Наталия Николаевна Сотникова

Любвеобильные Бонапарты

Для Наполеона было бы гораздо лучше не иметь семьи.

Стендаль. «Воспоминания о Наполеоне»

© Сотникова Н.Н., 2021

© ООО «Издательство Родина», 2021

* * *

Они были привлекательны, темпераментны, обладали огромными финансовыми возможностями и не видели никаких преград удовлетворению своих амурных устремлений. К тому же, само время наполеоновских войн располагало любовные страсти к скоропалительному течению и развязке. Кого и как любили сестры и братья семьи Бонапарт?

Глава семьи

Бедные, но гордые

Когда историки пишут о семье Бонапартов, они, как правило, упоминают, что дети в ней были взращены под более сильным влиянием матери как главы семьи, нежели отца. Обычно также подчеркивают, что остров Корсика, собственность Генуэзской республики, перешел к Франции лишь 15 августа 1768 года, ровно за дюжину месяцев до рождения самого знаменитого отпрыска семейства – великого полководца Наполеона. То есть Бонапарты были типичной итальянской семьей, племенем, где превыше всего ценится родственная спайка и преданность клану. Известно, что Наполеон не питал особых иллюзий относительно дарований и нравственных качеств своих братьев и сестер – но покорно тащил их за собой на ту головокружительную высоту, куда вознесла его судьба.

Как и положено, начнем с главы семьи, по имени Карло-Мария Буонапарте (1746–1785). Он был отпрыском мелкопоместного дворянского рода, отец его дважды избирался «старейшиной» (нечто вроде сенатора) Аяччо. По легенде Карло еще ребенком был помолвлен с девочкой из семейства Форчоли; однако дядя по линии отца убедил его присмотреться к Марии-Летиции Рамолино, за которой давали солидное приданое в размере 7 тысяч генуэзских лир. Вдобавок она была настолько красива, что ее называли не иначе как «la maravigliosa»[1] и, по-видимому, как все южанки, рано созрела. Подробности скоропалительного романа неизвестны, но прелестная юница к ужасу родителей оказалась беременна, так что пришлось срочно прикрыть позор венчанием в июне 1764 года, когда Летиции не исполнилось еще четырнадцати, а Карло – восемнадцати лет. В конце 1764 года, не то через пять, не то через шесть месяцев после свадьбы, родился первенец, которого окрестили Наполеоне – имя, весьма нередкое среди жителей континентальной Италии, где находились корни семьи Буонапарте.

Любовь – любовью, но новобрачному было в самый раз задуматься о карьере, и он отправился на континент набираться ума-разума в университетах Пизы и Рима. В возрасте 9 месяцев маленький Наполеоне скончался. Карло вскоре возвратился на родину, где поступил в Корсиканский университет, только что основанный борцом за независимость Корсики Паскуале Паоли, у которого он некоторое время служил личным секретарем. Параллельно с историческими потрясениями, которые переживала Корсика, семья Буонопарте неуклонно росла. Историки расходятся в оценке числа детей, которым дала жизнь Летиция, оно колеблется от 12 до 16, из них выжило лишь восемь.

Любопытно, что супругам довольно долго не удавалось обзавестись дочерью. Попеременно с сыновьями рождались младенцы женского пола, которых упорно крестили именем Мария-Анна, но они умирали, будто заговоренные. Появился на свет Джузеппе (Жозеф, 1768), за ним Наполеоне[2] (1769); далее похоронили последовательно еще две Марии-Анны, родился Лючано (Люсьен, 1775). Тем не менее, четвертую дочь также нарекли Мария-Анна (1777), и Господь, по-видимому, покоренный таким постоянством, даровал ей относительно долгую и счастливую жизнь. Правда, в миру она была известна под именем Элиза и, похоже, именно это ее спасло. Далее последовали Луиджи (Луи, 1778), Мария-Паола (Полина,1780), Мария-Аннунциата (Каролина,1782) и Джироламо (Жером, 1784).

Не стоит вдаваться здесь в подробности политических метаний Карло Буонопарте, который сначала поддерживал патриота Паоли, а затем перебежал в лагерь французов. Отметим только, что юная Летиция неизменно сопровождала его, следуя за мужем посреди диких гор и разделяя все лишения корсиканских повстанцев. В ноябре 1769 года Карло получил докторскую степень по юриспруденции в университете Пизы. С помощью дальней родни в итальянском городишке Сан-Миньято близ Пизы он произвел геральдические изыскания на предмет подтверждения древности своего рода и в 1771 году обоснованно вместе с другими членами своей семьи получил титул «Благородного патриция Тосканы». Французы создали на острове Орден (сословие) корсиканской знати, и Карло, на основании результатов изысканий и с помощью французского губернатора графа де Марбефа, стал членом Совета двенадцати именитых дворян острова. Он отбросил последнюю букву в фамилии и добавил приставку «де» перед нею – совершенно на французский манер. Новая власть назначила его в 1774 году на должность королевского советника суда города и провинции Аяччо.

Ему доверяли различные политические поручения и в 1778 году назначили представителем Корсики при дворе Людовика ХVI в Версале. Он совершил туда с десяток поездок и обивал пороги в приемных сановников несколько лет, выклянчивая милости для себя и стипендии для троих старших детей в королевских учебных заведениях. Карло также упорно выбивал в королевском геральдическом ведомстве признание своей принадлежности к дворянскому роду до 13 колена Он с удовольствием ввязывался в различные интриги, – эту черту унаследовали практически все его дети, – в 1784 году был заподозрен в каких-то махинациях и на следующий год скончался в Монпелье, куда поехал лечиться, от рака желудка.

Как видим, в последние годы Карло являлся на родной остров исключительно для того, чтобы увеличить свое семейство, – да и то, о чем речь пойдет позднее, в некоторых случаях его отцовство ставилось под сомнение. Поэтому Летиция воспитывала свой выводок практически одна. Она весьма снисходительно относилась к непостоянству мужа как в политической, так и в личной жизни, ко всем своим недостаткам еще и мота, но была чрезвычайно строга с детьми, нещадно наказывая их за малейшую провинность. Наполеон впоследствии вспоминал, что мать была для него олицетворением суровости, уважения к родителям и семейного долга. Помимо этого, Летиция привила ему также чисто корсиканскую приверженность к кровной мести, восходящей иногда к седьмому колену предков. Мужество самой Летиции порой вызывает восхищение. 15 августа 1789 года, будучи беременной на последнем сроке, она присутствовала на благодарственной службе в соборе Аяччо и, почувствовав первые схватки, одна отправилась домой, где и родила своего самого знаменитого сына в прихожей на старинном ковре, затканном изображениями героев. Стоит ли расценивать этот факт как некое знамение?

Семья жила практически натуральным хозяйством – небольшое количество оливковых деревьев, виноградных лоз и стадо коз подле загородного дома под названием Милелли обеспечивали большую часть потребляемой провизии. Семья обитала на первом и втором этажах каменного дома в Аяччо, третий и четвертый занимала многочисленная родня. Скупая как по природе, так и по необходимости, Летиция практиковала строжайшую экономию, но прилагала все усилия к поддержанию видимости жизни состоятельного семейства. Она учила Наполеона, что вести себя иначе не позволяет гордость.

– Лучше питаться втихомолку сухой корочкой, но щеголять красивой одеждой и великолепной гостиной.

Карло удалось пристроить Жозефа обучаться на казенный счет в духовную семинарию города Отена, Наполеона – в Королевскую военную школу в Бриенне. Примечательно, что Элизу определили в Королевский институт благородных девиц Сен-Сир для бедных дворянок, основанный еще в 1686 году морганатической супругой короля Людовика ХIV, мадам де Ментенон. Практически это было самое престижное заведение такого рода во Франции, для поступления туда требовалось доказать свою принадлежность к дворянству – не менее четырех поколений по мужской линии. Ученица находилась на полном содержании до двадцатилетнего возраста, а при выпуске получала небольшое приданое, денежная часть которого составляла 3000 ливров.

После смерти мужа Летиция попыталась как-то поддерживать благосостояние семьи. Карло в свое время получил от французов концессию на разведение шелковичных деревьев, это занятие сулило в будущем стать натуральным золотым дном. Вдове пообещали государственную дотацию. Пообещали, но не дали, и вырваться из лап нищеты никак не удавалось, невзирая на то, что привести в порядок дела семьи, расстроенные мотовством Карло, старался двоюродный дед Наполеона, архидиакон в Аяччо.

Чувство ответственности Наполеона по отношению к семье было чрезвычайно сильным, и после смерти отца он, в нарушение сурового корсиканского обычая по переходу обязанностей главы семьи к старшему сыну, занял это место сам, ибо считал брата Жозефа непригодным для этой задачи.

Как в Королевской военной школе Бриенна, так и в соответствующем парижском учебном заведении порядки были довольно строгими. Единственным развлечением молодого курсанта были посещения семьи Пермон, состоявшей в дружеских отношениях с Бонапартами. Мадам Пермон являла собой довольно привлекательную даму, не утерявшую еще свежести молодости, невзирая на наличие двух дочерей, Сесиль и Лоры. Когда после получения офицерского звания и назначения в полк, расквартированный в Валансе, в Бургундии, Наполеон явился с визитом в синем мундире с красными отворотами и шитьем, при шпаге и со своими тощими короткими ногами, совершенно утонувшими в огромных сапогах, вид у него был препотешный. Девочки расхохотались, младшая назвала его «котом в сапогах», и молодой человек с большим трудом удержался от того, чтобы не разгневаться на непосредственных малявок.

По воспоминаниям одного из сокурсников Бонапарта, в Лионе, на пути к месту назначения, он был единственным, кто не отпраздновал свой выход на свободу походом в местный бордель. Вместо этого Наполеон отправился к знакомым своего семейства с просьбой снабдить его рекомендательными письмами к наиболее видным жителям Валанса. Среди них была некая пятидесятилетняя мадам дю Коломбье, которая правила всем городом и проявила большую благосклонность к молодому офицеру. Он понравился ей своими оригинальными суждениями. Наполеон об ту пору много читал, заполняя пробелы в своем весьма посредственном образовании. Ему же нравились в ее доме и загородном имении не только вкусные ужины и приятное общество, но и юная дочка, мадмуазель Каролина, с которой он флиртовал. Впоследствии Наполеон вспоминал: «Нельзя было быть более невинными, чем мы. Мы позволяли себе целомудренные свидания. В это можно поверить с трудом, но все наше счастье сводилось к тому, чтобы вместе лакомиться вишнями».

Такая чистота была последствием увлечения Наполеона модным тогда романтическим чтивом: книги Руссо, «Страдания молодого Вертера» Гете и слезливый роман «Поль и Виржини» Бернардена де Сен-Пьера, который стал его любимым. На острове Святой Елены он говорил: «Пока мне не исполнилось шестнадцати, я был готов пойти на смерть за Руссо». Позднее его восхищение перешло в осмеяние. Но его уже тогда поразил контраст между скудной жизнью на Корсике с ее суровой природой, где поступки мужчин направлялись их любовью к отечеству, и гедонизмом французов, «полностью погруженных в эротику».

Пока молодой офицер видел единственный способ покончить со своей бедностью и вытащить из лап нищеты родню: жениться на невесте с богатым приданым. С этой целью он писал напыщенные письма Луизе Мари Аделаиде де Сен-Жермен, дочери генерального откупщика, обладавшего огромным состоянием. Наполеон даже осмелился просить ее руки у отца, но, естественно, получил вежливый отказ. В этом мимолетном увлечении была одна пикантная деталь: девушка считалась побочной дочерью короля Людовика ХV, так что молодой офицер упустил шанс стать зятем венценосной особы. Барышня впоследствии вышла замуж за графа де Монталиве, которого Наполеон назначил министром внутренних мер и который внес большой вклад в украшение и облагораживание Парижа.

В 1786 году офицер получил первый полугодовой отпуск и направился на Корсику, где семья впала в состояние, близкое к нищете. Необходимо было вырвать у государства обещанную субсидию на шелковичный питомник в сумме три тысячи пятьдесят ливров. Надо сказать, что молодой Бонапарт относился к армейской службе весьма халатно, постоянно испрашивая оплачиваемый отпуск под предлогом насущной необходимости поправить здоровье посредством дорогостоящего лечения. При этом следует учесть, что своим маршалам впоследствии он никаких отпусков вообще не давал и переносить подобное поведение, безусловно, не стал бы.

Получить субсидию на Корсике не удалось, и, после года народине, глава семьи 12 сентября 1787 году покинул Аяччо, но в Париж добрался только 9 ноября. Там Бонапарт смог получить причитавшееся ему жалованье и остановился на постой в маленькой гостинице «Шербур». 22 ноября он вечером пошел прогуляться в сады Палэ-Рояля, располагавшиеся неподалеку.

Под аркадами этого дворца теснилось множество лавок и ресторанчиков, что делало это место модным променадом. Как тогда, так и во время революции, Палэ-Рояль был общепризнанным центром деятельности жриц любви. Как известно, в ту пору в Париже торговали своими услугами около 40 тысяч проституток. Наиболее дорогие девы веселья снимали комнаты в мезонине над аркадами, они либо зазывали клиентов прямо из окон, либо сидели там в непристойных позах. Наиболее известные возлагали поиск клиентов на посыльных, сновавших в толпе и раздававших листки с указанием специализации и расценок. Более жалкие проститутки промышляли в садах.

Наполеон оставил описание встречи с этой незнакомкой в своих записных книжках. Он чурался проституток, бесцеремонно навязывавших свои услуги, но это создание, дрожавшее от холода, привлекло его своей хрупкостью, бледностью лица, нежным голосом, опрятной одеждой. Офицер заговорил с ней, его интересовало, почему она не бросит свое занятие. Девушка отвечала, что не обучена никакому ремеслу, но надо же было зарабатывать на прожитье. Бонапарт безошибочно предположил, что разговаривает не с парижанкой и угадал: его собеседница приехала из Нанта в Бретани. Дотошный Наполеон полюбопытствовал, кто же лишил ее девственности.

И он услышал типичную историю об офицере, который соблазнил ее и бросил, о другом, с которым она сбежала в столицу от гнева разъяренной матери. Провинциалка решила последовать примеру сестры, которая неплохо устроилась содержанкой, почему бы и ей самой не попытать счастья? Уже с третьим спутником она прожила три года, но и тот ее покинул. Девица робко предложила Наполеону пойти с ним туда, где они согреются, а молодой человек получит удовольствие. Наполеон отбросил всякую щепетильность и повел ее в гостиницу.

Изгнание с Корсики

Со времени первого сексуального опыта минуло семь лет. За это бурное время революционных потрясений произошло много событий, коренным образом изменивших жизнь семьи Бонапарт. Обитателям Корсики стало ясно, что революционное правительство Франции не предоставит острову желанную автономию, поэтому Паоли и братья Бонапарты – Жозеф, Наполеон и Люсьен, – заявившие о своих революционных убеждениях, превратились в заклятых врагов. Вся семья Бонапарт была объявлена «предателями и врагами отечества и приговорена к вечному проклятию и позору». Летиции с детьми пришлось бежать во Францию, имущество семьи разграбили. В июне 1793 года семья прибыла в Тулон, где у Люсьена, известного под кличкой «Брут», было прочное положение в местном якобинском клубе. Однако, ситуация быстро усложнилась, и Летиции с шестью детьми была вынуждена поселиться сначала в деревушке Ла-Валетт, а затем, когда Тулон запросил помощь у британского флота, пришлось перебраться в Марсель, за сто двадцать километров – вполне возможно, пешком.

В Марселе им поначалу пришлось вести весьма убогое существование. Они с трудом нашли съемную квартиру – никто не хотел сдавать жилье беженцам с Корсики, – и вели полуголодное существование, не имея денег на покупку съестного, дорожавшего с каждым днем. Ко всем трудностям добавлялась еще та, что Летиция и ее младшие дети изъяснялись только на корсиканском диалекте итальянского языка. Конечно, Наполеон помогал частью своего жалования, но это были крохи. Положение семьи намного улучшилось, когда в Марсель прибыл Кристофоро-Антонио Саличети, депутат от Корсики в Национальном конвенте и соратник Бонапартов по замыслу обеспечить Жозефу депутатское место в Париже.

Он поселил семью в реквизированный особняк эмигранта де Сипьера, обеспечил выгодными должностями Люсьена и Жозефа. Летиция получила пенсию в размере 75 ливров в месяц и по сорок пять ливров на каждого ребенка, моложе 16 лет. Помимо этого, «семье корсиканских патриотов-якобинцев» была единовременно выплачена крупная сумма от Конвента в виде компенсации за потерю имущества. При астрономических ценах рынка денег все равно не хватало, и Летиция вместе с дочерьми превратились в прачек, стирая не только свое белье, но и обслуживая платежеспособных клиентов. В конце 1793 года Наполеон сыграл решающую роль в подавлении мятежа монархистов в Тулоне и получил чин генерала.

В 1794 году двадцатипятилетний бригадный генерал Бонапарт получил должность инспектора артиллерии на побережье Средиземного моря от Марселя до Ниццы. Он поселил свою семью в особняке поместья Шато-Салле неподалеку от Антиба, реквизированного для штаба Итальянской армии. В начале года брат Жозеф ввел его в семью богатого марсельского владельца шелкоткацкой фабрики и торговца Клари, отца двух дочерей, Дезире-Эжени (1777–1860) и Жюли. Глава семьи недавно скончался, и его место занял сын Николя. Похоже, Жозеф испытывал нежные чувства к Дезире, довольно невзрачной девице, но не без пикантной изюминки. Худосочный Наполеон с длинными неухоженными волосами имел совершенно непрезентабельный вид в своем изношенном мундире и затасканных сапогах. Известно, что парижские дамы позднее жаловались, что от него дурно пахнет, к тому же, он страдал чесоткой, которую подхватил во время осады Тулона.

Тем не менее, младший брат ухитрился очаровать обеих барышень, но со свойственными ему проницательностью и дальновидностью пришел к выводу, что нерешительному Жозефу более подходит Жюли, себе же он возьмет в жены Дезире. Жозеф не осмелился перечить главе семьи и 1 августа повел к алтарю Жюли. Девушка не блистала красотой: плохо сложенная, с бледным лицом, глазами навыкате и толстым курносым носом. Но она была отнюдь не глупа, а заурядная внешность вполне искупалась принесенными ею в приданое 150 000 ливров, такая же сумма полагалась и Дезире. Но с замужеством Дезире дело застопорилось. Хотя Наполеон и был назначен начальником артиллерии Итальянской армии, положение его оставалось незавидным, и мадам Клари заявила:

– Нашей семье уже хватает и одного Бонапарта! – для нее было ясно, что семья имеет дело с натуральными охотниками за приданым.

Тем временем Наполеону надлежало выехать к месту службы в Итальянскую армию. Он отправился в Ниццу, где поселился на улице Вильфранш (ныне улица Бонапарта) близ порта у богатого торговца Жозефа Лауренти. Тот предоставил в его распоряжение прекрасную библиотеку, в редкие часы отдыха молодой генерал прогуливался в обширном саду при доме. Его внимание привлекла пятнадцатилетняя дочь хозяина, шатенка Эмилия с жгучими черными очами. Девушка настолько очаровала его, что он попросил у родителей ее руки. Разумеется, те ответили отказом. Но тут в Париже произошел термидорианский переворот, и Бонапарт, протеже Огюстена Робеспьера, был не только снят с должности, но и посажен под арест. Надо отдать должное Лауренти, который пришел на помощь, внеся денежный залог, так что арест переквалифицировали на домашний. После проведенного расследования генерала через неделю освободили, но предусмотрительные родители отослали Эмилию в свое имение за Грассом.

В ожидании возобновления военных действий Наполеон часто ездил в Антиб, куда также приехала навестить замужнюю сестру Дезире. Офицер возобновил ухаживания за девушкой. Они расстались в начале сентября, когда он присоединился к своему штабу, а Дезире вернулась в Марсель. В ту пору влюбленные изливали свои чувства в пространных письмах, Наполеон не был исключением, называя девушку вторым именем Эжени, ибо считал, что оно звучит романтичнее:

«Неизменная нежность, характерная для вас, счастливая привилегия, принадлежащая лишь вам одной, вдохновляет меня, славная Эжени, дружбой. Но мне, поглощенному делами, не следовало помышлять, что этому чувству надлежит оставить в моей душе более глубокий след. Будучи чуждым нежной страсти, я не должен был питать недоверия к удовольствию вашего общества. Очарование вашей особы, вашего характера, мало-помалу завоевало сердце вашего возлюбленного. С тех пор вы читали в моей душе, вы даже обещали мне дружбу. Правда, вы не отдалились поспешно от ваших друзей. Но, с моей стороны, долг призывает меня покинуть вас. Вы не будете удивлены, что я мешаю этому удалению, изливая вам свою душу. Сейчас ночь, все обещает ветры на море, и завтра мы удалимся еще на десять лье. Я часто думаю об Эжени, но она, с непостоянством, свойственным ее возрасту и полу, разделит ли она мое одиночество, мои страдания, мою любовь?!!! Именно в разлуке чувства подвержены колебанию и обретают свой характер. Эжени, принадлежит ли она полностью своему возлюбленному?»

Эти романтичные письма совершенно не помешали ему завести кратковременную интрижку с «на редкость хорошенькой» женой уполномоченного комиссара Конвента Луизой Тюрро. Оказалось, что та могла оказывать существенное воздействие на мнение своего мужа, ибо «разделяла с ним его работу, а иногда и руководила ею». «Супруги… были без ума от молодого генерала и угождали ему во всех отношениях, что представляло для него огромное преимущество, ибо в эти времена смут и предательства народный представитель воплощал собой закон». Как вспоминал на Св. Елене Наполеон, «я был тогда очень молод, счастлив и горд своим скромным успехом, стараясь выразить свою признательность всеми знаками внимания, какими только располагал. Сейчас вы увидите, до чего может дойти злоупотребление властью и от чего может зависеть судьба людей; ведь я не хуже других.

Однажды, когда я прогуливался с госпожой Тюро по нашим позициям неподалеку от Тендского перевала, мне внезапно пришла в голову мысль представить ей зрелище войны, и я приказал передовым постам произвести атаку; правда, мы остались победителями; но ясно, что эта операция не могла дать никаких результатов; сие была чистейшая прихоть, и, однако же, мы потеряли несколько человек».

Наполеон писал Дезире всю осень и зиму, его письма меньше всего напоминали излияния сердца влюбленного человека. Они были полны советов, как ей следует совершенствовать игру на пианино, пение, манеры. Образованность девушки действительно оставляла желать лучшего: в детстве ее отдали, согласно обычаю состоятельных семей, в пансион при монастыре, но с началом революции ее пришлось забрать оттуда, а домашнее обучение оказалось весьма ограниченным. Тем не менее, Дезире совершенно справедливо поплакалась ему, что «самая чувствительная из женщин любит самого холодного из мужчин». На это она получила такой ответ:

«Вы всегда в моих мыслях, я никогда не сомневался в вашей любви, моя милая Эжени, как вы могли подумать, что я мог перестать любить вас?»

В то же самое время он внес пару строк в свою записную книжку: «Я считаю любовь пагубной для общества и личности… Всегда будь повелителем своей души».

Драма Дезире

Весной 1795 года Наполеон встретился с Дезире в Марселе и Монтредоне, где находился летний дом семьи Клари. Судя по письмам, во время их прогулок Дезире позволила ему некоторые вольности. Впоследствии Наполеон вспоминал, что лишил Дезире девственности в Марселе и потому сделал впоследствии Бернадотта маршалом и королем Швеции. Он будто бы просветил мать Дезире на сей счет, и 21 апреля 1795 года состоялась официальная помолвка. Но о точной дате свадьбы пока не могло быть и речи, ибо его отправили в Западную армию подавлять восстание в Вандее. Для Дезире расставание было душераздирающим. Сохранившийся черновик ее писем к Бонапарту залит слезами и исписан многочисленными заглавными буквами «Б».

То, что произошло с Наполеоном в Париже, хорошо известно. Подробности можно прочитать в новелле «Жозефина, раба любви» в моей книге «Музы героев». Невзирая на свой ранг, Бонапарт все еще имел кругозор провинциального офицерика и впервые осознал ту власть, которой обладали парижанки, о чем и поделился в письме брату Жозефу:

«Женщины присутствуют повсюду: на спектаклях, на прогулках, в библиотеках… Женщине требуется шесть месяцев в Париже, чтобы осознать, то, что ей причитается и какова ее власть».

Наполеон активно переписывался с Дезире и даже упрекал ее в холодности и пренебрежении его чувствами, но, по-видимому, парижанки произвели на него такое впечатление, что ему стало ясно как Божий день: жена-провинциалка станет обузой на его пути к славе. Известен тот факт, что после 13 вандемьера он делал предложение приятельнице своей матери еще с корсиканских времен, мадам Пермон-Комнен, матери двух девочек, причем своей цели не скрывал:

– С моей точки зрения возраст женщины, на которой я женюсь, мне безразличен, если она, как вы, выглядит на тридцать лет. Мне нужна жена очаровательная, добрая, милая и принадлежащая к Сен-Жерменскому предместью.

Мадам Пермон-Комнен даже не сочла нужным серьезно отнестись к этому предложению. Зато от безысходности, несколько поломавшись, дабы набить себе цену, его приняла увядшая вдовая виконтесса Роза де Богарне, за которой прочно закрепилась репутация самой дорогой куртизанки Парижа. Она буквально околдовала его совершенным владением всех тайн любовных утех. Общеизвестно, что этот брак вызвал бешеное негодование семьи Бонапартов, не утихавшее вплоть до развода. От Дезире Наполеон ловко отделался, потребовав, чтобы она немедленно вырвала у брата и матери согласие на их брак. Но девушки восемнадцатого века не выходили замуж, их выдавали родители.

«Но с чего начать мне, чтобы обрисовать вам то ужасное положение, в каковое вы погрузили меня вашим письмом? Но каково было ваше намерение? Удручить меня? Ах! Вы слишком преуспели в сем. Да, жестокий, вы низвергли меня в отчаяние. Слово «порвать всю связь» заставило меня затрепетать. Я полагала обрести в вас друга, которого любила бы всю жизнь. Совсем нет, надобно, чтобы я перестала вас любить; ибо мое воображение не находит никакого средства получить разрешение на наш союз. Я никогда не решусь поговорить со своими родителями…»

Дезире погрузилась в глубочайшую меланхолию, вообразив себя героиней модных тогда романтических книг, притом настолько сильно, что, как писала в своих воспоминаниях дочь мадам Пермон, Лора, герцогиня д’Абрантес, эта поза сильно смахивала на помешательство. Конечно, положение брошенной невесты сильно подпортило ее репутацию, и она в сопровождении матери постаралась уехать из Марселя, где ее история была известна всем и каждому. Теперь они тенью следовали за Жюли, супругой Жозефа Бонапарта.

Тот после возвышения брата получил дипломатическую должность и отправился сначала в Геную, а затем в Рим, где Жозеф был возведен в ранг посла при Святом престоле. Наполеон время от времени присылал к бывшей невесте свататься то одного, то другого генерала, которые совершенно откровенно признавались, что просят ее руки по указанию Бонапарта. Дезире очень сдружилась с семьей Бонапартов и теперь смотрела на мир их глазами, в первую очередь, проклиная Жозефину, «старуху», испортившую жизнь самого даровитого сына мадам Летиции. В конце концов, она приняла предложение генерала Матюрен-Леонарда Дюфо, которого в первую очередь привлекали ее приданое и возможность войти в ближний круг Наполеона. Ради этого он отказался от старой любовницы, с которой прижил сына. Но буквально накануне свадьбы, 30 декабря 1797 года, генерал был смертельно ранен во время антифранцузского бунта около резиденции посла, палаццо Корсини (каковой бунт был частично спровоцирован неумелыми действиями Жозефа Бонапарта) и скончался на руках у невесты.

Семья Клари вместе с Жозефом возвратилась в Париж. Хотя Жозеф единственный изо всего клана Бонапартов мог ссылаться на приданое жены как источник своего состояния, по Парижу немедленно поползли слухи, что он привез из Италии большие деньги. Это наглядно подтверждалось покупкой великолепного особняка поблизости от улицы Победы (бывшей Шантрен с гнездышком Жозефины). Вскоре Жозеф также приобрел замок Мортфонтен с обширными землями, на которых располагались леса и озера. Современники почти ничего не рассказывают о том, что предшествовало замужеству Дезире с генералом Жан-Батистом Бернадотом, которое состоялось 17 августа 1798 года. В то время он занимал пост посла в Вене. Дезире впоследствии имела обыкновение говорить, что приняла его предложение только тогда, когда ей сказали, что этот энергичный и амбициозный человек может сделать карьеру не менее блестящую, чем Наполеон.

Похоже, муж оправдал ее надежды, ибо в 1799 году он был назначен военным министром Директории. Известно, что Наполеон при подготовке переворота 18 брюмера весьма опасался Бернадота, человека сильных республиканских убеждений, считая его самым сильным своим соперником. В отношении Бонапартов он вел себя весьма независимо, и, невзирая на мольбы Дезире и Жюли, отказался проживать в одном особняке с Жозефом. Кстати, Бернадот был единственным генералом, вернувшимся из Италии без состояния, тогда как все остальные без зазрения совести грабили завоеванные территории. Ходили слухи, что Наполеон привез оттуда три миллиона франков. Бернадот же для покупки небольшого дома в предместье Парижа был вынужден занять пятьдесят тысяч франков у банкира Габриэля Уврара и добросовестно выплатил их.

Когда генерал стал министром, то обнаружил, что братья Наполеона держат его под надзором. Каждый вечер, возвращаясь из министерства, он непременно находил дома одного из Бонапартов – либо Люсьена, либо Жозефа, либо Жюли под тем предлогом, что Дезире еще не вполне оправилась после рождения своего единственного сына Оскара. В последние дни заговора перед переворотом Наполеон попросил Жозефину приложить все усилия, чтобы «очаровать» Бернадота. Теперь эти две супружеские пары чуть ли не ежедневно встречались в каком-либо из домов семьи Бонапарт. Жан-Батист не скрывал своей враждебности к Наполеону, и, когда его попросили принять участие в торжественном обеде, устраиваемом по подписке в честь возвращения Главнокомандующего из египетской кампании, он заявил, что обед следует отложить до тех пор, пока Бонапарт «не объяснит удовлетворительным образом причины, по которым он оставил свою армию в Египте». Бернадот также добавил, что «этот человек не прошел карантин и, вполне возможно, привез с собой чуму, и я не намерен обедать с генералом, зараженным чумой».

Имела место вполне пикантная сцена, когда Бонапарты и Бернадоты были вынуждены совершить четырехчасовое путешествие в одной карете в поместье Жозефа Мортфонтен. Наполеон попросил жену излить все свои чары на супружескую чету, но все ее старания были затрачены впустую. Дезире по приезде тотчас же поспешила к своей сестре, где не без злорадства принялась передразнивать томную манеру Жозефины. Все остальные два дня, проведенные в гостях, были полны размолвок. Дезире ревновала Наполеона к Жозефине, а все попытки Наполеона переговорить с Бернадотом наталкивались на его враждебность. Наполеону оставалось только надеяться, что в день переворота он проявит нейтральность.

Жена Первого консула

После того, как Наполеон стал Первым консулом, положение Жозефины радикально изменилось. Хотя под аркадами Палэ-Рояля из-под полы вовсю торговали книжонками типа «Распутная жизнь мадам Бонапарт», теперь и тень подозрения не должна была касаться первой дамы Франции. Больше всего на свете она теперь боялась сделать лишний faux pas[3], допустить неправильно истолкованное движение. Окружающие заметили, что Жозефина постоянно искала взгляда мужа, следила за его реакцией на ее поведение. Первый консул заявил, что хочет не только объединить французский народ, но и вернуться к старомодным семейным ценностям и приличиям в одежде. Когда кому-то случалось упомянуть правление Директории, он взрывался:

– Мной не будут управлять проститутки!

Наполеон запретил Жозефине видеться с любой женщиной, чья репутация не слыла идеально безупречной; визитерша была обязана предъявить овальный билетик, подписанный секретарем Бурьеном по приказу Первого консула. В покоях Жозефины уже тогда подлежало неукоснительному соблюдению правило, сформулированное Наполеоном несколько позднее, при установлении этикета императорского двора: «В своих внутренних апартаментах императрица принимает лишь тех мужчин, которые состоят в ее штате». Ее текущий распорядок дня включал днем занятия благотворительностью в сопровождении дочери Гортензии, после ужина в пять часов – игра в карты с двумя другими консулами. Он пожелал, чтобы Жозефина ввела в моду лионские шелка и бархаты – «дабы освободить нас от дани, выплачиваемой англичанам», ибо столь любимый Жозефиной муслин импортировался из Великобритании. Когда Наполеон узнавал, что его жена и падчерица собираются нарядиться в муслин, он просто-напросто разрывал платья сверху донизу.

В 1800 году Бонапарты переехали в королевский дворец Тюильри, где в коридорах еще можно было наткнуться на следы засохшей крови сторонников Людовика ХVI и швейцарских гвардейцев, мужественно защищавших августейшее семейство в августе 1792 года. Наполеон занял комнаты короля, Жозефина – Марии-Антуанетты. Муж каждую ночь проводил в постели с ней, она чувствовала, что ее физиологическое притяжение оставалось еще очень сильным, но теперь стала безумно бояться его внезапных приступов гнева, регулярной кошмарной повинности признания своих огромных долгов[4] и более всего – развода.

Жозефина немного успокоилась, когда узнала, что Полина Фурэ – «Нильская Клеопатра» – вернулась, наконец, из Египта, но Наполеон не пожелал принять ее, хотя передал ей деньги, подарил особняк под Парижем и нашел подходящего мужа в лице некого Анри де Раншу. Надо полагать, он был военным, весьма вероятно, сложившим голову в наполеоновских войнах, ибо в 1816 году Полина вновь вышла замуж за отставного гвардейского офицера[5]. Конечно, теперь Жозефина даже в мыслях не могла позволить себе не только бросить заинтересованный взгляд на постороннего мужчину, но даже и допустить греховного помысла. Она, которая не могла переломить себя написать несколько строк мужу во время итальянского похода, теперь садилась за стол, как только последний всадник свиты мужа скрывался за дворцовыми воротами. Ее писем мужу почти не сохранилось, но можно привести для примера одно, написанное в 1804 году, когда тот инспектировал побережье Ла-Манша, проверяя готовность своего воинства к вторжению в Англию.

«Вся моя печаль улетучилась, когда я прочла твое трогательное письмо и излияние твоих чувств ко мне. Как я благодарна тебе за то, что ты уделил время дабы написать столь подробно своей Жозефине. Ты не можешь представить, сколько радости ты дал женщине, которую любишь… Я всегда буду хранить твое письмо, которое прижимаю к сердцу. Оно будет утешать меня в твое отсутствие и направлять, когда я пребываю подле тебя, ибо я всегда хочу присутствовать в твоих глазах, как того желаешь и ты, чтобы я существовала, твоя милая и нежная Жозефина, со своей жизнью, посвященной только твоему счастью.

Когда ты счастлив или на мгновение печален, смоги излить свою радость или свое горе на груди твоей преданной жены; да не посетят тебя чувства, которые я не разделяю. Все мои желания сводятся лишь к тому, чтобы угодить тебе и сделать тебя счастливым… Прощай, Бонапарт, я никогда не забуду последнее предложение твоего письма. Я запечатлела его в своем сердце. Как глубоко оно отпечаталось там и с каким исступленным восторгом мое собственное сердце ответило ему! Да, о да, сие есть также мое желание – угодить тебе и любить тебя – или, скорее, обожать тебя…»

Театральные романы

Как бы ни уверяла Жозефина мужа в том, что любовь к нему составляет все счастье ее бытия, ей уже не было суждено знать покоя, ибо на жизненном пути ее супруга одна за другой возникали новые соперницы. Началось все вроде бы с несерьезных интрижек с легкомысленными служительницами подмостков сцены, каковые испокон веков увивались вокруг известных личностей и особой опасности их семейному счастью не представляли.

Первой стала известная итальянская певица Джузеппина Грассини (1773–1850), обладавшая чувственным контральто, глубоким, с бархатистым тембром, проникавшим до самого сердца, и, вдобавок, ярко выраженным актерским даром и броской внешностью. Диапазон ее голоса был очень широк, причем она с равным успехом выступала как в комических, так и в драматических ролях. Родилась Джузеппина в Варезе, в бедной итальянской семье, единственный соловей из 18 отпрысков. Получив азы певческого образования у церковного органиста, она по его рекомендации отправилась продолжать обучение в Милан. Там 14-летняя девочка нашла своего первого покровителя в лице графа Альберико Бельджойзо, способствовавшего не только совершенствованию ее природных данных, но и первым шагам на сцене. Она с большим успехом дебютировала в 16 лет в Парме и с тех пор делила свои ангажементы между двумя лучшими театрами Северной Италии – миланским «Ла Скала» и венецианским «Ла Фениче».

Перед знаменитой победой в битве при Маренго Наполеон, любивший оперу, посетил в Милане спектакль с ее участием. Хитрая певица решила пойти ва-банк и спела «Марсельезу», после чего была удостоена аудиенции. Там она откровенно напомнила Наполеону:

– Во время вашего первого пребывания в Милане, когда вся Италия была у моих ног и я пребывала в самом расцвете моих красоты и таланта, услаждая все взоры и воспламеняя все сердца, когда не утихали разговоры о моем выступлении в «Деве солнца»[6], лишь вы остались холодны! Но теперь, когда я недостойна вас[7], вы снизошли бросить взгляд на меня.

Певица сделала верный ход и стала его любовницей. По воспоминаниям Бурьена, «Наполеон был околдован восхитительным голосом мадам Грассини и, если бы его обязанности повелителя позволяли, он бы в экстазе часами слушал ее пение». Певица последовала за Бонапартом в Париж, где он поселил ее в небольшом доме наподалеку от улицы Победы, известной тем, что когда-то на ней находился особняк Жозефины, и снабдил денежным довольствием в размере 15 тысяч франков в месяц. Она с огромным успехом выступала в театре и на концертах во дворце.

Наполеон навещал ее лишь на короткое время и в обстановке большой секретности. Грассини, женщине бурных страстей, это быстро надоело, она изменила своему высокому покровителю со скрипачом Пьером Родом и отправилась гастролировать по Европе, время от времени возвращаясь в Париж. В 1806 году Наполеон призвал ее в столицу, даровав звание «Первой певицы его императорского величества». Она пела вместе со своим учителем, кастратом Джиролами Крешентини, получала жалованье 36 тысяч франков, 15 тысяч пенсии и доход от ежегодного бенефиса. Как-то в 1810 году пара пела в спектакле «Ромео и Джульетта» в Тюильри. Наполеон пришел в такой восторг от исполнителей, что пожаловал певцу высокий орден Железной короны, а Грассини послал клочок бумаги, на котором было написан приказ казначейству: «Выдать 20 000 франков. Наполеон».

Во время реставрации Бурбонов Джузеппина стала любовницей герцога Веллингтона, победителя Наполеона при Ватерлоо, назначенного послом Великобритании в Париже. Он настолько выставлял напоказ свое увлечение Грассини, что его бедная жена буквально сгорала от стыда. В 1823 году певица покинула сцену и делила свое время между Миланом и Парижем, где у нее был свой салон, в котором певица принимала музыкальных знаменитостей. Одетая пестро, как тропическая птичка, она на забавной смеси итальянского с французским откровенно потчевала посетителей историями своих успехов, подкрепляя их наглядными свидетельствами:

– Наполеон подарил мне сию табакерку для нюхательного табака как-то утром, когда я пришла повидать его в Тюильри…Он действительно был великим человеком, но не захотел послушать моего совета. Ему надо было договориться с этим милым Вилантоном. Кстати, сей мужественный герцог подарил мне вот эту брошь… А под Неаполем меня однажды ограбили бандиты, забрали все дочиста. Ну как может слабая женщина противостоять разбойникам с большой дороги? Я сказала: «Забирайте все, только оставьте портрет моего дорогого императора!» Они сломали и забрали медальон, а вот этот портрет оставили мне!

Грассини держала салон не только из любви к искусству, но также и для того, чтобы дать успешный старт карьерам своих племянниц, дочерей сестры Джованны: выдающимся певицам Джудитте и Джулии, а также балерине Карлотте Гризи. Джулия пользовалась репутацией одной из лучших певиц ХIХ века, примерно такого же положения достигла в царстве Терпсихоры Карлотта, для которой ее муж, хореограф Шарль Перро, поставил балет «Жизель», эту жемчужину балетного жанра.

Сохранилось одно из писем Жозефины ее старой подруге мадам де Крени:

«Я так несчастна, дорогая, каждый день сцены с Бонапартом, безо всякой причины… Я попыталась предположить объяснение и узнала, что Грассини провела в Париже последнюю неделю, явно, она есть причина всех моих неприятностей. Прошу узнать, где живет эта женщина и посещает ли он ее, или же она наведывается к нему сюда».

В 1802 году Наполеон счел нужным переместить свой двор из весьма скромного сельского особняка поместья Мальмезон в роскошно отделанный дворец Сен-Клу. Там Наполеон впервые решил спать в отдельной опочивальне. На Св. Елене он так высказался по поводу прав жены: «Мы были очень буржуазной четой, нежной и сплоченной, разделявшей спальню и ложе. Сие важно для супружеской пары, закрепляя как влияние жены, так и зависимость мужа, поддерживая близость и нравственность… Пока сей обычай длился, ни одна моя мысль, ни один поступок не укрывались от Жозефины. Она угадывала, она знала все, что временами было неудобно для меня. Всему пришел конец после одной из ее сцен ревности. Я решил больше не возвращаться к своей подчиненности». Впоследствии, во втором браке, он боялся, что Мария-Луиза будет настаивать на общем ложе, ибо «я бы сдался. Сие суть истинная прерогатива, истинное право женщины».

Иногда, в халате, с головой, покрытой носовым платком от холода, он шел по коридорам в ее спальню, камердинер Констан освещал ему путь свечой. Обычно он покидал жену в восемь утра, Жозефина призывала своих фрейлин и умышленно сообщала им, где ее муж провел ночь, томно добавляя:

– Вот почему я нынче поздно встала. – Теперь ей приходилось притворяться, что неверность мужа не имеет для нее особого значения. Прелюбодеяние и для него ныне не имело значения, Наполеон, казалось, забыл, как терял голову в разлуке с ней или страдал от ее измен.

– Любовь на самом деле не существует, – высказался он как-то. Это – вымышленное чувство, порожденное обществом. Возможно, я мало пригоден судить об этом, ибо являюсь слишком здравомыслящим…

Бонапарт теперь даже не делал попыток скрывать от жены свои интрижки с актрисами. Когда Бурьен был отправлен в отставку из-за темных финансовых махинаций, Наполеон потребовал ключи от комнаты секретаря, расположенной рядом с его кабинетом. Это помещение меньше всего напоминало деловой кабинет. Весьма ценно для потомков его описание в мемуарах знаменитой трагедийной французской актрисы мадмуазель Жорж: «В глубине комнаты огромная кровать, на окнах плотные занавеси из зеленого шелка, просторный диван; перед камином возвышение. Массивные канделябры с зажженными свечами, большая люстра».

Отныне комната предназначалась для его свиданий, и каждый день мадам Бернар, снабжавшая покои Жозефины свежими цветами, была обязана украшать ими и это помещение. Через своих осведомителей супруга консула узнала о курьезной истории визита к Наполеону актрисы Катрин-Жозефины Дюшенуа. Актриса была некрасива – по меткому выражению писателя Александра Дюма, «ее лицо напоминало тех фаянсовых львов, которых устанавливают на балюстрадах». Но она была сложена как Венера Милосская и, по его же словам, спешила продемонстрировать эти достоинства и отдаться поклоннику как можно скорее, дабы незамедлительно сгладить первое неблагоприятное впечатление от ее внешности. Камердинер Констан препроводил актрису в комнату и постучал в дверь кабинета Наполеона, сообщив о ее прибытии.

– Пусть подождет!

Через час Констан стуком напомнил ему об ожидавшей даме и услышал в ответ:

– Пусть раздевается и ложится!

Когда еще через час Констан вновь напомнил ему о посетительнице, поглощенный работой консул приказал:

– Пусть одевается и уходит!

Дрожавшей от холода актрисе не оставалось ничего другого, как удалиться, проклиная свое невезение.

Однако, его интерес к молоденькой актрисе «Комеди Франсез» Мари-Терезе Бургуэн (1781–1833) оставил некоторый след в ее карьере. Эта дочь парижского сапожника с младых ногтей мечтала о сцене и начинала балериной, но затем у нее открылся драматический талант, и она с успехом блистала в роли молодых героинь. Что касается личной жизни, то Мари-Тереза очень быстро получила прозвище «богини радости и удовольствия». Ее официальным покровителем стал Жан-Антуан Шапталь (1756–1832), химик с европейской известностью, положивший много сил на продвижение развития отечественной промышленности. Когда англичане отрезали пути снабжения Франции продукцией из ее заморских колоний и тростниковый сахар превратился в невиданное лакомство, именно он разработал промышленную технологию производства оного из сахарной свеклы. Наполеон назначил его министром внутренних дел, причем Шапталь не стеснялся резать Первому консулу правду-матку и яростно спорить с ним, за что тот наградил его прозвищем «Папаша-клистир». Одним поздним вечерком 1804 года, когда Шапталь работал вместе с Бонапартом в его кабинете, почти тотчас же после его коронации, Констан доложил:

– Мадмуазель Бургуэн!

– Пусть она подождет! – бросил император.

Шапталю было нетрудно догадаться, что означал визит актрисы к императору в столь поздний час. Он ушел и на другой день подал прошение об отставке. Актриса же почувствовала себя смертельно оскорбленной императором.

В 1808 году во время конгресса в Эрфурте Наполеон для разлечения августейших участников выписал из Парижа театральную труппу, в составе которой была и Мари-Тереза. Актриса очень понравилась Александру I, и Наполеон повелел ей отправиться в Санкт-Петербург, где она с большим успехом играла на сцене в течение двух лет, и молва приписала ей честь быть любовницей императора. Затем она вернулась в Париж и продолжала выступать на сцене «Комеди Франсез», пока ее не вытеснило молодое поколение актрис.

Но отношения великой французской актрисы мадмуазель Жорж – в миру Маргериты-Жозефины Ваймер (1787–1867) – с Наполеоном были более длительными и даже носили некоторый оттенок серьезности, если верить ее мемуарам, тщательно отредактированным известной французской поэтессой М. Дебор-Вальмор. Она была заклятой соперницей мадмуазель Дюшенуа: если та блистала в ролях лирических персонажей, то Жорж рвала страсти в клочья, изображая сильных, несгибаемых женщин. Ей в 1804 году было всего семнадцать лет, но она уже обладала той величественной внешностью благородной римлянки, которая делала ее незаменимой для ролей в трагедиях французского классицизма. Эта дочь актрисы и музыканта начала выступать на сцене с пяти лет и в полной мере испытала на себе уколы всех терний закулисной жизни

Она была неглупа и остроумна; познала любовь в четырнадцать лет с собратом по ремеслу, затем была любовницей Люсьена Бонапарта до того, как он женился на мадам Жубертон, а после его обращения к утехам семейной жизни утешилась в объятиях польского князя Сапеги. Наполеон обратил на нее внимание 28 ноября 1802 года в «Комеди Франсез» на представлении «Ифигении в Авлиде». В тот же самый вечер Констан явился к актрисе с приглашением от господина Первого консула посетить его на следующий день в восемь вечера во дворце Сен-Клу, поскольку тот пожелал лично выразить восторг ее игрой. Оторопевшая актриса быстро взяла себя в руки, изъявила свое согласие и попросила Констана, чтобы он заехал за ней не домой, а в театр – несомненно, она желала, чтобы вся труппа знала об оказанной ей чести. Мадмуазель Жорж облачилась в легкое белое платье из муслина, на голову накинула кружевную вуаль, а на плечи – роскошную кашемировую шаль, ибо на улице было более чем зябко.

Спустившись по лестнице, подобно весталке, готовящейся к выполнению священного обряда, физически ощущая на себе взгляды всех коллег, прилипших к окнам и снедаемых нескрываемой завистью, актриса села в карету с гербом Первого консула. Она тотчас же попросила Констана отвезти ее домой и извиниться от ее имени перед Бонапартом – ею-де настолько овладел страх, что она опасается показаться ему последней дурой. Камердинер с улыбкой заверил красавицу, что мадмуазель будет принята самым обходительным образом, так что все страхи моментально улетучатся.

Наполеон, облаченный в военный мундир, действительно принял ее чрезвычайно любезно, посетовал, что она не приехала к нему раньше с благодарностью за три тысячи франков, присланные им за удовольствие, доставленное ему ее игрой в спектакле «Эмилия». Страх у лукавой актрисы все еще не проходил, она потребовала, чтобы камердинер погасил свечи в люстре и половине канделябров, что и было исполнено. Наполеон поинтересовался как ее зовут; по его мнению, ей больше подходило имя Жоржина. Первое свидание продлилось в оживленной беседе будто бы до пяти утра и ничего греховного не произошло. Единственно, узнав, что кружевная вуаль является подарком князя Сапеги, Наполеон порвал ее «на тысячу мелких клочков» и послал Констана принести «синюю кашемировую шаль и большую вуаль из английского кружева», надо полагать, умыкнутых из обширного гардероба Жозефины.

Актриса уверяла, что стала любовницей Бонапарта лишь на третью ночь. «Он понемногу разоблачал меня. Он изображал из себя горничную с такой веселостью, таким изяществом и приличием, что нужно было уступить ему, невзирая ни на что. И как не быть околдованной и увлеченной этим человеком? Чтобы понравиться мне, он превращался в маленького ребенка. Это больше был не консул, а, возможно, влюбленный мужчина, но в чьей любви не было ни необузданности, ни грубости; он обволакивал вас нежностью, его слова были ласковыми и стыдливыми: невозможно было не испытывать подле него то, что он испытывал сам». Наполеон восторгался ее руками, по словам поэта Теофиля Готье, «настоящими королевскими руками, созданными для скипетра». Правда, ноги ее не отличались красотой: в обществе ходила шутка, что «у мадмуазель Жорж осанка королевы и ноги короля». Тем не менее, Первый консул сам надевал на нее чулки; она пользовалась подвязками с пряжками, требовавшими навыка застегивания, отсутствие какового раздражало Наполеона. Он приказал изготовить для нее круглые подвязки, которые надо было натягивать на ногу. Как-то этот высокопоставленный любовник подарил ей сорок тысяч франков.

Его супруга была в курсе этого романа, ибо данное увлечение несколько подзатянулось, причем Наполеон часто оставался с актрисой далеко за полночь. Однажды Жозефина вместе с мадам де Ремюза ждала его в Желтой гостиной Сен-Клу до часу ночи.

– Определенно, он с мадмуазель Жорж, – заявила Жозефина, – я хочу их поймать. – Она настояла, чтобы мадам де Ремюза сопровождала ее по узкой лестнице, соединявшей два помещения. На полпути женщины услышали шаги Рустана, преданно державшего караул у двери.

– Он порежет нас на кусочки! – воскликнула Жозефина, уронила свечу, и дамы бросились вниз по лестнице в темноте, трясясь от страха.

Однажды вечером во дворец явился министр иностранных дел Талейран, которому было отказано в аудиенции, ибо Первый консул принимал мадмуазель Жорж. На другой день Талейран сказал ей:

– Я сержусь на вас, моя красавица! Вчера меня отослали из-за вас! Гордитесь, такого со мной еще никогда не случалось!

Если верить мемуарам, то мы видим портрет влюбленного Наполеона, который действительно испытывал к актрисе некоторое чувство. Мадмуазель Жорж уверяла, что Первый консул предложил выдать ее замуж за генерала.

– Само собой разумеется, вы оставите театр и будете вести порядочный образ жизни.

Но мадмуазель Жорж заявила, что она не хочет и не может выходить замуж, ибо она – актриса и предпочитает остаться таковой.

– Мне не нужен брак по договоренности, а если мне и найдут человека, который согласился бы играть эту роль, такая особа не достойна ни любви, ни уважения, – Наполеону не оставалось ничего другого, как согласиться с этими словами.

Этот роман закончился совершенно неожиданно одной ночью, когда вопли мадмуазель Жорж разнеслись по всему дворцу. У Бонапарта случился один из тех приступов судорог, сходных с эпилепсией, которые изредка одолевали его. Он, больше всего боявшийся попасть в смехотворное положение, очнулся в окружении лакеев и Жозефины, а полураздетая мадмуазель Жорж поспешно ретировалась. После этого Первый консул две недели не призывал ее к себе, и актриса утверждала, что упрекнула его:

– Я была бы слишком неразумна поверить, что я, совершенно ничего не представляющая собой в этом мире, могла бы занимать место, не скажу в вашем сердце, но в ваших мыслях. Я была простым отвлечением, вот и все. Нет, не до свидания, прощайте.

– Моя дорогая Жоржина, я не увижусь с вами некоторое время. Произойдет большое событие, которое займет все мое время, но обещаю вам, что вновь увижу вас.

Этим событием стала коронация, и мадмуазель Жорж сказала впоследствии Александру Дюма:

– Он покинул меня, чтобы стать императором.

Любовная связь с актрисой прекратилась, но оставалось восхищение ее талантом, которое не уменьшилось ни на йоту. Мадмуазель Жорж ничего не потеряла, а только выиграла, ибо к ее славе выдающейся лицедейки прибавилась еще репутация любовницы императора. Зрители валом валили в театр, дабы воочию увидеть эту неотразимую богиню. В 1807 году в числе ее поклонников появился молодой русский полковник Александр Христофорович Бенкендорф, состоявший адъютантом при российском после графа П.И. Толстом, в будущем шеф жандармов и начальник Третьего отделения канцелярии императора.

Тут начинается история, истинной сути которой до сих пор никто так и не выяснил. Надо сказать, что Бенкендорф, весьма отважный воин (его портрет находится в Эрмитаже в галерее героев войны 1812 года) и преданный слуга своего императора, был чрезвычайно охоч до особ женского пола. В его весьма подробных мемуарах, наряду с описаниями перипетий его необычайно бурной жизни, время от времени упоминаются то горячая сибирячка, жена станционного смотрителя, то страстная отдыхающая на курорте кавказских Минвод, то красивая армянка в Астрахани, то жена неаполитанского консула в Константинополе, то французская шпионка Лекюйер на греческом острове Корфу, – одним словом, он сполна отдал дань галантным приключениям. Намного позже, уже будучи в возрасте, он имел по нескольку любовниц одновременно и разделял походы императора Николая I за театральные кулисы к балеринам, которые дали обоим характерное прозвище «генералы-шалуны».

Немедленно по прибытии в Париж Бенкендорф начал осаждать мадмуазель Жорж, которая некоторое время не желала даже знакомиться с ним. Справедливости ради следует упомянуть, что полковник ухаживал заодно за любовницей начальника Генерального штаба Бертье, княгиней Висконти, и женой дивизионного генерала Савари[8], будущего посла в Санкт-Петербурге. Дабы завоевать сердце красавицы, он наделал долгов, – а ведь Бенкендорф не был богат. В конце концов, Александр Христофорович сломил сопротивление мадмуазель Жорж и стал ее любовником, пообещав даже жениться на ней. Нам известно, что та совершенно не была заинтересована в замужестве.

Французские источники уверяют, что актриса тогда была агентом Талейрана, который, как известно, в ту пору уже помышлял о том, чтобы переметнуться от Наполеона к его противникам. Возможно, Бенкендорфу льстило, что он смог стать, в некотором роде, соперником Бонапарта, но целью всей этой операции было вывезти мадмуазель Жорж в Россию. С одной стороны, велись тайные переговоры и давались обещания ей золотых гор, с другой стороны, об этом прекрасно знал министр полиции, всеведущий Фуше, но никак этой затее не препятствовал. Историки разделяются во мнениях: одни считают, что все это было устроено с ведома Наполеона, считавшего, что актриса будет оказывать влияние на Александра I, с другой – что Бенкендорф действовал по указанию его покровительницы[9], вдовствующей императрицы Марии Федоровны, желавшей вырвать сына из-под влияния его любовницы Марии Антоновны Нарышкиной.

В конце концов, актриса уехала в Россию, где прожила пять лет, с большим успехом выступая на сценах обеих столиц. Вслед за ней уехал и Бенкендорф, по слухам, парижские долги за него заплатила Мария Федоровна. Весной 1808 года он и актриса несколько месяцев открыто проживали вместе в очень дорогой квартире дома Косиковского на углу Мойки и Невского проспекта, но затем мадмуазель Жорж переключилась на других поклонников и уехала на родину только с началом войны 1812 года.

Придворные романы

Наполеон прекрасно знал, что соглядатаи Жозефины неотлучно следят за каждым его шагом, и это неимоверно раздражало его. Он заявил, что презирает ее ревность и будет поступать так, как захочет.

– Я не такой, как все прочие люди, и обычные правила нравственности и порядочности ко мне не применимы. – Он попросил мадам де Ремюза убедить Жозефину в этом.

– Мадам консульша волнуется более, чем оно того стоит. Она боится, что я серьезно влюблюсь… Что есть любовь? Страсть, которая ставит на одну чашу весов весь мир, а на другую – возлюбленную. Не в моем характере поддаваться такому всепоглощающему чувству. Почему она беспокоится о сих прихотях, в которые не вовлечены мои чувства?

Мадам де Ремюза писала в своих воспоминаниях: «Как только Бонапарт обзаводился новой любовницей, он становился жестоким, резким, безжалостным по отношению к своей жене. Наполеон без малейших колебаний рассказывал ей о своей интрижке, не стесняясь давать оценку физиологическим достоинствам женщины и проявлял почти варварское удивление, что она выражает неодобрение подобным разглагольствованиям».

Показательно увлечение Наполеона итальянкой Карлоттой (на французский манер Шарлоттой) Газзани, дочери рядовой танцовщицы из Генуи. Наполеон встретил ее во время одной из своих поездок в Италию, был потрясен ее красотой и пригласил вместе с мужем в Париж, пообещав дать им место. Он потребовал от Жозефины, чтобы та приняла ее на должность чтицы, хотя Шарлотта плохо владела французским языком, а мужа назначил на доходное место сборщика налогов. По воспоминаниям современницы, «черты ее были настолько восхитительны, что в ее облике ничего не хотелось изменить. У нее были самые красивые глаза, какие я когда-либо видела, в коих тотчас же отражалось все, что она говорила и слышала. Знание света заменяло ей ум, в ее разговоре не было блеска, но она нравилась, потому что имела приятный голос и тщательно подбирала выражения, которые произносили ее очаровательные губы».

Мадам Газзани немало натерпелась от придворных дам Жозефины, знатных аристократок, возмущенных необходимостью сосуществовать с женщиной столь низкого происхождения – император потребовал, чтобы она получила право присутствовать в так называемой «почетной» гостиной супруги. Связь императора с лектрисой началась в 1807 году и продолжалась до 1809 года, но Шарлотта совершила ошибку, которой не прощал у своих возлюбленных император: она захотела стать официальной любовницей. Наполеон немедленно порвал с ней и потребовал от Жозефины:

«– Прогоните госпожу Газзани. Пусть она возвращается в Италию.

– Нет, государь, я оставлю ее при себе; не следует ввергать в отчаяние молодую женщину, которую вы оторвали от всех ее прежних обязанностей. К тому же я скоро, должно быть, стану такой же несчастной, как она (уже поговаривали о разводе). Мы будем плакать вместе, и она сможет понять мое горе. Поэтому я хочу оставить ее, что, конечно, не позволит вашему величеству впоследствии встречаться с ней.

– Ну что ж, как пожелаете, но я не хочу больше ее видеть».

Госпожа Газзани сохранила верность императрице после развода и, как утверждала Жозефина, «она сочла за счастье иметь в ужасный момент жестокой разлуки рядом с собой кого-то, кто с удовольствием слушал, как она с радостью и болью говорила об императоре, и питал к нему те же чувства».

Пока же Жозефина утешалась тем, что безраздельно царила в поездках и церемониалах, ибо это добавляло к популярности Первого консула. Она сопровождала его в поездке по северо-восточной Франции, Бельгии (ставшей французским департаментом) и Голландии, «Батавской республике», французском протекторате. Для этой поездки Бонапарт передал ей драгоценности французской короны и заявил:

– Ты должна ослеплять своими украшениями и туалетами.

Жозефина прекрасно справлялась со своими обязанностями, ее умение держаться, незаурядный дар проявлять теплоту и интерес к людям, с которыми она разговаривала, запоминались надолго. Мадам де Ремюза писала: «Когда я посетила эти регионы пятнадцать лет спустя, я обнаружила, что ее любезность и доброта все еще были свежи в памяти людей».

В Париже, а, возможно, и в Европе, не было женщины, одевавшейся роскошнее ее, чему в немалой степени способствовала хорошо сохранившаяся гибкая фигура Жозефины. Более того, некоторые ее туалеты граничили с чем-то сказочным. К их числу относилось платье из розового крепа, на которое были нашиты сотни тысяч лепестков натуральной розы, естественно, сидеть в таком платье было невозможно. Бонапарты как-то нанесли визит Жозефу в его имение Мортфонтен, когда Жозефина нарядилась в платье из перьев тукана, причем каждое перо было украшено жемчужиной. Правда, даже поклонники замечали, что зачастую ее туалеты в нежных пастельных тонах скорее подошли бы молоденькой девушке, нежели супруге Первого консула. После коронования Наполеона и с целью поддержания отечественной промышленности, производившей товары класса люкс, придворным дамам было приказано носить бархатные и парчовые платья, расшитые золотом и серебром, с длинными шлейфами. Оплакивая утрату обожаемого ею муслина, Жозефина компенсировала его легкими шелковыми платьями на атласном чехле со шлейфами из тюля и лебяжьего пуха. К концу ее жизни в гардеробе императрицы насчитывалось более 900 платьев и 500 кружевных накидок.

И, безусловно, никто не мог сравняться с ней по количеству драгоценностей. В этой области она перещеголяла даже казненную королеву Марию-Антуанетту, чьим шкафчиком пользовалась вначале, но потом он оказался слишком мал. В ту пору богатым женщинам полагалось иметь так называемые парюры, т. е. гарнитур из камней одинакового рода и работы. Гарнитур самых богатых дам включал в себя диадему, которую надевали, надвинув низко на лоб, гребень, украшавший шиньон, колье, серьги, пояс, парные браслеты, броши, булавки, а особо высокопоставленные особы имели еще и небольшую корону. Жозефина обладала такими парюрами из бриллиантов и рубинов, бриллиантов и опалов (включая уникальный опал «Пожар Трои»), бриллиантов и бирюзы, бриллиантов и изумрудов, бриллиантов и редкостных цейлонских сапфиров[10], жемчуга и античных камей.

Камеи пользовались поистине бешеной популярностью, и Наполеон, который всегда старался дать заработок отечественным мастерам, намеревался открыть в Париже школу гравировки на полудрагоценных камнях[11], дабы достойно конкурировать с итальянцами. 16 марта 1805 года в «Газете дам и мод» констатировали: «Модная женщина носит камеи на поясе, камеи в колье, камеи на каждом браслете, камею на диадеме…». Это поветрие продержалось до 1880 годов. Дабы ее драгоценности всегда имели как можно более выигрышный и современный вид, Жозефина постоянно отдавала их ювелирам на переделку оправы. Во время торжественных церемоний ей приходилось надевать императорскую корону, весившую три фунта и причинявшую, невзирая на толстую бархатную подкладку, приступы мучительной мигрени.

Несколько позже была завоевана часть Германии, представлявшая собой несколько десятков княжеств, готовых стать вассалами великого человека. Жозефина с равным успехом была принята и в них, что дало повод Наполеону заявить:

– Я выигрываю битвы, но Жозефина покоряет сердца.

Его потрясала находчивость жены, которая никогда не путала представленных ей людей и ловко находила выход из любой ситуации. При посещении могилы Карла Великого ей преподнесли кость, по легенде являвшуюся частью его руки. Другая невольно смутилась бы от такого подарка, но Жозефина вежливо отказалась принять реликвию, заявив:

– Меня уже поддерживает рука, столь же сильная, как десница Карла Великого.

К этому времени обнаружилось, что Наполеон дарил своим вниманием не только актрис, но и женщин из свиты Жозефины. Она всегда предпочитала окружать себя привлекательными особами, как будто и не опасаясь конкуренции. В июле 1804 года в штат ее фрейлин была принята Элизабет-Антуанетта де Водей (1773–1833). Она происходила из захудалых дворян, хотя отец ее и дослужился до генеральского чина. В семнадцать лет девушка вышла замуж за офицера де Водея, но уже через год он эмигрировал и больше в ее жизни не присутствовал.

Элизабет была красивой блондинкой, с великолепными зубками[12], прелестными ручками и ножками. Помимо чисто физических достоинств она была хорошо образована, остроумна, отличная музыкантша и обладательница красивого голоса. Правда, некоторые современники отмечали ее опасную склонность к интригам. Вскоре после поступления в штат супруги Первого консула Элизабет отправилась вслед за своей повелительницей на курорт в Экс-ла-Шапель, ибо Жозефина все еще надеялась забеременеть. Там она со свойственной ей откровенностью рассказала фрейлине о неверности мужа, следствии того, что он называл своим «периодом течки» и его жестокости по отношению к ней в это время.

– Любовь – необычная страсть, превращающая людей в животных, – как-то сказал он. – Меня одолевает течка, как у суки.

Элизабет была невысокого мнения о Жозефине. В своих мемуарах она писала: «Боюсь, что потребность императрицы излить свое сердце, повторить все, что происходит между ней и императором, лишило ее большей части доверия Наполеона… Жозефина была подобна десятилетнему дитяти в ее щедрости, ее легкомыслии и быстрой смене чувств, в течение нескольких минут она могла зарыдать и утешиться… Невежественная, подобно многим креолкам, она выучилась почти исключительно слушанием других; но проведя большую часть своей жизни в наилучших кругах, приобрела грациозные манеры и тот жаргон, который, в модном обществе, часто занимает место ума…»

Когда Наполеон внезапно объявил, что навестит Жозефину со свитой в Эксе и сопроводит их во время официальной поездки вниз по Рейну, та от радости расплакалась. Как выяснилось во время плавания, соскучился-то он по Элизабет де Водей, и признаком этого нового увлечения стали гонения, которым он подверг жену. Когда одним вечером Жозефина заявила, что слишком больна, чтобы появиться на балу в Майнце, консул буквальным образом стащил ее за руку с кровати и заставил немедленно одеться для торжественного события.

В конце октября Жозефина застала мужа и свою фрейлину в небольшой комнате, располагавшейся над кабинетом консула. Судя по беспорядку, в котором пребывала их одежда, догадаться о цели этого свидания было нетрудно. Жозефина устроила мужу сцену, на которую тот отреагировал весьма грубо, но мадам де Водей через три дня была вынуждена подать в отставку, ибо ее обвинили в мотовстве, накоплении долгов и постоянном выпрашивании денег у казны. В дальнейшем она опускалась все ниже и ниже и закончила жизнь в доме призрения для бедняков.

Но Наполеон отправил мадам де Водей в отставку отнюдь не потому, что ее невзлюбила Жозефина или ее беспорядочные финансовые дела пятнали честь фрейлины супруги Первого консула. Просто у него возникло новое увлечение, и предмет этого увлечения не собирался играть роль игрушки властителя Франции, которой можно потешиться и за ненадобностью выбросить.

Мари Антуанетта Адель Папен родилась в 1782 году в семье уважаемых людей, адвокатов и чиновников средней руки, мать ее происходила из купеческих кругов, т. е. с точки зрения происхождения она не могла претендовать на место фрейлины. Однако, ее отец активно участвовал в политической жизни, он являл собой типичный образец личности, которым революция открыла путь в высшие эшелоны власти. В 1797 году Папен был избран в Совет старейшин, в 1799 году в качестве депутата от департамента Ланды стал членом Законодательного корпуса. Адели не исполнилось и двадцати лет, когда ее выдали замуж за Шарля-Жака Дюшателя, мелкопоместного нормандского дворянина, на 30 лет старше нее. Он был депутатом от департамента Жиронда в Совете пятисот, а после переворота 18 брюмера по рекомендации консула Роже Дюко был назначен Бонапартом государственным советником.

По отзывам современников, Адель была очень красивой женщиной, брюнеткой с синими глазами, жемчужными зубами, которые охотно демонстрировала, невзирая на некоторую худощавость, она отличалась величественной осанкой. Герцогиня д’Абрантес в своих мемуарах отмечала взгляд ее синих глаз с поволокой, «против поистине чародейного воздействия которого нельзя было устоять, общее впечатление было таково, что он сначала притягивал, а затем околдовывал». Мадам де Ремюза добавляла к этой характеристике, что «ее глаза выражали все чувства, которые она хотела внушить вам, кроме искренности, поскольку черты характера склоняли ее к скрытности».

Сопровождая своего пожилого мужа, она попалась на глаза Бонапарту, который заметил ее. К концу периода Консульства Наполеон стал приглашать эту пару в Мальмезон и склонять Жозефину к тому, чтобы та приняла мадам Дюшатель в штат фрейлин. Похоже, поначалу Жозефина благосклонно отнеслась к ней, по слухам, не в последнюю очередь потому, что ее сын Евгений Богарне стал проявлять к этой даме повышенное внимание.

Историкам не удалось установить, когда началась связь Бонапарта с Аделью. 5 августа 1804 года мадам Дюшатель родила своего второго сына (первый появился на свет в феврале 1803 года). Дитя нарекли Наполеон Жозеф Леон, по случаю его рождения Бонапарт прислал матери свой портрет в рамке, инкрустированной бриллиантами. Молодая мать оставила у себя портрет, а рамку вернула, продемонстрировав тем самым свою полную бескорыстность. Супруги Бонапарт согласились быть крестными родителями младенца, что моментально породило слухи об истинном отцовстве ребенка, так что некоторые исследователи по сию пору включают его в перечень биологических детей Бонапарта.

Если верить герцогине д’Абрантес, в ноябре 1804 года, незадолго перед коронацией, Жозефина по поведению мужа на празднестве, устроенном маршалом Бертье, поняла, что «сие была любовь, а не предпочтение, скорее оскорбительное, нежели почетное… Сие была именно любовь, как в молодые годы; и голос Наполеона, его взгляд, все в нем выказывало сие в течение всего вечера».

По воспоминаниям камердинера Констана, император каждый вечер дожидался, когда все в замке отойдут ко сну и, дабы не поднимать шума, перемещался в комнату Адели в ночном белье, без башмаков или домашних туфель. Как-то под утро, когда уже начал заниматься день, согласно приказу, отданному камердинеру императором, он отправился предупредить горничную мадам Дюшатель, чтобы та известила свою хозяйку, который час на дворе. Через пять минут Наполеон вернулся в большом возбуждении, ибо по пути наткнулся на служанку императрицы, караулившую его за углом коридора. После нескольких проклятий по поводу женского любопытства, он послал камердинера к этой осведомительнице с угрозой хранить молчание, если она не хочет быть уволенной и начинать жизнь с нуля. По сообщению камердинера, у служанки хватило ума держать язык за зубами.

Тем не менее, бдительная Жозефина все-таки сумела выследить любовников. Как-то вечером она находилась в гостиной дворца Сен-Клу в довольно многочисленном обществе и заметила, что мадам Дюшатель незаметно выскользнула из помещения. Жозефина, не привлекая к себе особого внимания, также покинула гостиную и направилась в кабинет мужа. Не обнаружив его там, она поднялась в уже знакомую ей комнатку, где и застала обоих в том виде, который не оставлял никаких сомнений в истинной цели этого уединения. Разразился скандал, причем Наполеон пинал и крушил мебель, приказывая супруге покинуть дворец Сен-Клу, ибо он хочет жениться на женщине, способной дать ему дитя. В результате мадам Дюшатель была изгнана от двора, но не из сердца Бонапарта. Очень скоро к покровительству этого увлечения подключились члены клана Бонапартов. Не секрет, что они питали лютую ненависть к «старухе» Жозефине, но той удалось ловко, по ее мнению, переиграть их.

Известно, что 30 ноября 1804 года Наполеон короновался императором Франции. По этому поводу в Париж прибыл папа римский Пий VII. Времена революционного безбожия канули в прошлое, народ (т. е. новая знать и часть уцелевшей старой) ломился в приемную святого отца всех католиков во дворце Тюильри с целью поцеловать перстень папы и получить благословение. Воинственное богоборчество французов настолько укоренилось в сознании слуг Святого престола, что папа привез с собой лишь небольшое количество образков, вручаемых осчастливленным визитерам, а производство молитвенных четок революционным указом было прекращено еще давно. В ход пошли самые прозаические предметы вроде часов, ножниц, чернильниц, очков и тому подобное, которые подносили под благословение папы даже столь одиозные фигуры как доктор Гильотен, художник Давид, бывшие царицы бесстыдной моды времен Директории Фортюне Амлен и Тереза Кабаррюс, не стеснявшиеся некогда прилюдно прогуливаться полуобнаженными.

Жозефина также упала к ногам Пия VII и призналась, что живет с будущим императором во грехе. Папа заявил, что в таком случае он не считает возможным совершать обряд помазания на царство и твердо настаивал на своем решении. Бонапарт не стал делать из этого трагедии, в ночь на 30 ноября кардинал Феш, его дядя, в кабинете императора перед походным алтарем обвенчал Наполеона и Жозефину в отсутствие как свидетелей, так и приходского священника. Таким образом, эта церемония, так же, как и заключенный несколько лет назад гражданский брак, не имели никакой законной силы. Жозефина, со свойственной ей легкомысленностью, о таких мелочах не подумала, полагая, что выданное по ее просьбе свидетельство о браке является гарантией от развода.

Что же касается Наполеона, то он либо осознавал незаконность этой церемонии, либо действительно действовал так, как он потом объяснил на Св. Елене:

– Когда я постановил, что Жозефина также должна быть коронована, я уже решил развестись с ней, избрав для сего подходящее мне время. Коронация была тут не при чем.

После воцарения на троне Наполеон с упоением занялся созданием собственного двора, который, по его замыслу, должен был стать самым блестящим в Европе. Эмблему династии Бурбонов, белоснежные лилии, сменили пчелы, символ трудолюбия и прозорливости. Был разработан сложный церемониал императорского двора (книга состояла из 396 страниц), на основные должности назначены аристократы «из бывших». Как известно, сам император признавал только одну манеру поведения, а именно, отдавать безапелляционные приказы. Таким же образом он вел себя и с женщинами, допущенными ко двору.

– Мы уже видели вас в этом платье несколько раз! – выбранил Наполеон некую даму. – Пора надеть новое.

Как-то император заявил канцлеру сената, графу де Лапласу, что его жена одета недостаточно нарядно. Графиня заказала восхитительное платье, настолько великолепное, что оно привлекло внимание Наполеона, и император заявил ей в присутствии пары сотен гостей:

– Как вы одеты, госпожа де Лаплас! Ведь вы уже старуха! Такие платья годятся для молоденьких женщин; в вашем возрасте они уже невозможны.

Бедная женщина действительно была уже не первой молодости и чувствовала себя совершенно уничтоженной, тем более, что ее муж, как истинный лизоблюд тут же заявил жене:

– Что за нелепая мысль, сударыня, вырядиться подобно молоденькой девушке! Император прав!

Но после коронации вопрос о наследнике новой династии стал еще более острым. Супруги Мюрат, Каролина и Иоахим, решили доказать Наполеону, что отсутствие у него детей является виной исключительно Жозефины, и принялись всячески способствовать роману императора с мадам Дюшатель. Они предоставили в распоряжение влюбленных свое поместье Вильер, где те продолжали тайно видеться. Со стороны это выглядело так, будто любовником Адели является сам Мюрат, для прикрытия публично ухаживавший за ней. Тайные свидания чуть не окончились печально, ибо во время одного из таких посещений поместья, когда караул нес генерал Дюрок, Наполеону показалось, что его узнал какой-то прохожий, он метнулся к высокой стене, огораживавшей павильон, влез на нее и спрыгнул в сад с большим риском для жизни.

Свидания продолжались в небольшом домике, который был снят Наполеоном на имя камердинера на улице со странным названием Аллея вдов (ныне авеню Монтень). Мадам Дюшатель казалась искренне влюбленной и совершенно бескорыстной женщиной. Как подозревают историки, она умело скрывала под личиной нежного создания не от мира сего незаурядную волю интриганки, поставившей себе задачей любой ценой добиться своей цели. Еще в конце февраля 1805 года Наполеон непринужденно прогуливался с ней в парке Мальмезона, в то время как Жозефина томилась в своей комнате, сгорая от ревности. Летом 1805 года перед отъездом в Германию и Австрию Наполеон решил порвать эту связь. Впоследствии он оправдывал это тем, что почувствовал в Адели стремление стать официальной фавориткой.

– Она хотела поставить себя на одни уровень со мной, – осудил ее император.

Его взгляды в этом отношении были хорошо известны:

– Я никоим образом не желаю при своем дворе царства женщин. Они причинили вред Генриху IV и Людовику ХIV; моя задача более важна, чем у этих властителей. Французы стали слишком серьезными, чтобы простить своему монарху выставляемые напоказ связи и официальных любовниц.

По-видимому, все-таки вести себя в своей обычной резкой манере по отношению к этой деликатной женщине Наполеон не хотел и обратился к Жозефине с просьбой помочь ему покончить с этой связью. Через генерала Дюрока он потребовал у Адели возвратить его любовные письма. Та без малейшего сопротивления вернула их и отказалась принять в подарок бриллиантовое колье. Она, впрочем, изъявила согласие встречаться со своим царственным любовником, если тот пожелает возобновить их связь.

Жозефина осознавала, что разрыв не должен произвести никакого шума в обществе, и заверила мужа, что, поскольку он собирается изменить свое отношение к мадам Дюшатель, она, со своей стороны, изменит свое и приложит все силы к тому, чтобы поддержать отринутую женщину и возместить тот ущерб, который мог бы быть нанесен ей светскими пересудами.

Мадам Дюшатель проявила великое умение владеть собой на глазах двора, который с любопытством наблюдал за ее малейшим движением. Она сохранила полное хладнокровие и выдержку, которые «подтверждали, что сердце ее не было особо заинтересовано в любовной связи, которая только что прервалась». Она осталась в штате Жозефины и, безусловно, была в курсе всех последующих увлечений Наполеона.

Но император щедро вознаградил мужа Адели. Помимо получения крупных денежных сумм, он стал сенатором от Алансона, в 1808 году ему был пожалован титул графа, в 1811 стал кавалером ордена Почетного Легиона. Не в накладе остался и ее отец Папен. Примечательно, что в апреле 1808 года он принимал в своем доме в Байонне сначала Наполеона, а затем Жозефину, которая ужинала с отцом и дочерью. Ему также был пожалован графский титул, а когда он скончался в 1809 году в возрасте всего 53 лет, то был похоронен в Пантеоне.

В 1815 году после разгрома при Ватерлоо и отречения Бонапарта мадам Дюшатель была одной из немногих, кто навестил низложенного императора, проявив истинную верность ему. После этого она занималась образованием своих детей, а потом приведением в порядок живописного средневекового замка Мирамбо, купленного ее мужем в 1813 году у потомков старинного дворянского рода. Там в 1844 году в возрасте 93 лет скончался граф Дюшатель, а его супруге было суждено надолго пережить его.

Первый сын

Естественно, представители клана Бонапартов не дремали. После того, как Наполеон провозгласил себя императором, а всем братьям и сестрам даровал титулы «их императорских высочеств», борьба за престолонаследие только обострилась. Сначала император, усыновивший сына и дочь Жозефины, Евгения и Гортензию, назначил было наследником маленького Наполеона-Шарля, сына Гортензии и своего брата Луи. Луи счел это оскорблением, обвинил брата в том, что тот обошел его по линии престолонаследия в пользу собственного сына, и даже грозил уехать из Франции и забрать ребенка с собой. Каролина была кровно обижена, что Наполеон не назначил наследником старшего сына супружеской пары Мюрат, Ашиля. И все точили зубы на Жозефину, неспособную родить ребенка. Та тоже не желала выступать в роли бессловесной жертвы и регулярно повторяла, что дети не родятся в капусте и от воды, намекая на некачественное семя супруга. Императрица позаботилась довести это умозаключение до сведения Адель Дюшатель, это дошло и до ушей Наполеона, который устроил жене очередной скандал с ломкой мебели и откровенными угрозами:

– Готовьтесь покинуть Тюильри. Я устал от слежки ревнивой женщины, решил избавиться от этого ига и прислушаться к советам политиков, которые требуют взять в жены женщину, способную дать мне детей.

Жозефина также не препятствовала ходившим при дворе слухам, приписывавшим ее мужу связи с сестрами Полиной и Каролиной, молоденькой кузиной ее первого мужа Александра де Богарне, Стефанией, которую Наполеон выдал замуж за герцога Баденского, и даже со своей дочерью Гортензией. Отсюда многие были твердо убеждены, что первенец Гортензии и Луи Бонапарта, сын Шарль-Наполеон, – плод чресел императора.

Каролина была, пожалуй, самой рьяной и энергичной противницей Жозефины и не упускала ни одного случая подставить ей ножку. После расставания брата с Адель Дюшатель она удвоила свои усилия по поиску женщины, которая могла бы забеременеть от императора. Тому было некогда и незачем тратить усилия на ухаживания и обольщение женщин – ему их поставляли.

От них требовалось соответствовать определенным запросам Наполеона: быть молодой, красивой, веселой, уметь вести себя как светская женщина, не проявлять особого ума, ни в коем случае не заводить разговоров о политике, тем более об искусстве или литературе. Самым главным качеством была способность возбудить чувственность императора. Он был не особенно разборчив, но предпочитал блондинок брюнеткам, пухленьких – худощавым. Женщина должна была быть облачена в одежду ярких цветов, ни в коем случае не пользоваться духами – Наполеон не переносил ни белого цвета, ни – подобно Людовику ХIV – запаха духов. На свидание, происходившее в обстановке глубочайшей секретности, – уходило не более часа. Император не скупился, дарил драгоценности, деньги, другие подарки, устраивал повышение в должности мужу или отцу при наличии таковых.

Но вскоре Каролине представился, похоже, весьма благоприятный случай, которым она не замедлила воспользоваться. 20 марта 1805 года ее посетила мадам Анриэтта Кампан, директриса престижного пансиона для детей элиты времен Консульства и Первой империи. В правление Людовика ХVI эта превосходно образованная женщина дослужилась до положения первой придворной дамы королевы Марии-Антуанетты. Революция низвела ее до такого состояния, что она была не в состоянии прокормить как собственных, так и оставшихся на ее попечении детей погибших родственников. Чтобы свести концы с концами, мадам Кампан открыла свой пансион, задачей обучения в котором было воспитание жен высших военных чинов и сановников французского государства. Она сумела попасть в самую точку, поскольку монастыри, в которых обучали аристократок, были закрыты. Мадам Кампан весьма успешно сочетала обучение светским манерам и развитие зачатков талантов с привитием девушкам основных познаний в науках – времена изменились, и было недостаточно воспитать из девушки только хорошую хозяйку, религиозную женщину и заботливую мать. Она создала настоящий питомник жен первых лиц периода до реставрации Бурбонов на троне Франции.

Мадам Кампан не только полностью подготавливала барышню для вступления в светскую жизнь, но и следила за своими воспитанницами после окончания пансиона. Помимо отпрысков старинных аристократических семей – дочери, кузины и племянницы Жозефины де Богарне, – новых лиц, выдвинувшихся в бурные годы революции – двух сестер Наполеона, Полины и Каролины, – к ней попадали и дети довольно темных личностей. Они желали дать своим дочерям хорошее образование, завести подходящие знакомства, из которых затем можно было бы извлечь выгоду. Пансион быстро стал символом добропорядочности и гарантией успеха в жизни, к тому же мадам Кампан приобрела репутацию отличной свахи.

Каролина с удовольствием приняла у себя свою бывшую директрису, которая после обычных приветствий и общих фраз без дальнейших обиняков заявила, что, собственно, приехала по делу, ибо одна из ее бывших учениц, Элеонора Денюэль де ла Плень, попала в исключительно тяжелое положение и необходимо оказать ей помощь. Каролина смутно вспомнила привлекательную стройную девчушку с карими глазами, подвижную и кокетливую, которую иногда называли Клеопатрой и изъявила готовность узнать, чем она может быть полезна своей бывшей директрисе. Тут приспело время рассказать, какова была семья, взрастившая эту красавицу.

Элеонора родилась в семье Доминика Денюэля де ла Плень, егермейстера королевских вод и лесов и поставщика вин его королевского величества. Происхождения он был мещанского, часть фамилии «дела Плень», указывавшую на дворянские корни и наличие собственных земель, добавил себе исключительно по собственной инициативе. Что же касается должности егермейстера, то она относилась к разряду тех эфемерных вакансий, которые в больших количествах хитроумно учреждал государственный секретарь по финансам с целью изыскания дополнительных источников денежных поступлений. Эти вакансии продавались всем желающим и стоили очень дорого. Никакого дохода они не давали, но престиж имели огромный. Такие вакансии предоставляли некоторые привилегии, освобождение от налога, переход в чиновничье сословие, увеличивали шансы обладателя на уважение окружающих и выгодную женитьбу. Известна шутка главного контролера финансов Поншартрена:

– Каждый раз, когда ваше величество учреждает должность, Господь создает дурака, готового купить ее! – дураки даже платили приличную мзду придворным, извещавшим их всего лишь о создании новой вакансии.

Но Денюэль был отнюдь не дураком и ловко пользовался впечатляющим названием своей вакансии для проворачивания кое-каких сомнительных делишек. Он женился на дочери дворецкого посла неаполитанского короля, и пара стала счастливыми родителями двух дочерей, Элеоноры и Зюльмы. Революция не только лишила главу семьи этой престижной вывески, но еще и заставила пострадать за нее: супругов на некоторое время заключили в тюрьму, правда, спустя несколько месяцев выпустили. С тех пор им приходилось прибегать ко всяческим уловкам, дабы обеспечить себе хлеб насущный.

Мадам Денюэль имела несколько скандальную репутацию, ибо проявляла явную склонность к галантным похождениям и любила жить на широкую ногу. Во всяком случае она старалась поддерживать видимость полного довольствия в их прекрасной квартире на Итальянском бульваре. Для этого плутовка не гнушалась пользоваться своими чарами, завлекая состоятельных поклонников, а затем шантажируя их с помощью мужа, требовавшего оплатить его молчание. Тем временем дочери подрастали, встал вопрос об их будущем замужестве. В надежде запустить Элеонору в приличное общество, родители решились на существенные затраты и отдали подростка в заведение мадам Кампан. Особых успехов в обучении, за исключением несомненного таланта в рисовании акварелью, девочка не проявила, но день ото дня все больше хорошела.

Время шло, долги семейства росли подобно снежному кому, Элеонору надо было срочно выдавать замуж, да не абы за кого, но за человека состоятельного и с положением. Ввиду своего незначительного общественного статуса родители девушки не имели доступа ни в высший свет, ни в парижские салоны. Поэтому семейство усиленно посещало театральные спектакли, убивая двух зайцев: не только насладиться представлениями, но также и людей посмотреть, и себя показать.

Летом 1804 года в театре Гетэ семейство познакомилось с драгунским капитаном Жаном Оноре Франсуа Ревелем, вдовцом с двумя маленькими детьми. Он сообщил, что является правой рукой генерала д’Авранжа д’Ожеранвиля, инспектора двух дивизий, который возложил на него обязанность наведения порядка в бухгалтерских учетах этих воинских соединений. Удалой капитан произвел чрезвычайно благоприятное впечатление на родителей девушки, которые пригласили его в гости.

Уже на следующий день он нанес визит на Итальянский бульвар и в беседе с папашей Денюэлем дал понять, что обладает состоянием в сто тысяч франков[13] и ему в ближайшее время светит повышение. Помимо этого, у него имеется проект поставок в войска, который сулит принести ему золотые горы. Денюэль, почитавший себя специалистом в подобных делах, пожелал ознакомиться с планом. На следующий день Ревель заявился с прожектом и цветами. Пока папаша копался в бумагах, он набрался храбрости и попросил у супругов руки их дочери. Те были несколько удивлены столь скоропалительным решением, но капитан объяснил это тем огнем любви, который красота Элеоноры воспламенила в его сердце. Родители признались, что в настоящее время пребывают в стесненных обстоятельствах и не могут обеспечить дочь приданым, но Ревель счел такое прозаическое препятствие несущественным, для него имела значение только любовь. Родители Элеоноры умолчали, что они задолжали мадам Кампан за два года обучения, и потребовали от жениха предоставить девушке возможность закончить курс до свадьбы.

Ревелю было позволено ухаживать за невестой, он стал в доме настолько своим человеком, что семейство не стеснялось его и вело открытую перебранку по поводу финансовых проблем. Капитан вошел в положение и, дабы умаслить будущего тестя, предложил главе семьи помощь в сумме четырех тысяч франков. Через несколько дней кто-то из слуг проболтался жениху, что семейство регулярно разыгрывало эту комедию перед поклонниками Элеоноры. Это известие неприятно поразило Ревеля, но пылкая страсть застила ему глаза, и он промолчал.

История повторилась, и капитан почувствовал, что такая любовь будет обходиться ему слишком дорого. Ревель потребовал назначить дату свадьбы, но родители продолжали отделываться отговорками: молодость Элеоноры, необходимость завершить обучение, неподходящее время года для свадьбы, коронация Наполеона и ожидаемая давка на улицах. Ревель понял, что его водят за нос и стал настаивать на дате венчания. Родители возмутились и заявили, что отзывают свое согласие, в ответ капитан потребовал возмещения расходов. Денюэли обвинили его в отсутствии такта и указали на дверь.

Ревель оскорбился и отправился к мадам Кампан. Та прониклась сочувствием к молодому человеку, чья сердечная склонность в отношении Элеоноры показалась ей искренней, а желание родителей подороже продать свою дочь – просто мерзким. Она отправилась к родителям и посоветовала им предложить Ревелю брачный контракт, согласно которому он передавал Элеоноре половину своего имущества. Контракт был составлен у нотариуса и подписан в качестве свидетелей Стефани Таше де Лапажери, племянницей императрицы, и Стефани де Богарне, кузиной первого мужа Жозефины. 15 января 1805 года состоялось венчание. Ревель проявил себя щедрым новобрачным: он не только обеспечил приданое невесте, но и устроил роскошный ужин в шикарном ресторане. За ужин жених расплатился векселем, на котором подделал подпись. Он снял дом, но в ожидании завершения ремонтных работ новобрачные поселились в дорогом отеле «Британик».

Но вскоре все изменилось. Ревель стал мрачным, подозрительным, укорял жену в чрезмерных тратах и попрекал тем, что она не принесла с собой в дом ни сантима. В один прекрасный день в гостиницу явилась полиция и арестовала Ревеля по обвинению в подделке подписей на коммерческих документах. Теперь уже Элеонора бросилась за помощью к мадам Кампан, но та взяла за принцип не брать в свой пансион замужних женщин. Поэтому она обратилась к Каролине Мюрат с просьбой принять пострадавшую особу на какую-нибудь должность в ее штате. Каролина как раз родила своего четвертого ребенка, и брат-император подарил ей деньги на покупку Елисейского дворца. Мадам Кампан также предоставила в распоряжение Элеоноры хорошего адвоката Лебона, который занялся изучением дела ее мужа. Оказалось, что Ревель являл собой чистой воды мошенника.

Он действительно был когда-то военным, но ушел в отставку, женился на некой даме Рюзо и пытался получить место секретаря в центральном управлении департамента Соны-и-Луары. Когда у него ничего не вышло, Ревель решил вновь вернуться в армию, но на поля сражений его не тянуло, а более влекла к себе доходная интендантская служба. Его временно назначили казначеем драгунского полка, но через полтора года привлекли к дисциплинарной ответственности по причине «настоятельных жалоб на его ведение дел». Ревель избежал осуждения благодаря какому-то генералу, призвавшему к «проявлению либо жалости, либо справедливости» в отношении этого офицера «чрезвычайно умного, но попавшего под подозрение в отношении честности» и не имевшего «никакого источника средств к существованию и обеспечению содержания своей семьи» – к тому времени его супруга скончалась, оставив ему двоих детей. То ли из жалости, то ли позволив усыпить свою бдительность, генерал д’Авранж д’Ожеранвиль время от времени привлекал его к работе, но остерегался доверять ему денежные суммы.

Мэтр Лебон дал супругам Мюрат отчет о результате своих исследований. Было желательно избежать скандала, который пагубно отразился бы на репутации его юной спутницы жизни. Маршала империи тем временем привлекла красота Элеоноры, и 15 мая 1805 года он написал письмо министру полиции Фуше, прося его вмешаться перед вынесением судом окончательного вердикта:

«Меня равным образом проинформировали, что дело его дурно пахнет и, вероятнее всего, он будет приговорен за подделку подписей. Я уже довел до вашего сведения, насколько нам желательно, чтобы он избежал приговора, позор которого обязательно падет на его горемычную супругу и навсегда изгонит ее с территории Франции».

К несчастью, Ревель признался в содеянном, и судьи отказались закрыть дело. Но 12 августа суд города Версаля вынес на удивление мягкий приговор: всего-навсего два года тюремного заключения. Согласно закону, его должны были выставить к позорному столбу, выжечь каленым железом букву «F[14]» на плече и отправить на каторжные работы, но отнеслись к нему чрезвычайно снисходительно. Разумеется, Элеоноре пришлось выразить свою горячую признательность Мюрату за проявление такого милосердия к ее беспутному мужу.

Тем временем Каролина, которая поначалу поместила Элеонору в семейный пансион в Шантильи, принимавший молодых женщин, ставших жертвой семейных разногласий, поселила ее в своем замке Нейи-сюр-Сен, что сильно огорчило мадам Кампан. Она боялась, что эта обстановка кричащей роскоши ударит в голову юному созданию и наставит его на неверный путь. Так появилось на свет следующее письмо, направленное ею принцессе Гортензии:

«Меня посетила с визитом ее высочество мадам Мюрат. Она вернула Элеонору к себе. Я позволила себе посоветовать ей для блага же этой женщины удалить ее от света и через некоторое время выдать замуж в провинцию. Она очень красива, ей нет еще восемнадцати лет, у нее недостает здравого смысла. Светское общество для женщины, которая не опирается на советы и защиту мужа, в таком случае чрезвычайно опасно. Мне хотелось бы, чтобы принцесса не сожалела, что она не последовала моим рекомендациям».

Мадам Кампан имела обыкновение говорить то, что думала. Однажды Каролина высказалась ей:

– Мне удивительно, что вы больше не робеете перед нами, а разговариваете с нами столь же свободно, как и когда мы были вашими ученицами.

На что мадам Кампан, не моргнув глазом, отрезала:

– Когда вы пребываете со мной, вам лучше всего забыть ваши титулы, потому что я не страшусь королев, которых наказывала.

И, хотя Гортензия пробовала уговорить Каролину отослать Элеонору в провинцию, та даже слушать ее не стала. Она уже придумала план, в котором молодой женщине отводилось главное место в попытке заменить Адель Дюшатель, которая еще не совсем сошла со сцены, ибо император иногда посещал ее. С этой целью Каролина приняла ее в свой штат на должность чтицы. В январе 1806 года победитель битвы при Аустерлице заехал к сестре в замок Нейи-сюр-Сен, и Каролина устроила все таким образом, чтобы красавица произвела на брата нужное впечатление.

Элеонора еще у своей матери выучилась бросать на мужчин томные многообещающие взоры и не собиралась оказывать императору даже ложного сопротивления. Мюраты предоставили в ее распоряжение для свиданий отдельный павильон в парке, причем следили за тем, чтобы она не вздумала принимать там кого-нибудь, кроме своего августейшего любовника. Иногда ее даже возили во дворец Тюильри, в специальное помещение, оборудованное для утех императора. Она никогда не проводила там более двух часов. По ее собственному признанию, ей эти свидания не доставляли особого удовольствия, поэтому, когда Наполеон засыпал, она подводила ногой вперед на полчаса стрелку настенных часов, висевших в алькове. Такое быстрое течение времени удивляло проснувшегося императора, и он спешил вернуться к работе.

По совету Мюрата в феврале Элеонора подала иск по расторжению брака. Объявились свидетели, утверждавшие, что муж бил ее. В середине марта она забеременела.

Эта новость сначала вознесла Наполеона на седьмое небо от радости, но потом он усомнился в искренности любовницы. Тем временем процесс расторжения брака ускорили, и 29 апреля было вынесено решение в пользу истицы. Все было бы прекрасно, если бы Элеонора могла держать язык за зубами. Но она где-то проболталась, что не отказывала в утехах и Мюрату. Эти слова тут же довели до императора, он принялся с пристрастием допрашивать ветреницу, но женщина легкомысленно заявила, что это, собственно, не имеет никакого значения, главное, что отцом ребенка все равно, по слухам, будет считаться Наполеон.

Ей сняли особнячок на имя мадам де Сен-Лоран все на той же улице Победы (где некогда проживала Жозефина), а присмотр за будущей матерью Наполеон перед отъездом в конце сентября в Майнц поручил не более и не менее как генеральному прокурору Реньо де Сен-Жан д’Анжели, пользовавшемуся полным доверием императора. Постарались ограничить посещения мамаши Денюэль, которая то ссорилась, то мирилась с дочерью.

Каролина приставила к ней своего доктора, и 13 декабря 1806 года на свет появился здоровенький мальчик. Любопытно, что в свидетельстве о рождении младенец Леон был записан как «сын мадмуазель Элеоноры Денюэдь и отсутствующего отца», хотя в подобных случаях писали «неизвестного отца». Элеонора получила в дар особняк, крупную сумму денег и шкатулку с драгоценностями.

Поскольку темой данной книги являются фавориты семьи Бонапарт, то раз и навсегда оставим тему Леона, сказав только, что он отличался буйным темпераментом, вел исключительно беспорядочный образ жизни и до конца своих дней доставлял массу хлопот своим высокородным родственникам. Судьба же Элеоноры в дальнейшем сложилась следующим образом.

Она оказалась плохой матерью, совершенно неспособной следить за ребенком, который вскоре начал чахнуть. Его забрали в Елисейский дворец, где он воспитывался вместе с отпрысками супругов Мюрат. Тем временем в тюрьме очнулся заключенный Ревель, решивший, что напал на золотую жилу, которую необходимо немедленно начать разрабатывать. Он накропал рукопись «Шесть месяцев моей жизни, или несчастья необдуманного выбора». Неудачливый фальсификатор решил, что, если его не заковали в кандалы каторжника, как оно надлежало сделать, стало быть, он невиновен и пал жертвой заговора, вдохновителями которого были не более и не менее как Наполеон и Мюрат, вознамеривавшиеся похитить у него жену. Заключенный решил заняться шантажом, угрожая напечатать и распространить свое творение.

Элеонора перепугалась и обратилась к покровителям. За дело взялся министр полиции Фуше, установивший негласный надзор не только за Ревелем, который после окончания срока поселился в Туре, но и за родителями Элеоноры, репетировавшими роль тестя и тещи императора. После возвращения императора в Париж Элеонора тщетно ждала приглашения во дворец и решила заявиться туда сама в компании своей мамаши. Наполеон приказал своему камердинеру Констану выпроводить их и запретить появляться в Фонтенбло.

Поскольку папаша Денюэль продолжал хвастаться высоким положением и связями своей дочери, его вместе с женой и младшей дочерью выслали на жительство в Безансон. Что касается Элеоноры, которая по законам того времени была несовершеннолетней, ее в феврале 1808 года выдали замуж за офицера Пьера-Филиппа Ожье де Ласоссайе. Император обеспечил ее приданым в виде неотчуждаемой и непередаваемой годовой ренты в размере 22 тысяч франков. Муж преданно сражался там, куда его полк отправлялся по команде императора, и погиб при переходе через Березину в России. Элеонора мало видела своего супруга дома и в его отсутствие позволяла поклонникам помогать ей коротать разлуку с ним. Ходили слухи о том, что в числе этих друзей был и генеральный прокурор Реньо де Сен-Жан д’Анжели, на которого император возложил опекунство над молодой женщиной.

После смерти мужа Элеонора горевала недолго: 23 марта 1814 года она вышла замуж за швейцарского дипломата, Шарля-Огюста де Люксбурга, служившего в посольстве королевства Баварии в Париже. Она жила с ним в великом герцогстве Баденском, где родила дочь Амели. Элеонора долго сохраняла свою красоту, полностью освоила манеры великосветской гранддамы. Ее связывала тесная дружба с великой герцогиней Стефанией Баденской, однокашницей по пансиону мадам Кампан, урожденной де Богарне. Ее мужа последовательно переводили с дипломатической миссией то в Пруссию, то в Саксонию, в конце концов граф Люксбург был назначен послом Баварии в Париже. Интересно, что испытала Элеонора, когда в 1840 году в составе членов дипломатического корпуса присутствовала на торжественной церемонии возвращения в Париж праха Наполеона? Ее первый муж Ревель до самой своей смерти в 1835 году пытался безуспешно шантажировать бывшую жену своими грязными книжонками и фантастическими исками в судах.

После смерти Ревеля его дело продолжил погрязший в долгах сын, претендовавший на часть пресловутой наполеоновской ренты. Он даже пытался доказать, что второй муж Элеоноры не погиб при переходе Березины (это утверждал еще Ревель), а остался жив и служит в охране ссыльных каторжников в Тобольске, т. е. третий брак его матери является незаконным. После долгой судебной волокиты Элеоноре присудили выплачивать ему в виде алиментов ежегодно четыре тысячи франков. Этот процесс, как и все, связанное со скандальным образом жизни графа Леона, сопровождался большой шумихой, а потому король Баварии счел невозможным дальнейшее пребывание графа де Люксбурга, чья супруга имела столь подмоченную репутацию, на посту посла и отправил его в отставку. Супруги вернулись в Мюнхен, где их дочь Амели вышла замуж за барона де Крайлсхайма и подарила родителям двух внучек и внука. После смерти мужа и дочери, в возрасте всего 30 лет, в 1856 году Элеонора вернулась в Париж, где поселилась вместе с сестрой Зюльмой в полном довольствии в прекрасной квартире на бульваре Мальзерб. Там она скончалась в 1868 году и была похоронена, с цепочкой и образком, подаренными ей Наполеоном, на кладбище Пер-Лашез подле своих родителей.

Но все это будет потом, а в декабре 1806 года, тотчас же после появления на свет младенца Леона, в Польшу, где наполеоновская армия вела бои с прусскими и русскими войсками, принцессой Каролиной был отправлен гонец со срочнейшей депешей, извещавшей императора о рождении сына. Невзирая на все льготы, которыми обладал такой посланец, он доставил пакет только через две недели, ибо в спешке забыл его на одном из постоялых дворов и был вынужден вернуться и убить шесть дней на его поиски. Всадник уже не мог ехать верхом, настолько велико было раздражение кожи на ногах, и заканчивал свой путь в экипаже, борясь с угрозой окоченения, ибо стояли сильные, по французским меркам, холода, ничуть, впрочем, не сковывавшие ужасающую грязь, которую Наполеон называл «польским пятым элементом». Радость императора при получении сообщения трудно описать, но после первых приступов восторга и последующего хладнокровного размышления в его душу закрался червячок сомнения: а не изменяла ли ему прекрасная Элеонора с кем-нибудь? Донесения Фуше прозрачно намекали на его свояка Мюрата, не гнушавшегося приволокнуться за первой попавшейся юбкой, тем более, проживавшей с ним под одной крышей.

Любовь общественно-политического масштаба

И тут начинается еще одна, довольно значительная страница в любовных приключениях императора, ибо этот роман окончательно убедил его в том, что он способен зачинать потомство и ему пора развестись с Жозефиной. Они давно поменялись ролями: во время польской кампании императрица писала умоляющие письма, прося дозволить ей присоединиться к мужу. Наполеон отвечал уклончиво, указывая на неблагоприятно складывавшиеся обстоятельства. Как-то он получил от нее письмо, что ей приснился сон, будто муж нашел женщину, которую может полюбить:

«Ты говоришь, что твой сон не вызвал у тебя ревность… Посему думаю, что ты ревнуешь, и я восхищен. Во всяком случае, ты ошибаешься. В этих ледяных польских просторах маловероятно думать о красивых женщинах… Для меня существует только одна женщина. Ты знаешь ее? Я мог бы нарисовать тебе ее портрет, но это слишком поощрит твое самомнение… Зимние ночи длинны, совершенно одиноки».

Целый месяц он заверял ее, что пошлет за ней. Жозефина продолжала донимать его своими просьбами, умоляя разрешить приехать к нему, когда он окажется в Варшаве, вновь ревниво упоминая о прекрасных полячках. В письме, отправленном ей в канун нового 1806 года Наполеон писал:

«Твое письмо рассмешило меня. Ты переоцениваешь очарование полячек».

Уже 7 января он пишет ей:

«Дороги плохи и совсем небезопасны; я не могу подвергать тебя такому утомлению и риску. Возвращайся[15] на зиму в Париж. Веди в Тюильри такую же жизнь, как когда я нахожусь там».

Но теперь ночи императора не были ни длинными, ни одинокими. В его жизни появилась очаровательная двадцатилетняя польская графиня Мария Валевская. В истории романа Наполеона с Валевской до сих пор остается много неясного. Отчасти это связано с тем, что большая часть документов, связанных с этой женщиной, хранится во Франции, в архивах потомков двух ее сыновей, Александра Валевского и Филипп-Огюста д’Орнано, и известны исследователям лишь в пересказе. Вполне возможно, что и сама Валевская в воспоминаниях постаралась, насколько это возможно, придать истории своего падения романтическую окраску. В этой любовной связи действительно присутствовала очень сильная политическая составляющая, и роль патриотки, жертвующей своей честью ради освобождения родины, никоим образом не могла быть подвергнута хуле.

Российскому читателю следует напомнить, что в 1795 году Польша прекратила свое существование как независимое государство. Король Станислав Понятовский сложил свои полномочия, был произведен третий раздел Польши между Австрийской империей, Российской империей и королевством Пруссия (столица Варшава отошла к Пруссии). Попытка патриота Костюшко предотвратить раздел страны не удалась, среди поляков же началось движение за возрождение Польши. При этом весьма большие надежды возлагались на революционную Францию, и многие поляки воевали за интересы этой страны в составе так называемых польских легионов. Идейное движение за возрождение Польши охватывало все мыслящие слои польского общества, и женщины принимали в нем активное участие, развивая особенно бурную деятельность. Отсюда не удивительно, что молоденькая и не блиставшая особым умом жена престарелого графа Валевского также не осталась в стороне.

Мария Лончиньская родилась 7 декабря 1786 года в Бродно под городком Кернозя. Ее родители принадлежали к польской шляхте средней руки и владели помимо городка Кернозя еще тремя деревнями. В 1806 году их владения оценивались в 760 тысяч флоринов, колоссальная сумма по тем временам. У Лончиньских было семеро детей, три сына и четыре дочери. Отец Марии довольно рано умер, и имением заправляла ее мать, энергичная пани Эва. Положение главы семейства перешло к старшему сыну Бенедикт-Юзефу, который посвятил свою жизнь военной службе, по большей части в польских легионах французской армии, дослужился до генерала и скончался в 1820 году в возрасте всего 43 лет. Второй брат Теодор-Юзеф также служил во французской армии, состоял адъютантом генерала Дюрока.

Мария с юных лет привлекала окружающих своей красотой. Злоязычная и недоброжелательная Анна Потоцкая в своих мемуарах так описала ее внешность: «Очаровательная, она являла тип красоты с картин Грёза. У нее были чудесные глаза, рот, зубы. Улыбка ее была такой свежей, взгляд таким мягким, лицо составляло столь привлекательное целое, что недостатки, которые мешали назвать ее черты классическими, ускользали от внимания». Мария была блондинкой с голубыми глазами и ослепительно белой кожей, невысокая, стройная, с изумительной фигурой – воплощение вкуса Наполеона. Она получила типичное воспитание провинциальной барышни: французский и немецкий языки, музыка и танцы. Надо полагать, что французский выговор у нее был неплох, ибо ее обучал языку чистокровный галл, гувернер Николя Шопен, отец выдающегося композитора Фредерика Шопена. Для завершения образования ее отправили в монастырь, но она по неизвестной причине провела там совсем немного времени.

Когда Марыся возвратилась домой, ей еще не исполнилось шестнадцати лет, но на ее руку уже нашлось несколько претендентов. Якобы один из них, приятной внешности, отличного воспитания, состоятельный, понравился ей, но у него был недостаток, перечеркивавший все достоинства, – молодой человек приходился сыном русскому генералу из числа тех, которые угнетали Польшу. Выйти замуж за него Мария по идейным соображениям не могла. Известно, что у нее было какое-то увлечение в молодости, замужняя подруга даже предлагала ей свою помощь в побеге из дома с тем, чтобы Мария впоследствии сама сделала выбор из двух юношей, влюбленных в нее.

Но девушка была вынуждена подчиниться воле матери и старшего брата и пойти под венец с дважды овдовевшим камергером Анастазием Колонна-Валевским, которому было уже под семьдесят. Не похоже, чтобы речь шла исключительно о меркантильных соображениях – Мария принесла в приданое сто тысяч флоринов, а у престарелого мужа было полно долгов. После свадебного путешествия в Италию, где супруги познакомились, пожалуй, с самой знаменитой женщиной Европы, писательницей и властительницей умов мадам де Сталь, Мария поселилась в имении мужа Валевицы, где 13 июня 1805 года родила сына Антония Базыля Рудольфа.

Имение было богатым, с великолепным дворцом и парком; пан Валевский по причине преклонных лет все дела по управлению переложил на свою сестру Ядвигу, которая после бурной молодости развелась с последним мужем и поселилась у брата. Вместе с ней проживали три дочери от разных браков, чья молодость прошла в скандальных любовных похождениях, и целый выводок внучек и племянниц. Эти дамы взяли под свое опеку несмышленую молоденькую женщину, воспитание же сына возложили на нянек и гувернеров. Сами они развили лихорадочную деятельность по линии того, что сейчас бы мы назвали конспиративным центром патриотической пропаганды, и привлекли к этому благородному занятию также и Марию. Поскольку сердце юной женщины, несчастливой в браке, в такой обстановке бабьего царства не могло найти себе достойного объекта для сентиментального увлечения, она всю свою энергию направила на содействие общему делу. Стремление к возрождению независимости отечества полностью овладело ее незрелым умом и постепенно начало принимать характер навязчивой приверженности.

Тем временем наполеоновские армии продвигались по Европе и вступили на территорию той части Польши, которая после раздела отошла к Пруссии. В ноябре 1806 года французские солдаты появились в Валевицах, а дворец мужа Марии стал штаб-квартирой одного из маршалов. И вот тут читателям обычно приводится одна из многих живучих легенд, связанных с Наполеоном – история его первой встречи с Марией.

Будто бы не то 1, не то 2 января 1807 года карета императора остановилась на почтовой станции городка Блонь, последнего перегона перед Варшавой. Вокруг кипела толпа, жаждавшая воочию увидеть освободителя Польши. Генерал Дюрок вышел из кареты, чтобы ускорить замену лошадей. Внезапно одна из двух молодых женщин, явно принадлежавших к благородному сословию, схватила его за рукав и попросила по-французски:

– Сударь, помогите мне выбраться из толпы и позвольте на момент увидеть императора.

Эта особа была столь красива и изящна, ее голос столь мелодичен и умоляющ, что Дюрок не смог устоять. Он галантно подхватил ее под руку и подвел к дверце кареты.

– Государь, взгляните на ту, которая презрела все опасности толпы, чтобы увидеть вас.

Наполеон принялся в его обычной манере расспрашивать молодую женщину, но та от волнения, казалось, потеряла дар речи. Она едва смогла пробормотать:

– Добро пожаловать, государь, на нашу землю, которая ждет вас, чтобы возродиться!

К этому моменту лошадей заменили, император взмахнул шляпой и бросил ей букет из числа тех, которые были поднесены ему. Якобы красавица произвела на него столь сильное впечатление, что он потребовал от Дюрока найти ее и пригласить на торжественный прием, который давал в Варшаве влиятельный князь Юзеф Понятовский, военный министр польского правительства. Польские исследователи дотошно проанализировали передвижения императора об ту пору и доказали, что Наполеон ввиду ряда причин через Блонь (куда Валевская тайно от мужа вместе с подругой будто бы добралась на двуколке) в начале января просто-напросто не проезжал. Отсюда большую вероятность приобретает вариант, который менее известен, но выглядит более правдоподобным.

Когда дворец Валевских был реквизирован под французский штаб, семья хозяина была вынуждена перебраться в домик эконома. Ввиду плохой погоды он был окружен непролазной грязью. Здесь приводится отрывок из воспоминаний саксонской аристократки, графини Августы-Шарлотты фон Кильманзегге (1777–1863). Доверять ему вполне стоит, ибо автором была дама «одновременно притягивающая и отталкивающая», совершенно неизвестная в нашей историографии, но хорошо известная в западноевропейской как тайный агент Наполеона, поддерживавшая тесные контакты с министром полиции Фуше и поставлявшая важные сведения для императора. Наполеон обязательно встречался с ней, когда бывал в Дрездене, им даже приписывали общего сына, которого мать, впрочем, не признавала, что привело его к самоубийству. Предысторию знакомства Валевской с Наполеоном рассказал ей князь Юзеф Понятовский.

Итак, согласно отрывку из ее воспоминаний, состоявший при Мюрате молодой адъютант Шарль-Огюст граф де Флао де Лабиллардри, внебрачный сын Талейрана, в то время находился в Валевицах. «Когда Мария стояла как-то на пороге, колеблясь переходить или нет [через грязь], это заметил молодой офицер де Флао, внебрачный сын Талейрана, и, скорый на оказание рыцарских услуг, перенес ее на руках через польскую пятую стихию. Вскоре после этого она получила приглашение на бал в Варшаве, данный в честь императора Талейраном».

22-летний де Флао прекрасно разбирался в достоинствах женщин, он был лихим офицером, ему предстояло испытать в своей жизни множество амурных приключений, суждено стать любовником королевы Гортензии, отцом ее внебрачного сына, известного политического и хозяйственного деятеля времен Второй империи, герцога де Морни, многие считали его отцом императора Наполеона III. Определенно, он сообщил Талейрану[16] о том, какой прекрасный цветок прячет в деревне престарелый пан Валевский, давно не бывающий в свете, и, таким образом, обеспечил ей приглашение в Варшаву.

7 января в Королевском замке состоялось представление сливок варшавского общества спасителю Польши. По воспоминаниям Анны Накваской, первая встреча Наполеона с местными дамами выглядела следующим образом: «оглядывая эту вереницу цветов с берегов Вислы, он не мог удержатся от громкого возгласа: «О, какое множество красивых женщин в Варшаве!» Именно тогда он остановился перед Валевской, а я, стоя рядом с нею, отчетливо слышала его слова».

17 января Талейран устроил бал, о котором варшавская газета дала следующее сообщение: «…император присутствовал на балу у князя Беневентского, во время которого танцевал контрданс с супругой ясновельможного пана Анастазия Валевского и весело развлекался во время пребывания там». Талейран славился своим гостеприимством, которое зижделось на хорошей кухне и обществе жизнерадостных прелестниц. Поэтому он везде возил с собой шеф-повара, который одних рецептов супов знал более четырех сотен, и культивировал в своей гостиной настоящий цветник хорошеньких женщин. Известно высказывание Наполеона, что «у Талейрана всегда полон карман красивых женщин».

По воспоминаниям Гурго, император на Св. Елене несколько раз вспоминал, что «Валевскую ему устроил Талейран. Она не сопротивлялась». Анна Потоцкая, внучатая племянница последнего польского короля, также присутствовала на этом балу и оставила воспоминания о нем. «Потом мы узнали, что Талейран простер свою услужливость до того, что устроил эту первую встречу и устранил начальные препоны. Так как Наполеон выразил желание, чтобы какая-нибудь полька пополнила список его любовных побед, выбрали такую, как полагалось, то есть красивую, но умственно безликую». По воспоминаниям генерала Монтолона, Наполеон на Св. Елене, «диктуя… вспомнил Варшаву и мадам Валевскую. Он смеялся от всей души, припомнив бал, на котором увидел ее впервые». За ней усиленно ухаживали генерал Бертран и его адъютант, родственник Талейрана Луи де Перигор[17]. Чтобы избавиться от этих конкурентов, императору пришлось отправить их в действующие военные соединения за донесениями о положении дел.

«Умственно безликая» оказалась твердым орешком, о который император чуть не поломал зубы и, в общем-то, не привыкнув сталкиваться с противодействием исполнению своих желаний, был вынужден прибегнуть к грубому насилию. Строгое религиозное воспитание, страх перед грехом и осознание чувства супружеского долга не позволяли ей принять ухаживания императора со всеми вытекающими оттуда последствиями. Сразу же после бала Наполеон начал осаждать ее письмами и знаками внимания. Первое послание звучало довольно невинно:

«Я видел только вас, я восхищался только вами, я испытываю желание только к вам. Ожидаю скорого ответа, дабы усмирить нетерпеливый пыл. Н.».

Письмо осталось без ответа, как и последующие, причем к последнему прилагался дорогой подарок, брошь в виде букета цветов из бриллиантов, которую Мария с негодованием швырнула на пол.

– Он принимает меня за девку?

И тут бедную молодую женщину начали донимать со всех сторон. С токи зрения светских нравов той эпохи не было ничего постыдного в том, что замужняя дама уступит страсти великого Наполеона, освободителя угнетенного отечества. К ней будто бы даже явилась делегация от временного правительства Польши, для успокоения ее религиозных чувств был привлечен пример из библии о подвиге Эсфири, спасшей свой народ от уничтожения царем Артаксерксом. На помощь якобы призвали даже ее мужа, но больше всех старались графиня де Вобан, в молодости побывавшая при версальском дворе, и подруга Эмилия Цихоцкая, «блондинка с ангельским лицом, чья жизнь была сплошной вереницей любовных похождений».

В Польше отношение к фавориткам было несколько иным, нежели при французском дворе, такую счастливицу принимали в свете лишь при наличии законного мужа. Поэтому Валевская в своих воспоминаниях всегда подчеркивала политическую подоплеку своего падения, как бы ища оправдания этому поступку, совершенно не соответствовавшему ее воспитанию и внутренним убеждениям. На свидания с Наполеоном в Королевском замке, который по случаю пребывания там Бонапарта переименовали в Императорский, ее возили тайно по ночам. Якобы во время этих встреч Мария вела с полководцем долгие разговоры о судьбе Польши. Учитывая то, что Наполеон вообще не любил разговаривать с женщинами на подобные темы, весьма трудно представить себе, как этот гениальный государственный деятель мог долго выслушивать наивный лепет молоденькой женщины. В легендах, порожденных этим романом, встречается и много исторических нестыковок, о которых упоминают французские авторы. Например, везде приводятся слова Наполеона о том, как он уверял Марию, что не отказывается от своего обещания возродить Польшу:

– Я уже вынудил царя оставить часть, которую он незаконно захватил, время же довершит остальное. Сейчас не время осуществлять все целиком. Надобно набраться терпения. Политика суть канат, который порвется, если его натянуть слишком сильно…. Мой первостепенный долг – перед Францией, я не могу проливать французскую кровь за чужеземное дело и вооружать мой народ, дабы спешить на спасение к вам каждый раз, когда это потребуется.

Но известно, что в начале 1807 года была освобождена только та часть Польши, которая по разделу отошла к Пруссии. Именно из нее было создано согласно Тильзитскому договору в июне 1807 года Варшавское герцогство, а о других двух частях и помину не было.

Тем временем, весть о неожиданном возвышении скромной помещицы из провинции произвела в Варшаве полный фурор и обеспечила Марии неприкрытую ненависть всех столичных дам, чарами которых пренебрег император. Они явно старались уколоть ее побольнее в повседневной жизни и обрисовали самыми нелицеприятными красками в своих мемуарах. Мужчины же старались заручиться ее покровительством, и дверь ее дома не закрывалась от многочисленных визитеров. Вот что писала в своих воспоминаниях Анна Накваская:

«Вспоминаю, как однажды, приехав к ней после обеда, я застала там баварского принца, двух помещиков из-под Денчицы и несколько блистательных гвардейцев за круглым столом в салоне; муж этой первой красавицы беседовал в передней с двумя бородатыми евреями…»

Баварский кронпринц Людвиг-Август (1786–1868) из древней династии Виттельсбахов был личностью весьма незаурядной. Он получил прекрасное образование, окончивши два университета, исповедовал либеральные взгляды и даже вступал иногда в пререкания с Наполеоном. Надо сказать, тот сильно подпортил ему семейную жизнь. Согласно Гатчинскому договору от 1899 года принцу была обещана рука Екатерины Павловны, сестры Александра I, славившейся своими умом и красотой. Перспектива этого брака настолько увлекла Людвига, что он даже выучил русский язык. Однако, Наполеон выступил против этого союза, каковая идея была окончательно похоронена императором на Эрфуртском конгрессе, да сверх того еще настоял на женитьбе своего приемного сына Евгения Богарне на сестре принца, принцессе Августе (брак, впрочем, оказался удачным).

В 1807 году принц оказался в Варшаве и по уши влюбился в Марию Валевскую. Невзирая на высокий титул, подобный поклонник не делал чести красавице: после перенесенной оспы кожа лица его стала рябой, на лбу красовалось солидное родимое пятно (которое умудренные опытом придворные художники предпочитали не изображать во избежание всплеска монаршего негодования). От рождения он был тугоух, что регулярно приводило к забавным недоразумениям, к тому же подвержен вспышкам гнева, во время которых начинал нелепо заикаться. Его ухаживания за Марией были настолько откровенными, что кто-то из опытных царедворцев посоветовал ему от греха подальше убраться из Варшавы, пока слухи о его поклонении Марии не дойдут до ушей императора. Людвиг уехал, но стремление к познанию идеала красоты не покидало его душу всю его долгую жизнь. Став королем Людвигом I Баварским, он прославился своими деяниями в области меценатства и романами с красивейшими женщинами эпохи. Своеобразным памятником его правления стала знаменитая «Галерея красавиц» в замке Нимфенбург. К сожалению, в весьма преклонном возрасте ему пришлось отречься от престола из-за революции, свершившейся в Баварии по причине его увлечения скандально известной танцовщицей Лолой Монтес[18].

В конце апреля Наполеон перенес свою штаб-квартиру в Финкенштайн, в замок прусских графов Дона (ныне польский городок Каменец-Сусский). Валевскую отвез туда в карете с задернутыми занавесками старший брат, тот самый, что настоял на свадьбе с Валевским. Она прожила там три недели, не покидая замок, в помещении рядом с покоями императора. Мария либо читала, либо наблюдала из окна за парадами и учениями, проводимыми Наполеоном. Теперь она постоянно находилась в общении с этим гениальным человеком, к тому же полностью увлеченным ею. В письме к брату Жерому он сообщал:

«Здоровье мое еще никогда не было столь хорошим… Я стал лучшим любовником, чем раньше».

Мария, собственно никогда не ведавшая страстного увлечения, в конце концов влюбилась в человека, с которым была вынуждена вести это подобие супружеской жизни. Он же, по-видимому, еще раз убедился в ее полном бескорыстии, оценил мягкость ее характера и нежность чувств – это была настоящая подруга воина на отдыхе. Касательно бескорыстия приводят обычно эпизод с 30 шалями, подаренными Наполеону персидским шахом для Жозефины. Шали, в ту пору сами по себе чрезвычайно дорогие, еще больше вздорожали по причине континентальной блокады, грубо говоря, обладание таким предметом туалета можно приравнять по нынешним дням к наличию в гардеробе ценной меховой шубы. Когда Наполеон предложил Марии выбрать себе любую, она будто бы не проявила никакой заинтересованности, а потом взяла самую маленькую синего цвета, да и то для того, чтобы подарить ее подруге. Мария покидала Финкенштейн в полном разочаровании, поскольку Польша все еще не получила независимости. К тому же она, теперь влюбленная в этого великого человека, понимала, что почти ничего не значит для него. Якобы на прощание она подарила Наполеону кольцо с надписью: «Если перестанешь меня любить, не забудь, что я тебя люблю».

9 июля 1807 года в Тильзите был подписан мирный договор между Францией и Россией. На землях, отторгнутых у прусского короля, было образовано марионеточное Великое герцогство Варшавское, причем под властью саксонского короля. Жертва, принесенная Марией Валевской, оказалась тщетной. Но теперь она уже сама не могла отказаться от своей любви, и в конце января 1808 года прибыла в Париж. Якобы приезжая жила там уединенно, но Наполеон «в простонародной шляпе и огромном шарфе» встречался с ней в городе, ночевал в гостиницах в предместье и даже гулял в парках. Польские биографы Валевской ставят эпизод этой поездки под сомнение, ибо по мемуарным источникам она до конца марта пребывала в Варшаве.

По источникам, именно весной 1808 года у Наполеона окончательно созрело решение о разводе с Жозефиной. Претворению его в жизнь сильно помешали события в Испании. Наполеон полагал, что там его примут, как в Италии, в ореоле освободителя, но вместо этого получил народное восстание и партизанскую войну. Уже 14 апреля он прибыл в Байонну на границе с Францией, и с тех пор вряд ли Мария Валевская занимала какое-то значительное место в его помыслах. В мае 1807 года скончался от дифтерии сын Гортензии и Луи Бонапарта, четырехлетний Наполеон-Шарль, которого Наполеон намеревался сделать своим наследником (что еще более утверждало досужее общество во мнении, что ребенок был его биологическим сыном). Это событие подтолкнуло его к решению жениться на принцессе из правящей семьи и основать наследственную династию. В окружении императора немедленно образовалось две партии, одна выступала за австрийский брачный альянс, другая – за союз с Россией.

Во время Эрфуртской конференции в сентябре-октябре 1808 года Наполеон тщетно пытался вытянуть из Александра I согласие на брак с великой княжной Анной Павловной, но тот проявлял большую уклончивость. В Петербурге же знали, что его мать Мария Федоровна, урожденная принцесса Вюртембергская, родственники которой натерпелись бедствий и унижений от воинства и бесцеремонного обхождения Наполеона, ни за что не отдаст свою дщерь «корсиканскому чудовищу». Пока Александр тянул, отговариваясь молодостью сестры. Наполеон же, зная чувствительность русского царя к польскому вопросу, всячески убеждал его, что ни за что не предоставит Польше независимость. Как писал в своих записках Коленкур, «император все время говорил мне, что не хочет войны, что в глубине души ему нет дела до поляков, которые, как он говорил, представляют собой «легкомысленную нацию и государство, которое трудно перестроить так, чтобы оно выполняло какую-нибудь полезную роль». Трудно сказать, каковы действительно были его разговоры с Валевской, но тут следует вспомнить его часто цитируемое высказывание:

– Никогда не должно выходить из себя с женщинами, надобно в молчании слушать, как они несут свой вздор.

Жозефина отчаянно пыталась сохранить остатки своего влияния на мужа – как только они оказывались вместе, Наполеон вновь подпадал под колдовство ее чар. Когда в апреле 1809 года австрияки вступили в Баварию, союзницу Франции, император, по воспоминаниям Констана, решил 13 апреля немедленно отправиться на театр военных действий, «не извещая императрицу, которая хотела везде следовать за ним… но та услышала шум, вскочила с ложа и побежала во двор вниз по ступенькам, в шлепанцах и без чулок. Рыдая как дитя, она влетела в его карету, но была одета так легко, что его величество накинул на нее свой подбитый мехом плащ и приказал послать вослед ее багаж».

Жозефина поселилась в Страсбурге и провела там несколько тревожных недель, невзирая на общество Гортензии и двух ее сыновей. Дела у Наполеона поначалу шли не так успешно, ибо он командовал армией, почти полностью состоявшей из иностранцев. Но 6 июля он разбил врага под Ваграмом, и император Франц согласился признать поражение. Наполеон отныне управлял Европой из загородного дворца Габсбургов, великолепного Шёнбрунна. В октябре был подписан невыгодный для Австрии Венский договор.

В конце июпя в Вене появилась Мария Валевская. Она будто бы написала императору с просьбой о разрешении приехать в Вену и получила его. Официально графиня уехала из Польши с целью лечения на баденских водах, для соблюдения приличий ее сопровождали супруги Витт. Пани Витт в первом браке была замужем за родственником Анастазия Валевского, но не пользовалась репутаций безгрешной женщины, молва осуждала ее за то, что она сожительствует одновременно с двумя мужьями. Наполеон снял для Марии виллу в Мёдлинге, откуда Констан каждый вечер привозил ее в Шёнбрунн.

В сентябре выяснилось, что она беременна, и, по желанию императора, этот факт подтвердил его первый лекарь Корвизар. Вполне возможно, что именно к этому периоду относится подарок Наполеона Валевской, весьма оригинальная, но довольно безвкусная и лишенная изящества брошь из изумрудов и бриллиантов, инкрустированная цейлонским сапфиром, с военными мотивами, пушками, увенчанными воинским шлемом, и вензелем в виде буквы «N». Теперь Мария действительно стала причиной события, которое повлекло за собой последствия европейского значения. Получив несомненное подтверждение своей способности основать династию, Наполеона почувствовал, что руки у него развязаны. Но ни для Марии, ни для Польши это не имело никаких последствий.

После подписания Венского договора, когда Мария еще оставалась в Вене, Наполеон направил своему послу в Санкт-Петербурге Коленкуру указание немедленно выяснить, в состоянии ли великая княжна Анна, которой еще не исполнилось шестнадцати, стать матерью. Из мемуаров того же Коленкура известно, что император сказал брату Люсьену:

– Естественно, я хотел бы короновать мою любовницу, но я должен связать себя союзом с монархами.

Еще из Вены он послал указание в Париж, чтобы во дворце Фонтенбло сменили обстановку и замуровали дверь, соединявшую его покои со спальней Жозефины. Когда супруги возвратились туда в конце октября, императрица поняла, что это означает конец их совместной жизни. Супруг же ее, невзирая на подготовку к разводу и новому браку, совершенно не собирался воздерживаться от радостей интимной жизни. Он стал чаще посещать общество своей любимой сестры Полины и быстро обнаружил там женщину, достойную его внимания. Это была пухленькая блондинка с «несравненным блеском ее восхитительных волос», одна из фрейлин Полины. Кристина принадлежала к старинному пьемонтскому дворянскому роду Гилини и была замужем также за знатным пьемонтцем Матисом.

Протанцевав с ней на балу у сестры, император заявил, что испытал большое удовольствие и желает незамедлительно встретиться с ней. Но дама была верной женой, не испытывала желания изменять своему мужу и порывалась уклониться от высокой чести. Она без обиняков заявила об этом Полине, но та живо поставила ее на место:

– Мадам, ни в коем случае не должно препятствовать воле, выраженной императором. Я – его сестра, но, если он сказал бы мне «я хочу», я бы ответила ему: «Государь, я повинуюсь приказам вашего величества».

Тем не менее, Кристина попыталась некоторое время сопротивляться, но, конечно, сдалась. Станислас де Жирарден, член законодательного собрания, 12 ноября 1809 года записал в своем дневнике: «Один из тех проныр, которые горазды вынюхивать скандальные новости, сообщил мне о новой Лавальер[19], на которой остановил свой взор император. Она – блондинка-итальянка, кругленькая как пышка и немного менее свежая чем роза». Свидетельством о сопротивлении Кристины, стремившейся уехать к своему мужу в Турин, и последующей интрижке стали тридцать четыре письма или записки, направленные Наполеоном Полине. Как известно, император, будучи не в ладах с французским правописанием, основную часть своей переписки диктовал, а прикладывал собственную руку либо к очень важным, либо чрезвычайно конфиденциальным сообщениям. Из его посланий сестре стало ясно, что сопротивление было быстро сломлено и начались свидания, которые устраивала Полина.

В декабре Наполеон развелся с Жозефиной, что стало для нее ужасной трагедией. Она сохранила титул императрицы, получила огромные отступные и поселилась в своем обожаемом замке Мальмезон. Ее гофмейстером стал молодой художник-любитель из дворян, Ланселот де Тюрпен-Криссе (1782–1859), и среди парижан ходили слухи, что она не осталась равнодушной к молодому человеку, в особенности, во время путешествия в 1810 году на курорт в Экс, в Савойю и Швейцарию.

Конечно же, и для Наполеона этот поступок был не безболезненным. Примечательно, что развод по новому Кодексу Наполеона допускался лишь в исключительных случаях, т. е. совершив этот шаг, император лишний раз подчеркнул, что он выше законов, установленных для простых смертных. Бонапарт совершенно не переносил разведенных особ, и иллюстрацией к тому служит история дипломата и военного генерала Арман-Огюстена де Коленкура, герцога Виченцского (1773–1827), который некоторое время служил послом Франции в Санкт-Петербурге и был настолько близок к Наполеону во время русской кампании (его брат, генерал, пал в битве при Бородино), что вместе с ним возвращался в Париж. Он был влюблен в одну из первых красавиц того времени, мадам Адриенну-Луизу де Канизи (1785–1876), жену придворного шталмейстера.

Ее выдали замуж в тринадцать лет за двоюродного брата – типичный аристократический брак по расчету, предусматривавший сохранение семейного состояния. Невзирая на рождение двух детей, союз оказался несчастливым, ибо муж относился к этой красавице с полным пренебрежением. Влюбившись в де Коленкура, она добилась развода, но, когда обратилась к Наполеону за разрешением на брак с любимым человеком, тот ответил, что «не потерпит подобного скандала, что его подданные свободны поступать, как им заблагорассудится, но в этом случае им придется подать в отставку со всех постов и покинуть Париж».

Госпожа де Канизи обратилась за помощью к разведенной императрице. Вот как описывает ее визит фрейлина Жозефины. «Госпожа де Канизи, уединившись с ее величеством в дальнем конце галереи, горько плакала, рассказывая о своих бедах. Я никогда не видела ничего прекраснее ее заплаканного лица и представить себе не могла, что возможно не исполнить просьбу такой женщины, но императрица отказалась вмешиваться в это дело, потому что была уверена в отказе. «Мне будет слишком больно прочесть, что император не желает терпеть разводов при своем дворе»». Брак де Коленкура и мадам де Канизи состоялся только после возвращения Бурбонов в 1814 году. На этом их испытания не завершились: во время «Ста дней» де Коленкур доказал свою верность Наполеону, после поражения бывшего императора был внесен в список лиц, подлежавших расстрелу, и исключен из него только по настоянию императора Александра I, дождался рождения двоих сыновей. Он рано скончался, а госпожа де Канизи пережила его почти на полвека.

Тем временем император спешил вступить в новый брак. 21 января 1810 года на Государственном совете был вынесен на рассмотрение вопрос об окончательной кандидатуре невесты. Большинство поддержало дочь императора Франца Габсбурга, эрцгерцогиню Марию-Луизу. В тот же вечер Наполеон направил в Вену депешу, в которой просил у отца руку его дочери. Ему было все равно – он был намерен жениться на «чреве», а женщины из рода Габсбургов славились своей плодовитостью, многодетность была своего рода политикой этой династии. Начались спешные приготовления к свадьбе.

29 января Наполеон, наконец-то, позволил Кристине уехать в Турин, но проявлял некоторое беспокойство по поводу ее судьбы, о чем свидетельствуют две записки в адрес Полины.

«Сообщите мне ваши новости, сестричка. Как она уехала? Где ночует этим вечером? Как путешествует? Черкните мне словечко вслед за сим».

Вдогонку посылается вторая записка:

«Я не мог прочесть, где ночует Кристина. Напишите же, в конце концов, чтобы я мог доставить ей письмо, которое ее утешит».

По-видимому, прекрасная итальянка оставила по себе приятную память, ибо Наполеон на Св. Елене рассказывал генералу Гурго: «Я тогда ухаживал также за мадам Матис, пьемонткой, которая служила у моей сестры Полины. Я делал ей подарки, потому что она была небогата. Ее отец, живший в Турине, думая, что дочь делает долги, велел ей вернуться. Она уехала, но, едва успела рассказать отцу, в чем дело, как тот вернулся с ней (в Париж). Он рассчитывал, что будет вершить большие дела. Она возвратилась… Я повидался с ней; мадам Матис рассказала мне, что отец высказал ей свое недовольство, что она не посвятила его в эту историю раньше, но, поскольку я пребывал между разводом с Жозефиной и женитьбой на Марии-Луизе, то счел нужным разорвать эту интрижку».

Тем не менее, близкие Кристины извлекли для себя немалую пользу из этой связи. Отец был назначен камергером императора и вскоре удостоен титула графа. Мужу Кристины был пожалован баронский титул. Кристина продолжала оставаться фрейлиной Полины, которая стала крестной матерью ее дочери. После падения Империи мадам Матис исчезла из поля зрения историков, известно только, что баронесса скончалась в 1841 году. Наполеон также оценил своднические услуги сестры, подарив ей на новый год роскошную парюру из бирюзы плюс триста тысяч франков на уплату долгов.

Ввиду предстоящей свадьбы императора пришлось и Валевской потесниться и освободить место в его жизни. Сначала Наполеон выразил пожелание, чтобы ее ребенок родился в Париже, но младенцу было суждено увидеть свет в имении Валевицы. Как известно, Наполеон чрезвычайно ратовал за соблюдение нравственности, и, по-видимому, либо он сам пришел к этой мысли, либо кто-то намекнул ему, что негоже, если любовница разрешится от бремени его бастардом именно тогда, когда молодая императрица еще будет переживать свой медовый месяц во дворце Тюильри. Именно по этой причине также было желательно, чтобы ребенок оказался законным отпрыском, а не сыном «отсутствующего отца». Отсюда 21 февраля 1810 года появилось письмо, написанное – то ли по своей воле, то ли под некоторым принуждением, – престарелым паном Валевским:

«Дорогая и досточтимая жена!

Валевицы все более и более становятся бременем для меня, мой возраст и состояние здоровья препятствуют всяческим трудам. Я прибыл сюда в последний раз для подписания свидетельства, в силу какового мой старший сын становится собственником поместья. Советую вам вступить с ним в соглашение по формальностям, подлежащим выполнению в связи с рождением ожидаемого вами ребенка. Они будут упрощены, если этот Валевский появится на свет именно в Валевицах. Такого же мнения придерживается и мой сын, о чем я вас уведомляю. Я делаю сие в осознании исполнения своего долга, моля Господа о сохранении вас в добром здравии.

Анастазий Колонна-Валевский».

Вот почему Флориан Александр Юзеф Валевский, сын Наполеона и его «польской жены», родился 4 мая 1810 года на родине матери и был записан в приходской книге как сын 73-летнего ясновельможного пана Валевского. Примечательно, что на крестинах младенца присутствовала французский посланник в Варшаве г-н Серра. Только в конце 1810 года мать решила отправиться с двумя своими детьми в Париж, причем ее сопровождали две племянницы мужа, Теодора Яблоновская, Тереза Бежинтская, и брат Марии, Теодор-Марцин Лончиньский. Он выполнял при своей сестре, совершенно неспособной заниматься денежными делами, роль опекуна, которую впоследствии успешно играл при своем племяннике[20].

Молодая жена

Тем временем двор Наполеона вел напряженные приготовления к бракосочетанию императора. Этим актом, он, к своей нескрываемой радости, приобретал таких коронованных родственников, которым мог позавидовать практически любой монарх Европы. Потомок великого Карла V, правнучка незабвенной Марии-Терезии, внучатая племянница Людовика ХVI и Марии-Антуанетты, этих коронованных мучеников, – чего еще мог пожелать нищий корсиканский дворянин, изгнанный со своей родины? Правда, если бы он присмотрелся более придирчиво к своему тестю, возможно, им бы могли овладеть некоторые сомнения.

Император австрийский Франц I (1768–1835) (именно бурная завоевательская деятельность будущего зятя лишила его в 1804 году короны Священной Римской империи германской нации) был женат четырежды. Злые языки утверждали, что трех первых жен преждевременно вогнал в гроб его неуемный сексуальный аппетит. Естественно, что при заключении этих браков в первую очередь учитывались династические интересы. С первой женой, родной сестрой императрицы Марии Федоровны, жены Павла I, молодой Франц прожил всего пару лет, после чего она скончалась в преждевременных родах.

Пламенное желание как можно скорее обзавестись наследником заставило его уже через полгода после смерти супруги повести к алтарю принцессу Марию-Терезию Бурбон-Сицилийскую. Отец Франца и мать невесты были родными братом и сестрой, детьми великой императрицы Марии-Терезии. Мать Франца и отец новобрачной были родными сестрой и братом, отпрысками испанского короля Карла III. В результате в брак вступали люди с одинаковым набором ген, практически брат и сестра. Столь тесное родство привело к тому, что из двенадцати детей, рожденных у супругов, половина умерла в младенчестве, а половина, мягко выражаясь, проявляла сильно выраженные признаки вырождения и умственной отсталости.

Мария-Терезия скончалась от преждевременных родов в 1807 году[21], и Франц женился в третий раз, опять на своей двоюродной сестре Марии-Людовике Моденской. У молодой императрицы очень быстро выявилась чахотка, поэтому врачи порекомендовали ей не обзаводиться детьми. Она энергично взялась за воспитание своих пасынков и падчериц и крепко сдружилась со старшей дочерью мужа, Марией-Луизой. Чахотка свела ее в могилу в 1815 году, и император Франц в следующем году женился на дочери баварского короля Максимиллиана I. Принцесса, на 24 года моложе жениха, имела столь цветущий вид, что Франц в восторге воскликнул:

– По меньшей мере, я не заполучу опять через пару лет труп!

Полная покорность, безмятежное спокойствие и нетребовательность молодой жены вполне устраивали Наполеона, широко известно его высказывание адъютанту на утро после первой ночи с Марией-Луизой:

– Мой дорогой, женитесь на немке, они суть наилучшие женщины в мире, нежные, добрые, наивные и свежие как розы.

Он всячески ублажал эту молоденькую принцессу, не избалованную излишествами в большой семье отца. Для нее был приготовлен огромный гардероб (Наполеон пришел в восторг от маленького размера ступни ноги будущей жены, когда из Вены привезли ее туфельку в качестве образца для изготовления 50 пар разнообразного назначения обувщиком императрицы Жозефины. К ним прилагалось двенадцать дюжин пар шелковых чулок). Равным образом ювелиры, не разгибая спин, трудились над созданием уборов для императрицы.

Известно, что в восемнадцатом веке царили бриллианты; в девятнадцатом же, с легкой руки Наполеона, в моду вновь вошел жемчуг. Император, подобно Юлию Цезарю[22], обожал эти совершенные зерна, творение природы, отливающие перламутром. Для Марии-Луизы изготовили диадему, украшенную грушевидными жемчужинами, а в центр подвесили огромное яйцевидное зерно весом в триста тридцать семь гран. Оно было продано казной Пруссии парижскому ювелиру Нито и куплено Наполеоном за сорок тысяч франков. Впоследствии жемчужина оставалась в числе драгоценностей короны Франции, переходя с одного украшения на другое. В частности, ее носила жена Наполеона III, императрица Евгения. В 1887 году республиканское правительство Франции продало ее с аукциона уже за сто семьдесят тысяч франков, причем сильно продешевив. Покупателем был петербургский ювелир Фаберже, приобретший ее для княгини З. Н. Юсуповой. Она и вывезла ее после революции в Европу. Как это ни странно, жемчужина известна под названием «Регент», хотя, по мнению ювелиров, ей больше бы подошло «Наполеон».

Невзирая на роскошные туалеты, старшая дочь Франца не очень подходила на роль императрицы Франции, в особенности после Жозефины, как будто бы рожденной для трона. Она была робка, холодна и высокомерна, не способна вести светскую беседу. Это скоро выяснилось во время поездки супругов по Бельгии, Голландии и рейнским провинциям. Мария-Луиза часто восставала против нескончаемых приемов, аудиенций и церемоний, жалуясь на неудобства путешествия, плохую погоду и приступы нездоровья. Она чувствовала себя не в своей тарелке среди французов, казнивших ее двоюродную бабку и ее супруга. Надо сказать, Марию-Луизу невзлюбили и Бонапарты, так жаждавшие отделаться от «старухи» Жозефины. Она, собственно, платила им тем же, хотя внешне никак не проявляла этой неприязни.

Но Наполеон разбудил в ней унаследованную от отца природную чувственность, она наслаждалась интимной близостью с ним, что вскоре стало всеобщим достоянием и темой для карикатур в английской прессе[23], сопровождаемых весьма двусмысленными текстами. Император же был совершенно счастлив, его медовый месяц затянулся почти на год, он опаздывал на совещания, проводил время в посещении балов, охоты и оперных спектаклей, все время откладывая поездку в Испанию, где обстановка была чрезвычайно сложной. Завоевав любовь «дочери цезарей», Наполеон уверовал, что теперь его династия является столь же древней и законной, как Габсбурги. Именно вследствие этой твердой убежденности он как-то назвал своего предшественника на троне «мой бедный дядя Людовик ХVI». Когда же в Швеции маршал Бернадот был избран наследником королевского дома, Бонапарт раздраженно заявил, что «посадить простолюдина на королевский трон есть несправедливость в отношении коронованных голов».

Но апогей счастья для императора наступил 20 марта 1811 года, когда на свет появился сын, нареченный Наполеон Франсуа Жозеф Шарль и получивший титул Римского короля. После этого события Наполеон возродил некоторые из своих старых привычек, завтракал один, больше работал, но все еще тянул с тем, чтобы возглавить армию в Испании, где французы безнадежно увязли. Он работал медленнее и тратил больше времени на такие пустяки как придворный этикет и одежда, проявляя временами натуральную блажь. Император вновь возобновил беспорядочные случайные связи. Приведем здесь слова писателя Стендаля:

«Говорят, будто он хотел обладать и через посредство своего камердинера Констана действительно обладал почти всеми женщинами своего двора. Одна из них, незадолго перед тем вышедшая замуж, на второй день после своего появления в Тюильри говорила своим приятельницам: «Боже мой, что нужно от меня императору; я получила приглашение явиться к восьми часам в его личные покои». Когда на другой день дамы спросили ее, видела ли она императора, она залилась краской.

Император, сидя за столиком при сабле, подписывает указы. Дама входит; он, не вставая, предлагает ей лечь в постель. Вскоре после этого он с подсвечником в руках провожает ее и снова садится читать, подписывать указы. На самое существенное в свидании уходило не более трех минут. Иногда Наполеон предлагал даме снять рубашку и отсылал ее, не сдвинувшись с места».

Впоследствии доброхоты, целенамеренно пытаясь склонить Марию– Луизу отказаться от мужа, уверяли ее, что он заполучил всех ее фрейлин за вознаграждение в виде шали, причем ее статс-дама, герцогиня де Монтебелло, якобы, потребовала три. В этом можно усмотреть некоторое преувеличение, но более серьезным является свидетельство, приведенное историком Андре Кастело, цитирующего отчет прусского генерала Вальбурга-Трушесса, одного из союзнических комиссаров, который сопровождал низложенного императора на остров Эльба. По утверждению Вальбурга-Трушесса, Наполеон страдал «любовной болезнью, от которой лечил себя прямо на глазах своих вынужденных попутчиков. Когда личного врача императора спросили об этом, он ответил, что его пациент заразился в Париже прошлой зимой».

Время от времени Наполеона в Тюильри тайно навещала Валевская, проживавшая в Париже в очень милом особнячке, снятом для нее. Она приводила с собой сына, ибо отца очень интересовали его успехи, для развития которых были созданы все условия. Матери положили пенсию в 20 тысяч франков в месяц, предоставили ложи во всех театрах. Хозяйство в ее доме было поставлено на широкую ногу, стол всегда накрыт для соотечественников, она также часто выезжала в свет, наряжалась по последней моде (ходили слухи, что в ее гардеробе насчитывалось 150 платьев), позировала знаменитым художникам, путешествовала на курорт в Спа. Мария нередко уезжала в сельскую местность, где ее родственница, княгиня Теодора Яблоновская, снимала замок Бретиньи, превращенный ею в настоящий центр патриотической агитации. Там регулярно устраивались собрания польской колонии, члены которой по такому случаю украшали одежду каким-нибудь предметом бирюзово-малиновой расцветки, национальных цветов Польши.

Наполеон явно заботился о судьбе своего бастарда. По легенде, когда княгиня Яблоновская спросила его о будущем Александра, он ответил:

– Сие есть дитя Ваграма, он будет королем Польши!

Но, после рождения Римского короля, в угоду которому вновь были сделаны изменения на карте Европы, император занялся более прозаической стороной обеспечения побочного сына. 5 мая 1812 года он издал указ, согласно которому Александру был пожалован титул графа и создавался наследственный майорат из земель в Неаполитанском королевстве, приносивший доход в 170 тысяч франков в год, которым до совершеннолетия сына могла пользоваться его мать. По достижении же совершеннолетия Александр должен был выплачивать ей пенсию в размере 50 тысяч франков. Любопытен герб, дарованный новому графу: занесенный меч, эмблема графов, получивших титул за военные заслуги, золотая колонна из герба Колонна-Валевских и обвязанный вокруг нее серебряный платок из герба Лончиньских. После подписания этого указа Мария окончательно решила привести в порядок свои дела, ибо была замужней дамой и долги ее супруга угрожали поглотить теперь ее собственные средства.

Она вскоре отправилась в Варшаву, где в августе того же года решением варшавской консистории и суда подозрительно быстро был официально расторгнут ее брак с паном Валевским на основании того, что в свое время был заключен по принуждению – этот факт подтвердил ее старший брат. В результате судебного решения Мария получила половину имущества мужа, которое, невзирая на обременявшие его долги, все-таки было весьма значительным.

В разгар русской кампании Мария будто бы неоднократно пыталась получить разрешение приехать в Москву, но ей в этом упорно отказывали. 1 января 1813 года она вместе с сыновьями вернулась в Париж, где вела светский образ жизни, появляясь в роскошных туалетах на приемах во дворце Тюильри. Париж по приказу Наполеона, старавшегося прикрыть свой разгром в России – 29 декабря маршал Бертье сообщил ему, что Великой армии более не существует, – буквально накрыла волна балов, приемов, празднеств. Мария также регулярно наносила визиты и в замок Мальмезон, ибо Жозефина после второго брака Наполеона стала «относиться к мадам Валевской с большим благорасположением…Она делала ей подарки и одаряла ребенка, который чертами весьма напоминал императора».

За Марией начал усиленно ухаживать генерал, граф Филипп-Антуан д’Орнано, молодой и очень привлекательный, потомок старинного корсиканского рода и дальний родственник Бонапарта. Это чисто личное событие происходило на фоне протекавшего в муках заката Империи. Когда Наполеон вел переговоры с князем Меттернихом о заключении мира и речь зашла о русской кампании, император заметил, что «человек, подобный мне, не особенно заботится о жизнях миллиона человек», в высшей степени бестактно добавив, что для сбережения французов в Великой армии он «пожертвовал поляками и немцами – только тридцать тысяч французов были потеряны из трехсот тысяч человек», в ответ на что Меттерних был вынужден напомнить собеседнику, что является немцем.

В конце концов, Империя рухнула, а император отрекся от престола. Мария-Луиза уехала вместе с Римским королем в Блуа, родственники и двор покинули Наполеона, во дворце Фонтенбло вместе с ним остались только самые преданные. Отчаявшийся Наполеон в ночь с 12 на 13 апреля совершил попытку самоубийства, к счастью, давно хранившийся яд потерял свои пагубные свойства. В тот вечер Валевская приехала к нему, дабы проститься перед его отъездом в изгнание. Она ждала до тех пор, пока не забрезжил рассвет, и лишь тогда, потеряв всякую надежду, была вынуждена уехать. Когда Наполеону доложили об ее отъезде, он сказал Констану:

– Бедная женщина! Как близко к сердцу должна была она принять сие! Констан, для меня сие очень прискорбно. Как только увидишь ее, объяснись за меня. Ведь у меня столько… столько забот.

Через четыре дня он отбыл на Эльбу, где ожидал скорого приезда Марии-Луизы с сыном и деятельно готовился к нему. Тем временем в Париже переживала свой звездный час Жозефина. Все коронованные головы из лагеря союзников считали своим долгом нанести визит бывшей императрице и лишний раз воздать должное ее очарованию и светскому такту. Жозефина представила Александру Первому своих детей, тот пожаловал Гортензии и Евгению пенсию и впоследствии многое сделал для урегулирования их положения. Но 29 мая 1814 года после непродолжительной болезни Жозефина внезапно скончалась. Известие о ее смерти глубоко потрясло Наполеона – ведь именно после их расставания счастливая звезда изменила ему. Он два дня не выходил из своей спальни и никого не допускал туда. Но впоследствии активная деятельность по облагораживанию острова спасала его от уныния и тоски, чувств, доселе неведомых ему.

Любопытно, что Валевская вскоре отправила к нему своего брата Теодора Лончиньского с целью получения официального разрешения на посещение ею изгнанника. Наполеон же снабдил его письмами как к Марии, так и к некой герцогине де Колорно, отдыхавшей на курорте Экс-ле-Бен. Под этим именем на водах поправляла здоровье бывшая императрица Мария-Луиза. Она приехала туда в сопровождении графа фон Нейперга, который получил от императора Франца совершенно точные инструкции соблазнить его дочь.

«Граф фон Нейперг постарается со всей тактичностью отвлечь герцогиню от мысли о поездке на остров Эльба… Он без колебаний использует любое средство в своей власти, чтобы отговорить ее от этой идеи…»

Одноглазый, но отчаянный и совершенно неотразимый фон Нейперг блестяще справился с этой задачей, уже в конце сентября Мария-Луиза стала его любовницей. На очередную же просьбу Наполеона приехать на Эльбу она ответила очередными отговорками, что непреодолимые препятствия не позволяют ей незамедлительно последовать за мужем в изгнание. Но Наполеон не терял надежды и попросил Валевскую окружить ее приезд к нему как можно более непроницаемым покровом тайны.

1 сентября Валевская, находившаяся в Италии по вопросам, связанным с майоратом своего сына, приплыла на Эльбу в сопровождении брата и сестры. Судно причалило к безлюдному берегу, там высадившихся встретили придворные Наполеона, сопроводившие их в горную пустынную обитель Мадонна-дель-Монте. Невзирая на такую секретность, жители острова решили, что прибыла Мария-Луиза с сыном, и стали готовиться к торжественному приему. Это встревожило Наполеона, он не хотел, чтобы вести о посещении бывшей любовницы достигли ушей Марии-Луизы и повлияли на ее решение присоединиться к мужу. Вечером император заявил Валевской, что на следующий день им необходимо расстаться. Разумеется, это стало оскорблением для Марии, но она подчинилась. Для смягчения сего незадачливого обстоятельства он передал ей значительную сумму денег.

Графиня вернулась в Италию и провела в Неаполе более полугода. Именно там ее настигло известие о кончине в феврале 1815 года бывшего престарелого мужа Анастазия Валевского. А вскоре Мария получила предложение руки и сердца от генерала д’Орнано, давно влюбленного в нее, но долго не давала своего согласия. Последовавшая череда бурных событий – побег императора с Эльбы, «Сто дней», разгром при Ватерлоо (д’Орнано не принимал участие в битве из-за тяжелого ранения на дуэли), прощание Марии и ее сына с императором в Мальмезоне, – подтолкнули ее к тому, чтобы принять предложение генерала. Однако, заключение брака произошло не сразу, ибо д’Орнано из-за нескольких опрометчиво сказанных фраз арестовали по подозрению в бонапартистских симпатиях, и Валевской пришлось ходатайствовать перед Талейраном и Фуше, доказывая его невиновность. После освобождения 7 сентября 1816 года Мария и генерал обвенчались в Бельгии и поселились в Льеже. Вступив в новый брак, генеральша д’Орнано сочла нужным написать воспоминания, что выглядело вполне логично для особы, занимавшей столь видное место рядом с Наполеоном. Что в этих записках истинно, что – приукрашено, неизвестно, ибо ни один серьезный историк их в глаза не видел, равно как и часть ее переписки с Наполеоном.

В июне 1817 года она родила сына Рудольфа. Еще до родов у нее обнаружили застарелое заболевание почек, которое осложнилось беременностью. От последствий этих недомоганий Мария скончалась в декабре 1817 года еще совсем молодой женщиной. Генерал д’Орнано до конца своей жизни хранил ей верность и не вступил в новый брак. Старший сын Марии Антоний также умер сравнительно молодым человеком, и архив его не сохранился. Александр Валевский сделал блестящую карьеру при Второй империи, а потому уделить ему внимание надлежит тогда, когда речь пойдет об этой интереснейшей эпохе. Потомки Рудольфа д’Орнано по сию пору процветают во Франции, весьма успешно занимаясь парфюмерным делом в принадлежащей им компании «Сислей». В 1938 году правнук Марии Филипп-Антуан д’Орнано написал роман «Жизнь и любовь Марии Валевской», чисто художественное произведение, которое историки, впрочем, не считают серьезным источником.

Любовь в изгнании

На Эльбу приехала сестра Наполеона Полина, всегда очень близкая к своему великому брату. Она постаралась расцветить его жизнь в изгнании, в чем ей оказали содействие три ее компаньонки: мадам Коломбани, Беллина и Лиза Лебель. Синьора Коломбани была женой командира итальянского эскадрона. Она уверяла всех, что является корсиканской, хотя родилась на Капри, была красива, мила и являла собой пример добродетельного поведения, чего нельзя было сказать о двух других. От нее разительным образом отличались Беллина и Лиза Лебель.

Беллина являлась уроженкой Испании, женой командира эскадрона, поляка Ступисского (или Ступильского), закрывавшего глаза на некоторые вольности в поведении жены. Как свидетельствовали современники, она не обладала исключительной красотой, но зато излучала невыразимое обаяние. Беллина совершенно неподражаемо танцевала чувственный испанский танец фанданго, который в лучшем виде демонстрировал все ее достоинства и совершенно околдовывал зрителей. Когда Наполеон вернулся во Францию, он заплатил ей четыре тысячи франков золотом и пригласил на ужин в Тюильри, после которого она имела возможность выразить ему свою благодарность. По завершении «Ста дней» она 29 июня 1815 года явилась к Наполеону в Рамбулье просить разрешения последовать за ним на остров Св. Елены. Ей было отказано; однако, она решила извлечь выгоду из своего опыта пребывания во Франции, отплыла в Америку и открыла в Лиме пансион благородных девиц, заработав на этом большое состояние.

Вскоре после прибытия императора на остров там появился бывший офицер Антуан-Жозеф Лебель с женой и падчерицей, который ранее служил при различных штабах и с 1809 года состоял при генерале Луазоне, управляющем дворца Сен-Клу. Он женился на вдове, принесшей в приданое шестнадцатилетнюю дочь, очень красивую шатенку и невероятную кокетку. У нее были изящные крошечные ручки и ножки, влекущая грация и таланты одаренной музыкантши и танцовщицы. В 1810 году, вскоре после женитьбы на Марии-Луизе, мать сумела предложить дочь императору, и в 11 часов вечера ее через оранжерею провели в комнату Наполеона. Визит повторился не то три, не то четыре раза, на том все и кончилось. Девица была чрезвычайно опечалена, что разрыв наступил так быстро, а мать умоляла камердинера:

– Посмотрите, как страдает моя дочь! Она в горе оттого, что ею пренебрегли! Бедное дитя! Вы проявили бы такую доброту, если бы смогли ей устроить вызов! – но вызова не последовало, хотя на богослужении во дворце Сен-Клу девица бросала на императора взгляды, «способные заставить покраснеть гвардейский полк». Во время отречения мать с дочерью приезжали в Фонтенбло, но их не приняли.

Прошло четыре года, эта особа теперь называла себя графиня де Моло, и Наполеон определил ее компаньонкой к Полине. Как известно, император не хотел, чтобы до Марии-Луизы дошли слухи о его неверности, но, по свидетельству Маршана, он явно отличал эту очаровательную особу.

Совершенно не является тайной то, что после вступления Марии-Луизы в любовную связь с графом фон Нейпергом, она постепенно начала превращаться в нимфоманку – сказалась наследственность. Она тогда написала своей бывшей статс-даме, герцогине де Монтебелло:

«В настоящее время я не поеду на остров Эльба и вообще никогда туда не поеду (ибо вы лучше, кем кто-либо другой, знаете, что я этого никогда не желала)…»

Сына отдали на воспитание деду, императору Францу, в Вену, где он и прожил до своей смерти от туберкулеза в возрасте всего 21 года, в июле 1832 года. Отношения с матерью у него были неважными, известно, что он как-то с горечью изрек:

– Если бы моей матерью была Жозефина, отец не был бы похоронен на Св. Елене, а я не чах бы в Вене.

Марии-Луизе передали в управление герцогства Пармы, Пьяченцы и Гуасталлы, куда она привезла с собой фон Нейперга в качестве министра иностранных дел. Герцогиня родила от него двоих детей, сына Вильгельма и дочь Альбертину. После смерти Наполеона Мария-Луиза сочеталась с фон Нейпергом (к тому времени овдовевшим) морганатическим браком, однако дать детям его имя ей не позволили. Тем не менее, им пожаловали княжеский титул и фамилию Монтенуово. Сын и дочь, родившееся уже после заключения брака, умерли во младенчестве.

Мария-Луиза итальянизировала свое имя, превратившись в Марию-Луиджу, и исполняла чисто представительские функции, занимаясь покровительством искусствам, а также облагораживанием архитектурного облика Пармы и улучшением местного здравоохранения. Она оставила по себе у подданных добрую память, до сих пор главная улица называется ее именем, существует частный музей, посвященный ей. В 1829 году в возрасте 53 лет внезапно скончался фон Найперг. Неспособная подавить свой чрезмерный сексуальный аппетит, Мария-Луиза окружила себя многочисленными любовниками, что вызвало критику даже со стороны присланного князем Меттернихом нового министра. Тогда Меттерних заменил его лотарингским дворянином Шарлем-Рене де Бомбелем, за которого герцогиня Пармская через полгода вышла замуж и прожила с ним до самой своей смерти в 1847 году. Судьба смилостивилась над ней: герцогине посчастливилось не стать очевидцем вереницы революций, заставивших содрогнуться все коронованные головы Европы и отречься от австрийского престола ее умственно ограниченного брата Фердинанда I. Впоследствии родственники Марии-Луизы стыдливо признавали, что эрцгерцогиня умерла «от злоупотребления чувственными удовольствиями».

Побег с Эльбы и «Сто дней» пролетели как один миг, и отрекшемуся во второй раз Наполеону был предъявлен ультиматум немедленно покинуть страну. В порту Рошфора были снаряжены два фрегата, императору и его свите выписаны паспорта для выезда в Америку. Наполеон колебался, то ли отправиться в Новый Свет, то ли сдаться англичанам. Перед отъездом он провел пять дней в Мальмезоне, куда вызвал Гортензию.

Войдя в парк, Наполеон промолвил:

– Моя бедная Жозефина! Я могу видеть ее сейчас, идущей по одной из дорожек и собирающей розы, которые она так любила… Мы ведь никогда не ссорились по-настоящему, разве только из-за ее долгов. – Повсюду, на озере, на коврах, на обивке мебели присутствовали лебеди, символ, который она выбрала себе когда-то в Италии. Позже отчим сказал Гортензии:

– Она была самым обольстительным, самым пленительным созданием, которое я когда-либо знал, женщиной в истинном смысле этого слова, ветреная, пылкая и с самым добрым сердцем на свете!

Наполеон написал принцу-регенту Великобритании письмо, что отдает себя «на гостеприимство британского народа». И он, и его многочисленная свита рассчитывали на размещение в каком-нибудь поместье, но вместо этого их отправили на линкоре «Нортумберленд» на отдаленный остров Св. Елены в Южной Атлантике, где началась шестилетняя ссылка одного из самых высокопоставленных военнопленных истории. Жизнь на вилле Лонгвуд была унылой, придворные пленника за неимением лучшего разнообразили свою жизнь мелкими интригами и пакостями. Разумеется, Наполеон сразу же обратил внимание на жену графа де Монтолона, который относился к этому совершенно спокойно, закрывая глаза на вызывающее кокетство своей жены.

Ни один из современников не сказал доброго слова об Альбине де Монтолон (1779–1848). Однако, все в один голос твердили об ее весьма сомнительном моральном облике. Она была двоюродной сестрой канцлера Камбасереса, чем и объясняется ее близость к окружению императора. Альбина будто бы впервые вышла замуж в пятнадцать лет, но впоследствии дважды разводилась, и, когда в 1812 году она вновь вступила в брак с графом Шарль-Тристаном де Монтолоном, Наполеон был против. Отъезд в изгнание был связан для нее с некоторыми жертвами: она оставила во Франции 12-летнего сына от предыдущего брака и крошечного Шарль-Фредерика де Монтолона, который был слишком мал, чтобы перенести длительное путешествие. С родителями отправился только трехлетний Тристан.

В изгнании Альбина родила двух дочерей, Наполеону (1816–1907) и Жозефину (1818–1819). Наполеона была зачата на «Нортумберленде», когда у матери еще не было близких отношений с ссыльным полководцем, что же касается второй девочки, то все данные о пребывании Альбины на острове указывают на то, кто был на самом деле биологическим отцом ребенка. Напомним, что Наполеону было об ту пору 46 лет, окружавшие его люди безо всякого стеснения пользовались услугами проституток прямо в Лонгвуде. Тонкие перегородки виллы не были препятствием для радостных возгласов, так что император не видел, почему ему стоит вести жизнь, полную воздержания. Впрочем, в определении отцовства все-таки не обошлось без сомнений. Альбине приписывали также несколько связей с англичанами, например, с адмиралом Кокбёрном и молодым лейтенантом Бэзилом Джэксоном. Последний настолько подпал под чары Альбины, что в 1819 году с разрешения губернатора сэра Хадсона Лоу, последовал за этой дамой в Европу и поселился вместе с ней в Брюсселе.

Однако же, тут подмешивается тема не столько любви, сколько шпионажа и стукачества, которым был окружен Наполеон в ссылке. Известно, что в исполнении весьма неблаговидной роли при императоре, вплоть до его возможного отравления, неоднократно обвиняли графа де Монтолона. У Наполеона не было никаких иллюзий относительно истинных побуждений жены графа:

– Мадам де Монтолон очень отличается от мадам Бертран, женщина-интриганка, которая знала, в чем заключаются ее интересы, намного лучше, чем мы. Напротив, мадам Бертран сие было неведомо.

Наполеона тревожило то, что Альбина явно была осведомителем, сообщавшим обо всем, что происходило в Лонгвуде, губернатору острова. Поэтому его не особенно печалил отъезд этой женщины, но он любой ценой хотел сохранить подле себя ее мужа. Отсюда ссыльный настаивал на ее отдельном отъезде.

– Вы легко найдете себе мужа, – уверял он ее.

Умудренная тремя замужествами Альбина, тем не менее, ответила:

– Государь, женщина может легко найти себе любовника, но отнюдь не мужа.

Во всяком случае, она покинула остров в июле 1818 года богатой женщиной, обладательницей состояния в 140 тысяч франков, ежегодной пенсии в 20 тысяч и ренты в 40 тысяч – тогда как как в то время средний годовой доход составлял около 1000 франков. Прямо перед отплытием ей передали записку от мужа:

«Император выражает глубокое сожаление по поводу твоего отъезда, из его глаз полились слезы, возможно, впервые в его жизни».

Известно, что ссыльный на несколько месяцев прекратил диктовать свои мемуары и пребывал в весьма угнетенном состоянии. Он признался графу де Монтолону:

– Ваша жена засевала мою могилу цветами, теперь на ней растут только колючки.

Несмотря на то, что Альбина повезла с собой на судне двух коз, дававших молоко для детей, и несчетное количество домашней птицы (плавание длилось около 70 суток), вскоре после прибытия в Европу маленькая Жозефина умерла. Альбина винила в этом себя, полагая, что девочка была бы жива, останься она на острове. В 1820 году ее постигло еще одно несчастье: в ее доме в Брюсселе возник пожар, уничтоживший большую часть ее имущества. Несколько позже подобная история случилась с Жозефом Бонапартом. Общественное мнение сочло это действиями агентов видных европейских политиков, опасавшихся, что будет напечатана их переписка с Наполеоном. Альбина подумывала о возвращении на остров, но тут пришла весть о кончине императора. После этого в Европу вернулся де Монтолон, которому Наполеон отписал в завещании большое состояние, и супруги оформили раздельное проживание.

Элизабет-Франсуаза Бертран (1785–1836), жена гофмейстера Наполеона, была женщиной совершенного другого склада. История ее молодости является ярчайшей иллюстрацией поистине бесконечной доброты и бескорыстия первой жены Наполеона. Когда Жозефина (тогда она звалась Розой) была молода и безумно влюблена в своего мужа Александра де Богарнэ, она забеременела вторым ребенком, но была вынуждена остаться в одиночестве под опекой своих свекра и свекрови (которая приходилась ей родной теткой): Александр отправился для участия в боевых действиях на Мартинику. Он отплыл туда в обществе графини Лоры де Лонгпре, своей бывшей любовницы, которое в свое время, будучи замужем, родила от него сына Александра. Теперь овдовевшая Лора отправилась на остров, дабы вступить в наследство, оставленное ей состоятельным покойным отцом. Между прочим, эта дама приходилась дальней родственницей Жозефине. Угасшая было страсть между бывшими любовниками разгорелась с новой силой, и Лора, из каких-то одних ей ведомых соображений, стала убеждать Александра, что родившаяся к тому времени Гортензия появилась на свет на двенадцать дней раньше срока и никак не может быть его дочерью. Александр сгоряча обвинил Жозефину в измене и потребовал оформления раздельного проживания. История наделала много шума, и на репутации Гортензии на всю жизнь закрепилось клеймо незаконнорожденной.

Впоследствии Лора де Лонгпре вышла замуж за Артура Диллона, английского генерала на французской службе. У них родилось шестеро детей, старшей дочерью и была Элизабет-Франсуаза, которую родные звали Фанни. Во время Террора генерал был казнен на гильотине, Лора с детьми довольно долго жила в Англии, но потом вернулась во Францию, где, похоже, ей пришлось несладко. В 1807 году Жозефина назначила ей пенсию[24], а Фанни, которой исполнилось уже 22 года (по тем временам перестарок), начала подыскивать мужа. Девушка была высокой блондинкой с карими глазами, весьма привлекательной, если не считать длинного носа. Во всяком случае, она очень нравилась одному из сподвижников Бонапарта, генералу Анри-Гатьену Бертрану (1773–1844), но в качестве женихов рассматривались кандидатуры итальянских и немецких аристократов. В конце концов, все они по каким-то причинам отпали, и Наполеон заявил, что девушка выйдет замуж за графа Бертрана. Фанни, обладавшая «горячей и страстной натурой», вскипела:

– Как, государь! Бертран, Бертран! Почему не обезьянка папы римского?

Наполеон заявил, что через неделю он уезжает в Эрфурт, и бракосочетание должно состояться до его отъезда. Церемонию 16 сентября 1808 года устроили в замке Сен-Лё, принадлежавшем Гортензии, ставшей королевой голландской. Фанни получила хорошее приданое, а ее брачный контракт подписали не только Наполеон и Жозефина, но и самые видные деятели Империи, в частности, министр иностранных дел Талейран. По характеру Бертран был полной противоположностью своей жене, видимо, именно поэтому их семейная жизнь сложилась очень гармонично. Впоследствии она писала:

«Второго такого Бертрана нет на свете. Думаю, форма, в которой отливали таких людей, сломалась. Он совершенен во всех отношениях. Если хотите безупречного офицера и воплощение верности его повелителю – взгляните на Бертрана; хотите образец хорошего сына и родственника, нежного мужа и отца, искреннего друга и обаятельного человека в обществе – вы найдете образец сего, соединенный в нем!»

Бертран, который стал гофмаршалом, последовал за Наполеоном в ссылку на Эльбу, а затем на остров Св. Елены. Однако, когда Фанни на борту «Нортумберленда» узнала, куда направляется корабль, она ворвалась в каюту Наполеона и закатила истерику, а потом попыталась выброситься за борт. Ее будто посетило предчувствие, как тяжело достанется ей жизнь на острове, где она, в дополнение к уже имевшимся троим детям, родила сына Артура и страдала от частых выкидышей. Бертраны жили в отдельном доме напротив виллы Лонгвуд, но Фанни, в отличие от мужа, появлялась в жилище ссыльного крайне редко. Наполеон чуть ли не напрямую говорил ей, что она должна стать его любовницей, но Фанни наотрез отказалась. Император заявил ее мужу, который занес эти слова в свой дневник:

– Вы должны были бы проституировать свою жену. Именно вы должны принимать решение за нее!

Фанни не сдалась, избегала его общества, но присутствовала вместе с детьми при последних минутах жизни императора. Последним словом, которое он произнес немеющими губами, было:

– Жозефина…

Новость о смерти Наполеона достигла Англии только через два месяца, до венского двора – еще через десяток дней. Когда сыну усопшего сообщили о смерти отца, он разразился рыданиями и несколько дней пребывал в подавленном состоянии. Мария-Луиза, герцогиня Пармская, получив известие о смерти мужа через пару дней отправилась в оперу на «Севильского цирюльника». Широко известна ее реакция, изложенная в письме Виктории де Кренквилль.

«Я не могу забыть, что он был отцом моего сына и, вопреки общему мнению, относился ко мне совсем не плохо, а на большее в политическом браке рассчитывать и не следует. Поэтому известие об его смерти чрезвычайно меня огорчило, и хотя надо радоваться, что он окончил свою несчастную жизнь по-христиански, я бы предпочла, чтобы он жил еще долго и счастливо, только вдали от меня».

Для бонапартистов ранняя кончина императора стала тяжким ударом и внесла неоценимый вклад в создание наполеоновской легенды, подарив образ полководца-мученика, доведенного до преждевременной смерти невыносимыми условиями ссылки. Второй, не менее сокрушительный удар, постиг бонапартистов в 1832 году со смертью «Орленка», сына императора. Им казалось, что теперь их надежды на восстановление наполеоновской империи окончательно погребены.

Бонапарты не слишком горевали по поводу смерти главы семейства, тем более, что им вышло послабление наложенных на них ограничений, они могли теперь более свободно передвигаться по Европе и делать попытки хотя бы частично отвоевать утраченную собственность. Приемная дочь Наполеона, Гортензия, бывшая королева голландская, как подобает истинно светской даме, полгода носила по отчиму в высшей степени элегантный траур: черное платье, белую шляпу с черным пером и нитку черного жемчуга, доставшуюся ей в наследство от императрицы Жозефины. Невзирая на то, что ее главным увлечением оставалась музыка и дилетантское сочинение романсов, она тщательно следила за тем, чтобы ее сын Луи-Наполеон получил хорошее образование.

После кончины Бонапарта Бертран в октябре 1821 года был амнистирован, ему вернули титулы и имущество. Семья возвратилась во Францию, где Фанни родила еще одного сына и скончалась в 1836 году от рака груди. В 1840 году граф Бертран и его сын Артур отправились на остров Св. Елены, чтобы вывезти во Францию прах Наполеона для его торжественного захоронения в часовне Дома инвалидов. К этому времени во Франции выросло новое поколение, не изведавшее жизни при военной диктатуре и возмечтавшее о возрождении господства в Европе под знаменем великого вождя. Созданная им наполеоновская легенда росла как на дрожжах, и ей в полной мере воспользовался сын Гортензии, совершивший государственный переворот и ставший императором Наполеоном III.

Братья и сестры

– Моя семья – мне не помощники, у моих родных безумное честолюбие, расточительные вкусы и никаких талантов, – так, по свидетельству А.-О. Коленкура, высказался о своих братьях и сестрах Наполеон Бонапарт. Но укоренившаяся на генетическом уровне итальянская преданность своему роду не позволяла ему отказаться от этой обузы, которую он не переставал тащить на себе даже тогда, когда его близкие в открытую предавали его.

Почти все Бонапарты унаследовали привлекательную внешность родителей и неуемную страсть Карло к роскоши и похождениям на стороне. Да и положение обязывало – возведенные могущественным братом в статус повелителей вассальных государств, они не могли удержаться от использования всех благ, неограниченный доступ к которым теперь открывался им. Власть развращает, – и они требовали от брата все большего и большего. Но и Наполеон порой совершенно бесцеремонно вмешивался в самую интимную сферу их существования, стараясь заставить строить свою жизнь по строго установленным лично им правилам.

Жозеф, король обеих Сицилий и Испании

Старший из Бонапартов, Жозеф, волею брата стал обладателем аж двух королевских корон, но благодарной памяти у своих подданных явно не оставил. 30 марта 1806 года согласно указу Наполеона он был провозглашен королем Неаполя и обеих Сицилий[25]. Еще в конце декабря 1805 года Жозеф получил назначение на пост главнокомандующего военными силами, перед которыми ставилась задача изгнать из Неаполя короля Фердинанда IV Бурбона и его супругу Марию-Каролину, сестру казненной во Франции Марии-Антуанетты. Известно, что старшего брата Наполеона никогда не привлекало воинское дело, он предпочитал вести жизнь богатого землевладельца в своем замке Мортфонтен, земли которого всячески украшал и облагораживал. Разумеется, это назначение для Жозефа, занимавшегося доселе чисто дипломатической работой, имело совершенно фиктивный характер, ибо все основные тяготы кампании легли на любимого маршала Наполеона, Андре Массена. Король Фердинанд IV в спешке бежал на Сицилию, а Жозефа неаполитанцы, жадные до всякого рода новизны, поначалу восприняли довольно благосклонно.

Он тут же начал проводить кое-какие реформы в духе просвещенного абсолютизма, стремясь превратить весьма отсталое полуфеодальное королевство в более современное по образцу Франции. Это завоевало ему любовь либерально настроенной части общества. Но короля без свиты не бывает, и основные силы и средства Жозеф положил на завоевание благосклонности аристократии. Для этой цели были капитально обновлены убранство и обстановка королевского дворца в Неаполе и огромной летней резиденции в Казерте, что позволило устраивать приемы и балы с тем шиком, какого не ведали Бурбоны. Это обошлось в немалые деньги, но придало истинно столичный блеск провинциальному неаполитанскому двору.

Его супруга Жюли предпочла остаться в Париже, где с большим вкусом принимала участие в дворцовых церемониях в ранге полноправной королевы. Общеизвестен тот факт, что Жозеф женился на ней исключительно из-за любви к ее богатому приданому, которым сумел распорядиться чрезвычайно разумно, постоянно увеличивая свое состояние. Что же касается сердечных склонностей, то он себя не сдерживал до такой степени, что давно приобрел во Франции репутацию настоящего ловеласа. Как и большинство светских людей, он был неравнодушен к чарам молоденьких актрис, но не пренебрегал и замужними дамами, в частности имел роман с женой дипломата из Нидерландов. Находясь в 1804 году в лагере в Булони, он влюбился в Адель Фаньян, разбитную молодуху из Дюнкерка, которая побывала в постели нескольких генералов, включая маршала Сульта.

В Италии Жозефа неимоверно раздражало, что брат слал ему бесчисленные инструкции, как следует поступать по тому или иному поводу. Дабы избавиться от точившей его исподволь досады и скрасить одиночество, он для начала вступил в связь с женой одного из своих адъютантов, Элизабет Дозолль. Эта интрижка продлилась целый год, вплоть до отъезда дамы во Францию. Но параллельно король завел роман с красавицей-аристократкой из древней семьи, восходившей к римским патрициям, Марией-Джулией, дочерью камергера, князя Колонна ди Стильяно. Она уже три года состояла в браке с герцогом Джанджироламо д’Атри, но предпочла стать фавориткой короля. Греховодники пытались скрыть эту связь, что оказалось делом нелегким, ибо в результате на свет появились сын Джулио (1807) и дочь Тереза (1808), вскоре скончавшаяся. Страсть Жозефа к Марии-Джулии была настолько сильна, что он подарил ей обширные казенные земли стоимостью 472 тысячи дукатов. Как издавна было заведено у итальянцев, король уделял большое внимание покровительству искусствам, сделал кое-что для облагораживания Неаполя и закатывал роскошные празднества, чем снискал себе некоторую популярность. Королева Жюли приехала в Неаполь лишь на непродолжительное время в 1808 году, да и то по указанию Наполеона, ибо брожения в королевстве грозили восстанием

Но после двух лет относительно успешного правления в Неаполе Жозефу пришлось по предложению брата переместиться в Испанию, где случился настоящий кризис королевской власти, в результате чего все монархическое семейство было вывезено во Францию, а один из Бонапартов, посаженный на трон, должен был превратить страну в очередного безмолвного вассала Франции. Но из этой затеи ничего не вышло. В Испании вспыхнуло настоящее народное восстание, и началась затяжная ожесточенная партизанская война против французов, продлившаяся шесть лет.

Жозеф сразу сумел оценить обстановку и в одном из первых писем сообщил своему брату:

«Никто не говорил вашему величеству истинную правду… Остается фактом, что ни один испанец не находится на моей стороне».

Все попытки завоевать доверие новых подданных разбивались о фанатизм испанцев, видевших в французах еретиков, отправивших папу римского в заточение. Про Жозефа тут же распустили слухи, что он является горьким пьяницей, хотя именно этим пороком тот не страдал. Зато он очень неплохо поживился в Испании: когда в 1814 году король испанский вернулся в отечество, то обнаружил, что его сокровищница пуста. Впоследствии Жозеф потихоньку распродавал кое-что из похищенных сокровищ, в частности, княгиня Татьяна Васильевна Юсупова в 1826 году, «при невыясненных обстоятельствах», купила за 300 000 рублей знаменитый бриллиант «Полярная звезда» и прославленную жемчужину «Перегрина», весом в 134 грана, изображенную на многих портретах женщин из испанской королевской семьи. Но слухи упорно утверждали, что эти драгоценности были частью добычи Жозефа при правлении в Испании. Он не упустил случая поживиться и ценными полотнами испанских художников, но их пришлось бросить при срочном бегстве из страны.

Жене брата Луи, королеве Гортензии, Жозеф подарил другую жемчужину, весом в 203 грамма. Та завещала ее сыну, Луи-Наполеону, будущему Наполеону III. Нуждаясь в средствах для восстановления империи, политик продал жемчужину английскому маркизу Аберкорну. В семье Аберкорна жемчужина просуществовала более века, но затем была реализована на аукционе в Нью-Йорке. Покупателем стал известный актер Ричард Бертон, подаривший этот раритет своей жене, кинозвезде Элизабет Тейлор. Впоследствии жемчужина чуть было не погибла в пасти собачки актрисы, пытавшейся разгрызть ее. После этого курьезного случая жемчужину прикрепили к ожерелью из бриллиантов, рубинов и жемчуга, специально изготовленному для этой цели фирмой «Картье». В 2011 году, после кончины Элизабет Тейлор, оно было продано с аукциона за 11,8 миллиона долларов.

Пересказ о перипетиях правления Жозефа в Испании целиком повторил бы описание неудачной военной кампании Наполеона на Пиренейском полуострове. Как принято выражаться, французы завязли в Иберии, и никакие попытки навязанного короля убедить испанцев в его благих намерениях не помогали. Жюли вновь предпочла остаться во Франции, за что получила у новых подданных прозвище «отсутствующей королевы». Затянувшуюся отлучку жены Жозеф компенсировал романом с прекрасной маркизой Марией дель Пилар Монтермозо (1784–1869), красавицей, наделенной талантами музыкантши, певицы и поэтессы, к тому же антиклерикально и либерально настроенной дамы, всей душой приветствовавшей намерения французов принести прогресс в этот отсталый уголок Европы.

Маркиза с детства жила в Витории, на земле басков, и с юных лет свободно говорила как на кастильском наречии, так и на баскском языке, а также еще на французском и итальянском. Ее отец и муж (в 16 лет ее выдали замуж за маркиза де Монтермозо, на 17 лет старше девушки) были членами Королевского баскского общества, и Мария с раннего отрочества впитала в себя идеи Просвещения. История знакомства маркизы с Жозефом произошла весьма оригинально. Когда он понял, что оставаться в Мадриде опасно, то выбрал в качестве местопребывания своего двора Виторию, как город близкий к французской границе. Короля Испании разместили в недавно отреставрированном дворце маркизов де Монтермозо, обладавшим прекрасным садом, – редкость в Испании. Хозяева по такому случаю потеснились и переехали в другой дворец поблизости. В своем новом жилище Жозеф, не пропускавший мимо себя ни одной юбки, положил глаз на хорошенькую воспитательницу единственной дочери хозяев и начал усиленно обхаживать ее. Богобоязненная, но бедная девушка не устояла, когда Жозеф в обмен на девственность предложил ей 200 золотых. Новость произвела в полунищей Витории настоящий фурор, а маркиза по этому поводу изволила выразить неподдельное изумление:

– Как это странно, что человек столь высокого ранга опускается до ласк девицы столь низкого происхождения, – и приложила все усилия к тому, чтобы ее родина не ударила в грязь лицом, снабдив нового короля любовницей из числа достойнейших дочерей отечества.

Маркиза стала одной из первых «офранцузившихся» аристократок Испании, поддерживавшей завоевателей. Вела она себя соответственно, разъезжала в золоченой карете, запряженной восьмеркой лошадей, а горожане с нескрываемым наслаждением распевали ей вслед похабную песенку. Муж проявил наивысшую степень деликатности, за что был пожалован званием камергера, титулом испанского гранда и произведен в кавалеры ордена Испании. Жозеф купил за 300 тысяч франков дворец Монтермозо, по случаю чего Наполеон ядовито высказался, что строение не стоит таких денег даже с маркизой в придачу. Все это совершенно не значило, что маркиза безраздельно царила в сердце Жозефа. Он, по привычке, не гнушался затаскивать в свою постель всех, кто попадался под руку, вдовую графиню Сан-Хосе де Харуко, жен людей из своего окружения: камергеров, генералов, военных комиссаров. Одна из его «испанских» любовниц, мадам Сари, жгучая креолка с Кубы, жена морского офицера-корсиканца, впоследствии вместе с мужем заведовала хозяйством в его американском поместье Пойнт-Бриз. В 1811 году Жозеф отправился в Париж для присутствия на крестинах сына Наполеона и заодно попытки (безуспешной) защитить интересы своих новых подданных. Его сопровождал маркиз де Монтермозо, который внезапно скончался в Париже, и прекрасная Мария стала вдовой.

Командование Жозефа вооруженными силами в Испании было чисто номинальным, ибо посланные туда маршалы занимались собственным обогащением и предпочитали подчиняться напрямую Наполеону, ни в грош не ставя мнение недееспособного короля. 21 июня 1813 года сражение с англичанами под Виторией, затеянное по настоянию Жозефа, было проиграно. Ему пришлось улепетывать столь стремительно, что он бросил на месте столовое серебро, коллекцию испанской живописи и казну для расчетов с военными – 27 тысяч франков. Но, к чести его будь сказано, Жозеф успел прихватить с собой маркизу де Монтермозо. Та поселилась во Франции, причем сумела собрать вокруг себя небольшой двор из лиц, поддерживавших короля-француза во время его правления, так называемых «жозефинос». Она попробовала было обосноваться в Париже, но против этого выступили Наполеон и Жюли, так что ей пришлось поселиться в Беарне, в замке Каресс. Жила маркиза за счет доходов от испанских имений и со временем скопила одно из самых больших состояний во Франции. В 1816 году она вышла замуж за французского офицера Амедео де Карабен, с которым прожила до конца своих дней, посвятив себя благотворительности.

Жозефу же оставалось только возвратиться во Францию в свое любимое поместье Мортфонтен, превратившееся в центр собрания семьи Бонапартов. Как это ни странно, там проживала и Дезире, которая, невзирая на приказ Наполеона покинуть Францию, осталась в Париже. Ее муж, избранный кронпринцем Швеции, теперь командовал одной из четырех армий, готовившихся вступить во Францию.

Наполеон затеял новую комбинацию – посадить на трон Испании изгнанного народом принца Фердинанда Бурбона, предварительно женив его на тринадцатилетней дочери Жозефа Зенаиде. Отец кандидатки выступил против этого плана, но согласился отречься от престола только при условии, что сохранит за собой титул короля. Ему присвоили звание генерал-лейтенанта и назначили губернатором Парижа. В процессе агонии империи Наполеон засыпал брата письмами, исполненными самых оптимистических заверений:

«Сегодня я в такой же степени хозяин положения, как и при Аустерлице!»

Но Жозеф, похоже, не собирался геройски защищать Париж. Сначала он отправил на запад Жюли с детьми, а затем сбежал и сам. После отречения Наполеона разжалованный губернатор вместе с женой уехал в Швейцарию, где купил поместье близ Лозанны. Считается, что он был самым богатым из Бонапартов, ему приписывали состояние в 25 миллионов франков. Во время пребывания Наполеона на Эльбе, Жозеф активно переписывался с ним, сообщая о положении дел на материке, а также о заговорах, которые возникали против бывшего императора – очень многие предпочли бы видеть его мертвым. Получив известие о побеге брата с Эльбы, он уже через два дня после него прибыл в Париж, где занял свое место в палате пэров. Когда Наполеон выехал из столицы, чтобы произвести пробу сил к югу от Брюсселя, Жозеф и Люсьен остались в Париже, пытаясь сохранить единство в обществе его политических сторонников.

После разгрома при Ватерлоо Наполеон был вынужден вторично отречься от престола и выехал в Рошфор. Жозеф последовал за ним. С годами сходство между братьями во внешности стало разительным, и Жозеф предложил поменяться местами. В таком случае Наполеон в его одежде мог бы отбыть в Америку на бриге, зарезервированном для Жозефа, а брат в его личине мог бы предпринять попытку прорваться через заслон британских судов в Атлантике. Наполеон отказался, положившись на благородство англичан, и сдался капитану Мейтленду с корабля «Бельрофон». Когда Жозефу сообщили об этом, он отплыл в Чарльстон в одиночестве – Жюли по слабости здоровья отказалась пересекать Атлантику.

Жизнь в Новом Свете

Прибыв в Америку, отставной король купил себе огромное поместье Пойнт-Бриз в Нью-Джерси на берегу реки Делавэр. Некоторое время особняк графа Сюрвилье (так именовал себя теперь Жозеф) считался самым красивым в Америке после Белого дома. Огромную площадь (7,2 км2) облагородили садоводы-пейзажисты, засадив ее диковинными растениями, заселив ручными оленями и редкими птицами в вольерах. Убранство дома вызывало самый неподдельный восторг. Мраморные камины, мебель из акации и красного дерева, украшенная вставками из позолоченной бронзы, мраморные статуи, ковры и гобелены, вазы из порфира, хрусталь, библиотека в 8 тысяч томов и огромное количество картин – общим счетом 12 000. Разумеется, среди них было немало произведений второго и даже третьего разряда, но среди лучших трудно было назвать какого-либо отсутствующего признанного мастера кисти. Рафаэль, Корреджо, Веронезе, Тициан, Веласкес, Мурильо, Ван Дейк, Леонардо да Винчи, Рубенс, Пуссен – какие из них были куплены, а какие украдены? Естественно, присутствовал современный Давид с его монументальным полотном «Переход Наполеона через Альпы». Жозеф охотно давал произведения искусства для выставок в Академии изящных искусств Филадельфии[26], единственным исключением было полотно Тициана «Тарквиний, замышляющий обесчестить Лукрецию», которую чопорные блюстители нравственности упорно отказывались выставлять на всеобщее обозрение.

К Жозефу на некоторое время приезжали дочери, которые вышли замуж за своих двоюродных братьев: Зенаида-Летиция – за сына Люсьена[27], Шарлотта-Наполеона – за сына Луи. Но Жозеф совершенно не скучал в американской глубинке. Следует напомнить читателю, что он был вторым в линии престолонаследия молодой династии Бонапартов после сына Наполеона, малолетнего Франсуа-Жозефа-Шарля, томившегося практически в заключении под опекой своего деда, австрийского императора Франца I в Вене. Жозеф привечал всех навещавших его бонапартистов, оказывая им посильную помощь и поддерживая, насколько это было возможно из далекого далека, соответствующие настроения в Европе. Ему будто бы предлагали короноваться императором Мексики, но он отказался, заявив:

– Берегите демократию Мексики, этот дар небес!

Его часто навещали видные американские деловые и политические особы, он также активно приумножал свое состояние, но самым сладостным занятием было пребывание в обществе прекрасной Аннетт Сэвидж. Она родилась в Филадельфии в семье скромных квакеров, которые умудрились породниться с индейцами из рода принцессы Покахонтас. Доказательством тому служила роскошная грива черных волос девушки. Дела у семейства шли далеко не блестяще, и ей пришлось наняться продавщицей в галантерейный магазин, где ее и обнаружил Жозеф, зашедший туда купить пару подтяжек. Бывший король поселил ее в одном из домов поместья (для расширения земель он прикупил с десяток прилегавших к участку ферм, жилые помещения которых использовал для хранения своего грандиозного имущества).

В 1821 году Аннет родила ему дочь, которая вскоре умерла, в 1822-м – вторую девочку, окрещенную Каролиной. Жозеф любил разнообразие, американка со своим квакерским складом ума быстро надоела ему, и в 1824 году он выдал ее замуж за одного из своих французских приближенных, Шарля Лафоли, разумеется, снабдив бывшую фаворитку хорошим приданым. Он и далее финансировал воспитание Каролины и обеспечил ей приданое, выдав в 17 лет за полковника Зебулон-Хауэлла-Бентона, двоюродного брата писателя Фенимора Купера. Брак был неудачный, из семерых детей выжила только дочь Жозефина.

Когда на троне Франции воцарился Наполеон III, Каролина Бентон подхватила дочку и объявилась в Париже, где припала к стопам императора со слезной мольбой о помощи. Молодая женщина была как две капли воды похожа на отца, в результате чего получила пенсию, а дочь была принята в штат фрейлин императрицы Евгении. К сожалению, когда Вторая империя рухнула, дамам пришлось вернуться в Штаты, где их следы затерялись.

Жозеф отделался от Аннетт вовсе не для обращения к добродетельному образу жизни, а чтобы предаться новому увлечению в лице очаровательной француженки Эмили Эмар. Она была моложе его на 27 лет и состояла в браке с бывшим гусарским офицером Феликсом Лакостом. Он приходился племянником генералу Лакосту, некогда служившему под началом Жозефа в Испании, что послужило основанием для сближения этой семейной пары с бывшим королем.

Эмили родилась в 1798 году в семье парижского оценщика – чрезвычайно прибыльное занятие в те времена, – и получила то отличное образование, которое могло быть доступно барышне из состоятельной буржуазной семьи. В 1819 году она вышла замуж за Феликса Лакоста, с которым вела вполне светскую жизнь, не чураясь литературных кругов, в которых тогда вращались, помимо прочих, знаменитый журналист и политик Эмиль де Жирарден, поэт Беранже и подающий большие надежды молодой писатель Проспер Мериме. Можно сказать, что Эмили могла претендовать на роль музы многообещающих талантов зарождающегося романтического течения.

Но Феликс, не видя для себы перспективы в военной службе, решил сменить блестящий мундир гусара на неброский сюртук делового человека и стал компаньоном в торговой компании «Годар и Жакмон», по делам которой был вынужден отправиться на остров Сан-Доминго. Впервые он встретился с Жозефом именно по делам, затем в июле 1824 года представил ему свою жену. Тот ловко воспользовался присутствием в Пойнт-Бризе своей дочери Шарлотты и предложил Эмили стать ее компаньонкой (молодые женщины были ровесницами). Можно представить себе, что ему не потребовалось много времени, чтобы завоевать благосклонность привыкшей получать знаки внимания парижанки: 22 марта 1825 года она разрешилась от бремени мальчиком, которого окрестили Феликс-Жозеф в честь отцов, родного и крестного.

Феликс открыл в Нью-Йорке свое бюро, супруги прожили в этом городе пару лет перед возвращением на родину, поддерживая весьма тесные отношения с Жозефом. Обретя вновь радости парижской жизни, Эмили по давней привычке зачастила в литературные салоны и стала любовницей Проспера Мериме. Слухи об этом дошли до мужа, который в гневе вызвал писателя на дуэль, но дело обошлось легким ранением, от которого писатель быстро оправился. После этого нашумевшего скандала супруги перешли на раздельное проживание. Эмили поддерживала оживленную переписку с Жозефом, поверяя ему все свои горести и радости, а также сообщая новости о сыне:

«Его личико очаровательно. Он похож на вас. Характер у него схож с вашим».

После того, как ее роман с Мериме завершился, она вступила в связь с родственником Феликса Лакоста, Луи-Эдмондом Антуаном, от которого родила сына Луи-Эдмонда Дюранти (1833–1880), будущего писателя и критика-искусствоведа, более известного как друга живописца-импрессиониста Эдгара Дега. Жозеф в своем завещании отказал Эмили 10 тысяч долларов, что позволило ей безбедно прожить до конца своей жизни в 1879 году. Император Наполеон III, посвященный в тайну происхождения ее сына Феликса-Жозефа, пристроил его на теплое чиновничье местечко в городке Тионвилле.

Что же касается Шарлотты-Наполеоны Бонапарт, в компаньонках которой некоторое время состояла Эмили, судьба этой женщины, сложилась трагично. В 1827 году она вышла замуж за своего двоюродного брата, Наполеона-Луи Бонапарта, сына короля голландского Луи и Гортензии де Богарне. Но Наполеон-Луи, проживавший в Риме, вступил в тайное общество карбонариев, целью которого была борьба за изгнание из страны австрияков, пришедших на помощь папе римскому, ликвидацию монархии и создание единой итальянской республики по образцу французской. Он погиб то ли от пули австрияков, то ли, по официальной версии, поскольку клан Бонапартов старался избежать компрометации, пал жертвой эпидемии кори, свирепствовавшей тогда в Италии. В результате, Шарлотта осталась вдовой.

Она поселилась во Флоренции во дворце Серристори, где у нее был блестящий салон, который посещали все более или менее известные писатели и художники, буквально наводнившие Италию, начитавшись работ Стендаля. В нее влюбился чрезвычайно талантливый швейцарский художник Луи-Леопольд Робер (1794–1835), но был отвергнут и с горя покончил жизнь самоубийством. Шарлотта же завела роман с графом Потоцким, человеком, чрезвычайно несчастным в своей семейной жизни, и вскоре оказалась беременна. Чтобы скрыть рождение незаконного ребенка, она в марте 1838 года отправилась в Геную, но роды начались по дороге. Местный лекарь не смог оказать ей качественную помощь, и бывшая испанская инфанта скончалась в жалкой итальянской деревушке. Жена и дочери Жозефа Бонапарта навеки упокоились во Флоренции, в церкви Святого Креста. Сам глава семьи скончался в 1844 году в том же городе, но его останки были перенесены в Париж, в усыпальницу дома Инвалидов.

Люсьен, непокорный брат

В противоположность Жозефу, Люсьен Бонапарт, хотя и не отказывался от восторгов любви, но проявил редкую преданность своим законным женам. Он с детства страдал сильной близорукостью, которая навсегда сделала для него невозможной службу в армии. Ему пришлось учиться в духовной семинарии, но революция освободила его от вступления на стезю духовной карьеры, к которой он не чувствовал никакой склонности. Будучи прекрасным оратором, Люсьен стал председателем Совета пятисот и, как известно, сыграл решающую роль в успешном исходе переворота 18 брюмера, сделавшего Наполеона Первым консулом. Но Люсьен почти всю свою жизнь проявлял непокорность по отношению к старшему брату, не желая подчиняться ни его советам, ни его требованиям.

В 1794 году он женился на сестре содержателя гостиницы Кристине Бойер, прелестном создании, но, по слухам, даже неграмотным. Девушка была бесприданницей, и Люсьен, предвидя возражения своей семьи, поступил очень просто: он подделал свое свидетельство о рождении, прибавив себе три года, что давало ему право вступать в брак без разрешения матери, и поставил родню перед свершившимся фактом. Этот прием настолько ему понравился, что в следующий раз, когда ему было необходимо обеспечить себе возрастной ценз для избрания в Совет пятисот, он без малейшего смущения прибавил себе сразу целых семь лет.

В 1799 году Люсьен попал в салон одной из самых прославленных хозяек Парижа – Жюльетты Рекамье (1777–1849), жены банкира средней руки. Она была поистине замечательной личностью: хороша настолько, что заработала титул «красавицы из красавиц», не интеллектуальна, но очень умна и обладала несравненным даром привлекать в свой салон самых мыслящих людей эпохи. Люсьен безумно влюбился в нее, начал засыпать пылкими письмами, которые подписывал «Ромео». Надо сказать, что мадам Рекамье при всей своей привлекательности имела репутацию, так сказать, «королевы-девственницы»[28], она очень искусно превращала любовное поклонение мужчин в прочные дружеские отношения. Хотя Люсьен долго осаждал ее, но был вынужден, в конце концов, отступить. Его брат весьма своевременно вернулся из Египта и подключил его к подготовке переворота, в котором Люсьен сыграл решающую роль. Описывая в письме мадам Рекамье грозивших ему убийц, в день переворота требовавших смерти его брата, он писал:

«В этот высокий момент ваш образ предстал передо мной!.. Последние мои мысли были о вас!»

Вскоре Люсьен понял, что дело его безнадежное, и отправил Жюльетте прощальное письмо на 13 страницах. Он также остался ее другом, хотя после похорон первой жены, описывая свою скорбь, писал ей:

«Мое опечаленное сердце бьется лишь при звуке голоса Жюльетты…»

Наполеон также не остался равнодушен к красоте мадам Рекамье, о чем заявлял ей весьма недвусмысленно, но та делала вид, что не понимает его намеков. В ее салоне царили оппозиционные настроения, которые лишь усилились после того, как из Франции была выслана мадам де Сталь, имевшая репутацию самой умной женщины Европы. Став императором, Наполеон предложил Жюльетте место фрейлины Жозефины, естественно, она отказалась. Императору вскоре представился удобный случай для мести: банкир Рекамье испытывал финансовые затруднения и обратился за ссудой в миллион франков к Французскому банку. Естественно, подобные суммы выдавались лишь с ведома императора, и Наполеон не отказал себе в удовольствии отомстить неприступной красавице. Когда маршал Жюно, по-дружески относившийся к Жюльетте, попробовал было замолвить словечко за ее мужа перед императором, тот ледяным тоном дал ему отповедь:

– Я не влюблен в госпожу Рекамье и не прихожу на помощь негоциантам, живущим на шестьсот тысяч франков в год.

Позднее он не переставал мстить ей; когда ему донесли, что Жюльетта отправилась навестить ссыльную мадам де Сталь, на свет появился указа, запрещавший мадам Рекамье приближаться к Парижу менее чем на расстояние сорока лье. Жюльетта смогла вернуться в Париж только после падения Наполеона.

При консульстве Люсьен стал министром внутренних дел и успешно принял участие в фальсификации результатов плебисцита по одобрению новой конституции (якобы «за» проголосовали три миллиона человек, но более правдоподобной выглядела цифра 1,5 миллиона, ибо общество явно не проявляло энтузиазма по поводу переворота 18 брюмера). Но тут ему подставил ножку Фуше, начальник полиции, показавший Наполеону памфлет, в создании которого будто бы участвовал его брат. В наказание Люсьена в конце 1800 года отправили послом в Мадрид. Он уехал туда молодым вдовцом, ибо его жена Кристина в мае умерла. За свою короткую семейную жизнь она родила четверых детей, из которых выжили две дочери, Филистина-Шарлотта и Кристина-Ижипта[29]. Необычность второго имени младшей дочери объясняется тем, что в 1798 году Наполеон отправился в египетскую кампанию.

В Испании Люсьен всячески популяризировал деятельность французского посольства, привел в порядок особняк, изучал испанский язык, устраивал концерты и балы, присутствовал на заседаниях Королевской академии, оказывал помощь бедным художникам и ученым, уверяя брата, что затратил на это немало личных средств. Упоминается, что в Испании он составил себе большое состояние, но не объясняется, каким образом. Что же касается личной жизни вдовца, то Люсьен немедленно вступил в связь с женой престарелого камергера и мецената маркиза де Санта-Круз (1734–1802). Ему, так сказать, передал ее по наследству предыдущий посол Фердинан Гиллемарде, имевший с этой дамой длительный роман. Как со старым послом, так и с новым, маркизу де Санта-Круз, невзирая на сильную разницу в возрасте связывала горячая любовь к живописи.

Марианна (1763–1808) по рождению принадлежала к старинному богемско-немецкому роду графов Вальдштайн-Вартенберг, молодость провела в Вене, где и вышла замуж за маркиза, испанского гранда и кавалера ордена Золотого руна. В Мадриде она получила доступ к королевскому двору и усиленно занималась живописью под руководством художника Изидро Карнисеро. Она достигла таких успехов, что за портрет ее кисти ей было присуждено звание почетного директора Королевской Академии Сан-Фернандо и академика за заслуги. Муж заказал художнику Франсиско Гойе ее портрет в виде махи, причем художник сделал вариант меньшего размера для Гиллемарде. В дальнейшем Марианна посвятила себя миниатюре и преуспела в этом искусстве настолько, что получила звание академика за заслуги Флорентийской академии живописи и Римской академии Св. Луки. Люсьен всячески афишировал эту связь, что вызвало гнев его брата, изрекшего по этому поводу в письме к нему одно из своих знаменитых многочисленных высказываний, характеризовавших его презрительное отношение к женщинам:

«Женщины подобны палкам, облепленным грязью: стоит только прикоснуться к ним, непременно запачкаешься».

После возвращения из Испании Люсьен стал членом органа законодательной власти, Трибуната, куда внес два капитальных проекта законов о Конкордате[30] (чем завоевал дружбу папы римского) и об учреждении ордена Почетного легиона. Неизвестно, скучал ли он по испанской маркизе, но уже в июне 1802 года на балу у Александра де Лаборда, сына богатейшего банкира Людовика ХVI, молодого и праздного модника, встретил любовницу хозяина, Александрину Жубертон (1778–1855), урожденную Блешан, которая с первой же минуты раз и навсегда овладела его сердцем.

Александра была единственной дочерью содержателя склада табака в Кале. Она получила прекрасное (по тем временам) образование в монастыре для девочек среднего класса, основанном в Версале супругой Людовика ХV, королевой Марией Лещинской. По выходе из монастыря девушка вышла замуж за биржевого маклера Ипполита Жубертона, сына доктора, вакцинировавшего от оспы детей королевской семьи.

Профессионализм сына явно не дотягивал до компетентности его отца, ибо он быстро разорился и сбежал от кредиторов на остров Сан-Доминго, где умер от желтой лихорадки. Александрина осталась одна с дочерью на руках и без гроша. Но она обладала отнюдь не заурядной внешностью: современники в один голос восхваляли ее «совершенные формы», поклонник Элизы Бонапарт, поэт Луи де Фонтане, – «неземное очарование», портретистка Виже-Лебрён называла ее не иначе как «божественной», а художник Давид поспешил запечатлеть ее восхитительные черты.

Репутация у соломенной вдовы была несколько подмоченной – она вращалась в кругу так называемых «удивительных» и «невероятных», т. е. женщин и мужчин, исповедовавших самую последнюю моду, предпочитавших праздный образ жизни и весьма легкомысленно относившихся к вопросам нравственности. В конце концов, из этой же среды вышли виконтесса Роза де Богарне, превратившаяся в консульшу Жозефину Бонапарт, и царица моды Тереза Тальен, ставшая принцессой Караман-Шиме[31]. Надо же было женщинам откуда-то добывать средства на прожитье! В частности, в ту пору Александрина состояла в любовницах Александра де Лаборда. По свидетельству современников, Люсьен произвел на нее столь же глубокое впечатление, как и она на него. Тот начал действовать с молниеносной быстротой, более характерной для его брата.

В Париже Люсьен проживал в особняке Бриенн. Он арендовал дом рядом с ним и туда поселил Александрину с дочерью. Чтобы сбить с толку осведомителей Наполеона, неустанно следивших за Люсьеном, дом был снят за 500 золотых в год его личным лекарем Пуассом на свое имя. Некий каменщик Мужен построил подземный переход между двумя особняками, который начинался в картинной галерее особняка Люсьена и выходил во двор Александрины, так что любовники могли совершенно беспрепятственно встречаться тайно. Эта уловка помогла им держать свою связь в таком полном секрете, что, когда Александрина была буквально на сносях, они смогли тайно заключить брак у нотариуса. Буквально на следующий день Александрина родила их первого сына. Ничего этого не знал Наполеон, вызвавший Люсьена к себе и приказавший ему ехать послом в королевство Этрурию (большая часть великого герцогства Тосканского) и в ближайшем времени вступить в брак со вдовой королевой Марией-Луизой (1782–1824), дочерью испанского короля Карла IV. Неожиданная женитьба Люсьена шла вразрез с этими далеко идущими планами, Наполеон вышел из себя и стал издеваться над братом за то, что тот взял в жены потаскуху. На это Люсьен возмущенно заявил:

– Ты тоже женился на потаскухе, но моя-то – молодая и красивая!

Через некоторое время Наполеон сделал брату другое предложение: корону Италии в обмен на отказ от Александрины. Люсьен вспылил и принял решение уехать как частное лицо в Папскую область, ибо Пий VII предложил ему римское гражданство. Возможно, не менее чем отъезд непокорного брата Наполеона огорчил отъезд матери, ибо Летиция с тех пор явно предпочитала пребывание в Италии жизни во Франции с ее мудреным языком, трудности которого она так и не смогла одолеть. Мать семейства даже не сочла нужным почтить своим присутствием церемонию коронации, известно, что художник Давид изобразил ее на монументальном полотне по желанию сына. После коронации Наполеон издал указа, что за Люсьеном не закрепляется титул его императорского высочества и его дети не имеют права наследования императорского престола.

Люсьена это совершенно не огорчило, ибо Пий VII – который пользовался его услугами в качестве официального дипломата, – даровал ему в обмен на заем в 50 000 франков папский удел Канино, некогда принадлежавший роду князей Фарнезе. Поэтому в 1814 году Люсьен на совершенно законных основаниях стал князем Канино. Он вел прекрасную спокойную жизнь, наслаждаясь своими коллекциями картин, античностей и книг. Его семья росла, Александрина родила 12 детей (плюс 2 дочери от первого брака мужа и одна – жены), что не мешало ей писать многочисленные исторические и поэтические труды, так что духовная жизнь супругов была более чем наполненной. В 1807 году Наполеон вызвал Люсьена в Мантую и вновь стал предлагать ему короны либо Португалии, либо Италии, угрожая при отказе заключением в лечебницу для умалишенных Бисетр. Опять-таки, ценой был отказ от Александрины. Император даже соглашался, что она может проживать неподалеку от мужа, но считаться его любовницей. Люсьен наотрез отказался, однако, здорово перепугался.

В 1809 году Папская область была аннексирована и присоединена к королевству Италия. Папа оказался государственным узником в Савоне, Люсьен же попал под надзор французского военного комиссара. Он попытался бежать со всей семьей в Америку через Мальту, но был интернирован вместе с женой и детьми на четыре года в Англии. Он вел там образ жизни английского помещика, открыл свой дом для ученых, астрономов и соседей с литературными и художественными склонностями, причем отвергал все попытки англичан перевести его в стан врагов брата. Особое внимание Люсьен уделял воспитанию своих многочисленных детей. Братья примирились только во время Ста дней, и именно Люсьен составлял второе отречение императора. После этого он вернулся в Рим, где и закончил свои дни, в полном довольстве и спокойствии среди обширных коллекций произведений искусства, а его многочисленные потомки разлетелись по всей Европе.

Будущие поколения их отпрысков проявляли сильную склонность к занятиям литературой и науками, но среди них, пожалуй, большую известность во Франции приобрели внук Люсьена, принц Ролан Бонапарт и его дочь, принцесса Мари. После детства, проведенного в большой бедности, Ролан женился на сказочно богатой дочери Франсуа Блана, создателя казино Монте-Карло и отсюда славы и процветания княжества Монако. Огромное состояние рано умершей жены позволило ему всецело отдать себя исследованиям в области географии, которым он посвятил всю свою жизнь. Его единственная дочь Мари (1882–1962) в 1907 году вышла замуж за принца Георга Греческого, сына короля Георга I и его супруги, урожденной великой княжны Ольги Константиновны Романовой, породнившись, таким образом, с русскими царями и королями Великобритании, Испании и Дании.

Но светская жизнь мало прельщала ее, и, после ряда шумных внебрачных связей, принцесса Мари решила посвятить себя науке. В 1920 году она отправилась в Вену, чтобы изучать под руководством самого Зигмунда Фрейда столь модную теорию психоанализа. Она стала одной из его самых преданных учениц и немногих друзей. Именно Мари заплатила огромную сумму, позволившую спасти Фрейда от уничтожения нацистами, и щедро финансировала последний год его проживания в Лондоне. Мари Бонапарт основала Французское общество психоанализа, Французский институт психоанализа и «Французский журнал психоанализа», перевела на родной язык ряд трудов Фрейда. Она сама является автором ряда работ по садомазохизму, бессознательному убийц и сексуальности женщины.

Элиза, великая герцогиня тосканская

Неизвестно по какой причине – а, вполне вероятно, по той, о которой пойдет речь ниже в рассказе о Луи Бонапарте, – Элиза (1777–1820) не обладала привлекательностью своих братьев и сестер. Она была дурного телосложения, что называется, ширококостная, с некрасивыми конечностями. По воспоминаниям мадам де Ремюза, «те предметы, которые мы называем руками и ногами, выглядели так, будто их наугад прикрепили к ее телу… чрезвычайно неприятное телосложение». Ее совершенно не красило суровое, повелительное выражение лица, что еще более усугублялось резкой и высокомерной манерой держаться.

– У Элизы мужество амазонки и, подобно мне, она не переносит, чтобы ею управляли, – объяснял Наполеон.

Элиза получила хотя и незаконченное, но очень неплохое образование. С 1784 года она обучалась в самом престижном учебном заведении для неимущих девушек дворянского происхождения Сен-Сире, основанном еще морганатической женой Людовика ХIV, мадам де Ментенон. Видимо, оттуда она вынесла и любовь к театру, ибо там существовала традиция представлять трагедию Расина «Эсфирь», написанную по заказу основательницы специально для этого учебного заведения. Правда, Наполеону пришлось забрать сестру оттуда, когда в 1792 году Сен-Сир закрыли в Великую французскую революцию как институт чисто аристократический.

По бедности и малопривлекательной внешности Элиза, по меркам того времени, долго не выходила замуж. В конце концов, в 1797 году ей сделал предложение Феличе-Паскуале Бачокки, происходивший из обедневшей корсиканской дворянской семьи. Он с трудом дослужился до капитана при старом режиме, да и то после революции ему пришлось уволиться из армии. Наполеон прекрасно знал, что как офицер этот молодой человек ничего не стоит и отказывался давать согласие на этот брак, но его все-таки уломали. Исчерпывающую характеристику мужу Элизы дал впоследствии австрийский политик, князь Меттерних: «Бачокки – приличный человек, но демонстрирует полное отсутствие интеллектуальных способностей». Так он и прожил всю свою жизнь в тени влиятельной жены, закрывая глаза на ее измены и не отказывая себе в удовольствиях на стороне.

Элиза, единственная из сестер Наполеона, обладала политической властью. Когда, по мере его восхождения, она впервые переехала жить в Париж, то проживала вместе с семьей Люсьена. Их обоих чрезвычайно влекло к себе искусство, в особенности, театр, и в столице у них был салон, который посещали художники Давид и Гро, писатель Рене де Шатобриан, а также поэт Луи де Фонтане, по слухам, ее любовник. Люсьен писал в 1801 году:

«Элизу совершенно захватили ученые. Ее дом – это судилище, куда авторы приходят получить приговор».

Луи де Фонтане будто бы мало подходил на роль любовника: маленького роста, толстенький, на 20 лет старше Элизы, однако же встает вопрос, каким образом ему удалось получить так много милостей от Наполеона? Депутат, председатель законодательного корпуса, сенатор, граф, Великий магистр университета с дополнительным жалованьем 60 000 франков, – здесь дело явно попахивало высоким заинтересованным покровительством. Невзирая на поэтический склад души, Фонтане очень хорошо осознавал силу лести, которой переполнены его письма к Бонапартам. Вот что писал он Люсьену, сообщая о предстоящих родах своей жены:

«Если родится сын, он будет обладать вашим гением; если дочь – добродетелями вашей сестры».

Интеллектуальные устремления Элизы заходили настолько далеко, что она даже собиралась основать общество женщин-литераторов, но тут дела ее брата пошли в гору, и оказалось, что политика выглядит намного привлекательнее и ощутимо выгоднее. Когда Наполеон стал императором, Элиза была расстроена, что не получила титул «ее императорского высочества», но вместе с Каролиной сумела добиться вожделенного отличия. В виде вознаграждения брат сделал ее сначала княгиней Лукки и Пьомбино, где она действовала вполне как просвещенная правительница, способствовала развитию промышленности и сельского хозяйства, в частности, разведению шелковичных деревьев, покровительствовала искусству и литературе, возродила мраморные каменоломни Каррары и для начала заказала выдающемуся скульптору Антонио Канове изваяния всей императорской семьи. Когда все Бонапарты были увековечены, менее именитые ваятели взялись за наполеоновских маршалов, а далее было налажено производство из этого благородного камня чисто утилитарных изделий. Придворным скрипачом, как в Лукке, так потом и во Флоренции, состоял великий Никколо Паганини, с которым у княгини, по его собственному признанию, был довольно длительный роман. Бачокки в звании генерала командовал вооруженными силами и брал у Паганини уроки игры на скрипке.

Если уж зашла речь о любовниках Элизы, то прежде всего достоин упоминания Лесперю, бывший секретарь маршала Бертье, которого направили в Лукку советником в помощь Элизе. По бедности – цивильный лист княгини был столь скуден, что она не могла позволить себе нуждающихся любовников, – она вступила с ним в связь, ибо этот каприз практически ничего ей не стоил. Лесперю честно отрабатывал свое жалованье, давал ей советы по управлению и финансам, писал проекты указов и отчетов. Роман продлился всего полтора года, ибо Наполеон отозвал исполнительного служаку, чтобы назначить его управляющим завоеванной Силезией. Однако Лесперю имел дурное обыкновение довольно откровенно рассказывать о том, как Элиза на пятачке площадью в несколько квадратных километров подражала манере правления Наполеона, корчила из себя Семирамиду, изучала Макиавелли и проявляла все склонности к деспотизму. Тяготение к роскоши у нее было такое же, как и у всех Бонапартов: в одной только Лукке она отремонтировала и меблировала для своей семьи пять дворцов, блиставших истинным великолепием.

После отъезда Лесперю Элиза обзавелась постоянным фаворитом, конюшим Бартоломео Ченами, с внешностью итальянского тенора, прекрасными манерами и редкими способностями источать самую подобострастную лесть. Он стремительно вырос до Великого конюшего, а затем до генерального директора народного образования. Княгиня выхлопотала для него Золотой орел ордена Почетного легиона, назначила пенсию в 40 тысяч франков и передала хороший кусок от конфискованной церковной собственности, что сделало его одним из самых богатых людей Лукки. Невзирая на такие слабости сердца, Элиза настолько умело управляла своим небольшим уделом, что в 1809 году Наполеон сделал ее великой герцогиней тосканской.

Во Флоренции она устроила свой двор во дворце Питти, этом средоточии шедевров искусства, резиденции великих герцогов тосканских и их предшественников, выдающихся меценатов из рода Медичи. Элиза явно стараясь соперничать с неаполитанским двором ее сестры Каролины. Однако, Бачокки было указано на подобающее ему место: во всех церемониях он шел, отставая на несколько шагов от супруги. Ему было предписано жить во дворце Крочетта, в котором некогда размещали почетных гостей герцогов Медичи, где теперь Бачокки держал свой небольшой двор. По свидетельствам современников, нравы там были весьма свободными, напоминая двор Людовика ХV и его пресловутый «Олений приют». На публике же супруги изображали из себя сплоченную любящую чету, в особенности, когда вечером восседали в главной ложе театра вместе с принцессой Наполеоной и Бачокки оказывал супруге мелкие знаки нежного внимания.

Став великой герцогиней тосканской, Элиза не отправила в отставку своего фаворита Ченами, но стала позволять себе кратковременные увлечения, которые, естественно, не скрылись от глаз местных злоязычников. Ходили сплетни о молодом паже, на которого она положила глаз, но как-то застала его стоящим на коленях перед известной красавицей Флоренции, графиней Монтекатини, после чего юношу отправили с маршевым полком на войну. Говорили и о коммерсанте Эйнаре, о племяннике маркиза Луккезини[32] и бароне де Капелла, префекте Легорна. Слухи насчет барона дошли до ушей императора, и тот счел нужным перевести его в другое место. При всем том, Элиза завела французскую труппу, членам которой было под страхом увольнения вообще запрещено вступать в какие-либо интимные связи, а, чтобы им от скуки не лезли в голову неподобающие мысли, их обязали целый день зубрить роли, которые им вряд ли было суждено когда-либо сыграть.

Подданные не любили Элизу за попытки «офранцузить» их и поддерживать военные устремления ее братца налогами и поставкой рекрутов. К тому же она закрыла все те монастыри, которые не имели при себе либо учебных заведений, либо странноприимных[33] домов, и конфисковала их собственность. Следует упомянуть, что Элиза, которая вовсе не блистала красотой, со временем потеряла всякие остатки привлекательности: цвет ее лица с оливковым оттенком со временем стал «желтушно-желтым», фигура еще более костлявой, волосы настолько вылезли, что ей пришлось носить шиньоны из кос своих подданных-крестьянок. В отличие от сестер, настоящих щеголих, она мало интересовалась нарядами, во всем полагаясь на свою парижскую портниху. Та раз в месяц присылала ей пару платьев и несколько шляпок, так что Элиза в год тратила на одежду меньше денег, чем порой стоило одно платье Полины.

Когда в 1814 году наступил крах Империи, она заявила брату, что, лишенная средств защиты и окруженная врагами, больше ничего не сможет сделать для него, а лишь будет преследовать интересы собственной семьи. В марте 1814 года она, беременная, с мужем была вынуждена бежать из Тосканы, причем попытки прихватить с собой кое-что из серебра и украшений интерьера дворцов потерпели неудачу. В августе бывшая великая герцогиня тосканская родила долгожданного сына Фредерика (два предыдущих скончались в младенчестве), как высказался один из остряков, «как раз в то время, когда она не испытывала нужды в наследнике». Во время Ста дней австрияки даже заключили Элизу в крепость Брюнн. В конце концов, она под именем графини Компиньяно поселилась близ Триеста, где предалась своему любимому занятию, покровительствовать искусству и театру. Она даже профинансировала археологические раскопки, при посещении которых в 1820 году заболела и умерла. Судьба ее детей, Элизы-Наполеоны и Фредерика, сложилась таким образом, что потомства после себя они не оставили.

Луи, король голландский

История жизни Луи (1778–1844), четвертого из братьев Бонапартов, интересна по сравнению с другими отпрысками Карло и Летиции, пожалуй, вдвойне или даже втройне. Во-первых, потому, что он сильно отличался от всех прочих; во-вторых, потому, что был женат на дочери Жозефины, Гортензии де Богарне, и, в-третьих, потому что официально считался отцом императора Наполеона III, предпринявшего грандиозную попытку возродить и закрепить в веках славу династии Бонапартов. Пожалуй, его связывали с Наполеоном более тесные узы, нежели со всеми остальными членами семьи.

Когда молодой офицер по окончании военного учебного заведения прибыл к месту своего назначения, он привез с собой Луи, чтобы одним ртом в нищей семье его овдовевшей матери стало меньше. Наполеон поселил его в казарме, следил за ним, занимался его образованием. Луи один из всех братьев мог претендовать на непосредственное участие в боевых действиях под командованием своего выдающегося брата, в частности, в знаменитом эпизоде на Аркольском мосту. Ко времени вступления в брак в начале января 1802 года с дочерью Жозефины, Гортензией де Богарне, он был полковником, командовавшим драгунским полком. Конечно, большую роль играло покровительство брата, но в те дни стремительная военная карьера не была чем-то из ряда вон выходящим.

Гортензия после окончания пансиона мадам Кампан стала помощницей матери в организации светской жизни в Тюильри и Мальмезоне. Она была не красавицей, но чрезвычайно миленькой девушкой с густыми белокурыми волосами и стройной гибкой фигуркой, очень похожая на своего отца Александра де Богарне (как мы помним, его яростное оспаривание отцовства привело практически к разводу четы и навсегда сохранило за Гортензией репутацию незаконнорожденной). Жизнь Гортензии после окончания пансиона несколько отличалась от ее подруг тем, что ей приходилось проводить много времени в обществе адъютантов ее отчима. Как она писала в своих мемуарах, «поначалу смущавшаяся, я быстро привыкла к этому. Я почувствовала, что необходимо изгнать робость, владевшую этими молодыми людьми, дабы не начать вести себя слишком вольно со мной, или не считаться со мной совсем, или проявлять слишком большую заботу о смущении, которое они причиняют мне. Я избрала путь естественного поведения женщины, которая находится у себя дома, и сама задает тон». Девушка побуждала их рассказывать о кампаниях, в которых они участвовали, о боевых действиях и настолько завоевала их доверие, что они просили у нее совета по всем возможностям вступления в брак, которые открывались перед ними.

Ее внимание привлек полковник Жерар-Кристоф Дюрок (1772–1813), одно из самых доверенных лиц Наполеона, прошедший рядом с ним через итальянскую и египетскую кампании. Он влюбился в молодую девушку и объяснился в любви. Дюрок был дворянского происхождения, с отличными видами на карьеру в будущем, но против этого брака восстала Жозефина. Живя в вечном страхе развода, она старалась любым путем сделать узы между кланом Бонапартов и своей семьей как можно более тесными. Она принялась стенать, что брак с Дюроком причинил бы ей большие страдания, и Гортензия, чрезвычайно привязанная к матери, все время до замужества мучилась сознанием, что является причиной болей, доставляемых ею Жозефине.

Известно, что Наполеон, мечтавший переделать весь мир согласно своим задумкам, безо всякого стеснения вмешивался в личную жизнь подчиненных и просто приказывал им жениться либо на подругах Гортензии и своих сестер по пансиону мадам Кампан, либо на родственниках своей семьи или членах его окружения. Маршалы Ней, Макдональд, Ланн, Бессьер, министр полиции Савари, генерал Жюно и многие другие, пошли к алтарю с невестами, назначенными их главнокомандующим. Может быть, кому-то это нравилось, но Дюрок повел себя по-другому. В воспоминаниях Бурьена приводится описание следующей сцены. «Однажды вечером первый консул спросил: «Где Дюрок?» «Уехал в Оперу». «Как только вернется, скажи ему, что он может получить Гортензию. Свадьба должна состояться в течение последующих сорока восьми часов. Я дам ему 500 тысяч франков и командование дивизии в Тулоне. Они должны отбыть туда на следующий день после свадьбы. Я не потерплю никаких зятьев подле меня и хочу знать сегодня же, подходит ли это ему». Бурьена ничуть не удивило, что, когда глубоко оскорбленный Дюрок[34] вернулся и выслушал эти условия, то пришел в негодование и вскричал:

– В таком случае он может оставить себе свою дочь, а я отправляюсь в бордель».

В конце концов, мать настояла на браке дочери с Луи Бонапартом. Гортензия попросила неделю на размышление, но согласилась. Она, конечно, была знакома с этим кандидатом, но не видела в нем совершенно ничего привлекательного. После участия в итальянской кампании у Луи начались нелады со здоровьем, которые преследовали его до конца дней. Современники относили это за счет плохо залеченного венерического заболевания; в течение всей жизни ревматизм, болезнь постоянная, терзающая исподволь, никак не отпускала его. Уже через полгода пребывания в Египте он был отправлен во Францию как инвалид. Болезнь наградила его хромотой, постоянно атаковала его правую руку, мешая писать, со временем он вообще утратил эту способность. Это сделало его мрачным и раздражительным, лишив столь характерной для Бонапартов жизнерадостности.

Не сказать, чтобы Луи горел желанием жениться на Гортензии. Он был давно по уши влюблен в племянницу Жозефины по мужу, Эмилию де Богарне (1781–1855), одноклассницу Гортензии по пансиону мадам Кампан. Однако, Наполеон был против его женитьбы на бесприданнице, к тому же, ее отец был эмигрантом, а мать, разведясь, вторично вышла замуж по страстной любви за мулата Шарля-Гийома Кастена, которого генерал Бонапарт безо всяких церемоний называл просто «Негром». После подобного замужества двери светского общества захлопнулись перед ней. В довершение, мать Эмили родила совершенно черного сына, и Наполеону не нравилось, что у Луи будет столь экзотичный шурин. Еще в 1798 году по велению Наполеона Эмили выдали замуж за графа де Лавалетта, занимавшего высокие посты при Консульстве и Империи[35]. Позднее, в своих «Исторических замечаниях и размышлениях» Луи рассказал, каким образом уступил уговорам жениться на Гортензии:

«Гортензия и я не подходили друг другу ни характерами, ни взглядами и чувствами. Приверженный религии, убежденный, что брак и семейные радости являются единственно истинными и положительными, я хотел жениться и стремился только к этому; но та, которую я давно любил [Эмили де Богарне] была отдана, против ее воли и также на ее несчастье, другому. В течение нескольких лет я противостоял достоинствам и прелестям Гортензии до того дня, когда внезапно я уступил, сам не понимая причины, и на наше обоюдное несчастье…»

Луи ожидал, что Гортензия будет отличной супругой, исповедующей семейные ценности, но он ошибался. Трудно было ожидать приверженности семейным ценностям у женщины, вышедшей замуж без любви, но он женился не только на девушке, уступившей уговорам матери и отчима, призывам дочернего долга, но и на светской даме. Во-первых, Гортензия была чрезвычайно привязана к матери и брату, с которыми она перенесла тяготы революционного времени; во-вторых, воспитание в пансионе мадам Кампан, пример матери и среда, в которой она вращалась, сделали для нее невозможным отказ от светской жизни, звездой которой она стала. Приемы, балы, танцы, в которых она не знала себе равных, любительские спектакли, общение с подругами, без которых Гортензия не представляла себе жизни, стали для нее убежищем от жизни с нелюбимым человеком тяжелого характера, вечно хворающего и покрытого отвратительными фурункулами.

Конечно же, с Луи перед свадьбой неплохо поработали и члены клана Бонапартов, ненавидевшие Жозефину. Всем было известно, что Первый консул и его жена возлагали большие надежды на потомство Луи и Гортензии, заранее заявляя о своем намерении сделать их своими наследниками. Но желающих стать преемниками императора в семье Бонапартов было с избытком, поэтому бедному Луи вылили всю ту грязь, которая имелась у них в запасе по адресу Жозефины, «а яблочко от яблони, как известно, недалеко падает». Луи сам говорил, что «никогда супруг не получал более живого предчувствия всех ужасов вынужденного брака с дурно подобранными супругами». Гортензия в своих мемуарах рассказывала, как в первую совместную ночь Луи привел ей перечень всех предполагаемых любовников ее матери и предупредил, что отныне не позволит ей провести ни единой ночи под одной крышей с Жозефиной. Муж также пригрозил ей, что, если она родит ребенка хоть на один день ранее предписанного срока, он «до конца своих дней не увидит ее». По служебным делам и поездкам на лечебные воды Луи был вынужден часто отлучаться из дома и терзался сомнениями, не изменяет ли жена ему в его отсутствие, для чего часто неожиданно возвращался в дом, надеясь застать ее врасплох.

10 октября 1802 года Гортензия родила мальчика, окрещенного Наполеоном-Шарлем. Радовались все, кроме отца, ибо доброжелатели не гнушались передавать ему сплетни о том, что истинным отцом ребенка является Первый консул, что Гортензия родила ребенка тайно намного раньше и т. п. Распространению молвы активно способствовали как родственники Бонапарта, так и политические противники Франции, в первую очередь, англичане. Эти толки оскорбляли родителей ребенка, и они ответили отказом на пожелание императора усыновить его. Гортензия, исполнив свой долг по рождению наследника, решила, что будет стараться вести любезный ей светский образ жизни рядом с матерью, в тесном общении с братом, подругами и своим сыном, но не обращая особого внимания на мужа. Именно это до глубины души оскорбляло Луи, все попытки которого сблизиться с женой разбивались о ее ледяное равнодушие. С 3 марта по 10 сентября 1803 года он отсутствовал по служебным делам и слал ей бесконечные письма, в которых, по мнению Наполеона, «создал для себя свой собственный мир и выказывал слишком буквальное понимание супружеского долга и заповеди, что супруги суть единое целое».

«Помни, что первостепенным долгом жены по отношению к мужу, в котором ты поклялась перед алтарем, есть следовать за ним повсюду, сие суть первые, основополагающие узы брака».

«Что ты хочешь, чтобы я думал, если с наших первых дней ты предпочитала мне весь свет? Не минуло и трех месяцев с нашей свадьбы, но я не мог добиться того, чтобы ты на лишний день осталась со мной в деревне, поскольку ты обещала своим подругам вернуться в этот час?»

«Я не создаю тебе помех навещать твою мать так часто, как тебе сего хочется, но я хочу, чтобы ты не жила в другом доме помимо нашего, чтобы ты привыкла жить у себя… Не забывай, Гортензия, что ты больше не девица, что ты – моя жена, мать моего сына».

«Подумай, Гортензия, что в твоем распоряжении жизнь, счастье честного человека, который безраздельно отдел себя тебе, который ожидает от тебя своей судьбы, что тебе надо свыкнуться с мыслью, что ты зависишь только от него».

Гортензия на это реагировала следующим образом: «Он писал мне с достаточной нежностью, но его письма всегда были полны нравоучений и рекомендаций, которые я не могла объяснить себе». Она следовала логике поведения женщины того времени: брак по расчет у есть брак по расчету, почему же от нее ожидают, что ей следует полюбить этого хворого и озлобленного неврастеника? Гортензия в полной мере принимала участие в светской жизни, по требованию Наполеона зимой каждую неделю в понедельник давала бал, то же самое были обязаны делать Каролина и Полина по средам и пятницам. Балы Гортензии славились непринужденной и веселой атмосферой, царившей на них.

В ноябре Луи присвоили звание бригадного генерала и назначили командующим гарнизоном в Компьене, куда Гортензия последовала за ним. Всю зиму она играла роль хозяйки блестящего салона, в котором принимала местную знать и офицеров. Супруги вновь сблизились, и вскоре Гортензия ощутила себя беременной.

– Я прошу вас только об одном, – заявил Луи, – чтобы этот ребенок был похож на меня.

– Но как же этого достичь?

– Если вы любите меня, если вы думаете обо мне, он будет похож на меня. Тогда я буду обожать вас и стану самым счастливым человеком на свете.

11 октября 1804 года она родила второго сына, Наполеона-Луи, но отца ребенка бесило то, что в императорской семье в именах мальчиков обязательно должно было присутствовать имя Наполеона. После того, как ему и Гортензии были присвоены титулы их императорских высочеств, Луи приобрел огромное поместье Сен-Лё с замком и занялся его усовершенствованием. Он надеялся, что там обретет семейную атмосферу и привязанность жены.

Гортензия была молодой женщиной и мечтала о любви, к которой ее призывало не только ее естество, но и дух времени. Писатели-романтики Гете и Шатобриан ввели в моду пристрастие их героев Вертера и Рене тщательно изучать малейшие движения своих чувств, анализировать каждое биение сердца, и, не без некоторого наслаждения, облаченного в самую изящную форму, изливать свои ощущения. Гортензия обратила свое внимание на молодого офицера Шарля де Флао, который восхищался ее танцевальным мастерством и часто пел под ее аккомпанемент сочиненные ею же романсы. Она знала о его многочисленных амурных похождениях, о том, что, будучи адъютантом Мюрата, Шарль состоял любовником Каролины, и переживала свое увлечение, страдая молча. По уверению историка Ф. Важнер, специалиста по обществу времен Консульства и Империи, «в своих «Мемуарах» королева Гортензия хотела сделать из г-на де Флао героя романа».

Шарль де Флао был достойным сыном своего биологического отца, министра иностранных дел Шарль-Мориса де Перигора, князя Талейрана. Он родился в 1785 году и официально считался сыном графа де Флао де ла Биллардри и его жены Аделаиды, на 35 лет моложе своего мужа. Кстати, мать Аделаиды, по слухам, начинала свою карьеру в печальной памяти «Оленьем приюте» любовницей короля Людовика ХV, от которого родила старшую дочь Жюли. Аделаида была хозяйкой небольшого салона в Лувре муж ее единоутробной сестры Жюли, маркиз де Мариньи, брат маркизы де Помпадур, был смотрителем королевских строений и поселил графа с семейством в помещении, обычно предоставляемом королем покровительствуемым им художникам). Посетителей салона привлекали «самые красивые в мире глаза» Аделаиды, доступность ее ласк и способность сочинять пикантные автобиографические новеллы. До аббата де Перигора у нее был роман с кардиналом де Роганом и британским дипломатом Уильямом Уиндхэмом

В революцию графа казнили на гильотине, Аделаиде же удалось бежать с сыном сначала в Англию, затем в Гамбург, где она была вынуждена зарабатывать на жизнь подручной шляпных дел мастерицы. Затем находчивая женщина серьезно взялась за перо и первый же ее сентиментальный роман «Адель де Сенанж» принес ей широкую известность и кое-какие деньги. Переехав в Швейцарию, она на несколько месяцев стала любовницей изгнанного революцией герцога Орлеанского (будущего короля Луи-Филиппа) и, в конце концов, вышла замуж за богатого престарелого маркиза де Соуза-Ботельу, посла Португалии в Дании. Талейран посодействовал исключению имен Аделаиды и своего сына из списка эмигрантов, и при консульстве они возвратились во Францию. В Париже она подружилась с Жозефиной и сохраняла тесную связь с ней до конца жизни. Говорили, что в романе «Эжен де Ротлен» писательница придала герою черты характера собственного сына. Безусловно, Талейран всячески содействовал карьере де Флао, хотя храбрости тому было не занимать. Любопытно ознакомиться с письмом, которое он пятнадцатилетним юношей направил генералу Бонапарту:

«Генерал, мне всего шестнадцать лет[36], но я крепок. Я владею тремя языками достаточно хорошо, чтобы множество раз в различных странах было невозможно угадать, являюсь ли я англичанином, немцем или французом.

Слишком юный для того, чтобы быть солдатом, я осмеливаюсь просить вас стать вашим адъютантом. Будьте уверены, что в конце кампании я буду либо убит, либо оправдаю ваш выбор».

Де Флао определили в гусары, он действительно проявил себя отчаянным храбрецом, принимал участие во многих прославленных битвах и дослужился до дивизионного генерала. Этот блондин с голубыми глазами и прекрасным голосом не знал поражений и на любовном поле, одерживая одну победу за другой. Ему приписывали роман с сестрой князя Чарторыйского, намного старше его, с графиней Анной Потоцкой, урожденной Тышкевич, но более всего был известен его роман с Каролиной Мюрат, у мужа которой офицер служил адъютантом. Якобы Каролина даже делилась с Гортензией подробностями своей страстной любви, что заставляло жену Луи безумно переживать.

В 1806 году Наполеон даровал Луи корону Голландии, и Гортензия должна была выехать туда вместе с мужем. Если верить ее мемуарам, перед отъездом ей удалось с глазу на глаз встретиться с де Фпао в замке Сен-Лё: «с величайшей простотой я открыла ему, что любила его, но добродетель была мне более дорога, нежели он».

Жизнь в Голландии стала для нее сплошным мучением, ибо Луи следил за каждым ее шагом, требовал признаний в измене, грозя в ответ на ее упорные отрицания покончить жизнь самоубийством. Луи взялся за исполнение своих государственных обязанностей с большим рвением, засел за изучение голландского языка. Наполеон дал ему обещание, что сохранит суверенитет страны, но вскоре начал донимать брата своими требованиями и советами, так что руки у Луи оказались связаны. Гортензия же появлялась в Голландии только периодически и относилась к своим обязанностям весьма поверхностно.

Но в начале мая 1807 года произошла трагедия, которая потрясла всю императорскую семью – от дифтерита скончался старший сын супругов, Наполеон-Шарль, предполагаемый наследник короны Империи. Гортензия стала совершенно невменяемой, она была на грани помешательства. Ее отправили для лечения на воды в Пиренеи, где она постепенно поправила здоровье, и затем 12 августа встретилась с Луи в Тулузе. Муж настоял на примирении, на что Гортензия согласилась без особого энтузиазма: «Я не была в состоянии скрыть от своего мужа некоторую гадливость, даже страх, которые внушало мне наше воссоединение. Он же желал сего столь живо и казался таким счастливым, что в Тулузе состоялось наше примирение». Затем они отправились в Париж, куда прибыли 27 августа.

Результатом стала новая беременность, которую она переносила очень тяжело, почти не вставала с шезлонга и родила 20 апреля 1808 года, на 26 дней ранее срока, такого слабенького ребенка, что возникли опасения в его способности выжить. Все это происходило в Париже, где роженица, тем не менее, участвовала в официальных приемах. Луи обиделся на нее за то, что она не стала рожать в Голландии; он также пошел против желания брата назвать ребенка Наполеон-Шарль, как умершего старшего брата. Отец настоял, чтобы сына нарекли Луи-Наполеон. Он возвратился в Голландию, а Гортензия по состоянию здоровья осталась в Париже.

Луи потребовал, чтобы ему вернули старшего сына, но тут Наполеон напомнил ему, что по статуту принцы императорской семьи до семи лет не должны покидать мать. Он также защищал Гортензию, доказывая Луи, что тот не должен ограничивать права своей жены на развлечения, но, когда молодая женщина завела речь о разводе, император высказался против. Вдобавок император и Луи кардинально разошлись во взглядах на способы управления Голландией: император требовал, чтобы для сохранения независимости эта страна обладала четырьмя характеристиками: финансами, армией, флотилией, а не флотом, и полным отказом от торговли с Англией. Но эта торговля испокон веков была источником богатстве Нидерландов, поэтому контрабанда процветала, Луи же не мог идти против интересов своих подданных. Впоследствии на острове Св. Елены Наполеон с нескрываемой горечью высказался по поводу строптивости своих родственников:

– Назначил вот такого королем, так он тотчас же считал себя осененным милостью Божией. Это уже больше был не лейтенант, на которого я мог положиться, а еще один враг, которым мне приходилось заниматься.

Затем настало 15 декабря 1808 года, когда Наполеон объявил о своем разводе с Жозефиной. Гортензия и Евгений, как всегда, безропотно подчинились решению своего отчима. В отличие от Бонапартов они следовали выполнению его желаний без малейших возражений. После разгрома австрийско-русских соединений по Аустерлицем в декабре 1805 года, Священная Римская империя германской нации перестала существовать. Наполеон произвел укрупнение некоторых среднего размера немецких государств за счет совсем уж мелких, статус курфюршества Баварии и герцогства Вюртемберга был повышен до королевского, что дало императору возможность заключить новые блестящие браки для своего окружения. В первую очередь такая возможность выпала Евгению де Богарне. Сначала во французских газетах было напечатано сообщение о женитьбе Евгения, вице-короля Италии, на принцессе Августе Баварской, а уж только потому Наполеон написал своему пасынку письмо, что в течение ближайших дней ему предстоит вступить в брак с дочерью курфюрста Баварии, которая «красива более, нежели ее портрет на чашке, которую я посылаю тебе».

Когда Наполеон лично прибыл в Мюнхен, столицу Баварии, курфюрст набрался достаточно мужества, чтобы предъявить перечень своих возражений против этого замысла императора. Принцесса Августа была помолвлена с кронпринцем Баденским и с нетерпением ожидала свадьбы; курфюрст же был против Евгения, поскольку тот был не сыном императора, а «простым французским дворянином» Далее курфюрст без особых околичностей дал понять, что предпочел бы выдать Августу замуж за Наполеона после быстрого развода с Жозефиной. Вторая жена курфюрста, молоденькая мачеха Августы, Каролина, была не только сестрой кронпринца Баденского, но сама в молодости лелеяла надежду выйти замуж за невинно убиенного герцога Энгиенского и призывала на голову Наполеона все возможные проклятия.

Император решил все проблемы по-военному стремительно: он приказал кронпринцу Баденскому жениться на Стефани де Богарне, племяннице Жозефины по мужу, повысил ранг курфюрста до королевского, усыновил Евгения и пожаловал ему титул его императорского величества. Евгений затратил четыре дня на путь верхом из Падуи в Мюнхен и уже через три дня по прибытии стоял под венцом рядом с девицей, которую ранее и в глаза не видывал. На его обручальном кольце было выгравировано: «Евгений Бонапарт». По воле судьбы, брак оказался счастливым. Если у Евгения и были какие-то увлечения, он всегда успешно скрывал их. Жозефину этот брак порадовал, ибо теперь усыновленный Евгений становился престолонаследником. Гортензия же пришла в отчаяние, ибо Луи запретил ей присутствовать на свадьбе горячо любимого брата. Не захотели почтить своим посещением свадьбу и супруги Мюрат, считая, что Евгений осыпан этими милостями незаконно[37].

После развода Гортензия всячески поддерживала свою мать и старалась не покидать Жозефину, хотя отчим просил ее проводить больше времени в Голландии. Она послушно уехала туда, но после некоторого времени практически сбежала во Францию, выговорив себе право не возвращаться более в опротивевшее ей королевство. В июле 1810 года Луи отрекся от голландского трона в пользу своего старшего сына, и страна была присоединена к Франции. Наполеон счел поступок брата не более или менее как умственным расстройством и, наконец, признал за супругами право на раздельное проживание. Гортензии отошел особняк в Париже и замок Сен-Лё, а также содержание в два миллиона франков. В своих воспоминаниях Гортензия отметила, что, освободившись от супружеских уз, она также почувствовала себя намного более здоровой, исчезли некоторые хвори, досаждавшие ей. Луи отреагировал на расставание довольно спокойно, написав брату Люсьену:

«Мне больше нравится быть мужем, разделенным с ней, чем мужем, вынужденным терпеть благоденствие других».

Он уехал сначала в Дрезден, затем в Теплице в Богемии, затем в Грац в Штирии. Луи действовал настолько поспешно, что не забрал своего старшего сына, оставив его в Голландии. Наполеон послал за ним своего адъютанта Лористона и даровал мальчику титулы герцога Бергского и Клевского, заявив:

– Я буду твоим отцом, и ты ничего не потеряешь от такой перемены.

Луи в изгнании занялся литературой, проявив самые посредственные дарования, и очнулся только в 1813 году, когда Наполеон проиграл так называемую «Битву народов» под Лейпцигом. Тогда Луи уехал из Австрии в Швейцарию и написал брату письмо, что готов вернуться в Голландию в качестве короля. Раздраженный Наполеон посоветовал ему держаться подальше от Парижа, но Луи все равно заявился туда в январе 1814 года, чтобы присутствовать при полном распаде империи и затем отбыть в Рим.

Невзирая на свой человеконенавистнический характер, скупость, множественные хворобы, обходиться без женщин Луи все-таки не смог и вступил в связь с француженкой Жанной-Фелисите Ролан, женой Марка-Антуана Кастельвеккио, который глазом не моргнув, признал своим сына, рожденного 26 апреля 1826 года и названного Луи в честь крестного отца – бывшего короля голландского. Мальчик затем за счет крестного обучался в лучших колледжах Рима. Когда юноша достиг зрелого возраста, Луи нашел нему невесту Элизу Пастер д’Эстрейи из семьи, которую хорошо знал. Когда во Франции воскресла империя, молодой человек отправился в Париж, где Наполеон III обеспечил сводного братца выгодными должностями, а затем даровал титул графа де Кастельвеккио. К сожалению, блестящую карьеру Луи-младшего прервала ранняя смерть в возрасте всего 43 лет. Потомки двух его дочерей Марселины и Жозефины переселились в Англию и предпочитают не упоминать о своем высоком происхождении.

Луи-старший переселился во Флоренцию, где, по слухам, уже в том состоянии, когда его кормили супом с ложечки, будто бы женился на семнадцатилетней Джулии Строцци, дальней родственнице древней патрицианской флорентийской семьи. Правда, подтвердить факт женитьбы документально так и не удалось.

Нетерпение сердца

Тем временем, его супруга Гортензия, освободившись от оков семейной жизни, предалась страстной любви с Шарлем де Флао. Она с помощью Жозефины и мадам Соуза сумела добиться перевода де Флао из Померании в Генеральный штаб под начало маршала Бертье. Весной 1811 года она узнала, что беременна.

Разумеется, это было совершенно некстати, тем более, что Наполеон доверил ей почетнейшую миссию: вместо отказавшейся Каролины стать второй крестной матерью (первой была Летиция Бонапарт) своего новорожденного сына, Римского короля. Гортензия пыталась отговариваться, что ей невыносимо присутствовать в соборе, где похоронен ее первенец, но отчим ничего не желал слушать. Благодарение Богу и модам Империи, которые позволили ей скрыть под праздничным бархатным одеянием, расшитым золотом, с завышенной талией, шестимесячную беременность. Тем не менее, ей потребовалось все мужество, чтобы вынести длинную церемонию в присутствии всего двора, дипломатического корпуса и высших лиц государства.

Сразу же после празднества Гортензия попросила разрешение выехать на лечение в Экс-ан-Савойя, жалуясь на радикулит. В положенный срок она родила в Санкт-Морице четвертого сына, которого де Флао тут же отвез в Париж под опеку своей матери мадам Соуза. Ребенок был записан сыном супружеской пары Деморни и воспитан бабкой на деньги, переданные Гортензией. Впоследствии в правление свое единоутробного брата Наполеона III герцог де Морни стал вторым лицом в государстве.

Роман с де Флао продолжался до краха Империи. Это потрясение совпало с расставанием офицера с Гортензией, ибо на свет Божий выплыл его роман со знаменитой актрисой мадмуазель Марс. Де Флао пришлось (он собирался последовать за императором на остров Св. Елены, но мать отговорила его) эмигрировать в Англию, где он женился на дочери адмирала Кейта, очень богатой женщине, и стал отцом пяти дочерей. Его карьера возродилась и круто пошла вверх при Наполеоне III, де Флао скончался всего за несколько месяцев до разгрома французской армии при Седане.

Хотя Гортензия и Луи теперь жили раздельно, между ними еще долго ни шатко, ни валко тянулся судебный процесс, ибо бывший король Голландии требовал возвращения обоих своих сыновей. В конце концов, суд постановил вернуть сыновей отцу, но Луи, собственно, ничего от этого не выиграл. Наполеон-Луи приехал к нему уже сложившимся взрослым человеком, не понимавшим отца. Вскоре он вступил в брак со своей двоюродной сестрой Шарлоттой, дочерью Жозефа, о его дальнейшей судьбе все было сказано выше. Гортензия до самой смерти в октябре 1837 года проживала в Швейцарии в замке Арененберг. Луи-Наполеону же было суждено возродить Империю и стать Наполеоном III. Вот тут-то мы и подходим к изучению одной из крупнейших загадок истории Франции.

Известно, что Луи-Наполеон построил свой, так сказать взлет, на эксплуатации наполеоновской легенды, всячески подчеркивая свое положение племянника великого императора. Однако, практически с самого рождения законность его происхождения оспаривалась сначала весьма вяло, но по мере его обретения мощи как политической фигуры, все сильнее и сильнее. Известно, что сам Луи Бонапарт говорил об их семейной жизни в письме из Рима к Гортензии от 16 сентября. 1816 года, напоминая, что они жили «по-супружески» три раза: во время их медового месяца, затем в Компьене,

«…и, наконец, в Тулузе в 1807 году, с 12 августа, когда вы приехали навестить меня в Котре, вплоть до нашего прибытия в Сен-Клу, к концу указанного месяца».

Разговоры о том, был ли Наполеон III сыном Луи Бонапарта, а, если нет, то чьим, тянулись более двух веков. Вообще, маленьким ребенком Луи-Наполеон внешностью пошел в породу семьи Богарне, поэтому был любимым внуком Жозефины, которой напоминал Гортензию в детстве. Тем не менее, современники отмечали его разительное сходство с побочным сыном Луи, графом де Кастельвеккио, и черты характера, явно унаследованные от отца – приступы меланхолии и внезапного гнева. Тем не менее, в кандидатах на роль отца недостатка не было, ибо Гортензия, как королева голландская, выезжала на отдых в сопровождении целой свиты: первого камергера графа де Вильнева, еще одного камергера графа де Бушепорна, голландского шталмейстера Шарля-Адама де Биландт-Палтерскампс (впоследствии ее доверенного лица при жизни в изгнании в Швейцарии), художника Клода Тьенона, дававшего королеве уроки живописи, и молодого, красивого богатого безутешного вдовца Эли Деказа (премьер-министра при Людовике ХVIII), который приехал просить у королевы места при ее муже.

Упоминают также посещение Гортензией природного высокогорного амфитеатра невиданной красоты в местечке Гаварни в сопровождении подруги и таинственного пиренейского гида. Историки отмечают, что ни один из них впоследствии даже прозрачно не дал понять, что пользовался благосклонностью королевы. Она также не единым словом не намекнула на то, что могла зачать дитя вне брака, хотя без утайки писала о пятилетнем романе с де Флао и их внебрачном сыне. Правда, Луи был настолько уверен, что отцом ребенка является голландский адмирал Верхуэль, весьма привлекательный мужчина, прославившийся своими галантными похождениями, что удалил его от двора, как он объяснял Наполеону I, «по причине неподобающего поведения». Но ведь адмирал не сопровождал Гортензию во время отдыха в Пиренеях!

Наконец, точку в этих сомнениях поставила наука. Анализ ДНК, проведенный в 2010 году, выяснил, что Луи-Наполеон был «не совсем Бонапартом». С одной стороны, исследовали пробы волос графа Александра Валевского, потомка Жерома, ныне здравствующего принца Шарля-Наполеона и потомка Люсьена. Они все оказались родственниками. Анализ проб Наполеона III, его законного сына, наследного принца, и побочного сына, графа д’Оркса, выявили, что они все являются родственниками, но не потомками Карло Бонапарте, т. е. Луи не был его сыном.

Дела давно минувших дней

Известно, что глава семью, Карло Бонапарте, часто уезжал в Париж по делам и тогда генерал-губернатор Корсики, граф Луи Шарль Рене де Марбеф, брал под свою опеку семью этого профранцузски настроенного корсиканца. Летиция даже жила в доме, сообщавшемся с его дворцом. Следует вспомнить, что именно благодаря протекции губернатора старшие дети в семье получили возможность обучаться за счет королевства в самых престижных заведениях. Похоже, это покровительство вряд ли было чистой воды благотворительностью. Секретарь графа Виктор Колшан написал в своих мемуарах: «Мадам Бонапарт была предметом настоятельного внимания, можно сказать, обожания со стороны г-на де Марбефа. Он был безнадежно влюблен». Де Марбёф был на 38 лет старше этой совсем молодой женщины.

Наполеон прекрасно знал о возможном романе матери с губернатором. «Я не осуждаю ее, – писал он в письме своему другу Монжу, – ее выдали замуж в четырнадцать лет». Его удивляло, откуда у него самого таланты полководца, ибо его предки были юристами и чиновниками. Отсюда его мучили сомнения, не является ли де Марбеф и его отцом, но тут же отвергал возможность того, что все дети в семье были не отпрысками Карло. Французские историки А. Кастело и А. Деко провели тщательное изучение дат и мест перемещения действующих лиц этой загадки, которое неопровержимо исключило возможность того, что отцом Наполеона был не Карло Бонапарте.

В то же время современники часто говорили, что Луи отличался от своих братьев и сестер как внешностью, так и характером. Надо сказать, что Луи был чрезвычайно привязан к памяти своего покойного отца. Она перевез его прах (Карло умер и был похоронен в Монпелье) в свое имение Сен-Лё и захоронил там. Только намного позднее Карло упокоился в Аяччо рядом с Летицией. Для стопроцентного подтверждения сомнения в том, что Луи не является сыном Карло Бонапарте, необходимо взять пробу с его останков, покоящихся в склепе церкви поблизости от его бывшего имения Сен-Лё.

Кажется странным, но почему-то никого не занимал тот вопрос, что Элиза Бонапарт, всего на год старше Луи, также мало походила и нравом, и внешним обликом на своих красавиц-сестер. Именно про нее Лора Пермон, герцогиня д’Абрантес, в своих мемуарах написала: «Ни одна женщина не отвергала подобно ей изящество своего пола». Зато сестра Полина по праву считалась самой красивой дамой Империи.

Полина, княгиня Боргезе

Хотя эта женщина успела познать в детстве нищету и вынужденную скупость матери, она до конца своей короткой жизни сохранила непосредственность, свободу выражения чувств и глубокую привязанность к своей семье. Известно, что ей пришлось стирать белье для состоятельных клиентов и разносить его по домам. Финансовое положение семьи улучшилось в результате триумфального возвышения Наполеона после подавления восстания роялистов в Тулоне. Стирке для клиентов был положен конец, и две младшие дочери непродолжительное время посещали начальную школу некой вдовы Додон, которая впоследствии даже подавала прошение о признании своих заслуг: «Я владела наилучшим пансионом в Марселе, занималась образованием всех, кто имел какой-то вес в Марселе. Я имела честь содержать на пансионе в своем доме младших сестер нашего императора».

Именно в это время Бонапарты завязывают близкие отношения с семьей Клари. От двух браков главы семейства родилось тринадцать детей, младшие дочери были такого же возраста, как Полина и Каролина. Некоторое время Элиза была принята в семью в качестве гувернантки, а Каролина – компаньонки. В 1794 году Наполеон, ставший инспектором артиллерии на побережье, потребовал, чтобы семья переселилась в поместье Шато-Салле поблизости от Антиба. Он разместил родню в особняке с видом на море, реквизированном для нужд штаба Итальянской армии. Полина, как все южанки, рано созрела (не будем забывать, что ее мать в этом возрасте родила своего первенца) и рано начала выделяться среди сверстниц своей яркой красотой. Естественно, от поклонников из числа военнослужащих штаба отбоя не было. Конечно, они имели в ее глазах более привлекательный вид, нежели лысый и пузатый мыловар Диллон, который сватался к ней в Марселе. Он заявил мадам Летиции, что богат, а потому та дипломатично сказала, что девочка еще молода, но он может надеяться. Слухи об этом дошли до Наполеона, который тут же написал Жозефу:

«Гражданин Диллон, который, говорят, знаком тебе, попросил руки Полины. У него нет состояния. Я предупредил матушку, что о нем и думать нечего».

Но вскоре руки сестры попросил один из адъютантов Наполеона, Андош Жюно, лет на десять старше девушки. Говорят, он подсмотрел как Полина, подобно Венере, купалась в море безо всяких покровов. Жюно стал излагать причины, по которым являлся вполне солидной кандидатурой.

– Я всего лишь лейтенант, но под вашим командованием определенно продвинусь, ибо не испытываю страха ни перед чем. По смерти отца мне достанется рента в тысячу двести ливров.

Наполеон со свойственной ему логикой мышления разбил воздушные замки молодого офицера.

– Твой отец здоров как бык, так что наследства придется дожидаться долго. Ты гол как сокол, Полина – бесприданница. О какой женитьбе может идти речь? Подождем до лучших времен.

Заблуждения молодости

Лучшие времена не замедлили прийти, но не для бедняги Жюно. Трудно сказать, кто сорвал девичий цвет кокетки Полины, но ее юной красотой в полной мере воспользовался Мари-Жан Станислас Фрерон (1754–1802), человек чрезвычайно распутный и на четверть века старше Полины. Его славянское имя может удивить несведущего читателя, но дело в том, что он был крестным сыном Станислава Лещинского, бывшего короля Польши и тестя короля французского, Людовика ХV. Репутация у этого видного деятеля Великой французской революции была омерзительная. Вообще-то, он начинал свою жизнь потомственным журналистом, унаследовав от отца периодическое издание «Литературный год». С началом смуты Фрерон сразу же смекнул, что надо идти в ногу со временем, и безобидное издание превратилось в «Народного трибуна», выходившего через день и привлекавшего читателя своими зажигательными революционными статьями на самые злободневные темы. Однако же владелец быстро выучился брать деньги за то, чтобы по поводу некоторых событий и фактов хранить гробовое молчание. Фрерон обожал роскошь и женщин, хотя разнообразия ради иногда переключался на мужчин. В пору, его ухаживания за Полиной, Фрерон содержал в Париже любовницу, актрису Итальянского театра, с которой прижил двоих детей, и женщина ожидала третьего. В столице он имел обыкновение посещать такие гнусные притоны, что одно время в Конвенте имел хождение замысел сделать его начальником полиции.

Впервые Фрерон приехал в Марсель в качестве уполномоченного комиссара Конвента для подавления восстания вместе с Баррасом. Как принято выражаться, разгром восстания оставил в городе свой кровавый след многочисленными казнями. Фрерон даже счел членов марсельского революционного трибунала слишком умеренными и заменил их на более кровожадных. Он не остановился на этом и зашел настолько далеко, что лишил Марсель его исторического имени и учредил «Город без названия». В виде урока горожанам был снесен целый квартал и разрушено несколько замков подозрительных дворян. Грандиозные планы Фрерона простирались до того, чтобы засыпать Старый порт, употребив для выполнения сих исполинских работ политических заключенных. Он также участвовал в подавлении мятежа роялистов в Тулоне, завершившегося жесточайшими репрессиями, причем Фрерон не брезговал брать большие деньги с людей, желавших спасти свою жизнь за выкуп.

В 1795 году его вновь направили уполномоченным комиссаром на юг, где теперь свирепствовал термидорианский террор. Правда, на сей раз он вел себя более умеренно, освобождал политических заключенных, организовал оказание помощи бедным, посещал народные праздники, устраивал корриды и бесплатные балы, покровительствовал представителям искусства. Он вел роскошный образ жизни, всегда был окружен множеством друзей и красивых женщин, первое место среди которых занимала Полина Бонапарт.

Это уже не была красивая дикарка, еще не изжившая из своей памяти впечатления босоногого детства. После успешного подавления роялистского мятежа 5 вандемьера в Париже Наполеон стремительно взлетел по служебной лестнице, получил хорошее жалованье, прислал в Марсель с Люсьеном более 50 000 ливров, так что его сестры были теперь изящно одеты и следили за последней парижской модой. Баррас в своих мемуарах написал, что «Полина и Фрерон жили как муж и жена», но известно, что после своего падения Баррас всячески старался очернить семью Бонапартов и не останавливался перед тем, чтобы лишний раз приврать. В опровержение этого утверждения историки обычно приводят письмо от 9 марта 1796 года, написанное Полиной Фрерону:

«Нуэ передаст тебе мое письмо. Скажи ему, чтобы он всегда приходил. Я считаю его надежным в сохранении тайны. Я не ответила на твое вчерашнее письмо. Моя любовь есть залог моего ответа. Да, я клянусь, дорогой Станислас, любить лишь тебя одного. Мое сердце всецело отдано тебе. Кто смог бы противодействовать любви двух существ, которые всего лишь ищут счастья и находят его любя? Нет, мой друг, ни матушка, никто не сможет отказать тебе в моей руке. Благодарю тебя за знак внимания, выразившийся в присылке пряди твоих волос. Равным образом посылаю тебе свою. До свидания, Станислас, мой нежный друг, обнимаю тебя так же, как я тебя люблю».

Люди, обменивающиеся прядями волос, явно не живут как муж и жена, хотя позднее они определенно стали любовниками. Читателю может показаться странным изысканный тон письма полуграмотной Полины (по свидетельству современников, в ту пору она даже плохо говорила по-французски), но все сходятся во мнении, что она писала письмо под диктовку либо Элизы, либо Люсьена, получивших солидное образование в своих учебных заведениях. Дело в том, что никто в глаза не видел этих писем, они впервые увидели свет во французском «Историческом журнале» в 1834 году и с тех пор неоднократно перепечатывались в различных исторических изданиях, но где теперь хранится эта часть коллекции Дидо, не известно никому.

К тому времени положение Фрерона пошатнулось, его теперь обвиняли в симпатиях к якобинцам и слишком широком образе жизни. Поэтому его не удовлетворяло иметь Полину просто в качестве любовницы, он хотел жениться на сестре Наполеона, приобретавшего все большее влияние. Похоже, сначала комиссар просил ее руки у мадам Летиции, похоже, что она благосклонно отнеслась к этому. А в тот же день, когда Полина написала вышеприведенное письмо Фрерону, Наполеон в Париже женился на вдове де Богарне. На пути в Италию он заехал в Марсель и сообщил матери о своей женитьбе. Общеизвестно, насколько клан Бонапартов был недоволен его бракосочетанием с «первой куртизанкой Парижа». В тот же вечер он ужинал с генералом Леклерком, командиром марсельского гарнизона, и Фрероном. Похоже, Фрерон воспользовался этой благоприятной возможностью, чтобы попросить руки Полины, и получил положительный ответ. Наполеон написал в Париж Жозефу:

«Я не вижу никакого препятствия в замужестве Полины, если он богат».

Но вскоре после этого Бонапарт узнал, что член Конвента Максимен Инар направил отчет по пребыванию Фрерона на юге: «Каждый раз, когда я посещаю юг, я обнаруживаю следы разрушений и крови, которые он распространяет. Повсюду, где я натыкаюсь на преступление, я нахожу Фрерона». Фрерона отозвали, попытки оправдаться оказались безуспешными, он заметался в поисках спасения, единственная соломинка, за которую стоило ухватиться, был Наполеон. На сей раз Летиция дала претенденту на руку дочери уклончивый ответ, и он пишет брату Полины:

«Перед отъездом ты обещал мне, мой дорогой Бонапарт, письмо для твоей жены; мы договорились, что ты объявишь ей о моей женитьбе, чтобы она была не слишком удивлена внезапным появлением Полины, когда я представлю ее ей. Посылаю тебе ординарца в Тулон, чтобы забрать означенное письмо, подателем которого буду я. Твоя мать воздвигла легкую преграду моей настойчивости. Я намереваюсь вступить в брак в Марселе через 4–5 дней, все устроено для этого. Напиши немедленно твоей матери, чтобы устранить все затруднения. Я полностью готов, у меня есть согласие моей юной подруги, с какой стати отдалять эти узы, которые завязала самая нежная любовь? Мой дорогой Бонапарт, помоги мне преодолеть сию новую помеху. Я рассчитываю на тебя. Мой друг, я обнимаю тебя, и я принадлежу тебе и ей на всю жизнь».

Он не дождался ответа Наполеона на это письмо. В начале мая главнокомандующий Итальянской армией получил письмо от актрисы Массон:

«Я – любовница Фрерона, у меня двое детей от него, и я ожидаю третьего».

Тогда Наполеон написал Жозефине:

«Прошу тебя, друг мой, сообщить Фрерону, что моя семья не намерена отдать замуж за него мою сестру и я твердо намерен предпринять некоторые действия, дабы помешать сему. Прошу тебя передать это моему брату [Жозефу]».

Опасаясь, как бы Жозефина не забыла это поручение, он на другой день пишет такие же письма Жозефу и Мюрату. Фрерон не мог смириться с крушением своих планов и занялся подстрекательством своих друзей оказывать давление на Жозефину, чтобы та замолвила словечко в пользу этого брака перед Наполеоном. Но жена генерала обладала большим опытом по определению направления, в котором дует ветер в политических кругах и даже заявила во всеуслышание, что чувствовала бы себя обесчещенной, если бы девушка из семьи Бонапартов вышла замуж за Фрерона.

Полина не смогла смириться с потерей любимого человека и продолжала писать ему (предположительно, под диктовку Люсьена, отношения с Элизой у нее к тому времени испортились). Вот письмо от 6 июля 1796 года:

«Друг мой, все сговорились, чтобы противодействовать нам… Я вижу из твоего письма, что твои друзья оказались неблагодарными. Вплоть до жены Наполеона, которую ты считал на своей стороне! Как мы несчастны… Но все эти трудности не умаляют моей любви, они лишь усиливают ее. Я советую тебе написать Наполеону. Я хотела бы написать ему сама, что ты скажешь об этом? Тебе ведомо, что он многое может. Скажи мне, что ты думаешь о сем. Можешь направлять свои письма на адрес матушки. Твоя верная возлюбленная до конца жизни».

Историки отмечают, что Полина советует отсылать письма на адрес мадам Летиции, т. е. невзирая на запрет Наполеона на замужество, мать позволяет любовникам переписываться.

11 июля Полина вновь испускает крик души:

«Нет, для Полетты невозможно жить вдали от ее друга Станисласа. Иной раз я имела нежное утешение говорить о тебе и изливать душу с Элизой, но сие теперь более невозможно. Люсьен показал мне твое письмо. Я вижу, что ситуация остается прежней. Я хотела бы быть с тобой, я бы утешили тебя по поводу всех несправедливостей. Прощай, мой добрый друг, пиши мне часто и изливай твое сердце в сердце твоей нежной и верной возлюбленной. Ах, мое дорогое сокровище, свет мой! Что за страдание быть разлученными столь долго! Моя дорогая надежда, мой идол, я верю до конца, что судьба перестанет нас преследовать! Все мои действия имеют своей целью только тебя».

Полина, по-видимому, решила, что продиктованные ей на французском языке слова слишком невыразительны и литературны, и решила для полнейшего выражения чувств перейти на родной итальянский:

“Ti amo sempre appassionatamente, per sempre ti amo, ti amo, bell’idole mio, sei cuore mio, tenero amico, ti amo, amo, amo si amabilissimo amante”[38].

Этот первый роман Полины завершается ее недатированным письмом брату, явно продиктованным Люсьеном и сильно отдающим влиянием писателей-романтиков:

«Я получила ваше письмо. Оно доставило мне величайшую боль. Я не ожидала такой перемены с вашей стороны. Вы согласилась, чтобы я соединилась с Фрероном. После обещаний удалить все препятствия, которые вы дали мне, мое сердце отдалось этому сладостному ожиданию, и я считала его тем, кто предназначен мне в мужья. Что же до меня, я полагаю несчастьем моей жизни выйти замуж без вашего согласия и навлечь на себя ваше проклятие. Вы, мой дорогой Наполеон, к которому я всегда питаю самую нежную дружбу, если бы вы были свидетелем слез, которые заставило меня пролить ваше письмо, уверена, вы были бы тронуты. Невзирая на свою молодость, я обладаю твердым характером; я чувствую, что для меня невозможно отказаться от Фрерона после всех тех обещаний любить его одного, которые я дала ему; да, я сдержу их; никто в мире не может помешать мне посвятить ему свое сердце, повторять, что люблю его одного. Я слишком хорошо осознаю свой долг, чтобы отречься от него, но я чувствую, что не смогу измениться под натиском обстоятельств. Прощайте, вот то, что я имею вам сказать: будьте счастливы, и, среди сих великих побед и всего счастья, вспоминайте иногда о сей жизни, полной горечи и слез, которые проливает все дни. П. Б.»

Интересно, какое впечатление произвело это послание на Наполеона, каждодневно строчившего об ту пору страстные письма своей жене, изредка получавший от нее лишь несколько вымученных строк и смутные обещания когда-нибудь приехать к нему? Не зародилась ли у него некоторая зависть к человеку, которого женщина может любить столь страстно? В скобках скажем, что судьба у Фрерона сложилась незавидная. Он потерял все свое влияние, его попытка избраться в Совет пятисот от Гайаны окончилась неудачей, ему пришлось влачить жалкое существование. При Консульстве Бонапарты назначили его сначала главой парижских богаделен, а затем заместителем префекта на острове Сан-Доминго, где он в 1802 году скончался от желтой лихорадки.

Первое замужество

Но, как истинный военный, Наполеон решил действовать незамедлительно и побыстрее выдать сестру замуж. Он вызвал к себе в Милан Полину в сопровождении Жозефа Феша, сводного брата Летиции, архидьякона в Аяччо. В революцию он был изгнан из церкви за то, что стал комиссаром Итальянской армии, но впоследствии вернулся в ее лоно, получил сан кардинала и был назначен послом при Святом престоле.

Вокруг Полины тут же закружил рой поклонников. Ей немедленно сделал предложение генерал Леонар-Матюрен Дюфо (1769–1797), но Наполеон ему отказал. Невзирая на наличие любовницы и побочного сына, генерал, по-видимому, стремился заключить брак по расчету. Впоследствии он намеревался жениться на Дезире Клари, бывшей невесте Наполеона, но пал жертвой народного восстания в Риме. Брату Полины чрезвычайно хотелось заполучить в свояки генерала Мармона, красивого, хорошего происхождения, отличавшегося изысканными манерами, образованностью, мужеством и выдающимися военными талантами. Но у того были весьма своеобразные представления о семейной жизни: ему хотелось домашнего уюта, супружеской любви и верности. Было очевидно, что ему вряд ли бы дала все это взбалмошная и капризная Полина, и он отказался от этой опасной невесты. Правда, его семейная жизнь не сложилась в браке с дочерью богатого банкира, тем не менее, в своих мемуарах Мармон впоследствии написал по этому поводу: «Я получил большее, с чем поздравить себя, нежели в чем раскаиваться». По зрелом размышлении Наполеону пришлась по вкусу кандидатура генерала Шарля Виктора Эммануила Леклерка (1779–1802), которого он считал весьма перспективным военным, к тому же, его отец владел прибыльным мукомольным делом. По воспоминаниям секретаря Леклерка «его черты были приятными, взгляд живой и одухотворенный… Лицо его было полно жизни и выразительности. Говорил он с легкостью».

20 апреля 1797 года Полина и генерал Леклерк явились к начальнику генерального штаба Итальянской армии генералу Бертье, в обязанности которого входил также надзор за оформлением актов гражданского состояния офицеров. Они подали предварительную декларацию о намерении вступить в брак, которая связывала их подобно помолвке. Эта декларация должна была месяц провисеть на двери жилища Леклерка.

Наполеон разместил свою семью в роскошном замке Момбелло близ Милана, туда же приехали все остальные Бонапарты и Жозефина. Известно, сколь плохи были отношения между нею и кланом Бонапартов. Особенно не стеснялась Полина, которая не могла простить невестке поведение в отношении Фрерона. Влюбленный по уши Леклерк каждый день приезжал в замок поухаживать за Полиной. Его часто сопровождал друг, тридцатилетний поэт Антуан Арно, будущий член Академии. Он оставил любопытные воспоминания о Полине.

«На ужине меня посадили рядом с Полеттой, которая, вспомнив о том, что видела меня в Марселе и что мне известны все ее тайны, поскольку от меня не имел секретов ее будущий муж [Фрерон], обращалась со мной как со старым знакомым. Она являла собой диковинное сочетание того, что было наиболее полным по физическому совершенству и причудливым по нравственным качествам. Если это была наиболее красивая особа, которую можно было лицезреть, она также была и наиболее безрассудной. Вела она себя как пансионерка, болтовня без удержу, смех без повода и по поводу всего, передразнивание наиболее серьезных особ, высовывание языка в сторону Жозефины, когда та не смотрела на нее, толчки меня коленом, когда я не уделял достаточного внимания ее выходкам. Время от времени сие привлекало те ужасные взгляды, которыми ее брат призывал к порядку наиболее неукротимых. Но это не имело на нее никакого воздействия; через мгновение все начиналось сначала, и авторитет генерала Итальянской армии разбивался о легкомысленность молоденькой девчушки. Хорошее дитя, к тому же, более по природе, нежели по воле, поскольку она не имела никаких принципов и была способна творить добро, даже против ожидания».

Вслед за Полиной в Милан прибыла мадам Летиция с дочерью Элизой, недавно, наконец-то, вышедшей замуж за незначительного капитана Бачокки. Наполеон был против этой бесцветной личности, но, скрепя сердце, дал согласие, ибо тот происходил из состоятельной семьи. Летиция выразила пожелание, чтобы брак как Полины, так и Элизы был благословлен церковью[39]. Наполеон поначалу попытался уклониться от разрешения, но потом сдался при условии, что обряд будет совершен без особого шума. После подписания 14 июня 1797 года брачного контракта у миланского нотариуса, согласно которому Полина получала от своих братьев приданое в 40 тысяч туринских ливров, но отказывалась от всех притязаний на наследство своих родственников, обе пары отправились в домовую часовню замка Момбелло. Там при закрытых дверях деревенский священник обвенчал брачующихся. Полина была разочарована скромностью церемонии, но получила компенсацию в виде роскошного пикника на озере Комо.

Выйдя замуж, новобрачная вела в Милане совершенно праздное существование. Она проживала во дворце маркиза Сербеллони, любезно предоставленного им в распоряжение Наполеона и его семьи. Полина принимала там самых именитых особ города, отдавала им визиты, а вечером в почетной ложе присутствовала на спектаклях в театре Ла Скала. Генерал Леклерк, которому обязанности заместителя начальника штаба не позволяли повсюду следовать за женой, отрядил ей в сопровождение одного из своих адъютантов, командира эскадрона гусар Ипполита Шарля. Леклерк прекрасно знал, что этот офицер был счастливым поклонником Жозефины и считал себя в полной безопасности. Тем не менее, этому опытному светскому хлыщу ничего не стоило вскружить голову и Полине. Однако, Ипполит Шарль не стал заходить слишком далеко и сделал вид, что не понимает ее намеков. Полина оскорбилась и наябедничала брату, как его жена специально ездила в Геную, чтобы повидаться с любовником. Наполеон вышел из себя и приказал Шарлю отправиться в Париж, где его уволили из армии.

Для Полины же настал малоприятный период беременности, которую она переносила очень тяжело. Настроение ее было еще более мрачным от того, что мадам Летиция в свое время родила мертвого первенца. Но все завершилось благополучно: 20 апреля 1998 года на свет появился здоровенький младенец. Наполеон пожелал, чтобы племянника окрестили Дермид Луи Наполеон. Первое имя, явно чуждое французскому уху, было позаимствовано из «Песен Оссиана», по которым тогда сходила с ума вся читающая Европа. Шотландский учитель Джеймс Макферсон ловко стилизовал собственное сочинение под древние саги, полные романтики, несвойственной современной жизни.

Разумеется, Наполеон пожелал стать крестным отцом. Это событие было отпраздновано с необыкновенной пышностью и при большом стечении народа. 21 июня 1798 года. Наполеон занимался в Париже подготовкой к египетской кампании, поэтому его представлял генерал Брюн. Гремели пушечные залпы, звучали фанфары, барабанщики изо всех сил работали палочками. Солдаты, среди которых Полина пользовалась большой популярностью, во все горло орали песню, одновременно прославлявшую Бонапарта, пришедшего освободить Италию, и красоту Полины, красной нитью проходил несложный мотив, что Бонапарт завоевывает города, а Полина – сердца. Ко времени крестин она уже оправилась от некоторых послеродовых осложнений и с удовольствием наслаждалась этим всеобщим поклонением.

Однако, пребывание Леклерка в любезной ей Италии вскоре было прервано. Леклерк не поладил со своим непосредственным начальником, генералом Брюном (по слухам, причиной была темная история с дележом награбленного) и попросил освободить его от исполнения обязанностей в Милане. Леклерка отозвали в Париж, и Полина была в восторге от этой перспективы. В середине июля, буквально через пару дней после прибытия, муж лично отвез жену в пансион мадам Кампан, где уже обучалась Каролина Бонапарт. Леклерк принадлежал к числу наиболее образованных генералов своего времени, ибо в молодости обучался в университетских колледжах Парижа. Ему, невзирая на влюбленность в красавицу-жену, было неприятно видеть, как она выказывала в светских гостиницах свое вопиющее невежество. К сожалению, современники не оставили никаких воспоминаний о пребывании Полины в пансионе. Есть краткое сообщение самой мадам Кампан в письме от 20 января 1799 года:

«Гражданка Леклерк поступила ко мне шесть месяцев назад. Ее успехи удивительны, она не умела ни читать, ни писать».

Трудно, безусловно, понять, каким образом Полина смогла сочетать обучение с активной светской жизнью, ибо она наносила визиты, принимала гостей, посещала балы, приемы, ужины, спектакли, выезжала кататься в Булонский лес и парк Багатель. Ее красота, молодость и роскошные туалеты заставляли сгорать от зависти парижских дам, не упускавших случая уколоть эту выскочку. Одна из них безо всякого стеснения заявила вслух:

– Будь у меня такие уши, я бы их отрезала! – уши красавицы, пожалуй, единственный ее недостаток, были большими, плоскими и без мочек. Полине не удалось сдержать слезы, и она тотчас уехала с бала. Впоследствии ею были приложены все усилия к тому, чтобы скрыть этот недостаток. В конце 1798 года Леклерк был назначен начальником штаба Английской армии, созданной для морального устрашения британцев, дабы те не направили подкрепления в Египет. Леклерк немедленно выехал к месту дислокации этих сил в Ренне, но Полетт не последовала за ним, выставляя всяческие предлоги, и на то была веская причина.

За ней ухаживали три генерала, 45-летний Бёрнонвиль, 35-летний Моро и 33-летний Макдональд. Похоже на то, что все трое стали ее любовниками. Касательно Макдональда имеются свидетельство многих современников, что он и Полина уехали на трое суток в загородный дом, закрылись в спальне и не допускали к себе никого, а еду им укладывали в корзину, которую они затем поднимали наверх в окно с помощью веревочки. Потом она пожелала отделаться от всех троих и каждому из них наплела напраслины на двух других. Поскольку генералы прекрасно знали друг друга, то обменивались впечатлениями и решили одновременно порвать с ней, написав три письма. Так что в феврале 1799 года Полина приехала к мужу в Ренн, но оставалась там не очень долго, потому что в конце августа Леклерка, уже в звании дивизионного генерала, перевели в Лион. Супруга прожила там с ним всего несколько дней и вернулась в Париж.

В середине октября во Францию неожиданно возвратился Наполеон. Полина было кинулась к нему с докладом о том, что Жозефина продолжает свою связь с Ипполитом Шарлем. Но ее уже опередили, и супруги успели выяснить свои отношения. Наполеон даже не стал слушать сестру – он был занят подготовкой к перевороту 18 брюмера. Для семьи Бонапарт он обернулся золотым дождем милостей и материальных благ. Наполеон с супругой воцарился в жилище Бурбонов, дворце Тюильри. Каролине позволили выйти замуж за Мюрата. Леклерка перевели в Рейнскую армию. Он блестяще проявил себя при взятии Ландсхута в Баварии, но заболел и был помещен в госпиталь.

Полина, безусловно, могла бы поехать к нему, но была не в силах отказаться от радостей светской жизни и поклонения мужчин. Ее часто видели в обществе Огюста де Монтегю, аристократа «из бывших», с прекрасными манерами. Был он или не был ее любовником, остается под вопросом, но нет никакого сомнения в занявшем его место актере. Этот молодой человек с совершенно плебейской фамилией Рапенуй решил завоевывать мир с подмостков сцены, и для начала сменил ее на более звучную Лафон. Пьер был высок и красив, темные кудри в художественном беспорядке осеняли его высокое чело, а голос звучал то тихо, ласкательно, то переходил на громовые раскаты. Сама мадмуазель Жорж признавала, что ему не было равных в изображении любовных чувств. Актер блистал в Комеди Франсез, женщины сходили по нему с ума. Полина без труда договорилась с Лафоном давать ей уроки сценического мастерства. Она даже не прилагала никакого труда к тому, чтобы скрывать эту связь.

Какие истинные причины были у Наполеона отозвать Леклерка из Испании и отправить его на остров Сан-Доминго (ныне Гаити)? Он бесспорно считался жемчужиной Антильских островов, как по красотам природы, так и по широким возможностям выращивания хлопка, табака, сахарного тростника, индиго, добычи множества полезных ископаемых, вывоза нескольких сортов ценного дерева. Революция отменила рабовладение, но против этого выступили местные плантаторы, и Конвенту пришлось посылать на остров своих комиссаров для проведения этой гуманнейшей меры в жизнь. От отчаяния собственники черных рабов обратились за помощью к англичанам, с радостью откликнувшимися на этот призыв. Рабы восстали и под руководством Туссена Лувертюра, потомка африканского короля, прогнали англичан, испанцев (предъявлявших свои права на остров), и подавили вооруженное сопротивление белых плантаторов. Несомненно, непрекращавшиеся там волнения местного чернокожего населения, желавшего сполна воспользоваться правами, предоставленными им Великой революцией, требовали усмирения, Франции надлежало сохранить свое положение в Новом Свете. Но Наполеон преследовал и второстепенную цель – оторвать младшую сестру от соблазнов и положить конец потоку памфлетов и карикатур на Полину, компрометировавших ее высокопоставленного брата. Мадам Леклерк буквальным образом восстала против приказа брата сопровождать мужа в этот ад, который доконает ее хрупкое здоровье, но Наполеон и слышать ничего не пожелал.

– Долг жены – находиться подле мужа, что же касается климата – Сан-Доминго – сущий рай земной, и пребывание там пойдет только на пользу здоровью. – Тогда сестра заявила, что беременна, но Наполеон прислал врача, установившего полное отсутствие признаков этого тягостного состояния.

Неожиданно строптивость проявил и Леклерк. Безусловно, он не мог не повиноваться военному приказу, но начал тянуть время. Сначала он заявил, что мотовство Полины разоряет его и ему требуется время, чтобы привести в порядок поместье Монгобер, купленное на жалованье, «сэкономленное» во время итальянской кампании. Наполеон с целью подсластить пилюлю назначил его военным губернатором острова, что открывало широкие возможности для обогащения. Тогда Леклерк выставил ту причину, что не может отправиться в экспедицию, чреватую погибелью, пока не выдаст замуж двух несовершеннолетних сестер. Аргумент был весомым, и Леклерк получил некоторую отсрочку, что позволило ему устроить брак сестры Луизы-Франсуазы с генералом Луи Фрианом, отличившимся в египетской кампании. Он был на два десятка лет старше невесты, но подобные детали никого не волновали.

10 декабря 1801 года Леклерк с супругой отплыл на корабле «Океан» на Сан-Доминго. Любопытно, что с ними должен был отправиться сильно потрепанный жизненными невзгодами Станислас Фрерон, которому власть милостиво бросила кость в виде должности заместителя префекта Кэ на Сан-Доминго. Всем пришлось довольно долго ожидать в Бресте успокоения разбушевавшейся водной стихии, и Фрерон по возможности старался избегать встречи с Полиной, дабы не показать, в какое жалкое состояние впал. Он позаботился о том, чтобы ему предоставили место на небольшом судне «Зеле», отплывшем несколько позднее.

Тем временем Наполеон и Жозефина лично занялись судьбой Луизы-Эме Леклерк, обучавшейся в пансионе мадам Кампан. Сначала ее решили обручить с другом Наполеона, будущим маршалом Ланном, но девушка буквально шарахнулась от него, и эта кандидатура отпала. Тогда ее решили связать узами брака с генералом Луи-Николя Даву (1770–1823). Официально он числился вдовцом, но за этим скрывался опыт чрезвычайно неудачной супружеской жизни. В возрасте двадцати одного года, но уже в звании полковника, он обвенчался в Бургундии с дворянкой Мари-Николь де Сегено, на пару лет старше него. Однако, после медового месяца труба призвала его на службу отечеству, и в последующие два года он не имел возможности отлучиться на побывку в родные пенаты. За это время Даву дослужился до генерала, но жена по причине безнравственного поведения сделалась сказкой своего городка и его окрестностей. Терпеть такой позор было невозможно, и Даву развелся с ней в начале 1794 года, благо во время революции этот процесс был прост и чрезвычайно доступен всем. В довершение к крушению ковчега семейной жизни в августе 1795 года бывшая супруга скончалась, оставив бывшего мужа совершенно свободным человеком.

Но, естественно, образ жизни генерала был далек от аскетичного, он обзавелся любовницей и, по-видимому эта связь оказалась настолько прочной, что со временем решился жениться на этой даме. Но, как только Даву собрался уведомить начальстве об этом важном событии в своей жизни, его пригласил к себе Наполеон и объявил, что подыскал ему невесту. Генерап опешил.

– Но я собирался вступить в брак с мадам…

– Декларация уже была обнародована?

– Нет, но…

– Этой женщине вы скажите, что передумали. Я позабочусь о приданом мадмуазель Леклерк. Завтра же вы поедете в пансион мадам Кампан, чтобы вас представили невесте.

Даву был непривлекателен, неряшлив и преждевременно облысел, но, как доказало время, этот неожиданный брак оказался счастливым.

Полина сопротивлялась отправке в это путешествие всеми силами. Она заявила, что не перенесет ухабистую дорогу до Бреста. Брат любезно предоставил в ее распоряжение паланкин, носильщиков и вооруженный эскорт. Путешествовать 600 километров в паланкине было невыносимо нудно, и Полина с сыном Дермидом временами пересаживалась в экипаж.

Переход на Сан-Доминго длился 45 суток, в течение которых Полина практически не поднималась со своего канапе. На острове французам пришлось довольно туго, тем не менее, сопротивление бывших невольников было подавлено. Леклерк отправлял ликующие рапорты Наполеону, который поздравил его с победой и пообещал большие вознаграждения ему и отличившимся офицерам. Воодушевленный этим обещанием, генерал попросил в качестве вознаграждения остров Гонав, который сулил принести ему от продажи драгоценных сортов древесины 200 000 ренты в течение 8 лет. 20 мая 1802 года Наполеон подписал указ, аннулировавший постановление революционного правительства об отмене рабства. Темнокожие вновь восстали.

Полина разместилась в одном из главных зданий городка Кап, столицы острова. Она окружила себя многочисленной прислугой и проявляла большую любезность в отношении членов экспедиционного корпуса. Ее непреходящая веселость завоевала ей много поклонников. Настроение у нее поднялось, молодая женщина не переставала твердить:

– Я буду править здесь как Жозефина, я буду первой!

Летом жара стала нестерпимой, и она переселилась на остров Тортуга, который лучше продувался ветрами. Там Полина разместилась в особняке поместья, принадлежавшего богатому купцу из Бордо, и, возлежа на диване из листьев банана, под сенью экзотических растений, наслаждалась танцами чернокожих рабов. Этой идиллии помешала природа: на острове вспыхнула эпидемия желтой лихорадки. Каждый день хоронили по нескольку дюжин французов. Полина вернулась в Кап-Гаитьен и принялась устраивать балы и концерты.

– Надо отвлекаться, надо развлекаться, – твердила она. Но офицеры мрачно говорили, что эти балы и концерты сходны со свиданием в мертвецкой. Фрерон стал одним из первых жертв этого жестокого мора, неизвестно, узнала ли об этом Полина, но в архивах сохранилось письмо Леклерка:

«Скончался гражданин Фрерон. Пришлите замену. Рекомендую французскому правительству выразить признательность его вдове и детям. Он умер в бедности, и, чтобы там ни вменяли ему, осмелюсь заверить, что его образ действий в качестве представителя народа в Итальянской армии всегда был правомерным и приветливым. Он старался быть полезным мне во времена своего могущества, и я рассматривал бы как личные те благодеяния, которые правительство окажет его семье».

Надо сказать, Полина проявила недюжинную силу воли и, когда сильно поредевший французский гарнизон уже с трудом удерживал власть на острове, здание генерального штаба и близлежащие строения полусожженного города обстреливались из пушек, не пожелала уехать на родину, заявив мужу:

– Я клянусь, что не вернусь во Францию без тебя.

Леклерк писал Наполеону:

«…она – образец мужества. Она достойна быть вашей сестрой».

В конце концов, Леклерк тоже свалился с желтой лихорадкой и через неделю скончался. Полина приказала забальзамировать тело мужа, положила в его свинцовый гроб свои отрезанные волосы, заплетенные в две толстые косы, а сердце поместила в золотую урну с выгравированной надписью:

«Полина Бонапарт, вышедшая замуж за генерала Леклерка 20 прериаля V года, погребла в этой урне свою любовь подле сердца супруга, с которым она разделила опасности и славу. Его сын не переймет печальное и дорогое наследие своего отца, не переняв его добродетелей»

8 ноября она отплыла на родину, увозя с собой прах мужа. О пребывании Полины на острове написано много, и явно просматривается тенденция очернения родни Бонапарта, которой увлекались как роялисты, так и вообще враги Наполеона. Баррас, например, в своих мемуарах написал, что Полина вступала в галантные отношения «не только со всеми белыми в составе армии, но также и с неграми, желая сравнить их». Если учесть, что экспедиционный корпус состоял из 35 тысяч солдат, абсурдность этого утверждения очевидна. Агент Фуше обвинял ее в связях с местными лесбиянками и романами с генералами Дебейем и Бойе, начальником штаба Леклерка. Проверить все это теперь трудно, но факт, подтвержденный в 1938 году исследованием доктора Парланжа, убедительно говорит о том, что там она заразилась сифилисом.

Обратное плавание длилось восемь недель. Полина вернулась во Францию совершенно больной. По прибытии в Тулон она отправила брату следующее послание:

«Я привезла с собой останки моего бедного Леклерка. Пожалейте многострадальную Полину, она очень несчастна».

Молодая женщина чувствовала себя настолько больной, что даже не присутствовала на торжественном погребении Леклерка в его поместье Монгобер. Светские дамы, радовавшиеся уничтожению соперницы, захлебывались от восторга, делясь впечатлениями, насколько Полина «увяла и поблекла». Правда, она осталась богатой вдовой: состояние Леклерка превышало миллион франков, не считая поместья, особняка на улице Победы и имения в Ломбардии. Полина сочла свой дом на бульваре Курсель несоответствующим ее положению и купила у наследников герцога де Шаро за 400 000 франков великолепный особняк в аристократическом предместье Сент-Оноре. Наполеона подарил ей 300 тысяч на обустройство нового жилища и определил из личных средств пенсию в 60 000 франков. Невзирая на траур, Полина начала посещать салоны и приемы. Теперь она могла, наконец, осуществить свою мечту: обзавестись каретой, причем более роскошной, нежели карета сестры Каролины Мюрат: позолоченной. Через месяц после возвращения сестры ее старший брат Жозеф был вынужден высказать ей порицание:

– Наша семья теперь на виду у всех. Необходимо соблюдать приличия.

Но она не обращала на подобные замечания никакого внимания. В Париже теперь полновластно царили три женщины: Жозефина, Жюльетта Рекамье и Полина. Она оформила и меблировала свой особняк в стиле «Возвращение из Египта», что весьма польстило ее брату. Полина блистала в обществе в великолепных туалетах от лучших портных. Но очень быстро эти прозаические заботы и небольшие триумфы приелись ей, и она призналась подруге Лоре Жюно:

– Я скучаю.

Второе замужество

В семействе Бонапарт это признание восприняли озабоченно, опасаясь, как бы томящаяся от скуки Полина не выкинула какой-нибудь непростительный фортель. Наполеон, который теперь имел полное право считать, что судьба Европы находится в его руках, решил, что повторный брак сестры должен был поднят на уровень события государственного значения.

– Ей нужен высокородный муж, богатый и полезный для меня в сфере дипломатии.

Всеми этими качествами, с его точки зрения, обладал пятидесятилетний граф Франческо Мельци д’Эрил, вице-президент недавно созданной Итальянской республики, президентом которой был сам Наполеон. Первый консул известил потенциального жениха об этой высокой чести через своего адъютанта. Мельци, который имел возможность наблюдать поведение Полины во время ее пребывания в Милане, перепугался и высокую честь отклонил. Он объяснил отказ своим возрастом и желанием всецело посвятить свою жизнь исключительно исполнению служебных обязанностей, поглощавших все его время.

Но в этот момент произошло нечто неожиданное: Полина увлеклась человеком, который по всем статьям соответствовал требованиям ее могущественного брата. Это был итальянец, отпрыск одной из старейших, богатейших и влиятельнейших семей Италии, насчитывавшей на своем династическом древе таких выдающихся личностей как папа Павел V, любитель искусства и покровитель выдающегося архитектора и скульптора Бернини, помимо всего прочего творца знаменитой колоннады на площади перед собором Св. Петра. Князь Камилло Боргезе был красив, молод (28 лет), холост, обладал огромными землями в Италии, великолепным дворцом в Риме, наполненным ценнейшими произведениями искусства, вошедшими в историю. Он увлекся идеями Великой французской революции, стал поклонником Наполеона и решил перебраться из сонного Рима в Париж, где все дышало идеями нового времени.

Аристократ появился во французской столице в конце марта 1803 года и быстро стал одной из самых популярных фигур в салонах. Князь увлекался скачками, слыл прекрасным наездником и разъезжал по Парижу, лично управляя упряжкой из четверки породистых лошадей. Ум князя, витавший в сферах высокой мысли, не опускался до тривиальностей прозаической жизни, подобные вопросы были в ведении синьора Анджолини, бывшего посланника Великого герцогства Тосканского в Париже. После того, как Наполеон сильно перекроил карту Италии на свой лад, он не пожелал покидать Париж и стал представлять интересы князя Боргезе.

Анджолини знал, что Наполеон хочет выдать Полину замуж за итальянца, и связался с Жозефом Бонапартом, который знал отставного дипломата по 1798 году, когда был послом в Риме. Полина, уверенная, что такой неотразимый мужчина явно должен быть пылким любовником, воспылала к нему страстью. Но князь отказался от этого проекта, ибо не был заинтересован в политическом браке и ему не нравилась Полина (по слухам, он предпочитал женщин с пышным бюстом). Наполеон, рассчитывавший, что этот брак сильно поднимет реноме семейства в глазах французских аристократов, счел себя оскорбленным. Но синьор Анджолини привлек к делу папского нунция, кардинала Капрару, который сумел втолковать князю, что брак между сестрой Первого консула сослужит великую службу Святому престолу. Уже 21 июня Жозеф получил письмо от Анджолини (до сведения которого было своевременно доведено, что его усилия будут щедро вознаграждены):

«Дело сделано. Князь Боргезе сочтет себя счастливым, если Первый консул удостоит его чести взять в жены его досточтимую сестру».

Все действующие лица этого мероприятия были чрезвычайно довольны, но более всех Полина, которая желала немедленно вступить в брак. Ей не терпелось разъезжать по Парижу в карете, на дверцах которой будет красоваться княжеский герб. Однако, тут она натолкнулась на непреодолимую преграду в виде кодекса, который теперь принято называть Наполеоновским. Согласно ему, овдовевшая женщина не имела права ступать в повторный брак ранее, чем через десять месяцев после смерти мужа[40]. Таким образом, она не могла выйти замуж ранее 3 сентября 1803 года. Полина жаждала сократить этот срок, но Наполеон категорически отказался пойти ей навстречу. Он не стал возражать лишь против подписания брачного контракта, каковое событие состоялось 23 августа у того нотариуса, по фамилии Лагидо, который оформлял брачный контракт Наполеона и Жозефины. Полина получала от брата в подарок приданое в сумме 800 000 франков, у нее оставалось наследство Леклерка. Князь обязывался ежегодно выдавать супруге 20 000 франков на карманные расходы. Она имела право в течение всей жизни пользоваться любой частью дворца Боргезе и двумя каретами, предел мечтаний любой аристократки.

Полина заявила Жозефу, что не может ждать до ноября, и тот, опасаясь, как бы сестрица, следуя неудержимому зову страсти, не решилась на какую-нибудь безумную выходку, устроил тайное венчание, совершенное итальянским священником, 28 августа в его поместье Мортфонтен. Свидетелями были Жозеф, Люсьен и Анджолини.

Наполеон, находившийся в это время на севере Франции, где велись приготовления к войне в Англией, оставался в неведении относительно этого замысла. Но, когда он с большим опозданием узнал об этом, то заявил:

– Я не буду присутствовать на гражданской церемонии. – Она состоялась 9 ноября в присутствии всего клана Бонапартов. В салонах возвратившихся эмигрантов-аристократов, где всегда с легким оттенком презрения упоминали незначительное дворянское происхождение главы государства, теперь иронически констатировали факт:

– Наконец-то семья Бонапартов обзавелась настоящей княгиней.

Полина была в восторге, ибо добилась своего. Она стала княгиней, чем не могли похвастаться ни Элиза, ни Каролина, отдала ювелиру для переделки оправы роскошный гарнитур из драгоценностей, подаренный ей семьей Боргезе, и ожидала только начала парижского сезона, чтобы своим блеском производить фурор в обществе. Все эти грандиозные планы нарушил ее брат, находившийся в Булони, и приказавший ей немедленно, как оно и полагалось, отправиться в Рим для знакомства с родней и визита к папе римскому. С заключения Конкордата минуло немногим более двух лет и представлялось жизненно необходимым крепить связь со Святым престолом. Полина не понимала, что теперь стала пешкой на политической шахматной доске и ей надлежит двигаться туда, куда ее направит рука Наполеона. По такому случаю он не поленился и лично[41] написал ей следующее письмо:

«Мадам княгиня Боргезе, я буду отсутствовать еще несколько дней; однако, надвигается плохая погода, Альпы покроются льдом, отправляйтесь же в Рим. Отличитесь вашей добротой, вашей любезностью со всеми и исключительной предупредительностью с женщинами-родственницами или друзьями дома вашего мужа. От вас ожидают большего, нежели от всякого другого; прежде всего, приноравливайтесь к обычаям страны; не выказывайте презрения ни к чему, находите все прекрасным и не говорите: «В Париже сие есть лучше, нежели здесь». Выказывайте большую приверженность и уважение к Святому отцу, которого я чрезвычайно люблю, и каковой достоин, по простоте его нравов, поста, который занимает. Из того, что дойдет до меня на ваш счет и что я больше всего хотел бы знать, так это весть о вашем хорошем поведении. Представители единственной нации, которых вы никогда не должны принимать у себя суть англичане, намеревающиеся воевать с нами, и вы не должны когда-либо допускать их в свое общество. Любите вашего мужа, составляйте счастье вашего дома и, прежде всего, не будьте легкомысленной и капризной. Вам двадцать четыре года, вы должны быть зрелой и разумной…»

Полина поняла, что сопротивляться бесполезно и, собрав многочисленный штат и неимоверное количество багажа, отправилась в середине ноября в Рим. Как только ее кортеж пересек границу папской области, его стал сопровождать почетный гвардейский отряд. Семейство Боргезе приняло ее как родную дочь, 13 декабря папа удостоил Полину аудиенции, которая прошла без сучка и задоринки. Княгиня Боргезе получила в подарок четки и великолепную камею. Далее последовали роскошные светские приемы. Единственно, что не устраивало Полину, так это не оправдавшиеся ожидания в отношении мужа. Впоследствии она высказалась Лоре Жюно:

– Я предпочла бы остаться вдовой генерала Леклерка с пенсией в двадцать тысяч франков, нежели быть женой евнуха. – Но муж также был недоволен ею, поскольку Полина быстро начала искать утешения на стороне. К тому же, его раздражало французское окружение жены, по его собственному выражению, «он не испытывал уважения ни к одному человеку из ее штата» и требовал отправить их обратно на родину.

Насмотревшись в Риме всяческих произведений искусства и античных статуй, Полина решила заказать свое скульптурное изображение, да не кому-нибудь, а самому прославленному мастеру того времени, Антонио Канове. Ваятелю было сорок семь лет, его завалили заказами, и он с сожалением просил передать посланцу княгини, что может принять ее светлость не ранее, чем через год. Но Полина не привыкла отступать перед неожиданными препятствиями и на другой же день явилась к мастеру лично. После переговоров с нею скульптор сократил срок ожидания до месяца. Полина пожелала иметь статую в натуральный размер, к тому же Канову поразила красота женщины еще до того, как княгиня без малейшего смущения разделась перед ним.

– Но в виде какой богини желает ее светлость изобразить себя? – Скульптор предложил образ Дианы-охотницы, но это ее не устроило. Полина тотчас же дала согласие, когда художник завел речь о Венере-победительнице, прекраснейшей из богинь, держащей в руке яблоко из сада Гесперид, присужденное ей по выбору мифического Париса, сына троянского царя Приама. Готовое творение стало чуть ли не самым известным в Европе, им можно и сегодня любоваться в музее и галерее Боргезе в Риме. Невзирая на столь широкую популярность, с созданием статуи связано несколько тайн. Полина всегда давала понять, что лично позировала в полуобнаженном виде. На вопрос, не испытывала ли она при этом некоторого неудобства, княгиня отвечала:

– Нет, отчего же? В студии было тепло.

Далее мнения разделялись на тех, кто считал скульптуру изображением некой модели с идеальными пропорциями тела, мол, тяготы, которым Полина подвергалась на Сан-Доминго, явно должны были сказаться на красоте ее тела. Другие же полагали ее способность противостоять испытаниям столь высокой, что скульптор в действительности воспользовался либо гипсовым, либо восковым муляжом ее тела. По этому поводу сам ваятель хранил глубокое молчание. Современники, правда, уверяли, что выражение ее лица не соответствовало подлинному – слишком спокойное и величавое.

Законченная статуя была выставлена во дворце Боргезе и восхищала всех, включая князя Камилло. Только намного позже, когда Полина перестала походить на это торжество молодости и красоты, она велела убрать ее подальше с глаз людских.

В мае 1804 года Полина получила титул «ее императорского высочества», причем муж остался князем-консортом. Через месяц после такого льстящего самолюбию повышения, она отправилась вместе с мужем и матерью в турне по итальянским курортам. От какой хворобы лечилась Полина? О пациентах столь высокого ранга доктора выражались в весьма завуалированных выражениях. Сочетая лечение водами с развлечениями, Полина вела праздный образ жизни, пока ее не потрясло великое горе – 14 августа 1804 года на одной из вилл семьи Боргезе, невзирая на заботы многочисленных нянек и воспитателей, скоропостижно скончался ее сын Дермид «от сильной лихорадки с конвульсиями эпилептического характера». Полина была безутешна и с радостью получила от своего брата 1 октября разрешение возвратиться в Париж будто бы для похорон маленького сына рядом с отцом.

На самом деле, она должна была принять участие в подготовке торжественной церемонии коронования Наполеона. Известно, какие истерики и скандалы закатывали сестры Наполеону, когда он потребовал, чтобы во время этой церемонии они несли шлейф мантии Жозефины. Наполеон убил шесть дней на то, чтобы уговорить сестер, слегка изменив описание процессии: они должны были не «нести», но «поддерживать» тяжеленный хвост. Правда, потом пошел слух, что Полина дернула за ткань в надежде, что Жозефина упадет или, по крайней мере, пошатнется. Но никакого подтверждения этого отчаянного поступка современниками не существует.

В качестве императорского высочества Полина получила право на содержание двора числом 17 человек: одной фрейлины, 6 компаньонок, трех лектрис, секретаря, эконома, духовника, двух камергеров, гофмейстера и лекаря. Все они были утверждены Наполеоном и по большой части принадлежали к бывшим аристократам. Сюда также следует добавить негра Поля, который числился личным охранником с правом входа в покои княгини. В его обязанности входило также обливать обнаженную Полину водой после ванн из молока, которые она каждодневно принимала. Эта операция выполнялась через дыру в потолке над ванной. Когда княгине указывали, что негоже представать в обнаженном виде перед мужчиной, она возражала:

– Какое это имеет значение, ведь негр не человек!

Неожиданное возвышение жены более чем огорчило князя Камилло. Его возмущало, что шурин осыпал милостями свою родню, а ему не досталось ничего. То ли по просьбе Полины, то ли для уравнения родственника, Наполеона пожаловал ему большую ленту ордена Почетного легиона, назначил командиром эскадрона конных гренадеров и даровал чрезвычайно престижный орден Золотого руна, которым обычно награждались лишь коронованные особы. Король Испании передал Наполеону несколько грамот этого ордена для награждения «сановников двора, особо заслуживающих сего». Полина была в полном восторге, поскольку муж более не дулся и должен был отбыть к месту дислокации эскадрона в Булони, а значит не будет мозолить ей глаза в особняке Шаро.

После побед под Ульмом и Аустерлицем Наполеон стал раздавать родне троны Европы. Полине досталось крошечное княжество Гуасталла на территории герцогства Пармы и Пьяченцы и титул герцогини. Некогда княжество принадлежало могущественным герцогам Гонзага. Полина не стала долго мучиться с этой обузой и продала герцогство за 6 миллионов франков Итальянскому королевству с сохранением титула. В сезон 1805–1806 годов Полина много болела и решила отправиться на курорт Пломбьер в Вогезах, который так часто посещала ее невестка Жозефина. В ту пору на курорты ездили только состоятельные люди, которые не только лечились, но и вовсю развлекались там, не гнушаясь курортных романов. Полина явно страдала от пренебрежения мужа и пыталась наверстать упущенное на стороне. Камилло Боргезе, отличившийся в кампании 1805 года (его повысили до полковника), предпочел уехать в родной Рим.

Увлечения разочарованной женщины

В Пломбьере Полина встретила графа Луи-Николя де Форбена, который приехал туда поразвлечься. Он был высок, привлекателен, имел благородную внешность и кучу долгов. Отец графа, представитель старинного провансальского рода, погиб во время террора, учиненного в Лионе Фрероном. В молодости граф изучал живопись под руководством Давида, затем в 1800 году принял участие в итальянской кампании. Далее он взял отпуск, вел жизнь дилетанта, продолжая писать картины и с большим успехом ухаживать за дамами. Полина нашла в нем неутомимого любовника, но, оставаться на курорте вечно не представлялось возможным, и она попросила брата позволить ей сделать Форбена своим гофмейстером. Наполеон согласился, и граф воцарился в особняке Шаро, причем все его многочисленные долги оказались чудесным образом уплачены.

В начале 1807 года время Жозефина отсутствовала, находясь в Майнце, и Полина с Каролиной должны были исполнять ее обязанности по приемам во дворце Тюильри. Княгиня блистала своими туалетами и драгоценностями, но обязанности эти явно были ей в тягость. Вот как описала Лора Жюно в своих мемуарах один из ее туалетов: «Княгиня производила потрясающий эффект… На ней было платье из розового тюля на красном чехле, украшенное пучками перьев марабу, пристегнутыми аграфами из бриллиантов восхитительной красоты. Пучки к тому же закреплялись лентами из розового атласа, которые спускались с талии и колыхались на платье; корсаж был из атласа с небольшими язычками, спускавшимися на юбку. Корсаж был расшит бриллиантами восхитительной воды и огранки; рукава – из тюлевых воланов, и каждый волан удерживался двумя рядами бриллиантов. На голове было два или три пера все тех же марабу, закрепленные бриллиантами, для удержания перьев был употреблен бриллиантовый букет, закрепленный на основании всех перьев». Снилось ли нечто подобное Полине даже в мечтах ее босоногого детства? Точно так же, как и расшитая золотом амазонка из малинового бархата, в которой она выезжала на прогулку верхом, когда была в состоянии делать это.

Жозефина вернулась из Германии, и повинности во дворце был положен конец. Внезапно в начале весны Полина заболела. Ее мучили лихорадка и сильные боли в нижней части живота. Приставленный к ней Наполеоном доктор Пейр неоднократно говорил княгине, что ей не станет лучше, если она не изменит свой образ жизни. Пациентка и пальцем не шевельнула, чтобы изменить оный, и болезнь прогрессировала. Врач попросил у нее разрешения привлечь для консультаций доктора Жана-Ноэля Алле, первого лекаря императора, видного гинеколога. После осмотра Полины двумя докторами Алле в апреле написал свое заключение:

«Она пребывает в состоянии истерического заболевания. У нее упадок сил и полное истощение…надо предположить, что у женщины молодой, красивой, чувствительной, которая явно истощает себя, имеется существующая причина этого истощения. Какова бы ни была эта причина, сейчас самое время и даже более того, ее устранить. Я видел женщин с подобными слабостями, они всегда начинали таким образом. Очевидно, что, если она не поспешит, время будет упущено…необходимо, чтобы мы уберегли эту молодую интересную женщину от ее погибели и, если существует кто-то, кто потворствует этим слабостям и является в этом ее сообщником, кто бы ни была эта особа, чтобы она не усилила свое воздействие, и нас не обвинили бы в том, что мы ничего не увидели и смирились со всем».

Впоследствии, сто тридцать лет спустя доктор Парланж произносит слово «нимфомания» – превышение сексуальных потребностей женщины. По мнению Парланжа, ею владеет «непреодолимая сила, которая толкает к осуществлению полового акта, дающего удовлетворение лишь на момент, и к тому же неполное». Нимфомания представляет собой ярко выраженный невроз. Возможно, если бы Полина получила нравственное воспитание, она смогла бы сдержать или усмирить свои порывы, но этого в ее юности явно недоставало.

Необходимо было убрать Форбена, связь с которым Полина не скрывала, и провести лечение. Доктор Пейр обратился к матери Полины, которая живо призвала ее к порядку. Она послала дочь на лечение на сернистые воды в Экс-ле-Бен и пригрозила, что в противном случае император отправит ее в ссылку вместе с мужем в какой-нибудь паршивый городишко с двумя слугами, а Форбена ушлет в действующую армию. Перепуганная Полина согласилась и пробыла на курорте, выполняя все указания медиков, с июня до середины сентября. Она постоянно слала письма Форбену и занималась тем, чтобы возвратить его в свое окружение. Во второй половине сентября, когда лечебное заведение закрылось, она переехала в поместье Миньяр, принадлежавшее знакомому кардинала Феша. Вскоре туда прибыл ее супруг. Политик Антуан-Клэр Тибодо (1765–1854), встречавшийся с ним в поместье, писал в своих «Мемуарах»: «С интеллектуальной точки зрения, это был совершенно заурядный человек. Во всех отношениях незначительная личность, вроде мужа королевы Англии и даже менее того. На него не обращали внимания, все почести воздавались княгине».

Как-то раз Тибодо, генерал Червони и Камилло Боргезе прогуливались вместе в саду, и Червони, весьма не к месту, прочел какие-то итальянские стишки о рогоносце. Оба смущенно смолкли, а Боргезе сказал:

– Моя жена может считать себя счастливой, что она сестра императора. Не будь она ею, я бы преподал ей урок, который надолго запомнился бы.

Полина была настолько испорчена всеобщим потаканием своим капризам, что ей были совершенно неведомы границы ее прихотей. Однажды она запустила книгой в лицо графу де Форбену, который благополучно вернулся к ней. Тот проглотил эту выходку, побледнел и вышел из комнаты. Через несколько дней, в конце октября, он покинул Миньяр, поставив свое достоинство выше финансового благополучия и необходимости выносить причуды вздорной бабенки. В обществе сочли, что он вел слишком умные разговоры, надоел Полине в постели, к тому же, слишком дорого обходился.

Дальнейшая судьба де Форбена сложилась весьма нетрадиционно для офицера. Сначала он вернулся на службу в армию, где участвовал в португальской, испанской и австрийской кампаниях, дослужился до подполковника, был награжден орденом Почетного легиона. В 1810 году граф вышел в отставку, чтобы всецело посвятить себя искусству и с успехом выставлялся в Салоне. После реставрации Бурбонов де Форбен был назначен директором королевских музеев, реорганизовал Лувр и основал Люксембургский музей, посвященный работам современных художников.

Полина решила продолжить свой отдых на юге и переехала в Ниццу, где разместилась на вилле с парком, спускавшимся к морю. Она любила сиживать в этом парке на свежем воздухе, но, поскольку боялась, что у нее замерзнут ноги, клала их на обнаженную грудь своей фрейлины, которая растягивалась на спине перед ней. Эту удивительную сцену упоминали в своих воспоминаниях несколько современников. Капризы Полины зашли настолько далеко, что курьер из Парижа должен был каждый день привозить ей новости о столичной моде. Когда Наполеону рассказали об этом на острове Св. Елены, он заявил:

– Знай я о сем тогда, сей блажи быстро бы пришел конец; сестра получила бы хороший нагоняй. Но, когда ты император, о подобных вещах тебе не сообщают.

Рядом с ней появился новый любовник, Феликс Бланджини, уроженец Турина, музыкант, который обучал ее пению. Полина платила ему 750 франков в месяц, за каковую сумму он должен был находиться в ее распоряжении денно и нощно. Во всяком случае, музыкант обходился ей намного дешевле Форбена. Он сочинял для княгини романсы и ноктюрны, которые учитель и ученица распевали дуэтом. В штате Полины состояло несколько агентов тайной полиции, доносившие обо всем, что происходило в ее окружении. Невзирая на свою легендарную сверхзанятость, Наполеон не упускал из виду ни одного члена своей семьи. Бланджини безумно боялся, как бы фавор сестры императора не обернулся для него посылкой в чине младшего лейтенанта на Иберийский полуостров, где испанцы безжалостно уничтожали французов.

Вскоре Полина получила известие, что император решил объединить девять департаментов, некогда образовывавших Сардинское королевство, в Цизальпинское губернаторство со столицей в Турине и назначить губернатором «нашего зятя, князя Камилло Боргезе». Так что Полина в сопровождении супруга выехала в Турин.

Наполеон во всех подробностях расписал, каким должен быть штат как двора Камилло, так и Полины, общими должны были быть только корпус пажей и придворный оркестр с его руководителем. Княгиня изучила эти списки и поинтересовалась, кто такой некий Канавасси, который назначен руководителем оркестра. Камилло пожал плечами и высказал предположение, что такова была, несомненно, воля императора. Полина не согласилась с этим и заявила, что из 6000 франков, положенных на жалованье Канавасси ему следует оставить 2000, Бланджини будет получать 3000 как руководитель ее личного оркестра, а 1000 франков она израсходует на благотворительные цели.

Жители Пьемонта – испокон веков так называлась область на Апеннинском полуострове, которая теперь стала Цизальпинским губернаторством, – с энтузиазмом приветствовала правящую чету, Полина погрузилась в выполнение своих обязанностей, но после двух месяцев почувствовала себя плохо и в начале июня сбежала на курорт в Экс-ле-Бен, даже не дождавшись разрешения Наполеона, которое срочно испросила. Перед отъездом у нее состоялась встреча с братьями Люсьеном и Жозефом, которые действительно подтвердили, что выглядела она плохо. Бланджини же, невзирая на то, что был урожденным туринцем, сбежал. Он боялся гнева князя и Наполеона, а потому в один прекрасный день отправился в Германию, где явился к Жерому Бонапарту, королю Вестфалии, назначившего его главным музыкальным распорядителем своего двора.

В Экс-ле-Бене Полина вела примерный образ жизни, не держала любовника и 12 июля 1808 года отплыла по реке в Лион, а оттуда отправилась в Париж. Теперь в ее штате фрейлинами и компаньонками были итальянки. Она боялась гнева брата, но все обошлось. Наполеон не стал наказывать ее за непослушание, а, напротив, положил ей ежегодный доход в 700 000 франков и подарил ей в частную собственность поместье Нейи с замком, построенным в середине прошлого века. В 1804 году Мюрат, тогда губернатор Парижа, купил его, пристроил два крыла, увеличил количество помещений до шестидесяти, оформил интерьер и обставил мебелью в стиле Империи. Позднее чета Мюратов приняла правление Неаполитанским королевством, поместье стало собственностью короны и Наполеон презентовал его Полине. Она пожелала произвести там некоторые переделки, для чего заняла в казне полмиллиона франков. На радостях княгиня отправилась к ювелиру Девуа, где накупила драгоценностей на 250 тысяч франков: бриллиантовое колье за 135 тысяч, всякой мелочи на остальные и пояс с подлинными бриллиантами и фальшивыми изумрудами. Полина полагала, что совершила удачную сделку, ибо все будут считать, что драгоценности обошлись ей в миллион франков. У этой транжирки временами случались приступы скупости, унаследованные от матери. Пока император воевал с австрияками, она отправилась полечиться на курорт в Экс-ла-Шапель, где отдыхали мадам Летиция и вторая жена Жерома, Катарина Вюртембергская. Там Полина пробыла до середины октября и вернулась в Париж. Вскоре состоялось великое событие, которое ожидали и радостно приветствовали все Бонапарты: Наполеон развелся с Жозефиной.

Пока император пребывал в состоянии ведения переговоров по его женитьбе на «чреве» из династической семьи, он стал чаще навещать сестру и проявил интерес к ее компаньонке, Кристине Матис. В этом эпизоде из интимной жизни Наполеона Полина с удовольствием сыграла ту роль, которую иначе как словом «сводница» назвать нельзя. В благодарность брат подарил ей на новый, 1810 год роскошный гарнитур из бирюзы, а в середине января сильно увеличил сумму ее ежегодного дохода, который теперь достигал полтора миллиона франков. Император выразил надежду, что она будет вести себя разумно и ему в будущем не придется спасать ее от долгов. Приступы экономии стали постигать Полину все чаще. Во время переоборудования замка Нейи ей сказали, что жизненно необходимо устроить там бильярдную. Полина приказала управляющему купить стол и стойку для киёв, но когда тот завел речь о новых стульях, сочла эту мысль в высшей степени крамольной:

– Это еще зачем? Достаточно перенести туда старые из прихожей на первом этаже.

27 марта в Компьен прибыла невеста Наполеона, эрцгерцогиня австрийская Мария-Луиза. Полина была включена в состав лиц, приехавших туда встречать будущую императрицу. По этому случаю, согласно требованиям протокола, в Париж приехал Камилло Боргезе. Супруга в присутствии своих фрейлин ознакомила его с письмом, согласно которому Наполеон узаконивал между ними разделение имущества, и сообщила, что князь обязан теперь сам нести расходы по пребыванию в Париже как его личные, так и его свиты. Если он желает говорить с ней, то должен предварительно уведомить об этом согласно всем правилам этикета. Камилло адресовал свое первое уведомление «Княгине Боргезе», но оно было возвращено, ибо надлежало написать «Ее императорскому высочеству мадам принцессе Полине».

По случаю бракосочетания императора его родственники устраивали празднества, не стала отставать от них и Полина. Сохранилось письмо, которое она направила своему управляющему:

«Мсье Мишло, прошу вас отправиться к мсье Бенару (архитектор) и уведомить его, что праздник, который я хочу устроить императору, должен обойтись не более чем в 80 000 франков, включая ужины, балы и абсолютно все. Это должно остаться в секрете, ибо я желаю, чтобы говорили, что он стоил 120 000 франков. Так что надо сэкономить на мелочах, но подлинную стоимость должны знать только вы и мсье Бернар…»

Переговорив с ответственными лицами, Полина обычно заявляла, что неотложные обязанности призывают ее к их исполнению и покидала хозяйственников. О том, каковы были эти обязанности, написал в своих воспоминаниях немецкий писатель, офицер и авантюрист Иоганн Конрад Фридрих, не беспочвенно заслуживший прозвище «немецкий (или франкфуртский) Казанова». В ту пору он был молодым лейтенантом и прибыл в Париж на переговоры по поставкам для французских полков. Генерал Миоллис, губернатор Папской области, попутно возложил на него обязанность передать княгине Боргезе прошение: генерал желал стать маршалом и полагал, что Полина может добиться от брата чего угодно. Княгиня заверила лейтенанта, что слухи об ее влиянии на брата преувеличены и пригласила его полюбоваться на сады замка Нейи. Когда фрейлина довела Фридриха до искусственного грота, там вскоре появилась Полина, которая очень мило побеседовала с лейтенантом и пригласила его прийти на другой день на то же самое место. Далее дадим слово автору, издавшему в 1849 году свои мемуары:

«В указанный час я отправился в Нейи. Я явился в указанное мне место в саду и предался ожиданию под колоннадой перед гротом из обломков скалы. Мне не пришлось долго ждать; появилась дама, иная, нежели та, которую я видел накануне сопровождавшей Полину, любезно приветствовала меня и ввела меня через боковую дверь внутрь скалы, где располагались несколько комнат и галерей, среди них великолепный салон с купальней. Данное приключение показалось мне весьма романтичным и почти сказочным, и, когда я принялся размышлять об исходе, которое оно могло иметь, появился силуэт женщины, облаченной в тончайший батист, вошел в купальню, где меня просили подождать; она подошла ко мне и с улыбкой спросила, как мне нравится в этом месте. Я тотчас же узнал красивую сестру Наполеона, чьи роскошные формы и совершенные очертания обрисовывались под тканью при каждом ее движении. Она протянула мне руку для поцелуя, произнесла «Добро пожаловать!», и пригласила сесть подле нее на мягкую кушетку. На сей раз я определенно выступал не в роли соблазнителя, но соблазняемого, поскольку Полина употребила все свои чары, еще более подчеркнутые полутьмой, чтобы кровь моя закипела, в чем она всегда преуспевала в совершенстве; и вскоре бархатные подушки стали свидетелями несказанных излияний, которыми мы укрощали наш взаимный пыл; то, что делала Полина, выдавало опытную искусительницу, ибо она была осведомлена более, нежели я. Когда наш жар угас, Полина позвонила и приказала появившимся женщинам приготовить ванную, в которую она равным образом пригласила меня. Одетые в пеньюары из тончайшего полотна, мы почти час провели в прозрачной воде, со слегка голубоватым оттенком, после чего она приказала сервировать в соседнем помещении изысканный стол, подкрепивший нас, и оставались вместе вплоть до сумерек. Я должен был при прощании дать обещание вскоре вернуться и провел таким образом несколько послеполуденных периодов подле нее. Тем не менее, у меня не было основания быть чрезвычайно гордым сей победой, поскольку Полина явно насчитывала их более одной; впоследствии она выказывала свои милости в отношении еще многих других; в остальном, сия дама была слишком приземленной, и вскоре я испытывал более отвращения нежели удовольствия, которое изведал, посещая ее, невзирая на всю ее красоту».

Да, он оказался далеко не единственным счастливчиком. Полина вела в замке Нейи бурную светскую жизнь. По воскресеньям она устраивала концерты, на которых часто выступал кастрат Крешентини, самый знаменитый певец в то время, по четвергам время отводилось для балов. По все прочим дням княгиня держала свой салон. К одиннадцати часам гости разъезжались и оставался узкий круг привилегированных лиц, слуг отсылали и начинались танцы и игры с фантами, каковые становились тем более рискованными, чем сильнее сгущался ночной мрак. Как писал граф де Клари, становились доступны «все удовольствия золотого века». Если она принимала Конрада Фридриха после обеда, то вечером это был уже другой любовник. Считается, что одним из них стал полномочный посол австрийского императора в Париже, князь Клеменс фон Меттерних. Впоследствии он писал в своих мемуарах: «Полина была настолько прекрасна, как только возможно было ею быть. Она была влюблена в саму себя, ее единственным занятием было стремление к удовольствиям». Современники свидетельствовали, что впоследствии он приказал повесить в своей бильярдной ее портрет и временами, вздыхая, пристально устремлял на него свой взгляд. Но он был далеко не единственным дипломатом, попавшим в сети княгини Боргезе.

Наш человек в Париже

Одно время благосклонностью Полины пользовался Александр Иванович Чернышев (1785–1857), личный представитель русского императора при императоре французском, личность более чем оригинальная. Он был потомственным военным и племянником одного из последних фаворитов императрицы Екатерины II, Александра Дмитриевича Ланского. Александр получил довольно основательное домашнее образование у французского аббата-эмигранта, в совершенстве овладел французским языком и светскими манерами, а также стал чрезвычайно искусным танцором, что чрезвычайно пригодилось ему в жизни. Сейчас в это трудно поверить, но в то время хороший танцор мог рассчитывать на быструю карьеру. Его везде привечали, повсюду приглашали, он был вхож в такие дома, куда людям не особо знатного происхождения вход был заказан. Всегда находились желающие замолвить словечко за него перед вышестоящими по службе, чтобы те не обделяли его продвижением.

Хлеб танцора был нелегким, ибо скакать козликом в экосезах, контрдансах, кадрилях, а также во входившей в моду мазурке требовало железной выносливости. Именно своим искусством танцора обратил на себя внимание Александра I шестнадцатилетний Чернышев на балу у князя Куракина в Москве во время торжеств по поводу коронации молодого монарха. Юноша не только прекрасно танцевал, но также остроумно и без малейшего стеснения отвечал на вопросы царя. Вскоре он был назначен камер-пажом, потом принят в кавалергардский полк, и далее карьера его шла только по возрастающей. Чернышев стал адъютантом императора, сопровождал его в битвах, например, при Аустерлице, принимал участие во встрече двух императоров в Тильзите. Он настолько пользовался доверием Александра, что в 1808 году тот отправил его с личным письмом к Наполеону в Париж. Александр Иванович стал кем-то вроде военного наблюдателя от Российской империи – такой должности как военный атташе в ту пору при посольствах еще не существовало. Именно в таком качестве он находился при Наполеоне во время завоевания Вены и битвы при Ваграме.

Оригинальная привлекательная внешность Чернышева с его стройной фигурой и буйными черными кудрями тотчас же заслужила ему в Париже прозвище «le beau russe»[42]. Его танцевальное мастерство также оценили и наперебой стали приглашать в самые высокопоставленные дома. Но звездный час Чернышева настал 1 июля 1810 года, когда австрийский посол князь Шварценберг дал бал в честь бракосочетания Наполеона с эрцгерцогиней Марией-Луизой. Поскольку было приглашено где-то от полутора до двух тысяч высокопоставленных гостей, специально для празднества был выстроен из дерева легкий павильон со стенами, затянутыми серебристой тканью и украшенными гирляндами цветов и бумажными щитами с вензелями новобрачных. Все это великолепие освещалось, естественно, тысячами свечей, от которых и загорелось строение. Огонь распространялся чрезвычайно быстро, в толпе возникла паника, мужчины в шитых золотом мундирах и женщины в длинных платьях и тяжелых драгоценностях беспорядочно метались, сбивали друг друга с ног, падали, преграждая путь к выходу. Вот тут-то и проявилась расторопность Чернышева, который бесстрашно бросался в огонь, вынося на улицу пострадавших. Он спас сестер Наполеона, Полину и Каролину, жен маршалов Нея, Дюрока и сенатора де Богарне.

На другой день Чернышева в Париже называли не иначе как «маленький русский царь» и перед ним открылись двери тех домов, куда ему до сих пор не удавалось получить доступ. Хозяевам было неведомо, что этот обаятельнейший кавалер действует согласно инструкциям так называемой «Секретной экспедиции» при военном министерстве, в 1812 году преобразованной в «Особенную канцелярию», проще говоря, русской разведки. Его задачей было выведать у Наполеона подлинные намерения относительно России и собрать сведения, какие силы могут быть привлечены для ведения военных действий. Конечно, Чернышев не был одинок в своей работе. Он опирался на довольно разветвленную сеть осведомителей во французских учреждениях, созданную сотрудниками российского посольства, в частности советником по финансовым вопросам, графом Карлом Васильевичем Нессельроде. Но он умел собирать и тщательно анализировать информацию, которую в откровенных беседах сообщали ему такие личности как маршалы Мюрат и Ней, начальник штаба Нея А.-А. Жомини (впоследствии поступивший на русскую службу). Был ли он любовником Полины Бонапарт? Вполне возможно, может быть, даже и Каролины. Вряд ли он мог почерпнуть какие-то ценные сведения из пустой головки взбалмошной Полины, но именно в домах сестер Чернышев от их гостей мог узнать то, что так пригодилось России в ведении войны 1812 года.

Чернышев впоследствии принимал активное участие в военных действиях, сделал блестящую карьеру, был последовательно возведен в графское, в затем княжеское достоинство Российской империи, почти четверть века возглавлял военное министерство. Но до сих пор его деятельность в Париже составляет одну из самых ярких уникальных страниц в работе русской военной разведки.

…и другие причастные лица

Потом Полина перенесла свое внимание на князя Юзефа Понятовского (1763–1813), племянника последнего польского короля Станислава Понятовского. Подобно своим предкам он служил в австрийской армии, но после разделов Польши стал заниматься организацией польской армии, участвовал в русско-польской войне, после поражения принимал участие в восстании под предводительством Костюшко. Павел I безуспешно пытался привлечь его на русскую службу. После завоевания французами части Польши, отошедшей к Пруссии, Понятовский поступил на службу к Наполеону. Поскольку его мечтой было воссоздание независимой Польши, князь принял участие в учреждении временного правительства и стал военным министром великого герцогства Варшавского. Как всякой сильной личности ему не потребовалось много времени, чтобы очаровать Полину, но этот роман длился недолго. Бог войны призывал князя к исполнению его долга перед отечеством, и он снова отправился на поля сражений. Во время русской кампании Понятовский командовал польским корпусом. На острове Св. Елены Наполеон высказался следующим образом: «Если бы мне удалась русская кампания, я бы сделал его королем поляков…он обладал для сего всеми титулами и всеми талантами…» Князь настолько ярко проявил себя в так называемой «Битве народов» под Лейпцигом, что стал единственным иностранцем, удостоенным звания маршала Франции. К сожалению, уже через три дня он был ранен и утонул при переправе через реку.

Понятовского сменил граф Жюль де Канувиль. Не сказать, чтобы его внешность соответствовала критериям того времени: всклокоченные волосы, низкий лоб, смуглое лицо (тогда в моде была интересная романтическая бледность). Он не умел держать язык за зубами, был самонадеян, груб, по малейшему поводу из его уст потоком лились самые унизительные оскорбления, обычно заканчивавшиеся дуэлью. Все это производило сильнейшее впечатление на женщин и, по слухам, покорило сердца с дюжины придворных дам. Став любовником Полины, он вел себя с вызывающей развязностью.

Как-то Полина призвала к себе лекаря Буске, занимавшегося уходом за ее зубами. Дантист занимался своим делом в спальне Полины, Канувиль, в халате, полулежал на кушетке. Оно безо всякого стеснения заявил эскулапу:

– Сударь, будьте осторожны, выполняя ваши манипуляции. Я чрезвычайно дорожу зубками моей Полины, и за последствия любой оплошности вам придется нести ответственность… – Согласно некоторым источникам, Канувиль даже приказал врачу вырвать ему совершенно здоровый зуб, дабы своим примером придать любимой женщине мужества при удалении больного.

Успешно завершив свою работу, доктор покинул спальню и вышел в приемную, где коротали время в мелких склоках фрейлины и камергеры княгини. Приняв Канувиля за князя Боргезе, он поделился с ними своими впечатлениями, памятуя, что все эта лесть лишь поднимет его реноме в глазах сильных мира сего:

– Беспокойство князя было чрезвычайным! Я лишь с трудом разуверил его, что мои манипуляции являются простейшими и не влекут за собой осложнений. Как мило наблюдать подобные примеры супружеской нежности, прежде всего среди особ столь высокого ранга. Я действительно глубоко тронут. – После того, как одураченный врач ушел, все разразились неудержимым смехом.

Канувиль стал вести себя слишком развязно не только в стенах замка Нейи, но и за его стенами. Как-то во время одного из смотров Наполеон увидел на его плечах роскошную накидку из собольего меха с бриллиантовыми пуговицами. Три таких накидки ему подарил император Александр I, одну Наполеон отдал Полине. По-видимому, для любимого человека ей ничего не было жаль. Канувиль состоял при штабе Бертье, и нескольких слов верховного главнокомандующего было достаточно, чтобы 9 ноября 1810 года его отправили с невыполнимой миссией. Ему предстояло отправиться в Португалию к маршалу Массена, получить от него подробнейший отчет о сложившейся ситуации с планами на ближайшее будущее и доставить его наискорейшим образом в Париж. Для того, чтобы добраться до местности, где, предположительно, мог находиться Массена, сначала было необходимо домчаться до главного штаба генерала Тиболя в Саламанке, в Испании.

Это было возможно с использованием маршрута для курьеров, где на каждой станции меняли лошадь. Канувиль проехал сто семьдесят таких станций. После пересечения границы с Испанией ситуация резко ухудшилась. Испанцы вели настоящую партизанскую войну против французов, безжалостно убивали любого, каждому курьеру в сопровождение приходилось придавать кавалерийский взвод. Канувиль отказался от сопровождения и в отвратительных погодных условиях прибыл к генералу Тиболю. Тот сообщил ему, что все связи с Португалией оборваны и никому не известно, где находится маршал Массена. Канувиль, зная, что Полина плохо переносит его отсутствие, решил тут же пуститься в обратный путь, но перед отъездом успел рассказать штабным офицерам о своей связи с княгиней Боргезе и о дорогих подарках, полученных от нее, включая деньги. Обратный путь ему удалось преодолеть целым и невредимым, но, выслушав его рапорт, Бертье заявил:

– Вас посылали именно потому, что все связи с Португалией оборваны. Вы не выполнили задание и потому отправляйтесь немедленно обратно.

Вновь прибыв в Саламанку, де Канувиль обнаружил там командира эскадрона Ашиля де Септёйя, который также служил в генеральном штабе Бертье и был равным образом отправлен в Испанию в наказание. История треугольника Канувиль-Полина-Септёй послужила бы сюжетом для комедии, не разворачивайся она в условиях тяжелых боев.

Как только де Канувиль покинул Париж, Полина решила восполнить зияющую пустоту и обзавестись новым любовником. Ей давно нравился Септёй, но, в отличие от всех прочих поклонников Полины, он упорно отвергал ее притязания. Офицер состоял любовником мадам Зоэ де Барраль, одной из компаньонок Полины, которую называли не иначе как «прекрасная Зоэ». В восемнадцать лет ее выдали замуж за 60-летнего графа де Барраля, известного распутника[43]. Говорят, ею интересовался сам Наполеон. Полине было известно, почему молодой человек упирается, что еще больше уязвило и раззадорило ее: не могла же она допустить, чтобы кто-то предпочел ей ее компаньонку! Княгиня все-таки ухитрилась залучить офицера в свою постель, но очень скоро доброжелатели, которыми кишел ее двор, донесли ей, что де Септёй не только не расстался с мадам де Барраль, но продолжает встречаться с ней в гостинице в пригороде Парижа.

Полина решила сполна удовлетворить свое уязвленное самолюбие и лично сообщила мужу Зоэ, графу де Барралю, гофмейстеру короля Вестфальского, с кем и где ему изменяет жена. Якобы даже проехала вместе с ним к гостинице, где его супруга предавалась греху с офицером. Опять-таки по непроверенным слухам, расставаясь с княгиней, де Барраль не удержался:

– Вы – мерзавка, мадам.

После этого Полина навестила Наполеона и пожаловалась на ненадлежащее поведение своей компаньонки. Наполеона, по-видимому, также заело, что отказавшая ему женщина не устояла перед каким-то жалким офицером. Даме было приказано отправиться в изгнанию, в провинцию, на земли мужа, а де Септёйю – на передовую в Испанию. Это считалось гиблым местом – Наполеон лично не присутствовал на этом фронте, так что благоприятного случая отличиться на глазах у императора не представлялось, а возможностей погибнуть от рук партизан – хоть отбавляй. Офицеры вместе добрались до штаба Массена и приняли участие в кровавой битве при Фуэнтес-де-Оноро. Оба были ранены, де Канувиля отправили на лечение во Францию, а де Септёйю ампутировали ногу. Он также вернулся во Францию, где его ждала мадам де Барраль, с которой он прожил еще долго и счастливо, став отцом двух сыновей. Говорят, что, услышав о тяжелом ранении де Септёйя, Полина весьма легкомысленно бросила:

– Вот, еще одним хорошим танцором меньше!

Главным событием следующего года стало рождение сына Наполеона, сопровождавшееся пышными празднествами, по каковому поводу в Париж прибыл князь Боргезе. После празднеств Полина выехала на курорт Экс-ла-Шапель. Там, по всем признакам, у нее была кратковременная связь с сотрудником российского посольства Каблуковым и графом Казимиром де Монтроном (1769–1843), личностью совершенно замечательной. Он был сыном офицера и в 15 лет начал службу в качестве младшего лейтенанта в кавалерийском полку, но в 1792 году эмигрировал, увезя с собой жену командира эскадрона своего полка. Казимир был настолько красив, что его называли не иначе как «младенец Иисус из ада». По утверждениям одной современницы «он сочетал в себе недостатки ХVIII века и пороки ХIХ».

Уже через год он вернулся, был заключен в тюрьму Сен-Лазар, где начался его роман с герцогиней де Флери, более известной под именем Эме де Куаньи, одной из самых образованных и умных женщин своего времени, не гнушавшейся скандальных галантных похождений, Одним из эпизодов ее бурной жизни был брак с Монтроном. Тому удалось всего за 100 луидоров исключить их имена из списка эмигрантов, а от гильотины их спасло падение Робеспьера. Нельзя сказать, чтобы Монтрон пользовался каким-то особым уважением, но, тем не менее, был принят везде, его привечали, его общества искали многие высокопоставленные люди. Далее Монтрон стал другом и тайным агентом Талейрана и даже заработал себе прозвище «проклятая душа Талейрана». Монтрон был известным денди, покорителем дамских сердец, игроком, не ослепленным жадностью, никогда не терявшим хладнокровия ни в проигрыше, ни в выигрыше. Талейран удивлялся его способности, «не имея собственности ни на грош, не получая никакого жалованья, тратить 60 000 франков в год и не иметь долгов». По словам того же Талейрана, он обладал «сообразительным и язвительным умом», многие крылатые выражения, приписываемые Талейрану, на самом деле вышли из его уст, вроде наиболее известного: «Язык дан человеку, чтобы скрывать его мысли». Его девиз звучал так: «Надо извлекать выгоду из жизни, пока она не начнет злоупотреблять нами». Монтрон отличался безупречным вкусом, каждое утро лакей интересовался:

– Какие духи выберет его сиятельство для сегодняшней кампании?

Талейран использовал его для связи с теми темными людишками, которые были необходимы в его политических интригах, но самолично встречаться с ними он не мог. По выражению одного из современников, Монтрон «сумел в течение более чем 60 лет жить рядом с грязью, но ни разу не замараться ею». Талейран пользовался его услугами до самой смерти, и только тогда для этого авантюриста настали тяжелые времена. Наполеон, которого Монтрон сопровождал 18 брюмера, всегда относился к нему с подозрением, в последнее время ему не нравилось, что Монтрон состоит в оживленной переписке с проживавшим в Австрии братом Луи. Когда его известили, что он появился около Полины на курорте, император не стал ждать неблагоприятного развития событий, заявил:

– Во Франции не укрепятся нравы, пока там будет Монтрон-, граф был арестован и провел пару месяцев в крепости Ам, а затем отправлен проживать под надзором полиции в провинцию, откуда он через полгода сбежал в Палермо и появился в Париже лишь в 1814 году, когда переживавший крушение своей империи Наполеон воспользовался его услугами, чтобы связаться с Талейраном, находившимся в Вене.

Полина после лечения вернулась в Париж, где ее ожидал выздоровевший де Канувиль, и страсть вспыхнула с новой силой. Но Наполеон не желал, чтобы его семья сделалась сказкой Европы, и в ноябре 1811 года офицера откомандировали в Данциг. Невзирая на крайне неудачную ситуацию в Испании, двор веселился, в частности, зима 1812 года отличилась особенно пышными балами, которые почтила своим посещением императорская чета. После этого Полина перестала принимать у себя с визитами и уехала в свое поместье Вилльер, причем, в отличие от обычной многочисленной свиты ее сопровождали всего-навсего одна горничная, старый лакей и четыре носильщика паланкина.

Более ста лет истинная причина пребывания Полины в Вилльере была покрыта завесом тайны. Он приоткрылся лишь в 1910 году, когда была найдена пачка писем, адресованных Полине знаменитым французским актером-трагиком Франсуа-Жозефом Тальма (1763–1826). Здесь будет достаточно упомянуть, что, помимо несомненного таланта, он осуществил еще и реформу манеры исполнения и театрального костюма, что внесло существенный вклад в его славу. Естественно, поклонниц у него было хоть отбавляй. Тальма был дважды женат на красивых и талантливых актрисах, но браки эти не продержались долго. В 1812 году он сожительствовал с любовницей, которая впоследствии родила ему двоих детей.

Полина натуральным образом держала его в Вилльере в заключении, поскольку как огня боялась гнева Наполеона. Дело в том, что в молодости, будучи бедным офицером, Наполеон подружился с Тальма, и тот иногда снабжал его контрамарками на спектакли. Возвысившись, император не забыл актера, всячески отличал его, иногда приглашал на завтрак во дворец. Отсюда Полина опасалась, что ее каприз завести роман с трагиком может окончиться чрезвычайно печально. Известно, что Наполеон заявил своему министру полиции Савари:

– Следите за всеми, кроме меня. – Но даже шпионы Савари не смогли выведать, что же держало Полину в ее имении. Тальма был красивым мужчиной, но ему уже стукнуло сорок девять лет, и в постели этот повидавший виды донжуан не произвел на Полину должного впечатления. Она не переставала тосковать по де Канувилю и, когда Мюрат приехал в Париж, чтобы отправиться с императором в русскую кампанию, княгиня попросила его взять любовника в свой штаб, полагая, что, таким образом он будет подвергаться меньшей опасности. Мюрат согласился, но, когда об этом узнал Наполеон, то отдал приказ:

– Он отправится в кампанию со вторым стрелковым полком.

После месяца отдыха в своем поместье Полина отправилась на лечение в Экс-ле-Бен в Савойе. Она сменила доктора Пейра под тем предлогом, что он не смог предотвратить смерти одной из ее фрейлин. Ее по очереди пользовали то личный доктор Летиции Бонапарт, то Наполеона, то специалист из Женевы, не считая врачей, состоявших при курортах. Помимо всего прочего ей назначили вытяжку из мака и пиявки на половые органы. 3 августа на курорте появился Тальма. На сей раз Полина не стала скрывать своего общения с ним, заявив, что будет брать уроки декламации. Как это ни странно, подобная уловка была воспринята всеми как нечто само собой разумеющееся. Тальма пробыл на курорте до середины сентября. Полина восстановила свое здоровье и отдыхающие совместно выезжали на веселые пикники на живописное озеро Бурже. Среди них присутствовал отставной любовник Форбен и будущий, тридцатилетний артиллерийский офицер: Жан-Батист Дюшан (1780–1849), раненый в Испании и прибывший на излечение. Полина настояла на том, чтобы Тальма согласился принять ангажемент в Женеве. По-видимому, трагик не понял, что уже надоел ей, свидетельством чего является нижеприведенное письмо:

«Мой друг, я все-таки покинул тебя. Я разлучен с тобой и надолго! Ты хотела сего; мое удаление было необходимо для твоего отдыха и надобно было подчиниться тебе. Но что за ужасную жертву ты навязала мне! Позавчера я уехал на рассвете и смог бросить последний взгляд на твои окна. В единственный оставшийся мне раз глаза мои воззрились в окна твоей комнаты, я мысленно молвил тебе «прощай» и, с лицом, омытым слезами, заглушая рыдания, я издалека посылал тебе клятвы нежности, пожелания здоровья и счастья! Но, друг мой, когда мне надобно было уехать и удалиться от Экса, я думал, что собираюсь умереть!»

Полина вряд ли читала эти излияния, а уж точно не отвечала на них. На все жалобы Тальма она уверяла, что не получала никаких писем. Ее роман с Дюшаном развивался вяло, она тосковала по де Канувилю. Полина приготовила ему подарок, саблю с эфесом, украшенным драгоценными камнями, причем замучила знаменитого ювелира требованиями, чтобы бриллианты были непременно расположены в определенной последовательности. Однако, ее надеждам на скорое возвращение любовника не суждено было сбыться. Вот как описывала тот период фрейлина разведенной императрицы Жозефины: «Новости, пришедшие с севера, прекратили наши приятные собрания. Не успели мы порадоваться успешному наступлению наших армий вплоть до самой Москвы, как стало известно о пожаре этого города. Все только и говорили о том, какие тяготы выпадают на долю наших солдат. Эта неожиданная катастрофа вынудила отступить героев, несказанно удивленных тем, что на их пути встретились препятствия. Каждый житель Парижа пребывал в страхе за дорогих ему людей, участвовавших в русской кампании». Полковник де Канувиль пал в битве при Бородино. Некий французский офицер впоследствии рассказал княгине, что обнаружил его тело, снял с груди медальон с портретом Полины и уничтожил его, чтобы не скомпрометировать сестру императора.

Доктора посоветовали Полине провести зиму на юге. Гибель де Канувиля буквально подкосила ее, она беспрестанно плакала и ничего не ела. Ночи, проведенные с Дюшаном, не утешали ее. В его сопровождении она уехала на юг. В феврале отпуск офицера истек, он отправился в армию, а Полина обосновалась в Ницце. Далее последовала вереница неудач ее брата, и Полина предложила ему в помощь 300 000 франков, для чего продала часть драгоценностей, включая бриллиантовое ожерелье. Наполеон согласился принять этот дар, но деньги не помогли. 30 марта 1814 года капитулировал Париж, 6 апреля император отрекся в Фонтенбло.

Для Бонапартов настали тяжелые времена, их имущество было конфисковано. После отречения императора к Полине приехал на пару недель Дюшан. Он происходил из семьи богатых финансистов из Гренобля и дал ей несколько полезных советов, как наилучшим образом сохранить то, что у нее сохранилось из недвижимого имущества. Ей оставили только особняк Шаро в Париже, который она за внушительную сумму продала английскому правительству под посольство. Дюшан уехал устраивать свою военную карьеру. Далее Полина последовала за братом в ссылку на остров Эльба. Там она создала настоящий двор, регулярно организуя всяческие развлечения. Мамелюк Наполеона по имени Али оставил свои впечатления о ней в «Воспоминаниях»:

«С виду ей можно было дать от тридцати до тридцати пяти лет. Ее особа внешне обладала всеми прекрасными пропорциями Венеры Медицейской. Ей всего лишь немножко недоставало молодости, поскольку на коже ее лица начали появляться морщинки, но некоторые следы возраста исчезали под легким слоем румян, придававшего более оживления ее прекрасному лику. У нее были чарующие глаза, очень живые; рот с чудесными зубками и самые совершенные руки и ноги. Ее туалет всегда был очень изысканным, а манера одеваться – девицы восемнадцати лет».

Похоже, в душу автора закрались некоторые сомнения по поводу того, была ли она больна или же притворялась таковой:

«Когда ей надобно было подняться или спуститься по лестнице, ее переносили на бархатном стуле, оборудованном двумя ручками; однако же на балу она танцевала как женщина с очень хорошим здоровьем».

Император и его сестра прожили несколько месяцев под одной крышей, каковой факт неоднократно давал повод для возобновления дискуссии на тему, не состояли ли они в кровосмесительной связи. Сторонники как одного мнения, так и противного опираются обычно на немногочисленные свидетельства. Один из поклонников Полины в юности утверждал, что вскоре после переворота 18 брюмера она заявила ему:

– Я в очень хороших отношениях со своим братом. Он уже два раза спал со мной.

Существует и свидетельство историка Люксембургского дворца Луи Фора. Якобы одним зимним вечером 1806 года Жозефина с рыданиями вошла к философу Вольне, одному из своих протеже и призналась:

– Мой дорогой Вольне, я чрезвычайно несчастна! – Вольне привык к тому, что Жозефину терзали приступы ревности:

– Успокойтесь, мадам. Вам ведомо, что император любит вас. Уверяю, сие есть вымысел, который не продлится долго.

– Замолчите, император – презренное создание! Я застала его в объятиях Полины!

Излив душу и успокоившись, Жозефина стремительно ушла.

Надо сказать, что до того, как Наполеон женился на Марии-Луизе, Полина виделась с ним в основном на официальных церемониях, если ей надо было поговорить с ним лично, ей требовалось запросить аудиенцию, которую брат давал ей крайне редко. Что касается пребывания на Эльбе, то ни один человек из примерно сотни, связанных с обслуживанием «дворца» императора, никогда не заикнулся о том, что отношения между братом и сестрой переходили какие-то грани приличия. Учитывая, что у Наполеона на острове было четыре любовницы, вряд ли бы Полина мирно восприняла присутствие такого количества удачливых соперниц.

Известно, что Наполеон совершил побег с острова Эльба. Полина провожала его со слезами и отдала ему свое бриллиантовое колье стоимостью полмиллиона франков[44]. Сама она отправилась на курорт в Лукку, где принимала лечение, окруженная в прочее время французскими, английскими, русскими, польскими аристократами, наводнившими Европу в результате последствий наполеоновских войн. Сто дней повторного воцарения ее брата промелькнули быстро, его войска были разбиты под Ватерлоо. Узнав о высылке брата на остров Св. Елены, Полина упала в обморок. В ее здоровье наступило сильное ухудшение, и она смогла переехать в Рим только в конце осени. Ее приютил в своем огромном дворце Фальконьери, буквально набитом сокровищами искусства (одних только картин без подрамников, сваленных в кучи, насчитывалось 30 тысяч!) дядя, кардинал Феш. На первом этаже проживала мать Летиция.

Полина тут же пожелала призвать к себе Дюшана. После отречения Наполеона тот ушел в отставку, но во время Ста дней присоединился к сторонникам Наполеона и геройски проявил себя при Ватерлоо. Дюшан не скрывал своего бонапартизма, отчего тотчас же был взят под надзор. Когда он попытался приехать в Италию, его выслали оттуда, то же самое произошло в Баварии. Когда в 1817 году Дюшан вернулся в Париж, его арестовали и безо всякого основания продержали в несколько месяцев в тюрьме. Он смог восстановить и даже продолжить военную карьеру лишь в 1830 году.

Полина занялась устройством своей жизни. У нее осталось около полумиллиона франков, мебель проданного парижского особняка, столовое серебро, драгоценности. Этого было бы вполне достаточно для обеспеченной жизни, но Полина желала блистать в римском обществе, для чего для начала необходимо было поселиться в собственном дворце. Она узнала, что ее муж проживает во Флоренции во дворце Боргезе практически в счастливом брачном союзе со своей кузиной, герцогиней Маргарита Ланте делла Ровере, очень красивой дамой с пышной грудью, каковой, к сожалению, не могла похвастаться Полина.

Княгиня написала мужу, что он не выполняет свои обязательства по брачному контракту: она имела право свободно распоряжаться половиной дворца Боргезе и получать 20 тысяч франков на мелкие расходы. Князь даже не счел нужным ответить на это письмо, и оскорбленная Полина обратилась в Сакра Роту, верховный церковный суд католической церкви. Она без труда добилась своего: пенсии в 14 тысяч экю, пользования дворцом Боргезе, виллой Боргезе на Пинчо и виллой Мондрагоне в Фраскати. Кроме этого она купила особняк у Порта Пиа, который назвала «Вилла Паолина».

Полина вновь стала королевой светской жизни Рима, регулярно выезжала на курорт в Лукку. Она всегда была одета с исключительной элегантностью в сочетания цветов белого с розовым или белого с сиреневым, носила великолепные жемчуга, была накрашена как кукла. Княгиня обзавелась любовником, двадцатипятилетним Джованни Пачини (1796–1867), модным плодовитым композитором, написавшим за свою жизнь более семидесяти опер, ныне основательно забытых[45]. Он ввел в ее салон музыкантов, композиторов, актеров, некоторые из которых весьма нуждались, и Полина оказывала им финансовую помощь. В своих воспоминаниях Пачини написал, что салон княгини Боргезе являл собой «новый Олимп, где царила Венера».

Настоящим потрясением для Полины стало известие о смерти Наполеона. Она безуспешно добивалась разрешения посетить его на острове Св. Елены. В конце 1823 года княгиня чувствовала себя настолько плохо, что даже причастилась святых тайн. Ее постоянно мучил изнурительный кашель. К тому времени Пачини стал все реже навещать ее, ссылаясь на перегруженность работой. Но Полина вскоре вновь ожила и решила восстановить себя в правах супруги князя Боргезе, обвинив его в том, что он бросил ее.

«Я решила доказать на фактах, что желаю вашей любви и вашей привязанности, и ваша привязанность есть то единственное, что дорого моему сердцу… Что до меня, единственное, чего я желаю – так это обнять вас и доказать вам, что желаю вашего счастья и вашей привязанности более всего на свете».

Толчком к этому послужило письмо брата Жерома, который в деталях изложил все, что знал, о любовных похождениях композитора – Бонапарты ненавидели его, опасаясь, что Полина сделает его своим наследником. Достоинство княгини было глубоко оскорблено, и она не стала медлить, написав другу Пачини:

«Я говорила ему с самого начала, что его первая ложь повлечет за собой разрыв. Я столько раз прощала его, что устала от обманов человека, которого я осыпала своими милостями. Поручаю вам, дорогой Джакомо, написать ему, что я более не стану отвечать на его письма, которые будут возвращаться к нему нераспечатанными».

Дело о воссоединении с князем Боргезе, не желавшим идти ни на какие уступки, вновь вынесли на рассмотрение верховного церковного суда. Полина постоянно жаловалась знакомым кардиналам, дело дошло до папы, Льва ХII, который направил князю послание, напомнившее о его долге вернуться к супруге и достойно жить с ней. Камилло, не только католик, но и верный поданный папы, не выдержал и отступил под натиском высшего света Рима и Флоренции и князей церкви. Летом 1824 года Полина присоединилась к нему во Флоренции.

9 июня 1825 года она скончалась, предварительно завещав основную часть своего состояния братьям Луи и Жерому. По мнению современных докторов, она скончалась от туберкулеза, развившегося на почве сифилиса. Ее похоронили в римской церкви Санта-Мария-Маджоре, в капелле князей Боргезе. Гроб с прахом этой великой грешницы Империи с двумя гербами, Бонапартов и Боргезе, установили между гробами двух пап, Павла V и Клемента VIII.

Каролина, королева неаполитанская

Каролина (Мария-Аннунциата) (1782–1839) была младшей из трех сестер Наполеона, но, пожалуй, самой амбициозной и предприимчивой. В детстве ей пришлось познать бедность семейства, потерявшего своего главу, но быстрое возвышение брата обеспечило ей все преимущества девицы из хорошей семьи. Наполеон перед отъездом в Итальянскую кампанию отдал ее обучаться в уже известный нам пансион мадам Кампан, практически самое престижное учебное заведение столицы. Не сказать, чтобы она блистала там способностями и страстью к накоплению знаний, к тому же ее злило, что брат постоянно рекомендовал ей брать пример с Гортензии, по праву лучшей ученице своего выпуска. Как и все Бонапарты, Каролина ненавидела ее мать Жозефину, «старуху», которая окрутила брата и не могла родить ему наследника. Недостаток академических знаний младшей из сестер впоследствии с лихвой компенсировался ее природной хитростью.

Как и все девицы, Каролина мечтала выйти замуж за человека с положением и деньгами. Ей показалось, что таковым кандидатом является Иоахим Мюрат, блестящий кавалерийский офицер, близкий к брату. Он обладал яркой внешностью, любил роскошную эпатажную одежду кричащих расцветок, за что получил от императора прозвище Франкони[46], но отличался добротой и не претендовал на репутацию умного человека. Иоахим был одиннадцатым сыном содержателя гостиницы, образование получил самое примитивное, что не помешало ему сделать стремительную карьеру и стать генералом. К 18 годам Каролина оформилась в прелестную девушку небольшого роста, не обладавшую совершенной красотой Полины, но со свежим личиком, чарующим людей выражением искреннего дружелюбия и непосредственности. У нее была очень белая кожа, что чрезвычайно ценилось в то время и, отличительная черта всех Бонапартов, маленькие руки и ноги. Молодые люди влюбились друг в друга, но как только Каролина завела речь о замужестве, как Наполеон запретил ей даже думать об этом:

– Ты еще слишком молода. К тому же, он всего-навсего сын содержателя гостиницы, и я не хочу, чтобы моя кровь смешивалась с его.

Он предназначал ее в жены генералу Жану-Виктору Моро (1763–1813), которого чрезвычайно ценил, но тот от высокой чести отказался[47]. Неожиданно помощь обескураженным влюбленным оказала Жозефина. Была ли она тронута их чувством или надеялась таким образом обрести себе хоть одного благодарного сторонника во враждебном клане Бонапартов? Это так и осталось тайной. Некоторые историки считают, что Жозефина хотела также положить конец злобным слухам, что была любовницей Мюрата, когда тот возил ей письма Наполеона из Италии. Так или иначе, но она уговорила мужа дать согласие, и свадьба 32-летнего Мюрата и 17-летней Каролины состоялась 20 января 1800 года. Наполеон на свадьбу не явился, но прислал подарок – бриллиантовое колье, которое взял из шкатулки Жозефины. Обобранная супруга тут же возместила утрату покупкой нового за двести пятьдесят тысяч франков. За украшение заплатил военный министр Бертье, который отнес эту сумму на счет госпитальной службы Итальянской армии. Мюрат, в свою очередь, подарил невесте три нитки роскошных жемчугов.

Рождение первенца супругов Мюрат прошло не без осложнений. В декабре 1800 года на Наполеона было совершено покушение, на пути его следования в театр была взорвана бомба. Но Первый консул в тот день не стал дожидаться жены, которая замешкалась с туалетом и уехал в театр раньше. Взрыв произошел перед каретой, в которой ехали Жозефина, Гортензия и Каролина. Невзирая на это ужасное потрясение молодая женщина сумела сохранить хладнокровие и 21 января 1801 года родила здорового мальчика Ашиля Шарля Луи Мюрата, первого внука мужского пола в династии Бонапартов. Каролина отчего-то решила, что получила преимущество перед прочими братьями и сестрами, но, к ее разочарованию, этого не произошло. Более того, Наполеон был твердо намерен усыновить новорожденного сына Луи и Гортензии, и только совместное противодействие супругов остановило его от претворения этого намерения в жизнь.

Не сказать, чтобы Наполеон обделял Мюрата своими милостями, Иоахим стал маршалом, а потом получил титул высшего адмирала Франции, хотя никогда не служил во флоте. Но амбиции Каролины были безграничны, как выразился кто-то из современников, она «везде чувствовала себя не на своем месте, за исключением трона». Ее бесило, что сестра Первого консула была всего лишь одной из двух десятков маршальских жен, которые, прямом скажем, не могли похвастаться даже дворянским происхождением: супруга Лефевра была в молодости прачкой и маркитанткой, а Брюна – портнихой. Когда Наполеона провозгласили императором, Каролина была вне себя от того, что ей не даровали титул ее императорского величества и ее положение будет ниже жен Жозефа и Луи. Она пустила в ход испытанные женские средства, слезы, жалобы, упреки, породившие бурные семейные ссоры, в завершение которых мадам Мюрат падала в глубокий обморок. Более выдержанная Элиза поддерживала ее, отпуская ядовитые замечания, и через десять дней сестры добились своего. Перед коронацией скандалы возобновились, сестры не желали нести шлейф мантии Жозефины, 25 ярдов алого бархата, расшитого золотыми пчелами и отороченного горностаем. Жозеф высказался без обиняков:

– Мадам Жозеф, как добродетельная женщина, не может нести шлейф.

После недели семейных скандалов Наполеон был вынужден уступить требованиям сестер.

Муж Каролины стал генерал-губернатором Парижа еще в 1803 году. Семья воцарилась в Елисейском дворце, отделав его с королевской пышностью. Супруги устраивали приемы и балы, Каролина блистала туалетами стоимостью от 12 до 15 тысяч франков. Чему удивляться, если после коронации Наполеона она появилась на балу в платье, расшитом бриллиантовыми пчелами, а «ее поясу, колье и эгрету не было цены». Всеобщую зависть вызывали принадлежавшие ей редкой красоты рубины.

Каролина старалась завоевать как можно больше сторонников среди высшего офицерского состава и высокопоставленных чиновников. Ужины во дворце сервировались на золотом сервизе, тогда как в императорском дворце кушанья подавались всего лишь на позолоченном серебряном. Каролина изображала любезнейшую и внимательнейшую хозяйку, особенно с теми особами, которые представляли для нее интерес. Ее выводило из себя, что Наполеон не собирался отказываться от Жозефины, она предпочитала бы женщину, безропотно плясавшую под дудку клана. Известно, сколько трудов супруги Мюрат затратили на потворство роману Наполеона с Адель Дюшатель и как, уже по собственному, поистине дьявольскому, замыслу, подсунули ему чтицу Каролины, Элеонору Денюэль. Та родила сына, и Наполеон убедился, что именно Жозефина была виновата в отсутствии наследника.

Сама Каролина родила двух сыновей и двух дочерей, после чего сочла свой долг по продолжению рода исполненным. Она уже привыкла к окружавшей ее роскоши, и сама позволяла себе чрезвычайно дорогостоящие капризы. Например, к родам своего последнего ребенка в 1805 году она приказала подготовить обивку стен, кровати и занавеси на окна из розового атласа, занавеси к тому же отделать чрезвычайно дорогим кружевом. После рождения дочери Луизы она решила последовать склонностям сердца и завела роман с офицером, графом де Флао, адъютантом мужа. Насколько серьезным была эта связь со стороны де Флао, сказать трудно, ибо ветренность его была общеизвестной. Мать де Флао, подруга императрицы Жозефины, мадам де Соуза, неоднократно пыталась наставить беспутного сына на путь истинный, но тот лишь отмахивался от ее нотаций.

– Боже мой, матушка, – заявил он как-то во всеуслышание, – мне кажется, вы хотели бы, чтобы борода у меня сразу выросла седой.

Но все это относилось к разряду дел сердечных, а заветной мечтой Каролины, безусловно, была корона. Однако, в 1806 году ей было суждено испытать жестокое разочарование: королем Неаполя и обеих Сицилий стал Жозеф, у которого, при наличии двух дочерей, даже не было надежного наследника мужского пола. Больше всего ее бесило возвышение усыновленных детей Жозефины, ведь Гортензия стала королевой голландской, а Евгений – вице-королем Италии, к тому же Наполеон женил его на баварской принцессе. Но и старания супругов Мюрат принесли свои плоды: Наполеон дал им титулы великих герцогов небольших суверенных владений Бергского и Клевского, выделенных из территорий завоеванных к тому времени Пруссии и Баварии. Наспех скроенное императором Великое герцогство со столицей в Дюссельдорфе имело население в 300 тысяч человек и давало два миллиона дохода. Каролина чувствовала себя униженной по сравнению с родственниками, осчастливленными королевскими коронами. К счастью, эти титулы были чисто номинальными, так что не требовалось переезжать в эти захолустные владения.

Мюрат был человеком, прямо скажем, несколько ограниченных умственных способностей, но на поле боя чувствовал себя как рыба в воде. Он сыграл значительную роль в успешных кампаниях 1805–1807 годов, причем его личная храбрость принесла ему любовь младших чинов, но родственные связи с Наполеоном и страсть к показухе вызывали презрение таких служак, как Ланн и Ожеро. Он тоже был не чужд монархических устремлений и первым ворвался в отбитую у пруссаков Варшаву, мечтая получить в награду корону Польши. Тем временем, оставшаяся в Париже супруга успешно изменяла ему с новым генерал-губернатором Парижа, генералом Андошем Жюно, который, помимо этого, был еще и начальником военного округа.

Если роман Каролины с графом де Флао протекал совершенно келейно, то теперь любовники как будто выставляли свой роман напоказ. Ладно бы, что они открывали все балы на, так сказать, муниципальном уровне, совместным первым танцем, что полагалось по этикету, так еще карета Жюно простаивала близ Елисейского дворца до двух-трех часов ночи, а его супруга Лора неоднократно разражалась рыданиями, проклиная Каролину. В театре Каролина красовалась в ложе Жюно и часто ездила на охоту в его замок Ренси. Ходили слухи, что горячий Мюрат не остановится перед тем, чтобы вызвать Жюно на дуэль. Лора молила Бога, чтобы император вернулся раньше, чем эта дуэль состоится. Однако, некоторые историки считают, что Каролина завлекла Жюно в свои сети отнюдь не для того, чтобы предаваться восторгам любви.

Недаром Талейран говорил о Каролине: «У нее была голова Кромвеля на плечах хорошо сложенной женщины. Рожденная с величием характера, сильным умом и высокими помыслами; обладая возвышенным и тонким умом, наряду с любезностью и благоволением, невыразимо соблазнительная, она не испытывала недостатка ни в чем, кроме искусства скрывать свое желание править». Тут уже говорилось о том, что она всячески крепила связи с военным командованием, ездила в Булонь, когда шли приготовления к высадке на Британские острова, где на смотрах ее карета следовала за императором. Членов семейства Бонапарт регулярно приводила в дрожь мысль, что Наполеон может погибнуть во время очередной кампании, и что же тогда станется с ними всеми? Каролина трезво рассчитывала, что следует опираться на армию, ибо на троне окажется тот, кого поддержат военные. Известно, что подобные терзания испытывала и Жозефина, но она надеялась, что трон унаследует ее сын Евгений. Отсюда, по всей вероятности, Каролина завела роман с Жюно не столько по сердечной склонности, сколько для того, чтобы в случае гибели брата опираться на те силы, которые находились под его командованием.

Наполеону, естественно донесли о вызывающем поведении Каролины, и в августе 1807 года он, вернувшись в Париж, сделал сестре выговор, а Жюно отправил в Португалию, где тот действовал весьма неуспешно. Каролина же продолжала выполнять задание брата, устраивая в его отсутствие блестящие балы. Теперь ее любовником стал австрийский посол, князь Клеменс фон Меттерних, выдающийся дипломат и политик, владевший непревзойденным искусством обольщать женщин. Каролина по уши влюбилась в него, но об этом быстро стало известно Наполеону, который добился его высылки из Франции.

Жюно потерпел поражение в Португалии, и туда был направлен Мюрат, который по пути через Испанию столкнулся с народным восстанием. Он быстро и жестоко подавил выступления в Мадриде, ожидая, что в награду получит корону Испании. Однако, видимо с учетом интеллектуальных способностей кавалериста, Наполеон счел более разумным посадить на трон вассального королевства Жозефа, а Мюрату предложил выбирать между освободившейся неаполитанской короной и завоеванием Португалии. Там уже высадились британские экспедиционные силы, и у Мюрата хватило ума отказаться от весьма туманной перспективы покорения той территории, что во времена древних римлян носило название Лузитания.

Каролина сочла, что неаполитанская корона маловата для нее, но, тем не менее, решила ослепить новых подданных блеском, которого они и не видывали. С этой целью она вывезла из Елисейского дворца (который теперь считался имуществом короны) в Италию буквально все, до последнего стула, чем, впрочем, несколько возместила тот урон, что нанес дворцам Неаполя Жозеф, который прихватил с собой ряд ценнейших произведений искусства. Впоследствии, когда король Фердинанд вернулся в свои владения, он был весьма удивлен, обнаружив там новые картины и множество портретов членов семьи Бонапарт. Он мудро счел это компенсацией за понесенный ранее ущерб.

В Неаполе Каролина с большим удобством расположилась в лучших покоях королевы Марии-Каролины (сестры казненной Марии-Антуанетты), приказала обить стены и мебель своей опочивальни белым атласом и настолько полюбила ее, что принимала там даже официальных лиц поутру, еще не поднявшись с постели. В ней она также предавалась любви с новым поклонником, герцогом Полем-Ивом де Вогюйоном (1777–1837), адъютантом своего мужа. Герцог был тоже из бывшей знати, внук воспитателя дофина, будущего короля Людовика ХVI. Он весьма отважно сражался в наполеоновской армии, после переезда в Неаполь Мюрат сделал его генералом лейб-гвардии. Прекрасно образованный человек, герцог пытался восполнить недостатки в образовании Каролины, сочинял вместе с ней стихи и всячески услаждал ее жизнь, любуясь при лунном свете красотой Неаполитанского залива из окон ее опочивальни. В конце концов, Мюрат узнал об этой связи и со скандалом уволил де Вогюйона. Но ветреная жена вскоре утешилась с графом Жан-Полем Дором, занимавшим сразу две должности, военного и морского министра. Их связь прервалась лишь в 1811 году, когда министр полиции тайно обыскал покои Каролины и нашел ее переписку с Дором. Он придал этому увлечению политический аспект заговора «особ, замысливших низложить короля и облечь властью королеву». Разумеется, Дор был отправлен в отставку и выслан из королевства.

По случаю вступления в брак своего брата с эрцгерцогиней Марией-Луизой королева неаполитанская приехала в Париж. Туда же явился по поводу столь знаменательного события и ее бывший любовник князь фон Меттерних, теперь уже в качестве министра иностранных дел Австрии. Но, к отчаянию Каролины, бывший любовник вступил в связь с женой генерала Жюно – Лора долгое время пыталась быть добродетельной супругой, но похождения мужа пробудили в ней желание отомстить. Каролина также не стала медлить с отмщением: подкупила горничную Лоры, узнала, где та хранит письма Меттерниха и уведомила об этом Жюно. Разъяренный супруг ворвался в спальню к жене, нашел перевязанную розовой ленточкой пачку любовных посланий и закатил скандал, задав Лоре урок, т. е. самым вульгарным образом избил ее. Дуэль между Жюно и Меттернихом удалось предотвратить лишь при вмешательстве самых титулованных лиц империи. Надежды Каролины на помощь Меттерниха в ее политических интригах также потерпели крушение.

Каролина лелеяла мечту втереться в доверие к молодой жене брата и подчинить ее себе настолько, чтобы через нее оказывать влияние на императора. Но при этом она проявила такую напористость и спешку, что Мария-Луиза постаралась воздержаться от слишком близких отношений с королевой неаполитанской. Однако она сумела тем временем сблизиться с Талейраном и Фуше, которые замышляли планы коренного изменения политической ситуации во Франции. Каролина начала осознавать, что положение ее брата не является столь уж непоколебимым, а потому необходимо приложить все усилия для сохранения своего трона. Она давно принимала активное участие в управлении королевством и постепенно приобрела определенные навыки и познания. Иногда молодая женщина так активно занималась этим, что по неделям не видела своих детей, препоручив их воспитателям. Мюрат пытался протестовать против ее вмешательства в государственные дела, супруги часто ссорились, она всячески пыталась укротить его буйный нрав. Мюрату же не нравилось, что ему приходится буквально следовать указаниям Наполеона, поставляя ему рекрутов и деньги для казны в ущерб своим подданным. Этот заядлый вояка без особого желания присоединился к русскому походу. Маршалы, прошедшие бок о бок с императором все его кампании, состарились, к тому же главнокомандующий не давал им не минуты передышки, такого понятия как отпуск для них не существовало.

Сохранилось высказывание одного из них, сумевшего под каким-то уважительным предлогом выбраться на несколько дней в Париж:

– Бог ты мой, я только и успел, что сделать жене очередного ребенка и заказать себе пару новых сапог!

Но Наполеон признавал только беспрекословное выполнение собственных приказов, и в конце июня 1812 года шестисоттысячная армада из «двунадесяти языков» двинулась на Россию. Всем известно, во что вылилась эта затея и как Наполеон покинул армию, возложив командование отступлением на Мюрата, даровав ему в утешение титул князя Московского. Но новоиспеченный князь не стал дожидаться конца катастрофы и уже 16 января 1813 года сбежал в Неаполь, где Каролина в его отсутствие весьма грамотно управляла королевством. Она уже давно вела активную переписку с австрийскими политиками. Австрия склоняла Мюратов вступить в антинаполеоновскую коалицию. Каролина рассчитывала, что в таком случае ей и мужу будет сохранена власть в королевстве Неаполя и обеих Сицилий.

Вдобавок, Мюрат решил вести переговоры еще и с англичанами, которые потребовали от него выступить против Наполеона. Невзирая на серьезность положения, в королевском замке продолжали развлекаться с какой-то отчаянной беззаботностью. Каролина в декабре 1813 года влюбилась в красивого как ангел герцога Огюста де Роган-Шабо (1788–1833). Все было как в романе: встречи наедине, страстные письма, обмен портретами. Каролина настолько потеряла голову, что передала ему ключ от своих тайных апартаментов и приглашение на свидание. Через несколько дней она, по-видимому одумалась, и молодому человеку был вручен паспорт с предписанием немедленно покинуть Неаполь, а ключ вернуть[48].

Тем временем Наполеон занял Дрезден и одержал победу при Бауцене. Запутавшийся Мюрат вернулся к нему и в течение пары месяцев «проявлял чудеса храбрости на поле битвы». Затем в конце октября вновь оставил императорскую армию, заверив Наполеона, что приведет неаполитанское воинство на помощь итальянской армии Евгения Богарне. Метания Мюрата продолжались еще долго и завершились его расстрелом 13 октября 1815 года в Калабрии после попытки поднять мятеж с целью своего восстановления на неаполитанском троне.

Каролину заключили в качестве пленницы в замок Хайнбург близ Вены. После падения Наполеона его родственникам запретили проживать как во Франции, так и в Италии. Поэтому попытки Меттерниха разрешить Каролине поселиться в Риме со своей матерью не принесли успеха. Ей позволили проживать лишь в замке Фросдорф поблизости от Вены, где до реставрации Бурбонов обитала дочь казненной Марии-Антуанетты. Каролина взяла себе титул графини Липона (анаграмма итальянского названия Неаполя – Napoli). В 1817 году она вышла замуж за бывшего адъютанта Мюрата, итальянца Франческо Макдональда, бывшего неаполитанского военного министра. Узнав о замужестве сестры, Наполеон в ссылке на острове Св. Елены заявил:

– Я не полагал возможным, что сестра вступит в брак, особенно таким публичным образом, разве что ее заставили бы или силой принудили к сему с пистолетом у виска…я считал, что моя сестра является женщиной, достигшей возраста, когда ее более не распаляют страсти; что у нее четверо детей и она обладает сильным мужским пониманием и талантами, превосходящими средние для ее пола. Однако, поступкам женщины нет объяснения.

Только в 1831 году она смогла переехать во Флоренцию. В 1836 году скончалась мать Бонапартов и среди ее детей началась свара из-за наследства. Дабы избежать перемывания косточек членам знаменитой семьи в прессе, Жозеф отказался от своей части в пользу Каролины. Макдональд скончался в 1837 году. Каролина затеяла тяжбу с французскими властями, претендуя на возмещение ущерба и ухитрилась получить пенсию в 100 тысяч франков. Она сильно располнела, растеряла свое обаяние и общалась в основном с бонапартистами. В мае 1839 года она скончалась во Флоренции от рака желудка.

Две дочери Каролины вышли замуж за итальянских аристократов. Оба сына уехали в Соединенные Штаты, где Ашиль женился на американке, стал примерным гражданином, уважаемым в своем городке, где его даже избрали судьей, каковые обязанности он исполнял с большим тщанием, но довольно рано умер, не оставив после себя потомства. Люсьен же (1803–1878), которому жена старшего брата приискала богатую невесту, дочь британского офицера, младшего отпрыска аристократической семьи, вел весьма беспорядочный образ жизни. Он затеял целый ряд предприятий, растратив впустую приданое жены, так что супругам пришлось несколько лет существовать за счет содержания пансиона для благородных девиц. Потерпев полный финансовый крах, после революции 1848 года и изгнания Орлеанской династии он решил попытать счастья на родине.

Во Франции он, будучи прекрасным оратором, сумел избраться депутатом от департамента Лот, в котором родился его отец. Разумеется, его кузен Луи-Наполеон, президент республики, обеспечил ему прекрасную карьеру, для начала назначив посланником в Турин, столицу Сардинского королевства. После воцарения Наполеона III были подтверждены его права императорского принца, Люсьен стал сенатором и получил все преимущества его императорского высочества, включая большой крест Почетного легиона и финансирование по цивильному листу. Однако, император не поддержал его, когда Люсьен в качестве наследника попытался предъявить свои права на трон королевства Неаполя и обеих Сицилий.

У Люсьена было пятеро детей. Некоторый интерес для нас представляет судьба его сына Луи Наполеона Ашиля (1847–1895). В 1867 году он женился на грузинской княжне Саломэ Дадиани (1847–1895), дочери правителя Мегрелии Давида Дадиани, племяннице Нины Чавчавадзе, жены выдающегося русского писателя Александра Грибоедова. Красавец Ашиль, по которому сходили с ума женщины, был гулякой несдержанного темперамента, дрался на дуэли, накануне свадьбы проиграл в карты сорок тысяч франков. Церемония бракосочетания происходила в императорском дворце Тюильри в присутствии императорской четы, свадебный ужин длился всю ночь в сопровождении грузинских песен и танцев, исполняемых специально выписанными из Грузии виртуозами. Когда пала Вторая империя, супруги Мюрат переехали на родину жены, где Ашиль до самой кончины занимался виноградарством. Вот каким образом в музеях Зугдиди и Озургети оказались личная шпага и посмертная маска Наполеона, а также мебель из кабинета Иоахима Мюрата в Неаполе.

Жером, король вестфальский

Жером, младший ребенок в семье Бонапартов, пожалуй, меньше всего помнил о тягостях, которые довелось испытать его семье. Его отдали на обучение в дорогой ирландский колледж в Париже. Он рос беспечным веселым парнем, не отказывал себе в удовольствиях, делал долги и даже ввязался в дуэль на пистолетах с неким гвардейцем. Наполеон решил приучить его к дисциплине и определил на службу во флот.

Службу эту он проходил весьма спустя рукава, а его начальство, не желая связываться с влиятельным братом, всячески попустительствовало этому. После девятимесячного плавания вокруг Карибских островов его командир адмирал Вилларет-Жойёз разрешил ему вернуться во Францию на нейтральном судне. Жером, которому чрезвычайно хотелось посетить Соединенные Штаты Америки, отплыл туда со штатом из 4 человек в июле 1803 года с острова Мартиника на американском судне, которое направлялось в Норфолк, штат Вирджиния. По прибытии в Норфолк Жером отправился в Вашингтон, дабы связаться с генеральным консулом Франции Пишоном и дать ему задание найти нейтральное судно (Франция и Англия пребывали в состоянии войны) для возвращения на родину, а также одолжить денег. Французы тогда были чрезвычайно популярны в Америке, слава Наполеона также создавала вокруг его брата ореол знаменитости. Жерома даже принял 3-й президент США Томас Джефферсон.

Пока Пишон занимался поисками судна, Жером уехал в Балтимор по приглашению полупирата Жошуа Барнея, с которым познакомился во время плавания по Карибским островам. Там он произвел на местное общество самое благоприятное впечатление своим внушительным видом, учтивыми манерами и неограниченной возможностью сорить деньгами. Приглашения на различные празднества и приемы сыпались как из рога изобилия, и очень скоро Жером по уши влюбился в первую городскую красавицу и самую богатую невесту Элизабет Паттерсон, дочь процветающего коммерсанта. Ей было восемнадцать лет, она получила, по американским понятиям, хорошее воспитание барышни из обеспеченного семейства. Этот скоропалительный роман вызвал горячую поддержку местного общества.

Однако, перспектива заключения этого брака привела в отчаяние французского консула, ибо Жерому только что исполнился 21 год, и он не имел права жениться без разрешения родителей. Консул известил об этом отца невесты, и тот также заартачился. Помимо этого, консул перестал давать Жерому деньги, поскольку тот уже промотал 16 тысяч долларов. Тем временем влюбленные и тронутые этим романом родственники и друзья семьи Паттерсон принялись упрашивать отца Элизабет дать согласие на заключение брака. Тот не выдержал всеобщего натиска, и в декабре 1803 года епископ римско-католической церкви Бальторп сочетал влюбленных браком в доме отца Элизабет. Известие об этом привело Наполеона в ярость. Надо сказать, что другие члены клана Бонапартов не разделяли его негодования, но со временем возмущение Первого консула не уменьшалось. Он предупредил Жерома: если тот вернется на родину с новобрачной, ей будет отказано в разрешении ступить на землю Франции. Ввиду ряда различных затруднений отплытие домой затянулось, Наполеон принял титул императора, и тогда Жерому стало по-настоящему страшно – власть брата теперь не имела границ.

Наполеон попытался заочно аннулировать брак брата, но папа римский отказался. Когда в апреле 1805 года судно, принадлежавшее отцу Элизабет, с Жеромом и его женой бросило якорь в Лиссабоне, на берег ее не пустили. Жером отправился в Париж упрашивать брата, а Элизабет поплыла в Голландию, где ей также не позволили сойти на берег. В результате она вместе со своим братом нашла прибежище в Англии, где в июле 1805 года родила сына. Англичане же уцепились за прекрасную возможность сделать из нее жертву своего заклятого врага. Элизабет возвратилась в Америку, брак ее с Жеромом был расторгнут по приказу Наполеона, который в возмещение нанесенного ущерба положил ей пенсию в 60 тысяч франков в год. Невзирая на свою красоту, она так и не вышла замуж, но успешно занялась бизнесом и составила себе большое состояние. Бывшие супруги больше никогда не встретились лицом к лицу, а их сын Жером-Наполеон получил право носить фамилию Бонапарт только после восшествия на престол Наполеона III.

В то время как Наполеон одерживал победу за победой на суше, Жером пытался завоевать свою порцию славы на море. После отказа от американской жены его отправили в плавание, подчинив его командованию пять кораблей. Суда базировались в Генуе, где Жером завел себе любовницу из местных, красавицу Бланку Каррега. Дабы избежать придирок со стороны брата, он подыскал ей мужа, который смотрел на шашни Бонапарта со своей женой не то чтобы сквозь пальцы, а вообще отвернувшись в сторону. Эта интрижка помогла Жерому пережить глубокий душевный кризис, а впоследствии, когда у него появилась возможность расточать королевские милости, он вознаградил супругов за доброту, проявленную по отношению к нему. Когда брат отправил его в Польшу, он прихватил с собой оперную певицу-итальянку. При всем этом Жером без счета мотал деньги и не вылезал из долгов.

Везунчику Жерому судьба в лице его брата позволила надеть на голову корону в двадцать три года. Наполеон состряпал Вестфальское королевство из части земель, отвоеванных у Пруссии, и двух довольно крупных герцогств. Государство со столицей в Касселе, невзирая на солидное по тем временам население в два миллиона человек, оставалось лоскутным одеялом, управлять которым было, в принципе, довольно сложно. Дабы придать данному образованию хрестоматийный вид, Наполеон женил брата на принцессе Вюртембергской Катарине, которая приходилась племянницей русской императрице Марии Федоровне. Она родилась в России, где ее отец Фридрих, принц Вюртембергский, находился на военной службе и даже принял участие под командованием Потемкина в завоевании Крыма. Он был человеком чрезвычайно тяжелого характера, тиранил жену, скончавшуюся при загадочных обстоятельствах, когда девочке было всего 5 лет. Наполеону очень нравилась эта миловидная полнотелая смиренная принцесса, и на свадьбу он подарил ей роскошное жемчужное ожерелье из нанизанных на семь нитей 384 зерен высочайшего класса. Выросшая в бедности Катарина была ослеплена своим превращением из Золушки в королеву и до беспамятства влюблена в молодого и обаятельного мужа.

Жером не собирался морочить себе голову сложностями экономического развития государства, считая, что самое главное – это придать блеск своему двору. Он наприглашал туда видных деятелей искусства, таких, как, например, знаменитого балетмейстера Филиппа Тальони и композитора Бетховена. Но, по его мнению, истинный блеск двору придавало количество любовниц повелителя. По слухам, он имел пятерых одновременно, причем успешно гасил ревность их мужей доходными должностями. По его мнению, женская часть придворного штата существовала исключительно для доставления удовольствия королю. По отзывам одного из современников, «не было почти ни одной придворной дамы, на чью супружескую верность его величество не покушался бы». Даже его дочь, принцесса Матильда, подтверждала: «Мой отец, приятнейший из людей, простирал свои похождения до бесстыдства». Королева Катарина плакала навзрыд, но, в конце концов, прощала своего мужа и безропотно соглашалась стать крестной матерью очередного плода его похождений. Добродетельные матери Касселя, столицы Вестфалии, боялись отпускать своих юных дочерей на придворные балы.

Мнения расходятся по поводу того, скольким побочным детям Жерома дали жизнь его возлюбленные. В 1810 году две кассельские актрисы, мадмуазель Делетр и мадмуазель Йогерманн почти одновременно произвели на свет его отпрысков. Намного позже он опустился до того, что соблазнил собственную племянницу, Элизу-Наполеону, дочь своей сестры Элизы, жену графа Камерата, и стал отцом ее сына Шарля-Наполеона. Любопытно, что именно законные потомки Жерома на сегодняшний день являются официальными представителями династии Бонапартов.

В 1811 году Жером завел роман с дамой, выделявшейся роскошной фигурой, Дианой де Фройндштайн, женой барона фон Паппенхайма, который не только был на тридцать лет старше нее, но еще и страдал умственной неполноценностью, отчего она постаралась поскорее пристроить его в приют для душевнобольных. Сама она ранее была фрейлиной жены великого герцога Саксен-Веймарского, Марии Павловны, сестры Александра I, но Жером поселил ее в одном из своих поместий. Именно там в сентябре 1811 года Диана родила дочь Женни, крестным отцом которой стал Жером. Естественно, официально малышка считалась дочерью барона фон Паппенхайма. Но, когда в 1813 году у Дианы родилась Полина, ее пришлось спрятать, поскольку барон к тому времени скончался. Девочку отвезли в Париж, где пристроили на воспитание.

Когда королевство Вестфалия развалилось одновременно с падением империи Наполеона, Диана вернулась в Веймар, где в 1817 году вышла замуж за Эрнста фон Герсдорфа, министра герцога Веймарского. Таким образом Женни получила доступ ко двору, играла с детьми великого герцога, а затем вошла в семью великого Гете и стала воспитательницей его внучки Альмы. Она присутствовала при приеме всех знаменитостей, которые посещали великого старца, беседовала с ним и пользовалась его благоволением.

В 1838 году Женни, пережив тяжелую личную трагедию (ее возлюбленный скончался от чахотки), вышла замуж за барона Гоштедта, поселилась вместе с ним в собственном замке в Пруссии и родила четырех детей. Она очень активно занималась благотворительностью и даже продала свои драгоценности, чтобы основать приют для сирот.

В 1848 году Жером Бонапарт получил возможность вернуться во Францию, где прижал к груди свою побочную дочь Полину, которая выросла и стала матерью Марией, монашкой в обители Дезуазо. Полина написала Женни письмо, раскрывающее тайну ее истинного происхождения. Женни срочно выехала в Париж, где состоялась мелодраматическая встреча дочерей с блудным отцом, презентовавшим им свои миниатюрные портреты в рамках, инкрустированных бриллиантами. Обе сестры дожили до франко– прусской войны 1870 года, испытывая мучения от раздвоения своей сущности, альзасской по матери и французской по отцу.

Если Жером совершенно пренебрегал своей преданной супругой, это не означает, что он вел себя по-иному в отношении своих любовниц. В 1811 году он, по его словам, безумно влюбился в восхитительную Эрнесту, жену принца Георга Лёвенштайн-Вертхайм-Фройденбергского. Причем сам Жером расценивал эту вспышку страсти не как преходящую интрижку, а как великую любовь всей жизни и даже некоторое время подумывал развестись с Катариной. От этой связи родились двое мальчиков, Карл-Хайнрих в 1811 году и Ашиль в 1813-м, скончавшийся в шестилетнем возрасте. Карла-Хайнриха отдали на воспитание в семью нотариуса Баха, а по достижении нужного возраста стараниями сердобольной Катарины он был принят в лейб-гвардии конный полк короля Вюртембергского. По-видимому, эта служба не устраивала его, ибо он вскоре поступил библиотекарем к королеве Гортензии в ее замок Арененберг, где также аккомпанировал ей во время пения, поправлял ее рисунки, организовывал балы и любительские спектакли. Гортензия финансировала его поездки по Европе и в Рим, где юноша был представлен своей бабушке, Летиции Бонапарт. Он также сопровождал будущего Наполеона III, когда тот предпринял попытку неудавшегося государственного переворота.

После этого Карл Бах вернулся в конный полк в Вюртемберге, где обучал верховой езде детей Жерома и Екатерины, похоже, что принцесса Матильда испытывала к нему некоторую симпатию, ибо не знала его истинного происхождения, но молодой человек сумел воздвигнуть преграду между ней и собой. Он, пожалуй, был единственным, кто не потребовал никаких привилегий после воцарения Наполеона III, хотя проводил каждый год несколько недель в императорских резиденциях во Франции и сдружился с близким ко двору писателем Проспером Мериме. Карл Бах не оставил следа в истории Германии, но его сыну Фердинанду, офранцузившему свою фамилию Бах на Бак (1859–1952), было суждено прославиться во Франции. Он состоял в приятельских отношениях со всеми видными лицами французской богемы, и сам стал видным карикатуристом, художником и журналистом. Когда ему перевалило за 60, у него открылся талант пейзажиста, оформителя садов и парков, наиболее яркий пример его творчества – парк «Ле Коломбьер» в Ментоне на Лазурном берегу.

Но и после развала Империи всплески любвеобилия бывшего короля вестфальского не прекратились. Потеряв титул и превратившись в графа де Монфора, Жером не прекращал похождений на стороне. Невзирая на это, Катарина, не поддаваясь уговорам отца и брата, упорно отказывалась разводиться с ним. Поэтому она безо всяких возражений в Риме, в мае 1823 года согласилась стать крестной матерью Жерома Фредерика Поля, сына барона Шарля Давида и ее супруги, гречанки Марии, урожденной Капинаки. Барон был старшим сыном знаменитого художника Жака-Луи Давида, запечатлевшего в своих творениях события Великой революции и Первой империи и капитальным образом повлиявшего на моду этих периодов. Он настолько прочно привил своему сыну любовь к античности, что тот, будучи профессиональным дипломатом, после крушения Империи перебрался в Грецию, посвятил себя археологии и филологии и даже женился на прекрасной гречанке, которая обманывала его направо и налево. Муж, служивший в ту пору у Жерома библиотекарем, похоже, ничего не замечал.

Барон Давид сделал военную и политическую карьеру. Законным же наследником Жерома Бонапарта стал родившийся у Катарины в 1822 году сын, Наполеон Жозеф Шарль Поль Бонапарт, который основал прямую мужскую законную линию главы императорского дома Бонапартов. Жером продолжал вести расточительный образ жизни, проматывая буквально все. Когда деньги кончились, он начал распродавать свое имущество, не брезгуя расставаться даже со священными реликвиями наполеоновской легенды. Иногда он не гнушался прибегать к натуральному мошенничеству. В 1840 году к его дочери Матильде-Летиции посватался Анатолий Демидов, несметно богатый владелец уральских заводов. Согласно брачному контракту, ее приданое составляли драгоценности матери, включая знаменитое жемчужное ожерелье. Жером заставил Демидова купить у него это ожерелье, а заодно портреты и несколько мраморных изваяний семьи Бонапартов, включая собственную персону. Ожерелье обошлось жениху в полмиллиона франков и было преподнесено Матильде в день свадьбы.

Жизненные невзгоды Жерома прекратились, когда его племянник Луи-Наполеон в результате государственного переворота возродил империю и осыпал дядю ворохом милостей. Жером стал его императорским высочеством, маршалом Франции, вернул свое поместье, где и скончался.

В 1859 году его законный младший сын женился на дочери итальянского короля Виктора-Эммануила II, Марии-Клотильде, и по этому поводу Жером передал ей коронационное кольцо императрицы Жозефины, украшенное великолепным крупным квадратным рубином. Подобное же кольцо самого Наполеона с огромным чистой воды изумрудом прекрасно сохранилось. В 1979 году принц Луи-Наполеон и его сестра Клотильда передали реликвию в музей замка Мальмезон. Рубин оказался поддельным. Видно, безденежье в какой-то момент совсем доконало Жерома, и он не уступил перед искушением расстаться со столь дорогой для памяти бонапартистов вещью. Но судьба была благосклонна к нему и порой выручала это пустейшее создание, подбрасывая косточки со своего стола. В 1840 году овдовевший Жером женился на богатой маркизе Джустине Бартолини-Беделли, на 25 дет моложе его. Она оплатила все его долги, но исправить закоренелого донжуана и мота не могла. Жером скончался в 1860 году в присутствии трех женщин: принцессы Матильды, побочной дочери, монахини Полины, и последней любовницы, баронессы Коллен де Планси.

Так закончилась первая часть истории династии Бонапартов. Они оставили многочисленное потомство, которое расползлось по всему белому свету и до сих пор в трудные минуты жизни тащит в аукционные дома семейные реликвии. Например, в 2007 году потомки Жерома сдали на продажу саблю Бонапарта, которая была при нем во время битвы при Маренго. Булат был продан за 4,8 миллиона евро. Увы, попытка Наполеона III восстановить династию во Франции успехом не увенчалась. Тем не менее, на фоне развала империи Наполеона I и отхода в тень поколений его потомков весьма поучительно выглядела вполне удавшаяся попытка создания новой монархической династии в Европе, основатель которой был простолюдином.

Заполярная корона

Речь пойдет о муже покинутой Наполеоном Дезире Клари, Жан-Батисте Бернадоте. Он сделал блестящую военную карьеру, причем был вынужден совмещать ее с чисто управленческими обязанностями главы гражданских территорий, когда Наполеон назначал его наместником в Северной Германии и губернатором Ганзейских городов. Ему приходилось заниматься экономическими проблемами вроде налогообложения и даже удалось снискать себе симпатию местного населения.

Нельзя сказать, что Дезире была ему преданной женой и верной помощницей. Она лишь изредка наезжала к мужу и старалась побыстрее вернуться в Париж к сестре Жюли, с которой они были очень дружны, и к удовольствиям столичной светской жизни. Поговаривали о ее романе с корсиканцем Анжем Шэпом, часто сопровождавшим ее. Письма Дезире брату в Марсель из завоеванных стран полны жалоб и просьб прислать артишоки и бутылки с оливковым маслом.

«Здесь [в Германии] мы едим ровно столько, чтобы не умереть с голоду… особенно отвратительны десерты».

Успехи Бернадота в военном деле были настолько впечатляющи, что император даровал ему титул князя Понтекорво, карликового удела в Италии. Невзирая на все милости императора, Дезире все-таки никак не могла простить ему разорванную помолвку и торжество Жозефины. В этом отношении она полностью поддерживала травлю императрицы семейством Бонапартов. Вот воспоминания фрейлины Жозефины о бале в Тюильри в честь замужества племянницы императрицы Стефани с принцем Баденским. «Я целый час провела в обществе принцессы де Понтекорво, ныне королевы Швеции. Она критиковала все, смеялась надо всем и, казалось, пребывала в дурном настроении, чем весьма меня удивила, потому что все вокруг были веселы и довольны прекрасным праздником. Я решила расспросить мадам де Б., которая рассказала, что госпожа Бернадот не может пережить, что не она вышла замуж за императора».

Тем временем положение ее мужа коренным образом изменилось. В 1810 году парламент королевства Швеции единодушно избрал маршала Бернадота наследным принцем. Престарелый король Карл ХIII детей не имел, избранный им ранее наследник, принц Кристиан Аугустенбург, губернатор Норвегии, внезапно умер во время военного парада. В ХVIII веке Швеции не везло. Вначале дурной памяти король Карл ХII привел свое королевство на грань разорения в результате Северной войны, его преемникам на троне приходилось бороться со своевольной знатью, не желавшей поступиться своими привилегиями, и попытка короля Густава III править в духе просвещенного абсолютизма привела лишь к тому, что его убили в результате комплота аристократов.

Наследовавший ему сын Густав IV был настолько набожен, что отказался от женитьбы на очаровательной великой княжне Александре Павловне, внучке императрицы Екатерины II, потому что не нашел в себе сил позволить ей исповедовать православную веру. Далее король между строк прочитал в Библии, что его миссией является стереть с карты Европы революционную Францию, с каковой целью вступил в антинаполеоновскую коалицию. В 1805 году Швеция начала военные действия против Франции, в результате чего воинские соединения под командованием Бернадота оккупировали Шведскую Померанию. В плен было взято много шведских офицеров, к которым Бернадот отнесся очень гуманно, принял их в Любеке и даже поделился с ними своими мыслями о возможном будущем Швеции. Это принесло ему большую популярность в северном королевстве.

Тем временем Россия завоевала принадлежавшую шведам Финляндию. Это стало одной из причин причиной государственного переворота, в результате которого Густав IV был свергнут и вместе с сыном убыл в Швейцарию, а его дядя Карл ХIII назначен регентом. Когда же дело дошло до назначения наследника короны, шведские офицерские круги настояли на том, чтобы отдать предпочтение человеку, который сможет вернуть Швеции ее былое процветание. Кандидату надлежало принять подданство Швеции и перейти в лютеранскую веру. Маршал Бернадот согласился на эти условия, и был уволен Наполеоном с военной службы. Парламент Швеции, не без задней мысли польстить Наполеону, избрал Бернадота кронпринцем. Король Карл ХIII усыновил его, так что он приобрел совершенно законный статус наследного принца, а Дезире – принцессы. Жан-Батист фактически стал полновластным правителем Швеции.

Его жена думала, что приобрела очередной, ни к чему не обязывающий титул, как с княжеством Понтекорво, и пришла в ужас, когда оказалось, что надо переехать в Стокгольм. Дезире так и осталась весьма невежественной купеческой дочкой и совершенно серьезно верила в то, что Швеция находится возле Северного полюса и представляет собой рай лишь для белых медведей и песцов. Ей все-таки пришлось выехать в королевство, где она оказала свою полную непригодность для роли наследной принцессы.

Кронпринцесса прибыла туда в декабре 1810 года и была потрясена жестокостью местной зимы, горько разрыдавшись при виде снега. Дезире была совершенно неспособна ни следовать правилам придворного этикета, ни выполнять представительские обязанности. Она не сумела завоевать сердце королевы Шарлотты, и та, признавая, что принцесса добра, приятна в обращении и не склонна к интригам, относилась к ней с плохо скрываемым презрением. Королева, урожденная принцесса Гольштейн-Готторпская, с молоком матери впитавшая правила поведения члена королевского дома, считала ее «незрелым испорченным ребенком», «истинной француженкой до кончиков ногтей, не любящей и ноющей по поводу всего, что не является французским». Поэтому придворная аристократия невзлюбила Дезире, и уже летом 1811 года она, настояв на необходимости поправить здоровье, уехала во Францию под именем графини Готландской. Сын Оскар остался с отцом, потому что должен был быть воспитан в лютеранской вере и подготовлен к наследованию престола.

В Париже Дезире вела довольно спокойную жизнь, хотя ее дом находился под наблюдением тайной полиции, а вечера в салоне посещали Талейран и Фуше, которые будто бы по заданию Наполеона пытались через нее воздействовать на ее мужа. Некоторые историки считают, что Бернадот умышленно оставил жену в Париже, чтобы получать сведения о событиях в столице из первых рук. Это невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, ибо переписка между супругами была утрачена. Сам Бернадот утешился в обществе придворной дамы Марианы Коскуль (1785–1841).

Мариана происходила из дворянской семьи, но обедневшнй настолько, что ее сестра была вынуждена отказаться от вступления в брак с дворянином и выйти замуж за богатого купца. Мариане удалось получить место фрейлины при королеве Шарлотте. Она прекрасно играла на арфе и была несравненной исполнительницей главных ролей в любительских спектаклях при дворе. Девушке удалось покорить сердце немолодого короля Карла ХIII и стать его любовницей. Она мастерски использовала свое положение для продвижения родни и знакомых. Бернадот, до конца жизни так и не освоивший шведский язык, не стал мудрствовать лукаво и подхватил то, что лежало у него под рукой – Мариана стала ублажать и его.

Говорили, что в одной из гостиных королевского дворца висел двойной портрет этой молодой женщины: с одной стороны, она была изображена в образе музы танца Терпсихоры, с другой – в одеянии гадалки. Когда с портрета смотрела Терпсихора – это был день короля Карла ХIII, когда гадалка – прелестями Марианы предстояло насладиться наследному принцу Бернадоту. Говорили, что она будто бы очаровала и молодого принца Оскара, но тут возмутился его воспитатель, и роковой соблазнительнице пришлось отступить. После смерти Карла ХIII Коскуль поселилась в роскошных апартаментах и приобрела еще большее влияние, но с возвращением королевы Дезире в 1823 году была вынуждена отойти на второй план, а огромное влияние приобрел фаворит Бернадота, граф Магнус Браге (1790–1844). О его взаимоотношениях с Бернадотом современники предпочитали умалчивать, но существование кольца, хранящего внутри сплетенные локоны их волос, наводит на некоторые мысли. Известно, что на встрече в Або в 1812 году Александр I предложил Бернадоту развестись с Дезире и жениться на его сестре, но тот отказался.

Перед началом русской кампании Наполеон попросил Дезире покинуть Францию, но она предпочла остаться там даже тогда, когда в 1813 году была объявлена война между Францией и Швецией. Графиня Готландская вместе с низложенной Катариной Вюртембергской переехала в поместье Жюли Мортфонтен. После того, как в конце марта 1814 года войска союзников вошли в Париж, она вернулась в столицу, и теперь уже сестра Жюли искала убежища в ее доме. Дезире встретилась с мужем, вошедшим в Париж вместе с союзными войсками, но не уехала вместе с ним в Швецию, что дало повод для многочисленных сплетен.

В мае 1814 года Дезире была представлена королю Людовику ХVIII и часто появлялась при дворе, что ей очень нравилось. Когда монарх изъявлял желание оказать ей какую-нибудь милость, она пыталась выпросить у Людовика разрешение для Жюли жить в Париже: после Ста дней Жюли, как и все Бонапарты, подлежала высылке из Франции. В 1816 году Дезире все-таки решила вернуться в Швецию, но хотела привезти с собой сестру, что Бернадот счел неразумным. Этот шаг мог быть сочтен в стране доказательством его приверженности бонапартизму. Бернадот приставил к жене графа Монтришара, вменив ему в обязанность следить, не совершит ли Дезире оплошности, которая могла бы повредить ему.

В 1818 году скончался король Карл ХIII, и Бернадота короновали под именем Карла-Юхана ХIV, таким образом, Дезире стала королевой, но продолжала оставаться в Париже под предлогом слабого здоровья. В этот период она влюбилась в герцога де Ришелье (1766–1822), того самого, который более десяти лет был губернатором Новороссии и превратил Одессу из захудалой рыбацкой деревни в город с большими возможностями развития. Эта страсть выражалась в том, что Дезире повсюду ходила за ним как тень, не осмеливаясь подойти или заговорить. Существуют разные версии этой странной привязанности на склоне лет. Одна из них гласит, что это случилось после того, как Людовик ХVIII возложил на де Ришелье поручение как можно деликатнее отклонять ее регулярные просьбы по прощению сестры Жюли.

Герцог де Ришелье никак не отреагировал на блажь Дезире, называя даму «Безумной королевой». Она следовала за ним по пятам буквально повсюду, даже на курорт в Спа, где приказала каждый день ставить в его комнату свежие цветы. Это безумие прервала лишь внезапная смерть герцога в 1822 году от апоплексического удара. Уже летом ей пришлось заняться семейными делами: пришла пора жениться ее сыну, принцу Оскару. Были рассмотрены различные варианты, но выбор остановили на шестнадцатилетней принцессе Жозефине Максимилиане Евгении Наполеоне[49] Лейхтенбергской, дочери Евгения Богарне, т. е. внучке ненавистной Жозефины.

После разгрома Империи Евгений получил от своего тестя, баварского короля, ландграфство Лейхтенбергское и мирно проживал там до своей преждевременной смерти в 1824 году. Он стал отцом семерых детей, которые вступили в очень престижные династические браки. Когда замуж выходила Жозефина с перспективой стать королевой Швеции, Евгений постарался обеспечить ее роскошным приданым, в частности, отдал ей часть драгоценностей бабки Жозефины, полученные им при разделе наследства с сестрой. На свадьбу он преподнес дочери колье из двух нитей крупных жемчужин с семью грушевидными подвесками и исключительно тонкой работы тиару, украшенную жемчугом и изысканными камеями. По каким-то причинам колье в 1995 году было продано на аукционе «Кристис» в Лондоне, а тиара до сих пор находится в собственности династии Бернадотов. Она хорошо известна по нескольким портретам императрицы Жозефины, и именно в ней в 2010 году венчалась со своим избранником, простым тренером по фитнесу, будущая королева Швеции Виктория Ингрид Алиса Дезире. Так был положен конец раздору между отринутой невестой Наполеона и его супругой – их кровь слилась в жилах представителей династии Бернадот, вот уже двести лет занимающей трон Швеции. Наполеон пророчил, что Бернадот никогда не взойдет на трон Швеции, а Оскар не сможет жениться на отпрыске королевского рода, – и оказался неправ.

Дезире прибыла с Жозефиной в Стокгольм в июне 1823 года, намереваясь поприсутствовать на бракосочетании сына и уехать в Париж, но обстоятельства сложились таким образом, что она осталась там до конца своих дней. Предполагалось, что ее коронуют, но Бернадот предпочел отложить эту церемонию, опасаясь, как бы это не повлекло за собой трудности религиозного порядка. Дезире осталась католичкой, и для нее была построена специальная католическая часовня. Не будучи особо привержена религии, она, тем не менее, ходила на службу, ибо это действо напоминало ей родную Францию. Просьбы к брату прислать оливкового масла и маринованных овощей возобновились, только объемы с бутылок возросли до бочек. По прошествии времени Дезире стала настаивать на коронации, утверждая, что в противном случае ее не будут считать истинной королевой. Вполне возможно, что, памятуя судьбу Жозефины, она считала коронацию некоторой гарантией от развода. Ее короновали в августе 1829 года под именем Дезидерии.

Поскольку у супругов были совершенно различные привычки, они редко встречались друг с другом. Бернадот сохранил свой гасконский темперамент, время от времени прорывавшийся во вспышках гнева по какому-нибудь серьезному поводу, но Дезире была способна усмирять их одним резким окликом:

– Бернадот!

Как-то он особенно разбушевался, грозя невиданными карами провинившемуся, на что супруга стукнула сложенным веером по столу и заявила:

Слышать такое от человека, у которого недостает духа свернуть шею кошке!

Королева совершенно не вмешивалась в политику, что сочли ее достоинством. В 1830-х годах Дезире активно занялась придворной жизнью, устраивая балы и вечера в таком количестве, которого не видывали со времен убитого на маскараде короля Густава III. Тем не менее, ей ничего не стоило сильно опоздать на такое мероприятие, заставляя гостей ждать, а короля – выходить из себя. Впрочем, придворная знать смотрела на нее с некоторым оттенком превосходства из-за ее купеческого происхождения и республиканского прошлого. Кроме того, аристократы считали неподобающим ее общение с богатым негоциантом Карлом Арфведсоном, который в дни ее детства бывал в марсельском доме Клари.

Она с большим интересом следила за модой, очень долго не могла отказаться от платьев с глубоким декольте, любила танцевать даже в уже весьма почтенном возрасте. Но больше всего ей нравилось вспоминать свою былую жизнь во Франции. Дезире была в очень хороших отношениях с невесткой, которая родила пятерых внуков, среди них двух будущих королей Швеции. Правда, Жозефину чрезвычайно огорчали амурные похождения мужа, будущего короля Оскара I, который в лучших монархических традициях обзавелся несколькими бастардами, но она стоически переносила эти превратности семейной жизни. Ей удалось завоевать любовь шведов, создав образ милостивой и заботливой государыни. Столь же хорошие отношения сложились у Дезире и с женой внука, Луизой Нидерландской. Королева много занималась благотворительностью, стараясь привлекать к своим богоугодным деяниям как можно меньше внимания.

В 1844 году скончался Бернадот. Под его правлением Швеция восстановила свою экономику и отказалась от воинственных устремлений, сделав нейтралитет постоянной политикой. Дезире осталась проживать в Стокгольме в качестве вдовствующей королевы. Правда, она стала очень эксцентричной, спала днем и бодрствовала ночью, совершая прогулки в экипаже по столице или нанося неожиданные визиты подданным, приезжала в театр после окончания спектакля. В мае 1853 года Дезире решила вернуться во Францию, где правил император Наполеон III, и только страх перед морским путешествием заставил ее отказаться от этой затеи буквально в последнюю минуту, хотя все было готово к отплытию. Она скончалась в Стокгольме 17 декабря 1860 года. Вернее всего охарактеризовал Дезире французский дипломат Бакур: «Положение королевы не изменило ее – к несчастью для репутации короны. Она всегда была и навсегда останется обычной купчихой, изумленной своим восхождением на трон. Но сердце у нее было доброе».

Библиография

Anceau, Éric, “Napoleon III”, TEXTO, Paris, 2018

Benzoni, Juliette, “Dans le lit des reines”, Plon, Paris, 1988

Blond, Georges, “Pauline Bonaparte”, Librairie Académique Perrin, Paris, 1986

Bruce, Evangeline, “Napoleon & Josephine”, Phoenix Giant, London, 1996

Castelot, André, “Napoléon et les femmes”, Perrin, Paris, 1998

des Cars, Jean, “La princesse Mathilde”, Éditions J’ai lu, Paris, 1990

“Die grossen Dynastien”, Karl Müller Verlag, Erlangen, 1996

Fleischmann, Hector, “Pauline Bonaparte and Her Lovers”, John Lane Company, The Bodley Head, London, 1914

Frerejean, Alain, “Napoleon III”, Fayard, Paris, 2017

Lawday, David, “Napoleon’s Master. A Life of Prince Talleyrand”, Thomas Dunne Books, 2007

Masson, Frédéric, “Napoléon et sa Famille”, Paris, 1927

Ortiz de Zarate, Iker, “La marquesa de Montehermoso”, Gaiak, Euskonews, 19.06.2013

Saint Bris, Gonzague, “Les Aiglons dispersés”, Éditions J.-C. Lattès, Paris, 1993

Turquan Joseph, “The Sisters of Napoleon, Elisa, Pauline and Caroline Bonaparte”, T. Fischer Unwin, Adelphi Terrace, London, 1908

Vebret, Joseph “Le comte Léon, bâtard infernal de Napoléon”, De Barée, 2018

Vidal, Florence, “Élisa Bonaparte”, Pygmalion, 2005

Wagener, Françoise, “L’Impératrice Josephine”, Perrin, Paris, 2005

Wagener, Françoise, “La Reine Hortense”, Éditions J.-C. Lattès, Paris, 1992

Williams, H. Noel, “The Women Bonapartes. The Mother and Three Sisters of Napoleon I”, Charles Scribner’s Sons, New York, 1909

Алданов М. А., «Святая Елена, маленький остров», с/с, т.2, «Правда, Москва, 1991

Арагон, Луи, «Страстная неделя», «Художественная литература», Москва, 1976

Бокса, Жоржетта, «Жозефина, жена Наполеона», ЭКСМО, Москва, 2012

Брандыс, Мариан, «Мария Валевская», «Апесса», Москва, 1993 год

Важнер, Франсуаза, «Госпожа Рекамье», Москва, «Молодая гвардия», 2004

Гречена, Евсей, «Самые знаменитые истории любви войны 1812 года», Астрель: Полиграфиздат, Москва, 2012

Делдерфилд, Рональд Фредерик, «Братья и сестры Наполеона», «Центрполиграф», Москва, 2001

Зелинко, Анна-Мария, «Дезире», Издательская фирма «КУбК», Москва, 1993

Йена, Детлеф, «Екатерина Павловна: великая княжна, королева Вюртемберга», АСТ, Москва, 2006

Кастело, Андре, «Сын Наполеона», «Захаров», Москва, 2007

Когинов Ю. И., «Александр Чернышев: тайный агент императора», «Астрель», Москва, 2001

Нечаев С. Ю., «Жизнь и приключения русского Джеймса Бонда», ООО «Издательство «Аргументы недели», Москва, 2021

Нечаев С. Ю., «Наполеон и его женщины», Астрель, Москва, 2010

Олейников Д. А., «Бенкендорф», ЖЗЛ, Москва, 2009

Стендаль, «Жизнь Наполеона», «Воспоминания о Наполеоне», с/с, т.11, «Правда, 1959

Стэктон, Дэвид, «Бонапарты: от императора до наших дней», «Захаров», Москва, 2011

Иллюстрации

Примечания

1

Восхитительная (итал.).

2

Мнения историков расходятся, был ли Наполеон наречен этим именем в честь скончавшегося первенца или же дяди, погибшего в сражениях с французами за независимость Корсики.

3

Ошибочный шаг (франц).

4

Наполеон всегда принципиально уплачивал лишь половину ее долгов поставщикам.

5

В более зрелом возрасте Полина открыла в Париже свое дело: импортировала и продавала ценные сорта дерева из Бразилии. Полина прожила довольно долго и оказалась одним из последних ветеранов Египетского похода Бонапарта – последним был француз Жан-Батист Савен, попавший в плен в России и затем преподававший французский язык в гимназии Саратова, где и скончался 29.11.1894 года, сильно перевалив в возрасте за 100 лет.

6

Опера чрезвычайно популярного итальянского композитора Д. Чимарозы, написанная им по заказу Екатерины II и исполненная впервые в 1791 году в Санкт-Петербурге.

7

В то время женщина в ее возрасте, 27 лет, считалась пожилой.

8

Фелисите Савари славилась своей неверностью мужу, говорили, что у всех ее семерых детей были разные отцы.

9

Покойная мать Бенкендорфа была близкой подругой и соотечественницей Марии Федоровны, урожденной принцессы Вюртембергской. Она рано скончалась, и Мария Федоровна считала своим долгом опекать детей подруги.

10

Эту парюру она подарила невестке, жене Евгения де Богарне, по случаю рождения сына.

11

Это ремесло полувеком ранее пыталась возродить маркиза де Помпадур, но после ее смерти оно вновь заглохло.

12

Современному читателю это может показаться странным, но хорошие зубы в то время были редкостью и составляли одно из существенных достоинств женщины. Ввиду отсутствия должной стоматологической гигиены и лечения, большинство людей рано чуть ли не полностью теряли зубы (как, например, Жозефина).

13

Для перевода франков наполеоновской эпохи в евро необходимо умножить цифру на пять.

14

faussaire – фальсификатор (франц.)

15

Жозефина находилась в Майнце.

16

Талейран, человек чрезвычайно циничный и эгоистичный, очень любил своего внебрачного сына. Вот отрывок из его письма Шарлю в армию из Варшавы: «Ты один из самых дорогих мне людей. А я имею ввиду всего двух или трех человек, каковые мне действительно дороги. Позволь мне обнять тебя и прижать к своему сердцу».

17

Сын брата Талейрана, Аршамбо. Дядя возлагал на него большие надежды, но он вскоре умер от брюшного тифа.

18

Об этой истории см. новеллу «Испанка с берегов Альбиона» в моей книге «Танцующие фаворитки».

19

Луиза де Лавальер (1644–1710) – любовница короля Людовика Четырнадцатого, также блондинка.

20

Александр Валевский дал исчерпывающую характеристику этому типичному польскому патриоту: «Это был человек очень добрый к родным, к друзьям и вообще к людям равным себе, но необычайно строгий к подчиненным и крестьянам. Он не только подвергал их телесным наказаниям, но даже и бил собственноручно. Отнюдь не хочу его оправдывать, но присовокуплю только, что, за малыми исключениями, все помещики в Польше так же обращались со своими подданными, что меня, воспитанного вне Польши, возмущало до глубины души».

21

На место третьей супруги императора Франца активно претендовала великая княжна Екатерина Павловна, сестра Александра I. Тот решительно выступил против этого брака, как писал посол в Вене князь Куракин: «Император характеризует его [кайзера Франца] как человека внешне непривлекательного, плешивого, безвольного, ленивого душой, ослабленного физически и умственно вследствие всевозможных несчастий, которые ему пришлось пережить, трусливого до такой степени, что боится пускать свою лошадь в галоп и ее должны вести под уздцы, чему он был свидетелем под Аустерлицем».

22

По некоторым сведениям, Юлий Цезарь предпринял завоевание Британских островов, получив сведения об изобилии жемчуга в тамошних реках.

23

Англичане вообще были мастера на подобные пакости. Во время пребывания Наполеона в Египте, они часто перехватывали французские почтовые суда с письмами полководца, в ту пору узнавшего об изменах Жозефины и планировавшего развестись с ней. Эти письма были обнародованы в английских газетах как на французском языке, так и в переводе. Была также сильно подмочена репутация начальника главного штаба маршала Бертье. Англичанам удалось похитить его переписку чрезвычайно интимного характера и со скабрезными рисунками с любовницей, княгиней Висконти. Были сделаны многочисленные копии, которые вложили в бутылки, выброшенные в море близ побережья Португалии. Бутылки вынесло на берег, и разразился громкий скандал.

24

Гортензия и Евгений во время Империи также оказывали финансовую помощь побочным детям своего отца.

25

Южную часть Италии в ту пору было принято называть Сицилией.

26

Население Филадельфии тогда составляло 60 тысяч человек.

27

Шарль-Люсьен Бонапарт был видным ученым-орнитологом, обновившим книгу Уилсона «Орнитология, или История птиц Соединенных Штатов», куда включил более 100 новых видов птиц.

28

У историков существует вполне обоснованное предположение, что Жак Рекамье, муж Жюльетты, был на самом деле ее биологическим отцом и женился на ней лишь для того, чтобы уберечь ее от посягательств в годы Революции.

29

Egypte – Египет (фр.)

30

Соглашение между папой римским Пием VII и Французской республикой (подписанное 15.07.1801 г), положившее конец революционному безбожию и объявлявшее католицизм религией большинства французов.

31

См. мою повесть «Подруги по несчастью» в книге «Музы героев».

32

Маркиз Джироламо Луккезини, уроженец Лукки, опытный дипломат на службе прусского короля, после выхода в отставку состоял при дворе Элизы Бонапарт.

33

Италия всегда была целью огромного числа паломников, как место хранения мощей множества святых.

34

Впоследствии Дюрок женился на дочери богатого испанского банкира, получил титул герцога Фриульского и погиб на глазах Наполеона от ранения шальной пулей. Император разрыдался и приказал поставить ему памятник.

35

Впоследствии имя Эмили де Лавалетт прогремело на всю Европу. В 1815 году граф Лавалетт был арестован и приговорен к смертной казни за поддержку Наполеона, но Эмили сумела спланировать и осуществить его побег. Она получила разрешение посетить его вместе с дочерью, и, обменявшись с ним одеждой, помогла ему бежать за границу, но не последовала за ним в ссылку. Узнав о том, что муж ей изменяет, она помешалась и вступила в связь со своим врачом. В 1822 году Эмили воссоединилась с мужем.

36

Шарль прибавил себе год.

37

В браке Евгения с принцессой баварской родилось семеро детей, заключивших исключительно выгодные браки, а частности, его младший сын Максимилиан женился на любимой дочери царя Николая I, великой княжне Марии. Кровь Жозефины через них перешла в династии королей Швеции, Норвегии, Бельгии, Дании, Греции, Бразилии и Португалии.

38

Страстно люблю тебя всегда, люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя навечно, мой прекрасный идол, ты – мое сердце, нежный друг. Я люблю тебя, я люблю тебя, столь достойнейшим образом любимая возлюбленная.

39

Напоминаем, что Французская республика ликвидировала такой институт как церковь и признавала только брак, заключенный в ее официальных органах.

40

Составляя его, Наполеон помимо римского образца иногда опускался до уровня военного устава, так, например, регулировалось, сколько месяцев вдова должна носить шерстяное траурное платье, сколько – шелковое и т. п.

41

Большая часть писем Наполеона была продиктована секретарям.

42

Русский красавец (франц.)

43

Современники считали, что родственник де Барраля, Шодерло де Лакло, именно с него написал виконта де Вальмона, главного героя знаменитого романа «Опасные связи». После выхода книги в свет первая жена де Барраля добилась раздельного проживания с ним.

44

Драгоценности, отданные Наполеону его родственницами, были украдены из его кареты во время битвы при Ватерлоо.

45

Это может показаться странным, но нам хорошо знакома внешность маленькой дочери Пачини. Его жена умерла в родах и оставила малышку Амачилию; ее удочерила графиня Юлия Самойлова, состоявшая в близких отношениях с живописцем Карлом Брюлловым. Тот увековечил эту маленькую девочку в розовом платьице на одной из самых своих известных картин «Всадница».

46

Лоран Франкони (1776–1849) – известный цирковой наездник, основатель цирковой династии.

47

В 1804 году Моро оказался причастен к роялистскому заговору, арестован, получил 10 лет тюрьмы, был помилован, уехал в США. Впоследствии был консультантом у Александра Первого и погиб в рядах русской армии под Дрезденом. Кто знает, как проявила бы себя в этом браке Каролина с ее неумеренной тягой к власти.

48

Дальнейшая судьба этого аристократа, камергера Наполеона, сложилась весьма необычно: он был женат на красивой молодой женщине, которая погибла ужасным образом. Собираясь на бал, она подошла к камину, на ней загорелись кружева, через несколько мгновений несчастная была объята пламенем, которое поднялось на высоту до трех метров и через полдня скончалась в страшных мучениях. Муж был настолько потрясен, что стал священником и дослужился до сана кардинала. Стендаль именно его изобразил прелатом в романе «Красное и черное», а Гюго – в «Отверженных». Он умер во время эпидемии холеры.

49

После того, как она вступила в брак с принцем Оскаром, это имя было исключено как крамольное.

Content

Наталия Николаевна Сотникова
Любвеобильные Бонапарты

Глава семьи

Бедные, но гордые

Изгнание с Корсики

Драма Дезире

Жена Первого консула

Театральные романы

Придворные романы

Первый сын

Любовь общественно-политического масштаба

Молодая жена

Любовь в изгнании

Братья и сестры

Жозеф, король обеих Сицилий и Испании

Жизнь в Новом Свете

Люсьен, непокорный брат

Элиза, великая герцогиня тосканская

Луи, король голландский

Нетерпение сердца

Дела давно минувших дней

Полина, княгиня Боргезе

Заблуждения молодости

Первое замужество

Второе замужество

Увлечения разочарованной женщины

Наш человек в Париже

…и другие причастные лица

Каролина, королева неаполитанская

Жером, король вестфальский

Заполярная корона

Библиография

Иллюстрации

Примечания