать. Под эти утомляющие звуки Платунов, весь съежившись в комок, чуть было не заснул. Ему хотелось заснуть и этим избавиться от мук. Он хотел избавиться от них хотя бы во сне. Но послышался голос Апостола, он тревожно звал Старшую. «Уж не посеял ли где свой мешок с купюрами?» — вдруг с интересом подумал Платунов. Оказалось, однако, что Апостол хотел предупредить Старшую о яме, полной грязной воды, в которую он сослепу окунулся. Это рассмешило Платунова.

«А мешок, — ай-ай! — все-таки попробовал купели!» — подумал Платунов. Почему-то именно мешок больше всего его раздражал.

С подгорья шел трактор. Он стучал и тарахтел дизелем, шлепал по мокрой земле широкими гусеницами, просторно светил впереди себя двумя ослепительными фарами. Короб сильно встряхнуло, дверь с треском распахнулась, и Платунов полетел на овчины. Так началось «восхождение» на Осунскую гору. Короб трясло, бросало из стороны в сторону, дверь хлопала, то открываясь, то закрываясь, и перед Платуновым высветливался призрачный квадрат ночной холодной и мокрой земли.

«Какого черта они не упросили меня выйти! Знали же, что будет тряска», — едва подумал Платунов, как очередной толчок бросил его на дно короба.

Он потерял счет этим рывкам и броскам. А когда услышал голос Старшой, понял, что короб стоит. Колени его, затылок, лоб болели от ударов.

— Все-таки выползли! — в голосе Старшой слышалась радость. — Живы?

На миг Платунова окатила жалость к этой женщине, принимающей на себя такие муки, но раздражение тотчас погасило незваное чувство, и он сказал:

— Мучаете себя и людей… И все зря.

— Почему зря? — удивилась она, в темноте усаживаясь в противоположном углу. — Ни одной тушки еще не выбросили в канаву, все в городе по рукам расходится. Как об этом вспомнишь, так и подумаешь, что не зря.

— Подождали бы дороги, что ли…

— Кто ждет, тот в цене проигрывает, — сказала она и вспомнила его, длинноногого, в кремовой рубашке.

— И без того весь рынок завален. Сам видел.

— Завален… Может, такое и будет, когда дороги устоятся. А нам деньги нужны — за трактора платить, — сказала она и подумала, что, может быть, это все-таки не он. Не тот Вася Платунов, лучше всех танцевавший деревенскую кадриль, обходительнее всех умевший обращаться с девушками? Спросить? Неловко как-то. Неловко, да и вспоминать тогда будет нечего: вот он весь тут, гляди, любуйся!

Верещал мотор под днищем. Скрипуче жаловался на свои непомерные муки старый, расхлябанный короб…

Как мало запомнилось хорошего из их знакомства…

Вот разве что игра в горелки. Под конец праздника, когда все утомлялись и когда незаметно — для постороннего глаза вроде все друг к другу относились одинаково ровно — сами собой складывались парочки, горелки были незаменимой игрой.

Вставали девушки в круг. Парни грудились в сторонке, а потом, обходя круг, каждый выбирал себе пару. Девушки ждали, когда ее спины коснется чья-то рука. Надо было догнать убегающего парня, задеть его рукой — и вместе возвращаешься в круг. Идешь по сонной уже улице, когда-то травянистой, а за праздник вытоптанной, как гумно. И если люб выбравший тебя парень, идешь не спеша. А если не люб, спешишь поскорее добежать до круга.

Та ночь светлая была, незакатная. Свет никак не хотел уступать место темноте. Лес стоял будто во сне — весь в пепельно-серебристом свете. Река под горой отсвечивала бело, и не было в ней темной глубины, а над ней темно-голубого неба.

— Смотри-ка, река как слепая, — сказала она, когда он выбрал ее и они убежали на самый край деревни, откуда с горы виднелись недавно скошенные нырковские луга, река в плоских берегах, а за ней родная Наташина деревня Плоская.

— Ты погляди на небо, — сказал он. — Сколько у него глаз, и все они смотрят на нас с тобой. Это вот созвездие Рака, а это Тельца, а это Заяц…

«Странно, — думала она, — все земное переселилось туда».

Ей было хорошо от сознания того, что и там есть знакомое, деревенское, и оттого, что он все это знал.

Они ушли тогда в поле. Половина его была уже убрана и смутно серела стерней, дальше, к заполице, оно белело спелой, припавшей к земле рожью. Тишина такая, какой не бывает в поле. Ни птичьего крика, ни ветреного шороха. И они одни-одинешеньки. Только вдалеке, у самого леса, темнел уснувший комбайн, а рядом с ним чуть заметное отсюда красное пятнышко костерка.

Она не помнила сейчас, что он еще говорил тогда, только ей было хорошо от его слов, и чужое, незнакомое своими контурами поле казалось своим, и она думала о том, что когда-то будет рядом с ним тут жать рожь, косить клевер, теребить лен. И это будет ее поле, как и его.

А потом они лежали на копне соломы… Нет, это было в другой раз. И уже на ее, плосковлянском, поле… В соломе было тесно и душно. Кололо шею и руки. Василий говорил, говорил. Она знала, что ему надо было от нее, но не смела и подумать об этом. Как же так, ведь он даже не сказал, что выбрал ее в невесты? И она молчала в ответ, просто лежала и молчала. Что будет потом, после свадьбы? Стыд-то какой на всю округу! Свекровь не сможет тогда показать бабам ее ночную рубашку, свидетельство ее непорочности. Ей стыдно было бы за него, и за свекровь, и за себя, конечно.

Она ясно вспомнила, как он рассердился и спрыгнул с копны. Шорох соломы и его шумные шаги по стерне долго помнились ей.

В ту зиму она перепряла целый воз волокна. Из пальцев сочилась кровь. Неутомимо жужжало колесо самопрялки. Тонкие крепкие нитки льняной суровой синевой наматывались на катушки. Весной она наткет много-много пестрядного полотна, а придет время, нашьет Васе красивых рубах, каких не носил еще ни один деревенский мужик.

Это была первая зима, когда Наташа начала невеститься. Она любила ездить на ярмарки в Заборье. Ярмарки были шумные, веселые. Девушки-невесты ходили стайками — у каждой деревни своя. Одевались в самое лучшее, что способны были дать родители.

На Наташе была голубая суконная шуба с собачьим пышным воротником, похожим на нынешние чернобурки. Кому из ее родителей пришла в голову мысль сшить такую необычную по тем временам шубу, Наташа не знала. Может, эта необычная шуба, а может, и полное миловидное личико девушки с уснувшими на зиму мелкими веснушками привлекали необыкновенное внимание парней. С Наташей знакомились, заговаривали. Она то и дело перехватывала устремленные на себя откуда-нибудь из толпы взгляды. В ее руках уже были три кулька конфет и пряников, как признак особого расположения парней. Но только все эти кульки она променяла бы на один, на тот, который согрел бы в руках Вася Платунов.

Но Вася Платунов, она знала, сидел в тот день в какой-то районной канцелярии и писал бумаги. Ей хотелось узнать в какой именно, но спросить не хватало смелости.

Вскорости она узнала, что Вася уехал на курсы в область.

Весной она получила от него письмо. Это было первое в ее жизни письмо, и не помнила, чтобы в их доме получали письма. О чем он писал тогда, память не сохранила, но листок, с размашистыми строчками на одной стороне, она не забыла до сего времени.

С неделю она в уме сочиняла ему ответ. Ответ получался длинный, страниц на сто, а когда села писать, то написала всего полстраницы. Главной новостью, которую она сообщала ему, была: «А вчерась набежали сваты, но я не вышла из-за печи, как тятя и мама ни тягали меня оттудова…»

Ответ был короток, как приказ: «Замуж не выходи, ни за что…»

«А от женихов не было отбоя». Наташа улыбнулась в темноту короба. И если бы увидел Платунов на постаревшем, но все еще миловидном лице эту удивительно светлую улыбку, он окончательно перестал бы что-либо понимать из окружающего. «Чему она улыбается, эта женщина, — подумал бы он, — женщина, вынужденная возиться с тушами мяса, обреченная на бездомье? И есть ли у нее муж, дети?»

Да, муж у нее был. Она вышла замуж на третью зиму после не отмененного им письма-приказа. Когда он приехал уже студентом в гости к своей двоюродной сестре — родители его куда-то переселились к тому времени, — у Наташи уже качалась в зыбке дочка, доярка теперь в колхозе. Перед войной родились еще дочка и сын… А потом уж, после лихолетья, грешная безмужняя любовь наградила ее еще двумя сыновьями.

Не святая же она, черт возьми! Это только в книжках живут святые военные вдовы…

«А все втроем, — обрадованно подумала она, — и лихолетние парни тоже отслужили на флоте. А теперь плавают на торговых по морям-океанам».

Она очнулась от воспоминаний — под днищем короба волком выл мотор.

5

— Доехали?

Платунов высунулся в открытую дверь — нет, Заборьем и не пахло. Ночь сырой темнотой заливала все вокруг. Где-то рядом трещали ветки, не точно, с промахами, стучал топор. Смачно сопя, кто-то копался у заднего колеса. Сопение стихло, и Платунов услышал голос Малого:

— Слезай — приехали. До Заборья еще двадцать верст. А каждая верста — в бога и Христа…

— Ну, ну, ты не очень… Женщина с нами.

— Ах, ах, кудах-кудах… — пробормотал Малый.

— Не скоморошничай. Что за смех, когда сидим в яме? Глядеть я за тебя должен?

— Глядят за меня семеро, только я один вижу…

— Расхвастался. Вылазь поживее. Не понимаешь, что я уж не чувствую своих ног?

— Выйди да покопай, в момент согреются.

— Ты меня не тыкай и не указывай, что делать.

— Вы наперед начали меня тыкать, — сказал Малый сдержанно-недружелюбно. — А с указками тоже наперед полезли.

Послышались хлюпающие шаги. Голос Старшой спросил:

— Ну, что видно? Глубока промоина?

— Легли на грунт. Диффер вцепился в землю — не вырвешь. Что ты в темноте шастаешь?

— Фонарик обронила.

— Жалко, — сказал Малый.

Платунов скрипнул зубами: хотелось выругаться, чтобы отвести душу. Он ненавидел расхлябанного Малого, который посадил машину в промоину и ему хоть бы что, и Старшую, которая примиренчески ко всему этому относится, и Апостола, который посиживает себе в тепле кабины. С такими попробуй подними деревню! Они и последнее, что есть, пустят по ветру.

Наталья подошла к машине. В черном мертвом квадрате открытой двери она увидела не по-живому белеющее лицо Платунова, будто высеченное в плотной темноте, и тут окончательно узнала его. Она узнала его не по горбатому носу, не по плотно сжатым тонким губам, не по характерному шишковатому лбу с висками, будто вжатыми в голову, — такие лица можно, наверно, встретить, — а по выражению его. Ей трудно было определить, что это за выражение, да и одним словом не определишь. Это было сложное отражение души человека, скрытного, без большого ума, но с трудно понимаемой претензией на превосходство над другими. Это угадывалось еще тогда, давно, но сейчас было определенно и ясно.

«Да, он всегда хотел быть выше всех, — подумала она. — Всегда. Когда родился, и то кричал, должно быть, не как все. Не гляди, что деревенский».

Она бросила возле машины хворост, который наломала в березняке, спросила Малого:

— Надо еще?

— Тут и воза не хватит, — ответил тот сердитым голосом.

— Ты что на меня рычишь?

— Да не на тебя я, Наталья, с чего взяла.

Наталья поняла: опять схлестнулся с Платуновым.

Подошел дедушка Антон. Пыхтя и чертыхаясь, бросил возле машины нарубленные березовые колья. Пожаловался:

— Чуть руку себе не оттяпал.

— Ты смотри у меня, — сказала с непонятной строгостью Старшая. — Отрубишь еще пальцы.

Платунов представил негармоничную руку-клешню без пальцев и подумал: «Конечно, кто же будет купюры считать?..»

Он шагнул в глубину короба, сел на скамейку у кабины, вжался в свой угол. Так сидеть, вжавшись, было все-таки теплее. Чья-то голова показалась в дверях. Голос Апостола произнес ласково-предупреждающе:

— Погреться не хотите? Костерок разложу…

— Не нужен мне костерок… Что вы тут, ночевать собираетесь?

— А может, и заночуем, как придется.

Платунов, зло скрипнув зубами, промолчал.

— Да оставь ты его, — сказал Малый. — Не видишь — барин. — В его голосе слышалась нетерпимость.

Апостол Антон отошел от двери.

— Поищи-ка топор, — сказал он Малому, — куда-то забросил. — И добавил с заинтересованностью: — Ветер поднялся. Должно быть, разгонит непутевость. Глядишь, и разведрится.

— Держи карман шире! — буркнул Малый. Он все еще злился.

Старик перепрыгнул канаву, стал искать подходящие для дела березки. Они тут плотно обступали проселок.

— Наталья, — позвал он, — пойдем вместе. Ты где?

— Да тут я, — невесело отозвалась Старшая из темноты.

— Занедужила никак?

— Ничего, дедушка, все в порядке.

Наталья стояла у старой трухлявой березы со сломанной ветром вершиной, уткнувшись лбом в холодную бересту, шероховатую от старости. От березы пахло мокрой, прелой древесной трухой. В еще не отвалившихся корявых сучьях, наполовину уже мертвых, свистел ветер, запоздалым листом трепетала высохшая и отколовшаяся береста.

Она уже не вспоминала ни о чем. Она как-то сразу отупела, когда окончательно убедилась, что это он, Василий Платунов. Она не могла себе представить, как утром приедут в Заборье и он узнает ее.

— Пойдем, — сказала она дедушке Антону. — Ты где?

Она протянула руки в темноту.

Старик рубил, она относила ветки к машине, все плененная сковывающим отупением. Потом они толкали машину. Вся дрожа от напряжения и нетерпения, машина бессильно рвалась вперед, но с места не двигалась. Малый глушил мотор, осматривал измочаленные, вжатые в грязь березовые прутья, снова просил идти за ветками, а сам лазал под задним мостом, выщупывая, где бы еще подкопать.

Так они возились порядочно. И тут Малый, все еще крепившийся, окончательно вышел из себя. Он с силой отбросил дверь короба, и она с грохотом ударилась о стенку.

— Эй вы, как вас там, господин-товарищ, помогли бы все ж таки! Баба и старик пупки пообрывали…

Платунов ждал этого. Он уже решил про себя, как отбреет того, кто полезет с этим предложением. Старшой он ответил бы вежливо, Апостолу — хитро, остроумно, а Малому по-свойски, как мужчина мужчине. Но тут, дрожа от холода и злости, Платунов перепутал все, и ответ получился один для всех. Он сказал почти спокойно, если не считать, что губы его дрожали, а голос срывался:

— Вы… вы взяли меня, значит, приняли на себя ответственность. Я вам не баранья туша, чтобы делать из меня все, что захочется. Я вам плачу деньги. За это вы меня везете. Что еще надо от меня?

— Да не возьмем мы ваших денег, — сказал Апостол. — Какие еще деньги?

— Деньги мы берем с людей. — Голос Малого был глух и непримирим.

— Да оставь ты его за-ради бога! — в голосе Старшой была мольба.

— Не оставлю. Я выкину его. К черту! Я его не повезу. Пусть, пусть…

Малый не договорил — задохнулся от негодования.

«Да, лучше бы его выкинуть, — подумала Наталья, — и мы не встретились бы еще раз, когда рассветет. Не хочется его видеть при свете. Хорошо, что темнота прикрывала позор и стыд. Он для меня уже дважды умирал — тогда и сейчас, и я уже пережила позор и стыд дважды. Зачем его снова воскрешать? Зачем мне еще раз переживать свой позор и стыд?»

Но, собрав все свои силы, она трудно проговорила в темноту, где должен был стоять Малый:

— Замолчи. К утру мы должны быть в Заборье. Слышишь?

И она представила, как при свете осеннего утра они встретятся в Заборье. Она постарается не узнать его. Очень постарается.

ГЛАЗА ВРАЧА

1

Все было неприятно.

Неприятно ощущение усталости, когда Шершенев встал утром, будто невыспавшийся. Неприятно говорить жене о своем недомогании: жена никогда не принимала его болезни всерьез. Неприятна слякотная погода — весна вовсе не походила на весну.

«А может, ничего и нет, — подумал он, осторожно спускаясь по обледенелым ступенькам парадного, и уже спустился, и уже шагнул на тротуар, но тут под ногу подвернулась ледышка, и он оступился. Боль тупо ударила внизу живота, справа. — Нет, все-таки есть», — уныло и недовольно закончил он мысль.

Врач в поликлинике был неприятен своей молчаливой уверенностью — он ни на минуту не сомневался в аппендиците. А боли у Шершенева вдруг прошли, и ему опять подумалось, что, может, ничего и нет.

Мрачный и холодный приемный покой, как ворота в какой-то безрадостный мир, подавил Шершенева. Топчан, обтянутый желтой клеенкой, был неопрятный, клеенка липла к брюкам, и он стал ждать стоя. Напротив сидел небритый парень с перекошенным лицом и нянчил свою правую вывихнутую руку. Привели мужчину с окровавленным лицом. На застиранной гимнастерке — полосы и брызги крови.

— Что с ним? — спросил Шершенев, вспоминая, как в бою под Воронежем его изрешетило осколками гранаты и на гимнастерке быстро потемнели от жаркого солнца вот такие же полосы и брызги.

— Черт бросил в смотровой колодец, — ответил мужчина в черной спецовке, приведший раненого.

А Шершенев подумал, что у раненого, наверно, вытечет глаз, подумал как-то равнодушно, потому что боль снова стала тупо давить внизу живота.

У Шершенева измерили температуру, — оказалось тридцать семь градусов, взяли кровь. Маленькая сестра, у которой сзади развязались тесемки халата, образовав глубокое декольте — перед дежурством она, по-видимому, сняла блузку, — исчезла за ширмой и скоро прошмыгнула оттуда с бумажкой в руках. Голый треугольник спины был в пупырышках гусиной кожи. Он догадался: побежала с анализом. Лень было сказать, что ли, какая у него кровь? И тотчас вспыхнула неприязнь к этому белому мышонку, с ее в другое бы время милой неаккуратностью с завязками и гусиной кожей на худеньких лопатках.

За окном в сером свете пасмурного дня томились в ожидании тепла и солнца проклюнувшиеся листочки на молодом нескладном топольке. На кусте сирени листья почему-то отливали желтизной. Газон лежал еще мертвый, в прошлогодней жухлой траве.

Шершенев подумал о том, что надо бы позвонить в журнал, а то соберется редколлегия, будут его ждать, нервничать. Может, зам догадается и проведет заседание.

Хорошо, если бы догадался. И он живо представил заседание, спор по статье «Правда жизни и правда литературы». Все будут говорить, и никто не скажет ничего путного.

А что путного можно сказать?

Он вздрогнул от крепкого хлопка двери за спиной. Врач, женщина лет сорока трех, с сильными плечами, вошла энергично, как хозяйка. Это была хирург Анна Афанасьевна.

— Кто будет резать? Вы? — без обиняков спросил Шершенев.

— Может быть, — сказала она неопределенно. Плечи ее устало опустились. — Правда, я только что закончила трудную операцию. И долгую, — добавила она устало. — Боюсь, что придется взяться и за вас.

— А если ничего нет?

— Увидим…

2

Время — его было, может быть, час, а то и больше — все состояло из напряжения. В Шершеневе напрягались и мускулы, и ум, и нервы, и воля. Во-первых, потому, что ему казалось, что он вот-вот свалится с узкого, накренившегося влево операционного стола, и руки, существующие сами по себе от него, крепко обхватили какие-то железные неровные полосы и не разжимались. Во-вторых, потому, что сводило ноги, хотя он и не знал этого; оказывается, коленки все время норовил поджать к животу, но то и дело слышал голос: «Ноги, ноги!.. Не напрягайтесь!..» В-третьих, потому, что ему хотелось держаться мужественно, ничем не проявить свою слабость перед болью, он ведь старый вояка и столько раз лежал на операционных столах. И еще надо было крепко держать себя в руках потому, что в зеркальном круге, опрокинутом над ним, он видел среди белого и неживого полотна лоскут своего живого тела, желто-красного от йода и крови. Там все время сновали уменьшенные до детских размеров руки Анны Афанасьевны, мелькали, как тени, инструменты. В-четвертых, потому, что ему уже хотелось, чтобы аппендицит у него был. Если его нет, тогда на кой черт ему располосовали живот?

Но самое главное — боль. На протяжении всего этого часа, а может, и больше, он чувствовал, как у него со страшной силой вырывали пупок. На фронте он попадал во всякие переделки. У него достаточно отметин и на груди, и на спине, и на ногах, на ягодицах. Никогда такой сверлящей боли он не переживал. А теперь стон в любую минуту готов был вырваться откуда-то изнутри, но Шершенев помнил, что он старый вояка, и сдерживался.

Но вдруг боль прошла, и он услышал, как врач обрадованно сказала своему ассистенту, молодому врачу с полным женским личиком и массивными очками по последней киномоде:

— Вот он… Смотрите, где расположился, у самого позвоночника. Да держите вы!.. Чтобы ни одной капли не упало… Слышите!

— Короткий, не захватишь…

— Говорю — ни одной капли!

— Ну вот, держите, — сказал ассистент. Он сердился.

— Как его отрезать?.. Галушка, да и только.

Она еще повозилась некоторое время, сказала устало, без заметной радости:

— Ну вот, теперь у вас на одну частичку стало меньше, чем дал бог. Но не жалейте.

— Был аппендицит?

— Еще какой! На троих вполне хватило бы. Хронический. Флегмонозно-гангренозный.

— Это чем-нибудь грозило? — спросил Шершенев, чуть расслабляясь.

— Да, — сказала Анна Афанасьевна, все время продолжая что-то делать. — Грозило! — повторила она уже сердито. — Если бы еще день, я не ручалась бы за вашу жизнь.

Шершенева покоробила прямота и беспощадность врача. Вроде бы ей не следовало говорить это именно сейчас. Не полагалось.

— Вы всегда говорите больным правду? — спросил он.

В это время ассистент убрал белый щит, закрывающий от него поле операции, и Шершенев увидел Анну Афанасьевну, все еще что-то делающую над ним. Ее не по-женски сильные плечи упруго двигались под халатом. Она распрямилась, повернулась в его сторону. На лице ее были видны лишь одни глаза. Они были еще возбуждены, казалось, в их зрачках еще отражались картины только что прошедшей операции, но какой-то особый свет исходил из них.

Он подумал, что это был свет правды, правдивости, и не стал ждать ответа, потому что понял, что ответ был бы всего-навсего риторикой.

3

Это чувство было знакомо Шершеневу по фронту: страх приходит, когда уже миновала опасность. До сумасшествия возбужденный, ты добежал до чужой траншеи. Над тобой или где-то сбоку, ты это вспоминаешь теперь с обостренной ясностью, посвистывали, попискивали, цвенькали пули, и каждая могла быть твоей смертью. Тогда ты не думаешь об этом. Если бы ты думал, ты упал бы и стал искать у земли защиты. Но в том-то и ужасающая, а может быть, и счастливая способность человека приноравливаться к окружающему, что он не всегда воспринимает это окружающее во всех сложных связях. И только потом, когда при помощи анализа или всего-навсего простого воспоминания эти связи обнажаются, к человеку приходит страх. И хотя опасность позади, но возникшие в мозгу очаги стойкого возбуждения все еще держат тебя во власти пережитого.

Какое-то время Шершенев был занят собой, и то, что происходило вокруг него в палате, не воспринималось им. Его бил озноб. Может быть, это отголоски только что пережитого напряжения, а может быть, тот самый страх, который приходит запоздало, но неотвратимо. Он напрягался изо всех сил, чтобы не показать дрожи, вжаться в постель, остаться незамеченным.

Мало-помалу он стал привыкать. Оказывается, если чуть повернуть голову, то в окно можно увидеть небо. К вечеру, видно, распогодилось, и в просветы между облаками проглядывался голубой омуток. Шершенев стал наблюдать, как облака медленно-медленно расходились, как будто омуток раздвигал свои берега, открывая для глаза все больше и больше чистой бездонной голубизны. Было легко и ясно думать, что омуток скоро превратится в большое море, а потом размечет берега, оставив о них лишь тающие воспоминания, и над землей опрокинется безбрежный океан весенней незамутненной синевы.

Он повернул голову от окна. Красный вечерний свет заливал палату. Свет был теплый, но вызывал тревогу. Шершенев впервые огляделся и впервые почувствовал, что он в палате не один. Ряд за рядом стояли кровати. Четыре, три и пять в ряд. Двенадцать.

Двенадцать душ, по-своему мучимых и мучающихся. Он повернул голову еще и увидел рядом с собой, через небольшой проход, кровать, на серой подушке светлые, будто обесцвеченные перекисью, вихры, красивое лицо с нежной белой кожей. Шершенев выпростал из-под одеяла руку, сосед тотчас это заметил и приподнялся на локте, и на не по-мужски нежном лице его отразилась покорная готовность, как будто он ожидал приказаний.

— Этот вроде ожил, — послышалось рядом. — А первый так и лежит пластом.

Сосед Шершенева, в полосатой куртке и серых пижамных брюках, быстро вышел в коридор и вернулся с уткой в руках. Стеснительно зардевшись, подал ее и представился:

— Виктор.

— Дмитрий, — буркнул Шершенев, чувствуя в руках мокрое холодное стекло. — Тут вижу фронтовой закон: сам погибай, а товарища выручай.

— Ничего не попишешь. На самообслуге. Встанешь на ноги, не забудь тех, кто еще не достиг такого счастья.

Шершенев долго лежал, мучаясь понапрасну. Виктор сидел на своей кровати, отвернувшись, будто не замечая. Потом встал, прошел между койками, и Шершенев услышал, как где-то тонкой цевкой полилась вода. Когда Виктор вернулся к себе, у Шершенева все получилось как надо, и Виктор, смущаясь и стараясь держаться независимо, протянул руку за уткой.

«Отвыкли мы помогать друг другу», — подумал Шершенев и обрадовался теплому чувству к Виктору, которое омыло сердце.

Виктор вернулся и сел у себя на кровати. Он будто не замечал Шершенева. Видно, он был застенчивый и добрый и стыдился своей доброты. Вскоре он все-таки повернулся к Шершеневу, белое красивое лицо его было грустно.

— Болит? — спросил он.

— Не болит, — сказал Шершенев. — Общее состояние такое, — ни ногой, ни рукой не могу шевельнуть.

— Завтра встанете. Ну поначалу у кровати… А первый лежит. Пластом.

Опять о ком-то первом. Опять то же выражение — лежит пластом. И Шершенев спросил, о ком идет речь и что с ним. Оказалось, незадолго до него из операционной привезли не человека, а мумию. По фамилии, так не идущей ему, — Громов. Сестры, как что-то невесомое, до чрезвычайности хрупкое, сняли с каталки и положили на кровать. Когда накинули одеяло, кровать показалась плоской, будто на ней никто не лежал.

— Что у него? Аппендицит?

— Не знаю. На карточке написано: «Резекция желудка».

— Д-да… А у меня что? — Шершенев кивнул на лист бумаги — температурный график, который был прикреплен к кровати на самом виду.

— A у вас обыкновенно: тройной аппендицит.

— Тройной аппендицит?..

— Да. Сами знаете: хронический и еще что-то.

— Кто его резал, того, первого?

— Анна Афанасьевна… Это известный хирург. У нее счастливая рука. Люди у нее встают как штыки. А мне не повезло. Как хотел попасть к ней — не попал. И кажется, инфильтрат. Колет. Может, даже придется вскрывать шов…

Виктор взглянул в ту сторону, где, должно быть, стояла койка Громова, сказал с тревогой:

— Не шевелится.

У кровати Громова копошились, что-то делая, сестры. Они вбегали в палату то со шприцами, которые несли высоко и торжественно, будто десерт к праздничному столу, то тащили бутыли с прозрачной жидкостью, с витками красных резиновых трубок, а однажды пронесли мимо Шершенева порядочную бутыль с темно-коричневой жидкостью, он понял — кровь. Все, кто ходил, вызывались помогать сестрам. Эта готовность помочь товарищу сильно бросалась в глаза. «Почему же там, в здоровой жизни, это часто куда-то уходит?» — подумал Шершенев.

Только перед отбоем стихла беготня сестер. Больные разошлись по своим койкам.

Виктор, ложась спать, предупредил Шершенева:

— Ночи тут не курортные. Набирайтесь терпения.

По наивности, Шершенев ни о чем его не спросил.

Всю ночь он не сомкнул глаз. Он ведь не знал, что его поместили в палату не только знаменитых аппендицитников, но и великих храпунов.

Как только погасили свет, храп, вкрадчивый, с присвистом, послышался где-то слева, у окна. И, точно часовой-службист, ему тотчас откликнулся протяжный и жалобный, как всхлип, храп где-то по соседству с Виктором. Но их можно было еще терпеть, хотя и они минута за минутой подтачивали небольшой запас терпения у не отличающегося спокойствием Шершенева.

А потом, часа в четыре, загрохотали самосвалы. Еще задолго до появления самосвала перед зданием больницы Шершенев слышал его низкое и сердитое гудение. Гудение нарастало, становилось все громче и громче, превращалось в грохот, напоминая вой бомбардировщиков. Наверно, МАЗы перед больницей переключали скорости, чтобы проехать незаметно, но получалось обратное: скрежет, рычание и визг превращались в громыхание туч.

4

— Подвиньтесь, — сказала Анна Афанасьевна, присаживаясь к Шершеневу на кровать. — Нельзя быть таким непредупредительным…

Шершенев, напрягаясь до пота, чуть приподнял ставший непомерно тяжелым таз и чуть отодвинулся вправо. Оказывается, можно двигаться!

Анна Афанасьевна измерила давление, послушала дыхание, сердце, взглянула на температурный листок. Кривая резко прыгнула вверх. Заключила:

— Организм не любит, когда лезут в полость живота, особенно если оставляют там инородное тело…

Шершенева передернуло: он слыхал немало плоских анекдотов о хирургах, которые зашивали в животах больных то перчатку, то какие-нибудь щипцы.

— Нам пришлось вставить дренаж, отросток был у вас слишком разрисован…

— Трехкратный аппендицит, так тут окрестили мою болезнь.

— Метко, метко! — сказала Анна Афанасьевна. — Температура подскочила законно. Так что у вас далеко еще не все ясно. Повязка промокла? Ну вот, видите! Это может быть выделение через трубочку. Нам придется еще побороться. Настраивайтесь решительно, и очень… Пока не вставайте. А ложиться на правый бок уже можно. И необходимо.

Она встала, какое-то время постояла у его кровати, в задумчивости наматывая на руку желтую трубку фонендоскопа, видно, хотела что-то сказать ему, но раздумала. Спросила, где больной в углу, кто-то сказал, что на процедурах, хотя все знали, что не по-весеннему загорелый кандидат педагогических наук, бегающий по больнице с красивой палкой в руке — палка обычно летела намного впереди его и была ему нужна как собаке пятая нога, — все знали, что этот кандидат с утра режется в преферанс в столовой.

— Как наши дела? — Анна Афанасьевна осторожно придвинула табурет к кровати Громова.

Громов что-то отвечал, но голос его был так слаб, что даже Шершенев не мог ничего расслышать.

— Ничего, мы скоро встанем, — сказала Анна Афанасьевна Громову, — скоро все будет как надо.

В ответ на ее слова послышался чуть внятный шелест — это был голос Громова.

— Что он говорит? — спросил Шершенев у Виктора, который стоял поблизости от врача. — На что-нибудь жалуется?

— Нет, говорит, что ему хорошо. Ничего не болит и ничего ему не надо.

«Как умирающий…» — подумал Шершенев.

Анна Афанасьевна перешла к кровати Саши, высокого худощавого парня лет тридцати двух, с уже наметившимся брюшком. Он бойко бегал по палате, но Шершенев не видел, чтобы он кому-то подал утку или принес напиться. У Саши уже пять дней была нормальная температура, и его вот-вот должны были выписать. Но вчера после обеда, когда в палате побывали его товарищи из конструкторского бюро, Саша вдруг почувствовал озноб, попросил градусник и установил, что затемпературил. С тех пор он уже никому не отдавал градусник. То и дело повторял модное тут слово «инфильтрат». Обо всем этом он сейчас и рассказал врачу. Анна Афанасьевна выслушала его, не проронив ни слова, и, вставая, сказала:

— Попрошу Ивана Ильича, посмотрит…

В углу у окна лежал Петр Ананьевич Сухоруков, прораб-строитель. Шершенев успел уже узнать его, грубоватого, острого на слово и прямодушного. У него удалили больную вену на правой ноге, и он ходил теперь прихрамывая. Если бы не свистящий его храп по ночам — это он храпел протяжно и жалостливо, Шершенев по-настоящему уважал бы его. Храпунов он ненавидел смертельно. Ненавидел он и Сухорукова.

— Ну а мы с вами как поживаем? — спросила Анна Афанасьевна.

— Мне уже на волю надо, — сказал Петр Ананьевич. — Здесь сердце запинаться стало. На леса, на леса хочу. Наши налаживаются Ташкент отстраивать. Контора на колеса встает, не оставаться же мне! А жилы у меня новые прорастают. Так что не беспокойтесь.

— Скажу Ивану Ильичу, он решит, — сказала Анна Афанасьевна.

Шершенев спросил у Виктора, кто такой Иван Ильич. Оказывается, это врач-хирург, который «очень любит резать». Он мог резать днем и ночью, но навещал своих подопечных редко. «Я свое дело сделал, остальное пусть сам больной доделывает», — будто бы говаривал он.

Потом Анна Афанасьевна перекинулась несколькими словами с больным, что лежал в ногах у Шершенева. Это он был автором каждонощного торжествующего храпа. Все не любили его за это, желали ему скорой выписки — пусть развлекает свою жену. В прошлом году с помощью Анны Афанасьевны храпун распрощался с селезенкой, теперь лежал повторно, для контроля. Все надеялись, что Анна Афанасьевна сегодня выпишет его, но ей что-то было еще неясно, и она запросто подарила палате еще одну бессонную ночь.

Виктору, несмотря на его жалобы на вялость и недомогание, Анна Афанасьевна пообещала скорую выписку. Шершенев представил, как он останется без Виктора, и ему стало грустно. Но грустить ему долго не дали. Петр Ананьевич только и ждал, когда закроется дверь за врачом, чтобы высказаться.

— Даю свою интервью, — сказал Петр Ананьевич… — Дети до шестнадцати лет не допускаются…

— Толкни, толкни! — почему-то тотчас озлобился против него Саша. Шершенев еще не догадывался, что «эта интервью» будет направлена против Саши, а Саша уже знал.

— Не мешай! — отмахнулся Петр Ананьевич. — Скажи лучше, почему у тебя подпрыгнул градусник? — и сдобрил свою речь соленым словом.

— Смешно спрашивать: раз подпрыгнул — значит, температура…

— Ну ясно, — поддержал его Виктор.

— А ты, Батон, помолчи! — обрезал его Петр Ананьевич. То ли за мягкий характер, то ли за застенчивую внешность он прозвал Виктора Батоном.

Виктор обиженно надулся.

— И никакая у тебя не температура, Сашя, — Петр Ананьевич произносил именно так: «Сашя». — У тебя просто под коленками расслабилось, когда вчера твои ребята сказали, что ваше СКБ налаживают в Ташкент. Вот ты и затребовал градусник… — И опять соленое слово поставило точку после слов Петра Ананьевича.

— Не говори так. Ты не имеешь права так говорить. У тебя нет оснований… — взвился Саша. — Это ты лежишь тут со своей бабской болезнью… Вены раздуваются только у рожениц.

— Интервью не обо мне, Сашя, — остановил его Петр Ананьевич, — интервью о тебе. А жилы у меня раздулись оттого… — и соленое слово поставило три точки. — Я две войны прошел, а после них сто домов построил. Сто домов как один.

— А я что, виноват, если не успел к войне вырасти? Виноват, скажи? А дома строю прежде тебя, на кальке…

— Знаю, каких скворечников вы понарисовали!.. — И соленые слова — два кряду. — Знаю. Уж кому-кому, а нам-то известно. Но не о том моя интервью. А о том, почему вы увиливаете? Почему амбразуру чужой спиной хотите заткнуть?.. — И слова, соленее и некуда, поставили знак вопроса.

— Ты не врач, ты не можешь ничего говорить. Не можешь меня обвинять.

— А я твой сосед. Я по праву соседа… — и соленое слово усилило это право.

И вот бушевала уже вся палата. И даже Виктор что-то нахрабрился сказать, и человек без селезенки прорычал из своего угла. Не спорил только Громов — его никто бы не услышал.

А дело закончилось тем, что операционная сестра скоро увела Сашу, и он вернулся минут через пятнадцать, болезненно морщась и обеими руками держась за живот.

5

Палата — свой коллектив, хотя люди тут и временные. На глазах Шершенева рождались и умирали конфликты, и почти ко всем какое-то отношение имел Петр Ананьевич.

Кандидату педнаук, пропадавшему с утра до ночи за своей пулькой, Петр Ананьевич посоветовал:

— Вы, профессор, уходя, оставляйте хотя бы одну ягодицу для уколов. Нельзя срывать лечебные мероприятия…

Человеку без селезенки заметил:

— Вас положили не для испытания наших нервов, а для испытания вашего здоровья…

— Да вы же сами по ночам свистите…

— Разница! Храпят от бескультурья, посвистывают от широкой натуры…

Виктору, которого жена навещала дважды в день, но в последний раз, когда нужно было принести одежду, она не явилась, и он горевал, что придется идти домой в пижаме, Петр Ананьевич сказал:

— Все дни она была виновата перед тобой, потому и маячила на глазах… Сегодня впервой без пятнышка. Так что ты счастливый.

Виктор покраснел в ответ и как-то странно скосил голову. Шершенев пожалел парня. Петр Ананьевич зря не любил его.

Пока Саша валялся после того, как ему расковыряли шов, Петр Ананьевич ни словом его не попрекнул. А в тот день, когда Петр Ананьевич ушел, старательно проверив, все ли он забрал с собой — тут точно помнили, что оставленная вещь приведет тебя обратно, — в этот день и встал Саша. Дверь за Сухоруковым захлопнулась, и Саша крикнул ему вслед:

— Эй, дядя, забери обрывки своих бабьих жил!

Но Петр Ананьевич его уже не слышал, а в палате никто не поддержал и не одобрил.

Для Шершенева был бы грустен и пуст день расставания с Петром Ананьевичем, если бы не случилось самое невероятное. Шершенев, сидевший с газетой в руках — опять эти проклятые баллы в Ташкенте! — вдруг увидел, как на кровати, где лежал Громов, что-то зашевелилось, от подушки отделилась угловатая от худобы голова с сухими жиденькими белыми волосами, из-под одеяла выпросталась рука, бледная и костистая, потом другая. И вот отодвинуто в сторону одеяло, и невесомое, как мумия, тело с тяжким усилием преодолело невероятное притяжение кровати и хрупким привидением в белом сползло ногами на пол и неуверенно выпрямилось. Громова шатало будто сильным ветром. Шершенев, забоявшись, что он вот-вот грохнется на пол, подбежал к нему и подхватил под мышки.

Рубаха на спине Громова в один миг промокла от пота — так велико было усилие воли больного, чтобы победить ослабевшее тело. Шершенев уложил вконец обессилевшего человека, дал ему напиться. Сухие губы его прыгали по стенкам стакана, а рука никак не могла справиться с непосильной тяжестью.

На следующее утро Громов встретил Анну Афанасьевну уже сидя на кровати. Он впервые надел пижаму, побрился, причесал жиденькие волосы. Откинув свое невесомое тело на упертые в матрас руки, он как бы делал вызов всему свету. Но Шершенев видел, как блестел, покрываясь потом, его бледный лоб и как дрожали под невыносимой тяжестью руки. Анна Афанасьевна попросила его прилечь, подержала его руку, считая пульс, сказала:

— Ну, мы совсем молодцы. Я же говорила: будем ходить, выпишемся, начнем поправляться. Все будет, все будет…

Но странно, что Громов как будто не слушал ее, а вдруг заблестевшими глазами, еще недавно тусклыми и неясными, стал ловить взгляд врача, но Анна Афанасьевна в это время, как назло, смотрела на кого-нибудь из больных, и в глазах ее трудно было что-либо прочитать. Шершенев не видел в них того света, особенного и неповторимого, какой не раз испытал на себе. Он помнил, она говорила ему о не побежденной еще болезни, что еще все может случиться и надо быть бдительным, но свет в ее глазах был для него убедительнее всяких ее слов. Он, этот свет, говорил о победе над смертью, о торжестве ума и рук человека. Или это только казалось ему? Может быть, он просто очень хотел, чтобы так было? Да, наверно, это так и есть. Иначе зачем ей все время держать его в напряжении, она бы, утешая его, сказала, как говорила Громову: «Ну, мы совсем молодцы». Но она ему не говорила этого. А раз не говорила, значит, было правдой то, что заключалось в ее словах, а не в свете глаз.

…Громов уже ходил вполне уверенно, заправски ел и на глазах у всех оживал. Через день-два к нему приходила жена, тихая седая женщина с тоскливыми глазами. Она отчужденно сидела у его кровати — почему-то она все время его заставала в ней — и почти ни о чем не спрашивала его и ничего не рассказывала. Он как бы не существовал для нее. Шершенев дивился этому ее отношению к мужу, старался ее понять и не мог. Она будто отстранилась от него, вроде между ними легла невидимая межа. И Шершенев так бы ничего и не понял в их отношениях, если бы после очередного обхода Анны Афанасьевны и после ее очередного: «Ну, мы совсем идем на поправку», — не подошел Саша и не сказал свистящим полушепотом: «Ну что она ему морочит голову… У него же рак. Ну ушила она ему полжелудка, так ведь уже метастазы…»

— Врешь! — Шершенев схватил его за грудь. — Врешь ведь!

— Старшая сестра сказала. Пусть я тресну…

Шершенев тяжко присел на кровать, оглушенный этим страшным известием. В нем, казалось, все остановилось, все оцепенело. Сильно заболело справа внизу живота.

Свет правды, правдивости… Свет радости за победу человека над смертью… Свет великого опыта. И позорные ее слова. «Ну, мы совсем молодцы», — и всякое другое, дежурное и ложное.

Ложь, ложь…

В тот день его выписывали. Он чувствовал себя угнетенно и растерянно, и радость, какая должна была бы сопутствовать ему, бродила где-то стороной.

Уже спускаясь с четвертого этажа, он вспомнил, что забыл в тумбочке записную книжку, а в холодильнике съестное, принесенное женой, постоял, раздумывая, потом вернулся. Забрал записную книжку, а съестное роздал тем, кто оставался в палате, и вышел. Но на этот раз зашагал не к выходу, а к ординаторской.

Анна Афанасьевна встретила его словами:

— А мне передали, что вы уже ушли… Ну спасибо, не забыли.

— Анна Афанасьевна, скажите, у меня в самом деле могло все кончиться летально?

— Ишь выучились!

— Я серьезно, — сказал Шершенев.

— Что я вам скажу? Статистика показывает, что один и семь десятых процента аппендицитов кончаются, как вы сказали только что. Кто знает, который из вас попадет в этот процент…

— Спасибо, Анна Афанасьевна, я никогда этого не забуду.

— Полно, полно, Дмитрий Васильевич!

По минутное волнение у Шершенева уже прошло, и он почти сурово спросил ее:

— Но как вы, слово которой было для меня венцом правдивости, как вы могли говорить неправду на глазах у всех?

Она резко повернулась к нему, и ее сильные, неженские плечи выпрямились.

— Вы о чем?

— Я — о Громове.

В ординаторской надолго установилась тишина. Тихий голос врача в этой тишине все равно прозвучал громко:

— Да, его дни коротки. Их не наберется и с месяц. Но скажите, что я должна делать в этих страшных случаях? Что? Говорить правду и этим лишать человека его последних радостей? Или говорить неправду и дать ему радость хотя бы на эти дни? Ну что вы молчите?

Она встала, сделала два крупных шага к окну. За окном уже бушевала молодая листва на тополях.

— Вам, вы сильный, надо было говорить правду, чтобы вы мобилизовались и победили всякую несуразность. Она, повторяю, была возможна. А ему правда не нужна, нет. Ну что вы на меня так смотрите? Идите, если выписаны, черт вас возьми, и радуйтесь, что я вас могу прогнать отсюда. Радуйтесь же!

— Радуюсь, — сказал Шершенев, — радуюсь! — И подумал о том, как это все просто у Анны Афанасьевны: тому, кто силен, — правда, а тому, кто слаб, — ложь. И разве обвинишь ее в негуманности, в недоверии к человеку? Разве повернется язык сказать о ней плохо?

«А как же в жизни, в нормальной жизни, и не с больными, а здоровыми людьми?» — подумал он и представил себе новые споры у себя в журнале. Но на этот раз он с каким-то, может быть, еще и не совсем обоснованным превосходством подумал о спорщиках, как человек, познавший что-то такое, чего еще не познали другие.

Правда верит человеку.

РУКИ, КОТОРЫЕ ДОЛЖНЫ ОБНИМАТЬ

1

Она проснулась в один миг. Было такое ощущение, будто ее разбудило чье-то прикосновение. Замерла, боясь пошевельнуться: ждала, не повторится ли это еще раз, и боялась того, что оно может повториться.

Так бывает, когда после внезапного всплеска молнии ищешь удара грома. И ждешь, и боишься.

Но в комнате, кроме нее, никого не было. И не могло быть. Она это знала и все-таки еще немножко подождала.

От постели и от ее тела слабо пахло мятой. Или, может, ей это почудилось? Может, потому почудилось, что за окном, под обрывом, лежало еще все в холодных ночных тенях море, и за его краем, далеко-далеко, плавала в воде красная краюха холодного солнца.

Она еще не знала, что у нее красивое тело, просто она любила взглянуть на себя в зеркало. Вот она пройдет по комнате и увидит себя будто в глубине светлого озерца. Сильные ноги, покрытые золотистым, приметным только ей пушком. Чуть поднимет глаза — и выше белых трусиков увидит живот. Он втянут и только внизу нежно округлен. И если еще чуть поднимет глаза, то увидит свои груди. Небольшие, девически упругие, они стыдятся своей наготы и вздрагивают от каждого ее шага, от каждого движения.

Если захочет взглянуть на лицо, непременно столкнется со своим взглядом. Но она не будет глядеть себе в глаза.

Они у нее такие… ничего не умеют скрывать, разом все разболтают. Сейчас они, наверно, очень счастливые, и потому ей будет стыдно за себя.

Она все-таки не удержалась и, проходя, взглянула в зеркало и увидела свои глаза. Отвернулась, не в силах удержать дрожание смешливых губ.

«Ах ты, бесстыжая! — подумала она. — Ну какая же ты бесстыжая!»

И ей стало неудержимо весело оттого, что она такая бесстыжая, не умеет таить в себе радость. А радость сияла в ее карих горячих глазах, озаряла лицо, румяное после сна, наливала легкостью все тело, тело, слабо пахнущее мятой.

Умываясь, она думала о том, что это же здорово, что он есть на свете. Просто невозможно, чтобы его не было. Как это она жила раньше, не зная, что он есть. Разве жизнь была без него? Просто шли дни, летело время.

…Вода побежала меж лопаток, и она поежилась. Потом вода потекла по ложбинке между грудями. Стало зябко. Она торопливо вытерлась и, дурашливо прыгая и шлепая босыми ногами, подбежала к окну. Верхушки платанов розовели. Красный огромный шар солнца уже оторвался от воды и легко повис над морем. Внизу, на земле, лежала пасмурная тень.

Она знала, что Миша не мог быть там, в пасмурной тени, но все-таки стала вглядываться.

Когда Миша ждал ее, то ходил вон от того старого платана, на стволе которого белела гладкая молодая кора, и до того, молодого и, как подросток, нескладного, посаженного уже на ее памяти.

Мама очень сердилась, что Миша торчал под окном и мелькал перед глазами, как маятник. Мама вообще не хотела, чтобы кто-то обращал на ее дочь внимание. Тем более Мишу Коршунова, «этого матросика», мама и знать не желала. А Миша маршировал себе под окном, и, наверно, все его свободное время на берегу проходило вот под этими платанами. И она его тоже знать не хотела и злилась за то, что из-за него сидела дома, будто в клетке. Пока он там маршировал, она не могла показаться на улице. И хотя она злилась, но ее все время тянуло к окну: там ли он?

«Мама собиралась милиционера позвать, — вспомнила она. — Мама, мама, смешная моя мама! Теперь не поможет никакой милиционер».

Соседи еще спали, и она, как всегда, тихонько прокралась на кухню. Тут у нее стоял холодильник. Перед отъездом в деревню на лето мама набрала для нее всякой всячины, будто она сама не сумела бы этого купить. Черствая булка была необыкновенно вкусна, и копченая золотистая скумбрия необыкновенно ароматна, и чай необыкновенно приятен. Она ела и глядела в окно. Отсюда был виден кусочек высокого берега с посеревшей от солнца травой, а дальше — вплоть до синей бесконечности — море, море. У самого горизонта есть невидимая дорога, по ней, не сбиваясь, проходят корабли. По ней пойдет и его корабль, белый, как лебедь, красивый, как лебедь, и, как лебедь, гордый. Это не корабль, а чудо, и если бы его не было, наплевать бы ей тогда на все моря и океаны!

Вечером по солнечной закатной дороге корабль-лебедь проплывет на виду всего города, одинокий и желанный. Его многие ждут в городе, но никто не ждет, как она. Она ждет его всех сильнее.

Пройдет час — это будет самый длинный час, — и она увидит своего матроса шагающим от большого платана к тому, молодому. Но он не успеет дойти до платана-подростка — она окажется рядом с ним, и они, взявшись за руки, пойдут по городу, будут есть мороженое и будут смеяться. Это же необыкновенно, что есть на свете он, что люди придумали мороженое и что можно смеяться просто так, потому что тебе очень весело!

Одеваясь, она вдруг вспомнила, как он погрустнел, когда она не разрешила ему обнять и поцеловать ее на прощание. Это на народе-то! Но грусть владела им только один миг, потом он улыбнулся, погладил ее ладонь, и ушел, и оглянулся уже где-то с середины трапа.

Тогда она считала, что сделала правильно. Теперь не испытанное еще чувство жалости к себе и к нему заставило сжаться ее сердце, как при утрате того, чего нельзя вернуть.

2

В цехе ее звали Митькой. Так пошло с первого дня, когда она заявилась на работу в штанах, в куртке на «молниях», с мальчишеской куцей прической. Настоящее имя ее — Людмила — значилось лишь в ведомостях на зарплату. Теперь просто не пристало красивую, рослую девушку без малого девятнадцати лет звать Митькой. Но об этом еще никто не подумал, да и ей еще ни разу не пришло в голову обидеться. Так и звали ее в цехе Митькой. А мама звала Милой. А тот, кого она ждала сегодня на белом корабле, звал ее серьезно — Людмила.

Она, как и ее подруги, вязала носки. Вязала! Только по древней привычке называют их вязальщицами. Они вовсе не вяжут, вяжут машины, такие расторопные и умные, что сразу справляются с тремя парами носков каждая. Ее машина стояла первой от окна и, как и все, была расторопная и умная. Но не сразу ее машина стала такой. Вначале она была непослушно упрямой: то рвала нить, то оставляла близну, то портила узор — и, хоть заревись над ней до смерти, не хотела Митьку признавать.

Сегодня Митька попросила у мастера Евдокии Петровны самую красивую пряжу, чтобы сделать самый красивый узор. Если Митька захочет, машина сделает для нее все, что может. А машина может бесконечно много.

Евдокия Петровна взглянула на Митьку строго:

— Что еще выдумала? Машина-то настроена…

— Тетечка Дусечка! — взмолилась та Митька, которая ходила когда-то в штанах, а не эта совсем взрослая — хоть завтра замуж — девушка. — Как я вас прошу, вы даже представить не можете!

Евдокия Петровна еще раз строго взглянула на нее из-под черных бровей и молча начала переналаживать машину. Она всегда немножко баловала Митьку. Переналадила, включила, проверила. Исправно работали все механизмы.

Дремотно стрекотала, щебетала, пощелкивала машина. Мягко двигались рычаги, рычажки, мягко журчали передачи. Митька всю смену не отходила от нее, только в обеденный перерыв сбегала в буфет, выпила прямо из горлышка бутылку кефира, а потом всухомятку съела слойку. Словно предчувствуя, что та или иная деталь машины может устать и сфальшивить, Митька приходила ей на помощь, проверяла, поправляла, и машина работала терпеливо и неустанно, и Митька чувствовала ее, как себя. То и дело падали готовые носки в приемник. Никогда раньше они не падали с такой поспешной готовностью. И они были такие чудесные, что их хотелось долго держать в руках, прижимая к груди. Просто чудо, что люди придумали такую машину, что она делает такие необыкновенные носки. Митька еще не знала, что эти носки можно купить и подарить ему на день рождения. Она еще не знала, что носки можно дарить. Ей на дни рождения дарили разные безделушки, которые никогда в жизни ей не пригодятся. И потому Митька ни разу не подумала о нем и о носках вместе. Но она весь день думала о нем. Просто невозможно было о нем не думать.

Как здорово, что есть он и что есть фабрика, и добрая тетя Дуся, и хорошие машины, и прочная нить, которая за день ни разу не порвалась. Если бы не было фабрики, что бы она делала весь день? У нее не хватило бы терпения ждать его, и она, наверно, бросилась бы в море с крутого берега и поплыла навстречу кораблю-лебедю.

Евдокия Петровна весь день поглядывала на свою балованную и радовалась за нее и грустила, что у самой-то вот это прошло-прокатилось. Горькая была молодость, военная.

Не стерпела Евдокия Петровна, подошла к Митьке. Спросила, кладя руку на плечо:

— Пришло, Людмила? — Она впервые назвала ее так, будто впервые увидела, что она уже никакая не Митька.

— Что пришло? — не поняла Митька и взглянула на уточины и затревожилась.

— Ну это самое…

Митька поняла. Потупилась, будто виноватая. И вот вспыхнула вся, зарделась, расцвела и ничего не сказала.

— Да, у всех бывает… Как почка на дереве весной, так и сердце должно открыться. Не запрешь его, бабье-то, неудержимое.

Митька промолчала. В ней все ныло от усталости и все пело от предчувствия чего-то необыкновенно радостного.

— Хорош ли хоть? Так бы и отдала тебе свое бабье, мудрое, как оно нужно в твои годы бывает! А потом уж и ни к чему оно. Только жалость одна, что не было вовремя.

— Что вы, тетя Дуся… — едва смогла выговорить Митька, а сама подумала о том, какая она счастливая и мудрость ей ни к чему, потому что все ясно без всякой мудрости. И тут она вспомнила, как он загрустил, когда она не разрешила ему обнять и поцеловать ее, и, уходя, оглянулся, когда прошел половину трапа. А если бы она разрешила, он оглянулся бы не один раз. И еще она подумала о том, как он страдает и мучается, взяв с чего-то в голову, что раз она не разрешила, значит, не любит. Это же надо только вообразить!..

Она заплакала горько и неутешно, и никакие расспросы подруг не могли вырвать из нее ни единого слова. Только когда все разошлись и рядом с ней осталась одна тетя Дуся, Митька с трудом выговорила:

— Я ему не разрешила…

— Что ты ему не разрешила? — голос Евдокии Петровны звучал строго.

— Обнять… Он хотел обнять меня. Поцеловать… на народе!

— Ну и правильно. Не реви. Руки у них всегда длинные. Вот и распускают, — сказала тетя Дуся.

А соседка по станку, жена рыбака, заметила осуждающе:

— Дура, все моряки так прощаются. Суровые люди, а сердцем что дети — чувствительные.

— Знаю я их чувствительность! — сказала сердито тетя Дуся. — Таким только своего достичь. Пока он не достиг, он под твоим окошком денно и нощно торчать будет.

«Откуда она знает?» — с ужасом подумала Митька.

А тетя Дуся продолжала:

— Ну и как такого не пожалеешь? Как такому не поверишь? Из-за жалости и слепой веры сколько мы, бабы, ошибок делаем!

«И я его жалею. И я ему верю. Все точно», — подумала Митька.

А тетя Дуся не унималась:

— Ничего не знаешь о человеке: работяга он или ленив, честен или вороват, смел или так себе — тряпка, голодом будет тебя морить или нежить будет, а вот полюбит глупое сердце — нет силы остановить.

«И я ничего о нем не знаю, — подумала с испугом Митька. — И я полюбила — нет силы остановить».

— А когда в тебе слабинку увидит, начнет капризы вытворять, обиды показывать.

«А может, и он такой?» — подумала Митька, и что-то вдруг погасло в ней. Ей вдруг показалось, что она больше никогда не будет радоваться, и сделалась такой же старой и мудрой, как мастер тетя Дуся.

И все кругом стало обычным, как было раньше.

3

«Мудрости» Митьке хватило ненадолго. Уже через час после того, как она вернулась домой с работы, ее потянуло к окну, чтобы взглянуть на море. Она знала, что его кораблю быть еще рано, но все-таки глядела на море и думала, что все то, о чем говорила тетя Дуся, к нему не относится. Он совсем другой, ее моряк Миша Коршунов. Он и работящий, и смелый, и честный, и добрый. Он не может быть другим. Просто невозможно, чтобы он был другим. И она стала ждать его.

Она ждала долго. Так долго, будто начала ждать еще в тот далекий ледниковый период, когда по земле запросто разгуливали мамонты. Учитель истории, она помнила, так красочно рассказывал о них, будто видел их своими глазами.

Тучи, сгустившиеся над морем, чем-то походили на стадо громадных мохнатых мамонтов, и от них веяло холодом. Она не знала, как трубят мамонты и вообще трубят ли они. Но когда над морем раздался гром, ей показалось, что это затрубили мамонты.

Нечего было и думать, что она увидит его корабль. Сколько ни вглядывалась она, ничего, кроме стада мамонтов, заполнившего все небо, и черного грозного моря, она не видела. Лишь однажды, когда вскинулась молния — казалось, она прошла вначале по морю, а потом поднялась на небо и погасла, — Людмиле почудилась белая точка на воде. Может, это и был его корабль, маленький и одинокий перед буйным стадом мамонтов.

А потом хлынул дождь, южный, неудержимый. Он хлестал по резным листьям платанов, и они послушно подставляли свои лица под водяные струи, лишь изредка встряхиваясь, когда им было уж слишком мокро.

Она еще раз переоделась. Вначале, когда над платанами еще сияло солнце, она стояла у окна в своем любимом платье, ситцевом, с узором из разноцветных квадратиков. Потом, когда по небу разбежались стада мамонтов и рано стемнело, она сбросила платье и надела капроновую кофточку цвета морской волны и черную юбку плиссе. Пошел дождь, и плиссе, конечно, уже не годилось. Пришлось надеть юбку-колокол, которую она не любила, но делать было нечего. На минуту настроение ее испортилось — все этот дождь и нелюбимая юбка! Потом она снова стала думать о нем, о том, с каким чувством он плывет к берегу и как трудно было ему в пути со своим огорчением.

Неожиданно для себя она подумала: «Ничего, вот буду настоящей морячкой, тогда…» Ей стало радостно от этих мыслей и в то же время стыдно их.

«Бесстыжая ты… Какая же ты бесстыжая, Митька!» — подумала она по-утрешнему. И ей весело стало от этих мыслей о самой себе, потому что все было ясно и просто в этом мокром и темном от дождя мире.

Прошел дождь, оттрубили мамонты. Под светом из ее окна блестели листья платанов, а его не было в сыром сумраке, в царстве влажных теней. И стало вдруг пусто и одиноко оттого, что она уже знала, что он не придет.

Она уже было разделась, усталая, разбитая вся, но вдруг поспешно стала вновь одеваться. Руки никак не попадали в рукава кофты. А потом куда-то запропастился крючок на юбке.

Она выбежала во влажную парную ночь.

Он стоял неподалеку от платана и улыбался ей навстречу. Сердце ее похолодело: как же это так получилось, что она не видела его в окно? Где у нее были глаза? Под таким ливнем стоять и ждать ее? Какое же у нее сердце, что не заболело, не подсказало? Беда-то какая, беда…

— Миша… — сказала она, задохнувшись от своей вины, жалости и любви к нему. — Что же ты?.. Как же ты?.. Пойдем скорее, пойдем… — Она схватила его за руку и потащила к своему дому, к своей двери. — Ты промок весь, до ниточки, до самой последней.

Миша, шурша плащом и размахивая большим тяжелым портфелем, с которым он всегда уходил по трапу на свой корабль, бежал за ней и все смеялся и смеялся. Ему было так хорошо оттого, что она встретила его. Он не успел сказать ей хотя бы слово, чтобы объяснить, почему опоздал, извиниться, успокоить ее, как они уже вбежали, в подъезд. Он хотел остановить ее — шутка ли, ведь он еще ни разу не был тут, но не успел открыть рта, как они уже были на лестнице. И она тоже не успела даже подумать, почему его фуражка и плащ вовсе не потемнели от дождя, а были, как всегда, синие-синие, а пузатый портфель блестел явно не от воды, когда они уже стояли перед дверью на втором этаже. Она, волнуясь, отпирала дверь, не вспомнив даже строгий наказ матери о том, чтобы никто не переступал порог квартиры, кроме ее подруг, а о матросике и говорить, конечно, нечего. Торопясь, как назло, она перепутала все: отопрет один замок, запрет другой, а дверь как стояла, так и стоит перед ними, как броня. Мишка взял ключи, и дверь тотчас распахнулась. Они вбежали, обрадовавшись вначале полумраку коридора, а потом нежданно вспыхнувшему яркому-яркому свету, от которого вблизи ничего нельзя было увидеть, зато за окнами мир будто придвинулся к ним, у самых-самых стекол заблестели еще не обсохшие листья платана.

Они забежали на кухню. Митька велела ему оставить тут портфель, а самому отправиться в ванную и снять мокрую одежду. Но тут выяснилось, что одежда ни чуточки не промокла, и он хотел сказать почему, но не успел, так как Митька очень обрадовалась, что он сухой, и обоим опять сделалось весело. Они стали смеяться. Но вот он оборвал смех, притих, оглянулся, прислушался, и на его красивом лице с разлетными бровями отразилась растерянность, а потом и испуг:

— А где твоя мама? Где отец?

Ей были неприятны его растерянность и испуг: чего ему бояться, если она его за руку привела, но это чувство неприятности лишь чуть скребнуло ее по сердцу, но не ранило, и она опять засмеялась, сообщив как тайну, что отец и мама уехали на месяц в деревню. А он опять вроде бы растерялся от этого и, как-то нехорошо прищурившись, посмотрел на нее, что-то вроде выпытывая. И хотя это больнее, чем раньше, задело ее, но она тут же позабыла обо всем и, торопясь, стала рассказывать, какие чудесные носки она вязала сегодня и как ждала его, то и дело разгоняя с неба горластых мамонтов.

— Каких мамонтов? — не понял он.

— А вот отгадай! — Она запрыгала по коридору с ноги на ногу в своих новых модных туфельках, открыла дверь в первую комнату, которая была ее убежищем и в то же время гостиной. Тут стоял эллипсообразный столик. Из-под цветастой клеенки чуть не до пола свисали кисти вязаной скатерти. В углу стоял диван, а у окна маленький столик, ее столик. На нем стопками лежали уже ненужные учебники, тетрадки, гербарии луговых трав и коллекция бабочек в коробке под стеклом. Старательной ученицей была Митька… Она помнила и мамонтов, о которых слышала еще в четвертом. А то, что сравнила с ними тучи, это здорово. Фантазерка Митька…

4

Они сидели за столом и ужинали. За окном темная южная ночь. Листья платанов качались перед стеклами, будто плавали в светлой воде. Митька, успевшая переодеться в сарафанчик и пестрый передник с ромашками, быстро накрыла стол, благо что холодильник полон, — знала бы мама, как все пригодилось! Было все: и масло, и колбаса, и копченая скумбрия, и креветки. Креветки любил Миша. Бывало, когда они вместе забегали в кафе, он всегда брал к пиву креветки. А пива в холодильнике не было… Но в большом портфеле матроса нашлись две бутылки пива. Пиво было румынское, неизвестно где он его достал, крепкое и сильно горчило. Митька отпила немного и отставила — закружилась голова.

— Хочу танцевать! — сказала она решительно.

Матрос включил магнитофон, она подала ему кассету с записью моряцких песен, и вот они уже танцуют вокруг стола все подряд от «яблочка» до «севастопольского» вальса. Митька переживала удивительные минуты счастья и не могла оторвать взгляда от лица матроса, от его голубых глаз, разлетных бровей на широком лбу с белым пояском незагоревшей кожи, красивого круглого подбородка с ямочкой. Она любила его всего и эту вот ямочку…

Что же происходило с матросом? Он так увлеченно танцевал с ней, так улыбался и хорошо подпевал… Конечно же, он переживает то же, что и она… Представить что-то другое ей просто не приходило в голову. А спроси матроса, любит ли он Митьку или, как он важно ее зовет, Людмилу, он, пожалуй, не ответил бы твердо. Просто ему всегда легко с Митькой. Он мог целыми днями бродить с ней по городским бульварам, купаться в море, валяться на пляже в городском парке. Или сесть в лодку без весел и плыть неизвестно куда. Мог полдня проторчать под ее окнами, чтобы выманить Митьку или просто позлить стариков. Был он старше ее, отслужил срочную на флоте, пошлялся по морям, а теперь вот пристроился на туристском теплоходе и знай шпарит от своего родного порта до Сухуми и обратно. Уходя в рейс, он поначалу вспоминал о ней, как о младшей сестренке. Но тут вдруг за какой-то один год она стала настоящей девушкой, рослой и красивой, умеющей со вкусом одеваться, но свое отношение к ней он никак не мог изменить. То, что она любит его, он не принимал всерьез: мало ли какая детская фантазия могла зародиться в ее голове. Без слов понятно, девчонка, приехавшая из пыльной степи, влюбилась в море, а через него во все, что его напоминает. Вот и в него… Ведь она никогда не спрашивала, были у него, а может быть, и теперь есть другие девчонки и на ком он хочет жениться. А нынче девочки сообразительные. Взять хотя бы Алису с Молдаванки. В первый же вечер нарисовала ему, как распрекрасно они заживут вместе, папа купит им кооперативную квартиру, деньги на книжке уже отложены. Матросу скучно было с ней, и он с трудом перекоротал тот вечер, а потом наладился ездить в порт морем, чтобы исчезнуть с ее глаз. А Людмила?.. Что Людмила! Она все еще оставалась Митькой.

Танцуя вокруг стола, матрос рассказывал ей, как шли сегодняшним рейсом. Шторм пять баллов. Представляешь, что это такое? Двухэтажный дом валится на борт, бьет изо всей силы, брызги выше мачт. А на борту американские туристы. Одна бедная девочка так расквасилась, что ни встать, ни лечь не может. Ее держат под руки, она висит, как плащ на стуле, какая-то совсем плоская, пустая.

— Мне жалко стало ее. Понимаешь? И когда я шел с вахты, то велел привести ее в салон. Тут ей стало лучше, она даже улыбнулась мне…

Митька споткнулась, отпустила руку матроса, обернулась, чтобы сменить кассету. На новой пленке оказались вальсы Штрауса. А увлеченный рассказом матрос продолжал:

— Она увидела шахматы и обрадованно спросила: «Умеете?» — «Да», — ответил я. Мы стали играть, и у нее все прошло. В самый дождь я проводил ее до Красной гостиницы. Слышишь?

— Слышу, — ответила Митька, повернулась и ушла на кухню ставить чай. Матрос за ней — не терпелось досказать, чем все это кончилось.

— Подарила вот что, — он протянул Митьке две конфетки, узкие и длинные, с чужой надписью на обертке. — Это ароматная жвачка. Хочешь?

Она едва удержалась, чтобы тотчас же не бросить «ароматную жвачку» в мусорное ведро, и сказала:

— Положи.

— Нет, ты попробуй!

Она не ответила и вдруг вспомнила, как ждала его, как кляла мамонтов, разбежавшихся по небу, а он провожал американку, и она улыбалась ему, совала в руки эти вот конфетки. Смелость откуда-то взялась! А ко мне ни разу не заходил, страх как боялся отца и мамы. А что они — звери? Не поняли бы русского языка? Еще как поняли бы! Может, того и ждали, чтобы он поднялся, все объяснил, а не торчал под окном всеобщим посмешищем.

Матрос не выдержал ее молчания, ушел один танцевать вальсы Штрауса, а она стояла у плиты, смотрела на белесую струйку пара из чайника, и мысли ее все вертелись вокруг той американки, а сердце кто-то глодал и глодал, и так больно и обидно. Это короткое время она незаметно для себя прожила какой-то совсем другой, неизвестной для нее жизнью. Все в ней взбудоражилось, застонало, заплакало одновременно. И в то же время все это стало подвластно ей, и она не застонала, не заплакала, а стиснула зубы, впервые почувствовав, что ей от этого легче.

Когда она вошла в гостиную с чайником в руке, матрос все еще танцевал. Дурачок, он так ничего и не понял… Она поставила чашки и разлила чай. Он встал рядом, осторожно и нежно стал опускать руку на ее плечо. И он обнял бы ее, но в это время вдруг что-то ярко и бело вспыхнуло за окном и тотчас погасло. И платан, вроде бы подпрыгнувший, весь в крупных искрах, вмиг точно осыпался. Рука матроса вскинулась, как от огня.

— Гроза! — сказал он шепотом. И они замерли, ожидая грома, и гром тут же треснул. Засвистел в платанах ветер, полил дождь.

— Как же я? — спросил он растерянно. — Может…

— Нет, нет, — сказала она, поняв его. — Тебе надо идти.

Она впервые вспомнила слова матери и ужаснулась: что наделала! И слова тети Дуси вспомнила: «Таким только своего достичь…» А он стоял и все еще не решался шагнуть через порог, в дождь. «Да, не смелый он, не смелый», — вгорячах думала она.

Когда стукнула дверь внизу и, точно вызванная стуком, вновь ударила белая молния, Митька схватила плащ, бросилась ему вдогонку. Но, едва выбежав на площадку, остановилась. Комкая плащ, старалась вспомнить, зачем он ей понадобился?

5

Днем у Митьки все не ладилось. Станки рвали нить, то и дело проскальзывала близка, там и тут болтались обрывки основы. Она готова была порвать пестрые ужасные носки, разбить станки, которые еще вчера были так послушны, а сегодня все разладились. Убежать, убежать из цеха, не видеть тетю Дусю, не слышать ее голоса. Потому не видеть и не слышать, что она, старая, оказалась права, во всем права. Митька совсем не знала своего матросика. А матросик-то, вон он какой…

И только к обеду все наладилось: Митька стиснула зубы и сразу почувствовала себя сильной. После работы она не пошла домой, а отправилась в парк, села на берегу и стала смотреть, как купаются люди, как довольны они морем и как им весело. А у нее все кончилось. Больше она никогда не рассмеется. Никогда с криком восторга не бросится в воду и не станет брызгаться, как вон те взрослые бесстыдные девчонки. Море тянуло ее. Взгляд тонул в его бескрайней дали и обратно возвращался с тоской и печалью, чем полна была туманная даль. Митька запретила себе думать о нем, но, выйдя из парка, помимо своей воли повернула в порт. Что ей там было надо? Да ничего! Она равнодушно глядела на каменные ступени, сбегающие к морю. У парапета толпился народ. Все глядели в море. Она тоже стала глядеть в море и не сразу поняла, почему такое оживленное движение судов на внешнем рейде и что это за красный дрожащий свет лежит на воде.

Пожар… Еще до того, как она услышала слова: «Авария на теплоходе», — она поняла, откуда красный дрожащий свет на воде и почему такое оживленное движение в ночном море.

— «Абхазия»? — спросила она и не узнала свой голос.

— Да, да, «Абхазия», — ответили ей.

«Это — Мишкин теплоход», — подумала она как о чем-то постороннем. Но тотчас же почувствовала, как ей стало холодно и страшно, и она побежала к порту, не разбирая дороги.

Когда к берегу причалил катер и закричали клаксоны санитарных машин, она побежала вниз по лестнице к пристани. Но не успела: машины уже рванулись, и красные огоньки их стоп-сигналов скоро скрылись в тоннелях темных улиц.

…Это было его и не его лицо. Все в нем было знакомое, милое: и голубые глаза, и крепкий рот, и красивый круглый с ямочкой подбородок, и тонкий нос с подвижными ноздрями. Но не было бровей, брови у него разлетные, веселые брови.

Потом она увидела его руки. Вернее, две громадные марлевые куклы, которые лежали рядом с ним на одеяле.

— Руки… Твои руки, которые… Как же теперь, Миша?

Он поморщился от боли.

— Все будет нормально, — проговорил он. — Все! Молодец, пришла. А я и моря не видел сегодня, все ты перед глазами. Как вспомню ту проклятую жвачку, которую увидел в мусорной корзине, когда уходил, убил бы себя…

— Что ты, что ты! — остановила она его. — Ты тушил пожар? А пожарники?

Он стал объяснять, что увидел пламя первый. Что-то загорелось в камбузе. А там люди. На голову намотал мокрый китель. Вытащил… Всех вытащили. Китель загорелся, и видишь — брови. — И, глядя на нее виновато и преданно, договорил: — Огонь задохнулся. А теплоход завтра выйдет по расписанию. Только я вот. Несуразность какая!

На его безбровом лице отразилось такое по-ребячьи искреннее огорчение, что все сегодняшние свои переживания показались Митьке пустяком в сравнении с тем, что она узнала сейчас о своем матросе.

Она за этот день стала намного мудрее и, как истая морячка, сказала:

— Пойдешь следующим рейсом. — И вдруг спросила: — А пальцы у тебя шевелятся?

— Еще как! — Он хотел обрадовать ее, но у него получилось хлипко, по-мальчишески. В пальцах, в руках до локтей была невыносимая непрерывная боль, будто с них лоскутьями сдирали обожженную кожу. Но он промолчал об этом, а попросил:

— Нагнись ко мне.

Она нагнулась. Он, превозмогая боль, обнял ее, дотянулся сухими губами до ее щеки.

— А вот руки… Не обниму…

— Я сама, — сказала она и чуть-чуть коснулась лицом той и другой его руки, вернее марли, сильно пахнущей лекарством.

Content

Андрей Блинов
ПОЛНОЛУНИЕ
Рассказы

ВСЕ ЧЕРЕЗ ТЕБЯ ПРОШЛО…

АЛЕШКИНА ЛЕГЕНДА

ЧУЖОЕ ГОРЕ НЕ ПЛАЧЕТ…

ПОЛНОЛУНИЕ

ТИМОФЕЙ И ТОНЯ

ДАЧА НА БЕРЕГУ КАНАЛА

ДВЕ ЖЕРДОЧКИ ЧЕРЕЗ РЕКУ

БЕЛЫМ-БЕЛО

ЧУВСТВА НЕ УСТАЮТ

КРИЧАТ ЛЕБЕДИ

ОТВЕРЖЕННАЯ

ВРЕМЯ ОЖИДАНИЙ

СНИМОК НА ПЕРВУЮ ПОЛОСУ

ЛЮБОВЬ ЛАСТОЧЕК

ГОЛУБОЙ ЖАКЕТ

РОСТОПОЛЬ

ГЛАЗА ВРАЧА

РУКИ, КОТОРЫЕ ДОЛЖНЫ ОБНИМАТЬ