Кристина Вацулеску

Полицейская эстетика. Литература, кино и тайная полиция в советскую эпоху

Посвящается Кики

Cristina Vatulescu

Police Aesthetics

Literature, Film, and the Secret Police in Soviet Times

Stanford University Press

2010

Перевод с английского Людмилы Речной

© Cristina Vatulescu, text, 2010

© Stanford University Press, 2010

© Л. А. Речная, перевод с английского, 2021

© Academic Studies Press, 2021

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2021

Благодарности

Как это обычно бывает, предпосылки к данному исследованию были рассеяны тут и там. Какая-то их часть, вероятно, взошла с помидорной рассадой на кухне моей бабушки, когда та возложила на меня первую, насколько я помню, из моих обязанностей по хозяйству. Задолго до того, как мне доверили протирать пыль, они с дедушкой научили меня переключать радиоприемник с предосудительного жужжания Radio Free Europe на официальный румынский канал радиовещания Programul 1; делать так нужно было каждый раз, когда звонили в дверь и родные бросались встречать гостей. Из тех запрещенных радиотрансляций, а также по бессчетному множеству косвенных признаков я узнала, что в секретных досье тайной полиции фиксировались жизни людей, а засвидетельствованные там факты могли против них же использоваться. Осознание того, что наше существование постоянно где-то записывается – разговариваем ли мы, спим, слушаем радио, сходимся или расходимся, – зачастую заглушалось более впечатляющими событиями личной жизни, но время от времени настойчиво прорывалось в оговорках: мой муж до сих пор помнит, как в четыре года в панике рыдал, сознаваясь родителям, что разболтал другу Ларси, тоже четырехлетке, запрещенные новости о вторжении советских войск в Афганистан. Чтобы успокоить читателя, сразу отмечу, что закончилось все, можно сказать, счастливо, то есть ничем. Ларси был хорошим товарищем, слишком погруженным в собственные типичные для его возраста заботы, чтобы заниматься еще и афганской повесткой. А ведь были те, кто тратил немало сил, чтобы повлиять на собственный образ и образ своего окружения в восприятии тайной полиции. Как знать – а что, если тот или иной факт, занесенный в личное дело, обеспечит тебе повышение или хотя бы положит конец выматывающим поездкам до неблизкой работы? Большинство моих знакомых старались держаться слепой зоны «радара», притворяясь невидимыми и неслышимыми и в конечном счете надеясь оказаться «неучтенными». Я боялась этих досье тайной полиции задолго до того, как узнала, что жизни людей также возможно фиксировать в виде автобиографий, мемуаров, романов, – еще до того, как получила какое-либо представление о литературе. Когда же в 2000 году я наконец стала знакомиться с документами секретного отдела румынской службы Секуритате, эти тексты уже стали наследием минувшего столетия, и мне трудно было интерпретировать их не по аналогии с текстами литературными, которые я читала по работе, на другом конце света. Казалось бы, чтение литературы и чтение полицейских досье осуществляется разными способами и на разных частотах. Но даже Radio Free Europe и прогосударственное вещание порой пересекались – ведь, как пошутил В. В. Набоков, «если параллельные линии не встречаются, то не потому, что встретиться они не могут, а потому, что у них есть другие заботы» [Набоков 2010: 107]. Для своей книги я организовала литературе, кинематографу и спецслужбам несколько встреч, и мне повезло, что пару раз у них не оказалось других забот. Мало того, выяснилось, что у этой троицы долгая общая история.

Прежде чем перейти к ней, я хочу поблагодарить тех, кто сделал написание данной книги возможным. Начну со Светланы Бойм, которая познакомила меня с этой умиротворяющей цитатой Набокова, помимо многих других цитат из большой литературы, и вдохновила выйти так далеко за рамки привычных интеллектуальных исканий, как только я осмелилась, если не дальше. Я и представить себе не могу более окрыляющего наставника, чем Светлана: размах и оригинальность ее мысли передаются окружающим, а ее анализ обладает уникальным свойством проникать в самую суть. В Гарварде же компетентные подсказки и бесперебойная поддержка Уильяма Миллса Тодда III ободряли меня на пути через все тернии и перипетии исследовательского и писательского процессов. Ясность формулировок, редкий такт и огромная симпатия Джули Баклер слились в неповторимый коктейль человеческой и профессиональной поддержки. Эми Пауэлл задала первый вопрос, когда ей были представлены только начальные десять страниц этого текста, и не пропустила ни единой иллюстрации практически до самого завершения работы над книгой; за длительное время, пролетевшее в этом промежутке, она успела сделать для нее даже больше и проявила себя настоящим другом. Также я должна поблагодарить Джулиану Бруно, Джули Кассидэй, Джулию Чадагу, Марину Голдовскую, Джона Хенриксена, Барбару Джонсон, Эстер Либерман, Джона Маккея, Янн Мэтлок, Роба Мосса, Монику Оноджеску, Наталью Покровскую, Кэти Попкин, Эрика Ренчлера, Юрия Цивьяна и Джулию Вайнгурт.

Гарвардское общество стипендиатов предоставило поистине райские условия для творчества, одарив меня идеальными чаепитиями и соратниками. Эта книга очень выиграла благодаря величайшему благу, которое общество дает своим членам, – времени, а также чтениям, обсуждениям и всесторонней поддержке, оказанной мне Эдитой Бояновской, Джонатаном Болтоном, Мандухай Буянделгер, Деборой Коэн, Дональдом Фэнгером, Анной Хэнчман, Барри Мазуром, Дайаной Морз, Беном Олкеном, Элейн Скэрри, Амартией Сеном, Бенджамином Спектором, Юрием Шридтером, Сетом Салливаном и, конечно же, Тарой Захрой.

Моя деятельность на кафедре сравнительного литературоведения и тесные контакты с кафедрой русских и славянских исследований Нью-Йоркского университета придали дополнительный импульс работе над этой книгой благодаря тому вдохновению, которое я обрела в интеллектуально стимулирующей компании моих коллег, а также благодаря беспрецедентному стремлению моих студентов обмениваться мнениями и обсуждать идеи. За неоценимые комментарии и замечания я особенно благодарна Михаилу Ямпольскому, Жаку Лезра, Нэнси Руттенбург и Марку Сандерсу. Им, наряду с Габриэлой Бастеррой, Элиотом Боренштейном, Аной Допико, Янни Коцонисом, Энн Лонсбери, Тимом Райсом, Авиталь Ронелл, Ричардом Сайбертом и Ксюдонг Джаном, я признательна за радушный прием и помощь в работе. Мои научные ассистенты, Дайна Гамильтон, Михаэла Пакурар, Дженнифер Фурман, Сара О’Хэр и Дина Мойал, с их находчивостью и самоотверженностью, оказали мне огромную помощь.

Я также благодарю Национальный совет по изучению архивов Секуритате, в особенности Чендеша Ладислава, Анкуца и Валерию Медиан, а еще Кристину Аническу, Алину Илинку, Сильвию Молдован, Георге Онишору, Драгоша Петреску, Ливию Плешу и Клаудию Секашию за предоставление и организацию моего допуска к материалам архивов бывшей службы Секуритате. Я также очень признательна Иренэ Лузтиг за то, что она поделилась полицейскими досье и записями своей бабушки, Моники Севиану. Центр русских и евразийских исследований имени Дэвиса Гарвардского университета оказывал щедрую поддержку моей научной работе в России и Восточной Европе на протяжении пяти лет, а в 2003–2004 годах предоставил мне годовую литературную стипендию. Я также была бенефициаром грантов летних исследований Фонда Коккалиса в 2000 году и Архивов открытого общества (Будапешт) в 2002 году, полугодовой исследовательской стипендии Фонда Джона Торнтона Киркланда в 2003 году, великодушной поддержки Мильтоновского фонда Гарвардского университета в 2007–2008 годах и Фонда гуманитарных инициатив Нью-Йоркского университета в 2010 году.

Своим существованием эта книга в значительной мере обязана Эмили-Джейн Коэн, моему редактору в издательстве Stanford University Press. Ее неизбывный энтузиазм, сопровождавший сдачу проекта, в сочетании со знаниями, деликатностью и ответственным подходом сделали появление этой книги гарантированным. Я благодарю ее и помощницу редактора Сару Крейн Ньюман, чья неизменно оперативная помощь обеспечила книге наилучший вид и слог. Как штатный редактор, Джон Фенерон бережно пронес мою рукопись через все стадии редактуры и подготовки. Джеф Уайнекен заботливо и качественно сверстал книгу. Я также очень признательна своим корректорам за участие в проекте и бесценный вклад в его правку. Зная теперь, что первой книгу корректировала Кэтрин Непомнящая, я очень рада, что могу поблагодарить ее за дельные замечания и бесценную поддержку. Наконец, я признательна тем, кто причастен к изданию русского перевода. Благодарю Ксению Тверьянович за выбор моей книги для перевода и Марию Вальдеррама – за его подготовку к печати. Особую признательность выражаю Людмиле Речной – я и представить себе не могу более компетентного, дотошного и радеющего за результат переводчика.

Друзья и родные обеспечили меня ценными комментариями, крепкими напитками, теплыми застольями и оказали моей работе лучший прием. В первую очередь благодарю своих дорогих дедушек и бабушек, Марию и Тоадера Мариан и Ану и Пантелие Вацулеску, а еще мою сестру Симину и ее шумную семейку – Лауру, Пауля и Влада Бодеа. Хочу также поблагодарить Дженни Барбер, Михаэлу Божин, Питера Брауна, Фрэнка Буффона, Тома Кравейро, Якобию Дам, Алана Ди, Сару Демоуз, Лию и Рику Элекес-Липшиц, Джеймса Хабиаримана, Макартана Хамфриса, Дженет Айронс, Сидни Квирама, Кину Липшиц, Дейва и Мишель Мернил, Светлану Мудрик, Бию Пандреа, Григо, Ренате, а также Григоре Поп-Элекеса, Сьюзан Протеро, Нэйзи Рота, Богдана Вази, Балинта и Кюри Вираг и Холла Уилки. Мудрость и подлинная забота Говарда Уишни сделали его собеседником, изменившим мою жизнь; общение с ним принесло огромную пользу этой книге, как и многому другому. Одно из важнейших преимуществ, которые дает написание книги, состоит в том, что можно красиво напечатанными буквами написать «спасибо» людям, заслуживающим благодарности, выразить которую должным образом практически невозможно. И лучше всех под это описание подпадают мои родители, так что я с огромным удовольствием обнимаю на бумаге Родику и Дана Вацулеску, которые по-прежнему находят все новые способы любить и поддерживать меня – например, пересекая океан, чтобы помочь мне с младенцем. Наконец, я благодарю свою дочь, Веронику Вацулеску-Элекес, за ее чудесное появление на свет и за то, что научилась спать ночами ровно к финальной правке книги.

Посвящается книга Кики Поп-Элекесу, сопровождавшему меня в каждом шаге моего пути, отправляясь в самые соловецкие дали и будучи ближе, чем когда-нибудь могла себе представить.

Введение

Русскую историю… можно рассматривать с двух точек зрения… во-первых, как эволюцию полиции… а во-вторых, как развитие изумительной культуры.

В. В. Набоков. Память, говори [Набоков 2004: 543]

Зона соприкосновения: литература, кинематограф и тайная полиция

На первый взгляд, две темы этой книги – восточноевропейская культура XX века и секретные службы – в целом укладываются в план исследования, обозначенный Набоковым в выбранном мною эпиграфе. Однако если Набоков обращает внимание на непреодолимую пропасть, существующую между полицией и изумительной культурой, то в этой книге рассматриваются запутанные связи между ними. Я намереваюсь показать многообразие отношений между культурой и службами охраны правопорядка и измерить их доселе неизведанную глубину. Спецслужбы не просто повлияли на биографии многих авторов; своими персональными досье они изменили сами способы, которыми в советскую эпоху формировались жизни и, соответственно, биографии. Как тайная полиция писала об объектах своего интереса в печально известных личных досье? Какой эффект этот впечатляющий новый жанр оказал на литературу своего времени? Как любовь спецслужб к изъятию личных дневников и выбиванию признаний повлияла на письмо от первого лица? Какое применение нашли агенты полиции для кинематографа и какие мифы о чекистах кино ввело в обиход? Какую роль оно сыграло в первом показательном процессе советской эпохи?

Зачем передовые кинематографисты устанавливали свои камеры на пулеметы? Что делали кинокамеры в ГУЛАГе? И насколько искусство движущихся картинок изменилось в ходе экскурса по лагерям? Как переплелись изображения, технологии их производства и полицейский надзор в первые основополагающие десятилетия советского режима?

Прежде чем перейти к поиску ответов на заданные вопросы, я отвечу на первое, что обычно спрашивают в связи с этим исследованием: как вообще тайные службы с присущими им атрибутами вроде личных дел и съемок могли сыграть роль в культуре своего времени, если они действительно были тайными? Изложенные далее реальные истории должны дать некоторое понимание того, насколько в литературных кругах эпохи были осведомлены о спецслужбах. Два героя моего исследования, И. Э. Бабель и М. А. Булгаков, пересеклись на заре своей карьеры, будучи призваны отшлифовать прозу высокопоставленного чекиста Ф. Я. Мартынова, чьи рассказы основывались напрямую на материалах расследований[1]. Булгаков редактировал его рассказ о Сабане, самопровозглашенном «мирового масштаба преступнике и борце за свободу» [Chentalinski 1996: 24]. В ту пору в творчестве Булгакова все возрастал интерес к преступному миру, он «работал над “Зойкиной квартирой”, пьесой, персонажи которой пришли из криминальных хроник. В ее первой редакции предполагалось, что эпидиаскоп показывал зрителям снимки арестованных из настоящих дел» [Chentalinski 1996: 25–26]. Бабель редактировал мартыновских «Бандитов» по мотивам проведенного ЧК расследования налета на автомобиль Ленина и написал к ним предисловие [Chentalinski 1996: 24]. А еще раньше его сочли достаточно квалифицированным для сотрудничества с органами по языковым вопросам. В молодости он работал переводчиком в ЧК. Интерес к тайной полиции не оставлял его вплоть до трагического окончания жизни: до расстрела в чекистских застенках он работал над романом о спецслужбах, используя свои тесные связи с отдельными их руководителями. В. Б. Шкловский, еще один заметный персонаж моего исследования, увязывал свой бесславный разворот в сторону провластных структур (переломный момент не только для его творчества, но и для всего формалистского движения) с чтением собственного полицейского досье: «Перед самым 1937-м. Знакомый из ЧК принес досье, которое хотел мне показать, со свидетельствами против меня. Я увидел, что они схалтурили, что многого обо мне не узнали. Но выяснили достаточно, чтобы представить меня главарем [заговора]» [Chudakova 2006: 241]. Даже не имея непосредственного доступа к своим делам, большинство писателей, да и большая часть населения, были лично заинтересованы в знакомстве с содержанием собственных досье и могли о нем приблизительно догадываться.

Таким образом, слово «тайная» кажется не вполне подходящим: полиция никогда не стремилась сохранить свое существование в тайне, даже наоборот – устраивала из своей секретности целый спектакль. Ведь органы при советской власти стали предметом тщательно организованного общественного культа, достигшего своего пика к чисткам 1937 года, когда «упоминания об НКВД наводнили национальную печать, в том числе в виде стихов о Ежове [главе НКВД] и его конторе, статей о методах шпионажа, фотографий должностных лиц этой сферы», а в Большом театре устроили великолепный гала-концерт в честь празднования двадцатилетия этой службы, широко освещавшийся в печати и кино [Getty 1985: 182][2]. Один из образцов искусства соцреализма, сборник «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина», подготовленный во славу соответствующего трудового лагеря, вышел под редакцией главы лагерного ОГПУ и сразу двух крупных советских писателей, Максима Горького и Л. Л. Авербаха [Горький и др. 1934]. Истории исправления различных преступников явно опирались на материалы полицейских досье и иллюстрировались оригинальными фотографиями из уголовных дел, так что ОГПУ стало самым цитируемым «автором» в библиографии[3].

Тогда зачем использовать слова «тайная» и «секретная», да и словосочетание «секретные службы»? Названий-то уж точно хватало. Впечатляющий список аббревиатур, которыми обозначали советскую тайную полицию (ЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, НКГБ, МГБ, МВД, КГБ), свидетельствует о попытках аппарата придумать новояз, который не раскрывал бы свой предмет, а только мистифицировал его. Даже носителям русского нужен словарь, чтобы не ошибиться с расшифровкой аббревиатуры ОГПУ, но и формулировка «Особое государственное политическое управление» мало что дает. Так или иначе, сколько бы ни сменялось названий, маниакальное стремление окружить эти последовательности букв таинственностью только усиливалось. Румынская секретная служба, еще один предмет моего исследования, демонстрировала такую же склонность к смене собственных имен, тем не менее придерживаясь одного ключевого наименования, ставшего ее основным кратким обозначением: Секуритате[4]. Я пользуюсь теми или иными именами и аббревиатурами в зависимости от исторического периода, к которому обращаюсь, но при написании книги, где часто в ходе повествования или для сравнения идет отсылка к конкретным структурам, необходимо было выбрать для них некое общее обозначение. В академических исследованиях последних лет используются выражения «политическая полиция», «тайная полиция» и «службы безопасности», порой заменяющие друг друга[5]. Независимо от того, насколько это прозвище по нраву самой тайной полиции, я все же считаю термин «полиция» более точно описывающим ее, нежели слова «органы», «агентство», «комитет», «служба» или «управление», чаще всего скрытые в аббревиатурах. Все эти «конторы», от ЧК до КГБ и Секуритате, осуществляли полицейскую деятельность – слежку, дознание, аресты и задержания – и фактически выходили за рамки обычного полицейского надзора в вопросах, обычно относимых к компетенции полиции тайной. Если судить по целям и средствам, эти службы в большей степени следили за населением, чем служили ему и обеспечивали его безопасность, как службам безопасности полагается[6]. Термин «политическая полиция», отражающий содержание буквально, характеризуется еще и тем, что используется как самими секретными службами, так и их современными критиками и исследователями. И все же одновременное его использование различными сторонами способствует скорее недопониманию, чем диалогу: режимы считали такое определение лестным для своих органов безопасности, а их критики рассматривают его с позиций прав человека, четко разделяющих уголовные и политические преступления. Понятие «тайная полиция» вносит еще и смысловую путаницу, в частности тем, что указывает на секретность ее существования, что очевидно было не так. Я все же буду придерживаться этого наименования, потому что считаю, что мнимая секретность и очевидная озабоченность надзором за населением и являются определяющими для этих служб.

Фото 1. Секретари суда читают досье. «Кино-правда № 7», 1922. Стоп-кадр

Эту мнимую секретность отлично воплощает знаменитый символ сталинизма – ярко освещенные в ночи окна Лубянки, штаба тайной полиции. Окна эти отражают историческую правду – ведь допросы часто проводились ночью. В то же время они – удачный образец сталинской показной секретности. Пусть в ярко освещенных окнах ничего не видно, но террор за ними не спрятать; наоборот, его аккуратно обрамляли в таинственность и выставляли на обозрение в качестве уникального ночного аттракциона сталинской эпохи. Хотя детали этого представления разглядеть не представлялось возможным, огни сами по себе обличали. Лубянские окна напрашиваются на сравнение с тем окном, которое Ортега-и-Гассет сделал выразительной метафорой различных способов восприятия и оценки [Ортега-и-Гассет 1991]. Реализм призывает зрителя смотреть непосредственно на мир через означающее, будь то слова или образы, словно сквозь окно, выходящее на прекрасный сад. Модернизм же призывает зрителя сконцентрироваться на оконном стекле, то есть на самом означающем. Сталинское окно представляет еще один режим восприятия, при котором горящее означающее ловит на себе взгляд зрителя только для того, чтобы отразить его обратно. Нет никакого сада, а свет за окном всегда готов превратиться в луч прожектора – еще один расхожий образ эпохи.

Фото 2. Крупным планом: ознакомление с досье тайной полиции. «Соловки», 1928. Стоп-кадр

В самом центре этого фестиваля секретности находились досье. Как и сама тайная полиция, они регулярно предъявлялись миру. Цикл кинохроник Дзиги Вертова, освещавших процесс 1924 года над социалистами-революционерами (эсерами), который обычно называют первым образчиком советского показательного процесса, представлял досье тайной полиции захватывающим зрелищем. В еще одном документальном фильме этого периода, «Соловки», мы крупным планом видим обложки полицейских досье и руки, неспешно листающие дела, время от времени останавливающиеся на какой-нибудь странице, чтобы камера сделала наезд. Такой театрализованный показ документов устроен для привлечения внимания, при этом в полной уверенности, что разглядеть какие-либо детали нам не удастся.

Если кому и удавалось добраться до чтения досье, тайна по-прежнему окутывала содержимое документов, защищая его от посторонних глаз. Вместо имен стояли псевдонимы, за придуманными адресами скрывались засекреченные места встреч, которые фигурировали также в «квартирных досье»[7]. Обилие прозвищ, аббревиатур, сокращений и эвфемизмов превращали эти дела в практически нечитаемые для посторонних, так что не обходилось без словаря. Нынешние хранители архивов румынской Секуритате даже вывесили на сайте памятку из понятий и аббревиатур, использовавшихся в текстах досье[8]. Некоторые аббревиатуры и кодовые слова можно расшифровать логически, но большинство из них логике не поддается. Из моих любимых примеров – нареченные именем с библейским звучанием «Феофил» технологии прослушки[9]. Советские кодовые обозначения шпионских технологий создают впечатление рассказа о похождениях некоего menage de trois, потому что использование радио, телефонная прослушка и внешняя слежка обозначены как Татьяна, Сергей и Ольга[10]. Пресловутый штампик «совершенно секретно» традиционно всю секретность только развенчивает. Это прекрасная иллюстрация теории Ханны Арендт о том, что в тоталитарных обществах искусственно поддерживаемая таинственность была необходима, чтобы замаскировать отсутствие тайн настоящих, а нарочитая секретность по идее должна была служить фоном для раскрытия (сфабрикованных) заговоров против Сталина [Арендт 1996]. При нехватке реальных заговоров напускная таинственность служит добротной кованой рамой для давно облезшей картины.

Секретность, уберегавшая досье советской эпохи от критического прочтения, к тому же не без умысла способствовала нездоровому интересу к ним. Благодаря тщательно продуманному образу этих документов их число и охват не только постоянно становились предметом догадок, но зачастую переоценивались. Как писала в «Истоках тоталитаризма» Ханна Арендт, считалось, будто на каждого советского гражданина существует досье [Арендт 1996: 564]. Такое мнение было весьма распространено. Открытие архивов стало разочарованием для многих, кто не обнаружил на себя папки; ведь в представлении общества «на каждого, кто что-то собой представлял, заводилось подробное досье» [Brockmann 1999: 82]. Но вполне вероятно, что, даже не являясь фигурантами подробного досье, значительная часть населения хоть как-то фигурировала в документах полицейского учета. Приблизительно семь миллионов человек, или около трети взрослого населения страны, были упомянуты в общей базе Секуритате уже к 1965 году [Anisescu et al. 2007: 52]п. Как правило, собственные досье выделялись писателям и артистам. Еще в 1919 году в докладе ЧК, определявшем категории лиц, за которыми следует вести наблюдение, артисты оказались в первых строчках списка, между «специалистами» и «спекулянтами»[11][12]. В. А. Шенталинский прямо говорит, что «Лубянка не пропускала ни одного заметного автора» [Shentalinsky 1996:226]. Румынский певец Александру Андриеш с горечью пел: «Раз я вроде как артист, у меня свой ангел-чекист» [Andrie§ 1998][13].

Досье вызывали одновременно сильную озабоченность и любопытство, и, по-моему, можно утверждать, что они оказывали на общество и литературное творчество большее влияние, чем книги в публичных библиотеках. Как всем известно, тайная полиция питала огромный интерес к занимающимся литературной деятельностью мужчинам и женщинам и обладала над ними огромной властью. Писатели, издатели, цензоры и все, кто имел отношение к печатному слову, находились в зависимости от написанного о них в серых папочках. Более того, порой полицейские досье значительно увеличивались в объемах за счет поглощения текстов литературных. Они регулярно включали в себя рукописи и сохраняли их в качестве свидетельств обвинения. Целые тома и отдельные фразы, грубо вырванные из контекста, проживали вторую жизнь в этих папках, слишком часто оказываясь приговором своим же авторам. Личная переписка, рукописи и изданные работы приобретали в рамках досье новые формы. Все, что оставалось порой от собиравшейся в ходе целой жизни библиотеки, – это одинокие страницы с дарственными надписями, неряшливо выдранные в ходе обысков и аккуратно подшитые к делу. Такие подписанные листы высоко ценились, потому что невольно тотчас делали достоянием общественности связи, часто (даже слишком) признававшиеся неблагонадежными. (Полиция тех времен охотилась за ними с тем же рвением, какое нынешняя направляет на мобильные телефоны.) Так или иначе, пересечение содержания этих досье и литературы было куда масштабнее и сложнее буквального поглощения, почему и заслуживает анализа более тщательного, чем проводившийся ранее. Тайная полиция соревновалась с отделом пропаганды в производстве печатной продукции на государственном уровне, заполняя тысячи квадратных километров архивов. Досье обошли пропаганду по ажиотажу, который они вызывали у публики. Но пропаганда точно одержала верх в том, что касается интереса у литературоведов, которые, в отличие от историков, в целом проигнорировали открытие доступа к архивам бывших секретных служб[14].

Так было не всегда. Литературоведы прежних лет очень интересовались связями между литературой и смежными жанрами, включая полицейские досье. Ведущий представитель формализма Б. В. Томашевский предостерегал от создания литературных биографий, способных обернуться доносом, и считал необходимым напомнить историкам литературы, что «эта нужная историку литературы биография – не послужной список и не следственное дело» [Томашевский 1923: 9]. Андрей Белый писал в ГПУ с просьбой приобщить к досье его дневник, находившийся в коробке с конфискованными рукописями, чтобы тот использовали для «изучения его литературного и идеологического портрета во всей полноте» [Chentalinski 1996:196]. Kero радости, ГПУ согласилось поместить дневник в его дело [Chentalinski 1996:197]. Написанное Томашевским и Белым отражает четкое понимание ими собственной эпохи и глубокий интерес к взаимопроникновению литературы и нелитературных текстов – интереса, определившего современную им литературную теорию и практику.

Досье тайной полиции появилось и обрело свой огромный авторитет как раз в тот момент, когда авторитет литературы переживал глубокий кризис[15]. Как масштабное проявление модернизма кризис авторитета текста в Советском Союзе был отягощен и в общем сформирован конкретным политическим курсом. Как прекрасно знали писатели тех лет, авторитет текста и его автора был значительно подорван цензурой и политическим преследованием. В 1929 году, незадолго до закрытия издававшегося им лично журнала, Б. М. Эйхенбаум писал:

Писатель в нашей современности – фигура, в общем, гротескная. Его не столько читают, сколько обсуждают, потому что обычно он мыслит неправильно. Любой читатель выше его – уже по одному тому, что у читателя как у гражданина по специальности предполагается выдержанная, устойчивая и четкая идеология. О рецензентах (критиков у нас нет, потому что нет разницы в суждениях) и говорить нечего, – они настолько выше и значительнее любого писателя, насколько судья выше и значительнее подсудимого [Эйхенбаум 2001: 131].

Откликаясь на политически обоснованный кризис авторитета литературы, еще один формалист, Ю. Н. Тынянов, высказал ставшую популярной идею, заявив, что роман находится в тупике и нуждается больше всего в ощущении жанровой новизны, «новизны решительной» [Тынянов 1924: 292]. Согласно формалистской теории, когда литература оказывается в тупике, для внелитературных и окололитературных жанров появляется возможность влиться в нее и вдохнуть новую жизнь. «Выход из тупика формалисты видели теперь в литературе факта, а точнее говоря, в художественно-документальных жанрах» [Эрлих 1996: 149], что подразумевало обращение к репортажу, документам, статистическим данным и дневникам.

Для литературной практики, как и для теории, 1920-е годы стали временем, когда границы между литературой и нелитературным стали откровенно размытыми. Пользовавшиеся авторитетом представители авангарда надрывно предвещали конец разделения искусства и жизни. Н. Н. Евреинов размышлял на тему разрушения четвертой стены в театре, утверждая: «Отеатралить жизнь – вот что станет долгом всякого художника. Появится новый род режиссеров – режиссеров жизни» [Евреинов 2002: 37]. Его знаменитая реконструкция in situ канонического эпизода революции, «Штурм Зимнего дворца», отчасти воплотила его идеи в жизнь. Еще одно любопытное применение его теории было предложено в статье, призывавшей привлечь в театр полицейских и тайных агентов [Евреинов 1921]. Знаменательно, что даже формалисты, которых долгое время критиковали за отстаивание автономности искусства, пришли к выводу, что «на самом деле между литературой и “жизнью”, между эстетическим и неэстетическим не существует никакой непроходимой пропасти, никакой четкой границы» [Эрлих 1996: 119]. Продолжая ниспровергать миметическую функцию искусства, они начали живо интересоваться ослаблением границ между литературой и другими жанрами: «свойства литературы, кажущиеся основными, первичными, бесконечно меняются», и она, никогда не отражая жизни, тем не менее часто на нее наслаивается [Эрлих 1996: 121]. По Тынянову, именно в кризисные для литературной «системы» моменты она склонна смещать собственные границы, пересекаясь с другими «системами», преобладающими в обществе в то или иное время [Тынянов 1929: 9, 15]. Среди излюбленных примеров формалистов в истории литературы – влияние «системы высшего света» и его эпистолярных практик (вроде альбомов и писем) на лирику Пушкина, а также влияние «системы популярной культуры» в форме фельетона на чеховские рассказы и романы Достоевского. Следуя их примеру, я попытаюсь понять, как определяющая система советского общества, тайная полиция, и ее основные текстуальные и визуальные практики заступили за резко меняющиеся границы литературы и кинематографа той эпохи.

Выстроенное на базе русского формализма и теорий М. М. Бахтина о пересечении художественных и внехудожественных жанров, это исследование в том числе выявляет связи между личными досье и важнейшими образчиками двух жанров: романа и автобиографии[16]. Личное досье объединило в себе несколько любимых внехудожественных жанров Бахтина, среди которых «исповедь, дневник, описание путешествий, биография, письмо», списки покупок, телефонные разговоры, а также все то, что звучит «в общественной сплетне, в пересудах, перемывании косточек» [Бахтин 1975:133,151], став самым обширным и авторитетным справочником по частной жизни советских времен. Причем произошло это именно тогда, когда, как уже говорилось, роман переживал глубокий кризис авторитета, в то время как личностный нарратив расцветал в бесчисленных попытках свыкнуться с резкими трансформациями личности и ее позиции по отношению к обществу, проходящему через опыт слома собственных основ[17]. Я отслеживаю, как те или иные литераторы находили общий язык с этим перспективным жанром путем апроприации, адаптации, пародии, экзорцизма или обличения. Я стараюсь не ограничиваться прямыми упоминаниями досье тайной полиции в литературных произведениях, а вчитываться в тексты, чтобы установить влияние этих досье не только на то, что в итоге было или не было написано, но и на то, как это писалось. Желая показать, насколько это повсеместное явление – соприкосновение между досье и литературой, я решила отказаться от наиболее очевидных текстов, знаменитых своими обращениями к теме тайной полиции. Отсылок к А. И. Солженицыну и другим известным бытописателям ГУЛАГа здесь мало, зато я обращаю внимание на тех авторов, чьи отношения с секретными службами и политикой в целом были не столь однозначны, – Бабеля, Булгакова, Горького и Шкловского.

В России литература традиционно воспевала взаимоотношения искусства и власти – широко известен афоризм Солженицына о том, что большой писатель в стране – это как бы второе правительство [Солженицын 1970: 503][18]. Поэтому мое внимание к литературе является чем-то само собой разумеющимся. Учитывая же специфику XX века, важно показать, как и кино, это новое, по словам Ленина, «важнейшее из искусств», проявило себя по отношению к власти и ее курсу. Как выяснилось, после краткого периода сомнений – воспринимать ли кинематограф в качестве потенциального подозреваемого или видеть в нем ценного пропагандиста – тайная полиция пришла к пониманию важности этого «идеологического оружия», основав народную организацию «Общество друзей советского кино» (ОДСК), во главе которой стоял не кто иной, как первый руководитель ЧК Ф. Э. Дзержинский. ОДСК, игравшее важную роль в первые десятилетия существования советского кино, особенно тщательно отслеживало прием кинокартин публикой – настолько, что даже сделалось пионером в области научных исследований аудитории [Youngblood 1992: 26]. А поскольку всем театрам и кинотеатрам законом предписывалось предоставлять в распоряжение департамента политического контроля ОГПУ места (не дальше четвертого ряда), редкие критики могли соперничать с сотрудниками тайной полиции в осведомленности о восприятии публикой раннего кинематографа [Conquest 1968: 61][19].

Легендарное начало профессиональной карьеры режиссера Фридриха Эрмлера иллюстрирует, что у чекистов были не только бесплатные билеты в кино, но и неплохие шансы в киношколе. В 1915 году, «почти неграмотным» [Эрмлер 1974: 9] мальчиком-посыльным, Владимир Михайлович Бреслав направился в Москву в надежде стать звездой экрана[20]. Быстро разуверившись в успехе, уже в 1918 году под именем Фридрих Эрмлер он шпионил на оккупированных немцами территориях. К 1920 году Эрмлера перевели в Петроградскую ЧК, закрепив за ним вымышленное имя на всю жизнь[21]. Все еще грезя о том, чтобы стать киноактером, в 1923 году уже матерый чекист заявился в Институт экранного искусства, куда его зачислили совсем не благодаря знаниям – он произвел впечатление «вероятнее всего, своим комиссарским видом…» [Эрмлер 1974: 9]. Впоследствии он пришел в Исполбюро института, намереваясь стать его членом, а когда ему сообщили, что кандидата еще необходимо избрать, Эрмлер достал свой браунинг и положил его на стол: «Я уже избран им» [Самойлов 1970: 7]. Как с гордостью повторял Эрмлер, его работа в ЧК помогала ему на протяжении всей кинокарьеры [Бакун 1974: 328]. Так что он не расставался с револьвером и даже достал его на съемочной площадке фильма «Обломок империи» (1929), грозясь выстрелить в именитого актера, Федора Никитина, за «нарушение субординации на площадке» [Youngblood 1992: 151]. К удивлению поклонников Эрмлера, из производственного отчета «Ленфильма» стала известна информация, что и последний фильм режиссера, «Перед судом истории» (1965), также «создавался при активном содействии КГБ» [Фомин 1996: 95]. И в самом деле, приветствие, написанное Эрмлером чекистам 9 Мая 1965 года в честь двадцатилетия Победы над гитлеровскими захватчиками, выражает гордость за то, «что судьба снова связала его творчески» с КГБ, и уверенность: «Без вас, чекистов, немыслимо было бы осуществить мой фильм “Перед судом истории”» [Бакун 1974: 328]. Пусть карьера Эрмлера далеко не типична, но она ярко демонстрирует, что влияние тайной полиции на кинематограф выходило за рамки цензуры. В своей работе я отслеживаю, какие разнообразные роли тайная полиция играла в первые десятилетия советского кино – от цензора до самопровозглашенного фокусного зрителя, надсмотрщика за публикой, спонсора, протагониста и автора.

Тайная полиция, открыто или не афишируя этого, поддерживала, заказывала и принимала участие в создании фильмов, среди которых были как новостные хроники, так и полнометражные документальные ленты и постановочные картины. Некоторые обучающие ролики, вроде наглядного пособия по проведению обыска, ареста и установления слежки, предназначались только для внутреннего пользования. И хотя из документации тайной полиции и учебников криминологии о существовании таких фильмов известно, доступны они еще менее, чем досье. Даже если по закону все фонды бывших спецслужб должны стать достоянием общественности, визуальные материалы всегда всплывают в последнюю очередь. Я годами искала подобные фильмы, и лишь с переменным успехом. К примеру, работая в архивах Открытого общества в Будапеште, я наткнулась на коллекцию обучающих картин, снятых Министерством внутренних дел Венгрии[22]. Но вскоре я поняла, что самые, пожалуй, значимые фильмы тайной полиции, словно пресловутое похищенное письмо у По, хранились не в закрытых архивах, а в общем доступе. Например, именно тайная полиция заказала первый полнометражный художественный звуковой фильм «Путевка в жизнь» (1931). Посвященная непосредственно главе и основателю этой службы Дзержинскому, «Путевка в жизнь» не только заработала в прокате больше, чем какой-либо советский фильм прежде, но также удостоилась похвалы на Первом венецианском кинофестивале и до сих пор демонстрируется в специализированных кинотеатрах в качестве антикварной диковинки. «Путевка в жизнь» – лишь одна из целого цикла кинокартин тех лет о ГУЛАГе, с помощью которых тайная полиция формировала общественное мнение о лагерях. Мой анализ этих любопытных, пусть и преимущественно забытых, кинематографических опусов строится вокруг создаваемого ими переменчивого образа советского антигероя (будь то мелкий преступник или враг государства) и искусной манипуляции публикой. Вдобавок я рассматриваю главенствовавшие в ту эпоху тенденции восприятия зрелищ в целом и визуальных технологий, в том числе популяризацию стиля и моды образца сталинизма 30-х годов, акцент на неусыпность и бдительность, искусственно вызываемое недоверие к эмпирическому восприятию и постепенное вытеснение художественными фильмами, в особенности мелодрамами, документальных.

И все же потенциал кино для полицейских нужд первыми разглядела вовсе не тайная полиция, а самые находчивые труженики советского кинематографа. Как убедительно продемонстрировал Б. Е. Гройс, несмотря на многочисленные принципиальные разногласия, советские авангардисты и приверженцы соцреализма сходились в едином страстном неприятии отрыва искусства от жизни: авторы, избавленные от тяжкой необходимости воспроизводства реальности, должны были играть значимую роль в построении нового общества [Groys 1992]. Вопрос о том, что это за роль, стал предметом жарких дискуссий, и было предложено множество вариантов. Если Сталин, цитируя Ю. К. Олешу, впоследствии провозгласил творцов инженерами человеческих душ, то трое кинематографистов, о которых повествуется в главе третьей, – Дзига Вертов, Александр Медведкин и Иван Пырьев – порой выбирали в качестве своих ролевых моделей агента спецслужб, государственного прокурора и криминолога. Поэтому в данном исследовании рассматривается определенного рода взаимодействие раннего советского кино с окружавшей его реальностью, нацеленное на контроль над нею. Это не было общим или хоть сколько-нибудь согласованным движением: Пырьева знали как деятельного певца соцреализма, а Вертова и Медведкина неизменно признавали пионерами авангарда, модернизма, экспериментального кино и «киноправды». И хотя мифология Вертова и Медведкина постоянно обрастала новыми фактами, в ней упорно не замечали некоторых киноперсонажей, которых режиссеры собственноручно заботливо пестовали. Изучая полицейские сюжеты, воплощенные этими авторами, я не стремлюсь запятнать их ставшие каноническими образы прогрессивных кинематографистов, столкнувшихся с цензурой и даже преследованием. Я лишь хочу обогатить их портреты еще одной краской, сознательно выдвинув на первый план различия во всем разнообразии их экранных миров, теорий и практик. Ведь в реальности одни эксперименты раннего советского кинематографа в области «кинонадзора» проводились рука об руку с тайной полицией, в то время как другие обличали и пародировали ее деятельность.

Именно ради этих различий и стоит рассказать историю изображения в кино полиции, а заодно и историю взглядов этой самой полиции на кино.

Чтение досье тайной полиции

Эта книга появилась из читательского фиаско. Потребовалось четыре полных неудач года в поиске доступа к документам тайной полиции, чтобы я наконец оказалась за столом, заваленным серыми папочками – досье моих любимых румынских писателей. Ожидание вышло долгим, так что это был без преувеличения один из самых волнительных моментов моей жизни. Однако, едва ознакомившись с папками, я обнаружила, что понятия не имею о том, как следует толковать эти тысячи страниц расшифровок записей подслушанных телефонных разговоров, искромсанных рукописей, любовных писем, газетных вырезок, докладов информаторов и фотографий с зубчатыми краями. В последний раз я оказывалась в такой растерянности перед текстом лет в четырнадцать, когда на заре румынской революции 1989 года новый преподаватель литературы решил на уроке проанализировать с нами, воспитанными на соцреализме, рассказы Хорхе Луиса Борхеса.

Вскоре выяснилось, что для большинства документов я являюсь не первой читательницей. Мой предшественник, то ли руководивший следствием, то ли архивариус секретной полиции, оставил красным карандашом жирные пометки, не стершиеся за десятилетия. Благодаря этим пометкам я могла с легкостью отследить траекторию того, первого чтения, четко придерживавшегося основной линии и неопровержимых доказательств, имен и судебных решений. Эта красная нить решительно проходила вплоть до неотвратимого конца досье, по пути уверенно отбрасывая любые вопросы. По ней я постепенно научилась расшифровывать аббревиатуры и кодовые слова, а также следить за ходом событий. Тем не менее я быстро потерялась в этом напряженном, непростом чтении, быть может, и получив некое представление о самих текстах, но совсем не оценив их по достоинству. Изобретение способа читать досье и, впоследствии, смотреть фильмы тайной полиции оказалось занятием не менее изнуряющим, даже более интеллектуально затратным, чем ранее получение доступа к ним. По ходу дела я научилась полагаться на знания и методы, почерпнутые из различных дисциплин. Я углубилась в криминологию и историю, чтобы понять, как полицейские документы были устроены и как они преобразовывались по прошествии времени. Чтобы успевать за меняющимся нарративом досье, потребовался экскурс в советскую психологию, изменчивые взгляды которой на человеческую природу точно отражались в этих документах. А чаще всего я комбинировала читательские стратегии, накопленные мною на основном поле деятельности – в литературоведческих трудах, в особенности опираясь на такие, где поднимается вопрос: «Можно ли считать чтением что-либо, кроме контакта с книгой?» Как должным образом читать то, что являет нам себя здесь и сейчас в виде показаний жертв апартеида или досье тайной полиции? Далекое от автоматического подключения уже существующих читательских механизмов, толкование подобных нетривиальных текстов подразумевает постановку вопроса о возможностях и нормах литературных исследований, «изменяя само понятие чтения» [Sanders 1999: 4][23].

На страницах своего увлекательного исследования дореволюционных досье французской полиции Роберт Дарнтон отмечает, что его анализу никогда бы не состояться,

…не научи историки литературы просто историков относиться с опаской к текстам, которые при критическом рассмотрении растворяются в «дискурсе», даже если изначально казались вполне убедительными. Вот почему историку не следует торопиться принимать полицейские отчеты за бесценные крупицы непреложной истины, которую лишь нужно добыть в архивах, просеять и сложить воедино, чтобы воссоздать убедительную картину прошлого [Darnton 1985: 157].

Мое прочтение досье тайной полиции опирается на обширный свод научных трудов, определяющих и описывающих применение в анализе литературных по своему происхождению подходов, при которых основное внимание уделяется стилистике исторических и правовых документов и в то же время ставится под сомнение принципиальное различие между их риторикой и пресловутыми «бесценными крупицами непреложной истины»[24].

Мало где добыть эти «крупицы» сложнее, чем в архивах спецслужб Восточной Европы, хранящих записи о миллионах сфабрикованных дел и скрывающих следы бесчисленных уголовных наказаний. Но нельзя сказать, что раньше этого делать не пробовали. Открытию архивов предшествовало активное стремление вскрыть правду о прошлом, подрывавшее царивший даже среди оголтелых критиков и жертв тайной полиции пиетет перед сокрытым в них. Законы о люстрации отсылали к архивам тайной полиции, когда речь шла о проверке соответствия нынешних чиновников их постам. Так или иначе, поиск заслуживающих доверия ответов в архивах службы, знаменитой своим отделом по дезинформации, оказался делом не из легких. Я рассмотрю эти архивы под непривычным углом, концентрируясь непосредственно на стиле самих досье, который слишком часто пытаются вовсе игнорировать в поисках «крупиц» достоверной информации. Я считаю, что если хочешь добиться какого-либо результата в изучении этих архивов, что уж говорить про пресловутые «крупицы», то придется терпеливо заново учиться читать. Порой грубо или же искусно перевирая исторические факты, полицейские досье в то же время представляют собой бесценные воплощения основ, понятий и иллюзий, питавших тайную полицию. И пусть личное досье может ввести в заблуждение относительно тех или иных обстоятельств жизни человека, которому оно посвящено, но внимательное прочтение многое расскажет о том, что тайная полиция понимала под доказательством, протоколом, письмом, человеческой природой и преступностью.

Такой подход точно нельзя массово применять ко всему, что хранится в архивах тайной полиции. Активность этой службы пересекла все границы разумного: в определенные периоды своей истории тайная полиция контролировала в том числе выпуск любых карт, регистрацию браков и разводов и работу оптических производств. Их многострадальный отдел статистики собирал самую неожиданную информацию и составлял из нее километры отчетов. Многие их собрания, от бесконечных данных по производству стали до пробников ароматизаторов для одежды в аккуратных флакончиках, расставленных, словно разноцветные соленья, наверняка смогут еще на стадии подготовки притупить аналитические инструменты, отточенные литературными исследованиями. Вот почему я решила сконцентрироваться на одиознейших документах архивов – личных досье, а также на малоизвестных киноподборках.

Я утверждаю, что, хотя типичное полицейское досье обычно ограничивается фиксацией конкретного преступления, для личного досье советской эпохи характерна попытка включить в себя полную биографию обвиняемого. Как любая биография, персональное досье рассказывает историю жизни; в отличие от большинства биографий, досье тайной полиции обладает властью радикально изменить ход этой жизни, вплоть до того, чтобы положить ей конец. Как тайная полиция справляется с переводом событий в текст? В материалах следствия собираются обрывки информации о субъекте, напоминающие расфокусированные фото, сделанные скрытыми камерами под неудачными ракурсами. Как они трансформируются в убедительный портрет индивида, неоспоримый, словно его фото, сделанное в участке? Как мешанина из докладов информаторов, конфискованных рукописей, доносов, перехваченной переписки и расшифровок звонков переплавляется в окончательное дело, которое обвинитель представляет в суде? Что обеспечивает этот сюжет авторитетом и убедительностью? Как в нем затем ставится точка одним приговором судьи – к смертной казни, к лагерям, к ссылке? Тайная полиция обладает собственным стилем работы со словом. Первой задачей моего исследования является определить поэтику личных досье, их нарративные механизмы, фигуры речи, а также меняющийся контекст их создания и восприятия.

Кто являлся автором того или иного досье и кем были его предполагаемые и фактические читатели? Мало какие тексты того времени воплощали на практике понятие коллективного авторства, широко пропагандируемого идеала коммунизма, столь же обстоятельно, как полицейские досье[25]. Мне пришлось поразмыслить относительно списка авторов в моей библиографии: кого следует упомянуть сначала – тайную полицию как учреждение, словоохотливого информатора, которому досье обязано большинством страниц, следователя, объединившего отчеты о слежке в обличающий сюжет, или архивариуса, убравшего все «посторонние данные» и собравшего досье в его окончательном виде? И можно ли приписывать авторство фигуранту досье за данные им показания или признания, порой проигнорированные, переписанные или вовсе вычеркнутые из головной линии повествования, а иногда и в его ключевых моментах? Список авторов все рос, и в сомнениях и моральных дилеммах возник вопрос о том, кто должен его открывать и замыкать. Не желая преобразовывать изощренную паутину авторов и вопросов в заурядный библиографический список, в итоге я просто указала названия, а вопрос авторства и читательского контингента рассмотрела в своем анализе самих досье.

Как и авторы досье, их читатели были организованы в сложную и строго иерархическую структуру. В целом баланс власти был сильно нарушен в пользу читающих за счет пишущих. В случае досье на писателя информаторы и сторонние эксперты читали его произведения, тогда как тот не имел доступа к написанному о нем. Следующим в цепочке шел следователь, который мог знакомиться с докладами информаторов, обычно не позволяя им читать отчеты друг друга. Затем его заключения могли попасть на глаза вышестоящему, обладавшему властью переписать, или же «перечитать», прежние выводы. Таким образом, читатель и писатель находились в неравных властных отношениях. Ожидания, запросы и пожелания читающего влияли на текст больше любых стараний пишущего. На самой нижней ступени этой иерархии находился сам фигурант следствия, которой был больше других заинтересован в прочтении собственного дела, но имел меньше всего возможностей сделать это. Эта иерархическая структура, лежащая в основе создания любого такого досье, также в целом определяла отношения между тем или иным индивидом (чей личный интерес к прочтению своего досье только раззадоривался тщательно проработанной демонстрацией секретности) и тайной полицией, обладавшей эксклюзивными правами на чтение своих же архивов.

Последним досье читал сотрудник архива. Негласно эти серые кардиналы обладали (и часто обладают до сих пор) неожиданным могуществом. Рассказ Шенталинского о его общении с архивариусами советской тайной полиции свидетельствует об их былой и сохраняющейся власти над подведомственными им фондами [Chentalinski 1996: 15–16]. Один из главных архивистов, полковник Краюшкин, заявил о себе, что «с него вся реабилитация и началась… Задолго до начала перестройки Краюшкин спокойно начал заполнять карточный каталог на писателей, актеров и художников, арестованных или расстрелянных» [Chentalinski 1996: 100]. Власть архивариуса сенсационным образом подтвердилась побегом в 1992 году на Запад В. Н. Митрохина, главного архивиста службы иностранной разведки КГБ, вывезшего тысячи страниц выписок из совершенно секретной документации [Andrew, Mitrokhin 1999].

Длинный список внутренних служебных записок Секуритате, касающихся отдела учета и архива, предлагает нам взгляд изнутри на роль сотрудников архивов тайной полиции и заставляет отмести то пренебрежение, с которым к ним ранее относились[26]. Общий перечень функций и обязанностей сотрудника архива разрушает любые стереотипы, касающиеся читательской пассивности[27]. Прочтение архивистом материалов производило буквальное воздействие на текст, по сути, его формируя. Завершая работу следователей, работники архива приводили в определенный порядок, подчищали, подчеркивали (цветным карандашом), собирали воедино и сшивали содержимое досье[28]. Вдобавок архивистам полагалось читать все подведомственные им досье «в полном объеме», сверяя и исправляя по списку имена и отличительные признаки всех, кто был в них упомянут (включая информаторов), а также создавать для каждого индивидуальные карточки учета[29]. Если в результате таких вычиток «на свободе» обнаруживался подозреваемый, которого, по всей видимости, просмотрели раньше, сотрудник архива имел обязательства и чрезвычайные полномочия незамедлительно направить обличающие материалы следствию[30]. Фактически Секуритате ценила архивные материалы как первоисточник для заведения новых дел почти наравне с докладами информаторов и добытыми в ходе допросов сведениями[31]. Чтение архивариуса было деятельным, активно меняющим и создающим заново текст, а еще оно могло быть полезно тем, что рассеивало материал для новых дел в тепличных условиях, где он гарантированно прорастет. В отличие от большинства институциональных архивов, где хранятся документы, уже выведенные из обихода, полицейский архив следует регулярно просматривать и дорабатывать в качестве источника для новых досье; вот почему он является одновременно действующим и самовоспроизводящимся.

Имея таких предшественников, трудно не задуматься о собственной роли читателя архивов. Чего я добьюсь, читая эти досье как тексты, обращая внимание на их стилистику и структуру повествования? Прежде чем ответить на этот вопрос в первой главе, я боялась, что такое прочтение не доведет меня до добра. Размышляя над предостережением Вальтера Беньямина по поводу опасности эстетизации политики, я задумалась, эстетизирую ли я эти политические документы в ходе своего чтения [Беньямин 1996: 65]. И тогда мне стало ясно, что эти документы были «эстетизированы» задолго до того, как попались мне на глаза. Следуя за прочтением их моими предшественниками, я была поражена общепринятой манерой описывать полицейские досье в терминах литературы. Следователи по делу Бабеля кичились тем, что Л. П. Берия назвал их досье «истинными произведениями искусства» [Шенталинский 1995: 32]. Донос или признание на жаргоне тайной полиции обозначались как «литературное произведение» [Шенталинский 1995: 154]. Работавший по делу Е. С. Гинзбург следователь пытался склонить ее к признанию, представляя его как возможность продемонстрировать свой писательский талант [Гинзбург 2008: 64–65]. Изображая эту политическую документацию в качестве литературных произведений, сотрудники тайной полиции переводили внимание читателя с содержания на внешние достоинства. Примечательно, что работавшие с Бабелем повторяли комплимент Берии, однако и сами оказались в 1956 году под следствием как ранее участвовавшие в преступлениях тайной полиции. Поскольку написанное ими послужило изобличающим доказательством в ходе этого судебного процесса, следователям только и оставалось, что вспоминать, как те же досье выступали образцовым воплощением эстетизированного правосудия. Трудно найти более яркий пример той самой эстетизации политики, о которой Беньямин предупреждал еще в 1936 году. Хотя он заканчивал статью своим знаменитым высказыванием: «…вот что означает эстетизация политики, которую проводит фашизм. Коммунизм отвечает на это политизацией искусства», – он едва ли был готов соотнести допускающий подобное коммунизм с Советским Союзом [Беньямин 1996: 65]. Как показывает его «Московский дневник» 1926 года, Беньямин был одним из первых и самых внимательных наблюдателей за эстетизацией политики в Советском Союзе, оставившим детальные описания зарождающегося культа Ленина и картину Страны Советов середины 1920-х годов.

Десять лет спустя, ко времени появления его знаменитой формулировки об эстетизации политики, лучшим примером этого феномена, привлекшим внимание международной прессы, определенно стали показательные процессы в Москве: их театральность, проявлявшаяся даже в названии, так бросалась в глаза, что стала лейтмотивом большинства высказанных о них в ту пору мнений[32]. Беньямин был очарован данным явлением задолго до того, как оно пробилось на международную арену. Он даже присутствовал на его генеральной репетиции: в дневниковой записи от декабря 1926 года дается подробное описание разыгранного «судебного процесса», прототипа будущих показательных [Беньямин 2012: 78–79]. В 1920-е годы рабочие и крестьянские клубы устраивали постановки судов, разбирая конкретные преступления и проблемы общества, вроде краж, проституции и абортов. В эту декаду принципы и процедуры советского правосудия демонстрировались населению на сцене наряду с другими вечерними представлениями. Беньямин точно не был единственным среди сотен зрителей «судебного процесса» в крестьянском клубе, кто затем направился в пивную, где вдобавок к танцевальным номерам тоже была устроена «инсценировка». Но даже при таком выборе увеселительных мероприятий постановочный суд, как отмечает Беньямин, игрался при аншлаге, а опоздавшие были настолько заинтересованы в том, чтобы попасть внутрь, что даже шли на хитрости. Публике представление пришлось по душе, а ее представитель, комсомолец, потребовал предельно сурового наказания – смертной казни, вопреки назначенным судьей двум годам тюрьмы. Пара предложений, предвосхищающих и объясняющих знаменитую ремарку Беньямина касательно эстетизации политики, хорошо описывают зрителей этого постановочного и будущих показательных судов:

Человечество, которое некогда у Гомера было предметом увеселения для наблюдавших за ним богов, стало таковым для самого себя. Его самоотчуждение достигло той степени, которая позволяет переживать свое собственное уничтожение как эстетическое наслаждение высшего ранга [Беньямин 1996: 65].

Естественно, именно тайная полиция организовывала эти невиданные политические действа, подыскивая обвиняемых и фиксируя реакцию публики.

Тот факт, что тайная полиция режиссировала подобные масштабные театральные представления и оживляла собственные досье литературными отсылками, не станет сюрпризом для знакомых с предостережением Беньямина относительно эстетизации политики. Что действительно удивляет, так это распространенная готовность и самих жертв тайной полиции описывать подобные постановочные суды и досье на литературный лад, пусть даже считая это скорее оскорблением, а не комплиментом. Гинзбург отклонила предложение своего следователя использовать собственные литературные способности для досье, сославшись на то, что это не ее жанр: «Да вы ведь сами говорили, в каких жанрах я пишу. Публицистика. Переводы. А вот жанр детективного романа – не мой. Не приходилось. Вряд ли смогу сочинить то, что вам хотелось бы» [Гинзбург 2008: 65]. Называя досье сочинениями, Гинзбург подчеркивает их осуществленную руками тайной полиции эстетизацию и отказывает ей в правомерности. Подобное обвинение звучало часто: в речевом обиходе существовало более дюжины глаголов, которые в комбинации со словом «дело» приобретали значение «выдвинуть ложное обвинение/сфабриковать обвинение» [Rossi 1987: 100]. Между тем, когда писатели используют слово «сочинение» как улику, на кону оказывается нечто намного большее. Называя досье детективными романами и противопоставляя их собственной научной работе (статьям и переводам), Гинзбург тем самым дает определение конкретному жанру, популярному у тайной полиции, и обесценивает его. Уничижительное отношение к убогой эстетике тайной полиции звучит лейтмотивом мемуаров многих писателей. Следователи оценивали их труды не по литературным канонам, а в качестве свидетельств обвинения. Описывая горький опыт общения со спецслужбами, литераторы в отместку судят полицию по принципам эстетики. Их детальный анализ тех или иных жанров и техник бесценен для понимания роли, которую тайная полиция играла в эстетизации политики в советскую эпоху. Взгляд на полицейские досье с позиций эстетики подарил жертвам системы утешение хотя бы в литературной справедливости, раз уж правосудия тогда не было и в помине. В наши же дни обращение к стилистике досье может угрожать обнаружением глубоко запрятанных секретов. Фигурант печально известного дела 1960 года, румынский писатель Дину Пиллат, предположил, что внимательное чтение досье, чуткое к внезапным изменениям в интонации, стиле и грамматике субъекта, может выявить никак иначе не отслеживаемые доказательства пыток [Bragaru 2000: 205][33].

Арнольд Мешес, современный американский художник, высказывается подобным же образом с помощью визуальных методов, выставляя на всеобщее обозрение собственные досье ФБР, чтобы привлечь внимание к тому, что скрывается и поныне[34]. Получив копии своих досье ФБР за период с 1945 по 1972 год по Закону о свободе информации, Мешес использовал их в коллажах из картин, рисунков и прочих изображений соответствующих эпох для создания на бумаге и холсте «современных иллюминированных рукописей»[35]. Мешес, по сути, «сфабриковал» собранные ФБР ложные свидетельства против него же и превратил их в артефакт. Такая трансформация официального документа в произведение искусства выступает здесь антиправительственным жестом. Он откровенно высмеивает учебники криминологии, в которых регулярно обсуждается вопрос, является ли эта дисциплина наукой или искусством [Osterburg, Ward 2000: 370]. Общепринятая точка зрения состоит в том, что криминология все больше использует научные методы, следовательно, она должна считаться наукой, а не искусством.

Фото 3. Арнольд Мешес. Досье ФБР, 35. 2002. 152 х 221 см. Краска и бумага на холсте. Из коллекции художника. Репринт The FBI Files © 2004 by Arnold Mesches, by permission of Hanging Loose Press

Ведь самым страшным оскорблением для полицейского досье является обвинение в сфабрикованности. Подобная переработка досье к тому же выводит их за рамки столь старательно охраняемой секретности, демонстрируя их таким образом, чтобы они притягивали зрительские взгляды и требовали пристального к себе внимания, которое обычно уделяется экспонатам музея. Мешес осознанно выбирал те страницы своего дела, которые впечатлили его своими «грубыми, черными, резкими отметинами», похожими на «раскрашенные наброски Франца Клайна с проглядывающим печатным текстом». Мешес использует, как он говорит, «чистую эстетическую прелесть этих страниц» для привлечения внимания к по-прежнему непрозрачной базе ФБР, которое отдало досье, «вымарав всю конкретику дела – имена информаторов, сферу деятельности близких товарищей, тех, с кем ты спал»[36]. Аналогичным образом грандиозная международная художественная выставка – ответ на захватившее мир в XX столетии общество слежки, «Cntrl (space): Риторика слежки от Бентама до Большого брата», «отталкивалась от представления, что искусство является мощным механизмом, помогающим людям визуализировать технологии и возможные сценарии, которые иначе могут остаться в тайне»[37]. Организатор выставки Томас Левин убежден, что «в вопросе слежки эстетизация имеет главенствующее значение. Без включения чувств данные остаются невидимыми»[38].

Назвать досье истинными произведениями искусства или вклеить их в коллаж в качестве найденных объектов – значит так или иначе эстетизировать их. Какая-то эстетизация заслуживает пресловутой реакции Беньямина, а другая лишь приближается к границам, за которыми уже последовало бы его неодобрение, поэтому так важно знать, кто именно эти эстетизации осуществлял, какими методами и с какими целями. К примеру, Светлана Бойм разделяла вагнерианскую модель «масштабного, тотального произведения искусства», повлиявшего «на зарождение искусства массовой пропаганды в гитлеровской Германии и России Сталина», и художественные практики, вроде остраннения, открывающие пространство для рефлексии и свободы мысли [Boym 2005: 587; Boym 2010]. В то же время Бойм подчеркивает, что остраннение само по себе не панацея. Наоборот, «оно может служить силой, одновременно отравляющей и исцеляющей политические пороки эпохи»; как пример отравления – «когда остраннение перешло в пользование Советского государства, остраннившего представления о повседневности и опыт обычных граждан» [Boym 2005: 605, 583]. Развивая ее идеи, в последней главе этой книги я рассмотрю случаи пересечения остранняющих практик тайной полиции и остраннения как художественного приема.

Чтобы подчеркнуть различия между разными эстетизациями, приведенные ранее примеры преимущественно касались эстетизации досье самой секретной полицией и их фигурантами. Конечно, полюса прочтения этих досье расходятся полярно, до примитивного «плохие полицейские/хорошие жертвы». Уже не работая переводчиком в ЧК, но еще не превратившись в одну из мишеней этой организации, Бабель рассказывал приятелю-иностранцу, что в архивах советской тайной полиции можно найти «ценные литературные произведения» [Шенталинский 1995: 33]. Бабель уточнил, что имел в виду автобиографии и признательные показания образованных граждан, которые им предлагали написать после ареста. Его прочтение досье как литературы переводит фокус на написанное арестованными, а не следователями. Бабель оставляет авторство и славу за наименее авторитетным из пишущих досье, разрушая иерархию тайной полиции своим освежающим и свободолюбивым подходом.

«Полицейская эстетика»

Стоящие особняком посреди всего богатства современной ему мысли на заданную тематику рассуждения Осипа Мандельштама о том, что он называет «полицейской эстетикой», поразительным образом отражают и иллюстрируют всю сложность взаимоотношений эстетики и полиции [Мандельштам 2002: 32]. Мандельштам, один из величайших поэтов России XX века, погиб в лагере, в котором оказался, очевидно, за сатирический стишок про Сталина. Мандельштам придумал термин «полицейская эстетика» в книге 1924 года «Шум времени», но использовал его, по крайней мере публично, не по отношению к своим временам, для которых было даже более характерно присутствие советской тайной полиции, а, скорее, к Российской империи своего детства – рубежа эпох. В «Шуме времени» это понятие впервые формулируется через целый клубок ассоциаций с муштрой, медалями, эмблемами, черным крепом, начищенными сапогами и военной формой, в глазах ребенка наделяющими Санкт-Петербург чем-то «священным и праздничным», что охватывает его воображение «немыслимым и идеальным всеобщим военным парадом» [Мандельштам 2002: 29]. Полицейская эстетика пронизывает множество разнообразных сфер деятельности и весь тщательно продуманный образ имперской полиции. Такую эстетику не встретишь в философских трактатах о красоте; наоборот, она порождена видом и движениями юных тел, натренированных согласно ее же принципам, и проникает в душевную организацию этих юнцов. Недаром речь здесь идет не просто о факте «великолепного зрелища», несущего на себе признаки полицейской эстетики, но и о его очарованном зрителе, молодом Мандельштаме:

Я бредил конногвардейскими латами и римскими шлемами кавалергардов, серебряными трубами Преображенского оркестра, и после майского парада любимым моим удовольствием был конногвардейский полковой праздник на Благовещенье. <…> Весь этот ворох военщины и даже какой-то полицейской эстетики пристал какому-нибудь сынку корпусного командира с соответствующими семейными традициями и очень плохо вязался с кухонным чадом среднемещанской квартиры, с отцовским кабинетом, пропахшим кожами, лайками и опойками, с еврейскими деловыми разговорами [Мандельштам 2002: 31–32].

Использование Мандельштамом понятия эстетики отсылает к его этимологии. Раскапывая историю этого термина, Терри Иглтон показывает, что

…в изначальной формулировке немецкого философа Александра Баумгартена оно относится не столько к искусству, сколько, как можно догадаться по греческому слову aisthesis, ко всей сфере человеческого восприятия и чувств, в противоположность ограниченному царству концептуального мышления [Eagleton 1990: 13].

Ввиду того что она передает власть в руки самого индивида, влияя на его восприятие, эстетика, по Иглтону, является формой надзора, то есть полицейской эстетикой [Eagleton 1990:27][39]. В то же время Иглтон подчеркивает, что «эстетика – изначально противоречивый, допускающий более одного толкования концепт», разрушительный и «по-настоящему освободительный потенциал» которого всегда угрожает перевесить контролирующий[40]. В проведенном Говардом Кэйгиллом аргументированном анализе взаимосвязи между зарождением современных эстетических принципов и полицейским государством в Германии также подчеркивается двойственность отношений эстетики и политики[41]. Описанная Мандельштамом полицейская эстетика, заворожившая его в детстве, с одной стороны, и эстетика его собственной зрелой прозы – с другой, более тонко демонстрируют, насколько разными и противоречивыми могут быть политические коннотации эстетики.

Уделяя пристальное внимание причудливому воплощению полицейской имперской эстетики и порождаемому ею в его собственной молодой душе интересу, описывающий это зрелище Мандельштам не политизирует, а, скорее, пересматривает его, используя собственную зрелую оптику. Изображения полиции и ее эстетики в «Шуме времени» обнаруживают приметы его уникального стиля. Его фрагментарность, изощренность, любовь к лирическим отступлениям и ирония вводят такие эстетические стандарты, по которым становится ясно, насколько далеко выросший писатель отошел от своей детской влюбленности в полицейскую эстетику. Его зрелая эстетика, как и память, открыто «не любовна, а враждебна, и работает она не над воспроизведением, а над отстранением прошлого» [Мандельштам 2002: 80]. Отдавая предпочтение фрагментарному, миниатюрному и условному, его стиль остранняет, одомашнивает и, наконец, оскопляет полицию. Его лупа оказывается достаточно близко к представителю имперской полицейской эстетики, чтобы он мог разглядеть и высмеять своей прозой крашеные усы рыжих тараканов, которыми на улицу «выползали дворцовые пристава» [Мандельштам 2002: 31]. В результате, в отличие от ребенка, мы наблюдаем описываемый им спектакль со сдобренным удивлением отвращением, а вовсе не с восторгом.

Неподобающее поведение Мандельштама, это его тыканье в хладный труп имперской эстетики колючками сатиры, может показаться неуместным, пока не осознаешь, что полицейская эстетика не настолько мертва и не столь ограничена империей, как может показаться. И даже у не особо впечатлительных, но знакомых с обстоятельствами судьбы Мандельштама, эти «усатые рыжие тараканы» вызовут мурашки. Побежденная эстетически в пассаже из 1923 года, метафора вновь всплывет уже десять лет спустя в стихотворении о Сталине, за которое Мандельштама приговорят к лагерям, где он и сгинет:

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища

[Мандельштам 1994: 74].

И здесь уже ни автор, ни его читатели не в состоянии отшутиться от этого тревожного образа; напротив, именно усища страшно смеются последними. Но хоть поэт уже и не заходится глумливым смехом, он и не теряет голову от восторга, как в детстве. Когда полицейская эстетика возвращается, чтобы испортить ему жизнь, на его чувства она уже влияния не имеет. Это уже большой прорыв. Раз полицейская эстетика – это не что-то встречающееся на военных парадах, а, скорее, нечто вживленное в твое собственное восприятие мира, то для избавления от нее может потребоваться взращивание новой.

Я выпускаю свой труд под знаком полицейской эстетики Мандельштама сразу по нескольким причинам. Во-первых, это понятие проливает свет на пагубную эстетизацию полицейского надзора. Полицейская эстетика Мандельштама отсылает к само-презентации полиции через форму, парады и конструирование внешнего вида агента. Я расширяю это понятие до самопрезентации полиции и изображения ее «врагов» в ходе разнообразной деятельности, вроде слежки, допросов и перевоспитания, в различных письменных и визуальных артефактах – в досье, книгах или фильмах, которые она финансировала или напрямую создавала. Я также разделяю мнение Мандельштама, что полицейская эстетика, если упрощать, не сводится к военным парадам, зато проявляется там, где ее меньше всего ожидаешь встретить, – в доносящихся с кухни квартиры среднего класса ароматах, в душах мальчишек, которым только предстоит стать или не стать поэтами, и в продуктах современной культуры. Но в первую очередь я выбрала полицейскую эстетику потому, что она обеспечивает критическое расстояние до своего объекта. «Полицейская эстетика» не является частью профессионального лексикона, как не входит она и в словарь юнца, очарованного формой и усами. Напротив, этот термин передает критическое расстояние, образовавшееся в результате кропотливой работы по созданию разнообразных зрелых эстетик. Выражение Мандельштама «какая-то полицейская эстетика» уже само критично до очернительства. Я намереваюсь сохранить эту едкость.

Термин этот предельно точен в описании одного аспекта моего исследования – непосредственно эстетики полиции, а также символичен для других, весьма разнообразных видов эстетики, вроде мандельштамовской, которые в какой-то момент вступили с той во взаимодействие, обогатили нас уникальными мыслями на ее счет и порой оказывались перекроены ею, с враждебностью или равнодушно. Таким образом, понятие «полицейская эстетика» охватывает оба плана, «изумительную культуру» Набокова и полицейский надзор, и отсылает к их сложным отношениям – через симпатию, отвращение, подражание, апроприацию, пародирование или остраннение. Вдохновляемое богатством позаимствованного у Мандельштама термина, это исследование стремится избежать очевиднейших ассоциаций – выражение «полицейская эстетика» не используется здесь для того, чтобы представить эстетику формой полицейского надзора, а деятельность полиции – эстетичной. Также я хочу уйти от применения бинарных оппозиций времен холодной войны, противопоставляющих репрессивные государства свободолюбивым творцам, в то же время не останавливаясь на недавних достижениях ревизионизма, сваливающих художников и полицейских агентов в общую, не поддающуюся точному анализу массу более или менее причастных субъектов. Вместо этого я постараюсь обрисовать широкий спектр взаимосвязей между эстетикой и контролем, среди которых эстетика полиции играет лишь одну из значимых ролей.

Этот спектр, хоть он и широк, не является всеобъемлющим. В советскую эпоху было такое изобилие культуры и так много полицейского надзора, что их вряд ли можно уместить в одной книжке. Выбранные мною для исследования примеры глубоко индивидуальны и все же весьма показательны, когда требуется обрисовать ту длинную и темную тень, которую полиция бросала на культуру своего времени через важнейшие культурные достижения эпохи, от «Мастера и Маргариты» Булгакова, формалистской теории литературы и революционных хроник Дзиги Вертова до популярных хитов вроде «Путевки в жизнь» и авангардных экспериментов наподобие кинопоезда А. И. Медведкина. В отличие от самого, вероятно, авторитетного исследования взаимосвязей литературы и полицейского надзора, книги Д. А. Миллера «Роман и полиция», где выдвигается главный тезис – что роман, долгое время считавшийся «самой свободной, самой мятежной» литературной формой, по сути, принял на себя функции контролирующего органа, – моя книга дает представление о разнообразных связях между литературой и полицией, а также о тех сложных трансформациях, которые они претерпевали со временем [Miller 1988:1][42]. И раз уж моей целью является продемонстрировать не только размах, но и глубину взаимодействия культуры и полицейского надзора, определяющего судьбы писателей и темы произведений, а заодно и литературные жанры, ход повествования и редакционные механизмы, то пристальное внимание к ограниченному числу произведений искусства кажется более целесообразным, чем гонка за недостижимым максимальным охватом.

Затем я рассмотрю уникальные идеи таких авторов, как Мандельштам, Бабель, Шкловский и Штайнхардт, на тему эстетики полиции, а заодно попытаюсь охарактеризовать ведущую, пусть в значительной степени и не признанную, роль, которую тайная полиция сыграла в создании текстуальной и визуальной культуры своего времени. Это сопоставление тайной полиции и культурных артефактов и практик построено на убеждении, что при толковании методом литературного анализа сомнительных полицейских документов полученные результаты могут пролить свет на самые темные углы и даже на краеугольные камни истории литературы. И дело не только в том, что досье писателей содержат бесценные данные, но еще и в том, что этот популярный письменный жанр оказал значительное влияние на ключевые вопросы, составляющие основу истории литературы, вроде положения писателя, авторитета слова и статуса (авто)биографического письма. Аналогичным образом характер использования тайной полицией изображений, от фотографий арестованных до двигающихся картин, сыграл важную роль в определении статуса наглядных доказательств и изображения вообще для советской эпохи.

Наконец, в ходе своего исследования полицейской эстетики советских времен я пытаюсь выяснить, как пересечения между культурой и надзором осуществили то, что Жак Рансьер называет «разделением чувственного»: (пере)настройку отношений между словами и образами, людьми и вещами, речью и письмом, передним и задним планом, видимым и невидимым[43]. К примеру, я утверждаю, что создание и хранение личных досье в значительной мере перенастроило отношения между субъектом и призванными характеризовать его словами, а также иерархию речи, письма и чтения, того, что называется словом, обладающим политическим или литературным весом, и того, что зачастую остается незафиксированным криком боли[44]. Я отслеживаю, какими способами литераторы вписывались в заданные иерархии, создавая автобиографии или записывая показания для собственного досье, придумывая личины и персонажей обличительных рассказов или участвуя в различных экспериментах по приспособлению, сглаживанию и остраннению самих себя. Что касается сферы визуального, я покажу, что реформа удостоверений личности и заведенная практика снятия отпечатков пальцев привели к новым отношениям между словом, картинкой и их референтом – человеком, к которому они относятся. Аналогичным образом разоблачение как прием и открытие глубины кадра в кино стали инструментами для построения определенной иерархии между передним и задним планом, а также между личным восприятием и результатом идеологического манипулирования.

Рабочий план

В главе первой я пытаюсь рассмотреть устройство личных досье полиции путем анализа их основных составляющих, которые условно делятся на две группы: материалы слежки и материалы допросов. Во второй части главы я прослеживаю основную траекторию развития личного досье, с фокусом на различия между подобными документами в сталинскую эпоху и позже. Свой анализ я провожу одновременно на советских и румынских данных тайной полиции. Как показал Дэннис Дилетант, румынская тайная полиция четко следовала советской модели, вплоть до того, что сотрудники советской службы контролировали формирование и расширение Секуритате [Deletant 1995: 20, 54–56]. Учитывая, что румынский курс на социализм был запущен в 1948 году, и принимая во внимание тот факт, что документация тайной полиции постсталинской эпохи преимущественно засекречена, в своем исследовании я провожу соответствующие параллели между советскими стандартами полицейских досье вплоть до 1953 года и их эволюцией в Румынии после 1948 года. Главная задача этой главы – показать, как данный жанр конструировался в разное время и в разных обстоятельствах, а также то, как он, в свою очередь, стал конструировать собственного фигуранта: две неразрывно связанные темы, совсем как жизнь (bios) и письмо (graphike) в биографии.

Глава вторая объединяет в себе самое популярное художественное произведение о советских 1930-х годах, «Мастера и Маргариту» Булгакова, и личное полицейское досье его автора. В недавних исследованиях взаимоотношений Булгакова со Сталиным часто говорится о роковой роли тайной полиции в судьбе писателя [Шнеерсон 1993]. У меня же фокус смещается с влияния булгаковского досье тайной полиции на его жизнь к влиянию этого документа на его творчество, в особенности на использование писателем (авто)биографических персонажей, карнавального нарратива и стилистических экспериментов. Я утверждаю, что в целях придания веса и убедительности своей фантастической истории таинственный рассказчик Булгакова даже воспроизводит записи в его деле, которые выполнят занимающиеся будущим романом следователи, наперед писателя «собирая, как на спицу, окаянные петли этого сложного дела» о визите иностранного дьявола (или просто демонизированного иностранца?) в Москву [Булгаков 1995–2000, 9: 465].

В главе третьей будет продемонстрировано, что послереволюционный кинематограф проявлял к полицейской деятельности особый интерес. В этой части исследования я остановлюсь на творчестве трех крупных кинематографистов (Дзиги Вертова, Александра Медведкина и Ивана Пырьева), являвшихся поборниками использования камеры в качестве агента тайной полиции, прокурора и криминалиста. Их нетрадиционные методы «кинонадзора» осуществлялись разными способами – от определения типичных черт советского преступника/врага на экране до поимки провинившихся индивидов при помощи скрытых камер. К тому же кино разносторонне следило за своей аудиторией и ее отношением к советской преступности. Кинонадзор манипулятивно предписывал собственным зрителям очень разные роли, будь то обеспеченный наблюдатель, подозреваемый, свидетель или обвиняемый в непрекращающихся политических следствиях или тяготах своего времени.

В главе четвертой исследуется кинообраз ГУЛАГа, созданный при содействии тайной полиции. Глава начинается с анализа документальной картины 1927 года, посвященной самому знаменитому лагерю тех времен – Соловкам. Затем следует «Путевка в жизнь», замысловатый художественный рассказ на щекотливейшую для Советов в 1930-е годы тему – детских трудовых колоний. Фильм не только демонстрирует эксперимент тайной полиции по перевоспитанию, но и сам является частью эксперимента: помимо того, что это первая советская полнометражная звуковая картина, «Путевка в жизнь», насколько мне известно, еще и единственный художественный фильм, абсолютное большинство актеров в котором – подростки-заключенные. Последний пример – объединившее множество жанров описание лагеря на Беломорско-Балтийском канале, содержащее документальные съемки, фотографии, рисунки и тексты под редакцией Горького и начальника лагеря, чекиста С. Г. Фирина. Беломорский проект дарит богатый материал для сравнительного анализа роли слова и образа соответственно в симбиозе тайной полиции и искусств. В этой главе, как и в главе третьей, сохраняется акцент на образе преступника/врага, причем особое внимание уделяется изменяющемуся профилю женской преступности. В ней также продолжается исследование тех ролей, которые предписывались подобными фильмами их аудитории.

Глава пятая посвящена взаимосвязи теории литературы и тайной полиции, причем особое внимание уделяется концепции остраннения. Я утверждаю, что остраннение в творчестве, долго ошибочно считавшееся далеким от политики понятием, постепенно политизировалось и радикально изменилось в результате множественных переплетений с остраннением, осуществляемым тайной полицией. Эта глава начинается с изобретения самого слова В. Б. Шкловским и пересмотра его содержания в автобиографических работах автора, а затем в ней отслеживается непростая судьба этого понятия в позднем творчестве Шкловского и за его пределами, в работах Николае Штайнхардта, а заодно в допросах и мероприятиях по перевоспитанию, проводившихся тайной полицией. Новое понимание этого термина Шкловским и Штайнхардтом, обретенное в общении с тайной полицией, отражено в их мемуарах. Вполне предсказуемо, что остраннение тайной полиции направлено преимущественно на индивида. Куда удивительнее то, что вышеупомянутые зачастую глубоко личные тексты осознанно используют типичные приемы полицейского досье, будь то признания, детали автобиографии, показания на суде и допросе или официальные обращения к правительству. Анализируя эти тексты, я выявляю определенное влияние досье и методов тайной полиции на теорию литературы и личностный нарратив.

Ядро книги (главы со второй по четвертую) посвящено пересечениям между культурой и тайной полицией в знаменательный период советского режима, 1920-1930-е годы. Обрамляющие главы, первая и пятая, переходят к рассмотрению советского периода в целом, в том числе и за границами Советского Союза, для того чтобы получить представление о сфере его влияния, причем акцент делается на Румынию. Выбор Румынии был обусловлен моим языковым и культурным прошлым, а также богатством данных из архивов тайной полиции, доступ к которым был недавно открыт. Эти две главы являются логичным результатом моего желания максимально объемно и основательно описать разнообразие контактных зон культуры и тайной полиции, проследить за их развитием во времени и сквозь государственные границы. По-моему, такой межкультурный ракурс дополнительно проливает свет как на советские, так и на румынские факты. Разобраться с румынской тайной полицией и ее архивом никак не получится, не разобравшись и с ее очевидным прототипом – советской тайной полицией. Но взгляд с периферии порой добавляет знаний о центре. Как выяснилось на практике, архивы бывших сателлитов Советского Союза куда более доступны, нежели советские, и теперь поставляют бесценные данные о тех страницах советской истории, которые все еще засекречены в России. В случае же такого экспансивного феномена, как советская тайная полиция, способы, которыми она пыталась воспроизвести себя в зоне своего влияния, столь же значимы для понимания ее сущности, как и деятельность на домашней арене. Создание исчерпывающей картины советской тайной полиции и ее взаимосвязей с культурой тех лет требует не только открытия доступа к ее архивам, но и международного изучения огромных территорий, находившихся под ее влиянием. Конечно же, для этого потребуется обширная, непременно коллективная работа; эта же книга благодаря своему двойному ракурсу Советского Союза и Румынии, быть может, станет одной из деталей будущей мозаики.

Глава 1

Обличительные характеристики[45]

Личное досье в Советском Союзе и Румынии

В качестве преамбулы: неполнота архивов

Архивы секретных служб Румынии и других стран Восточной Европы

История предоставления частичного доступа к архивам секретных служб Восточной Европы порой не менее познавательна, чем сами рассекреченные документы. Избежав участи пережитков холодной войны, место которых – на помойке истории, эти архивы оказались в центре современной политики. По их судьбам даже можно было бы выстроить сравнительный анализ политической истории государств Восточной Европы с 1989 года. Такая задача совсем не входит в круг поставленных в данном исследовании; лучше я кратко перескажу историю собственного обретения доступа к материалам, использованным для написания данной главы, вписав этот сюжет в общий контекст разговора об архивах секретных служб.

Недавние перипетии в судьбе архивов Восточной Европы служат колоритной, но зачастую топорной иллюстрацией к заявлению Жака Деррида, что «политическая власть невозможна без контроля над архивами, а то и над самой памятью. Степень демократизации всегда можно определить по следующему основополагающему критерию: интерес к архивам и доступ к ним, их организация, их осмысление» [Derrida 1996: 4]. Некоторые теоретические концепции, возникшие в процессе постструктуралистского пересмотра понятия архива, вроде возврата вытесненного и влечения к смерти, лишились своей символической составляющей, когда румынские крестьяне начали выкапывать из земли тысячи страниц архивов, наспех схороненных там спецслужбами. Тезис Фуко о том, что архив – это не просто собрание документов, но и окружающая их структура власти, или идея Деррида о «домашнем аресте» res publicae, собственности государства, в жилищах правящих архонтов также покинули учебники по теории и осели в заголовках таблоидов, рассказывающих о саботаже рассекречивания архивов преемниками спецслужб былых эпох [Derrida 1996:2–4; Foucault 1972:128–131]. Начавшись с утраты грифом секретности своей актуальности и пройдя через выемку архивов под дождем из-за отказа унаследовавших их структур предоставить соответствующее место хранения, а потом – через поиск способов и изучение методичек для их расшифровки, эта история раскручивалась и продолжает раскручиваться без конца, словно телесериалы в борьбе за утомленную сменой власти аудиторию.

По всей Восточной Европе в той или иной степени реформированные преемники спецслужб, получившие архивы по наследству, продолжали упрямо отказываться раскрыть свои двери. Порой эти двери распахивались под давлением общественности, с особым драматизмом – в разъяренной Восточной Германии, где это осуществилось непосредственно в архивах Штази и заодно на телевизионных экранах по всему миру[46]. Между тем в остальной Восточной Европе доступ к засекреченным архивам на первом этапе зачастую осуществлялся за закрытыми дверями, вследствие чего в нужное время появлялись сенсационные данные и осуществлялись информационные вбросы с целью дискредитации ведущих действующих лиц политической арены[47]. Принятие законов о люстрации в странах Восточной Европы, за исключением, что характерно, России, было вызвано – или якобы было вызвано в некоторых случаях – необходимостью решить данную проблему; но повсеместно эти законы только приближали архивы к эпицентру современной политической игры и развязывали горячие споры[48]. По-разному применяемые в разных странах, законы о люстрации предписывают отслеживание и огласку связей между ныне активными политиками и секретными службами прошлого по данным их архивов. Последствия таких разоблачений могут различаться в зависимости от особенностей разработки и применения таких законов от страны к стране, а также в границах этих стран, в тесной взаимосвязи с судьбой их правящей верхушки.

Я начала искать доступ к досье секретных служб в Румынии в конце 1990-х годов. С румынской революции 1989 года до принятия закона об основании Национального совета по изучению архивов Секуритате (НСИАС, или CNSAS в оригинале – Consiliul National Pentru Studierea Archivelor Securitatii[49]) прошло десять лет; его задачей было позволить гражданской общественности проверять наличие связей между спецслужбами и публичными фигурами, от президента до почтового служащего, и обеспечить частным гражданам доступ к их собственным досье. НСИАС должен был управляться советом из одиннадцати представителей ведущих политических партий. При благоприятном стечении обстоятельств такая структура должна была воплощать демократический плюрализм, при неблагоприятном – подразумевала, что работа совета зачастую будет практически парализована из-за серьезных расхождений среди его членов, которые могли представлять в том числе и партии, боровшиеся за закрытие как самого НСИАС, так и его доступа к архивам. Из-за всего этого давления извне и изнутри деятельность НСИАС часто выполнялась урывками, а разработка архивов секретных служб – медленно и только фрагментарно[50].

В надежде узнать о механизме получения доступа к архивам Секуритате я послала электронные сообщения администраторам сайтов всех одиннадцати партий с просьбой сообщить мне контакты их представителей в НСИАС. Ответ пришел лишь от двух, но благодаря им я смогла связаться с членом Партии венгерского меньшинства Ладиславом Чендешем, а также с президентом НСИАС Георге Онишору. Мои адресаты, оба из академической среды, с одобрением отнеслись к проекту и пригласили меня посетить обучающий семинар для сотрудников НСИАС. Он стал уникальной возможностью понаблюдать за деятельностью, связанной с основанием НСИАС. Занятия проходили в исполинском дворце Чаушеску, Доме народа, и я, помнится, беспрестанно блуждала в лабиринте коридоров, пытаясь отыскать кабинеты, в которых старшие офицеры служб бывшего Секуритате обучали вчерашних выпускников исторических факультетов ориентироваться в архивах и читать досье. Каждый чувствовал себя не в своей тарелке в этой смехотворно громадной частной резиденции, оформленной в соответствии с будуарной версией соцреализма: не привыкшие к публичным выступлениям сотрудники Секуритате смущенно мялись перед классом, молодые историки были заметно взволнованы обретением новой работы, пусть и не совсем понимая, в чем она заключается, а высшие должностные лица НСИАС, многие из которых фигурировали в досье спецслужб, наблюдали за тем, как ранее наблюдавшие за ними самими рассказывают о методах слежки.

К лету 2000 года я начала работать в архивах НСИАС. Так как вопрос с получением доступа оставался не проработанным до конца, я зачастую оказывалась первой из ученых, кому удавалось заполучить для исследования досье крупных румынских писателей, среди которых Николае Штайнхардт, Марин Преда и Никита Стэнеску. Помимо предоставления доступа к личным делам за весь период коммунистического правления НСИАС передал мне внутренние правила Секуритате по организации архивов, а также по ведению слежки, проведению арестов, расследованиям и вербовке. В то же время издания НСИАС, вроде уникального сборника внутренних правил Секуритате, подробно рассматриваемого в этом труде [Anisescu et al. 2007], а также публикации независимых издательств и даже Румынской службы информации (РСИ – SRI, Serviciul Roman de Informatii), обеспечили общественность документами секретных служб в избытке[51].

Особый случай: архивы бывшего КГБ в России

Россия так и не приняла закон о люстрации. Законопроект был предложен в 1992 году, но позорно провалился еще на уровне законодательной власти [Ellis 1996: 195]. Тогда же был принят закон, криминализирующий раскрытие личностей бывших агентов спецслужб и их осведомителей[52]. В результате этого доступ к архивам достигался здесь совсем иными путями, нежели в других странах Восточной Европы. И все же начало было многообещающим: в 1991 году Б. Н. Ельцин создал парламентскую комиссию по установлению статуса архивов бывших спецслужб. Опубликованные отчеты членов этой комиссии являются бесценным кладезем информации, касающейся общего состояния архивов. Н. В. Петров сообщает, что в 1991 году комиссией было обнаружено порядка десяти с половиной миллионов дел. Он также делится статистикой по основным типам этих дел – личных или «оперативных» досье, досье на сотрудников, досье, конфискованных в нацистских лагерях, и административных дел, – но предупреждает, что названные им цифры нерепрезентативны, так как многие дела были уничтожены, на законных основаниях или без оных [Петров 1993]. Его оценка того, как КГБ обращался с этими документами, отражена в названии отчета: политика руководства КГБ в отношении архивного дела была преступной. Другое значимое исследование, написанное еще одним членом той же комиссии А. Б. Рогинским в соавторстве с Н. Г. Охотиным, дает более четкое представление о типологии досье, а также подробный отчет о работе самой комиссии и о тех политических интригах, которые уже к 1992 году нарушили амбициозные планы по открытию архивов для общественности [Roginskii, Okhotin 1993].

Вместо этого архивы остались под юрисдикцией преемницы КГБ – ФСБ, которая ревниво оберегала их от интересующихся и исследователей. И все же альтернативные источники информации об архивах, собранные воедино, складывались в достаточно необычную и весьма показательную картину. За годы гласности удалось добиться первых успехов в поисках архивного доступа. Еще в 1988 году по инициативе В. А. Шенталинского Союз писателей организовал комиссию по извлечению из архивов рукописей репрессированных авторов, а также их личных досье. В ходе бесконечных мытарств, как спровоцированных, так и преодоленных не без вмешательства верхушки партии и руководства КГБ, комиссия все же добралась до архивов и вышла из них, имея на руках досье ведущих деятелей культуры, среди которых Бабель, Булгаков, Горький, Мандельштам и другие [Шенталинский 1995; Шенталинский 2001]. Шенталинский собрал из этих находок три тома, которые и по сей день остаются уникальным источником данных касательно личных досье времен самого пика сталинских репрессий. Именно потому, что успех был достигнут невероятный, данный опыт также позволил составить представление о допустимых границах доступности архивов: комиссии, поддержанной авторитетом ведущих представителей культуры и официальным постановлением высшего руководства, позволили ознакомиться лишь с некоторыми делами сталинского времени – с досье безопасной по своему сроку давности и публично порицаемой эпохи «культа личности». Но независимым исследователям и частным гражданам было отказано даже в таком выборочном доступе.

Перемены наступили в 1991 году, когда репрессированные получили доступ к собственным делам по закону «О реабилитации жертв политических репрессий»[53]. По данным ФСБ, своим правом запросить его ежегодно пользовались около двух тысяч человек[54]. Кто-то делал свое досье достоянием общественности, публиковал отдельно или добавлял его в собрание других, вроде архива стоявшего у истоков данной деятельности общества «Мемориал», и таким образом заполнял пробелы в официально раскрытых сведениях, приводя данные, касающиеся не столь далеких периодов советской истории[55]. Репрезентативные подборки документов тайной полиции, включая переписку с учреждениями, которые и обеспечили исследователям доступ к своим фондам, выросли в солидный, хоть и неупорядоченный архив[56].

К тому же частичное открытие архивов некоторых из бывших советских республик, таких как Латвия и Эстония, сделало достоянием общественности немало фактов о советской тайной полиции. Так, учебник КГБ по истории советской тайной полиции с 1917 по 1977 год, по-прежнему совершенно секретный в России, можно найти в Сети благодаря открытию архивов Латвии [Дорошенко, Чебриков 1977][57]. Как пишет в своем обзоре постсоветской историографии Питер Холквист, «проблема не в самом доступе к нужным материалам в архивах, а в возможности разрабатывать их. <…> Показательно, что самый распространенный жанр исторических исследований постсоветского периода – это документальная компиляция, под завязку набитая данными источников, но воздерживающаяся от интерпретаций» [Holquist 1998]. В этой главе я ставлю задачу провести анализ и предложить интерпретацию, а также провожу первое прицельное исследование личных досье тайной полиции советской эпохи.

Мы еще далеки от четкого представления об архивах тайной полиции Восточной Европы. В России в ближайшее время каких-то прорывов в этом отношении ждать не приходится[58]. На территории остальной Восточной Европы открытие архивов в лучшем случае еще только в процессе, и до многого еще только предстоит докопаться. Но, вместо того чтобы ждать от преемников тайной полиции приглашения на торжественное открытие, на мой взгляд, пора собрать и проанализировать доступные фрагменты рассекреченной или ставшей открытой в результате утечек информации. Сложенные вместе, они становятся самостоятельным, пусть неточным и обрывочным, архивом. При всех своих недостатках, фрагментарность является отличным средством от вредных иллюзий относительно архива полного[59].

Тайная полиция никогда не вела строгого или соответствующего действительности учета, и она часто уничтожала собственную документацию. Такие лакуны зачастую создавались умышленно, чтобы обесценить остальные архивные данные в качестве изобличающих улик при осуществлении ретроспективного правосудия. Весьма красноречиво, что преемники тайной полиции с плохо скрываемой радостью напоминают о частичном уничтожении досье осведомителей[60]. В результате никто не может быть свободен от обвинений в сотрудничестве с тайной полицией – возможно, его досье попросту уничтожили. Если направиться в эти архивы за точным знанием о нашем прошлом, рано или поздно выйдешь со знанием, что виновен мог бы быть каждый. Релятивистская позиция, которой придерживаются продолжатели дела тайной полиции, подчинена их же интересам и весьма спорна, но столь же спорен и сам запрос на знание, который, даже если он откровенно изобличает тайную полицию, свидетельствует об извечной вере в ее власть давать ответы на каверзные вопросы о прошлом и настоящем. Как врата из знаменитой притчи Кафки, двери архивов тайной полиции ожиданием не открыть. И ключ не у привратника. На самом деле ключа нет в принципе, как нет и полного архива; между тем фрагменты этого неполного, часто неточного, но все же обжигающе живого архива обеспечивают нас множеством работы. Так что лучше взяться за дело.

Краткая генеалогия досье тайной полиции

Как ясно из названия, досье тайной полиции является одной из форм учета преступников. Вальтер Беньямин писал, что со сложностями идентификации преступника, скрытого в безликости современных масс, «связаны истоки детективного жанра» [Беньямин 2015:43]. Размытость образа преступника также лежит в основе современной криминологии – дисциплины, появившейся в конце XIX века на базе исследований по сличению отпечатков пальцев, следов крови и почерка подозреваемого. В 1870-х годах прогрессивный криминолог Альфонс Бертильон представил метод опознания преступников, объединявший множество таких исследований[61]. Его полицейские досье содержали сделанные в полиции особым образом фото, антропометрические данные субъекта, словесный портрет (portraitparle) и отметки об особых приметах (вроде татуировок или акцента). К концу XIX столетия прообраз современного полицейского досье уже использовался по всей Европе[62].

Если уголовные дела обычно ограничены расследованием конкретного преступления, то советские личные дела традиционно охватывали всю биографию подозреваемого. Еще в 1918 году М. И. Лацис, чекист высшего звена, наставлял:

Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который мы должны ему предложить, – к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом – смысл и сущность красного террора [Лацис 1918: 2].

Эти слова знаменуют собой переход от традиционного полицейского досье, строящегося вокруг конкретного преступления, к советскому варианту досье тайной полиции, строящемуся вокруг всей биографии обвиняемого. Николае Штайнхардт так описал эту ситуацию: «…обвиняют не в том, что совершил, а в том, кто ты есть» [Steinhardt 1997:240]. Наряду с этими фундаментальными трансформациями изменилось и то, как полиция называла свою клиентуру: «преступник», совершивший конкретное преступление, часто незначительное и не имеющее отношения к политике, уступил место «врагу», который характеризовался тем, что выступал против. И действительно, фигура врага (по-румынски dusman) как особо опасной личности в советское время заслонила собой фигуру преступника.

Интерес к деталям биографии также отличает и советские детективы в рамках детективной традиции. Совсем как советские досье, советские детективы пренебрегали особенностями преступления, концентрируясь на личности преступника.

В советских детективах уделялось мало внимания специфике конкретных преступлений и намного больше – побудившим к преступлению обстоятельствам. Так, в центре книги было не то, как именно было совершено то или иное преступление, а те общие недостатки и несовершенства человека, которые привели его (или ее) к желанию причинить вред обществу [Olcott 2001: 44].

Обычное полицейское досье читается как детектив западной традиции с подогревающими любопытство загадками, разгадка которых в идеале должна увенчаться установлением личности и наказанием преступника. Советское полицейское досье читается как странный биографический рассказ.

Склонность к биографичности, характеризующая советские личные дела, согласуется с удивительным, на первый взгляд, значением, придававшимся биографии индивида в коммунистическом обществе, где в текстах, от партийных документов до классических образцов искусства соцреализма, заметно «новоявленное преклонение перед биографическим стилем» [Hellbeck 2006: 30]. Так, в своей знаковой книге о соцреалистическом романе Катерина Кларк пишет, что «официальные образцы соцреализма имеют между собой общее в виде биографического паттерна, служащего им структурой» [Clark 1981: 45]. Типичный позитивный биографический паттерн строился на преобразовании изначально небезупречного персонажа, обретающего по ходу повествования коммунистическую сознательность. Кларк отмечает, что «негативный паттерн в романах едва выражен», так что она принимает решение «не уделять ему особого внимания» [Clark 1981:45]. Я же считаю, что этот паттерн отнюдь не отсутствует, а фактически структурирует миллионы страниц личных досье, подобно тому как позитивный паттерн структурировал романы соцреализма. Повествуя о советском человеке и советском враге, два этих паттерна поначалу оказываются в непримиримом бинарном противостоянии. На самом же деле, как мы вскоре увидим, негативный разделял на удивление много ключевых тем и механизмов с общеизвестным позитивным – например, нарратив трансформации и величайшую ценность коммунистической сознательности в сравнении со спонтанностью, всегда угрожающей превратить идеологическую наивность в преступление.

Тяга к биографичности также проявляется в определенные моменты истории западной криминологии. Великая реформа современной пенитенциарной системы, зародившаяся в Англии XVIII века,

…была нацелена на преобразование жизни каждого преступника, чередуя удовольствие и страдание в рамках продуманной структуры. <…> Цель заключалась в перевоспитании характера посредством контролируемого изменения сопутствующих обстоятельств во времени [Bender 1987: 22–23].

В результате криминологи и другие реформаторы исправительной системы чрезвычайно заинтересовались фиксацией и редактированием истории жизни правонарушителей. В своей истории пенитенциарной реформы Мишель Фуко отмечает: «Введение “биографического” имеет важное значение в истории уголовноправовой системы. <…> Законное наказание основывается на деянии, методика наказания – на жизни» [Фуко 1999: 368]. Представляли ли они индивида прирожденным преступником, жертвой среды или действующим по собственной воле нарушителем, главные школы криминологии XIX века прибегали с целью сформулировать свое представление о нем к различным подходам, от генеалогии до социологически или психологически ориентированных биографий[63]. Между тем интерес к биографическому, порой заявляющий о себе в западных криминологических соглашениях или программах по реформированию пенитенциарной системы, не так заметен применительно к жанру полицейского досье, которое используется в качестве практического инструмента для розыска совершивших конкретное преступление лиц. Ведь в течение XIX и XX веков полицейское досье западного образца окончательно превратилось в технологию подтверждения личности: дело должно было содержать в себе не подробную историю жизни преступника, его генеалогию, условия существования или психологического развития, а только характерные внешние признаки индивида. Этот принцип прослеживается в сформировавшейся со временем отдельной рубрике полицейского досье – «особые приметы». В XIX веке, под влиянием френологии и физиогномики, при составлении словесных портретов злодеев зачастую стремились связать те или иные физические характеристики с особенностями характера (например, приписать особой форме черепа «вырождение»). С введением в оборот по всей Европе в конце XIX века системы Бертильона внешние приметы документировались в полицейском досье уже не потому, что они якобы могли пролить свет и на характер; скорее, их ценили за способность подчеркивать различия между людьми [Sekula 1986: 30,33–35]. Классической кульминацией развития этой тенденции стал отпечаток пальца, бесспорно, ключевой идентифицирующий фактор на протяжении всего XX века[64]. Из новейших технологий сканирование сетчатки глаза представляет собой наиболее удачную метафору этого подхода – от клинического к обобщающему анализу индивидуальных характеристик тела. Глаз, традиционно воспринимавшийся как зеркало души, более не несет в себе ни малейшего знания о характере. Напротив, глаз выбран как некая зона, по аналогии с подушечкой пальца, случайные характеристики формы и цвета которой сходятся вместе для создания уникального узора, выделяющего человека из всех остальных в том, что Аллан Секула в свое время назвал современным телесным архивом [Sekula 1986: 10]. Являясь инструментом идентификации, современное полицейское досье фактически стремится привязать найденные на месте преступления отпечатки пальцев к оставившему их преступнику и убедительно изложить детали конкретного преступления, а не задокументировать или переписать историю человеческой жизни.

Дела оперативной слежки: характеристика по сопоставлению

Переход от конкретного преступления к анализу биографии целиком начался на заре советской традиции ведения тайной полицией досье. Пусть какие-то дела и заводились в результате добровольных доносов или показаний, данных обвиняемыми во время допросов, тысячи других появились без использования этих персонализированных способов установления личности подозреваемого[65]. Циркуляр НКВД 1935 года призывал «низовые партийные организации отслеживать любую контру, которая только заявится, чтобы предать ее суду» [Halfin 2003: 246]. Аналогично, в 1951 году составленный при основании румынской тайной полиции служебный документ обязывал автоматически заводить дела на те или иные категории граждан[66]. Среди таких категорий были как бывшие члены различных политических партий, так и те, у кого родственники жили за границей. В этих документах для внутреннего пользования также давались подробные описания информационных поводов к созданию полицейского досье, которые включали в себя «отчеты осведомителей, материалы следствия или архивные данные, информацию, полученную из вскрытой корреспонденции, письма и обращения граждан касательно индивидов, замеченных за подрывной деятельностью» [Anisescu et al. 2007: 239]. И если краткий список возможных причин для заведения на индивида нового дела занимает один абзац, то подробное перечисление всех категорий людей, на которых по определению досье следовало завести, растянут на целых три страницы [Anisescu et al. 2007: 238–241][67]. И правда, еще прежде, чем полиция узнавала о совершении того или иного преступления, у нее обычно уже имелись имя и условно обличительная характеристика этого индивида. Поэтому первейшей задачей было не определить совершившего преступление, а всего лишь правильно охарактеризовать подозреваемых в нем[68].

Директивы румынской тайной полиции 1951 года определяли также процедуру открытия и ведения дел, включая их классификацию. Их порядок отражает стадии оценки подозреваемого. Обычно первым шагом этой оценки, а также в целом «разработки» тайной полицией, было заведение дела оперативного учета (dosar de evidenta operativa). Такие дела учета могли завести на тех, кто попадал в сферу интересов тайной полиции в силу того, что был занесен в черный список, или по каким-то другим причинам. Задачей этого документа было «отслеживать любых враждебных или подозрительных элементов и собирать необходимые данные для их идентификации и характеристики, чтобы не допустить их до занятия должностей в важных учреждениях», а также «наводнить их окружение осведомителями». В случае если в характеристике упоминались «какие-либо враждебные настроения» (по отношению к режиму), заводилось дело оперативной проверки (dosar de verificare) [Anisescu et al. 2007:241]. Агентам разрешалось использовать «любые служебные средства: преследование, следственные работы, проверку [szc] корреспонденции, подслушивающие устройства, уже сотрудничающих осведомителей и вербовку новых», с тем чтобы проверить имеющуюся информацию, а в дальнейшем «собрать данные, характеризующие индивида со всех сторон, его политические взгляды, его манеру поведения, отношения и их характер» [Anisescu et al. 2007: 239–241]. Если «враждебные настроения» подтверждались таким оперативным досье, оно закрывалось, и открывалось самое серьезное из дел по наблюдению – «досье информационного отслеживания» (dosar de urmarire informative или DUI). Целью такого досье было «обнаружить и зафиксировать как можно больше деталей непосредственной преступной деятельности подозреваемых» [Anisescu et al. 2007: 244]. Это типичное для тайной полиции размытое, всеобъемлющее определение «преступной деятельности» вкупе с требованием мельчайших деталей в отчетах приводило к тому, что в реальности агенты и осведомители записывали любые действия подозреваемых, какие только могли. Их область интересов также превосходила границы любых конкретных преступлений, в конце концов разрастаясь до тотальной слежки за субъектом.

Подобные досье и даже их особая номенклатура копировали досье советской тайной полиции и их систему хранения[69]. Так, советские спецслужбы тоже использовали дела оперативного учета, дела оперативной проверки и досье непосредственной слежки, официальное название которого, «дело-формуляр», не поддается толкованию и переводу, совсем как его топорная румынская калька dosarul de urmarire informative[70]. DUI и дело-формуляр могли вестись, и порой велись, годами, а закрывались лишь тогда, когда субъект уходил из жизни. В теории же их полагалось доводить до снятия субъекта со счетов (если враждебных действий не обнаруживалось) или до ареста. В случае последнего досье перенаправлялось в другой отдел тайной полиции, где оно становилось следственной базой. Досье следствия обычно хранились в отдельных папках и зачастую под разными названиями: в Советском Союзе – «следственные дела», а в Румынии – dosar de ancheta[71].

Я разделяю предшествовавшие аресту и последующие за ним досье, так как арест являлся переломным моментом в деле – как с точки зрения тайной полиции, так и для самого арестованного. Обычно арест становился моментом истины, когда субъекта знакомили с его делом и предлагали принять участие в его дальнейшей разработке. К тому же дела до ареста и после обычно велись разными отделениями тайной полиции. Первое занималось преимущественно слежкой. Когда принималось решение об аресте, дело передавали ведущим следствие сотрудникам, чья деятельность строилась вокруг допросов. Следовательно, впредь я буду называть такие дела соответственно оперативными и следственными, по определяющей их полицейской деятельности. Эти названия являются лишь эвристическими средствами, поэтому всегда можно найти и примеры обратного: следственные дела порой содержат доклады сокамерников, а оперативные – запись предупредительной беседы между агентом спецслужбы и субъектом. Тем не менее, учитывая неточности и упрощения, неизбежные в разделении огромного объема документов на две категории, я исхожу из того, что дистанция между оперативными и следственными делами в целом выдерживается, что окажется полезно для ориентации в этих документах и их понимания.

Оперативное досье вмещало в себя множество разнообразных данных, без особой проверки или даже внимания к тому, не противоречат ли они друг другу. К примеру, среди типичного содержимого досье по слежке за писателем были фотографии его рукописей, а также отрывки из его опубликованных работ, рецензии, письма, доносы, подробный список всех упоминаемых в деле субъектов с их основными характерными приметами и, конечно же, отчеты осведомителей[72]. С учетом эклектичности интересов и разнообразия источников тайной полиции, досье свойственны внезапные смены одного «рассказчика» на другого. Одни придерживались беспристрастной позиции, их реплики ограничивались профессиональным профилем субъекта, его или ее творчеством и публичной деятельностью. Другие копались в мусоре, пытаясь обнаружить любые оставленные субъектом следы, от запрещенных контрацептивов до выброшенных рукописей. А некоторые даже умудрялись вступать с субъектом в контакт, фиксируя личные разговоры, жестикуляцию, даже интонацию. Вербовкой последних, внедренных в ближний круг осведомителей (agentura de prof tmzime), обладавших «полным доступом ко всему, чем занят субъект, включая его помыслы», тайная полиция занималась особо [Anisescu et al. 2007:19]. Помимо этих ценных сотрудников, можно и нужно выделить еще множество типов доносчиков и отчетов осведомителей, добровольных или сделанных под принуждением, осознанно или просто по глупости. У тайной полиции был собственный способ классификации осведомителей. Добровольными доносами пренебрегали как не заслуживающими доверия, зато развернули поразительную сеть из «квалифицированных» и «неквалифицированных осведомителей», «доверенных лиц» и «лояльных граждан» (разовых информаторов), «резидентов», которые аккумулировали данные осведомителей, и «хозяев» явочных квартир [Anisescu et al. 2007: 18–19]. Соответственно, нарратив оперативных досье о слежке блуждает между различными углами и точками зрения, рисуя портрет субъекта неизбежно неполно и отрывочно.

Доклады осведомителей обычно существовали в двух экземплярах. Подборка отчетов разных осведомителей в деле одного субъекта создает эффект какофонии в большей степени, чем подборка копий тех же доносов в деле самого осведомителя. У полиции имелись отдельные досье на собственных осведомителей, и их отчеты обычно подшивались в их же дела, но хранились в отдельной папке, которая в Румынии называлась рабочим досье (тара de lucru)[73]. Такие рабочие досье включали в себя всю совокупность докладов от одного осведомителя, поэтому под его обложкой мы обнаруживаем отчеты одного рассказчика, описывающего различных персонажей. Тем не менее стоит отметить, что досье на осведомителя зачастую удивительно напоминало оперативное дело подозреваемого. Когда тайная полиция подбирала потенциальных осведомителей, то устраивала тщательную оперативную проверку с целью «собрать полную информацию по этим индивидам. Сбор информации осуществляется без спешки, чтобы не оставалось никаких вопросов, с проработкой всех зацепок и осуществлением всех оперативных действий»[74]. И совсем как с досье подозреваемого, оперативное досье осведомителя ставило задачей дать своему субъекту характеристику, которая также не исчерпывалась какими-то его поступками, а, напротив, имела целью создать всесторонний портрет человека. «Требуется выяснить детали прошлой жизни обозначенного лица, его нынешний образ жизни, планы на скорое и отдаленное будущее, слабости и особенности личности, проблемы и сложности личного характера» [Anisescu et al. 2007: 168]. Как только эта строгая проверка завершалась, в досье добавлялся отдельный документ под шапкой «характеристика (в отношении темперамента и личности)» и полиция предпринимала попытки завербовать потенциального осведомителя [Anisescu et al. 2007: 192]. Рекрут оказывался вправе дополнить собственное дело, но не в состоянии изменить свой статус находящегося в разработке субъекта, окончательный вариант биографии которого сочинялся полицией. Первым шагом на пути к этой трансформации становилось написание собственной автобиографии и осведомительского соглашения. Таким образом, осведомителю отводилась весьма жестко прописанная роль, позволяющая облагородить собственную биографию в полицейском досье за счет описания жизни других. В инструкциях Секуритате упоминается, что в случае, если от написания автобиографии и подписания соглашения отказывались, досье осведомителя закрывалось, но только после того, как «с его биографией заканчивали работу», собрав в один документ всю оперативную и характеризующую работу [Anisescu et al. 2007:192]. Касалось ли дело подозреваемых, осведомителей или осведомителей несостоявшихся, досье были выстроены так, что последнее слово всегда становилось частью их биографии.

Пусть единственный рассказчик рабочего досье и контрастирует с какофонией голосов, сливающихся вместе в досье оперативном, но при близком рассмотрении последнее тоже оказывается не лишено четких критериев отбора и интерпретации, сдерживающих многоголосицу. Например, запись уникальной беседы между двумя крупными писателями заменяется сухой сводкой: «Утром субъект [Николае Штайнхардт] разговаривал со Стэном [кодовое имя писателя Александру Палеологу] очень продолжительное время на литературные и религиозные темы»[75]. Часто затихавшее в ходе длинных интеллектуальных бесед, любопытство спецслужб Советского Союза и Румынии разгоралось при упоминании незнакомых имен, порой с неожиданными комическими последствиями. После чаепития в доме дочери Л. Н. Толстого один осведомитель сообщил, что гости упоминали какого-то Сократа. Он предположил, что этого подозрительного типа следует проверить, раз в полицейских базах на него ничего нет [Chentalinski 1996: 50; Шенталинский 2001]. Подобное предположение, возможно, могло рассмешить, но совсем не удивило бы писателей-современников, например Булгакова, у которого в «Мастере и Маргарите» один из персонажей столь же безуспешно требует сослать на Соловки Канта [Булгаков 1999:162]. Читая досье, удивительно видеть, что те или иные рукописи проигнорированы или изуродованы из-за нескольких строк, которые режим посчитал антиправительственными. И если сначала я была поражена многообразием голосов и точек зрения, смешивавшихся в одном досье, то вскоре их иерархическая структура проявилась в полной мере.

Оперативное досье сопровождалось «периодическими выводами» и «окончательным выводом», который делал ведущий расследование [Anisescu et al. 2007: 191]. В этом выводе давалось такое описание субъекта, которое перекрывало все его прежние характеристики. Разноплановый портрет здесь сводился к клише из печально известного набора персонажей: шпион, саботажник, контрреволюционер, террорист и т. д. Таким образом, оперативное досье было сформировано на пересечении двух конфликтующих практик: осведомителя, доносчика, рецензента и цензора корреспонденции, разделявших общую склонность к сбору и фиксации данных, с одной стороны, и следователя, аккумулирующего и объединявшего представленную ими информацию в окончательной характеристике, которая сводила их многоголосицу до одного обвинительного заключения, – с другой. В оперативном досье собирался, а затем дорабатывался комплексный портрет врага государства. Это чудовище могло быть о многих головах, когда обвинения наслаивались одно на другое: шпион, диверсант, кулак, антисоциальный и антисоветский элемент могли в нем сосуществовать. Между тем все эти обвинения записывались в одной надоевшей до одури полицейской стилистике. Так что нескольким головам не полагалось говорить на разных языках; какие бы остатки многоголосицы ни выжили в неразберихе оперативного досье, в искусственно составленном портрете они обычно невозмутимо заглушались. Задачей допросов было так «обработать» подозреваемого, чтобы он совпал со своим новым образом и одна или сразу несколько голов чудовища заговорили на том самом языке тайной полиции, языке чревовещательных признаний.

Следственные дела: от автобиографии к признанию

Всесторонняя характеристика подозреваемого должна была венчать собой оперативное досье и служить основанием для ареста. Ордер на арест, зачастую сопровождавшийся ордерами на обыск жилища или личный досмотр, и список конфискованного при аресте становились первыми документами в следственном досье[76]. Как уже упоминалось, такие досье порой заводили под особыми названиями («следственное дело», dosar de ancheta), а порой добавляли их в оперативное досье под тем же названием (DUI). Ядро следственного дела после взятия под арест часто составляли материалы допросов. Григорьев четко указывает, что «в своем классическом виде допрос начинается с заполнения заключенным подробного вопросника и составления им автобиографии и списка лиц из своего круга общения» [Grigoriev 1957: 229]. Линия разработки оперативных досье напоминала траекторию движения камеры, все приближающейся к подозреваемому. После обыска и личного досмотра досье все ближе подбиралось непосредственно к физическому субъекту; написание же автобиографии позволяло пробиться внутрь субъекта, и с этого момента в дело включались сведения о нем, сообщаемые от первого лица.

Полученные после ареста автобиографии редко добавляли фактов в добросовестно составленное оперативное досье. В основном краткие и лаконичные, эти автобиографии читаются как резюме, с той только разницей, что успехи в образовании имеют меньше значения. Так начинается автобиография Исаака Бабеля, написанная после снятия отпечатков пальцев и его последнего фото:

…Родился в 1894 году в Одессе… Писатель… Беспартийный… Еврей… Последнее место службы – Союздетфильм, Гослитиздат… Образование – высшее, Киевский коммерческий институт…

Состав семьи: отец – торговец, умер в 1924 г.; мать – Бабель Фаня Ароновна, семьдесят пять лет, домашняя хозяйка, проживает в Бельгии; жена – Пирожкова Антонина Николаевна, тридцать лет, инженер Метростроя; дети… [Шенталинский 1995: 28].

В большинстве автобиографических рассказов перенимается одинаково безличный, бюрократический тон; некоторые все же переходят на перегруженный пафосом, наигранный стиль в описании отдельных эпизодов, вроде службы в аппарате коммунистической партии или на местах. Такие автобиографии говорят о представлениях подозреваемых о тайной полиции не меньше, чем о них самих. По тому же принципу определялся выбор событий из жизни, которые стоило упомянуть, аккуратно приукрасить или вовсе не включать в рассказ о себе. Интонационные различия в биографиях демонстрируют весь спектр мнений о советской власти и ее репрессивном аппарате. Возмущенный тон вкупе с взыванием к различным инстанциям советского правосудия свидетельствует о вере в то, что происходящее – лишь единичный случай. На другом полюсе спектра представлений находятся безвольные, самоуничижительные автобиографии тех, кто воспринимал себя очередной жертвой бездумно репрессивного режима. Предубеждения подозреваемого в отношении тайной полиции значительно влияли на то, как он рассказывал историю собственной жизни. Переделка этой жизни в полицейское досье шла полным ходом[77].

Если классический допрос начинался с рассказа о себе, то заканчивался он признанием. В то время как автобиография рисовала упрощенный портрет гражданина социалистического государства, в той или иной степени лояльного партии, с определенной профессиональной и личной историей, то признание чересчур часто демонстрировало портрет врага социализма. Путь от одного к другому обычно описывается в тюремных воспоминаниях как самый болезненный опыт за все время заключения. Сначала стравливали друг с другом два образа человека – размытый криминальный набросок тайной полиции и представление жертвы о собственной жизни. Баланс власти был полностью нарушен, так что человек был ценен лишь настолько, насколько мог дополнить заведенное тайной полицией против него же дело. Отношения между индивидом и его досье задокументированы буквально во всем своем ужасе в деле театрального режиссера В. Э. Мейерхольда: «…следователь все время твердил, угрожая: “Не будешь писать (то есть – сочинять, значит?!), будем бить опять, оставим нетронутыми голову и правую руку, остальное превратим в кусок бесформенного, окровавленного, искромсанного тела”. И я все подписывал…» [Шенталинский 1995: 60]. Голова и правая рука должны были оставаться невредимыми, поскольку были необходимы для продолжения дела. По разным причинам голова и правая рука очень значимы также и в обычных полицейских досье, где их широко используют для установления личности. И на некоторых ранних полицейских фото действительно помимо лица запечатлена и рука [Hawkings 1996: i-ii]. Впоследствии рука исчезла, только чтобы затем сыграть еще более значимую роль благодаря процедуре снятия отпечатков пальцев. Различие между идентификационным подходом традиционного полицейского дела и биографическим – в случае дела тайной полиции – выпукло проявляется в разном использовании этих частей тела преступника. В советских личных досье голова и руки больше не являлись особыми приметами для установления личности; вместо этого они воспринимались преимущественно как приспособления для письма, используемые для записи истории жизни, определяющую версию которой сохранят в деле.

«Пересочинение» субъекта следственного дела не было пассивным актом, переживаемым им. Как свидетельствуют слова Мейерхольда, жертве приходилось самой осуществлять этот акт. Иными словами, это не кто-то писал о жертве или, как в рассказе Кафки «В исправительной колонии», на ней; скорее, предполагалась, что она сама станет автором собственного досье. Вместо того чтобы писать о себе правду, жертва пыталась гадать и подтасовать свою автобиографию, чтобы та удовлетворила тайную полицию. Этот процесс требовал от жертв впитать в себя идеологию тайной полиции, что давалось нелегко, даже когда под давлением следствия они были готовы писать и подписывать что угодно. Заключенные часто создавали десятки черновиков, пока наконец не нащупывали, какой же криминальный сценарий устроит их следователя. Ведь сама возможность придумать такой сценарий и характер, независимо от того, поверила ли в них жертва, являлась доказательством того, что жертва ухватила логику тайной полиции и приняла ее принципы письма.

Отождествление субъекта с полицейской идеологией выливалось в признание в виде акта чревовещания. Абстрактная логика тайной полиции охватывала тело жертвы; она определяла не только ее восприятие мира, но и ее суть. Иными словами, идеология получала воплощение и, следовательно, реорганизовывала чувства и восприятие (aisthesis). Перевоспитание советского человека посредством эстетики тайной полиции шло полным ходом. Личное дело стало артефактом, превращавшим призрачные установки этой эстетики в явные.

Досье сталинской эпохи: сколькие из этих врагов оказались ложными

Подобная структура досье с его развитием от подборки оперативных данных, через комплексную характеристику, автобиографию, к признанию и приговору сохранялся на протяжении всей советской эпохи[78]. И все же можно отследить эволюцию личного дела с течением времени по смещению приоритетов в отношении той или иной его составляющей. Количество записей допросов достигло своего максимума в эпоху Сталина, а дела оперативной разработки оказались особенно многочисленны после его смерти. В ходе сталинских чисток оперативную работу зачастую вели для галочки или вовсе ею пренебрегали[79]. Характеристика по-прежнему являлась основанием для арестов, но ее часто сводили к минимуму: людей арестовывали только за принадлежность к фигурировавшей в черном списке группе. Если ты оказался белым, кулаком или бывшим членом иной политической партии – одного этого было достаточно и для исчерпывающей характеристики, и для обвинения.

Уникальный документ, опубликованный обществом «Мемориал», позволяет нам особым образом взглянуть на содержимое и области применения следственных дел в самый разгар сталинских репрессий[80]. Эта бумага за подписью главы тайной полиции Н. И. Ежова предписывала в июле 1937 года ликвидацию бывших кулаков и «других антисоветских элементов», включая членов ранее действовавших партий и обычных преступников. В этом документе называется точное число, с разбивкой по регионам, людей, которых следует арестовать, и устанавливается четырехмесячный срок для проведения приблизительно двухсот тысяч арестов. Названные индивиды подлежали аресту только за принадлежность к занесенным в черный список категориям и подразделялись на две группы: к первой относились «все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов», а ко второй – «менее активные, но все же враждебные». Размытые различия между этими условно определенными категориями имели фатальные последствия: более активные подлежали «немедленному аресту и по рассмотрению их дел на тройках – РАССТРЕЛУ». «Менее активные» подлежали «аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет». Так, в одних только Москве и Ленинграде требовалось арестовать сорок девять тысяч человек, девяти тысячам из которых предстояло быть расстрелянными, а сорока – отправленными в лагеря.

Документ устанавливает протокол по рассмотрению дел, прописывая все стадии и диктуя определенный порядок: от создания следствием дела до его направления тройкам НКВД, которые выносят приговор, а затем – ответственным за исполнение приговора и в учетно-регистрационный архив отдела НКВД. Протокол предписывает сначала завести на каждого арестованного следственное дело и перечисляет все, что к этому делу необходимо приобщить («ордер на арест, протокол обыска, материалы, изъятые при обыске, личные документы, анкета арестованного, агентурно-учетный материал, протокол допроса и краткое обвинительное заключение») и добавить впоследствии, вроде приговора и документов о его исполнении. Отдельно отмечается, что «должны быть выявлены все преступные связи» арестованных, а их семьи следует «взять на учет и установить за ними систематическое наблюдение». И пусть дела авторитетных культурных деятелей, являющиеся основным предметом моего исследования, наверняка были куда более проработаны, чем те четыреста тысяч дел, наскоро созданных в региональных отделениях за условленные четыре месяца чисток, – примечательно то, что даже в такой спешке НКВД стремился создать досье заведенного образца на каждого арестанта. И хотя в кратком перечне предписанных действий часто мучительный путь от автобиографии к признанию втиснут в словосочетание «протокол допроса», а грани между последовательными стадиями процесса стерты, – и список, и протокол в целом открыто демонстрируют приоритет следственных работ, осуществляемых после ареста, над сбором оперативной информации до него. В конце концов, первым документом в следственном деле должен быть ордер на арест! Несмотря на то что протоколом предписывается собрать «подробные установочные данные» на представителей неблагонадежных категорий, в выделенные на «производство» сотен тысяч дел и выполнение гигантского объема работ по вынесению приговора и ведению следственного учета для всех этих людей четыре месяца оперативная работа вряд ли была осуществима.

Не имея возможности опираться на затратную оперативную работу или реальные совершенные преступления, сотрудники тайной полиции в 1930-х годах стали начинать допросы стандартным вопросом: «Почему, по-вашему, вас арестовали?» Свойственное арестованным смятение обычно вызывало ярость ведущего допрос, который уточнял, в курсе ли обвиняемый, что тайная полиция не ошибается. Чтобы подтвердить эту аксиому, обвиняемому следовало позабыть детали собственной жизни и заняться угадыванием того, какое же преступление подойдет под уготованный следователями сценарий. Так, запись первого допроса Бабеля демонстрирует попытку ответа на этот знаменитый вопрос, высокомерно низведенный до «чрезмерно наивного объяснения факта своего ареста»[81]. Бабель сначала предположил, что его арестовали из-за неспособности к созданию «ни одного достаточно значительного… произведения, что могло быть расценено как саботаж и нежелание писать в советских условиях». Бабель, когда-то переводивший для тайной полиции, уже начал работу по переосмыслению и переводу собственных взглядов на свои недостатки (неспособность писать) на обличающий язык полиции, так что писательский кризис в рамках одной фразы превращается в саботаж. Самооговор Бабеля удивил своей неправдоподобностью даже его следователя (чего Бабель, возможно, и добивался исподволь). Недовольный дознаватель парировал, переформулировав ответ Бабеля в риторический вопрос: «Вы хотите тем самым сказать, что арестованы как писатель?..» И затем вернулся к вопросу, с которого начал: «Тогда в чем же заключается действительная причина вашего ареста?», пока не дождался такого ответа, на который и рассчитывал: «Я много бывал за границей и находился в близких отношениях с видными троцкистами…»

Признания стали краеугольным камнем дел сталинской эпохи. Поэтому неудивительно, что в 1930-е годы М. М. Бахтин привел «признания в судебно-следственном деле» в качестве основного примера внехудожественного жанра, имеющего большое значение для литературоведения. Бахтин отмечал, что до сих пор признания «трактовали только в юридическом, этическом и психологическом плане», и призывал к их интерпретации «в плане философии языка (слова)». Ярким примером служил для него самооговор Ивана Карамазова, который Бахтин использовал для того, чтобы поднять вопрос о роли другого, «словесного раскрытия», о проблеме следствия и т. д. [Бахтин 2012:104, прим.]. И действительно, расцвет ложных признаний, ознаменовавший 1930-е годы, предстает удручающим примером двуголосого дискурса. Он свидетельствует о том, что диалогизм нарушен, раз голос одного не вносит раскрепощающую двуголосицу в речь другого – скорее, он перехватывает его и использует против говорящего. Признание Бабеля представляет собой печальный пример, который заслуживает того, чтобы быть процитированным подробно:

…в бумагах моих можно найти начатые наброски комедии и рассказов о самом себе, попытку беспощадного саморазоблачения, отчаянную и позднюю попытку загладить вред, причиненный мною советскому искусству. Чувство долга, сознание общественного служения никогда не руководило литературной моей работой. Люди искусства, приходившие в соприкосновение со мной, испытывали на себе гибельное влияние выхолощенного, бесплодного этого миросозерцания. Нельзя определить конкретно, количественно вред от этой моей деятельности, но он был велик. Один из солдат литературного фронта, начавший свою работу при поддержке и внимании советского читателя, работавший под руководством величайшего писателя нашей эпохи Горького, я дезертировал с фронта, открыл фронт советской литературы для настроений упаднических, пораженческих, в какой-то степени смутил и дезориентировал читателя, стал подтверждением вредительской и провокационной теории об упадке советской литературы [Поварцов 1996: 106; Шенталинский 1995: 61].

Признание Бабеля дословно воспроизводит несколько клише его времени, вроде фразы про «величайшего писателя нашей эпохи Горького». Но признание становится уже пугающим, когда некоторые особенно важные для Бабеля темы (как то: параллели между писателем и солдатом, исследуемые в «Конармии») оформляются языком тайной полиции, так что уже и не понять, кто автор последнего предложения – сам Бабель или допрашивавший его. Это слияние не объяснить чрезвычайными обстоятельствами допроса; пожалуй, Бабель был готов сменить жанр своих произведений на самообличительный еще до ареста. Бабель признавал вину в пагубном влиянии собственного разрушительного мировоззрения на молодых авторов и пытался загладить ее, обращаясь к официальному курсу и позволяя ему навязать себе новый жанр творчества – самооговор. По сути признание Бабеля вращается вокруг одной темы: воздействия его слова на других. Как это сформулировал бы Бахтин, грехи диалогизма заглаживаются здесь обращением к авторитарному слову.

Как правило, признание сталинского периода сильно отличается от написанного ранее в автобиографии из материалов дела, иногда даже бывает трудно поверить, что писал их один и тот же человек. На ярком контрасте с автобиографией, признание имеет тенденцию к многословности и перегруженности ненужными подробностями и часто воспринимается как беспорядочное нагромождение фантастических историй. Характерный пример вновь можно обнаружить в признании Бабеля, когда он сознается, что является декадентским писателем-индивидуалистом, а также французским шпионом, завербованным Андре Мальро, и еще австрийским шпионом, сообщником ставшего неблагонадежным Ежова, пособником его жены в подготовке убийства Сталина и, наконец, помощником террористов-троцкистов [Шенталинский 1995: 43–52]. Расщепление себя на множество порой взаимоисключающих преступников/врагов является основополагающей характеристикой его признания.

Есть нездоровая логика в этом безумии, какое-то новое определение преступления: «…царское правительство… наказывало за уже совершенные преступления, а мы предотвращать должны» [Шенталинский 1995: 162]. Ленин лично поддерживал эту идею, гордо заявляя Горькому – мол, пусть некоторые «посидят в тюрьме для предупреждения заговоров…» [Шенталинский 1995: 307]. Так, следственные дела начинались с комплексной характеристики (вроде буржуазного прошлого) и пытались примерить ее ко всем существующим криминальным профилям: шпиону, контрреволюционеру, диверсанту и так далее. Это была скользкая дорожка, поскольку, если основываться на вопиющем волюнтаризме, пропагандируемом советской психологией в 1930-х годах, человек мог стать практически всем, кем захочет. В своем подробном обзоре конструирования коммунистической личности Игал Халфин утверждает, что, «по данным советской науки начала 1930-х годов, пластичность человеческой природы, ее восприимчивость к радикальной переработке являлась ключевой особенностью, отличавшей пролетарскую психологию от буржуазной» [Halfin 2003: 231]. Последнюю высмеивали за излишнюю веру в воздействие среды на личность. В конце 1930-х годов такой волюнтаризм только усугубился. Советских людей считали способными строить и перестраивать самих себя, преобразовывать свои прежние личности в коммунистического Нового Человека. Негативным фактором волюнтаристского подхода было то, что индивиды могли столь же легко превращаться или преобразовывать себя в различных криминальных элементов.

Как полагали Вальтер Беньямин, а затем и Мишель Фуко, современная криминология, как правило, стремится просеять подозрительную, угрожающую толпу и изолировать преступных индивидов [Беньямин 2015: 43; Фуко 1999]. Соответственно, подобный примитивный, прямолинейный подход обусловлен желанием идентифицировать и отделить. На противоположном полюсе оказалось досье сталинской эпохи, доказавшее свою зловещую эффективность в расщеплении одного субъекта на целое множество криминальных профилей. Разнонаправленные векторы этих нарративов основываются на радикальном различии в понимании личности преступника. Как утверждал Джон Бендер, развитие современной криминологии и системы наказания отталкивалось от нового взгляда на личность, как она преподносится в романах реалистической традиции, в которых живописуются рост и трансформации изменчивых персонажей под влиянием их среды [Bender 1987: 1–2, 210–213, passim; Фуко 1999: 101]. Параллельно современная пенитенциарная система разработала градацию наказаний, заменивших собой преобладавшую в предшествующей уголовной системе смертную казнь, в соответствии с точкой зрения, что каждое конкретное преступление требует соразмерного наказания. Новые приговоры, вынесенные в соответствии с совершенным нарушением, воспринимались не только наказанием, но и необходимой коррекцией податливой личности преступника.

Досье тайной полиции сталинской эпохи отказалось от связных нарративов для объяснения трансформации социалистического гражданина во врага народа. Коммунистический дух, как и Советский Союз в целом, считался способным перескакивать через целые стадии развития; как пишет Халфин, «развитие… видели как серию качественных прыжков». Акцент на революцию сознания был, конечно, не нов, но теперь она рассматривалась как единичное событие, а не процесс [Halfin 2003:240]. К концу 1930-х годов критика постепенного личностного роста достигла своего апогея, и сталинский дискурс характеризовался наделением моральных качеств основополагающим значением [Halfin 2003: 262]. В конце концов он пришел к провозглашению существования только двух человеческих сущностей: доброй и злой [Halfin 2003: 254][82]. В результате этого переход от субъекта социализма к врагу социализма оказался неизбежно исполненным драмы. Те, чьи фальшивые личины срывались в ходе допроса, чтобы явить их порочную сущность, часто назывались двурушниками – словом, в котором отрицается четкое бинарное разделение преступления и невиновности. Как следствие, в досье сталинской эпохи уделялось мало внимания тому, чтобы подметить и зафиксировать каждый жест и расследовать каждое конкретное преступление для осуществления постепенного перехода, а вместо этого его составители усвоили опереточную манеру разоблачать, выдумывать и подделывать врагов.

Досье после Сталина: время слежки

Последовавшая за смертью Сталина критика Хрущевым перегибов предшественника привела к серьезным переменам в советской тайной полиции. Количество арестов сократилось, а осужденные начали возвращаться домой из лагерей. В Румынии «ослабление террора» наступило почти на десятилетие позже, после чего большинство выживших политических заключенных было амнистировано[83]. В это время содержимое архивов тайной полиции тоже переживало фундаментальный сдвиг. Со сворачиванием репрессий число арестов снижалось, а с ним и число следственных дел. В то же время относительные показатели оперативных дел росли[84]. Как мы уже знаем, в теории оперативные дела должны были обеспечивать основание для открытия следственного производства. Между тем к этому времени дела оперативной слежки порой стали растягиваться на целую жизнь, так и не приводя к арестам. Досье Николае Штайнхардта являются красноречивым примером подобного[85]. Их завели еще в конце 1950-х годов, когда за Штайнхардтом следили как за участником «Группы Нойки-Пиллата» в самом позорном судебном процессе над интеллигенцией, имевшем место в Румынии[86]. В 1959 году Штайнхардт был осужден на двенадцать лет тюрьмы, но был амнистирован, как и многие другие, в 1964 году. Его оперативное досье пополнялось докладами его сокамерников, пока Штайнхардт оставался в тюрьме и, с небольшими перерывами, до 31 марта 1989 года – дня, когда он умер, всего за несколько месяцев до революции, свергнувшей коммунистический режим. Досье лаконично окачивается записью телефонного разговора, в котором горничная Штайнхардта сообщает другу о его кончине[87].

Прогресс в технологиях стал второй основной причиной поразительного роста числа оперативных досье. В частности, в 1970-х годах наблюдался мировой бум производства средств наблюдения и их применения полицейскими службами[88]. Слежка за писателем-диссидентом Паулем Гомой, которую осуществляла румынская тайная полиция с 1972 по 1978 год, вылилась в как минимум двадцать томов досье, каждый не меньше двухсот страниц, всего более четырех тысяч страниц за шесть лет[89]. Характер досье Штайнхардта также резко изменился с 1972 года, когда тайная полиция установила «жучок» в его квартире, что позволило ей слышать каждый вздох подозреваемого[90]. Встроенный в телефон «жучок» собрал достаточно данных, чтобы заполнить целых две папки досье[91]. Без каких-либо комментариев, как и в случае остальных разговоров, досье передает ироничное предостережение Штайнхардта насчет телефонной прослушки, обращенное к его собеседнику и, вероятно, к слушателям из тайной полиции: «Поаккуратнее с этими телефонами; говоришь тут, а слышат где угодно. В этом суть телефона»[92]. И все же Штайнхардт и его собеседник продолжили говорить, а слушающие их – записывать. В тот период дела заполнялись подробными отчетами о ежедневных занятиях и расшифровками разговоров. По сравнению с этими досье и cinema verite[93] покажется фальшивкой, сконструированным образцом повседневности, который не может не выйти за ее границы.

Охватывая целые жизни в чрезвычайно детализированной манере, оперативное досье слежки производило бесконечные данные для характеристики. В противовес состряпанным на скорую руку, навешивающим ярлыки делам сталинской эпохи, оперативные дела более позднего времени часто имели целью создать близкий к интимному психологический портрет подозреваемого. Использование внедренных информаторов процветало как никогда: «Мы по-прежнему будем настаивать на вербовке индивидов, которые вхожи в ближний круг находящихся под наблюдением субъектов и в курсе их планов и преступных помыслов»[94].

Фото 4. Портрет Николае Штайнхардта из кадров слежки.

Марин Преда, один из крупнейших румынских писателей, не давал агентам отдохнуть благодаря своим многочисленным публикациям, трем женам и нескольким дюжинам школьных Штайнхардт, обозначенный как 1, смотрит в камеру так, словно знает о ее присутствии. Dosar de urmarire informativa № 49342, I 207, 20.10.1988. Fond Informativ (ACNSAS). Vol. VIII. P. 197 друзей[95]. Пытаясь найти потенциальных осведомителей и повод для шантажа, тайная полиция предприняла оперативную вылазку в родную деревню писателя, чтобы встретиться с его одноклассниками из начальной школы. Агенты вернулись с историей о том, как был шокирован Преда, случайно увидев гениталии собственного отца, когда тот мочился. Подкованные в области психологии специалисты провели комплексный анализ отношений писателя с женами, выдав такое заключение о его последнем браке: «…если взвесить все плюсы и минусы этого союза, то плюсов явно больше – как для Марина Преды, так и для литературы»[96]. Исследователи творчества Преды наверняка позавидовали бы подробной библиографии его работ и обзоров на них в его досье. Полиция регулярно запрашивала у литературного критика выжимку этих обзоров, которая зачастую и решала судьбу соответствующей книги. Ловко составленное резюме книжных рецензий на роман «Любимейший среди людей» (Cel mai iubit dintre pamdnteni, 1980) повергло бы в шок целые поколения румынских читателей, считавших его классическим образцом антиправительственного творчества:

Эта книга выступает лучшей пропагандой нынешнего руководства страны, чем любая идеологическая агитка, в первую очередь благодаря порицанию эпохи насилия [подобных Сталину предшественников нынешнего правительства]. Выраженное иносказательно запоминается лучше, чем сказанное на съезде партии или напечатанное в газете[97].

Вместо фрагментированного образа подозреваемого ранних досье, в которых мнение близкого друга могло соседствовать с литературной рецензией, поздние оперативные дела предлагали более четкую картинку. Записывающее устройство предоставляло основной ракурс, с которого осуществлялось наблюдение за подозреваемым, и избранная дистанция оставалась неизменной изо дня в день. С появлением новых средств наблюдения возникли два типа рассказчика – протоколисты, просто делавшие расшифровки информации, полученной с записывающих устройств, и агенты более высокого ранга, периодически собиравшие ее воедино. Расшифровки записей порой сопровождались текстом изъятого письма или докладом осведомителя о разговоре, имевшем место вне зоны действия «жучков»; литературных рецензентов по-прежнему приглашали зайти и дать свой комментарий по поводу рукописи, у друзей и родных выпытывали информацию более личного характера. И все же явная какофония голосов информаторов зачастую заглушалась безличной интонацией, обусловленной новой технологией.

Если досье сталинской эпохи подгоняли последовательное развитие событий в очевидном направлении – от характеристики через автобиографию к признанию, то в досье последующего времени никакого развития не наблюдалось вовсе. Сложно определить начало, середину и конец дела, составленного из ежедневных данных наблюдения. Как это бывает с некоторыми современными романами, читатель вправе начать чтение с любой страницы. Вместо развития сюжета перед нами предстают однообразные расшифровки данных слежки, сменяющиеся обзорами рецензий прессы. И обработка данных куда чаще влекла за собой очередную расшифровку наблюдения, чем открытие следственного дела. Мало того, многие расшифровки складывались в неподъемные стопки из сотен листов, пока не приходило время их должным образом проработать. Такие задержки демонстрируют иную крайность по сравнению с притягиванием за уши версий, домыслами и разоблачениями, наполнявшими досье сталинских времен, в которых безобидных оперативных данных оказывалось достаточно для того, чтобы «сочинить» преступника. Эти досье выжимали максимум из той скудной информации, которую получали от оперативного отдела, предвзято подгоняя и толкуя ее или же вовсе используя в качестве повода сфабриковать неправдоподобное обвинение. Дела тайной полиции сталинского образца представляли собой характеристику, подминавшую под себя реальную жизнь индивида, превращая ее в нелепое клишированное детективное действо, которое, как мы видели, радикально расходилось с реалистической эстетикой современной системы наказания. Досье последующей эпохи словно вернулись к эстетике реализма, основанной на наблюдении и описании. К примеру, в них повествование выглядело покорно следующим за перипетиями жизни человека. Развязка нередко совпадала со смертью подозреваемого, чаще естественной. Часы бодрствования того или иного субъекта благодаря ежедневным расшифровкам расписывались в деле до мелочей. Ролан Барт называл детали, которые не оказывают влияния на сюжет или легко поддаются символическому толкованию, ключевой составляющей того, что он окрестил эффектом реальности (leffet de reel) [Барт 1994:392–400]. В досье этой эпохи эффект реальности зашкаливал, потому что подобные детали расплодились в них настолько, что подавляли едва проявлявшийся нарратив. Часто такое досье демонстрирует беспробудно серый гиперреализм.

Благодаря новым технологиям слежки тайная полиция могла позволить себе беспрерывный будничный надзор за субъектом, который не шел ни в какое сравнение с демонстративным, пафосным «пересочинением» врага эпохи сталинизма. Нельзя сказать, что новый тип наблюдения сводился к объективным записям – определенно, он умышленно оказывал влияние на поведение людей, очевиднее всего через угрозы[98]. И все же дела этой новой эпохи представляли личность и воздействовали на нее абсолютно иным способом, чем предшествовавшие им. Неотрывно следя за подозреваемыми даже в самые интимные моменты их жизни, записывая все телефонные разговоры, радиопередачи и точное меню их завтрака, полицейские редко приставали к ним с вопросами напрямую. Чревовещательные признания больше не выбивались из них в ходе выматывающих процедур допросов. Правда, подозреваемый все же мог быть вызван на устрашающую беседу в штаб тайной полиции, и, памятуя о том, что за ним постоянно следят, он должен был подтверждать информацию о себе, которую полиция всегда и так уже знала (что неизменно демонстрировала). Эти сеансы устрашения не имели целью добиться признаний или фальсификации преступлений, о которых агентам было бы неизвестно; скорее они напоминали подозреваемому, что обо всех его действиях, законных или нет, полиция знает.

Новые технологии наблюдения отлично подходили для свойственного этому времени перехода от ареста и наказания к «профилактике». Заново формулируя собственные задачи в 1972 году, Секуритате выпустила документ о мерах предосторожности и озвучила основные меры, которые следует применять по отношению к субъектам DUI: манипуляция, дискредитация, обрывание связей, предупреждение или запугивание[99]. Идущие в самом начале и в конце манипуляция и запугивание воплощали попытку «позитивного влияния» на подозреваемого с применением на него той или иной степени давления. В этом случае задачей досье был сбор биографических данных, которые, инкриминируя ему что-либо или нет, должны были вываливаться на подозреваемого с целью заставить его эту самую биографию изменить.

Оставшиеся тактики, дискредитация подозреваемого и разрыв его социальных связей, планомерно работали на «изоляцию» индивида до такой степени, чтобы его действия перестали иметь хоть какое-то влияние на его окружение[100]. Изоляция стала ключевым термином как в административных документах, так и в самих досье[101]. В этот период тайная полиция стала сдерживать свою страсть к резким преобразованиям самого характера субъекта и вместо этого сфокусировалась на пристальном и вселяющем страх наблюдении за ним, а также на расстройстве его отношений с окружающим миром. Как становится ясно из, на первый взгляд, парадоксальной борьбы Штайнхардта за свои крамольные тюремные мемуары, возникло новое разделение между личным, общественным и политическим. Когда в 1972 году его рукопись была конфискована, Штайнхардт позвонил в штаб тайной полиции и спросил о ней. Он не моргнув глазом описал политически вредное содержание дневника, включая собственное обращение в христианство в тюрьме, которую описал во всех мрачных деталях, в том числе и откровенные рассказы о широко распространенных в ней пытках. Штайнхардт настаивал на том, что этот провокационный дневник является предметом интимного характера и, следовательно, не заслуживает внимания или прочтения со стороны тайной полиции. И полиция вроде бы согласилась с ним. Преступлением, с их точки зрения, были публикация или раскрытие фактов, изложенных в этих мемуарах, хотя бы одному человеку – стенографистке. И тогда невозмутимый в отношении содержания своего крамольного творения Штайнхардт покаялся в том, что нанял человека, а не набрал текст сам, и продолжил упорно подчеркивать личный характер своего текста. «Декларации» Штайнхардта представляют собой уникальный документ, заслуживающий того, чтобы быть процитированным без сокращений. С одной стороны, это наиболее подробный рассказ о мотивах, стоящих за написанием его главного произведения, украшенный его коронной смесью бытового, книжного и старомодного языка; с другой стороны, в тексте также проступают следы его собеседников из тайной полиции, чьи вопросы задают разговору форму и чей грубый канцелярит порой отражается в штайн-хардтовском письме. Двойное подчеркивание следователя дополнительно указывает на то, что тому казалось важным и обличающим как в заявлениях Штайнхардта, так и в его дневнике:

Что касается рукописи, то я могу уверить, что она представляет собой интимный дневник, написанный мною в моей личной резиденции в период с 1970 по 1971 год, в котором я постарался в деталях описать мое обращение к религии, а именно мой переход из иудаизма в христианство. Я испытывал необходимость объяснить себе этот духовный процесс, который так много значил для меня. <…> С помощью этого журнала я намеревался определить для себя духовный процесс. Рукопись была набрана моей подругой, Ивонной Эсеану, которая была в Румынии проездом и предложила мне набрать ее. У меня только один экземпляр этого дневника, потому что я не собирался передавать его кому-либо в Румынии или за границей. Черновики были частично уничтожены, а частично хранились у меня дома, среди других бумаг.

Я не пытался переправить рукопись за границу, я никогда не давал ее кому-либо почитать и сам не читал кому бы то ни было[102]. <…>

Я стремился не скрывать правды от самого себя, а даже записывать на бумаге идеи, воспоминания и мысли, которые приходили мне в голову. Я никогда не намеревался передавать кому-то свой дневник или делиться им с кем-то еще. И сама мысль об отправке его за границу кажется мне неприемлемой и полностью противной моим убеждениям, которые никогда бы не смирились с подобным.

Ведя уединенный образ жизни, сосредоточенный на религиозных практиках, я обрел в этом журнале возможность систематически вытаскивать на собственное обозрение целый внутренний конфликт. Так как мое тюремное заключение стало следствием исключительно того, что я не согласился стать свидетелем обвинения, в дневнике содержатся искренние протестные порывы, обернувшиеся между тем полным покоя и принятия душевным состоянием… эта рукопись… не является актом агрессии по отношению к режиму моей страны, а только – повторюсь – актом духовного освобождения. Для человека с интеллектуальными интересами, вроде меня, естественно выражать в письме внутренние духовные процессы[103].

Я испытывал сильную необходимость разъяснить себе причины своего глубинного религиозного перерождения. Подобное разъяснение стало результатом глубокой духовной необходимости. Оно могло быть только в письменной форме, которая является для меня единственным способом объяснения. В то же время существует опасность, что подобное письмо приобретет искусственный, формальный, дидактический характер, как это часто случается с религиозными откровениями бывших заключенных, принимающими приторный вид. Я не хотел предстать перед собой в таком свете. Поэтому я попытался придать своим откровениям естественный и живой характер, насколько возможно реалистичный. <…> Я думал, что, объединив этот духовный процесс с фактами жизни, реальными событиями, я смогу избежать приторных общих мест. Вот почему я связал историю своего обращения с детскими воспоминаниями и особенно с тем моментом, когда оно и случилось в реальном, практическом смысле, – временем, проведенным в тюрьме. <…> Тюрьма стала тем временем, когда произошло мое обращение, и потому играет чрезвычайно важную роль[104]. <…>

Что касается набора рукописи, я могу уверить, что считаю его своей ошибкой. Было бы намного правильнее оставить ее в рукописном виде или набрать ее на машинке самому[105].

Написание текста знаменовало собой тонкую грань между преступным и невинным поведением. В качестве личных воспоминаний оно было допустимо; и все же, поскольку само его существование допускало прочтение, написанный текст был обречен. Иначе говоря, даже когда тайная полиция уже не требовала от подозреваемого полностью перенять собственную манеру изложения, то есть обличающее признание, ее сотрудники по-прежнему жаждали остаться его единственными читателями. И пусть Штайнхардта еще много лет назад окрестили «упорствующим враждебно настроенным элементом», а его тексты – безнадежно революционными, все это было простительно до тех пор, пока оставалось полностью изолировано от внешнего мира.

Попытка контроля и ослабления личных связей подозреваемого воплотилась в обязательной детали каждого досье: подробном перечислении лиц, контактирующих с подозреваемым и упомянутых в его делах. Этот список, составленный следователем, сверялся и правился сотрудником архива, который затем создавал регистрационные карточки учета на каждую фамилию. Как мы видели, еще в 1937 году Ежов настаивал на составлении подобных списков, подчеркивая важность обязательного включения в них близких родственников. Благодаря такому списку каждое дело становилось потенциальной отправной точкой для создания новых дел по принципу разветвляющегося дерева, которое берет начало из семейного, а затем угрожающе разрастается до «любых порочащих или близких контактов»[106]. Ведь именно контакты являются порочащими, будь они личными или любыми другими. Если переформулировать, криминализируется и преследуется здесь межличностное.

Человек мог самовыражаться, даже будучи заключен в стенах, нашпигованных подслушивающими устройствами. Ребенком я как-то подслушала, как друг моего отца признавался, что каждый вечер он идет домой, запирает все двери и окна, прячется в ванной и разражается бранью по отношению к режиму. Этот образ стал для меня, выросшей в Румынии в 1980-х годах, идеальной иллюстрацией этой безличной абстракции – «социалистического человека». Его проклятия наверняка педантично записывали. Но принимаемые им меры предосторожности, вероятно, убеждали слушавших в его безобидности. Этот последний рубеж скрытой свободы фактически подчеркивает циничную власть режима, которому не нужно было тратить ресурсы, чтобы раз и навсегда заклеймить всех критически настроенных индивидов, раз можно было позволить себе бесконечную слежку. Или, возможно, к 1980-м годам слишком много людей ругалось в своих ванных. В любом случае тайная полиция сделала максимум, чтобы отгородить воинствующих субъектов, поместив их в безнадежную изоляцию.

По поводу Фуко

Вектор моего анализа, направленный от показной театральности сталинской секретности и наказания, которое привычно доходило до физических пыток, к более изощренным практикам оперативной работы последующего периода, словно повторяет знаменитую дугу размышлений Фуко в книге «Надзирать и наказывать». На самом деле предложенная мною интерпретация ставит под сомнение ключевые аргументы Фуко. Самый очевидный из них – «хронологический вектор», который, как напомнила нам Лора Энгельштейн, никогда окончательно не опровергается тезисом Фуко:

…несмотря на стычки и сговоры, западные народы все-таки добрались от абсолютной монархии через просвещенный деспотизм Polizeistaat [полицеского государства] к либеральному государству, делегирующему власть через общественное самоуправление и контролирующему собственных граждан через управляющие механизмы автономной личности [Engelstein 1994: 224][107].

В Восточной Европе при наказании демонстративно стремились к выбиванию признаний различными крайними мерами, вроде пыток, и происходило это много позже наступления современности, которая, в хронологии Фуко, ввела более опосредованное проявление власти, нацеленное больше на дух, чем на тело индивида. Чтобы сократить эту временную несостыковку между историей Восточной Европы и теоретической моделью Фуко, можно возразить, что народы Восточной Европы поздно присоединились к процессу модернизации, из-за чего в XX веке проходили через то, что западные европейцы давно оставили позади. Тем не менее в действительности восточные европейцы все же выступили относительно вовремя: по крайней мере в том, что касалось полицейского надзора, Россия шла в ногу с Западной Европой до конца XIX века. Когда в 1937 году в советском уголовном делопроизводстве разрешили пытки, дело было не в том, что Советский Союз еще не разработал пенитенциарных методов. На самом деле, как мы увидим в главах четвертой и пятой, советский дискурс на протяжении чисток 1930-х годов откровенно ссылался, выборочно перенимая их, на дисциплинарные модели и поздней царской, и современной западной уголовной системы, одновременно используя их в качестве пугал, с помощью которых можно было максимально выигрышно представить советскую криминологию. Сминая линейный нарратив Фуко, советская и восточноевропейская история уголовной системы следуют по более сложной траектории, с выгодой для себя и по настроению вводя в обиход, используя, отбрасывая и вновь реанимируя определенные полицейские техники и задачи, а также соответствующие учения о природе человека. Таким образом, превентивные устремления советской криминологии сместили акцент с действий по идентификации и индивидуализации, которые, по Фуко, и определяют современную уголовную практику; вместо этого следствие занялось сопоставлением индивида со всеми криминальными персонажами, с какими только могло. Иными словами, вместо опознания подозреваемого и выделения его из толпы превентивная криминология больше занималась погружением индивида в толпу потенциальных преступников и врагов. Аналогичным образом забота о душе заключенного не потеснила интерес к его телу – вернее, в 1930-х годах задача по видоизменению души заключенного часто выполнялась посредством пыток по отношению к его телу. Противостоя любому линейному нарративу, история Восточной Европы напоминает нам, что мы никогда не останемся в безопасности, которую предоставляет современность, – ведь устаревшие виды наказания всегда могут вернуться, как это произошло в Советском Союзе в 1930-х годах или в США совсем недавно. Не отказываясь от некоторых замечательных мыслей Фуко, я все же хочу не следовать его линейности, а вовсе отказаться от нее. А это также значит отказаться от нашего привилегированного места в этом нарративе, надежно защищенного современностью, откуда можно оглядываться назад, на времена телесных наказаний, кажущиеся такими далекими, что их становится слишком просто использовать для достижения шокирующего эффекта, как это сделано в начальном абзаце «Надзирать и наказывать».

Если читать его как биографию, личное досье обнажает изменчивые взгляды тайной полиции на своих субъектов. Доведя полномочия биографа до крайности, она не остановилась на пассивном описании субъектов, а взялась за их перепридумывание. Это перепридумывание достигло пика в досье сталинской эпохи, для которых полиция составляла портрет индивида так, чтобы он соответствовал ее же криминальным клише. В признательной практике тех лет от жертвы требовалось пропустить эти клише через себя и стать автором собственного досье, а заодно и собственной новой криминальной личности. Составители досье более поздней эпохи отказались от показательной сталинской эстетики, изображавшей секретность и основывающейся на разоблачениях, наговорах и нашептанных признаниях. С распространением досье наблюдения дела эпохи, последовавшей за сталинской, переместили акцент с перековки на гиперреалистичное описание субъекта. В последние двадцать лет досье тайной полиции превратилось в биографию, имеющую целью тщательно зафиксировать и изолировать существование субъекта под своей обложкой.

Глава 2

«Мастер и Маргарита»

Досье тайной полиции на самого дьявола

Как исключительно важный жанр письма в советскую эпоху, досье тайной полиции отбрасывало длинную тень на литературу тех лет. В данной главе будет показано, что эта тень дотянулась даже до самого знаменитого образца романной формы 1930-х годов – «Мастера и Маргариты» Булгакова. Роман пронизан интертекстуальностью, и критики отмечали влияние на его персонажей, сюжетные линии и мотивы, в числе многого другого, Менипповой сатиры, творчества Данте, сюжета о Фаусте, Гоголя, русского православия, гностического и манихейского учений[108]. Между тем эпизоды «Мастера и Маргариты», над которыми нависла тень доминировавших письменных практик тех времен, вроде полицейских досье и цензуры, до сих пор не освещались. Мой анализ сложных взаимоотношений романа с досье тайной полиции направлен скорее на обогащение, чем на оспаривание существующих исследований интертекстуальности в романе. Аналогичным образом отслеживание перекличек романа с досье не имеет целью поставить под сомнение статус романа как важнейшего образца литературного сопротивления. Пожалуй, я стремлюсь продемонстрировать, что влияние досье тайной полиции можно обнаружить даже в романе, который посчитали настолько революционным, что впервые опубликовали, и то с сокращениями, только в 1966 году, спустя двадцать шесть лет после смерти его автора. В этом смысле под влиянием понимается целый спектр явлений, включая воздействие, давление, авторитет, произведение эффекта, нанесение ущерба, очарование, воодушевление, впечатление и импринтинг[109]. По аналогии, литература рассматривается как формируемая под влиянием досье тайной полиции, а заодно вопреки этому влиянию и на его фоне. Как и любая связь, устанавливаемая в этом литературном Вавилоне, связь «Мастера и Маргариты» с досье тайной полиции и цензурой «несет в себе не прямое уподобление и приравнивание, а лишь ассоциацию» [Гаспаров 1978:203], и все же внимание к этой связи позволяет подчеркнуть некоторые неразгаданные тайны романа.

Особые приметы дьявола в Москве 1930-х годов

Роман «Мастер и Маргарита» повествует о фантастических приключениях Воланда, называющего себя иностранным профессором и дьяволом, во время его пребывания в Москве 1930-х годов. Что стоит за этой невероятной историей? Описание Воланда рассказчиком прямо указывает на целый ряд источников. Несомненно, его дьявол восходит к библейскому, как в конечном итоге и любой дьявол. Но имеются и более актуальные источники: как сообщает рассказчик, первый портрет Воланда объединяет в себе «сводки», предоставленные «разными учреждениями» [Булгаков 1999: 159]. Хотя эти неназванные учреждения так и остаются безымянными, любой читатель тех лет догадался бы, о чем речь. И такая догадка подтверждается в романе впоследствии – мы узнаем, что тайная полиция лихорадочно составляет досье практически на каждого персонажа или учреждение, имеющих даже отдаленное отношение к делу Воланда. И действительно, уж тайная полиция точно не преминула бы отчитаться по поводу визита дьявола в Советский Союз. На самом деле тайная полиция отчиталась бы по поводу визита любого иностранного профессора. И в процессе написания отчета даже самый обычный иностранный профессор каким-то фантастическим образом наверняка обзавелся бы злодейскими чертами. Его связали бы со множеством невероятных происшествий, которые были бы классифицированы как преступления. И это, конечно, были бы не простые преступления, а преступления, немыслимым образом нарушающие общественный порядок. Иными словами, профессора бы демонизировали. Демонизировали бы в свойственной эпохе манере, так чтобы вымысел соответствовал определенному типу советского демона – иностранца, то есть по определению шпиона. Или, как тут же предположил первый московский собеседник Воланда, тот мог оказаться даже вернувшимся эмигрантом, идеальным воплощением советского страха – своего, обернувшегося чужим[110]. И пусть история Воланда выделяется на фоне целого пантеона демонов литературных, она прекрасно вписывается в тысячи других небылиц о демонизированных иностранцах, эмигрантах, профессорах и обывателях, заполнявших досье тайной полиции той эпохи.

Не только сюжетно история Воланда перекликается с сюжетами полицейских дел того времени (демонизированный иностранец приезжает в Москву), но даже манерой повествования она напоминает современные роману досье полиции. Знаменитое первое описание Воланда проливает свет на особенности этой повествовательной манеры и заслуживает того, чтобы быть процитированным целиком.

Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй – что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было.

Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.

Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой, словом – иностранец [Булгаков 1999: 159] (Курсив мой. – К. В.).

Курьезные несоответствия между этими сводками могут заслонить собой тот факт, что объединяет их кое-что в высшей степени странное. Из множества деталей, которые можно ухватить, описывая человека, в первых двух сводках необъяснимым образом выбраны три весьма необычные: рост (маленький/ громадный), зубы (золотые / платиновые коронки) и хромота (на правую/левую ногу). Третья сводка, хоть и самая краткая, дает больше всего информации, объясняющей саму странность первых двух. Она «лаконически сообщает, что особых примет у человека не было». Так вот что эти две странные сводки пытались сделать – отчитаться относительно особых примет! И действительно, в чем все три описания Воланда сходятся, несмотря на очевидные различия, – это попытка ответить на вопрос, который можно легко додумать, отталкиваясь от особенностей сообщаемой ими информации: имеются ли у него какие-то особые приметы (вроде отклонений от нормы в плане роста, вставных зубов, хромоты)? Упоминание особых примет субъекта может и не помочь в его идентификации, зато сразу же идентифицирует учреждение, подобными описаниями оперирующее, как полицию. А язык сводок подтверждает эти подозрения о природе делающих сводки учреждений.

Полицейские анкеты не просто описывают, а, скорее, формируют своих субъектов задаваемыми вопросами. К примеру, как пишут в одном учебнике по криминологии, в то время как «обычные люди воспринимают черты лица комплексно, если какая-то не выделяется явно», то анкеты полиции отказывают в таком привычном взгляде и вместо этого заставляют респондентов воспринимать тело подозреваемого фрагментарно, выделяя и рассматривая те или иные его части (вроде ушей или носа) и особые приметы [Osterburg, Ward 2000:201]. Респонденты, будь то свидетели, жертвы или сотрудники полиции, вносят и свой вклад в эту разработку образа подозреваемого, транслируя собственные личные интересы, предубеждения и страхи. В какие-то моменты истории цвет кожи подозреваемого перекрывал большую часть остальных характеристик, в другие такую же роль играли класс, происхождение или акцент. На описании Воланда отразилась одна конкретная перемена в профиле подозреваемого, произошедшая в 1930-х годах в Советском Союзе, когда недоверие стали испытывать «к определенным этническим группам и иностранцам» [Fitzpatrick 2005а: 24]. Также в его портрете прослеживаются характерные страхи того времени. Посади склонных к подозрительности фланеров с Патриарших прудов за стандартную анкету ГПУ, и из суммы их ответов наверняка возникнет образ подозреваемого как не менее странного персонажа, чем Воланд. Вот и список пунктов, которые, естественно, служат маркерами того, что следует отслеживать и запоминать для создания словесного портрета советского гражданина: «…отличительные приметы (физические недостатки, увечья, травмы), дополнительные характеристики (растительность на лице, бородавки, лишние пальцы, метки, волдыри, шрамы, необычные движения тела, лысина, асимметрия лица, разноцветные глаза и прочее)»[111]. Можно себе представить, как паниковал свидетель, опасаясь, что его бдительность и чутье посчитают недостаточными, если по слишком многим пунктам ему будет нечего сказать, и додумывая то хромоту, то золотой зуб, ну и, для красоты, асимметрию лица (разноцветные глаза, да еще с черными бровями, одна выше другой). Тут уже задача следователя – соединить эти разношерстные показания, среди которых многие справедливо будут признаны «никчемными», в более-менее связный словесный портрет. Как отмечает в своем анализе стилистики словесных портретов Кристиан Фелин, ««le portrait parlé… не содержит ничего, кроме индивидуальных черт, выходящих за рамки нормы». В итоге, совсем как в случае Воланда, «словесный портрет является вербальным эквивалентом карикатуры» [Pheline 1985: 119].

Работа следователя с текстом удивительно близка к тому, что делает наш рассказчик. Начнем с того, что у него имеется доступ к сводкам на Воланда, а также общие с ними стиль и задачи. В третьем абзаце процитированного ранее фрагмента он не без гордости помещает на место какофонии различных сводок свое собственное, заслуживающее доверия резюме. При возможности рассказчик просто комбинирует данные сводок: так, он решает коллизию с зубами Воланда, золотыми в одном отчете и платиновыми в другом, заявляя, что у Воланда на одной стороне – золотые зубы, а на другой – платиновые. Это косвенное подтверждение его возможностей выходить за рамки ограниченной точки зрения одного наблюдателя, легкий намек на вездесущность. Где только можно, рассказчик с пеной у рта и надменностью отстаивает истинность собственной подачи фактов, не давая разумного объяснения своего преимущества. Благодаря слиянию изобретательной переработки информации и ораторских усилий его версия произошедшего выглядит авторитетной для читателя.

С такой заметной челюстью, перекошенным ртом и разноцветными глазами, которые подчеркиваются черными бровями одна выше другой, Воланд силами рассказчика предстает карикатурным словесным воплощением некоторых особых примет, странных для его времени, включая асимметрию лица и глаза разных цветов, а также маркеров нездешности, от заграничных ботинок до периодически пропадающего акцента, так обескураживающего собеседников Воланда. Вдобавок наш рассказчик помечает даже не столь уж особые приметы Воланда тем же узнаваемым языком, который порой сводится до чуть ли не расшифровки односложных ответов на полицейский опрос: «По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет». И знаменитое завершение портрета – «словом – иностранец» – вызывает в памяти навешивание ярлыков, которым обычно заканчивали объемные, абсурдные, противоречивые досье, помещая человека в ту категорию, которая на данный момент была выбрана козлами отпущения; в нашем случае – иностранцев.

Прототипы писателя: безумцы, апостолы и следователи тайной полиции

Наш рассказчик сам намекает на сходство собственного писательского труда по объединению различных кусочков истории Воланда с деятельностью тайной полиции по расследованию его дела. И причина не в том, что ему не с кем было себя сравнить из авторов в традиционном понимании, коих и в его собственном романе достаточно. Ведь в «Мастере и Маргарите» отслеживается судьба сразу нескольких писателей и анализируются их писательские приемы. Пообещав бросить поэзию, Иван Бездомный садится за написание донесения в тайную полицию. В своем отчете Иван пытается собрать обрывочные воспоминания о Воланде в связный рассказ. И если Иван полагается преимущественно на то, чему сам был свидетелем, то Мастер, сосед Ивана по психиатрической клинике, опирается по большей части на информацию из исторических архивов и на силу воображения, чтобы написать исторический роман об Иисусе. Третий писатель в романе, Левий Матвей, работает в жанре неизбежно недостоверного свидетельства, следуя за Иешуа и набрасывая на пергаменте сказанное им. Наш рассказчик будто бы знаком с техникой каждого из них. Он даже включает в свое повествование длинные фрагменты их текстов, но сам никогда не ограничивается каким-либо одним из их подходов. Никто из писателей в романе не предлагает литературную модель для объединения историй, рассказанных с разницей в тысячи лет такими разными авторами, как дьявол, певец режима, историк на пенсии и апостол. Подобное объединение остается атрибутом нашего рассказчика. Тем не менее в определенный момент в романе рассказчик описывает усилия двенадцати следователей, которые, как и он сам, занимаются делом о визите в Москву иностранного профессора, «собирая, как на спицу, окаянные петли этого сложного дела, разбросавшиеся по всей Москве» [Булгаков 1999: 465]. Рассказчик и двенадцать следователей пользуются одной и той же лоскутной техникой, сшивая воедино обрывки истории Воланда. Кроме того, рассказчик имеет доступ не только к доступным общественности результатам их работы, но и к документам, являющимся конфиденциальной информацией из архивов, как, например, «важный материал», полученный следователем из показаний Ивана о Воланде [Булгаков 1999: 467].

Так наш рассказчик – следователь тайной полиции? Его недомолвки и, даже в большей степени, манера изображать своего героя в стиле, несвободном от узнаваемых признаков полицейской анкеты, не дают оснований отрицать такую возможность. Еще один вариант – писатель или, как было распространено тогда, графоман, который пользуется своими связями в тайной полиции, чтобы придать значения своему малоубедительному тексту и самому себе[112]. В Москве 1930-х годов эти вероятности в общем-то не исключали друг друга; наоборот, они объединялись в странном гибриде, авторе – агенте тайной полиции[113]. Булгаков был лично знаком с одним из первых представителей этой странной породы советского писателя. В 1928 году, когда он пытался начать свою литературную карьеру, Булгаков получил предложение отредактировать тексты Ф. Я. Мартынова, следователя тайной полиции, который вообразил себя сочинителем рассказов, основанных на следственных делах. В отличие от Бабеля, внесшего существенную правку в текст Мартынова, Булгаков ограничился парой исправлений грамматических и стилистических ошибок. Эти правки – следы пересечения не только конкретных индивидов, но и различных типов советского писателя. С одной стороны, молодой интеллигент с компрометирующим буржуазным прошлым, изо всех сил пытающийся стать писателем в новом и весьма враждебно настроенном литературном мире. А с другой стороны – само воплощение нового режима, следователь тайной полиции, также жаждущий завоевать мир литературы, который настолько к нему расположен, что дает в помощь сразу двух блестящих писателей для полировки шероховатостей его прозы. Редакторские правки свидетельствуют о странной иерархии: с одной стороны, Булгаков признается лучшим стилистом, но это признание обеспечивает его только обслуживающей функцией при едва зародившейся новой породе советского писателя – следователе. Написание следственных дел, даже перегруженных ошибками, оказывается более значимой предпосылкой для того, чтобы стать советским писателем, чем наличие хорошего стиля. На какое-то время следовательский опыт дает Мартынову преимущество перед Булгаковым на московской литературной сцене.

Но лишь на какое-то время, так как рассказы Мартынова, по неизвестным причинам, так и не были напечатаны. Между тем сама фигура особиста-писателя не была отправлена на полку вместе с ними. Наоборот, следователь тайной полиции как писатель стал феноменом 1930-х годов благодаря удивительной фигуре Л. Р. Шейнина. Шейнина взяли в штатные следователи, когда он только делал первые шаги своей писательской карьеры, учась в Литературном институте. Высказав опасение, что карьера в уголовном делопроизводстве будет препятствовать его мечте посвятить свою жизнь литературе, Шейнин узнал от более опытного коммуниста, что честолюбивому автору работа в органах пригодится куда больше диплома литературных курсов[114]. Со временем Шейнин стал понимать, в чем заключалась мудрость его наставника, осознав, что «в работе следователя есть много общего с писательским трудом. Ведь следователю буквально каждый день приходится сталкиваться с самыми разнообразными человеческими характерами, конфликтами, драмами», благодаря чему он приходит к удивительному пониманию человеческой психологии [Шейнин 1984: 6–7]. Являясь связующим звеном между его криминалистической и литературной деятельностью, психология на протяжении всей его жизни оставалась увлечением Шейнина, даже сотрудничавшего какое-то время со знаменитым русским психологом А. Р. Лурией в разработке первого детектора лжи [Ершов 2006]. Шейнин быстро сделал в сыске поразительную карьеру. Он расследовал самое известное политическое дело своей эпохи, убийство С. М. Кирова, помогал А. Я. Вышинскому в проведении показательных процессов 1930-х годов и был избран представителем Советского Союза для участия в Нюрнбергском процессе. Будучи ответствен за отправку в лагеря множества людей, он и сам дважды отправлялся отбыть лагерные сроки, но чудесным образом относительно быстро умудрялся выходить на свободу. Хотя он долго отказывался говорить о своем пребывании в лагерях, в итоге все же рассказал другу невероятную историю своего первого заключения [Ефимов 1999]. По словам Шейнина, его первый срок был связан с убийством С. М. Михоэлса, выдающегося руководителя еврейского театра и лидера еврейской общины. Привлеченный к расследованию дела Михоэлса, Шейнин вскоре понял, что автокатастрофа, считавшаяся причиной его смерти, была просто прикрытием убийства Михоэлса ОГПУ Его вывод по этому делу, как говорят, вызвал гнев Сталина и закончился ссылкой в лагерь. Отличный был бы сюжет для киносценария или пьесы Шейнина. Между тем в своем литературном творчестве Шейнин предусмотрительно обратился к своей наименее важной следственной работе: он решил сконцентрироваться не на руководителях большевистской партии, которых разрабатывал и обвинял, а на обычных ворах, встреченных им за свою карьеру. Его рассказы, которые стали публиковать еще в 1928 году и регулярно печатали в главных газетах тех лет, «Правде» и «Известиях», в 1938 году были объединены в ставший бестселлером сборник под названием «Записки следователя». Его называют одним из отцов детективного жанра, и он является сценаристом первого советского детективного фильма – популярной картины «Ошибка инженера Кочина». Шейнин продолжал свою двойную деятельность в качестве следователя-писателя до 1953 года, когда после второго лагерного срока решил «полностью» перейти «на литературную работу». Широко известный популярный писатель, Шейнин также был своим среди советской литературной, театральной и кинематографической элиты, включавшей в себя Исаака Бабеля, Григория Александрова, Василия Гроссмана, Романа Кармена и многих других, кто считал себя его другом [Ефимов 1999][115].

Зная не понаслышке об интригах и иерархии московского литературного мира, Булгаков наверняка был с Шейниным знаком, как минимум слышал о нем. В любом случае благодаря работе над прозой Мартынова Булгаков стал одним из первых писателей, вошедших в столь близкий контакт с прототипом будущего успешного советского автора – следователя-писателя. Уже упоминалось, что на момент знакомства с творчеством Мартынова Булгаков сильно заинтересовался криминальными темами [Chentalinski 1996: 25–26]. Но еще больше интригует возможное влияние такого близкого общения с новым типом советского писателя, автором-следователем, на молодого Булгакова, стремящегося стать видной фигурой в литературных кругах, казавшихся неприветливыми, даже враждебными по отношению к интеллигенту с прошлым белогвардейца. С интересом наблюдая за разнообразными героями (одни появлялись, чересчур многие пропадали) склонных к непостоянству литературных подмостков Москвы, Булгаков проследил за набирающей обороты популярностью следователя-писателя, от сомнительных начинаний Мартынова до заметных политических и финансовых успехов Шейнина. И хотя «Мастер и Маргарита», конечно же, не досье, а роман, отсылки его рассказчика к источникам в тайной полиции воспроизводят реальный феномен того времени – фигуру следователя-автора и использование им следственных дел в качестве основы для литературного творчества – основы, которая должна была придать написанному достоверность, а также особый вес и налет элитарности (по-английски cachet).

И хотя рассказчик тратит немало сил, опровергая и пряча свои связи с тайной полицией, полностью их раскрыть все равно нельзя, потому что, как предполагает этимология английского слова cachet, покоится эта принадлежность к избранным на секретности. Корень его мы находим во французском глаголе cacher, то есть «прятать», или существительном cache, которым обозначают как саму тайну, так и тайник, где она скрыта. Соответственно, cachet также может означать «покрытие из мастики, желатина или других съедобных материалов», заключающее в себе горькое содержимое лекарства или, если проводить аналогию, – сюжета[116]. В отношении письма, как в словосочетании lettre de cachet («письмо-приказ с королевской печатью»), cachet обнаруживает взаимосвязь между секретностью и властью, зачастую репрессивного характера, так как изначально это понятие употреблялось для обозначения письма за печатью французского монарха, которое содержало в себе приказ об изгнании или заключении под стражу. Но едва ли были времена, когда престиж был бы так же связан с секретностью, а секретность обладала бы таким же престижем, как в Москве 1930-х годов. И раз уж слово cachet изначально значило еще и «печать или отличительный знак», в этот период не существовало печати, которая ярче обозначала бы избранность, чем «совершенно секретно» – опознавательный знак тайной полиции [Oxford English Dictionary 2008]. Секретность лежала в ту пору в основе всего, поэтому, сколько бы наш рассказчик ни демонстрировал свои связи с тайной полицией, это остается лишь предположением, потому что такие связи никогда нельзя в полной мере подтвердить или безошибочно доказать. И тем не менее именно эта повисшая в воздухе тайна, эта тщательно создаваемая атмосфера секретности и связывает текст нашего рассказчика с творчеством тайной полиции убедительнее всего.

Связь рассказчика с тайной полицией может фактически обернуться тем давно утраченным звеном, необходимым для решения величайшей загадки романа: тайны его повествовательного многоголосья. Ведь роман как целое действительно похож на мозаику, собранную из отдельных фрагментов различных историй[117]. Одни рассказаны дьяволом, другие привиделись сумасшедшему поэту, какие-то таинственным образом добыты из неопубликованного и впоследствии сожженного романа, а некоторые записаны Левием Матвеем. Вот почему эта нарративная мозаика и привлекла в романе наибольшее внимание литературоведов[118]. Дискуссия вокруг многоголосия нарративов, в основном посвященная поиску «настоящего, скрытого рассказчика», породила множество версий, но не привела ни к каким «подрывающим основы выводам» [Ericson 1991: 11]. Таинственный рассказчик романа собирает все разнообразие историй во внятный, пусть и стилистически несогласованный текст. Он неубедительно объясняет, как получил доступ к столь неожиданным источникам. Более того, он никогда не сглаживает не стыкующиеся между собой фрагменты головоломки – наоборот, дразнит, привлекая к ним наше внимание. Вместо того чтобы раскрыть тайну множественных нарративов, рассказчик намеренно ее охраняет. Словно в отместку за отказ в сотрудничестве, исследователи будто сговорились оставить и мысли о нем. Вместо этого они предлагают на роль «настоящего рассказчика» одного из персонажей романа – обычно либо Ивана Бездомного, либо Мастера[119]. Между тем подобные дерзкие решения нарративной загадки рискуют обесценить стилистические особенности текста как целого и сузить его характерную неоднородность до одного всеобъемлющего голоса. Версия о некоем следователе-рассказчике, который собирает различные тексты, имеющие отношение к делу Воланда, в последовательный, хоть и стилистически неровный рассказ, согласуется с искусно собранной мозаикой множественных нарративов, одновременно возвращая наше внимание к рассказчику главному, хоть и упорно замалчиваемому.

Цензура и сила слова

Пересечения Булгакова с тайной полицией продолжились и после окончания работы над рассказами Мартынова – все то время, что он писал «Мастера и Маргариту», то есть с 1928 года до самой смерти в 1940 году, на протяжении двенадцати лет, на которые пришлись конец послаблений НЭПа и пик террора. Зловещие шаги агентов тайной полиции, которые слышатся героям романа, населяющим художественную версию настоящей квартиры автора на Большой Садовой улице, 10, действительно раздались в 1934 году, когда в том самом доме арестовали Мандельштама [Curtis 1996]. Притеснения самого Булгакова тайной полицией и правящей верхушкой описаны подробно, поэтому неудивительно, что, как заявляет Джули Куртис, «роман “Мастер и Маргарита” переполнен аллюзиями на полицейское государство». Просто последовательное перечисление Куртис этих аллюзий занимает несколько страниц. Среди примеров – нездоровое «недоверие к иностранцам», предложение сослать Канта на Соловки, «необъяснимые» исчезновения, «многочисленные аресты» и сон Босого с «постановочным процессом» [Curtis 1996:222–223]. И многое еще можно было бы добавить: близкие «рабочие» отношения между психиатрической клиникой и ОГПУ, в большей или меньшей степени добровольные показания, доносы, допросы и пытки. Раз столько аллюзий очевидно для нас, современники могли провести еще больше параллелей. Как убедительно демонстрирует Куртис, «контролирующее присутствие ОГПУ обозначается преимущественно эвфемизмами», которые мы можем пропустить, а большинство читателей тех лет точно бы опознало [Curtis 1996: 222][120]. Например, «штаб ОГПУ раз за разом обозначается туманными формулировками, такими как “там” или “в другом месте”» [Curtis 1996:223]. История двух безымянных гостей на балу Воланда, в которой один «велел своему знакомому, находящемуся от него в зависимости, обрызгать стены кабинета ядом» [Булгаков 1999:404], возможно, не отзовется в нас, но, по мнению Ламперини и Пайпер, «этот сюжет сразу же считывался современной автору аудиторией» – ведь подобное обвинение было выдвинуто в 1938 году против смещенного главы тайной полиции Г. Г. Ягоды, который якобы приказал подчиненному отравить кабинет своего преемника Ежова [Piper 1971: 146; Lamperini 1986][121]. Куртис проницательно, хоть и мимоходом, отмечает, что «духом полицейского государства пропитано даже безучастное бахвальство московских глав, отчасти издевательски изложенных языком полицейского рапорта» [Curtis 1996: 223][122]. Я утверждаю, что тайная полиция не просто снабжает роман любопытными сюжетами, темами и поводами для необязательных шуток над «языком полицейского рапорта». Нет, тень тайной полиции в значительной мере определяет стиль написания романа – от местами странной пунктуации и самых изобретательных повествовательных приемов до постановки принципиального вопроса о месте и значении слова.

Поскольку его пьесы яростно атаковали в прессе, коверкали цензурой и нередко снимали со сцены, Булгаков так насмотрелся на готовность цензоров лишить его возможности зарабатывать на жизнь и писать, что попросил разрешения покинуть страну, в которой его существование в качестве писателя было «немыслимым». И хотя Булгаков пострадал от цензуры особенно сильно, одинок в этом он точно не был. В пору его работы над «Мастером и Маргаритой» усиление цензуры затрагивало один за другим высшие круги литературных, религиозных и научных областей. В то же время определенные слова набирали все больший вес: как мы увидели в предыдущей главе, в досье тайной полиции слова не столько описывали их, сколько существенно влияли на жизни индивидов, а то и ставили на них точку. Подобные различия во власти, которой обладало слово, являются той осью, вокруг которой вращается «Мастер и Маргарита». С одной стороны, роман наглядно изображает крах авторитета слова как базовой единицы литературного и религиозного дискурса в мире, где правят цензура и атеизм. В поисках пути выхода из кризиса авторитетов роман лишает силы слова то, что ею еще обладает (и даже в избытке): досье тайной полиции.

Роман начинается с акта цензуры. Первый диалог, между редактором Берлиозом и молодым поэтом Иваном Бездомным, строится вокруг «критики» поэмы об Иисусе Христе. Редактор «заказал поэту для очередной книжки журнала большую антирелигиозную поэму», а тот, «к сожалению, ею редактора нисколько не удовлетворил» [Булгаков 1999: 158][123].

Так он описывает «основную ошибку поэта»:

Иисус в его изображении получился ну совершенно как живой, хотя и не привлекающий к себе персонаж. Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем – простые выдумки, самый обыкновенный миф [Булгаков 1999: 158].

Основанием для цензуры Берлиоза явилась сама идея, определяющая, пусть даже неосознанно, весь текст, а не его многословие, которое он только поощряет. Берлиоз выходит за рамки стереотипа о недалеком цензоре, чья работа состоит только в удалении нежелательных пассажей. Он прежде всего «красноречив», и эта черта не случайна, а принципиальна для его деятельности в качестве редактора-цензора. Пытаясь утешиться после гибели Берлиоза, Иван говорит себе: «Ну, будет другой редактор и даже, может быть, еще красноречивее прежнего» [Булгаков 1999: 259]. И действительно, Берлиоз готов сохранить слова Ивана при одном условии: они должны потерять свое наполнение и историю, превратившись в миф. И если Берлиоз расстался с жизнью уже к концу эпизода, то его цензорская модель просуществовала еще более половины столетия. В 1989 году, всего за несколько месяцев до свержения режима Чаушеску в Румынии, другой подвергшийся цензуре писатель, Стелян Тэнасе, так описал механизмы и последствия эры красноречивой цензуры:

Цензура – это господство не просто лжи, а именно что вымысла и фантастического в обществе и государстве. Все является ложью. Но уже создан следующий уровень – иная реальность. Цензура уже не ограничивается запретами, удалением определенных фраз и т. д. Она требует создавать мифы, сюжеты и т. п., которые проецирует (словно кино на экране) на реальность. Мы прожили в этом вымысле пятьдесят лет, в мистифицированной реальности, где правду и ложь распознать нельзя [Tanase 2002: 158–159].

Таким образом, роман Булгакова начинается в тот ключевой момент, когда поэма Ивана о Христе подвергается цензуре, а красноречивое мифологизирование Берлиоза идет полным ходом. Иван молчит: «Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, являлось новостью, внимательно слушал Михаила Александровича… и лишь изредка икал» [Булгаков 1999: 158]. Вот тут-то и появляется Воланд и пытается продемонстрировать седьмое доказательство существования Бога, сразу словом и делом. Рассказчик преданно следует за ним, силясь не только рассказать удивительную историю, но и убедить читателя в ее правдивости. И все же рассказчик с Воландом, кажется, прекрасно понимают сложность этой задачи. И правда, едва начинается роман, и тотчас материализуется дьявол, только усложняя процесс победы над скепсисом. В свое первое появление Воланд пытается нейтрализовать нападки Берлиоза на поэму Ивана и доказать существование Иисуса, рассказав о его встрече с Понтием Пилатом. Но каким бы блистательным рассказчиком ни был Воланд, убедить его слушателей едва ли удастся. Берлиоз высказывает свои сомнения относительно правдивости истории, приравнивая ее к апокрифу. Вместо того чтобы получить признательность за рассказ столь необычной истории, Воланд лишь убеждает двух литераторов в том, что является безумным иностранцем, которого надо сдать милиции или отправить в сумасшедший дом. Воланд не только не спасает находящуюся под угрозой уничтожения идею, лежащую в основе поэмы Ивана, но и присутствует при дискредитации собственной истории.

Поскольку Иван и Берлиоз даже не думают воспринимать всерьез его аргументы, касающиеся Бога и дьявола, Воланд характеризует их полемическую стратегию следующим образом: «…чего ни хватишься, ничего нет!» [Булгаков 1999: 192]. Его попытка развеять скепсис при этом начинается с критики лишенных своего смысла слов, которая со временем приведет к настоящей реформе московской манеры выражаться. Изначально фразочки вроде повторяющегося в романе рефреном «черт знает» или выражения Маргариты «дьяволу бы я заложила душу» [Булгаков 1999: 360] обладают статусом, которым Берлиоз еще только мечтает наделить все слова: лишенных смысла клише. В результате же визита Воланда эти слова резко трансформируются. Вернув своего возлюбленного благодаря визиту к дьяволу, Маргарита отвечает на опрометчиво брошенную Мастером фразу «это черт знает что такое, черт, черт, черт!» словами: «Ты сейчас невольно сказал правду… черт знает, что такое, и черт, поверь мне, все устроит!» [Булгаков 1999: 493]. Эта вера разделяется читателем, только что ознакомившимся с предыдущей главой, в которой «судьба Мастера и Маргариты определена» была Воландом. На протяжении всего романа Воланд лишает символического смысла метафоры и клише, выступая в качестве обозначаемого пустых прежде фраз.

Дьявол неравнодушен к буквальному, но, столкнувшись со сложностями убеждения современных москвичей в правдивости своих слов, он не чурается философствования. Раз его рассказ об Иисусе и Пилате был встречен отрицанием и насмешкой, дьявол извлекает урок и меняет тактику. Впредь он будет доказывать существование Бога, апеллируя к его традиционному оппоненту – дьяволу. Такое использование опосредованного агента иллюстрирует обращение дьявола к конкретному стилистическому приему – литоте. Фигура речи, в которой утверждение выражается отрицанием его противоположности (как слово «небесцензурный» означает «отцензурированный»), литота комплексно привязана к определенному времени. Обращение к литотам следует за осознанием Воландом особой уязвимости его истории в современном мире, совсем как текста Ивана еще до цензуры Берлиоза и заявления москвичей о своем атеизме. Майкл Холквист обращает внимание на практику интерпретации литот, порожденную цензурой: «…неизбежно акцентируя то, что отрицается, цензура определяет себя своего рода литотой, радикальной формой мейозиса с политическим оскалом» [Holquist 1994: 15]. Цензура оставляет следы не только на (терпящем крах) авторитете слова, но и на построенной на литотах реакции Воланда на поставленную перед ним задачу.

Таким образом, в основе романа лежит отсутствие, а именно павший жертвой цензуры текст Ивана – поэма об Иисусе, которую никогда не прочитают. Начинается роман с отсутствующего текста, отвергнутого цензурой, совершенно не случайно: на всем его протяжении между строк угадывается множество порезанных или изуродованных текстов. Роман Мастера, отрывки из которого вставлены в общее повествование, – наиболее яркий пример; ведь попытки опубликовать его обернулись катастрофой, первым шагом на пути его автора в сумасшедший дом. Когда Мастер отнес роман редактору, тот посмотрел так, словно у него «щека была раздута флюсом», и поинтересовался, кто Мастера «надоумил сочинить роман на такую странную тему» [Булгаков 1999: 284]. Подразумеваемое этой размытой формулировкой вскоре оказалось прояснено в потоке статей, клеймящих наконец-то опубликованный отрывок романа как «апологию Иисуса Христа» [Булгаков 1999: 285]. Вопрос, которым задавался каждый, – как такое вообще удалось этому «богомазу, который вздумал протащить (опять это проклятое слово!) ее в печать» [Булгаков 1999: 285]. Роман Мастера фактически вызвал громкий цензурный скандал, настолько громкий, что Иван помнит его и годы спустя. А ведь этот роман – уже второе произведение об Иисусе Христе (и Пилате), отсутствие которого фиксируется в тексте Булгакова. Две другие главы романа Мастера вкупе с подробным описанием тех перипетий, которые привели к утрате остального текста, еще более усиливают образ уязвимого, оскверненного произведения. Неспособный противостоять скепсису своих читателей, текст, как и его автор, оказывается их жертвой.

Цензура добирается и до слова Божьего и текста Евангелий, что становится ясно из разговора Иешуа с Пилатом:

…ходит, ходит один [Левий Матвей] с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал [Булгаков 1999: 171].

Левий Матвей, быть может, и старается продемонстрировать преданность, но, как полагает рассказчик, записывает он то, что слышит и понимает, а не то, что проповедует Иешуа. Не попавшие на пергамент Матвея слова Иешуа потеряны навеки, а доверие к Евангелию в корне подорвано. Вмешиваясь в работу над ним, цензура, вездесущая, пусть и невольная, ставит под сомнение саму идею универсального, уникального священного языка и подменяет оригинал, теперь скомпрометированный, апокрифом[124]. Таким способом цензура подчеркивает нехватку легитимирующего текст авторитета в лице Бога или главенствующей системы и оставляет текст беззащитным перед собственным вмешательством – таким прочтением, которое вправе этот текст изменять.

Едва прослеживаемые у разных, часто неопознаваемых рассказчиков, эти последовательности пострадавших от цензуры текстов, частичное отсутствие которых многократно упоминается, а вызвавшие нарекание отрывки собраны вместе, чтобы стать «Мастером и Маргаритой», придают роману вид палимпсеста. Вот почему кризис, вызванный воздействием цензуры на другие тексты (Мастера, Ивана и Иешуа), помещается в самое сердце романа, подрывая саму идею полного, достоверного и заслуживающего доверия произведения, как и авторства в традиционном понимании этого слова. Привлекая внимание к многочисленным отрывочным, недоступным, отредактированным и искаженным нарративам, роман будто возвращается к обсуждению статуса текста.

«Фантастическая реальность» сталинской эпохи и ее литературные воплощения

Взявшись рассказывать историю, мораль которой, по мнению заслуживающего доверия героя, исключительно в том, что «он [Иисус] существовал и больше ничего», сам рассказчик оказывается ограничен языком, который, как знают по собственному опыту все писатели в романе, ненадежен, легко поддается влиянию и не вызывает доверия [Булгаков 1999:167]. Сюжет с Левием Матвеем доказывает, что этот кризис не нов. И выход из него не нов, а уже подсказан чертом, привидевшимся Ивану Карамазову: «И наконец, если доказан черт, то еще неизвестно, доказан ли бог? <…> Это в бога, говорю, в наш век ретроградно верить, а ведь я черт, в меня можно. <…>…кто же в черта не верит» [Достоевский 1976: 71–72, 76]. И этот знаменитый черт тоже во многом опирается на литоты, которые называет «особой методой». Он использует ее, чтобы убедить скептически настроенных современников в своем существовании. Он утверждает, что его на самом деле не существует, но, говоря об этом, заставляет аудиторию поверить ровно в обратное[125]. Стараясь нарисовать максимально убедительную и «реалистичную» картину того света, черт особенно останавливается на одном учреждении – на тайной полиции: «…сплетен ведь и у нас столько же, сколько у вас, даже капельку больше, а, наконец, и доносы, у нас ведь тоже есть такое одно отделение, где принимают известные “сведения”» [Достоевский 1976: 78]. Собеседник Ивана намекает на существование Бога, подробно рассказывая о той форме сверхъестественного, которую считает наиболее правдоподобной: о черте и о тайной полиции. Быть может, дьявол и оказался в Москве в 1930-е именно потому, что это идеальное место, где можно воплотить его идеи касательно литот и тайной полиции.

Как «столица рационализма», Москва теснит сверхъестественное, обрекая буржуазный читательский и творческий интерес к декадентской фантастической литературе на подмену соцреализмом. И все же своего рода фантастика в ней есть: «…сама фантастическая реальность была порождена сталинской эпохой, летающие тарелки стали вехой истории. <…> Сама жизнь оказалась фантастической, и, чтобы соответствовать, приходилось обращаться к фантастическому», – заявлял А. Д. Синявский. Он даже называл «Мастера и Маргариту» «единственным произведением, ухватившим саму природу» фантастического, которое вырвалось из ночного мира, придуманного Сталиным [Nepomn-yashchy 1991: 9, 20]. Эдвардс в своем анализе иррационального в творчестве Булгакова, от «Дьяволиады» (ранней повести о дьяволе) до «Мастера и Маргариты», рассуждает в том же ключе, утверждая, что «фантастические события естественным образом вырастают из абсурдности повседневности в неразберихе, последовавшей за революцией» [Edwards 1982: 138]. Эдвардс полагает, что доносы, исчезновения и казни служат в «Мастере и Маргарите» связующим звеном между реальностью и фантастикой.

Фантастика сталинизма дает новый толчок развитию жанра, который популярно описан Цветаном Тодоровым. Этот жанр «порождает ощущение беспокойства относительно заведенного порядка вещей», выходя за рамки книжного мира и формируя повседневную реальность. Более того, он сеет «глубинный страх и ужас», утверждая «существование неведомых миров и сил» не только в глазах отдельного читателя, но и для общества в целом [Todorov 1975:34]. Воланд приспосабливает сверхъестественную составляющую полицейского государства, используя это последнее, невероятно опасное отклонение от рационализма, чтобы «протащить» собственную версию фантастического с целью убедить москвичей в существовании Бога. Применяя метод Воланда в своей литературной работе, рассказчик живо перенимает тип письма и прочтения, обусловленный подобной фантастикой, чтобы легитимировать вызывающий сомнения текст. Рассмотрение «Мастера и Маргариты» параллельно с досье самого Булгакова, унаследованным КГБ от ЧК, обнаруживает поразительную схожесть в организации повествования.

Личное досье Булгакова

Реконструкция личного дела Булакова на основании документов, добытых из КГБ, демонстрирует типичное содержимое писательского досье: несколько копий его дневника и повести «Собачье сердце», отчеты информаторов и сводки слежки, расшифровки двух пережитых Булгаковым допросов, а также записи и постановления ОГПУ[126]. Улов куда необычнее – два письма Булгакова, адресованных непосредственно в ОГПУ[127]: в одном он требует вернуть конфискованные рукописи, а во втором – «не отказать направить на рассмотрение Правительства СССР мое письмо от 28 марта 1930 г.» [Шенталинский 1995: 104, 113]. Упомянутое письмо – отчаянный крик души, в котором Булгаков жалуется правительству на политическое преследование и просит либо позволить ему работать, либо дать эмигрировать. Письмо все-таки добралось до советского правительства, а также до ОГПУ, глава которого, Ягода, прочитал и сделал в тексте пометки, прежде чем выдал касательно Булгакова резолюцию «дать возможность работать, где он хочет». Эти обращения свидетельствуют о ясном и четком осознании писателем того факта, что им интересуется ОГПУ Конфискованные рукописи были возвращены Булгакову в 1929 году, когда он предположительно сжег свой компрометирующий дневник и поклялся никогда не заводить новый. Его пафосный отказ вести дневники кажется единственно возможным решением в пору, когда личностные нарративы становились самым опасным видом литературного творчества, легко обращаемым в убедительные доказательства вины их автора[128]. В этом свете убедительно прослеживаемое Эдит Хейбер изменение профиля булгаковского рассказчика – из беззащитного, во многом автобиографичного интеллектуала в более изворотливого и язвительного комментатора – можно рассматривать как оборонительную стратегию [Haber 1998:5–7]. Я хочу показать, что тщательно подобранная мозаика нарративных голосов «Мастера и Маргариты» является маской, которая попутно выступает щитом, защищающим уязвимого автора, имитируя его грозного противника – агента тайной полиции.

Заслуживающим упоминания документом в деле Булгакова является доклад осведомителя, который написало «лицо, близкое к литературным и театральным кругам» [Шенталинский 1995: 121]. Шенталинский отмечает: «Видно, однако, что этот человек не был близок самому Булгакову, а пользовался услугами информагентства “Как говорят”, то есть пересказывал чужие мнения» [Шенталинский 1995:121]. Доносчик пересказывает слухи, которые ходили среди других писателей по поводу письма Булгакова правительству и его телефонного разговора со Сталиным. В его изложении вопроса многое додумано. Хоть сам он, очевидно, не был свидетелем, а знает о произошедшем с чужих слов, осведомитель предпочитает пересказывать в диалогах, а не своими словами, слухи о разговоре Булгакова со Сталиным. Его донесение опирается на несколько запутанных, порой отвлеченных сюжетов, из которых он собирает стройное повествование благодаря недвусмысленному выводу, который более всего льстит «первому читателю»: «Нужно сказать, что популярность Сталина приняла просто необычайную форму. О нем говорят тепло и любовно, пересказывая на разные лады легендарную историю с письмом Булгакова» [Шенталинский 1995: 125]. Деятельность этого осведомителя определенно больше тяготеет к сплетничеству, а не к литературе или просто к изложению фактов, раз уж полиции содержание телефонного разговора и так было известно. В итоге данный отчет представляется наглядным примером применения многообразия художественных практик для создания досье.

В начальном эпизоде булгаковского романа смысл подобного подхода меняется на противоположный посредством копирования интонации и формы подобных осведомительских отчетов и сделанных на их базе выводов следователя. Дело происходит на Патриарших прудах, в московском сквере, куда рассказчик, как и любой из его современников-читателей, мог выйти на прогулку, чтобы натолкнуться там на героев романа. И первое описание этих персонажей создает впечатление, будто это двое случайных граждан, просто попавших в поле зрения рассказчика. Их характеристика строго ограничена внешними данными и построена на перечислении одних и тех же факторов: возраста, роста, телосложения, прически, одежды. «Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс» [Булгаков 1999: 156]. Во втором абзаце два гражданина уже описываются более конкретно – по имени, псевдониму и роду занятий. «Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций… и редактор толстого художественного журнала, а молодой спутник его – поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный» [Булгаков 1999: 156]. Все еще придерживаясь фактов, рассказчик сообщает здесь информацию о своих героях, которую с одного взгляда уже не считать. К тому же, прислушиваясь к их беседе, он опускает те или иные реплики, но раскрывает их в ответах: «“Ну-с, итак…” – повел [Берлиоз] речь, прерванную питьем абрикосовой. Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе» [Булгаков 1999:158]. Таким образом, вряд ли рассказ о персонажах был произволен, скорее его можно считать отчетом, опирающимся на информацию из разных источников. Что не слышал рассказчик, слышал кто-то другой или же один из собеседников озвучит впоследствии. Власть нашего рассказчика заключается в его способности узнавать эти различные версии и в результате обеспечивать нас очень интересной, а зачастую и секретной информацией.

Что касается осведомителей, то стоит отметить, что большинство нарративов «Мастера и Маргариты» созданы с точки зрения второстепенных персонажей. Эти персонажи часто сменяют друг друга, и их присутствие в изложении происходящего редко как-то соотносится по значимости с описываемыми с их точки зрения событиями. То, что с их помощью мы путешествуем по Москве и сюжетным виражам, оправдывается лишь их случайным попаданием туда, где разворачиваются важные события романа. Эти эпизодические персонажи дробят повествование на отдельные эпизоды. Вдобавок рассказчик признает, что они далеки от идеала в том, что касается их осведомленности о происходящем. Левий Матвей, наш основной источник, раскрывающий ключевые детали распятия Христа, буквально оказался в худшей для тех событий наблюдательной позиции: «Да, для того, чтобы видеть казнь, он выбрал не лучшую, а худшую позицию. Но все-таки… этого, по-видимому, для человека, явно желавшего остаться мало замеченным и никем не тревожимым, было совершенно достаточно» [Булгаков 1999: 315]. Бухгалтер Василий Степанович – мелкий плут, перемещающийся между тремя московскими учреждениями. В первом из них в результате дьявольских козней похитили директора и оставили его костюм принимать посетителей, во втором весь штат непроизвольно заводит песню. В третьем же Василия Степановича забирают в милицию. И ведь действительно, большинство эпизодических персонажей, вроде Никанора Ивановича, председателя жилищного товарищества, или Ивана Бездомного, заканчивают тем, что дают письменные показания милиции, будь то в участке или в психиатрической клинике, куда следователи заглядывают на досуге [Булгаков 1999: 300–301; 466–467]. Наш рассказчик собирает затейливую компиляцию из этих рассказов – компиляцию, в которой прослеживаются разные углы зрения и степень понимания происходящего.

Использование различных ограниченных, даже ошибочных точек зрения в какой-то мере отвечает за необычайно отрывочный характер самого повествования. Ведь наш рассказчик, несмотря на всю свою власть и способность следовать за любыми сюжетными перипетиями, опирается на объединяемые им неполные картины происходящего. Вопреки традиционному пониманию вездесущности и всеведения Бога или автора-реалиста, власть нашего рассказчика не проявляется в каждой детали. Как мы увидим, он способен упустить важные фрагменты разговора, если персонажи шепчутся или закрывают дверь. Его власть коренится в сборке в одно целое разрозненных рассказов различных несущественных рассказчиков, задействованных в романе, – сборке, которой именно поэтому он так и увлечен. Своими резюме и донесениями, в которых новые словечки и устоявшиеся литературные выражения соседствуют с полицейским жаргоном, эти второстепенные рассказчики отлично вписываются в образ осведомителя, каким он предстает из материалов дела самого Булгакова.

Повторы с подозрительными различиями: писатель как подражатель

Еще одна ключевая стилистическая особенность, заметная в конструкции романа на переходах от одного эпизода к другому, – это повторы последней фразы предыдущей главы в начале следующей. Все пять частей иерусалимского сюжета начинаются со слегка измененных повторений финальных слов предшествующих частей. Так, последнее предложение главы 15 гласит: «Но они вскоре умолкли, и ему стало сниться, что солнце уже снижалось над Лысой Горой, и была эта гора оцеплена двойным оцеплением…» [Булгаков 1999: 311]. В начале следующей главы отсекается первая часть предложения и слегка меняется конструкция второй: «Солнце уже снижалось над Лысой Горой, и была эта гора оцеплена двойным оцеплением» [Булгаков 1999: 312]. Аналогичным образом глава 24 заканчивается таким образом: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город… Да, тьма…» [Булгаков 1999: 430]. В следующей главе разница и того незначительнее, просто сокращена концовка «Да, тьма…» [Булгаков 1999: 431]. Какого-то очевидного объяснения этим повторениям не дается, но некоторые намеки на то, как их стоит толковать, присутствуют. В конце первой главы акцент Воланда сглаживается и исчезает, как только он начинает свой рассказ. Хотя сами слова в большинстве фрагментов остаются прежними, пунктуация везде различается, многоточие меняется на точки. Различные характерные черты прямой речи, как в повторении «Да, тьма», а также слова, указывающие на говорящего, также стираются из повторов фраз. Очевидно избыточные повторы маркируют выраженный переход от разговорного к более «нейтральному», формальному стилю. В каждом случае рассказчик тщательно выстраивает претекст для зачина истории: первый эпизод, разговор Пилата с Иешуа, предположительно рассказан Воландом в ходе его общения с Иваном и Берлиозом. Вторая часть истории, распятие, снится Ивану, а еще две части прочитаны Маргаритой в спасенной рукописи Мастера. Каждый из этих эпизодов практически незаметно встроен в повествование, хотя вопрос о том, как же фрагменты такого разного происхождения в итоге выстраиваются в складную историю, остается открытым. И повторы подчеркивают эту проблему. Они расправляются с нарративными личинами Воланда, Ивана и Маргариты и таким образом снова поднимают вопрос о том, кто же рассказывает, или, скорее, пишет, или же просто расшифровывает читаемый нами текст. Характерно, что в подвергшейся цензуре версии романа фраза «Да, тьма» была убрана, поэтому разница между двумя абзацами, а вместе с ней и вопрос, который такое загадочное исчезновение фразы в последующей главе могло породить, аккуратно сглажены в первом советском издании [Булгаков 1967: 97].

Еще один занятный нарративный прием, использованный Булгаковым в его повести «Собачье сердце», мог бы пролить свет на странные повторяемые или же переписываемые фразы в «Мастере и Маргарите». В «Собачьем сердце» молодой доктор Борменталь ведет дневник эксперимента, который проводит его наставник, профессор Преображенский. Нацеленный на усовершенствование человека, этот эксперимент проваливается и превращает вполне приличного пса в беспринципного коммуниста. Принимая во внимание чрезвычайный характер сложившейся ситуации, к профессору приходит группа таинственных и устрашающих должностных лиц, вероятно из милиции. Предвосхищая подобные визиты, доктор Борменталь сжигает свой дневник – совсем как это сделает сам Булгаков несколько лет спустя. Конечно же, вопрос состоит в том, как этот дневник, автор которого сделал все, чтобы он никому не попался в руки, оказывается перед нами, читателями. Также в повествовании воспроизводятся разговоры героев в случаях, когда они боятся быть подслушанными дежурящими за дверью доносчиками. Когда они говорят шепотом или на иностранных языках, повествование прерывается или выхватывает отдельные слова.

Филипп Филиппович вдруг насторожился, поднял палец.

– Погодите-ка… Мне шаги послышались.

Оба прислушались, но в коридоре было тихо.

– Показалось, – молвил Филипп Филиппович и с жаром заговорил по-немецки. В его словах несколько раз звучало русское слово «уголовщина» [Булгаков 19696: 136].

Как отмечает Куртис, в «Мастере и Маргарите» «Мастер описывает свое общение с ОГПУ шепотом, неразборчиво, должно быть, как для рассказчика, так и для читателя» [Curtis 1996: 223]. Осведомленность нашего рассказчика весьма ограничена тем, что он может подслушать или списать. Никак не объясняется, когда для нас была сделана копия журнала Борменталя. И все же само его наличие делает очевидным тот факт, что читаем мы не сам дневник, а кем-то изготовленную копию: там, где используются слишком абстрактные медицинские понятия, сделаны сокращения и, как ни странно, знаки пунктуации не проставлены, а заменены словами: «Лабораторная собака приблизительно 2-х лет от роду. Самец. Порода – дворняжка. Кличка – Шарик. <…> Вес 8 кг (знак восклицат.)» [Булгаков 19696: 75][129]. Тот абзац, где рассказчик впервые упоминает журнал, прямо указывает на прозаичного въедливого копииста: «Из дневника доктора Борменталя. Тонкая, в писчий лист форматом тетрадь. Исписана почерком Борменталя. На первых двух страницах он аккуратен, уборист и четок, в дальнейшем размашист, взволнован, с большим количеством клякс» [Булгаков 19696: 75]. Это предисловие-заключение загадочным образом обрамляет дневник, побуждая читателя задаться вопросом, кто же имел доступ к этому компрометирующему документу и предоставил его нам.

Незначительные, но тщательно подчеркиваемые различия между оригиналом и копией читаемого нами дневника наводят на мысль о расшифровке. Подобные же предисловия сопровождают копии писем, рукописей и прочих документов, обнаруживаемых в делах тайной полиции. Учитывая ее привычку делать копии с оригиналов, для переписчика было весьма характерно перечислять характеристики оригинала, которые будут утрачены при копировании, как в случае с письмом от руки и печатным текстом. Очевидно, Булгаков ссылается на одну из самых распространенных практик тайной полиции в отношении конфискованных рукописей: копирование большей части или всего документа целиком и сохранение копии, после того как оригинал порой возвращался тому, кому принадлежал. Это действительно было настолько обычным делом, что значительную часть работы по составлению досье тайной полиции занимало именно копирование. Часто неполные, необъективно сделанные копии подменяли собой оригинал, который уничтожали или возвращали владельцу. Копия становилась финальной версией текста, потому что оригинальная рукопись, даже вернувшись к автору, становилась в связи с конфискацией настолько неблагонадежной, что издать ее было практически невозможно. Пример подобного, описанный в главе пятой, – это «Журнал счастья» Николае Штайнхардта, который сначала был тайком сфотографирован тайной полицией у Штайнхардта дома, а затем конфискован и переписан ею же, прежде чем отдан автору [Steinhardt 1997: 3]. Среди литературных произведений, которые, подобно «Журналу счастья», сохранились для нас благодаря копиям, сделанным тайной полицией, «Дневник» Булгакова – безусловно, самый знаменитый. Конфискованный в 1926 году, дневник был переписан тайной полицией и возвращен автору, который, как упоминалось ранее, впоследствии сжег его как оскверненный и скомпрометированный [Шенталинский 1995: 111–112]. Дневник впервые был опубликован в 1990 году, вскоре после того, как обнаружился в архивах КГБ[130].

Если рассматривать их в таком свете, небольшие вариации в «Мастере и Маргарите» схожим образом могут привлечь внимание к деятельности рассказчика по копированию, компиляции и сочетанию фрагментов рассказов. Ладная последовательность кажущихся случайными отрывков историй – сон Ивана начинается ровно там, где закончился рассказ дьявола, а Маргарита открывает именно ту главу рукописи Мастера, которой продолжается история из сна Ивана – вероятно, не столь чудесна, как кажется поначалу. Ведь она может быть и результатом кропотливого труда по копированию и объединению, предпринятого рассказчиком. Несмотря на столь различное происхождение, эти три фрагмента иерусалимской истории имеют между собой нечто общее: каждая могла бы оказаться в архиве тайной полиции. Нам прямо говорится, что появление Воланда в Москве было широко задокументировано в полицейских сводках свидетелей и осведомителей. Мы наблюдаем за тем, как Иван силится написать вразумительный и доступный отчет о своей встрече и беседе с Воландом, включающий в себя рассказ последнего об Иешуа. А значит, сны вовлеченного в историю и заключенного в психиатрическую лечебницу Ивана прекрасно могли стать предметом обсуждения в беседе с профессором Стравинским, чей психиатрический кабинет на протяжении романа выступает чем-то вроде дополнительного милицейского участка. Наш рассказчик имеет доступ не только к отчетам полиции, но и к исследованиям «опытных психиатров», среди которых наверняка и самый уважаемый московский психиатр – тот самый профессор Стравинский. Как вспоминает сам Мастер, его скандальный роман прошел множество редакционных и цензурных отделов. Согласно заведенной в те годы практике, известной нам на примере самого Булгакова, подобный текст наверняка бы скопировали и оставили на вечное хранение, прежде чем вернуть опальному автору.

Как видели собственными глазами Булгаков и Мастер, рукописи все же горят. Но без ведома писателя делаются копии; слегка искаженные, они тем не менее доходят до читателя. Повторы и необычные переходы в «Мастере и Маргарите» позволяют увидеть рассказчика за работой над переписыванием различных текстов и, что куда важнее, копированием самой практики копирования. Эта практика характеризовала целый жанр, который угрожал конфискацией и поглощением в том числе и рукописям самого Булгакова, – досье тайной полиции. В ответ на эту угрозу автор оформил свой текст как копию досье и сымитировал его структуру. Главные герои «Мастера и Маргариты» представлены языком полицейских сводок, через личную биографию и особые приметы. Взгляд нашего рассказчика кажется всеобъемлющим, но при близком рассмотрении его картина мира оказывается скорее аккуратным коллажем фрагментарных наблюдений, сделанных соглядатаями, прохожими и бухгалтерами, каждый из который – наверняка осведомитель. Наделенный своим легендарным всеведеньем, таинственный рассказчик связывает их доклады воедино. Гордясь собственной работой, он теснит конкурентов, занятых тем же делом, причем конкурентами его оказываются вовсе не местные бабушки, а сотрудники тайной полиции, занятые делом Воланда. Имитируя их работу над созданием полицейского досье, рассказчик пытается присвоить себе влияние этого зарождающегося жанра и восстановить авторитет литературного текста, обращаясь к тем самым практикам, которые поставили его под угрозу. Имитация полицейского досье в «Мастере и Маргарите» никогда не обнажает саму модель для подражания целиком. Рассказчик делает тонкие отсылки к этой модели, одновременно аккуратно пряча ее следы. В случае полицейского досье подобное сокрытие механики подчеркивает его мощь – ту самую, которую текст заимствует. Тем не менее подражание романа досье тайной полиции обнажает некоторые его важнейшие черты и проливает свет на то глубинное воздействие, которое оно оказывает на литературное творчество своего времени.

Скрупулезно выпестованная и сокрытая, эта связь между нашим рассказчиком и тайной полицией свидетельствует об отношениях между письмом и полицейским надзором, выходящих далеко за рамки старой модели цензуры, при которой искусство являлось беспомощной жертвой всемогущих надзирателей; теперь нам открывается более сложная модель отношений, в которой искусство взаимодействует с органами надзора, подражая, присваивая и занимаясь реверсированием их власти. В мире следователей-писателей и писателей-следователей творчество и надзор обмениваются личинами, оказываются в шкуре друг друга, но совсем не обязательно делают одно дело. Рассказчик, упоминающий о своих связях с тайной полицией для поднятия собственного авторитета, говорит тем самым и о шаткости литературного авторитета, но изобретательное использование автором этого рассказчика еще и демонстрирует дерзкие и хитрые уловки, на которые литература может пойти, чтобы расквитаться с полицией. В конце концов, сомнительный рассказчик Булгакова – это лишь изобретение, в прямом смысле инструмент в руках своего создателя.

Глава 3

Ранний советский кинематограф пристреливается к полицейским функциям

Вспоминая советский кинематограф начала 1920-х годов, М. Н. Алейников, глава киноателье «Русь», рассказывал о «монтажерах» легендарного режиссера Льва Кулешова «в кожаных куртках» (у самого режиссера ему «запомнилась револьверная кобура»). Они «изымали» старые негативы из киноателье, чтобы переработать этот «хлам», который «понаснимала буржуазия», в новые «революционные фильмы» [Алейников 1996: 7]. Две следующие главы будут посвящены идее, которая лежала за впечатляющим образом кинематографиста, взявшего на себя роль агента тайной полиции (а кто бы еще производил «изъятия» в кожаной куртке и с револьвером вместо обычной милицейской формы?), а также исследованию особого типа фильмов, который я считаю определяющим для важнейших первых десятилетий советского кинематографа: кинонадзора. Я покажу, что деятели киноиндустрии не только копировали тайную полицию внешне, но также служили средством в достижении ее основных целей, вроде создания нового профиля преступника – врага социалистического государства и формирования общественного мнения о нем. То, что кинематограф является орудием в руках Советского государства, стало общим местом в реальности того времени – одни кинематографисты приняли это близко к сердцу, другие восприняли как руководство к действию. Дзига Вертов, чьи эксперименты в фиксации и разработке образа преступника и врага государства мы рассмотрим отдельно, вызывающе сравнивал движение своей камеры с оружием, говоря о том, как «дуло объектива плывет над городом» [Вертов 1966в: 105]. А. И. Медведкин вообще собрал и запустил камеру-пулемет; впоследствии его «киноисследования» помогали найти «вредителей» по всей стране и отправить некоторых из них за решетку. Ставший популярным портрет врага Советов в «Партийном билете» И. А. Пырьева побуждал зрителей собирать друг о друге информацию, чтобы случайно не связаться с врагами, которыми кишит толпа в темноте кинотеатров [Kaganovsky 2005: 53]. За этой главой, в который рассматриваются новаторские, пусть иногда и неожиданные, способы кинонадзора, в следующей мы обратимся к непосредственному участию тайной полиции в кинопроцессе, особо останавливаясь на кинохрониках и документальных картинах, а также на имевшей огромный успех художественной картине авторства ОГПУ – фильме «Путевка в жизнь».

Кинопроизводство и дактилоскопия: теория и практика кино Дзиги Вертова

Пластичным языком, свойственным его манифестам, Дзига Вертов сравнивал работу киноаппаратов и «работу агентов ГПУ, которые не знают, что их ждет впереди, но у которых есть определенное задание: из гущи жизненной путаницы выделить и выявить такой-то вопрос, такое-то дело» [Вертов 2004в: 76–77]. Поразительное сравнение Вертовым камеры с особистом – часть большой стилистической паутины, связывающей кино с полицейской деятельностью в его высказываниях и теоретических работах. Он нападал на традиционные художественные фильмы как на преступления буржуазии, выносил им «смертный приговор» и называл собственные кинохроники борьбой с идеологически неблагонадежным кино [Вертов 1966д: 81; Вертов 1966а: 53]. Он окрестил своих кинооператоров кино-разведчиками и неоднократно описывал работу своего «киноглаза» как разведку «ощупью одного киноаппарата» [Вертов 2004 г: 62; Вертов 20046:62]. С гордостью хвастаясь тем, что нащупал дорогу нового революционного кинематографа, Вертов заявлял, что она ведет над крышами киностудий «в настоящую многодрамную и многодетективную действительность» [Вертов 19666: 68]. Путь, якобы открытый Вертовым в 1923 году, был предложен несколькими месяцами ранее ведущим идеологом большевизма Н. И. Бухариным. Признавшись в своей слабости к детективным картинам и напомнив зрителям, что даже «Маркс, как известно, читал с большим увлечением уголовные романы», Бухарин потребовал создания «красного Пинкертона», жанра советского детектива [Бухарин 1922: 9]. Чтобы превратить Пинкертона в «своего» и «красного», советским писателям и деятелям кино советовали отказаться от вымысла и вместо него использовать реальный «материал», вроде случаев из «подпольной работы, Гражданской войны, различных похождений наших рабочих… деятельности Красной гвардии и Красной армии», и новые «соответственные кинематографы» [Бухарин 1922: 9]. Стилистика Вертова, и особенно его обращение к реальности, характеризующейся богатством детективных сюжетов, одновременно откликается на призыв Бухарина иллюстрировать фильмами непосредственную работу ЧК и заходит в этом процессе слишком далеко, так как Вертов-кинематографист не только отражал, но и в целом копировал деятельность агента тайной полиции и его взгляды на мир.

1920-е годы известны своей тяготеющей к крайностям риторикой, и манифесты Вертова представляют собой одни из самых наглядных примеров такого стилистического излишества. Так до какой же степени кинематограф Вертова соответствует сравнению камеры с тайным агентом? При просмотре фильма, который Вертов снял приблизительно в то же время, что и сделал приведенные ранее заявления, «Кино-глаза» (1924), обнаруживаются сцены, представляющие зарисовки местного социального дна, которые способны посоперничать с его динамичным монтажом за то, чтобы «захватить внимание зрителя и остудить его жадность к “детективу”» [Вертов 2004в: 58–59]. За титром «Темное дело» идут волнующие кадры рук, украдкой обменивающих купюры. Сняв спекулянтов на месте преступления, камера берет панораму снизу вверх, чтобы заснять и их лица. Явно не подозревая о том, что с необычной точки сверху его снимает камера, мужчина все же намеренно скрывает лицо, обмениваясь деньгами с женщиной. Вновь зафиксировав их темные делишки, камера демонстративно отъезжает, чтобы обнаружить свою потайную дислокацию где-то высоко в стене или на крыше. Пару все еще можно разглядеть на дальнем плане, теперь обличительно обрамленную колючей проволокой. Еще одна привлекательная молодая женщина стоит, прислонившись к стене, и курит. Ее образу, вставленному в посвященную преступному миру часть картины, не избежать участи превращения в канонический потрет проститутки 1920-х годов. Хоть эти эпизоды формально и являются образцом съемки скрытой камерой, портретные кадры и ненатуральная жестикуляция в главе о криминальной сфере жизни намекают на то, что Вертов мог компенсировать трудности поимки сброда в объектив камеры врасплох некоторой подтасовкой и манипуляциями с монтажом, то есть скорее создавал врагов на экране, а не обнаруживал их в реальности. Ирония состоит в том, что подобное неоднозначное изображение вымышленных злодеев, которое выдается за портреты настоящих преступников, только приближало Вертова к актуальным для той поры методам работы советской тайной полиции.

Руки спекулянтов, обменивающих деньги, вновь появляются в фильме «Шагай, Совет!» (1926), так же как и особая манера презентации в кадре персонажа, с переходом от его рук к лицу. Фактически в «Шагай, Совет!» этот прием становится яркой визуальной меткой: сначала руки заполняют бумаги, сортируют изъятые запрещенные товары, пересчитывают и обменивают купюры, раскладывают еду, дезинфицируют, щупают живот беременной, чистят, смывают воду в туалете, снимают мерки для нового костюма, а также пишут, печатают, рисуют и жгут книги, а затем соответствующие им лица появляются в следующем кадре, а порой и вовсе опускаются. Чем объяснить эту одержимость руками? Можно сказать, что руки были образом эпохи.

Фото 5. Лица спекулянтов, за которыми следуют их руки. «Киноглаз», 1924. Увеличенный стоп-кадр

Фото 6. Женщины дна общества. «Кино-глаз», 1924. Увеличенный стоп-кадр

В дневниковой записи от 24 ноября 1927 года художница-конструктивистка В. Ф. Степанова написала, что А. М. Родченко, ее супруг и близкий соратник Вертова, обсуждал с ним «фильм, рассказывающий историю предмета, например, десятирублевой купюры» [Tsivian 2004: 282]. Вертов и сам сочинил этюд под названием «Руки», состоящий из пронумерованного списка, куда входит 127 снимков рук – «на рояле», «милиционера», «маникюр», «вонзает кинжал», «натягивает перчатку» и т. д. [Вертов 2004а: 79–82].[131] Странно, что дважды упоминается только рука милиционера, под номерами 8 и 101. Местами «Шагай, Совет!» кажется наиболее полным воплощением смелой идеи Вертова на практике. Но это все же не объясняет странной фиксации на руках, и в особенности приема, столь эффективно используемого в «Шагай, Совет!» – показа рук раньше лица при первом появлении субъекта на экране. В комментарии к главе о «Человеке с киноаппаратом» Ю. Г. Цивьян убедительно выводит на передний план противопоставление рук и лиц: руки означают труд и производство, а лица– сферу услуг и досуг [Tsivian 1998]. Учитывая марксистские взгляды Вертова, при подобных ассоциациях руки определенно оказываются в привилегированном положении по сравнению с лицом [132]. Но как понять загадочный образ сжимающей револьвер руки, мелькающий на экране «Человека с киноаппаратом» так быстро, что уже начинаешь сомневаться – не показалось ли? Что олицетворяет собой рука с оружием – работу полиции или преступную деятельность? Вероятно, этот неочевидный образ перекочевал сюда из этюда про руки или из фильма «Шагай, Совет!», в которых руки и лица куда многозначнее и воплощают в себе работу, отдых и даже преступления разом.

Применение в раннем творчестве Вертова этого приема «сначала руки» для изображения преступников в «Кино-глазе», возможно, имеет разгадку, что затем подтверждается наиболее выразительными кадрами рук в «Шагай, Совет!» – в эпизоде, детально показывающем процесс снятия отпечатков пальцев. Как это ни странно в контексте данной картины, предпочтение, настойчиво отдаваемое Вертовым рукам, а не лицам при показе криминальных субъектов, находится в полном соответствии с дактилоскопией – системой установления личности преступника, немногим ранее освоенной теми, чьей официальной задачей было этих преступников ловить и учитывать, – полицейским ведомством. Дактилоскопия – единственная система идентификации личности, в которой рука имеет преимущество перед лицом и любой другой частью тела. Хотя мы удивляемся странности выбора Вертовым руки вместо лица для маркировки своих преступных персонажей, повсеместное применение отпечатков пальцев в современной полиции заставляет нас привычно относиться к столь же странной перегруппировке тела, рассматриваемого полицией, – перегруппировке, в результате которой акцент сместился со всех его прочих частей на скромный кончик пальца. Дактилоскопия произвела революцию в современных взглядах на так долго ускользавшую личность преступника и в ее идентификации. Не даваясь тем, кто заглядывает в самую душу в поисках врожденных особенностей характера или заносит мерки тела на бумагу, чтобы затем проводить над ними загадочные расчеты, личность преступника оказалась легкой добычей для тех, кто был готов внимательно всматриваться в тончайшие узоры и линии, все это время присутствовавшие и на кончиках их собственных пальцев. Дактилоскопия изменила характер восприятия человеческого тела, не только переключив внимание на конкретную его часть, но и освоив различные способы обработки, учета, классификации и запоминания (визуальной) информации. Иными словами, отпечаток пальца не просто лишил голову ее обычного ключевого для установления преступной личности места – его новое центральное положение потребовало от мозга и зрения пройти существенную переподготовку и перефокусировку. Используя термин Жака Рансьера, внедрение по всему миру дактилоскопии подталкивалось процессом разделения чувственного и одновременно еще более ускоряло его.

Именно в 1920-е годы, когда Вертов снимал свои «Кино-глаз» и «Шагай, Совет!», использование отпечатков пальцев окончательно было поставлено на поток полицейскими службами всего мира, потеснив портретные фото и антропометрические показатели, использовавшиеся с конца XIX века [Cole 2001: 118]. Дактилоскопия стала в свое время сенсацией – ведь полиция повсеместно отчитывалась о ее применении для раскрытия нераскрываемых в прежних условиях дел [Cole 2001:177–189][133]. В Советском Союзе дактилоскопия серьезно и громко заявила о себе в период 1910-1920-х годов как новая технология, способная «научно» доказать вину и уберечь невиновных от несправедливых обвинений [Бастрыкин 2004:175–248]. Истории о том, как с помощью отпечатков пальцев были оправданы два сына, обвиненные в убийстве собственной матери, а по ошибке отнятого ребенка вернули его законной маме, потакали мелодраматическим чаяниям общества[134]. Много внимания также уделялось демонстрации невиданных прежде доказательств вины, «латентных отпечатков пальцев» на осколках зеркал, горящих лампах или промасленных газетах на месте преступления. Так как «большинство латентных отпечатков пальцев бесцветны», их «“выявляли”, то есть обнаруживали, обсыпая различными серыми или черными порошками», и тогда уже фотографировали в качестве улик[135]. Дактилоскопия не просто доказывала вину, но и делала ее наглядной с помощью «выявления» отпечатков и сохранения их в форме, неразрывно связавшей эту новую полицейскую технологию с другими индексическими способами отображения эпохи: фотографией и кинематографом.

Известный любовью к проведению параллелей между собственной работой режиссера и другими видами деятельности, представленными в его фильмах, от монтажных работ до добычи угля, Вертов никак не мог пройти мимо столь явной переклички кинопроизводства и дактилоскопии. Показывая процесс снятия отпечатков пальцев в деталях, Вертов особо фокусирует внимание на двух парах рук – сотрудника в черных кожаных перчатках и обвиняемого (сначала ничем не примечательных, а затем испачканных в чернилах). За крупным планом лица подозреваемого и его же средним планом в компании милиционера мы возвращаемся к крупному плану рук. Эпизод заканчивается изучением камерой итогового полицейского отчета, который, совсем как фильм, сохраняет выразительные следы и отпечатков рук подозреваемого, и почерка полицейского работника.

Фото 7. Снятие отпечатков пальцев в фильме «Шагай, Совет!», 1926. Увеличенный стоп-кадр

Эта сцена представляет работу кинематографиста и полицейского аналогичной: отпечаток пальца, как и киносъемка, является индексическим способом репрезентации, фиксацией на бумаге или пленке реальных следов, оставленных объектом[136]. Так как в этом случае объект сам является индексом, отпечаток пальцев может претендовать на статус поистине индексических знаков репрезентации par excellence. Этой сценой дактилоскопии Вертов четко обозначает параллель между фотоизображением и отпечатком пальца, впоследствии проведенную Андре Базеном. По Базену, «фотография сама по себе и объект сам по себе живут сходной жизнью, наподобие отпечатка пальцев» [Bazin 1967:15]. К высказыванию Базена неоднократно возвращаются в современной теории кино, «в значительной степени определяемой… знаком фотографического индекса» [Mulvey 2006: 9]. Таким образом, считает Лора Малви,

…индекс… является знаком, производимым непосредственно той «вещью», которую он обозначает… чем-то, что оставляет или оставило отметину или след собственного физического присутствия. Неизменная, как привязанный к некоему прошлому отпечаток пальца, или изменчивая, как сиюминутное значение на циферблате солнечных часов, «вещь» оставляет свой след в конкретный момент времени [Mulvey 2006: 9].

Л. 3. Манович перефразирует знаменитое высказывание Базена в собственное определение кинематографа, только в этот раз на роль индекса выбирается не отпечаток пальца, а след ноги: «Кино – это искусство индекса. Попытка превратить след ноги в искусство» [Manovich 1999: 176]. Теория и практика кино Вертова демонстрируют, что отпечаток пальца – это не только невинная иллюстрация индексической природы кино, которую с легкостью можно было бы заменить отпечатком ботинка или тенью. В творчестве Вертова отпечаток пальца отсылает не только к индексическому характеру кино, но также и к его взаимодействию с полицией – связи, которую проглядели в базеновском и более поздних исследованиях кинематографического индекса. Запечатлевая процесс снятия отпечатков пальцев, Вертов прямо следует призыву Бухарина иллюстрировать работу полицейских служб. Но в той же снятой одним планом сцене Вертов остается верен своей идее, согласно которой кинематографист не просто отображает, но и подражает деятельности полиции. Фиксируя индексические следы тела преступника, кино не просто воссоздает образ дактилоскопии, оно само становится формой дактилоскопии. Удивительное предпочтение Вертовым руки лицу в изображении субъектов в «Шагай, Совет!» может являться кинематографическим последствием процесса снятия отпечатков пальцев – основного метода идентификации личности преступника в XX веке, заявившего о себе в 1910-1920-е годы. Не первый раз способ идентификации или репрезентации, который изначально применяли к преступникам, расширяет область своего применения, включая и других, среди которых иностранцы, меньшинства, политические противники, а затем и граждане страны в целом. Ведь история дактилоскопии является образцовой иллюстрацией подобной тенденции[137]. Интереснее то, как далеко такая стратегия репрезентации может зайти, выйдя за рамки области надзора в пространство кино, когда техника установления личности преступника превращается в новаторский киноприем.

Камеры скрытые и коварно выставленные напоказ

Сравнение Вертовым своего киноаппарата с агентом спецслужбы может быть оправдано не только отдельными сценами в тех или иных его фильмах; оно отражено в одной из центральных задач его кинематографа – желании заменить несовершенный взгляд человеческого глаза на порождаемый идеальными техническими возможностями камеры. Он описывал «киноглаз» как «рентгеноглаз», способный

…показать людей без маски, без грима, схватить их глазом аппарата в момент неигры, прочесть их обнаженные киноаппаратом мысли. «Киноглаз» как возможность сделать невидимое видимым, неясное – ясным, скрытое – явным, замаскированное – открытым, игру – неигрой, неправду – правдой [Вертов 1966 г: 75].

Чтобы сделать эти метафоры реальностью, Вертов и его брат – кинооператор М. А. Кауфман в какой-то степени тратили свои невероятные творческие силы на развитие техники съемки скрытой камерой. Они использовали телеобъектив и издававшие громкий треск фальшивые камеры, чтобы отвлечь внимание снимаемых от незаметно снимавших их настоящих камер поменьше[138]. Критик-современник ставил им в заслугу, что их «оператор залез на чердак и прорубил в потолке дыру для объектива аппарата» [Уразов 1926: 9]. Они даже притворялись телефонистами и ставили палатки, чтобы прятать там камеры [Кауфман 1993]. Характерно, что, вспоминая начало своей карьеры, Кауфман, «человек с киноаппаратом» Вертова, приводит описание одной из первых фотографий, которую он сделал еще ребенком: снятая тайком, она изображает «ученика, ждущего подсказки во время урока» [Кауфман 1993]. Удивительным образом предзнаменуя будущие сложности Вертова и Кауфмана в отношениях с руководством, кадр, снятый скрытой камерой, на котором он запечатлел незначительное нарушение порядка, вернулся бумерангом, вызвав не благодарность, а гнев начальства: его выгнали из школы [Kaufman 1979: 64].

Фото 8. «Дуло объектива плывет над городом». «Человек с киноаппаратом», 1928. Увеличенный стоп-кадр

И все же Вертов многократно и осознанно проводил параллели между своей скрытой съемкой и государственной властью, точнее, репрессивной ее функцией. Его «общее указание» для съемки скрытой камерой в Боевом уставе киноков начинается пунктом: «Съемка врасплох – старое военное правило – глазомер, быстрота, натиск» [Вертов 1924]. Сравнение было подхвачено одним из рецензентов того времени, который отметил, что «вообще киноки, как на войне, широко практикуют маскировку аппарата» [Уразов 1926: 9]. Иллюстрированные заметки Вертова по поводу легендарного эпизода «Человека с киноаппаратом», в котором камера оглядывает город, рождают еще одну удивительную метафору. В этот раз камеру сопоставляют с оружием, и Вертов раскрывает это сравнение, описывая сцену фильма, начинающуюся так: «…дуло объектива плывет над городом. Объектив с приспособлением, снято как оружие, вдоль – парит над городом» [Вертов 1966в: 107]. Это оригинальное описание завершается сравнением пролета камеры, которая «несется над городом», с печально известным символом самодержавия – ожившим страшным памятником Петру I, наводящим ужас на город и его маленьких людей в пушкинской поэме «Медный всадник» [Вертов 1966в: 107].

А еще камера превращается в оружие целенаправленно в руках государства – когда обнаруживает преступных элементов и ловит их с поличным. Отношение, которое вроде бы должны вызывать только преступники, переносится на целый город, а тактика оружия становится с гордостью признаваемым modus operand! камеры. К слову, на кадрах, перемежающихся с напоминающим движение дула проездом камеры над городом, в деталях показываются браки и разводы – государственное регулирование личной жизни. В сцене развода женщина неуклюже расписывается в бумагах, пытаясь закрыть лицо сумочкой. Образ человека, закрывающего свое лицо, – фактически лейтмотив, присутствующий во всех картинах Вертова. Но, как он напоминал своим зрителям, благодаря изобретательным способам съемки скрытой камерой, «в конце концов, ни один зритель не гарантирован от того, что не заснят в одной из серий “Кино-глаза”» [Вертов 2004в: 59]. Этот аргумент получил дальнейшее развитие у самого знаменитого рецензента Вертова, Вальтера Беньямина, который писал:

Поступательное развитие прессы… привело к тому, что все больше… стало переходить в разряд авторов. <…> Тем самым разделение на авторов и читателей начинает терять свое принципиальное значение. <…> Все это может быть перенесено на кино. <…> В практике кино – в особенности русского – эти сдвиги частично уже совершились. Часть играющих в русских фильмах людей не актеры в нашем смысле, а люди, которые представляют самих себя. <…> В Западной Европе капиталистическая эксплуатация кино преграждает дорогу признанию законного права современного человека на тиражирование [Беньямин 1996: 44–46].

Главным примером для Беньямина служил Вертов, выдающийся представитель неигрового кино в Советском Союзе: «…еженедельная кинохроника дает каждому шанс превратиться из прохожего в актера массовки. В определенном случае он может увидеть себя и в произведении киноискусства – можно вспомнить “Три песни о Ленине” Вертова» [Беньямин 1996:43]. Вертов решительно и резко подчеркивал разделение аудитории и снимаемых субъектов, как в знаменитом начале фильма «Человек с киноаппаратом», где он запечатлел зрителей, рассаживающихся в кинотеатре. Если какие-то произведения Вертова воплощают утопию Беньямина, то другие далеки от нее как никогда. Не все субъекты Вертова наделены равными правами относительно собственного изображения, хоть некоторые и бросали оставшиеся в вечности взгляды прямо в камеру, таким образом демонстрируя осведомленность в ее присутствии и, косвенно, определенную степень согласия с тем, что их снимают.

Скрытая камера, буквальное воплощение кино, настигающего жизнь врасплох, – само отрицание взгляда в объектив. Проститутки и спекулянты, которых постоянно снимал скрытой камерой Вертов, не могли ответить на ее взгляд. Камера Вертова умышленно превращалась им не в средство, с помощью которого эти люди представляли бы себя, а в приспособление для того, чтобы поймать их врасплох и выставить на всеобщее обозрение. Пусть преступные элементы и могли овладевать (незаконно) «средствами производства», но «средствами механического воспроизводства» они точно не владели. Это особенно характерно для «кинотройки» (режиссера, оператора и монтажера), запечатлевавшей людей без их ведома или даже против их воли. Аннет Михельсон писала о политически неблагонадежном и «дестабилизирующем эффекте» отстаиваемой Вертовым идеи, что «подлинная ценность кинематографа – в превращении невидимого в зримое, в раскрытии скрытых заявлений, снятии масок и обращении фальши в правду» [Michelson 1992: 80–81]. Его «расшифровка коммунистической реальности», как убедительно доказывает Михельсон, в значительной степени объясняет враждебность по отношению к нему правящих кругов – враждебность, которая в дальнейшем развитии его карьеры обернулась откровенным третированием. Но несмотря на свое хвастовство по поводу выведения преступников на чистую воду, на подтасовку деталей, когда наблюдалась нехватка материала, и обращение с целым городом как с преступным элементом под прицелом, скрытые и коварно выставленные напоказ камеры Вертова обнаружили весьма противоречивый аспект его кинематографического перевода невидимого в зримое, в котором деятельность полиции сознательно копировалась, а вовсе не подрывалась.

Оригинальный фильм о постановочном процессе и его зрители

Вертов стал одним из первых кинематографистов, кто снимал политических заключенных. Он потратил большую часть первых восьми выпусков хроники «Кино-правда» на освещение процесса 1922 года по делу эсеров. Дело стало настоящей сенсацией в советской и международной прессе, «основной моделью для советского показательного процесса на протяжении всего десятилетия» [Кассидэй 2021: 181]. Сначала власти не нашли толкового применения камере в зале суда. Вертову пришлось отстаивать право на съемку, в котором сперва ему было отказано [Roberts 1999: 21]. И действительно, первая «Кино-правда» показывала только уличные выступления демонстрантов, требовавших сурового наказания эсеров. Но когда разрешение снимать наконец было получено, Вертов создал незабываемый репортаж из зала суда. В отличие от съемочных материалов показательных дел 1930-х годов, где камера работает монотонно, как и все остальные участники действа, съемка Вертова притягивает своей продуманной структурой и динамичным монтажом. В быстрой смене сцен показываются все ключевые моменты суда: появление в зале обвиняемых и судебных заседателей, показания свидетелей, а также речь адвоката и обвинителя. Лаконичные интертитры эффектно встроены в повествование и обозначают главных действующих лиц. Вертов уже экспериментировал с судебной хроникой в самом начале своей карьеры. Его «Процесс Миронова» (1919) продемонстрировал умелое опосредование судебной драмы в четко структурированном кинематографическом рассказе[139]. Эта ранняя картина уже обозначила непривычное внимание к аудитории, которое станет основополагающим в освещении Вертовым дела эсеров, а также отразило точку зрения, которую в вышеуказанном деле аккуратно вырежут, – пламенного защитника[140].

Просмотр хроник Вертова давал зрителям понимание того, как ведется судебное заседание и что побывать там может быть интересным опытом. Уверенность в последнем только подкреплялась устойчивым вниманием к реакции присутствующей в зале суда публики. В «Процессе Миронова» группа мужчин забирается друг другу на плечи, чтобы лучше видеть, – блестящий кадр, вероятно, специально поставленный на камеру. В «Кино-правде» один из зрителей вскакивает со своего места от возбуждения во время выступления обвинителя, а другой внимательно наблюдает за ним в театральный бинокль. Даже секретари суда забывают о профессиональной этике и увлеченно копаются в толстом досье, скорее всего, собранном тайной полицией (см. первое фото во введении). Женщина вытягивается вперед, чтобы получить лучший обзор. Ее спина при сильном приближении, позволяющем нам пересчитать крохотные пуговки, на которые застегнута блуза, без лишних слов приглашает нас сесть прямо за этой дамой. Камера манит и наделяет кинозрителей возможностью видеть процесс с позиций присутствующей на суде публики. Поддерживаемая особой организацией судебного пространства, «смоделированного по образцу театральной сцены», осуществляемая фильмом идентификация аудитории в кинотеатрах с аудиторией в зале суда была не столь безобидной, как могло показаться [Кассидэй 2021: 81].

Фото 9. Суд Миронова. «Кино-правда № 8», 1922. Увеличенный стоп-кадр

Джули Кассидэй описала беспримерную озабоченность государства восприятием дела эсеров у населения. Публику для зала суда подбирали из верных членов профсоюзов и партии. «Простые советские граждане, заинтересованные в том, чтобы принять участие в процессе, не могли получить билеты, если их имена не фигурировали в заранее определенном списке зрителей» [Кассидэй 2021: 83]. К тому же агенты ОГПУ были рассеяны среди публики в зале суда, чтобы формировать нужную реакцию и одновременно наблюдать за зрителями [Кассидэй 2021: 83–84]. Власти также приложили немало усилий, чтобы руководить восприятием процесса и за стенами суда. Вкупе с тщательно подготовленными массовыми демонстрациями и тенденциозными обзорами в газетах, фильм Вертова сыграл важную роль в формировании общественного мнения по поводу процесса. Последний эпизод вертовской хроники этого дела четко отражает стремление донести информацию до широкой публики, а также демонстрирует готовность сотрудничать с прессой. Сцена непосредственно обыгрывает взаимоотношения между присутствовавшими на суде и остальными наблюдавшими за процессом: группа улыбающихся стенографистов документирует речь обвинителя, которую тут же печатают в «Правде». Камера покидает зал суда и следит за газетным стендом в ожидании поступления газеты. Когда ее привозят, первые экземпляры забирают члены съемочной бригады. Мужчина, который оказывается не кем иным, как самим Дзигой Вертовым, высовывается из трамвая, чтобы купить себе газету у пробегающего рядом мальчишки-газетчика. Он открывает ее и, повернувшись к сидящей рядом красавице, взволнованно делится новостями, указывая на газету. Новости из суда оказываются прекрасным поводом для знакомства: женщина улыбается, польщенная и смущенная, склонив голову к Вертову и газете. Камера тактично оставляет их за оживленной беседой.

Финал этой судебной хроники удивляет больше всего: Вертов, страстный поборник неигрового кино, ставит сцену, в которой сам играет ведущую роль. Режиссер новостной хроники изображает обычного прихожего, узнающего новости о судебном процессе из газет. Действия Вертова буквально становятся моделью восприятия суда для человека с улицы и подталкивают других разделить его чувства. Наблюдая за этим возбуждением и счастливым женским смехом, почти забываешь, что такую реакцию вызвала речь прокурора, в которой он запрашивал в качестве наказания ни много ни мало смертную казнь для обвиняемых на показательном политическом процессе. Даже автор реальной «Правды» отметил, что в надуманной сценке, которой заканчивается освещение суда, «весьма несерьезны и неуместны два молодых “джентльмена”, заключающие пари – “расстреляют – не расстреляют”»11. Это выглядело неблагодарностью, учитывая, что «два молодых джентльмена» моделировали интерес обывателя к процессу и чтению этой самой «Правды». На самом деле этот эпизод стоило взять на вооружение любой кампании по пропаганде чтения, потому что никогда еще чтение как таковое, тем более чтение действующей как снотворное «Правды», не изображалось таким вызывающим выброс адреналина развлечением: [141] мужчины выхватывают друг у друга газету, а крупный план напечатанного в ней вердикта суда (эсеров приговорили к расстрелу, но приговор смягчили до условного) дает их создающему напряжение спору неожиданный поворот. Как мы видели, это уже третий эпизод, в котором двое вместе читают газету, и чтение тут одним только флиртом не ограничивается, пусть даже досье (секретной полиции?) и «Правда» займут место рыцарских романов, читаемых у Данте Франческой и Паоло, в качестве советского Галеота. Для посвященных интерес должен был подогреваться узнаванием двух бравых членов команды Вертова – Михаила Кауфмана и Ивана Белякова. Но для большинства людей с улицы эти двое оставались, пожалуй, лучше одетыми, более харизматичными и, так сказать, киногеничными версиями их самих.

Кассидэй убедительно доказывает, что Вертов сотрудничал с советской властью в формировании реакции публики на дело эсеров, вырезав речь защитника на процессе: «…простую задачу по удалению [антибольшевистских] речей эсеров из распространяемой в кинотеатрах по всему Советскому Союзу кинохроники выполнил монтаж» [Кассидэй 2021: 87]. Я считаю, что Вертов пошел дальше манипуляции с образом обвиняемых для формирования общественного мнения о процессе: он искусно манипулировал и образом самой аудитории[142]. Его репортажи из суда характеризуются большим количеством кадров с реакцией публики, почти всегда повторяемых как минимум дважды в разных выпусках «Кино-правды». Повторы поднимают вопрос о монтаже. Что пытается расслышать этот мужчина, приложивший к уху ладони: речь прокурора, как в выпуске № 4, раскаяние в показаниях подзащитного, как в выпуске № 8, или показания свидетеля защиты, вырезанные из всех выпусков «Кино-правды»? Возможно, этот увлеченный слушатель даже присутствовал на другом суде или вообще в театре – точно сказать нельзя. Крупные планы кого-то из публики делают съемку более захватывающей, а заодно открывают монтажеру возможность вставлять их в качестве иллюстрации реакции туда, где это необходимо, а вовсе не туда, где они имели место в реальности. Вдобавок ко всему в этих фильмах используются самые изощренные и оригинальные кинематографические приемы, вроде постановочной реакции на процесс самого Вертова и его съемочной бригады, имеющей целью склонить аудиторию идентифицироваться с публикой зала суда и воспринять судебный процесс как развлекательное шоу.

Значение такого хитроумного подбора публики становится особенно заметным при сравнении с тем, какая роль отводилась ей в других фильмах. Кэрол Д. Кловер показала, что нормой для голливудских судебных драм было приглашать публику на роль присяжных [Clover 2000]. Зрители наблюдают за прениями со стороны и выносят свой вердикт. Как мы увидим, в советском кинонадзоре публика используется в куда более разнообразных амплуа. Действительно, изменчивый зрительский интерес определяет кинонадзор в той же степени, или даже в большей, чем непосредственно криминальная составляющая. Своим чутьем к кинематографическому новаторству Вертов выделил два пути развития кинонадзора: его камера ловила преступников/врагов врасплох, регистрировала их, редактировала их публичный образ, а порой даже реконструировала его при нехватке данных, одновременно занимая зрителя в тщательно прописанных ролях.

Александр Медведкин: кино как общественный обвинитель

А. И. Медведкин начал свою творческую деятельность на фронте. Будучи солдатом Красной армии, он продвигался по службе благодаря успешному руководству солдатским театром. В 1927 году Медведкин присоединился к военной киностудии «Госвоенкино», где начал снимать обучающие военные фильмы [Medvedkin 1991:171]. Вскоре он стал ключевой фигурой в одном из самых интересных кинематографических экспериментов 1920-х годов – кинопоездах. После революции кинопоезда и агитпароходы путешествовали по бескрайним просторам Советского Союза, распространяя пропагандистские съемки из центра и снимая повседневную жизнь провинции[143]. Сама идея агитпоездов была предложена военным отделом ВЦИКа (Всероссийского центрального исполнительного комитета). Эксперимент поначалу предполагалось ограничить агитационной деятельностью среди военных[144], но за несколько месяцев правительство осознало его пропагандистский потенциал для населения в целом. Ленин выделил особое обеспечение для кинопоездов. В 1919 году его супруга Н. К. Крупская стала главой киносекции агитпарохода «Красная звезда»[145]. Во времена невероятной нищеты, когда большинство столичных кинотеатров было закрыто, мобильное кино распространяло пропаганду среди миллионов [Kenez 1985:58–63][146].

Медведкин вспоминал, что изначально его созданные в рамках кинопоезда фильмы мало отличались от обычной информационной новостной хроники. Но вскоре «характер нашей “Киногазеты” изменился. В ней стали преобладать критические сюжеты» [Медведкин 1977: 39]. Съемочная бригада Медведкина отправлялась в путь туда, «где все идет плохо» [Medvedkin 1991:169]. Они брались за «бракоделов, прогульщиков, пьяниц и прочих “конкретных носителей зла”» [Медведкин 1977: 39]. Поимка на камеру первого выпивохи заняла несколько дней наблюдения, пока кинооператор наконец не смог застать «горького пьяницу врасплох» [Медведкин 1977: 39].

Фото 10. Камера-обвинитель. «Журнал № 4». Увеличенный стоп-кадр

В результате получившегося фильма работника выгнали с работы. Воодушевленный первыми успехами, оператор Медведкина затеял «настоящее киноисследование» более серьезных дел, демонстрация которых публике должна была привести к наказаниям построже: речь шла уже не только о лишении работы, но и об «отдаче под суд виновных» [Медведкин 1977:36,37]. Медведкин кичился тем, что «кинопоезд выступал как арбитр соревнования, как судья, как ревизор. <…> Наши фильмы чаще выступали как “страстные обвинители”» [Медведкин 1977: 36, 37]. И в этом случае использование юридических и судебных терминов было не просто метафорой, что подтвердили бы те, кто в итоге оказался за решеткой. Кинематограф Медведкина в буквальном смысле осуществлял целое множество функций: проводил расследования, предъявлял обвинения и требовал наказаний. Даже это смешение ролей, в особенности следователя, судьи и обвинителя, свидетельствует о родстве подобного кино с (не)правовыми практиками тех времен.

Из всех ролей, которые мог примерить на себя его универсальный кинематограф, Медведкин начал выделять прокурорскую: «…похоже на речь обвинителя в суде: озвучивалось, что не так с показываемым на экране» [Medvedkin 1991: 169]. Если поклонники Медведкина не замечали обвинительных маневров в его фильмах, то его герои уж точно были осведомлены о них. Медведкин многократно упоминал страх, который его камера вселяла в его персонажей. Люди отчаянно пытались избежать ее навязчивого внимания. Один рабочий полностью изменил свой распорядок дня, чтобы выходить на улицу только под покровом скрывавшей его от камеры темноты. Другие просто убегали, так что оператор Медведкина был вынужден довольствоваться съемкой со спины [Медведкин 1977: 40]. Попавшись, рабочие и члены их семей по обыкновению приходили к съемочной бригаде с просьбами «вырезать из фильма позорящие кадры» [Медведкин 1977:39]. Они определенно не разделяли восхищения Беньямина тенденцией неигрового советского кино превращать обывателя в персонажа фильма. К тому же Медведкин придал этому превращению новый смысл. В отличие от Беньямина, он не интересовался потенциалом кино как средства не только механического, но и политического воспроизведения. Скорее его интересовало то, что он неоднократно провозглашал как «обличительную силу экрана» [Медведкин 1977: 37]. Он прекрасно осознавал, что каждый хотел бы «увидеть на экране своих друзей, свой цех, свою улицу» [Медведкин 1977: 37]. Но это все было старо, пройдено еще в 1895 году в первом фильме, показанном широкой аудитории, – знаменитой короткометражке братьев Люмьер о выходе рабочих с фабрики (La sortie des usines Lumiere). Вдохновляясь этим историческим образцом, фильмы о «заводских воротах» стремительно расплодились и оставались популярны на протяжении всех 1910-х годов, играя на желании местных зрителей увидеть себя на экране[147]. Кинопоезд Медведкина вернулся к традиции подобного кино, но с определенным расчетом: «Однако мы показывали зрителю не просто его цех и его друзей, а недостатки в его работе, его цех в прорыве, его товарищей среди отстающих, среди бракоделов и прогульщиков» [Медведкин 1977: 37]. Операторы Медведкина силились застать рабочих со спущенными штанами, что наглядно продемонстрировано в фильме «Как живешь, товарищ горняк?» – картине, в которой камера следует за рабочим в отхожее место, где очень кстати даже нет двери, чтобы укрыться.

Размытие границы между публикой и объектами съемки не ограничивалось самим съемочным процессом, когда прохожий оказывался в поле зрения камеры или был заснят в попытке бегства от нее. Отношения Медведкина со зрителями жестко определялись его тщательной режиссурой зрительского восприятия показываемого фильма. Еще с первых экспериментов в военном театре он начал использовать неординарные техники для разрушения четвертой стены между артистами и публикой. В спектакле, где были представлены доказательства плохого обращения солдат с лошадьми, Медведкин разместил в зале подсадных зрителей. Когда называли имя виноватого, они выкрикивали: «“Он сидит в зале…” “Где? Встань”» [Medvedkin 1991: 166]. Застигнутый врасплох, виновник поднимался, признавал свои преступления и таким образом становился важным элементом действа. Во время показов фильмов Медведкин пользовался другим обличающим механизмом. Когда бы камерой ни обнаруживалась та или иная проблема, «появлялся титр с обращением к зрителям “Что же вы делаете, дорогие товарищи, что же вы делаете?”» [Medvedkin 1991: 169]. (Курсив мой. – К. В.). Тем зрителям, которых камера не поймала с поличным, не разрешалось просто расслабиться, наслаждаясь своим везением и созерцанием чужого несчастья. В некоторых случаях Медведкин останавливал проектор сразу после появления обличительного интертитра, включал свет и просил публику предлагать решения показанной на экране проблемы. Аудитории было отказано в анонимности, традиционно обеспечиваемой в кинотеатрах; публику в буквальном смысле помещали в центр общественного внимания. Зрителей просили принимать активное участие в представлении, в качестве либо обличающего других обвинителя, либо кающегося провинившегося. Учитывая эпоху, эти роли легко сменяли одна другую – ведь прицел всегда можно было перенаправить на ничего не подозревающих зрителей. Таким образом Медведкин тщательно подбирал свою публику на роли прокуроров или обвиняемых, одновременно отбирая у зрителей возможность сохранять дистанцию в представлении ради всецелой, пусть и зачастую навязанной им, вовлеченности в процесс. Если Вертов склонял зрительскую аудиторию отождествить себя с публикой на судебном процессе благодаря восприятию суда как увлекательного представления, то в фильмах Медведкина режиссировались процессы, в которых зрители часто ставились на место обвиняемых. Возбуждение, вплоть до дрожи, рождалось из самой возможности быть пойманным в объектив камеры общественного обвинителя.

На финальном этапе деятельности кинопоездов обвиняющий взгляд камеры резко расширил свое поле деятельности от «негативных элементов» до всего населения страны, включая самих героев нового мира – рабочих. Медведкин вспоминает этот период как наивысшее достижение в работе его кинопоездов: «Не изготовил положенное количество деталей – попадаешь в наш фильм. И тут людей охватывал ужас. Люди работали под объективом камеры, словно это было дуло пулемета»[148]. Определенно, Медведкин являлся одним из первых защитников кинематографа как превентивного орудия массового террора. Но он не был первым, кто боролся за использование кинематографа для контроля над рабочими. Ведь читай Медведкин Ленина, он обнаружил бы своего бесславного предшественника. В статье «Система Тейлора – порабощение человека машиной» Ленин описывает, как контроль происходит при тейлоризме:

Кинематограф применяется систематически для изучения работы лучших рабочих и для увеличения ее интенсивности, т. е. для большего «подгонянья» рабочего. <…> Новопоступающего рабочего ведут в заводский кинематограф, который показывает ему «образцовое» производство его работы. Рабочего заставляют «догонять» этот образец. Через неделю рабочему показывают в кинематографе его собственную работу и сравнивают ее с «образцом». Все эти громадные усовершенствования делаются против рабочего, ведя к еще большему подавлению и угнетению его и притом ограничивая рациональным, разумным, распределением труда внутри фабрики [Ленин 1958].

Ленина уже не было в живых, когда Медведкин невольно воспроизвел кинематографические эксперименты Тейлора. К 1931 году понимание правящими кругами роли кинематографа значительно изменилось. Резолюции памятного партийного совещания по вопросам кино в марте 1928 года гласили, что «в период строительства социализма кино должно быть сильнейшим орудием углубления классового сознания рабочих, политического перевоспитания всех непролетарских слоев населения и крестьянства в первую очередь» [Итоги строительства 1929: 493]. Как ясно из резолюции, к 1928 году население четко разделилось на пролетариев и всех остальных, и кино полагалось по-разному обращаться к этим двум категориям. Нацель Медведкин свою обвиняющую камеру на несговорчивое крестьянство, правящие круги его только поддержали бы. Кинообличения кулаков, в том числе съемки судов над ними, в которых камера отождествлялась с обвинением, стали частым явлением в хрониках с начала 1930-х годов. Вот как Грэм Робертс описывает съемочный процесс такого кулацкого суда: «Операторская работа на суде тщательно продумана. Камера не меняет ракурса с позиции ведущего допрос. Единственная возможная вариация – наезд с крупным планом обвиняемого» [Roberts 1999: 111]. Однако Медведкин столкнулся с жесткой критикой, когда обратил свою обличительную камеру на рабочих. Даже его самый верный защитник, А. В. Луначарский, упрекал его: «…ударяя по врагу, по нашим недостаткам, тем самым задеваем своих» [Medvedkin 1991: 241]. Но несмотря на опасность того, что его фильмы окажутся под запретом из-за «аляповатости прицела», Медведкин продолжил свои эксперименты, пока ему самому не стало казаться, что кинопоезд заехал слишком далеко [Луначарский 1931:15]. В 1932 году «суровость… обличительного кинематографа» начала его «немало» беспокоить, и в итоге Медведкин «твердо решил делать в поезде и комедии» [Медведкин 1977: 44].

Этот прощальный смех и постепенная кончина кинопоездов все же не изменили взглядов Медведкина на их значение. Оглядываясь назад, на золотой век собственной карьеры, он категорично заявлял: «Столько с тех пор было о кинопоездах написано, да главное все упускали. Это был своего рода кинематограф общественного обвинения» [Medvedkin 1991:169]. ДляМедведкина только одно определение кино могло соперничать с этим обвинительным и отлично дополнить его: сравнение кинематографа с оружием. В том же обзоре собственной карьеры с высоты прожитых лет Медведкин осознанно оспаривает свое же кредо: «…что я хотел, да и до сих пор хочу от кино, это чтобы оно стало наступательным оружием, ударным орудием в борьбе со злом» [Medvedkin 1991: 165]. Медведкин даже называл себя автором этого выражения, утверждая, что еще в начале 1930-х годов, прямо перед посадкой на кинопоезд, «сделал официальное заявление, что кинематограф является оружием… Как видите, я как никто бился за такое использование кино» [Medvedkin 1991:169]. Мало каким клише так же злоупотребляли в 1920-1930-е годы, как сравнением кино с оружием, так что претензии Медведкина на свое авторство кажутся несколько абсурдными. Но его оригинальность, о чем он сам был отлично осведомлен, заключалась в использовании кинематографа как оружия не «вообще», а в качестве «конкретного оружия» [Медведкин 1985: 60]. Пусть и не он придумал само сравнение кинематографа с оружием, он первым воспринял его буквально и претворил его в ars poetica[149].

Вспоминая свои первые шаги в кино, Медведкин рассказал знаменательный случай из военной жизни. Будучи молодым солдатом, он просил своих товарищей устроить врагам засаду, чтобы снять их захват с натуры. Во время пребывания в засаде у Медведкина была двойная задача: прикрывать товарища, целясь во врага, и одновременно вести съемку. Для этого он придумал решение: установил свою камеру на ствол и целился ими во врага разом. В пору кинопоездов нужда в настоящем пулемете у Медведкина отпала, так как камера совмещала в себе обе функции.

Фото 11. Кинопулемет Медведкина. «Последний большевик», 1992. Увеличенный стоп-кадр

Но Медведкин никогда не отказывался от образа кино как оружия – в последнем обзоре его собственной карьеры это словосочетание встречается на одиннадцати страницах более двадцати раз. Из этой метафоры не извлечь каких-то новых, а тем более критических мыслей. Медведкин с нежностью пронес свою камеру-пулемет сквозь все бурные десятилетия собственной жизни – это странное приспособление с гордостью демонстрируется в документальном фильме Криса Маркера «Последний большевик» (Le tombeau d’ Alexandre, 1992).

Киноавтомат Медведкина – это не просто некая диковинка, а весьма симптоматичный символ сложившихся запутанных взаимоотношений камеры с оружием. Камера-пулемет уже снимала, когда кинематограф еще только появлялся на свет, в ту самую пору, когда застывшие изображения начинали использоваться последовательно, чтобы создать видимость движения. В письме по поводу фотографии Эдварда Мейбриджа другой пионер кинематографа, Этьен-Жюль Маре, сознавался, что «мечтает о некоем фоторужье \fusil photographique], чтобы поймать в кадр птицу в полете, а лучше – в серии таких кадров, демонстрирующих последовательные фазы движения ее крыльев»[150]. В феврале 1882 года его мечта практически была воплощена в реальность, и Маре написал своей матери, что у него есть «фоторужье, в котором нет ничего смертоносного» [Braun 1992: 57]. Изначальному стремлению Маре способствовать распространению метафорических ассоциаций между камерами и ружьями с тех пор нередко противятся, а самый, пожалуй, знаменитый пример этого сопротивления – критика фотографии Сьюзан Сонтаг:

Камера не убивает, зловещая метафора пуста, так же как фантазия мужчины о пистолете, ноже или инструменте между ног. И все же в акте фотографирования есть нечто хищническое. Сфотографировать человека – значит совершить над ним некоторое насилие: увидеть его таким, каким он себя никогда не видит… словом, превратить его в объект, которым можно символически владеть. Если камера – сублимация оружия, то фотографирование – сублимированное убийство – кроткое убийство [Сонтаг 2013: 27].

Реальная история взаимоотношений между ружьями и камерами, блестяще описанная Полем Вирильо, показывает, что они пара не только символическая, а возникающие вследствие их союза убийства не всегда так уж сублимированы, как полагала Сонтаг [Virilio 1989]. Еще в ходе Первой мировой войны киноаппараты начали играть важную роль в военном деле, окончательно сформировав новые способы ведения войны в XX столетии. Подвешенные к пулеметам камеры на бипланах тех лет стали движущей силой «растущей дереализации боевых действий», определяющей для эпохи, когда битву лицом к лицу заменило удаленное массовое истребление людей, превращенных на экранах врага в безликие мишени [Virilio 1989: 1]. Если предположить, что метафора камеры-ружья обладает крыльями, то историческое развитие и использование реального приспособления, изначально придуманного Маре, чтобы запечатлеть неуловимый птичий полет, достигло невиданных высот мысли и риторики[151]. Сцепка Медведкиным камеры и пулемета – один из ключевых эпизодов в истории непростых взаимоотношений войны и кинематографа, эпизод, который повсеместно опускался представителями «левого» авангарда, называвшими Медведкина своим предшественником.

Безликая толпа: преступник бросает вызов зрелищам и технологиям их создания

В 1930-е годы советское кино как никогда прежде обеспокоилось изображением советского антигероя на экране: приблизительно в каждом шестом из более чем трех сотен фильмов, выпущенных в Советском Союзе с 1933 по 1940 год, заметные роли отводились классовым врагам, вредителям, саботажникам и шпионам [Кассидэй 2021: 282–283; Kenez 1993: 57]. И все же сам образ преступника и отношение кинематографа к его роли значительно изменились. Любой читавший в 1934 году описание Москвы в новой образцовой соцреалистической книжке «Беломорско-Балтийский канал» знал, что прогулка по городу с камерой в надежде застать преступников врасплох или установка скрытой камеры на оживленном перекрестке едва ли дадут какой-то результат, помимо вороха кадров, запечатлевших непроницаемые лица. Оглядываясь на начало 1930-х годов, авторы[152]описывали общество, переживающее серьезные перемены, в котором «резко изменилось содержание людских жизней, но внешность еще не успела перемениться, и потому толпа в 1931 году так мало различима»: «В Москве изменилась в 1931 году уличная толпа. <…> В толпе почти невозможно разобраться. Здесь не существует понятий – рабочее лицо, лицо чиновника, крутой лоб ученого, энергичный подбородок инженера, о которых любят писать за границей» [Горький и др. 1934: 35].

Значительный разрыв между «внешностью» и «содержанием» обретает тревожные черты, когда рассказчик останавливается на конкретных лицах и берется угадать, что прячется за ними. Авторы, основной интерес которых в этом сборнике – перевоспитание советских преступников, начинают свой рассказ с двух традиционных прибежищ современного криминалитета – железной дороги и столицы. Горький представляет Москву и железную дорогу как двусторонний топос буквального и фигурального брожения масс: с одной стороны, обе символизируют великие достижения Советского государства, а с другой – служат потенциальным убежищем и путем к отступлению для их врагов. Желая познакомить с «героями» своего повествования, преступниками, авторы разглядывают однородную толпу на железнодорожных вокзалах, в поездах, в ресторанах города, кинотеатрах и на станциях метро. Но как выделить злоумышленников в этой безликой толпе? Проблема стара, как известно любому, кто знаком с литературой XIX века, но для авторов она становится более острой, так как ее прежние решения уже не годятся. Первый такой устаревший метод, к которому он обращается, – физиогномика и френология, ответы криминологов XIX века на вопрос установления личности, основанные на вере в наличие четкой взаимосвязи между внешностью и характером преступника.

Авторы с насмешкой цитируют свежий немецкий труд по антропометрии, отмечая: «Западный антропометрист, попавший в озабоченную и энергичную толпу… был бы растерян и ничего не мог понять». Особенно настораживает, что даже «опытные советские люди», которые умеют ориентироваться в «гуще людей по особым, временным признакам», благодаря чему определяются («“наш человек”, говорят они, глядя внимательно. Или – “не наш”»), могут заблуждаться. Ведь даже отличительные черты, поскольку они определены наружностью, «внешние признаки» и визуальный осмотр, каким бы внимательным он ни был, «условны» [Горький и др. 1934: 35]. Невозможность доверять внешнему становится лейтмотивом книги, в которой все, от анонимности до оспинок, очков, бород, морщин и даже пара в прачечной, закрывающего лицо работницы, становится потенциальной маской. Горького долгое время занимала идея проникновения за иллюзорную оболочку человека и чтения его мыслей. В 1896 году он фантазировал по поводу изобретения рентгена:

Предположите, что некто желает близко познакомиться с вами.

Для этого он снимает фотографию с вашего черепа, и если в вашем черепе окажутся какие-либо мысли – они получатся на негативе в виде темных пятен, или в виде змеевидных спиралей или в другом каком-либо не особенно красивом виде.

А при желании, быть может, можно будет фотографировать и вашу совесть, и точно так же негатив покажет все наросты на ней и все пятна[153].

К 1934 году этот «некто» Горького был бы уже не фотографом-рентгенологом, а, скорее, агентом тайной полиции. В сборнике «Беломорско-Балтийский канал» разнообразные мелкие преступники и представляющие угрозу враги, скрывающиеся за обликом обычных прохожих, которые так смущали Горького, поголовно разоблачены ОГПУ при незначительной помощи иностранной криминологии и благодаря большевистскому знанию законов улицы. Не пристальное внимание к внешнему облику, а слежка на работе и дома, обыски и отчеты осведомителей стали чекистам – соавторам Горького – той подмогой, благодаря которой рассказчик узнает в океане толпы злодеев. Вот прохожий – «инженер, носит русскую рубашку, его речь пестрит лозунгами, лицо открытое и честное». Внешность помещает его в категорию «наших», но подслушанное у дверей его квартиры и разработка тайной полицией его трудовой деятельности приводят к его аресту как саботажника [Горький и др. 1934: 35].

Какую роль зрение и его различные производные, в особенности кино, играют в установлении личности преступников / врагов или в создании их образа на экране, когда внешность и содержание более не тождественны друг другу? В фильме, запущенном в работу в том же году, когда был опубликован «Беломорско-Балтийский канал», и с огромным успехом вышедшем на экраны в 1936 году, «Партийном билете», этот вопрос задавался исключительно визуальными методами, четкий ответ на него был дан памятным изображением экранного «врага»[154]. Режиссер картины, И. А. Пырьев, разъяснял, что главной задачей фильма было определить «опознавательные знаки» и охарактеризовать «наступательную тактику» классового киноврага и, следовательно, научить зрителя «бдительности» и умению распознавать врага в повседневной жизни [Пырьев 1936: 7]. Использование Пырьевым полицейского жаргона для определения задачи кино напоминает сравнение Вертовым кинематографиста с агентом ОГПУ Но, в отличие от Вертова, выстраивавшего свою деятельность на манер агента сыска, рыскающего в толпе в надежде поймать того или иного конкретного преступника врасплох, Пырьев будто копирует деятельность совсем другого полицейского специалиста – криминолога. По мнению Кристиана Фелина, основополагающей целью криминологии является узнать внешность преступника, выделить его внешние характеристики в эпоху, когда анонимность современной толпы и рост преступности превратили практически каждого встречного в потенциального злодея [Pheline 1985: 59]. Вот почему криминология пыталась использовать антропометрию (снятие мерок с человека) или псевдонаучные теории о вырождении и врожденной преступности для определения и выявления видимых глазу признаков преступной личности (определенная форма черепа, определенные пропорции лица). Фелин утверждает, что, независимо от того, считается ли «криминальный тип» явлением преимущественно биологической или «общественно-профессиональной» реальности, криминолог всегда занимается исследованием явных признаков виновности. Будь то физическое проявление некоего атавизма или особые приметы новобранцев «армии преступности», но «именно внешность всегда создает правонарушителя» [Pheline 1985: 90]. Поэтому значительной составляющей криминологических исследований стало обучение определенным техникам осмотра, измерения и толкования человеческого тела, которые могли бы помочь выявить преступную составляющую, грозящую ускользнуть от невооруженного глаза. Даже несмотря на то, что поиски «криминального типа» обернулись компрометирующим скелетом в шкафу истории криминологии, эта дисциплина сохранила свою озабоченность тем, чтобы вывести преступление и преступников на свет. «Зримые улики: взгляд криминалистов на тело», недавняя выставка в Национальной библиотеке медицины, посвященная истории криминалистики, по словам директора библиотеки Дональда А. Б. Линдберга, ставила своей целью «вернуться в глубину Средневековья, чтобы показать, как медики по всему миру столетиями разрабатывали возможности заглянуть внутрь тела и обнаружить то, чего не увидеть нетренированному глазу без использования оборудования»[155]. В одной из рецензий на выставку также подчеркивается, что криминологи и их современное воплощение, судебно-медицинские эксперты, «стремятся сделать свои находки в максимальной степени наглядными»:

…так появились специальные камеры-микроскопы, сконструированные так, чтобы можно было сфотографировать мельчайшие частицы волоса или образца крови, тест на мышьяк, который выдает простой, читаемый результат (серебристый субстрат в стеклянной трубке), анализ отпечатка пальца и даже фотографирование места преступления – все то, что служит одновременно ключевым инструментом в расследовании и средством придания делу наглядности в суде[156].

Куратор Майкл Саппол так сформулировал обнажившуюся благодаря выставке идею: «Во всем этом очень много театрального. Эксперт, а вместе с ним и улики, выдвинуты на передний план»[157].

К 1930-м годам, когда Пырьев стал снимать свою картину, криминология в Советском Союзе после десятилетия буйного развития подверглась серьезной критике. История Государственного института по изучению преступника и преступности ярко иллюстрирует судьбу целой дисциплины[158]. Основанный в 1925 году при НКВД, институт оказался под ударом в 1929 году из-за своего фокуса на отдельных преступниках, а не на самом социальном явлении преступления и преступности. Как и криминологию в целом, институт обвинили в смешении уже устаревших, основанных на физиологии подходов к преступности с политически верным социально-экономическим[159]. К 1934 году институт был реорганизован в соответствии с резким сокращением числа допустимых областей криминологии, которые теперь ограничивались профилактикой преступлений, с одной стороны, и наказанием и исправлением преступников – с другой [Kowalski 2004: 306–307]. Между этими двумя близко очерченными областями разверзлась пропасть, внутри которой оказалось само ядро криминологической экспертизы, изучения и расследования, то есть все традиционные области криминологии. В период, когда, согласно официально одобренному изложению Горького, преступники становились все менее заметны в изменчивой толпе, а криминология потеряла свои авторитетные позиции, что не способствовало преодолению наступившего кризиса, фильм Пырьева фактически взял на себя классическую криминологическую задачу по выявлению врага. Чем оправдывается амбициозная криминологическая заявка режиссера на определение отличительных черт врага и создание его типичного портрета, который, сформировавшись в ходе фильма, научит советских граждан обнаруживать врагов в реальной жизни, несмотря на их «хитроумную маскировку»?

Поддельный «Партийный билет»: подмена фото, имен и личностей

Лучшее время, чем май 1936 года, для премьеры фильма «Партийный билет» нельзя было придумать – ведь тогда по всей стране проводилась кампания по «обмену партийных билетов». С 1933 года партия была в курсе плохого состояния своих архивов, но только в 1935 году запустила официальную кампанию для решения этой проблемы[160]. С 1931 по 1933 год членами партии стали 1,4 миллиона человек, партийные билеты раздавались в спешке и без должного учета [Getty 1985: 48]. Вдобавок из-за «большого количества… переезжавших с места на место в начале 1930-х годов в результате индустриализации партийные организации оказались неспособны вести учет фактических членов партии» [Getty 1985: 34]. Так как партийный билет давал владельцу множество серьезных преимуществ, вроде обеспечения особым рационом питания и одеждой, допуска в правительственные и партийные учреждения и даже иммунитета от ареста, проводимого гражданскими структурами, многие изо всех сил старались заполучить этот ценный документ, будь он подлинным или поддельным: «…приблизительно половина партийных билетов, проверенных в Ленинграде в 1935 году, были недействительными или фальшивыми» [Getty 1985: 33]. Шейла Фицпатрик считает:

Архивные данные свидетельствуют о том, что… черный рынок партийных билетов и других удостоверяющих личность документов имел огромные масштабы. <…> В 1920-1930-х годах процветала подпольная торговля пустыми бланками с шапками тех или иных учреждений и официальными печатями, а также фальшивыми удостоверениями всех видов – партийными и комсомольскими членскими билетами, профсоюзными билетами, трудовыми книжками, паспортами, разрешениями на жительство, справками из местных советов, подтверждающими личность или социальное положение, и т. д. [Fitzpatrick 2005: 270–272].

Эта относительная легкость в подделке доставляла особенно много проблем, учитывая огромную значимость бюрократического учета в то время: советское общество в 1930-е годы придавало большое значение грамотности и письменным данным, поэтому установление личности проводилось бюрократическими методами, с помощью документов вроде внутреннего паспорта, автобиографических свидетельств и трудовых записей [Alexo-poulos 1998: 778].

Пресса и внутренние партийные циркуляры предостерегали от того, чтобы уклонисты, «противники, враги и даже иностранные агенты» использовали преимущества, которые дает своему владельцу партийный билет [Getty 1985: 34]. Пытаясь избавиться от этих вредителей, в 1935 году партия начала кампанию по проверке своих членов; недовольство, вызванное ее результатами, легло в основу еще одной кампании, запущенной в начале 1936 года, в ходе которой планировалось заменить все старые партийные билеты на более солидные документы. Главной среди обеспечивающих безопасность характеристик нового партийного билета стала обязательная фотография. «К каждому партийному билету должна была быть приклеена фотография одного члена – в ином случае он становился недействительным»[161] [Getty 1985: 88].

В «Партийном билете» сконцентрирована нараставшая озабоченность вопросами идентичности, установления личности и ее подмены, принципиальная для первых десятилетий советского режима[162]. В частности, несоответствие между внешним обликом и характером и, следовательно, несоответствие между визуальным, текстуальным и политическим образами в этом фильме оказываются в центре его конфликта. Помимо прочего, фильм рассказывает о ловушках, которые современная преступность подготовила зрению. Главная героиня этой политической мелодрамы, верная молодая коммунистка Анна Куликова, не может и представить, что ее муж – враг народа, убийца и шпион, скрывающийся под чужим именем (Павел Куганов) и пользующийся ее репутацией как одним из своих прикрытий. Из-за неспособности разглядеть его настоящее лицо Анна теряет собственное: супруг крадет ее партийный билет и отдает его иностранной шпионке, которая с его помощью проникает в особо охраняемые здания. Сама того не зная, Анна вредит партии, тоже превращаясь в ее врага. В драматической кульминации картины партия предъявляет Анне ее переправленный партийный билет: раскрыв его, она в шоке обнаруживает там лицо другого человека – лицо шпионки прямо по соседству с собственным именем.

При виде кардинальных изменений в ее удостоверяющем личность документе лицо Анны искажает ужас: она не просто узнает, что ее партийный билет больше не удостоверяет, как полагается, ее личность, но также осознает, что больше не является той, кем себя считала, – уважаемым членом партии. Вместо этого она из-за нечаянно проявленной беспечности становится обузой для партии, которая больше не признает в ней свою и официально исключает ее. Не имея возможности контролировать собственный внешний и политический облик, под их влиянием Анна изменяется и сама: ее «содержание», ее личность, навсегда изменены правкой в ее партийном билете. Таким образом, фильм выводит несоответствие между внешностью и содержанием, описанное Горьким, на совершенно новый уровень. Не только враги вроде Куганова, выдающие себя за кого-то другого путем использования чужих имен и придуманных биографий, но и честные граждане вроде Анны неспособны влиять на отношение между собственными «содержанием» и «внешним», вербальным и политическим обликом в виде имен, фотографий и удостоверений личности. Более того, фальшивые личности используются не только для прикрытия опасных «содержаний» – фактически они портят и изменяют хорошее «содержание» до неузнаваемости. Личность скомпрометирована изменчивостью и незащищенностью от подделки, которые дурно воздействуют на сам образ.

Если Анна страдает от крайней нестабильности одновременно образа и личности, что продемонстрировано в фильме, то Павел Куганов является главным катализатором этой дестабилизации. Показанный как опытный мастер перевоплощений, Куганов олицетворяет собой в картине сложнейшую задачу, связанную с идентификацией личности. В фильме тщательно выстраивается этот ребус, причем не меньше усилий прилагается к его запутыванию, чем к решению. В первом эпизоде Павел Куганов предстает человеком-загадкой. В одном из самых выразительных кинематографических изображений Москвы 1930-х годов столица ночью празднует Первомай, Праздник Весны и Труда. Ликующая под советской властью страна озаряет кромешную тьму: празднично украшенные пароходы с подсвеченными транспарантами плывут вдоль московских набережных, неподалеку на заднем плане сияют кремлевские огни. Фильм ловко играет на притягивающем взгляд контрасте между светом и тьмой. Но едва глаза привыкают к виду сталинской ночи, как до боли очевидными становятся ограниченные возможности зрения. В темноте зритель мало что может разглядеть на празднике – только когда лучи прожекторов зловеще высвечивают на мгновение какие-то виды. Когда камера приближается к лодке и всматривается в лица празднующих, вспыхивает свет, на миг озаряя случайные взгляды или улыбки, но никаких лиц «героев нашего повествования» из-за темноты и неистовых танцев не разобрать. Вдруг с неосвещенной набережной кто-то зовет, и Павел Куганов бежит к пароходу, в то время как все взгляды, включая камеру, обращенную в толпу, переключаются туда, откуда слышались крики – как раз вовремя, чтобы выхватить крупный план его лица во вспышке света. Практически падающего в темные воды в попытке заскочить в лодку на ходу Павла подхватывает молодой человек Яша, который задает вопрос, уже читаемый в любопытных взглядах толпы: «Ну что же ты?..» Павел пытается отшутиться, но ненароком дает не предвещающий ничего хорошо ответ, когда бормочет, осматривая промокшую одежду: «Ничего… Вот ты черт…» Камера задается тем же вопросом визуальными методами, взыскательно заглядывая в его лицо. Вопрос остается без ответа до следующей сцены, где Павел вновь выступает незваным гостем, прерывающим заигрывания Анны и Яши. Раздосадованная его появлением пара поворачивается к нему и снова спрашивает, кто он такой. Павел вновь уходит от прямого ответа, вместо этого заявляя, что он только из Сибири и «настоящий природный человек». Когда он дает себе такую (ложную) характеристику, лучи прожектора дьявольски играют в его глазах, и Анна смотрит на него с нескрываемым подозрением, которое он тут же замечает и парирует вопросом: «А вы что, не верите, что ли?»

Подозрение – первая непосредственная реакция на Куганова, разделяемая одновременно молодой парой и камерой. Поэтому совсем не удивительно, что камера следует за Павлом в его похождениях по темному городу и позднем визите домой к каким-то старым знакомым. Первые персонажи, непосредственно знакомые с Кугановым, хозяева не раскрывают его тайны, а только усиливают уже существующие подозрения: мужчина, у которого со стены сурово глядит портрет Сталина, выставляет Павла вон, пока его супруга ведет себя так, словно увидела привидение. Но если наши подозрения только укрепились, то охваченные взаимными чувствами Анна и Яша совсем о них позабыли. Гуляя по романтически освещенным улицам, Яша признается Анне в любви, а ее реакция заставляет его чуть ли не лететь от радости – прямо навстречу Куганову. Ослепленный чувством, Яша отводит бесприютного Куганова к себе домой и, «открыв себя целиком для дружбы… с человеком, которого он недостаточно знал и не проверил, делает ошибку, которая приводит его к личной драме» – потере Анны [Пырьев 1936:7]. Анна, в свою очередь, тоже ослеплена любовью. Ее страсть к Павлу однозначно изображается как утрата способности видеть. Услышав, как Павел играет на гитаре любовную песню, Анна буквально отводит взгляд от Яши и их партийной работы и впадает в странное оцепенение, которое Яша ни прервать, ни понять не может. Но Павел смог обмануть не только молодежь: три бывалых большевика, показанные в картине, – отец Анны, старый рабочий, тестирующий специальные навыки Павла, и секретарь партии – встречают того с явным подозрением, но со временем обманываются в нем настолько, что принимают в свою семью и коллектив. Невозможность разглядеть суть Анны и Павла так довлеет над секретарем партии, что по ходу фильма у него развивается нервный тик, проявляющийся в том, что он неконтролируемо то снимает, то надевает обратно свои очки, без малейшей пользы для своей политической зоркости.

В то время как персонажи отбрасывают сомнения и лишаются проницательности, зрителям демонстрируется все больше подсказок и улик, обличающих Павла. Довольный тем, что его приняли в бригаду Яши, Павел вытаскивает зеркальце и одобряюще оглядывает себя, а затем расплывается на камеру в своей располагающей деланой улыбке. Эту попытку соблазнения аудитории прерывает Мария, его бывшая невеста из родного села, теперь работающая уборщицей на заводе, которая тревожно зовет из глубины мастерской. Заметно напуганный, Павел подходит к ней с заговорщицким видом и угрожающе предупреждает: «Не болтай». С этого момента зрители знают, что тщательно поддерживаемая приятная внешность Павла скрывает за собой что-то предосудительное. Мы всегда на шаг впереди героев картины, включая Анну, которая вскоре узнает от Марии, что Павел «не тот, за кого себя выдает». Поговорив с Павлом без обиняков, Анна узнает про его скрываемое кулацкое происхождение – серьезный порок, который, без сомнения, станет причиной исключения из партии, если о нем все узнают [Getty 1985: 41]. Чтобы не позволить Анне поделиться с Яшей фактами его неблагонадежного социального прошлого, Павел устраивает на заводе пожар, который затем сам же тушит. И хотя публика наблюдает за тем, как Павел совершает преступление, никто из персонажей об этом не догадывается. Одна из самых сильных сцен фильма построена на противопоставлении нашего привилегированного знания о преступлении Павла пристрастному искаженному взгляду толпы рабочих, которые, наблюдая за тем, как раненого Павла выносят из огня, объявляют его героем. Хор голосов рабочих, расхваливающих Павла, и заявление Яши, что он «всегда в него верил», заглушают сомнения Анны. В следующих кадрах нам демонстрируются документы, свидетельствующие о проявленном Павлом героизме, о его приеме в партию и женитьбе на Анне. Фильм ярко иллюстрирует, что не только влюбленная молодая женщина, но и целый рабочий коллектив и партийные организации не смогли разглядеть истинное лицо Куганова; в то же время картина наделяет зрителя привилегированной позицией, позволяющей ему однозначно идентифицировать Павла как двурушника и саботажника.

В фильме создаваемый им образ врага мастерски противопоставляется неспособности персонажей картины увидеть истинное лицо Павла и свое собственное. Последним в серии таких подчеркивающих привилегированное положение зрителя эпизодов становится тот, где нам становится известно, что Павел – шпион, обсуждающий с руководителем иностранной разведки кражу партийного билета Анны. В итоге зритель получает подтверждение шпионской деятельности Павла задолго до того, как Анна и Яша совершают свои собственные открытия в отношении его настоящей сути. К тому же путь этих героев к ее обнаружению тернист и полон заблуждений и разочарований, а само установление его личности происходит по воле случая и не в полной мере. Хоть Яша с Анной и узнают в Павле Куганове убийцу-кулака Дзюбина, до самого финала они не могут разгадать его самую опасную криминальную личину – шпиона. Анна натыкается на отсылку к истинной личности Куганова случайно, разбирая толстую пачку «справок, бумаг, газет, портретов, фотографий», которые тот демонстрирует при необходимости, чтобы поддерживать свой образ рабочего-героя. Заметив знакомую фамилию в подписи письма – Дзюбин, Анна пытается вспомнить, где ее встречала, пока не обнаруживает ее в письмах Яши об убийце. Благодаря возникшему при чтении подозрению и случайному сопоставлению двух фактов, абсолютно безобидных по отдельности, Анна наконец сама приходит к обличительному выводу: ее муж – убийца Дзюбин. Яша также ненароком открывает истинную личность Павла, изучая в комсомольских архивах историю убийства молодого коммуниста классовым врагом. Досье, где указан состав преступления (вероятно, досье тайной полиции, так как преступление обозначено как политическое), содержит фотографию убийцы Дзюбина, в котором Яша узнает Куганова. Удачное сочетание действий полиции и ревностных поборников справедливости в итоге выводит убийцу на чистую воду. Как и в случае с изуродованным партийным билетом Анны, самозванец изобличен в тот момент, когда возникают сомнения в соответствии фотографии и имени. «Партийный билет» на шаг опережает взятый курс на обмен удостоверений, заранее предостерегая, что доверие, вызываемое документом даже с прилагающейся к нему фотографией, может оказаться неоправданным. Более того, фильм подталкивает к мысли, что словесный и внешний портрет личности следует воспринимать критически.

Бдительность: как выглядит апофеоз сталинизма

Разоблачения главных героев дают зрителю двойной урок в вопросе анализа персонажей: чем неправдоподобнее, тем лучше. В мире, где все не такое, каким кажется, лицам, текстам и изображениям в принципе доверять не стоит. Раз эти означающие находятся в таких сложных и зачастую обманчивых отношениях с означаемым, поиск истины требует подозрительности, которая поможет отбросить ложные связи и неправдоподобные отсылки означающих ради выхода на ранее скрытые смыслы. Разоблачение Куганова Анной и Яшей только усиливает рождаемое фильмом общее недоверие по отношению к эмпирическим данным и ненадежности внешних характеристик, а также помогает развить такой взгляд, который проходит сквозь обманчивую внешность, опираясь на сложные процессы дешифровки и анализа. «Партийный билет» – первая и основополагающая картина, рекламирующая такого рода взгляд на окружающих, наиболее распространенный в сталинизме 1930-х годов: бдительность. Бдительность – это не столько про сам взгляд, сколько про сомнение по отношению к зрению и видимому, сопровождаемое стремлением проникнуть в глубины реальности в неспокойном ожидании худшего.

Шейла Фицпатрик утверждает, что «в два первых десятилетия с 1917 года бдительность в установлении и разоблачении… врагов революции являлась одним из основополагающих достоинств коммуниста» [Fitzpatrick 2005а: 3]. Меняющиеся описания бдительности в различных изданиях «Большой советской энциклопедии» кратко отражают характерную культурную и политическую историю этого понятия. Бдительность вовсе не упоминается в первом издании энциклопедии 1927 года; между тем во втором издании, подписанном в печать в 1950 году, термин «бдительность революционная» описывается весьма подробно [Шмидт 1927: 146; Вавилов 1950: 365–367]. Бдительность выступает как противоположность политической слепоты. Читателю сообщают, что государство создало ЧК для обеспечения должной бдительности и разоблачения врагов революции. Следовательно, тайная полиция выполняет функцию бдительности в форме государственной институции: в посвященной этому понятию энциклопедической статье содержится краткая история тайной полиции и ее последующих реорганизаций и переименований. Описывая происхождение этого термина, второе издание энциклопедии пытается компенсировать его полное отсутствие в предшествующем, обращаясь к революционному периоду и доказывая, что общественная бдительность как черта развилась в ходе революционной борьбы. Между тем в энциклопедической статье подчеркивается, что настоящее требует обостренной бдительности нового типа. Если сравнивать с периодами революции и Гражданской войны, когда враги вступали в открытое политическое и военное противостояние с советской властью, то сегодняшних противников, говорится в энциклопедии, опознать сложнее, так как они «перестали быть политическим течением и превратились в агентов фашистских разведок, стали шпионами, вредителями, убийцами и диверсантами, изменниками Родины» [Вавилов 1950: 366][163]. В результате обнаружить таких врагов стало куда труднее, и это требует небывалой бдительности. Вскоре становится ясно, что бдительность – качество истинного сталинизма, а экскурс в революционную эпоху – это не более чем угодная власти генеалогическая выдумка. Ведь несмотря на то, что в статье рядом со Сталиным упоминается Ленин, все цитаты, прямо побуждающие коммунистов к бдительности, – из выступлений первого, в том числе из речи 1937 года, которую энциклопедия связывает с убийством Кирова. Издание энциклопедии 1970 года содержит заметку о бдительности, но ее отсылки к Сталину аккуратно убраны из текста, а читателя просят исключить «огульное недоверие и подозрительность» из понятия бдительности [Прохоров 1970:71–72]. Вырезав сталинские воззрения на этот вопрос, энциклопедия называет Маркса, Энгельса и Ленина пионерами пропаганды бдительности, хоть и не может указать какие-либо упоминания ее в их работах. Со своим образцово злободневным врагом (выдающий себя за другого кулак, убийца, шпион, саботажник и изменник Родины – все сразу) и эпизодом исключения из партии под портретом убитого Кирова, «Партийный билет» являет собой воплощение той самой бдительности, прославлявшейся в эпоху сталинских чисток[164].

Усиление бдительности – основная стратегия в том, что Ханна Арендт описывала как общий для советов и нацистов пропагандистский способ влияния на

…одну из основных характеристик современных масс. Они не верят во что-то видимое, в реальность своего собственного опыта. Они не верят своим глазам и ушам, но верят только своему воображению, которое может постичь что-то такое, что одновременно и универсально, и непротиворечиво самому себе [Арендт 1996: 464].

«Партийный билет» умело обыгрывает это недоверие, но у этого имеются свои последствия. Так, фильм изо всех сил насаждает подозрительность, в чем достигает рекордных высот. Эту повышенную озабоченность, кажется, более чем оправдывает истинная задача картины, которая заключается в том, чтобы поставить под сомнение доверие собственным глазам в восприятии самого близкого человека, в случае Анны – ее мужа. Одно дело – когда пропаганда убеждает зрителя в том, что какие-то более-менее абстрактные фигуры или этнические группы являются, даже вопреки свидетельствующей об обратном внешности, врагами. Другое – когда пропаганде удается убедить, что представления человека о его самых близких отношениях не стоят и ломаного гроша: когда мужья, сыновья и спутники по походу в кино в одночасье оборачиваются убийцами, шпионами и тому подобными фантастическими персонажами. Есть немало доказательств того, что советская пропаганда участвовала и даже частично преуспела в этом невероятном эксперименте. Насколько хорошо показал себя в подобной пропаганде «Партийный билет», можно понять по оценке, данной одной из его зрительниц, А. Т. Мироновой, которая поделилась, что после просмотра фильма ей «особенно ясно стало» – «женщины-коммунистки должны быть исключительно осторожны. Классовую бдительность нельзя терять даже по отношению к любимому человеку, иначе мы можем стать орудием в руках лютого врага»[165]. Паранойя не ограничивалась одним гендером, раз кинорежиссер Фридрих Эрмлер признавался своему коллеге Леониду Траубергу: «Понимаешь, посмотрел этот фильм и теперь больше всего боюсь за свой билет, не украли ли. Поверишь ли, ночью заглядываю под подушку жены, не там ли он» [Трауберг 1994:117]. Если «Партийный билет» и оказался такой эффективной пропагандистской картиной, то это потому, что Пырьев прекрасно понимал, что для создания вызывающего тревогу образа «хорошо замаскированного врага» [Пырьев 1936:7] сначала необходимо последовательно подорвать доверие героев и зрителей к увиденному их собственными глазами.

Наделение кинематографического взгляда авторитетом: соцреализм, глубинный стиль и «Партийный билет»

Так хорошо устроив западню, фильм с готовностью предлагает выход из нее – или, скорее, себя в качестве этого выхода. Если никак не разглядеть врага, притаившегося в драматичной тени сталинской ночи, почему бы не пойти в кино, и конкретно на «Партийный билет»? Там зритель сможет приобщиться к привилегированному углу зрения и наблюдать за мастерским разоблачением врага, показанного «во всей полноте его психологии». Главная задача фильма, также озвученная Пырьевым, – предъявить зрителю «ярко наступательный образ врага» [Пырьев 1936: 7]. Более того, чтобы «многомиллионный зритель» воспринял идеи фильма «совершенно ясными», Пырьев выпускает к его выходу рекламную статью под названием «Помнить нашего зрителя» – в качестве боевого клича, адресованного советской киноиндустрии в целом [Пырьев 1936: 7-11]. Можно подумать, что Пырьев выдает свой «Партийный билет» за служащий утешительным призом хрустальный шар, подменяющий реальность, в туманность которой он заставил нас поверить. Но у него на эту картину куда более амбициозные планы. Кульминацией пырьевской статьи является призыв «ломать перегородки. Пусть они даже самые тонкие, пусть даже это будет стекло» [Пырьев 1936:11]. Идеологический вымысел фильма вырывается из этого хрустального шара, и его главный злодей, враг, предстает «совершенно реальным» [Пырьев 1936: 7]. Здесь Пырьев приближается к голубой мечте пропаганды – мгновению, когда вымысел берет верх над реальностью. Рецензия на картину в «Кино-газете» не только одобряюще вторит этой мечте, но и свидетельствует о том, что она и правда сбылась: «Этот… реалистический фильм… это кусок нашей действительности, сама жизнь»[166]. Конечно, несмотря на такую реакцию критики, Куганову все равно не сойти с экрана, смешавшись с толпой зрителей, так что образ фильма, преобразовывающегося в подлинную реальность, остается лишь убедительной фантазией. И все же, если судить по тому, насколько «Партийному билету» удалось убедить свою аудиторию в существовании скрытых врагов и выставить знакомые лица членов семьи, друзей и коллег по работе потенциальными масками врага, эта фантазия стала опасно близка к реальной жизни. Пырьев определенно отдавал себе отчет, что успех его фильма основывался не только на все возрастающем скепсисе по отношению к видимой реальности, но и на насаждаемой им вере в пропагандистское видение, формируемое фильмом. Если «зритель не поверил бы этому врагу, не поверил бы в его силу, наступательную тактику», то фильм произвел бы «обратный эффект» [Пырьев 1936: 7].

Чтобы сохранить доверие к фильму в вопросе изображения врага, Пырьев противопоставляет взгляд камеры ложным представлениям персонажей, а также, более широко, разнообразным стилям и техникам съемки, которые он яростно критикует:

И перед нами стало решение, что здесь не будут терпимы мельчание, излишняя детализация, короткий, быстрый монтаж, напыщенные фразы и фразы, сказанные камерным полушопотом. <…> Не детали, не статические повороты… не импрессионистическое построение кадра – не это все главное [Пырьев 1936: 8].

И Пырьев обосновывает собственные претензии, достаточно всеобъемлющие, чтобы распространить их на все кинематографические эксперименты 1920-х годов, заботой о зрителе, который не может уловить идеологический посыл картины без того, чтобы его заботливо направил режиссер. Конечно, обращение Пырьева к камере, способной провести зрителя по реальности, небезопасной для склонного ошибаться человеческого глаза, куда ближе к критикуемой им традиции, чем ему хотелось бы признавать. Миссия киноаппарата – расширить границы несовершенного человеческого зрения до телескопа или микроскопа – является краеугольным камнем теории «киноглаза» Дзиги Вертова. Разница лишь в том, что «киноглаз» Вертова обращается к небанальной на вид реальности и стремится ухватить ее пестроту, бег и странность, превратив одновременно в праздник визуального и в побуждение к политической акции, тогда как кино Пырьева цензурирует эту хаотичную реальность и предлагает вместо нее сбитому с толку и склонному к ошибкам человеческому глазу упрощенную версию мира, в котором детали и оттенки стерлись, уступая место нравоучительной, оперирующей только черным и белым, строящейся вокруг главных героев мелодраме: «[Задумывая] фильм, мы хотели сделать его средствами простыми, суровыми и совершенно ясными для зрителя. <…> Главное – человек, главное – актер, который своей работой, руководимый режиссером, должен вскрывать образ» [Пырьев 1936: 8].

Пырьев ловко выдвигает свой фильм на роль символа наступающей эпохи перехода от разнообразия стилей 1920-х годов к новой киноидеологии. И действительно, основные составляющие визуального языка этой картины перекликаются с узнаваемыми чертами кинематографического соцреализма. По мнению Дэвида Бордуэлла, соцреализм стал развиваться из кинематографа 1920-х годов сразу в нескольких направлениях. Он пришел на смену явному доминированию режиссера, выраженному в таких приемах, как прямое обращение к зрителю, и для него была характерна более обезличенная точка зрения [Bordwell 1985: 269, 238]. Пырьев поразительно точно определяет эту новую тенденцию, описывая собственную работу над «Партийным билетом». «Режиссерская работа в этом фильме должна свестись к тому, чтобы на экране зритель увидел во всем объеме и со всех сторон актера и не замечал режиссера» [Пырьев 1936: 8]. «Партийный билет» также иллюстрирует и другие важные перемены в кинопроцессе, определившие возникновение соцреализма, что описывается у Бордуэлла. Фильм сместил арену политической борьбы с улиц в интерьеры, конкретно в спальню коммунистки, а заодно и в ее душу. Он переместил внимание с толпы на подчеркнутую индивидуальность персонажей, с «монтажа, пригодного для показа движения масс сквозь города и континенты», – на «новый, нацеленный на глубину стиль, в котором создавались более интимные сцены, а уделяемое личностям персонажей внимание раздувало их фигуры и укрупняло поступки» [Bordwell 2001: 23]. Что касается последнего аргумента, Бордуэлл отмечал, что советские фильмы 1930-х годов, снятые в стиле соцреализма, «удивительным образом предвосхитили» визуальный ряд, характеризующийся «избыточным ощущением глубины», который традиционно ассоциируется с творчеством таких голливудских режиссеров, как Орсон Уэллс с его «Гражданином Кейном» (1941) [Bordwell 2001: 21]. Не претендуя на «детальный анализ причин возникновения подобного углубления кадра в столь выпуклой форме в СССР конца 1930-х годов», Бордуэлл все же поясняет: появление технических возможностей, вроде широкоугольных объективов, чувствительной кинопленки и мощных осветительных приборов, сильное влияние манеры С. М. Эйзенштейна и способность нового визуального стиля «укрупнять и возвеличивать» снимаемых пришлись кстати для соцреализма с его тягой к увековечиванию [Bordwell 2001: 21–22].

Я считаю, что его главное новаторство, достаточно редкое в истории эволюции столь консервативных визуальных стилей, как соцреализм, глубоко коренится в одержимости сталинизма поиском такого взгляда, который проникал бы вглубь, сквозь обманчивую гладь реальности, в самые ее укромные уголки. Если искать музу, подтолкнувшую к изобретению этого направленного в глубину стиля, наверняка встретишь тень революционной бдительности сталинизма. Глубинный стиль возник на пересечении двух кинематографических приемов, глубинной мизансцены («глубинки», или «глубокого космоса») и «глубокого» фокуса, которые прекрасно встраиваются в сталинистскую концепцию многослойной реальности и, соответственно, мечту о взгляде, способном видеть сквозь все эти слои. «Глубинка» – это такая мизансцена, в которой особая организация декораций, персонажей и действия подчеркивает богатство разных композиционных планов в глубине кадра. Глубокий фокус – это такая техника съемки, при которой используются специальные линзы, для того чтобы объекты и происходящее на разных планах «глубинки» отображались столь же резко, как и на переднем плане. «Партийный билет» – краеугольный фильм в политизированной истории глубинного стиля. Картина мастерски реализует его потенциал для отображения картины мира эпохи высокого сталинизма. В «Партийном билете» характерная для тех времен одержимость обличением врага раз за разом выражается в драматическом противопоставлении красноречивого заднего плана и дезориентирующего переднего. Когда Анна, уже подозревая жениха, наблюдает за тем, как он клеит объявление о собрании по вопросу своего приема в партию, его густая тень выразительно падает поверх объявления, предупреждая зрителя о темной стороне, спрятанной за чарующей улыбкой на переднем плане. В другой ключевой сцене картины Мария, бывшая невеста Павла, выходит из затемненной глубины кадра, бросая тень на Павла, который на плане переднем самодовольно отрабатывает свою деланую улыбку, обращая ее к зеркалу и сквозь него – к зрителю.

Описание Пырьевым фильма в его статье «Помнить о нашем зрителе» аккуратно помещает картину под своды эстетики соцреализма. Тем не менее в попытке легитимировать свое детище Пырьев не останавливается на приравнивании его к официальному стилю, который, как у режиссера были все возможности понять в процессе создания «Партийного билета», интерпретировался по-разному и становился предметом бесконечных пересмотров. Несмотря на однозначность в изображении врага, фильм поначалу был положен на полку как политически и художественно несостоятельный[167]. Рассказывая о своей работе, Пырьев не замалчивает этот досадный эпизод, наоборот, представляет его в деталях и использует для окончательной реабилитации собственной картины. Он смиренно признает, что изначально был очарован своей героиней; вместо того чтобы сконцентрироваться на кульминационном разоблачении ею мужа-убийцы, он и его соавторы чересчур много внимания уделяли ее «психологическим переживаниям, мелодраматизировали ее переживания» [Пырьев 1936: 7]. В результате в первой версии фильма «Анна убивала Павла своей рукой и этим самым совершала еще более тягчайшую ошибку перед партией и государством» [Пырьев 1936: 7]. Пырьев открыто заявляет, что партия и «руководство кинематографии» посоветовали убрать эту концовку и заменить ее новой. В итоге получается, что финальная версия фильма – уже не плод ошибочных воззрений режиссера: цензура убрала лишнее, а партия и руководство отраслью предложили поправки. Пырьев заканчивает умелой похвалой – наблюдая впоследствии за реакцией зрителей, он понял, насколько «прозорливым и художественно-политически верным» было предложенное партией и функционерами решение. В этом абзаце Пырьев переписывает собственную роль, переходя от рискованного образа подвергнутого цензуре режиссера к восторженному зрителю картины, выражающей проницательный взгляд партии и ее умение общаться с аудиторией с глазу на глаз. Самоустранение режиссера превращает фильм в детище партии, обеспечивая ему тем самым одобрение.

Сталин-сценарист и его герой-чекист

Как же «Партийный билет» обрел свой «художественно-политически верный» вид? В комментарии Пырьева лишь упоминается некая корректировка со стороны высшего руководства, но детали творческого процесса стыдливо опускаются. Оказывается, не без рисовки приписывающий авторство своего фильма высшим властям государства Пырьев практически не преувеличивал. Запись разговора Сталина и главы советского кинематографа Б. 3. Шумяцкого свидетельствует о том, что именно вождь в буквальном смысле сочинил первые и последние фразы в сценарии «Партийного билета». После закрытого кремлевского показа картины без ее ранее вырезанного финала Сталин изменил название – с «Анны» на «Партийный билет» – и надиктовал ее концовку:

Когда Анна, находясь уже в квартире, разоблачив Павла как Дзюбина и убийцу комсомольца, целится в него из револьвера, а он начал ползать, входят Яша и секретарь парткома. Анна говорит им: Вот Дзюбин, убивший комсомольца.

Секретарь отвечает: Он не только убил комсомольца, но он еще шпион и предатель нашего государства. Ради этого он и пролез на военный завод.

В это время стоявшие на заднем плане два красноармейца и комиссар НКВД арестовывают Павла (и на затемнение, связав ему руки, уводят) [Шумяцкий 2003: 163].

Сталинская правка сценария сгладила избыточную значимость героини, убрала ее из названия, перехватила револьвер в воздухе и лишила ее окончательного прозрения относительно собственного мужа. Вмешательство Сталина также явно урезало роль режиссера и значительно, пусть и не так заметно, повлияло на создаваемую фильмом атмосферу всеведения и привилегированного знания камеры. Как мы наблюдали, в противовес персонажам, чье восприятие остается ограниченным, зрителям камера обеспечивала неизменно полное, привилегированное видение происходящего. Эпизод, в котором камера следует за Павлом на его тайную встречу с иностранным шпионом, – яркий пример такого преимущества в видении. В кадре это особое знание камеры ничем не объяснено, оно просто выступает отличительной чертой конкретного художественного нарратива всеведения. Последние сталинские слова в финале играют роль неожиданного контрольного выстрела в художественный вымысел. Введенный в фильм Сталиным комиссар НКВД являет собой персонаж, обладающий полным знанием о Павле Куганове. Его присутствие реалистично оправдывает казавшиеся необъяснимыми открытия относительно Павла, что совсем не обязательно вредит художественной убедительности картины – ведь общие с тайной полицией секреты только повышают статус фильма. Зато ему отказывается в независимости трактовки от государственной, раз вымысел и надзор объединяются, чтобы изобразить такой кинематографический прием, как всеведение, всего лишь временным прикрытием для полицейской слежки.

Это не означает, что «Партийный билет» следует рассматривать как образец свободного творчества, который оказался насильно привязан к тайной полиции жестким сталинским вмешательством. Мы уже видели, что во всеуслышание заявленная задача фильма по демонстрации обличительных характеристик врага полностью соответствовала интересам тайной полиции, а в ее формулировке даже был использован полицейский жаргон, так что картина была представлена формой надзора еще до вмешательства Сталина. Более того, фильм не просто силился воссоздать работу тайной полиции, но и вплетал эту могущественную организацию в свой сюжет, изображая ее невидимой силой, исподволь руководящей тем, как происходит в кадре изобличение Павла. За секретарем партии, предъявляющим Анне ее испорченный партийный билет, угадывается призрак тайной полиции – кому еще под силу поймать иностранную шпионку и изъять у нее партийный билет? Раскрытие Яшей истинной личности Куганова – Дзюбина – также происходит в результате расследования, скорее всего, проведенного тайной полицией, дела об убийстве комсомольского лидера классовым врагом. Но если фильм неочевидно рисует тайную полицию закулисным помощником в разоблачении врага, то Сталин выводит агента тайной полиции на экран. Так он радикально преобразует отношения между кино и полицией и их роль в том, чтобы позволить зрителю увидеть этот обманчивый окружающий мир насквозь.

Мелодрама и полицейский надзор

Для понимания значения этих перемен в их отношениях важно помнить, что сами отношения начались задолго до «Партийного билета» – ведь их глубокие корни идут от мелодраматических фантазий, которые, по мнению Питера Брукса, в первую очередь характеризуются стремлением заглянуть «сквозь видимую реальность в истинное, сокрытое реальное» [Brooks 1985: 2]. Мелодрама и современная полиция возникли одновременно, на заре Французской революции, как попытки дать четкие ответы в эпоху, когда традиционные ценности решительно искоренялись, а знаки и их смыслы потеряли в масштабных исторических сдвигах свою связь. Брукс начинает свое классическое исследование, «Мелодраматическая фантазия», с цитаты из «Шагреневой кожи» Бальзака, где показана попытка рассказчика «допросить» «видимую реальность» в перекличке с «допросом» ее же, проводимым полицией. В поиске скрытого значения шляпного гардероба на входе в игорные дома рассказчик вопрошает:

Когда вы входите в игорный дом, то закон прежде всего отнимает у вас шляпу. Быть может, это своего рода евангельская притча, предупреждение, ниспосланное небом, или, скорее, особый вид адского договора, требующего от нас некоего залога? <…> Быть может, полиция, проникающая во все общественные клоаки, желает узнать фамилию вашего шляпника или же вашу собственную, если вы написали ее на подкладке шляпы? [Бальзак 1960: 337–338].

Метания рассказчика между небом и полицией как институтами, которым под силу проникнуть вглубь реальности, показательны для перехода от классической мелодрамы к ее современным воплощениям. Классическая мелодрама, которой Брукс отводит период от начала Французской революции до 1830-х годов, полагалась на провидение в вопросах обнажения «нравственного порядка… застилаемого обманчивой игрой знаков» [Gunning 1994: 54]. Том Ганнинг продемонстрировал, что, поскольку провидение в условиях стремительно меняющегося мира утрачивает свой авторитет, страсть мелодрамы «искать истину за внешней поверхностью реальности, направляя взгляд все глубже в суть вещей», толкает ее к правовым и медицинским теориям своего времени [Gunning 1994: 54]. В равной мере ответственные за работу с девиантностью, юридический и медицинский дискурсы тех лет разделяли общую с мелодрамой крайнюю озабоченность возможностью изобличения злодея с помощью острого взгляда, который был бы способен проникать сквозь поверхность реального. Ганнинг утверждает, что «с переходом мелодрамы в XX столетие дискурсы республиканского права и современной медицины превращаются в особо проблематичные ее элементы, так как частично разделяют общую с ней как целым задачу: выявить и выразить истину» – задачу, с ходом времени все менее и менее выполнимую. Таким образом, когда в театре «Гран-Гиньоль» мелодрама с позором расписывается в своей неспособности обнаружить смысл и истину внутри окончательно десакрализованной и бессвязной реальности, она наглядно демонстрирует, что и ее конкуренты – полиция, суд и медицина – терпят столь же бесславное поражение. Для иллюстрации Ганнинг цитирует концовку спектакля «Гран-Гиньоль» «Оправданная» («LAcquittee»), в которой судебный следователь и доктор-гипнотизер беспомощно наблюдают за тем, как преступник выходит сухим из воды, ставя под сомнение одновременно силы провидения, абстрактной справедливости и правосудия.

Краткий исторический экскурс позволяет обнаружить тесные связи между полицией и мелодрамой. В основе их взаимоотношений лежит одна задача – разоблачение преступника – ив целом усилия по реагированию на подрывающие основы исторические сдвиги, а также попытка раскрыть глубинную, темную правду о реальности, которая выглядит обманчивой, изменчивой поверхностной картинкой. Совершенно не случайно, что мелодрама и современные методы надзора не только зародились одновременно с Французской революцией, но и обрели свою вторую жизнь после революции советской. Отношения между ними крайне динамичны, о чем свидетельствуют варьирующиеся обращения к теме полиции в мелодрамах – от призывов о помощи и об установлении законности до едкой критики и даже отрицания. Сочиненная Сталиным концовка «Партийного билета» демонстрирует одну из возможных развязок в длительных и запутанных отношениях между мелодрамой и полицейским надзором. Последнее мелодраматическое разоблачение – это разоблачение поэтического правосудия, которое оказывается лишь прикрытием для правосудия полицейского – изменчивым, ненадежным прикрытием, передающим в руки полиции стоящую за собой власть ради легитимации оной, но готовым тут же выйти за отведенные ему рамки и забрать себе всю славу за обличение злодея и его наказание. Потянувшись к оружию супруга, Анна играет с ожиданиями, присущими личной и поэтической справедливости, традиционно подразумевающими, что при осуществлении правосудия оружие преступника обернется против него же самого. Конечно, именно поэтому Сталин вмешивается, чтобы сдержать исполнение личного и поэтического правосудия, не дав им узурпировать роль полиции, которой в итоге и переданы исключительные права не только на полное разоблачение злодея в качестве шпиона, но и на его наказание.

В главе, посвященной кинематографистам, в равной степени склонным как к агрессивной риторике, так и к реальному использованию оружия, последний экранный револьвер оказывается, что характерно, в руках тайной полиции. Вместо того чтобы осуществлять контроль напрямую, кино теперь ограничивается изображением полиции за работой. Но это само по себе – задача деликатная, требующая тщательного надзора сверху.

Фото 12. По сталинскому сценарию и сценическим ремаркам тайная полиция оказывается в кадре. «Партийный билет», 1936. Увеличенный стоп-кадр

Фото 13. Мелодраматическая развязка: злодея выводят на чистую воду, а чекист остается «на заднем плане». «Партийный билет», 1936. Увеличенный стоп-кадр

Каждый фильм, в котором действует тайная полиция, должно было отсмотреть ее руководство, и выпускался он только тогда, когда она, вечно пекущаяся о своем публичном облике, ставила печать собственного одобрения. Поэтому, подключая комиссара НКВД к кинонадзору, Сталин не просто ограничил вмешательство кино в полицейскую деятельность, но и полностью одобрил вмешательство полиции в деятельность кинематографа. По отношению к «Партийному билету» Сталин взял все в свои руки, даже дополнив сценическими ремарками свои традиционно лаконичные сценарные наброски. Комиссара НКВД следует показать «на заднем плане», «на затемнение», сохраняющим молчание, в то время как партийный секретарь, его рупор, оглашает результаты расследования [Шумяцкий 2003: 163]. В торжественном финале картины, когда по законам мелодрамы наступает момент истины, а обманчивые личины спадают, чтобы обнаружить настоящее положение дел, комиссар НКВД остается на затемненном заднем плане. Полиция здесь сознательно преподносится не просто как посредник в освещении сокрытой во тьме тайны, но и как непосредственно часть этой тайны. Моральное сверхъестественное, так давно искомое в привилегированном пространстве традиционной мелодрамы, – подоплека за обманчивой суетой внешнего – оказалось присвоено полицейским сверхъестественным, полицией как оккультной структурой.

Зрелища, технологии их создания и полицейский надзор

Прежде чем попрощаться с «Партийным билетом», я хочу вернуться к теме особых взаимоотношений между зрелищами, технологиями их создания (особенно фотографией и кинематографом) и полицейским надзором. Большая часть авторитетных теоретических исследований на эту тему посвящена фотографии, с редкими отсылками к ранним фильмам. Алан Секула и Том Ганнинг изображают в своих работах фотографию обладающей двумя ипостасями по отношению к современности. С одной стороны, как метко сформулировал Секула, фотография выражает «буйство современности» [Sekula 1986: 4]. Фотография иллюстрировала и увеличивала сложности в установлении личности, которые, как мы обсуждали, преследовали современные крупные города еще с XIX века, разводя образы с их означаемыми, будь то на открытках с экзотическими пейзажами и народами, на посмертных портретах или, что самое пугающее, в подделанных удостоверениях личности. Как утверждал Джонатан Крэри, фотография «преобразовала все пространство современного», на котором «оперируют и размножаются знаки и образы, практически оторванные от своих означаемых» [Crary 1990: 13]. В противовес механическому воспроизведению и копированию фотоизображений, «разрушавшим традиционный взгляд на личностную идентичность, в криминологической практике и детективных сюжетах фотография также могла использоваться как гарант идентичности и средство для установления вины или невиновности» [Gunning 1995: 19]. В полицейской практике фотографию использовали для «осуществления ареста изображенного на ней», «восстанавливая связь между этим суверенным образом и его телесным прототипом» [Sekula 1986: 7; Gunning 1995:19]. Сама по себе фотография не могла справиться с задачей установления личности путем воссоединения образа с означаемым. Ведь она была способна только на производство тысяч изображений, заполонивших полицейские участки с начала XIX века, но оказавшихся практически бесполезными для опознания самого желанного преступника с точки зрения зарождавшейся криминологии: рецидивиста. Потому что как могла фотография только что задержанного рецидивиста, скрывающегося под чужим именем, помочь идентифицировать его среди тысяч других фотографий бывалых преступников, выполненных полицией ранее? Последние достижения науки и техники были призваны сделать этот сбивающий с толку фотоархив информативным благодаря переводу его в слова, а затем в цифры, которые можно было бы аккуратно разложить так, чтобы соединить каждую фотографию с тем или иным преступником. Ведь, как блестяще сформулировал Секула, ранние поборники полицейского фотографирования вроде Альфонса Бертильона «стремились положить конец профессиональному преступному господству маскировки, фальшивых личностей, множественных биографий и алиби», «объединив в одной упряжке антропометрию, оптическую точность фототехники, специальную физиогномическую терминологию и статистику» [Sekula 1986: 27].

Как мы видели, проблема идентичности и установления личности занимает центральное место в картине Пырьева, что сразу заявляется в придуманном Сталиным названии, «Партийный билет», и многократно подтверждается разнообразными примерами несовпадения индивидуального, фотографического и словесного. Но если Секула и Ганнинг придерживаются мнения, что полиция использует визуальные технологии вроде фотографии для того, чтобы пресечь забавы означающих и насильно привязать образ к означаемому (сделанный в участке портрет преступника к нему самому), то пырьевская версия кинонадзора тратит большую часть своей стилистической мощи ровно на противоположное. Сначала в «Партийном билете» все силы оказываются брошены на демонстрацию, чуть ли не в карикатурном ключе, разрыва между изображением, словесным портретом и непосредственно личностью. Фильм неустанно стимулирует бдительность своих зрителей, эту наивысшую форму недоверия к видимому, внешнему и технологиям его производства. Картина доносит до своей аудитории, что это недоверие особенно оправданно по отношению к фотографии: даже при официально утвержденном ее применении в удостоверениях личности или полицейском учете, то есть в качестве образцовой индексной функции этого средства информации, фотография не только не справляется с тем, чтобы положить конец преступному искусству маскировки, но и сама легко присваивается преступниками и служит представлению личности в ложном свете.

Между тем, хотя человеческое зрение и фотография могут вводить в заблуждение, собственно фильм уверенно предлагает окончательную разгадку тайны, убедительно проникая в личность Павла сквозь всю многослойность его масок. Совсем как полицейская фотография в описании Секулы или Ганнинга, «Партийный билет» как образец кинонадзора завершается именно демонстрацией повторного установления разорванной связи между образом и означаемым и изобличением преступника. Точнее говоря, авторы «Партийного билета» намеренно присоединяются к конкретным усилиям государства и полиции по контролю над взаимоотношениями удостоверений личности и самих личностей. Введение обязательных фотографий в партийных билетах в 1936 году – вероятно, основная мера, которая в фильме однозначно поддерживается (во внутренних паспортах фотографии также стали обязательными в 1938 году) [Kotkin 1997: 100]. Роль тайной полиции в установлении новых связей между именами, образами и соответствующими им личностями наглядно отображена в положении 1936 года, по которому новые незаполненные и старые изъятые партийные билеты должны были перевозиться из Москвы в местные партийные организации только специальной курьерской службой НКВД [Getty 1985: 88]. Таким образом, на тайную полицию возлагалась ответственность за перемещение визуальных и текстуальных удостоверяющих характеристик населения, чья мобильность и изменчивость внушали государству опаску.

Тем не менее Пырьев не ограничивается в своих грандиозных амбициях триумфальной концовкой, желая распространить недоверие за рамки экрана и побуждая зрителей подвергнуть сомнению связь между образом и означаемым – не только в кино, но и в реальности. В результате просмотра фильма и внушаемых им подозрений в адрес своих близких для зрителя становится вероятным, что лицо коллеги, компаньона по походу в кино или супруга является лишь маской, за которой прячется какой-нибудь Павел Куганов. И хотя в фильме разгадывается загадка личности Павла Куганова, в нем даже не пытаются развеять подозрения относительно других, так активно внедряемые в сознание аудитории, а также ей не предлагается никаких средств для того, чтобы развеять их самостоятельно. И действительно, несмотря на то что картина разделяет криминологический подход в изобличении преступника путем изучения его хитроумных личин, в ней не звучит основной криминологический постулат о том, что научные техники, наблюдение, измерение, описание и осмотр преступника в теории могут быть взяты на вооружение кем угодно. В отличие от свойственной массам бдительности, прозорливость – удел избранных, компетенция, в общих словах приписываемая партийному руководству и де-факто воплощаемая Сталиным. Поэтому, хотя бережно взращенное подозрение ставит зрителя перед фактом, что любой, включая его самого, может скрывать в себе врага, только особое зрение государства способно проникнуть сквозь последнюю из масок, давая окончательный ответ. Таким образом, этот фильм 1936 года подготавливает реакцию на шокирующие разоблачения грядущих чисток врагов государства, прячущихся за личинами чуть ли не любого, одновременно усиливая скепсис по отношению к собственному восприятию и вселяя веру в проницательность режима. Таким образом, самое смелое новшество этого кинонадзора состоит не в решении классической задачи по преодолению кризиса, вызванного конфликтом современной преступности и эмпирического восприятия (отрывом образа от означаемого), а, скорее, в умышленном усугублении этого кризиса до небывалого уровня.

Множество способов пристрелки кинорежиссеров к полицейскому надзору

Кинонадзор вышел далеко за рамки составления портрета советского преступника на экране; он сыграл свою роль в происходившем перераспределении ролей кинематографа, снимаемого субъекта и зрителя в основополагающие для советской государственности десятилетия. Вертова можно считать ответственным за разработку двух основных направлений развития кинонадзора: изобличения преступников и управления аудиторией в соответствии с пожеланиями тайной полиции. Его занятия кинонадзором были лишь мимолетным увлечением юности, быстро оставленным ради поисков множества других нововведений, в числе которых сложное и динамичное определение зрительских ролей. Но кинонадзор продолжил существовать, поскольку исследованием обличительной силы кинематографа занялся Медведкин, превративший свою камеру в обвинителя и, когда требовалось, даже в оружие. На примере «Партийного билета» Пырьева мы видим, как кино переняло еще одну функцию полиции – криминологические действия по публичному определению особых примет врага Советского государства. Отчасти эти разные формы кинонадзора соответствуют главным тенденциям полицейской деятельности своего времени, таким как переключение внимания со следователя старого образца, направляющегося в мир с целью поймать преступников врасплох, на обладающего куда более театральными замашками специального агента из 1930-х годов, которого преимущественно занимают обличение и демонстрация врага на разнообразных публичных площадках, особенно на показательных процессах, а также кинопоказах. В ряде случаев кинонадзор со своей эпохой расходится: попытка Медведкина создать критический обличительный кинематограф, документирующий проблемы, где бы они ни возникали, в пору, когда официальная художественная позиция смещалась в сторону соцреализма и его идеалов изображения реальности такой, какой она должна быть, а не такой, какова она на самом деле, – это один из примеров. Также порой кинонадзор занимается областями традиционной полицейской деятельности, которые уже дискредитированы, как в случае пырьевских криминологических изысканий, предпринятых в эпоху, когда криминология как научная дисциплина была в значительной мере уничтожена. Хотя кажется важным осветить долгое время остававшиеся без внимания полицейские амбиции, лежавшие в основе этих кинематографических экспериментов, необходимо также различать между собой различные типы кинонадзора, рассмотренные ранее. В каких-то случаях, в особенности в «Партийном билете», кино страдает из-за собственных попыток имитировать и прославлять тайную полицию в ее худшем проявлении. На другом полюсе оказывается режиссер, который присматривается к полицейским методам для достижения собственных целей, которые могут существовать параллельно целям полиции, а иногда и резко от них отличаться. В конце концов, незаконное ношение полицейской формы являлось серьезным преступлением, достаточно распространенным в Советском государстве 1920-х годов, когда не только кинематографисты, но и разнообразные профессиональные преступники взяли в привычку изображать из себя тайную полицию [Chentalinski 1996: 21][168]. Поэтому нет ничего удивительного в том, что государство, и тайная полиция в особенности, продумали целый спектр реакций на подобные эксперименты в сфере кинонадзора – от игнорирования до прямого запрета, корректировки их откровенных перегибов, правки и даже поддержки. Как мы увидим в следующей главе, взятие тайной полицией кинонадзора в собственные руки не заставило себя ждать.

Глава 4

Тайная полиция пристреливается к кинопроизводству

ГУЛАГ и кинематограф

В последовавшие за Октябрьской революцией годы тайная полиция стала воспринимать кинематограф как нечто среднее между подозреваемым и потенциально полезным пропагандистом. Эта двойственность отразилась в полемике тех лет:

Кинематограф превратился в очень важный фактор роста преступности, и правоохранительные органы обнаруживают прямые и косвенные связи между теми или иными преступлениями малолетних и просмотренными ими фильмами. Кино, которое в наших руках может и должно стать мощнейшим орудием распространения знаний, просвещения и пропаганды, превратилось в орудие растления подростков[169].

Критики отмечали, что кинематограф тогда был далек от воплощения своего революционного потенциала, и даже полагали, что «плачевное состояние советского кино в значительной степени несет ответственность за криминальную составляющую советского общества» [Taylor 1979: 84]. Обсуждая «влияние кино на половую жизнь детей и подростков», еще один исследователь того времени писал: «…например, известны случаи посещения по 10–15 раз одной и той же кинокартины из-за чувства полового возбуждения, вызываемого обликом героя или героини» [Вайншток, Якобзон 1926: 9,10]. Вдобавок к возбуждению, кино «захватывает, засасывает как пьянство, и в результате мы видим многочисленные кражи, произведенные подростками и малолетними, с целью добыть денег на билет в кино» [Вайншток, Якобзон 1926: 10]. В документе ЧК 1919 года, где артисты были помещены в начало списка категорий граждан, за которыми следует установить слежку, отмечалось: «…что же касается артистов варьете, кино и т. д…. за ними должно быть особое наблюдение, так как бывая среди народа и выступая на тему дня, умышленно, а чаще всего не умышленно, занимаются агитацией…» [Измозик 1995: 64]. До революции кинотеатры к тому же устраивали нелегальные порнографические показы по завершении официальных – бдительные новые власти немедленно положили конец этим полуночным сеансам [Лемберг 1959: 119]. А на государственном масштабе сложности осуществления национализации киноиндустрии стали непреходящей головной болью для тайной полиции[170].

В то же время кино играло ключевую роль в превращении советских лидеров, среди которых часто упоминаемый глава тайной полиции Ф. Э. Дзержинский, в «живую реальность» в глазах широких масс [Roberts 1999: 19]. К 1925 году тайная полиция уже осознавала важность кинематографа для нового Советского государства. Декрет ОГПУ от 24 июля этого года учреждал ОДСК (Общество друзей советского кинематографа), а сам Дзержинский назначался его председателем правления. Организации предписывалось «максимально увеличивать количество своих членов» и «реформировать кино благодаря массовому участию» [Taylor 1979: 99-100]. ОДСК отталкивалось от идеи, что реформа советского кинематографа означает не только цензуру фильмов неправильных и одобрение идеологически верных; особенно оно было озабочено проработкой аудитории, с тем чтобы гарантировать у нее соответствующий прием: «У нас не может быть такого положения, при котором киноорганизация только показывала бы картину, а зритель, наш советский зритель, только посматривал. Требуется тесный контакт со зрительскими массами» [Трайнин 1925: 31]. Для этих целей члены ОДСК предваряли фильмы вступлением, давали объяснение титрам, вели по окончании дискуссии и отчитывались затем перед центром «о приеме картины среди крестьянской аудитории» [Taylor 1979: 101, 175]. И действительно, ОДСК стало пионером в области «научных» исследований публики и опросов зрителей [Yougblood 1992: 26]. Занятое «превращением кинематографа в настоящее оружие культурного воздействия на массы», ОДСК популяризировало нравоучительные картины, страстно выступая за просветительскую, а не развлекательную функцию кинематографа в дебатах о его роли в советском обществе [Taylor 1979: 100].

Лагерь как советская экзотика: «Соловки»

Выход в 1928 году «Соловков» А. А. Черкасова, полнометражного документального фильма, снятого «Совкино» о самом знаменитом политическом лагере своего времени, названном по месту, где он располагался, знаменует переход на новую ступень взаимоотношений между тайной полицией и кинематографом и его публикой. Само появление этой картины свидетельствует о сотрудничестве между тайной полицией и деятелями кино. Доступ камеры в хорошо охраняемый лагерь, наполненный тысячами заключенных, был разрешен, если не вообще целиком обеспечен, организацией, которая лагерем и руководила. ОГПУ не просто показало на камеру свое завидное хозяйство – множество его агентов еще и приняло участие в съемках фильма. Сотрудники изображали улучшенные версии самих себя и, по воспоминаниям очевидцев о съемках, даже выступали в роли сытых благодушных заключенных [Солоневич 1937:312]. В ответ фильм был срежиссирован как откровенный панегирик тайной полиции. В его начале краткие титры сообщали, что социализм быстро приближается, но все еще есть вредители, желающие замедлить темп его наступления. Публике напоминали, что «оборона СССР в надежных руках Красной Армии и Флота», а рядом с ними «на страже Революции и недремлющее око СССР». Фильм торжественно раскрывает, что за этим «оком» стоит ОГПУ, и даже документирует его возникновение кадром с первой страницей Конституции, а затем переходом на ее страницу 9, где прописано «в целях объединения революционных усилий союзных республик по борьбе с политической и экономической контрреволюцией, шпионажем и бандитизмом» учреждение объединенного государственного политического управления (ОГПУ)[171]. Именно образ такого недремлющего ока, неотрывно следящего за криминальной стороной советского общества, и создается фильмом, обращающим свой объектив на неприступный в обычных обстоятельствах лагерь.

«Соловки» знакомили своего зрителя с увлекательным, в обоих смыслах этого слова, образом советского лагеря – как намеренно увлекающим прочь от лагерной действительности, так и просто зрелищем развлекательного характера. Они являлись частью целой кампании по опровержению незадолго до того опубликованных в Англии откровений соловецкого беглеца С. А. Мальсагова [Malsagov 1926; Мальсагов 1996][172]. С тех пор ужасы этого лагеря подробно описывались в многочисленных мемуарах[173]. Надо сказать, что в пору создания и выпуска фильма жизнь на Соловках была хуже некуда: свирепствовал тиф, подкосивший почти половину населения лагеря, а зверства лагерной охраны и администрации по отношению к заключенным достигли своего предела[174]. Положение было настолько отчаянным, что заставило ОГПУ направить туда комиссию для расследования происходящего и привлечения виновников к ответственности[175]. В фильме же Черкасова Соловки предстают чуть ли не экзотическим летним лагерем для отдыха, с комфортабельным размещением, вкусной едой и целым ассортиментом культурных развлечений вроде театра, варьете, музеев, периодики и библиотек. Но «Соловки» не просто ретушируют и облагораживают безрадостную лагерную реальность – из лагеря делают экзотику, представляя его необычным и увлекательным зрелищем. Главным экспонатом в этом лагерном вернисаже становятся населяющие его люди. По мнению местного начальника Бермана, на Соловках «контрреволюция… была собрана, как в хорошем музее»: «у нас в лагере есть и живые графы, и живые помещики, княгини, фрейлины двора его величества. Есть и шпионы – это самые паршивые, поганые люди…» [Горький и др. 1934:69,78]. Надежно изолированная в лагере, а потом и в фильме, эта богатейшая коллекция образцовых «других» Советского государства выставлялась в «Соловках» в назидание и на потеху публике.

Сама мысль, что преступности и преступникам место в хорошей музейной экспозиции, впервые пришла не ОГПУ Ведь музеи преступлений появились и быстро распространились по всей Европе с развитием криминологии как дисциплины в конце XIX века. В России Музей сыскной полиции был основан в 1900 году в Петербурге и вскоре стал одной из самых востребованных у приезжих достопримечательностей – привести сюда приехавших с визитом в российскую столицу иностранцев стало пунктом обязательной программы, а превосходная местная воровская галерея, обширная коллекция фотоизображений преступников в 27 альбомах, быстро приобрела известность по всему миру[176]. В ходе Октябрьской революции некоторые экспонаты музея пропали, а сам он был официально закрыт на семь лет. Однако 1920-е годы стали временем беспрецедентного расцвета советской криминологии, музей вновь открыл свои двери в 1925 году, восстановив лучшую часть своей коллекции и обогатив ее. Среди наиболее нашумевших новых приобретений музея была отрубленная голова знаменитого местного бандита Леньки Пантелеева[177]. Чекисты застрелили его в 1923 году, и его голова несколько месяцев выставлялась в одной из витрин Невского проспекта для успокоения граждан, пока власти не передали ее музею. Европейские музеи и их публика были не меньше заинтересованы в телах преступников, но им приходилось довольствоваться их фотоизображениями или не столь «капитальным» представительством – например, руками или фрагментами татуированной кожи. Бермановский образ лагеря как музея играл на интересе общественности к телам преступников, но превосходил традиционные музеи криминалистики громко разрекламированной возможностью демонстрировать и преступников «живых».

Подпитываемая целой культурой публичной демонстрации преступников, концепция лагеря-музея крепко держалась и на специфических особенностях советских постулатов криминологии 1920-х годов, согласно которым преступность являлась порождением социального и экономического неравенства, явлением, которому суждено было исчезнуть в социалистическом обществе равенства. Вот как Горький объяснял это в своем репортаже с Соловков 1929 года:

В Союзе Социалистических Советов признано, что «преступника» создает классовое общество, что «преступность» – социальная болезнь, возникшая на гнилой почве частной собственности, и что она легко будет уничтожена, если уничтожить условия возникновения болезни – древнюю, прогнившую, экономическую основу классового общества – частную собственность [Горький 1953: 230].

И действительно, в 1920-х годах было широко распространено мнение, что преступники – это персонажи, которые в Советском Союзе в скором времени просто вымрут. Если следовать этой логике, то Соловецкий лагерь собрал не преступников вообще, а последнее преступное поколение Советского Союза. Такова была их неминуемая участь как примет старины (или «пережитков прошлого», как назвал их Горький), что максимально приближало их к музейным экспонатам. Эта мысль практически дословно отражается в диалоге из фильма Сергея Эйзенштейна «Бежин луг», где большевик, карающий реакционеров-кулаков, которые подожгли коллективное имущество, а потом еще и убили Павлика Морозова, восклицал: «У-у-у, дядя… Это же последние! Их в музее показывать надо!» Музей здесь – прозрачная метафора лагеря, так как в реальности обвиняемые в подобных преступлениях традиционно отправлялись в лагеря. Но это еще и очень специфичная метафора, которая предполагает, что преступников нужно не просто изолировать, а еще и выставлять на всеобщее обозрение.

Но как же выставить на публичное обозрение целый лагерь? Позволить публике посещать его – как-то не слишком выполнимо, да и потенциально опасно. Люди могут увидеть то, что им видеть не положено, но пропустить какие-нибудь тщательно подобранные экспонаты. Кино оказывалось в данной ситуации прекрасным решением. Как продемонстрировал Эйзенштейн в своем знаменитом описании посещения Акрополя, фильм является замечательной заменой осмотра достопримечательностей живьем, позволяя зрителям пережить опыт непосредственного туристического взгляда без необходимости путешествовать [Эйзенштейн 2000: 116–121]. Давая разрешение на съемку фильма о лагерях, тайная полиция убивала одним выстрелом сразу двух зайцев: полностью контролировала подобный осмотр достопримечательностей, в то же время заставляя зрителей сидеть на своих местах. И другие виды искусства были подключены к выполнению данной задачи: фотографы, художники и писатели были наняты тайной полицией для создания образа лагеря. Ее и партийное начальство одарили роскошными фотоальбомами и колодами игральных карт с видами лагеря, а набор почтовых открыток с рисованными изображениями Соловков издали в самом лагере в 1926 году [Kuziakina 1995:149]. В Музее С. М. Кирова в Санкт-Петербурге до сих пор хранится коллекция из 148 фотографий Соловецкого лагеря, преподнесенных тайной полицией Кирову в 1930 году. Живопись в прямом смысле скрывала лагерную реальность в глазах ее обитателей: монументальное изображение советского города нового образца покрыло стены монастыря, теперь превращенного в бараки заключенных [Kuziakina 1995: 91]. Фильм Черкасова стал самой амбициозной из всех попыток преображения лагеря в 1920-е годы, поскольку одновременно мобилизовал для своего создания больше всего ресурсов и обращался к самой многочисленной аудитории.

Если ранний кинематограф служил, как убедительно доказывали киноведы, «средством передвижения», обещая перенести зрителя в далекие, недоступные в реальности уголки, то немногие кинематографические путешествия могут посоперничать с поездкой на Соловки в 1928 году [Bruno 2002: 20]. Архипелаг, находящийся в водах Белого моря, на самом севере Страны Советов, Соловки знамениты своим монастырем XIV века, давно перестроенным в один из самых поразительных архитектурных ансамблей в мире. О таком месте действия, как Соловки, создатель любого фильма может только мечтать. Даже после падения коммунизма Соловки не утратили частичку своей загадочности. Когда я сообщила русским друзьям, что собираюсь на Соловки, меня стали отговаривать, словно я запланировала путешествие в потусторонний мир, где ждут небывалые испытания и лишения.

Дотошная фальсификация Черкасовым Соловков усиленно подчеркивает, что поездка туда – вполне сказочная затея. Фильм начинается с панорамного портрета Москвы. Камера направляется в самый центр, на Лубянскую площадь, на которой во главе всего высится штаб тайной полиции. Поместив нас в самое сердце советской империи, фильм предлагает совершить путешествие на самый ее край, на Соловецкие острова. Ведь нет ничего проще: анимированная линия проводится от штаба тайной полиции к перевалочному порту Кеми, еще штрих – и мы уже на Соловках, готовы встретить заключенных, которые прибывают позже нас, потому что пользуются не таким быстрым средством передвижения, а пароходом. Однократное использование анимации в картине, в остальном придерживающейся строго документальной эстетики, подчеркивает невероятность нашего путешествия.

Анимация – также и буквальный перевод в пространство фильма витавшей в воздухе тех лет идеи «живой карты». Анимированная карта Черкасова была не оригинальным, а, скорее, новым использованием канонического изображения: первый русский анимационный фильм, «Сегодня» Дзиги Вертова 1923 года, как известно, также повествует об ожившей карте. Через несколько лет после создания «Соловков» яркий образ живой карты был также использован для описания основания трудовых лагерей и запуска великих проектов, которым суждено было завершиться при участии труда заключенных: «В 1931 году карта России словно ожила. <…> Карта целой страны рождалась заново, но читать ее было столь же просто, как и карту городов. <…> В Карелии карта также казалась ожившей» [Gorky et al. 1935: 18–21]. Как перестройка советского пространства, так и создание его карт находились под контролем ОГПУ[178]. Стратегические дороги, заводы, лагеря, а порой и целые города вообще не были отражены на картах. Наряду с другими масштабными проектами вроде депортаций, введения внутренних паспортов и строительства каналов и железнодорожных магистралей, определенное влияние на картографию, осуществляемое тайной полицией, являлось неотъемлемой составляющей ее активного стремления перестроить страну и взять ее под свой контроль[179]. Достигнутое в фильме ощущение некоей магии в обращении с пространством основывалось на реальной власти – тайная полиция не нуждалась в мультипликационных хитростях, чтобы его контролировать. Однако мультипликация годилась на то, чтобы превратить такие манипуляции с пространством из тщательно просчитанной стратегии в захватывающую воображение сказку. В «Соловках» новые кинематографические приемы и канонические изображения, вроде оживленной анимацией карты, в комплекте с проверенным чекистским арсеналом («рисованием» карт) использовались для кардинального переустройства советского пространства.

Попав на Соловки, мы погружаемся в калейдоскоп впечатлений от острова. Гостеприимный хозяин в лице тайной полиции с гордостью, словно званым гостям, показывает нам главные достопримечательности своих владений: административные здания, жилые бараки для заключенных, столовую, больницу и печатный станок. Но сразу же становится понятно, что это не продолжительный благостный смотр достижений советской власти. Остров кишит людьми: заключенные играют в футбол, купаются в море, обучаются ремеслам. В фильме ставится цель доказать, что на Соловках не прекращается движение: с явным наслаждением камера проводит инвентаризацию всех видов транспорта Соловков – машин, лодок, поезда и, наконец, собственного самолета. Картина отражает и подчеркивает свободу движения Соловков собственным быстрым темпом киноповествования. В духе своего времени «Соловки» рисуют движение как ключевую составляющую кинозрелища. Киноаппарат способен запечатлеть движение – этим он и занимается. В фильме практически нет кадров со статичными сценами. По мнению Жиля Делеза, «подвижная камера служит чем-то вроде обобщенного эквивалента всех средств передвижения, какие она показывает или какими пользуется (самолет, автомобиль, пароход, велосипед, метро, собственные ноги…)» [Делез 2004: 36]. В «Соловках» камера заставляет зрителя побегать по острову. Зажигательный монтаж увлекает и оставляет его с чувством, что на Соловках чего только не происходит – а еще не оставляет зрителю времени обдумать, что же именно происходит там.

Камера перебирает основные сферы занятости заключенных: рыбалку, валку леса и различные сельскохозяйственные и культурные занятия. Нам говорят, что работа организована четко по восьмичасовым сменам, и фильм подробно останавливается на том, как проводится на Соловках свободное время. Кажется, будто значительное число заключенных занимаются ровно тем же, чем и мы: наблюдают за представлением. Соловки – общество зрелища. Театр битком набит заключенными, внимающими целому ряду номеров варьете: акробаты собственными телами изображают пятиконечную звезду, тогда как разукрашенные клоуны устраивают балаган. Когда с театром покончено, заключенные собираются в круг, чтобы посмотреть на здоровяка с голым торсом, тягающего гири, и на дрессированного медвежонка. Театр, как тщательно задокументировала Н. Б. Кузякина, и впрямь играл на Соловках значительную роль[180]. Основная труппа, Соловецкий театр 1-го отделения, начала выступать в 1923 году, когда и был создан лагерь, и исполняла разнообразный репертуар, от классических до современных пьес. Пик театральной активности пришелся на 1925 год, когда на Соловках появилось еще два театральных объединения: «Хлам» и «Свои». Они обрели невероятную популярность и вызвали споры уходом от традиционных постановок в сторону варьете-ревю. «Хлам» позаимствовал некоторые хореографические номера «из репертуара “Летучей мыши” (Москва) и “Кривого зеркала” (Петербург) – лучших театров-кабаре дореволюционных лет» и совмещал «пантомимы, небольшие сатирические сценки, мелодекламации, современные куплеты» [Кузякина 2009: 66]. «Свои» больше полагались на богатый тюремный фольклор и обычных заключенных, которые и исполняли танцевальные номера, лагерные песни, частушки, бытовые куплеты, сатиру, полемику[181]. Театр был так популярен, что билеты превратились в ценность, которую не каждый в лагере мог себе позволить. Большая часть мест отходила чекистам, а оставшихся едва хватало для привилегированных заключенных, как-то сумевших избежать тяжелых работ. К 1927 году, когда снимался фильм «Соловки», цензура и общий кризис плохо сказались на театральной деятельности, а регулярные представления проводились «с перерывами, определяемыми волнами тифа» [Кузякина 2009: 92]. Но хотя его реальная роль в повседневной жизни лагеря уменьшалась, среди создаваемых ОГПУ лагерных образов театр стал ключевым. Подробно показанный в черкасовском фильме, театр произвел большое впечатление и на еще одного знаменитого гостя тайной полиции на Соловках – Максима Горького. Его написанный в 1929 году путевой дневник так же неуместно долго описывает театральные изыски лагеря.

Концерт был весьма интересен и разнообразен. Небольшой, но хорошо сыгравшийся «симфонический ансамбль» исполнил увертюру из «Севильского цирюльника», скрипач играл «Мазурку» Венявского, «Весенние воды» Рахманинова; неплохо был спет «Пролог» из «Паяцев», пели русские песни, танцевали «ковбойский» и «эксцентрический» танцы, некто отлично декламировал «Гармонь» Жарова под аккомпанемент гармоники и рояля. Совершенно изумительно работала труппа акробатов, – пятеро мужчин и женщина, – делая такие «трюки», каких не увидишь и в хорошем цирке. Во время антрактов в «фойе» превосходно играл Россини, Верди и увертюру Бетховена к «Эгмонту» богатый духовой оркестр; дирижирует им человек бесспорно талантливый.

Да и концерт показал немало талантливых людей. Все они, разумеется, «заключенные» и работают для сцены и на сцене, должно быть, немало [Горький 1953: 225–226].

Создатели «Соловков», как и Горький, приехали на Соловки в качестве якобы «независимых сторонних наблюдателей», способных дать острову объективную литературную и кинематографическую характеристику, опровергающую западные домыслы о советских лагерях [Tolczyk 1999: 118]. Но в Соловецком театре все они превращались из наблюдающих за жизнью, застигнутой «врасплох», в восхищенных зрителей хорошо срежиссированной постановки. Весьма далекие от образа нетронутого острова, ожидающего путешественников, которые создадут его словесный или кинопортрет, Соловки уже владели множеством средств самопрезентации: вдобавок к театру Горького поразили газета, журнал, краеведческое общество и музей, который давал «полную картину разнообразного хозяйства СЛОН-а. – “Соловецкого лагеря особого назначения”» [Горький 1953: 226]. В своей совокупности лагерные возможности по трансляции собственного образа создавали настолько исчерпывающую картину острова, что Горькому и деятелям кино не было нужды впадать в «грубейший эмпиризм» [Горький 1963: 33]. Им следовало просто продвигать ту доходчивую картину, в создание которой лагерь вложил столько сил[182].

Фото 14. Артисты накладывают грим. «Соловки», 1928. Увеличенный стоп-кадр

Неудивительно, что описание Горьким театра изобилует очевидно избыточными кавычками: оно и есть компиляция цитат, а не его собственное высказывание. Как итог лагерь лишается своей реалистичности и становится отдаленно напоминающей себя копией, своего рода рецензией на спектакль. Конечным результатом такого изображения является то, что и заключенные заключаются в кавычки: артисты «конечно, “заключенные”». Если лагерь превращается в представление, то заключенные – во всего лишь так называемых заключенных, заключенных в кавычках. В итоге Горькому остается только сфокусироваться на качестве их игры и похвалить за приложенные на сцене усилия, вместо того чтобы озаботиться реальными условиями труда и жизни в лагере.

Фото 15. Показ заключенных в качестве лагерного аттракциона. «Соловки», 1928. Увеличенный стоп-кадр

Горький уделяет не меньше внимания приему представления у публики, чем непосредственно самому представлению. Он предваряет свое описание заявлением, что театр «вмещает человек семьсот и, разумеется, “битком набит”. “Социально опасная” публика жадна до зрелищ, так же как и всякая другая, и так же, если не больше, горячо благодарит артистов» [Горький 1953:225]. Фильм демонстрирует не меньшую заинтересованность в зрителях соловецких представлений, которые сами по себе становятся зрелищем. В неназванном театре, похожем на те, где могла бы смотреть кино аудитория «Соловков», мужская компания смеется в ответ на услышанную со сцены шутку. Пока мы наблюдаем за их весельем, один из мужчин вдруг оборачивается и смотрит прямо на нас, словно мы только зашли в зал. Нас приглашают присоединиться к просмотру – следующие кадры демонстрируют непосредственно происходящее на сцене. Фильм усаживает нас в зрительный зал местного Соловецкого театра, но прежде показывает, как там следует себя вести публике. Мы видим смех зрителей еще до того, как нам показывают комедийную сценку, поэтому он выступает своего рода закадровым смехом, сигнализирующим, как нам реагировать на грядущую шутку. Фильм не просто тщательно выстраивает образ лагеря, но и формирует его восприятие.

Демонстрируемые нам на экране зрители определенно увлечены и впечатлены зрелищем. Нас призывают последовать их примеру, просто расслабиться и насладиться представлением.

Единственная разница между лагерной публикой и нами – когда огни рампы погаснут и их спектакль закончится, наш продолжится без остановки. На случай если мы окажемся в растерянности относительно того, как реагировать на осмотр достопримечательностей лагеря и его исторического наследия, в фильме показана группа «туристов», увлеченно слушающих рассказ гида об острове. Даже когда мы покидаем театр, камера продолжает снимать заключенных как занятных персонажей нам на потеху. Так, она не только побуждает аудиторию откинуться на стуле и насладиться шоу, устроенным в лагере, но и, что важнее, приглашает зрителя воспринимать сам лагерь как спектакль. Группа накачанных заключенных угодливо раздевается на камеру, а затем комично демонстрирует свои покрывающие все тело татуировки. Татуировки в советских лагерях использовались для отражения сложной иерархии среди уголовников. Вне лагерного периметра даже случайный прохожий понял бы их угрожающий посыл. Благосклонный взгляд камеры заглушает язык насилия татуировок, обращая их обладателей из угрозы в экзотику.

Женщины-заключенные, или, по крайней мере, представленные таковыми в фильме, выступают вишенкой на торте этого праздника. Глядя на то, насколько эти соловецкие дамы сыты и довольны, скорее поверишь, что они там работают или вообще являются женами чекистов, изображающими лагерниц. В воспоминаниях арестантов о съемках «Соловков» отмечается, что хорошо одетые, сияющие заключенные на экране на самом деле все до единого были «переодетые красноармейцы и чекисты» [Солоневич 1937: 312]. Выдача чекистских жен за арестанток при создании лагерных портретов тоже являлась хорошо задокументированной практикой[183]. В «Соловках» женщина сладострастно раскинулась на диване с книжкой и при каждом удобном случае бросает на зрителя призывные взгляды. В том же ключе еще одна дама играет на мандолине, игриво улыбаясь в объектив. Так как фильм немой, публике не надо отвлекаться на ее искусство и можно целиком сконцентрироваться на ее пышных формах. Также зрителя интригует возможность близко рассмотреть различные аспекты лагерной рутины. На перекличке камера концентрируется на компании привлекательных женщин, вероятно, заключенных, модно наряженных в белые шелковые рубашки и темные пиджаки, с покрытыми кокетливыми шляпками головами. Выставленная фронтально, камера схватывает каждое движение этих головок, когда та или иная женщина поворачивается справа налево, выкрикивая свой номер. Одно красивое лицо за другим оборачивается к камере, а затем отворачивается от нее. Сережка подчеркивает сверкающую траекторию этого движения. Фильм нездоровым образом превращает перекличку, этот момент полного подчинения, когда даже взгляд твой движется согласно заведенному тюремному порядку, в эротический эпизод. Реагируя на присутствие камеры, одна женщина заглядывает в нее и не может сдержать смешок, другие смущенно улыбаются. Взгляду субъекта, обращенному к публике, традиционно приписывают разрушение ее вуайеристской мечты наблюдать, но оставаться незамеченной. Здесь же такой взгляд словно принимает приглашение камеры позволить аудитории насладиться этим эротизированным зрелищем.

Перекличка, якобы сценка из жизни, пойманной врасплох, вызывает тот же эффект, что и откровенно постановочные кадры с играющей на мандолине и читающей женщинами. Такое изображение арестанток демонстрирует, как в кадре размывается граница между постановочным и «неигровым документальным» фильмами. В те годы эта граница разделяла ведущих деятелей советского кинематографа, и поэтому ее роль была велика. За неигровое документальное кино, как известно, ратовал Дзига Вертов, чей «Человек с киноаппаратом» частично вышел в тот же год, что и «Соловки»[184]. Получившая новую жизнь на Западе в 1960-х годах в форме cinema verite во Франции и «прямого кино» в Соединенных Штатах, неигровая документалистика виделась ответом на «парадную реальность», «церемонную и основанную на ритуалах» [Morin 1985: 4]. В «Соловках» выхваченные из жизни и поставленные кадры сливаются воедино. Часто невозможно сказать, что есть что[185]. Несколько подлинно документальных моментов, все же присутствующих в фильме, неотъемлемо встроены в общий нарратив. Здесь художественное смешивается с документальным, как в представлении варьете сходятся фокусники и акробаты. И неважно, что фокусы требуют ловкости рук и создают иллюзии, способные обмануть зрительское восприятие, а в акробатике нужны крепкие руки и существует риск получить травму ради того, чтобы произвести впечатление. В варьете фокусы и акробатические фигуры соседствуют в качестве аттракционов. Кадры, запечатлевшие пойманную врасплох жизнь, и общая документальная эстетика картины лишь добавляют живости аттракциону – это как убрать страховочную сетку под акробатами. Публике показывают все «по-настоящему».

Театр-варьете – не просто метафора или очередной лагерный аттракцион, но прототип шоу, по которому выстроены «Соловки». Сам лагерь превращается в длинную последовательность номеров варьете. Стремительная, зачастую достаточно раздражающая смена выразительных кадров в «Соловках» отсылает ко временам, когда кинохроники с пейзажами дальних стран демонстрировались в театрах-варьете, соперничая с номерами за внимание, а скорее – за отвлечение внимания публики. Как в любом представлении подобного рода, некоторые номера, вроде показа лагерных богатств или чудес техники, должны вызывать восхищение зрителей перед мастерством и могуществом исполнителя. Другие же просто должны развлекать. Концовка фильма оборачивает калейдоскоп аттракционов в предсказуемый телеологический нарратив. В последних кадрах картины мы завершаем круг, возвращаясь в порт Соловков, куда в начале прибыли заключенные. Теперь мы наблюдаем за их досрочным отъездом в связи с примерным поведением. Отсылая к начальному эпизоду, последние кадры превращают картину в поучительную историю перевоспитания.

И все же, несмотря на оптимистичный идеологический посыл, «Соловки» не избежали цензуры. После громкой премьеры фильм был запрещен и вернулся в поле зрения общественности уже после перестройки. Информацию об этом фильме так тщательно зачистили, что в своей книге «Шагай, Совет!» Грэм Робертс утверждает, будто не встретил ни единого упоминания «Соловков» или «их создателей в каких-либо русскоязычных или англоязычных источниках», за исключением фильма Голдовской «Власть соловецкая», и не нашел «ни одного свидетельства того, что картина Черкасова вообще выходила в прокат» [Roberts 1999: 163]. И действительно, долгое время считалось, что «Соловки» отправились на полку, даже не будучи показаны публике. Горький, как и Черкасов, посетивший Соловки, предоставил первое свидетельство о выходе фильма в широкий прокат и намекнул на то, что информация о нем подверглась «чистке». Путевые заметки Горького о Соловках начинаются с абзаца, посвященного фильму Черкасова [Горький 1953: 201]. Горький пишет, что в момент написания этих строк картина все еще показывалась «по всему Союзу», став самым известным изображением Соловков в стране. Горький же был ею не слишком впечатлен. Он заявил, что из-за быстрых темпов преобразований на Соловках фильм уже выглядит устаревшим. Отзывы рабочих, недоумевавших при виде соловецких арестантов, которые наслаждаются полным рационом и цирковыми представлениями, в то время как усердно трудящиеся граждане живут в нужде, дают понять – если что и устарело стремительно к 1930 году, так это изображение лагеря курортом для перевоспитания. Горький разъяснил свою нечетко сформулированную критику картины Черкасова только пять лет спустя, когда вышедший в том числе под его редакцией сборник о Беломорско-Балтийском канале положил начало целому новому направлению в изображении лагерей, по всем статьям превосходящему «Соловки». Но прежде чем обратиться к этому проекту 1934 года, давайте остановимся на промежуточной ступени сотрудничества кинематографа и полиции – фильме Николая Экка «Путевка в жизнь» (1931).

Блокбастер ОГПУ: «Путевка в жизнь»

Отправка «Соловков» на полку не поставила точку на сотрудничестве тайной полиции и кино. В 1931 году «Путевка в жизнь» Н. В. Экка, картина, «созданная по приказу ЧК» (ОГПУ), побила все рекорды по кассовым сборам и мгновенно стала блокбастером [Turovskaya 1993: 45][186]. «Путевка в жизнь» была первым советским полнометражным звуковым фильмом, и ее выход в прокат произвел фурор, который мог сравниться разве что с последовавшим много позже полетом в космос Гагарина[187]. Картина также имела огромный успех за рубежом. На первом Венецианском фестивале, проведенном при поддержке Муссолини, по результатам зрительского референдума Экк был назван самым талантливым режиссером, обойдя Рене Клера, Фрэнка Капру, Эрнста Любича и Лени Рифеншталь. Снятый в Советской России и тепло принятый фашистской Италией, во Франции фильм вызвал скандал, который, как известно, привел к разрыву между сюрреалистами и Французской коммунистической партией[188]. Картину тут же купили в двадцати шести странах и по сей день показывают в арт-кинотеатрах в качестве винтажной диковинки.

«Путевка в жизнь» – история перевоспитания бездомных малолетних преступников в трудовой коммуне под руководством тайной полиции. После революции и Гражданской войны миллионы детей в Советском Союзе оказались беспризорниками. Более десяти лет они оставались не только бельмом на глазу нового социалистического государства, но и серьезной угрозой безопасности его жителей. Глава тайной полиции Дзержинский назвал решение проблемы детей-беспризорников приоритетной задачей тайной полиции, которая оперативно организовала экспериментальные трудовые лагеря, где молодежь полагалось перевоспитывать трудом. Экк решил экранизировать один из таких экспериментов[189]. В качестве подготовки к съемкам «Путевки в жизнь» «Экк, ученик Мейерхольда, тщательно изучал материалы», касающиеся трудовой коммуны ГПУ под Москвой, в Люберцах [Leyda 1983: 284]. Кроме того, он решил привлечь к своим съемкам юных сирот из трудового лагеря. «Путевка в жизнь» стала не только отчетом об эксперименте, но и непосредственно экспериментом. Хулиганы-беспризорники, которых тайная полиция превратила в советских рабочих, самим Экком были превращены в актеров. Будучи первым полнометражным звуковым советским фильмом, «Путевка в жизнь» также является одной из первых игровых картин, где исполнители абсолютного большинства ролей – заключенные.

Фильм начинается на месте преступления – железнодорожном вокзале. Мы знакомимся с первой парой персонажей – харизматичным главарем банды Жиганом, который лениво потягивает сигарету и следит за происходящим вокруг, и его подельницей, эффектной Мазихой. В углу стайка беспризорников играет в карты под присмотром мальчишки, которого в титрах представляют как «лучшего помощника Жигана», – Мустафы «Ферта». Когда из поезда вываливается толпа потенциальных жертв, взгляд Жигана падает на одну богатую даму, комично мечущуюся по бурлящему проспекту, где банда чувствует себя как дома. Через минуту ее чемодан исчезает. Камера отслеживает осуществленный бандой без сучка и задоринки маневр, будто в кинофарсе, так что, когда Жиган ухмыляется в ответ на жалкие крики дамы, нам тоже смешно. Но важнее то, что и публика на премьере, в том числе женщины, которые переставали выходить на улицу, настолько их терроризировали беспризорники, тоже смеялись с Жиганом и с удовольствием мычали в такт, услышав первую же блатную песню, под которую нам его представляют[190]. Через несколько дней этот мотив напевала вся Москва.

Исторически первыми звуками кино стали свисток паровоза и последовавшая за ним блатная песня. В фильме эти оставшиеся в вечности моменты используются для изображения преступности как развлечения публики, в реальной жизни ее опасавшейся. Пробуждение у зрителя сочувствия к хитрым и ярким воришкам кажется не столь удивительным в фильме, снятом по заказу тайной полиции, как бросающееся в глаза отсутствие даже намека на вмешательство полиции, когда преступники неспешно скрываются с кушем. И правда, конкретно это преступление, с которого начинается фильм, так и остается нераскрытым: зажиточная дама распрощалась со своим багажом навсегда. Камера беспечно оставляет вокзал и направляется в дом образцово-показательной пролетарской семьи, нарядно одетой для празднования пятнадцатилетия единственного сына, Кольки. Три персонажа, которых теперь представляют в титрах, – Отец, Мать и Колька – полная противоположность первых трех: Жигана, Мазихи и Мустафы. Казалось бы, нужно еще поискать пропасть шире той, которая разделяет жизнь уличных преступников и гармоничную жизнь Колькиной семьи: отец читает газету, сын в наушниках сидит у радио, а мать расчесывается. Несмотря на то что сцена с причесыванием максимально растянута благодаря рапиду, это всего лишь обычное женское действие, и мать просто покидает свое безопасное гнездышко. И тут самые серьезные страхи публики относительно походов на улицу, которую заполонили беспризорники, становятся реальностью: мать погибает из-за бездомного подростка, которого пытается удержать от кражи яблока. Граница между миром беспризорников и укромным миром счастливой советской семьи решительно пересечена – «яблочко хочется!» Мустафы приводит к гибели матери. Когда Колька сбегает на улицу, чтобы спастись от побоев ставшего алкоголиком отца, и вливается в банду Жигана, грань между двумя мирами стирается окончательно.

Преступления бездомных малолеток выступают уже не сомнительным развлечением публики, а, скорее, чем-то, что может трагически изменить жизнь каждого. Толпа, окружившая умирающую мать, высказывает всеобщие гнев и обеспокоенность проблемой уличных детей и даже оглашает возможные ее решения, вроде «бандиты растут!., расстреливать их». Сквозь гул толпы прорывается женский голос: «Они не виноваты». В следующем кадре показывают едва двигающиеся губы умирающей матери, и можно предположить, что это ее последние слова. И действительно, фильм не только изображает беспризорников серьезной угрозой обществу, показывая гибель матери, но также вызывает сострадание к несчастным детям, отслеживая превращение самого Кольки из благополучного, счастливого ребенка в преступника.

За какие-то пятнадцать минут картина ловко формирует отношение публики к детям улицы: она заставляет отказаться от пренебрежительного отношения к малолетним преступникам, с которым по обыкновению приходят в театр, убедительно изобразив банду вызывающей симпатию, а ее первое преступление – развлечением для зрителей, за которым можно наблюдать с безопасного расстояния. Вселяющий уверенность разрыв между публикой и беспризорниками становится только больше благодаря отождествлению себя первой с защищенным существованием образцовой советской семьи. Со смертью матери и трансформацией Кольки в уличного преступника фильм переходит к изображению беспризорников как серьезной проблемы, угрожающей каждому гражданину (или зрителю), одновременно не теряя сочувствия к этим опасным элементам, проявляющегося в демонстрации того, как любой, вслед за Колькой, может оказаться беспризорником. И именно в этот момент глубокого сюжетного кризиса, когда тонкая голубая линия, отделяющая порядок от преступности, уже пересечена с побегом Кольки из дома, государство осуществляет свое авторитетное вмешательство. На интертитрах демонстрируют приказ о созыве специальной комиссии для решения проблемы оказавшихся на улице детей. И ее первым шагом будет арест сотен беспризорников.

Надзор, наказание и новый эксперимент ОГПУ

Следующая сцена очень порадовала бы Мишеля Фуко. Полиция, врачи и социальные работники объединяются в «специальную комиссию» для установления личности, оценки и обследования каждого уличного ребенка и поиска способов искоренения ювенальной преступности. Старые методы, вроде физического насилия, даже не рассматриваются. Персональные допросы выглядят демонстративно веселым мероприятием – члены комиссии снисходительно улыбаются или даже хохочут, услышав очередной рассказ о совершённом преступлении, побегах из приемников и будущих планах на побег. И сама мысль о побеге становится абсурдной: можно говорить мягко и громко смеяться, держа в руках дубину – но только не в нашем случае. Физическое наказание малолетних преступников было широко распространено в 1920-е годы. В рамках коррекционного подхода специальной комиссии от применения насилия не столько отказываются, сколько просто отмалчиваются на его счет. На первый взгляд, как ни удивительно, фильм не обещает перемен. Среди разнообразных социальных работников, врачей, сотрудников полиции и чекистов встречаются и такие непреклонные, кто предлагает отправить детей в тюрьму (исправдом). Фактически, как мы видим, малолетки уже там: допросная с дружеской атмосферой, как вскоре выясняется, расположена в неприветливой тюрьме с общими камерами заключения, по которым рассажены мальчишки, такие же неустроенные, какими они были в своих уличных убежищах. Пока специальная комиссия спорит на тему принципов воспитания, фильм переключается на детей, которые в своих мрачных клетушках поют душераздирающие песни. Соцработники с их прогрессивными идеями не выходят за рамки старых дисциплинарных методов; их разговоры, пусть они и имеют под собой благие намерения, могут только отвлечь от ужасающих реалий старой тюремной системы.

Статный молодой чекист Сергеев проговаривает проблему: ни исправдома, ни приюты, за которые выступают социальные работники и врачи, тут не помогут. Это две стороны одной не актуальной более медали – провал как старых, так и новых методов в борьбе с преступностью подростков. Взамен Сергеев уговаривает комиссию позволить ему устроить «невиданный опыт» – трудовую колонию. Во главе небольшой группы юных правонарушителей чекист картинно покидает устрашающее здание тюрьмы. Этим символическим жестом он также оставляет в прошлом обе составляющие дихотомии Фуко – старое наказание и новый надзор; вместо этого он берется применить беспрецедентные меры советской тайной полиции по борьбе с преступностью.

Эксперимент Сергеева опирался на исторический феномен: создание трудовых коммун для юных беспризорников А. С. Макаренко, вскоре превратившимся в видного советского педагога. В романе Макаренко об этих коммунах, озаглавленном «Педагогическая поэма», рассказывается, что он основал свою первую колонию в 1920 году и разрабатывал собственные методы на протяжении всего последующего десятилетия[191]. Макаренко вспоминает, как в 1921 году провел свою первую зиму в трудовой колонии, зачитываясь педагогической литературой и мучаясь от «отчаяния и бессильного напряжения» из-за трудностей в перевоспитании своих подопечных [Макаренко 1971,1:15]. Собственный же его метод возник, когда Макаренко «не удержался на педагогическом канате» и бросился на дерзкого малолетку, яростно избивая его, пока тот не попросил прощения [Макаренко 1971, 1: 16]. Макаренко с гордостью придерживался своего «жандармского» метода, хотя в «наробразе» ему и напоминали, что «нужно строить соцвос, а не застенок» [Макаренко 1971, 1: 125]. Несмотря на критику, его начинание удостоилось похвалы от ОГПУ, да такой, что после смерти Дзержинского в 1926 году Макаренко пригласили возглавить образцовую коммуну, основанную в память о почившем [Fricke 1979: 138]. Как и беспризорники у Экка, ученики Макаренко сначала занимались кустарным производством и ручным трудом, будь то слесарная работа, плотничество, сапожное дело или шитье [Fricke 1979:139]. Но ко времени съемок фильма Экка коммуна уже готовилась войти в историю фотографии: первая малоформатная советская 35-миллиметровая камера была собрана в коммуне Дзержинского в 1933 году, а вскоре силами сирот ее запустили в массовое производство [Fricke 1979: 144–145]. Копия немецкой камеры марки Leica I, фотоаппарат получил имя ФЭД – по инициалам Дзержинского. Вдобавок, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, кто же контролирует новые средства фотовоспроизведения в Советском Союзе, на новых аппаратах была выгравирована аббревиатура НКВД. Хроники того времени также прославляли достижения НКВД на ниве фотографии и кинематографа.

Фото 16. Девочка-сирота учится собирать фотокамеры в колонии НКВД; там же появились первые камеры ФЭД. Кузнецов К. «СССР на стройке». № 4, 1934. 40x28 см

В «Союзкинохрониках № 64/408» за 1931 год показана сборка фотокамер на Государственном оптико-механическом заводе имени ОГПУ в Ленинграде. Когда несколько лет спустя акроним НКВД с камер ФЕД исчез, полная уверенность тайной полиции в контроле над советскими средствами фотографического и кинопроизводства никуда не делась, а в «Союзкинохрониках № 14» за 1939 год демонстрировались кинопроекторы, произведенные на заводе НКВД. В «Путевке в жизнь» вместо фотокамер дети собирают железную дорогу, заменяя «зрительское средство передвижения», фотоаппарат, на собственно транспортное средство.

Технология кино и тактика тайной полиции

Таким образом, в основе картины лежали реальные события, прекрасно знакомые современному зрителю. С его точки зрения, к моменту выхода фильма ситуация разрешилась счастливо: терроризировавшие в 1920-е годы население беспризорники исчезли из городов и больше не представляли опасности. Но вмешательство ОГПУ в решение проблемы беспризорников вызывало беспокойство, так что пресса чувствовала себя обязанной успокоить общественность относительно их судьбы[192]. «Путевка в жизнь» показала публике прежде сокрытую и тревожащую составляющую этого сюжета – непосредственное перевоспитание беспризорников в трудовых колониях. Как и «Соловки», «Путевка в жизнь» приглашает зрителя в хорошо организованный тур по иначе не доступной зоне советской реальности[193]. Совсем как в «Соловках», в «Путевке в жизнь» использовалась документальная эстетика, чтобы сохранить доверие зрителя к недостоверному в целом рассказу. Черкасов выбрал вертовский тип документалистики, «реальность, пойманную врасплох», якобы снимая подлинные эпизоды лагерной жизни и затем вольно соединяя их в увлекательный калейдоскоп аттракционов. Экк даже не претендовал на создание «неигрового фильма»; вместо этого он обратился к художественному кинематографу, выдержанному в подчеркнуто реалистическом ключе с явным привкусом документалистики. Чтобы добиться этого привкуса, он использовал все многообразие знаков эпохи: цитаты из современных ему источников, всеведущий закадровый голос, реалистичные детали, добытые в результате увлеченной подготовки на местности, и привлечение к съемкам самих беспризорников. Получившийся стиль изображения оказался настолько впечатляющим, что Эдгар Морен, один из авторов документального фильма cinema verite «Хроника одного лета» (Chronique dun ete, 1961), вспоминал в позднейшем интервью о том, какое влияние «Путевка в жизнь» оказала на его личное формирование[194]. Показательно, что сходным образом высказывался и Джилло Понтекорво, режиссер «Битвы за Алжир» (La Battaglia di Algeri, 1965), художественной картины, в которой использование документальной эстетики для реконструкции исторического события настолько успешно, что неискушенные зрители неизменно принимают целые эпизоды фильма за материалы кинохроники тех лет [Cowie 2004: 2].

На первый взгляд кажется неожиданным, что эти характерные для документального кино черты «Путевки в жизнь» соседствуют в картине с подчеркнутой театральностью. Майя Туровская упоминает о несоответствии в ней, с одной стороны, театрального слоя высокой культуры и чекистского, «ВЧКовского слоя» – с другой. По ее мнению, их конфликт воплощен в выборе Василия Качалова, «обладателя самого красивого голоса в советском театре», для драматической декламации последних слов фильма, в которых картина посвящается Дзержинскому [Юрьенен 2011][195]. Я полагаю, что смешение театральности и документальности в фильме является не грубой несостыковкой, а вполне подходящим отражением актуальной на тот момент «полицейской эстетики» спецслужб. Как было в деталях продемонстрировано в главе первой, допрос и судебные процессы строились на стандартном смешении наигранности и эффекта реальности (effet de reel)[196]. Отчеты о слежке, как и масштабный статистический отдел тайной полиции, в изобилии снабжали зачастую придуманными жизненными деталями, необходимыми для создания эффекта реальности. В то же время и подвергавшиеся допросу, и присутствовавшие на пресловутых показательных процессах обычно отмечали подчеркнутую театральность, которая стала отличительной чертой деятельности тайной полиции в 1930-е годы. Так что абсолютно не удивительно, что самую ненатуральную игру в фильме демонстрирует главный чекист – Сергеев. В отличие от Макаренко, своего исторического прообраза, Сергеев никогда не теряет контроля над собой; насколько бы отчаянной ни становилась ситуация, он не выказывает перед детьми недовольства и гнева. Вместо этого Сергеев заводит манипуляторские игры в доверие и оптимизм, которые неизменно показывают положительные результаты. Зрители же посвящены в его стратегию: мы знаем, что Сергеев разыгрывает перед детьми представление, и нам известны его подлинные эмоции. Эта двойственность характерна для его роли в целом, но она явно проявляется еще в титрах в самом начале. Собираясь в трудовую колонию, Сергеев демонстративно распускает конвой – зачем брать конвоиров, раз «вы добровольно»? Он уверенно шагает впереди ребят, так что следить за их действиями не может. Но титры повторяют от первого лица не дающий ему покоя вопрос: «Уйдут или не уйдут?» Интрига усиливается, когда Сергеева от группы мальчишек отрезают проезжающие трамваи, которые грозят буквально воплотить знаменитое пособничество большего города в укрывательстве преступников от полиции[197]. Доверие в данной ситуации не гарантировано никем; титры к тому же сообщают нам, что дети планировали сбежать по дороге. Но стратегия Сергеева вдвойне успешна. Расположение подростков завоевано, и они оставили мысль бежать; вдобавок зрители фильма посвящаются в тайные опасения Сергеева и получают секретную информацию, что руководство знало о готовящемся побеге. Интертитры делают тайную полицию, авторов фильма и его аудиторию сообщниками: всех их объединяет общий секрет. К тому же напряжение данного эпизода инстинктивно перетягивает зрителя на сторону тайной полиции. И ненароком мы уже разделяем тревогу Сергеева – когда он отворачивается от детей, мы не спускаем с них глаз, опасаясь, что убегут.

Показательное доверие Сергеева подкрепляется целым арсеналом тактик контроля. Ключевая из них – секретность. Сергеев делится с детьми своей идей трудовой колонии, заговорщицки заявляя: «Дело у меня к вам! Секретное!» Конечно, дело его, трудовая колония, абсолютно ни для кого секретным не является: зрители о нем уже слышали, как и вынужденная его поддержать общественность. Согласно классической схеме тайной полиции, настоящий секрет состоит в том, что никакого секрета нет[198]. Между тем видимость секретности тщательно поддерживается и используется в качестве мощного оружия устрашения. Сергеев четко выстраивает сцену своего знакомства с детьми так, чтобы оказаться окутанным тайной и озадачить их разгадыванием своей личности. Он заводит их в темную комнату, где его фигура в дальнем углу выделяется столпом яркого света. Завороженные его загадочным появлением, подростки пытаются догадаться, кто он такой – сначала, еще не видя его, зовут ментом, а потом решают, что перед ними доктор, и начинают раздеваться. Таинственное поведение Сергеева противоречит всем этим логичным гипотезам, но он так и не раскрывает информацию о себе. В замешательстве дети прозывают его «доктором» уже в шутку. Создавая этот спектакль из секретности, Сергеев опирается преимущественно на кинематографические приемы, вроде драматичного освещения и расстановки актеров на съемочной площадке. Его роль в этом эпизоде и правда очень близка к режиссерской. Даже те составляющие картинки, которые ему не подвластны, то есть в первую очередь движение камеры и монтаж, естественным образом подключаются к осуществлению поставленной им задачи. Фильм и герой-чекист объединяются в использовании устрашающей поэтики секретности. Более того, фильм укрепляет сложные отношения со зрителем, раскрывая перед ним настоящий секрет – что колония на самом деле не является тайной, а вся сфабрикованная секретность – лишь средство убеждения.

Эти показные доверие между сообщниками и секретность в дальнейшем поддерживаются с помощью тщательно проработанных уловок. В ответ на заговорщицкое предложение Сергеева присоединиться к его коммуне-фабрике дети разражаются необъяснимыми, но пугающими криками. Сергеев, внезапно с непроницаемым лицом, тянется в карман, словно за револьвером. Через мгновение, полное усиленной долгим крупным планом тревоги, он достает коробку сигарет, которые раздает детям. Они запомнят, что он хотел этим сказать: лучше принимайте то, что я предлагаю по дружбе, будь то сигареты или трудовая колония, а то всегда могу достать и револьвер. Затянутым крупным планом съемка подчеркивает двойственность его жеста – доброта, соединенная со страшной угрозой. Эта утрированная двойственность периодически проявляется в фильме в качестве свойственной Сергееву тактики контроля и одной из стилистических характеристик картины[199].

Еще одна базовая тактика тайной полиции, применяемая Сергеевым для того, чтобы контролировать ребят, – «разделяй и властвуй». Изначально он выбирает себе любимчиков, Мустафу и потом Кольку. Они становятся во главе перевоспитываемых, и именно с их помощью Сергеев находит управу на непокорных преступников. С двумя главными угрозами выполнению его плана – бунтом внутри колонии и борделем – перевоспитанные беспризорники справляются в его отсутствие. Как говорит Жиган, ставший хозяином борделя, бывшие бандиты, Мустафа и Колька, легавыми стали. Конечно, перед нами характерная черта советской лагерной системы: обычные уголовники регулярно ставились во главе политзаключенных, даже становились конвоирами или сотрудниками лагерной администрации. Они же были ответственны за самые серьезные злоупотребления, имевшие место в лагерях. Фильму словно неизвестны эти проблемные аспекты превращения бандитов в легавых – наоборот, это перерождение тут выставляют самым значительным достижением трудовой колонии. Такое хвастовство – наиболее бесхитростный среди различных способов изображения методов тайной полиции в фильме. Это всего лишь чванливая пропаганда по сравнению с обманчивой атмосферой секретности или разыгрыванием показной доверительности перед лицом скрытой угрозы. Свидетельство примитивного подхода в таком щепетильном вопросе, эта самодовольная позиция оказывается наиболее уязвима для критического анализа. Во-первых, имеется Жиган, харизматичный главарь банды, который открыто высказывается о превращении преступников в стражей порядка. Его реплика читается как признание поражения: коварство тайной полиции таково, что признается даже ее оппонентами. Но производимый на публику эффект этой фразы также может легко обернуться и против полиции. В конце концов, Жиган – один из самых сильных и умных персонажей картины. Из его слов понятно, что он разгадал полицейский маневр, снискавший дурную славу на Руси еще со времен Ивана Грозного[200].

Повторюсь, надзорные тактики Сергеева работают и на поэтику фильма. Критерий его неочевидного отбора – худшие уголовники становятся лучшими полицейскими, поэтому именно в Мустафе и Кольке, предводителях бездомных и самых опасных молодых преступниках, он видит не самых безнадежных, а, скорее, самых многообещающих кандидатов на перевоспитание. Парней отличают сила, лидерские качества и, не в последнюю очередь, харизма. В самом фильме используется тот же противоречивый критерий – главари банды, включая взрослого Жигана, представляют собой весьма притягательных, мастерски и весьма тщательно проработанных персонажей. Они – те звезды, привлекательность которых для зрителей всеми силами старается сохранить картина. Большинство успешно перевоспитанных мальчишек остаются лишь бледной тенью по сравнению со своими вожаками. Между тем однобокими шаржами на зло в фильме выступают не только закоренелые преступники, но и представители старого мира, вроде богатой дамы или интеллигента, который предлагает запереть детей в тюрьму.

Насилие и инновации стиля

Ради успеха своего беспрецедентного эксперимента Сергеев режиссирует сложное действо, основанное на типичных уловках тайной полиции: растерянности, таинственности и пугающей двойственности. Особая эстетика и идеология этого действа вступает в резонанс с тематикой самого фильма. И заметнее и яснее всего это родство проступает в том, как изображается насилие. Общепризнанное новаторство «Путевки в жизнь» проявляется в первую очередь в сценах насилия, которые изобилуют экспериментами с частыми монтажными склейками, спецэффектами и впечатляющей работой со звуком. Насилие – главная тема картины, причем изображение его всеохватно и не ограничивается примитивным подходом, состоящим в его сокрытии, когда речь идет о действиях полиции, и в акцентуации его среди уличных детей. Для начала, оба апофеоза насилия в личных драмах персонажей картины – едва не наступившая смерть Кольки от рук его запившего отца и убийство Мустафы – характеризуются очень узнаваемым общим монтажом. Преувеличенно крупные планы частей человеческого тела стремительно сменяют друг друга, так что уже трудно разглядеть, что же происходит. В эпизоде, где отец Кольки раз за разом колотит его, самих ударов мы и не видим. Мы видим напуганное лицо Кольки, когда он кричит, предчувствуя удар, и тут же переключаемся на лицо отца. Но перед самым ударом камера внезапно отступает за отцовскую спину, так что фигура закрывает собой происходящее. Когда на Мустафу нападает Жиган, тот пытается ослепить агрессора, бросая ему в лицо песок. Жиган как-то сохраняет способность видеть, зато зрительское восприятие затрудняется. В ходе драки нам показывают две руки, тянущиеся к ножу, затем мы слышим стон. Вместо того чтобы показать, чем закончился бой, камера перескакивает на изображение восходящего солнца. Источник света замещает собой, а вовсе не подсвечивает картину, которую нам хотелось бы увидеть. Но здесь нарушение зрения используется для достижения иного эффекта. Крупные планы погружают зрителя в самую гущу драки, в то время как лихорадочная смена одного кадра другим растравляет нас и не позволяет, собственно, разглядеть важные детали и сфокусироваться на кадре достаточно продолжительном, чтобы из него можно было уяснить какую-то суть. Этот специфический монтажный стиль гарантирует, что зрителю так и не удастся наблюдать за насилием с дистанции, как за спектаклем. Фильм не столько показывает насилие, сколько воздействует им на публику. Изъятие кульминации, будь то обрушившиеся на Кольку удары или гибель Мустафы, многозначно красноречиво. Кадры, снятые с точки зрения жертвы, идентифицируют нас с нею, поэтому, совсем как мертвый Мустафа, мы не можем наблюдать сам момент гибели. Затрудненная видимость, связанная с нежеланием бесцеремонно вклиниваться в процесс смерти, выглядит наименее подверженным спекуляциям и самым действенным способом изображения насилия.

Зато гибель матери Кольки выставлена на всеобщее обозрение для достижения соответствующего драматического эффекта. И если быстрый монтаж брошенных урывками взглядов также погружает зрителя в самую гущу драки с уличным ребенком, ее исход, смерть матери, показательно оставлен на месте. Фильм не приглашает нас идентифицироваться с ее слабеющей точкой зрения и не сдерживает нас от вмешательства в процесс умирания. Помня о том, что Эдгар Аллан По характеризовал как «самый поэтический замысел, какой только существует в мире» (а именно «смерть красивой женщины»), фильм превращает гибель матери в мелодраматический спектакль [По 1995: 682].

Решающая битва между воровской шайкой и перевоспитанными коммунарами также очевидно построена с расчетом на драматический эффект. Провокационно устроенная в борделе, драка снята как полномасштабная зрелищная забава. С самой ее завязки зрителям уже известна развязка: ведь группа трезвых юных коммунистов, вооруженных револьверами, нападает на компанию бьющихся в истерике проституток, их пьяных клиентов и сутенера. Так что публика может раскинуться в кресле и насладиться динамичным представлением, успевая окинуть взглядом прелести проституток, когда те обнажаются в ходе драки. Эпизод начинается целым потоком спецэффектов, воспроизводящих то, что видят напившееся ворюги. Головы их противников двоятся и троятся на экране. Комната начинает вращаться с такой скоростью, что все сливается в вихрь света, тени и звука. Жесткое отрезвление пьяниц приходит с драматичной склейкой – бескомпромиссным крупным планом револьвера, заполнившего собой весь экран.

В изображении насилия ловко совмещаются разнообразные жанры, от формалистских экспериментов до чистого символизма, мелодрамы и фарса. Требования к публике, следовательно, неоднозначны, так как от зрителя ждут, что его точка зрения будет меняться в соответствии с полом и положением персонажей картины. Фильм успешно добивается того, что в душе зрители начинают отождествлять себя с той или иной жертвой душераздирающего насилия, будь то Колька или Мустафа, и таким образом подготавливает почву для страшного возмездия, осуществляемого силами полиции. Более того, картина прославляет полицейское насилие и при необходимости скрадывает его предосудительные проявления, умаляя, упрощая и даже выдавая их публике за развлекательное зрелище. Целиком поставленная на службу полиции, замысловатая поэтика фильма также выступает причудливой призмой для ознакомления с «беспрецедентным экспериментом» тайной полиции.

Фото 17. Буйство визуальных эффектов сцены в борделе, где лица проституток и их клиентов множатся и затемняются; сцена заканчивается драматичным длинным крупным планом револьвера. «Путевка в жизнь», 1931. Увеличенный стоп-кадр

Сложно найти более болезненную тему в Советском Союзе 1930-х годов, чем пенитенциарная система. «Путевка в жизнь» – вероятно, самое затейливое визуальное отражение этой непростой проблемы, появившееся в тот период. Фильм виртуозно лавирует между сокрытием неприглядных реалий советской системы исполнения наказаний, фанфаронством по поводу ее достижений и мощи и оповещением о более или менее скрытых угрозах тех, кто может им противостоять. Это не бесхитростное замалчивание – напротив, картина представляет собой крайне прихотливую смесь пропаганды, двусмысленностей, дезинформации и тщательно сфабрикованных разоблачений, приправленных небольшой щепоткой Фрейда.

Перетягивание на свою сторону неопределившихся: проект Беломорско-Балтийского канала

Пренебрежительное отношение Горького к «Соловкам» Черкасова может показаться такой же неожиданностью, как и полный запрет этого фильма. Ведь Черкасов, Горький и ОГПУ занимались общим делом – развенчанием неприглядных мифов о советских лагерях с помощью «объективных рассказов» о них, составленных независимыми наблюдателями. И действительно, Черкасов и Горький представляли собой новое направление в изображении лагерей, которое возникло в конце 1920-х годов и просуществовало целое десятилетие. Как продемонстрировал Дариус Толжик, оно противостояло прославлению революционного насилия, заполонившему литературу начала 1920-х годов, и породило объективный, беспристрастный, основанный на фактах стиль повествования [Tolczyk 1999: 121]. Так, путевые заметки, сообщающие статистические данные репортажи и документальные фильмы безоговорочно вытеснили собой художественные рассказы начала 1920-х годов. Но и внутри этой общей тенденции существовали нюансы, так что «Соловки» запретили как негодные, в то время как масштабный коллективный труд о лагерях, «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: история строительства» (1934), провозглашался образцом советского искусства[201].

Даже беглый взгляд на этот сборник дает понять, что, хоть сотрудничество творцов с тайной полицией после «Соловков» не прекратилось, его характер и результаты спешно менялись. Горький стал редактором сборника о лагере Беломорско-Балтийского канала вместе с лагерным начальником от ОГПУ, С. Г. Фириным[202]. ОГПУ теперь не просто вносило свой вклад в создание произведений искусства, но уже публично заявляло о своем авторстве. Помимо редакторской работы Фирина, ОГПУ поместило в книгу собственные тексты и иллюстрации, в том числе статистические выкладки, планы и личные дела заключенных с фотографиями, о чем почтительно сообщается в книге и что отражено в поражающей воображение библиографии, в которой ОГПУ – наиболее часто цитируемый источник [Горький и др. 1934: 407].

К тому же впечатляющий размах Беломорского проекта был беспрецедентным. Редакторы координировали деятельность целой армии творческих работников и тайных агентов. В ходе тщательно подготовленного ОГПУ визита порядка ста двадцати ведущих советских писателей заехало в 1933 году так далеко на север, чтобы задокументировать строительство канала на Белом море тысячами лагерных заключенных [Ruder 1998: 47–52]. Среди популярных авторов, предпринявших эту поездку, были В. П. Катаев, И. А. Ильф, Е. П. Петров, А. Н. Толстой и М. М. Зощенко. В результате для создания будущего 613-страничного тома потрудились тридцать шесть авторов. Проект Беломорканала не ограничивался литературным бомондом и отдельными видными путешественниками, а активно заручался поддержкой всех видов искусства.

Фото 18. Творческие работники во время визита в Беломорский лагерь. Фото А. Родченко в [Пятаков 1933]. 20 х 28 см

Этот монументальный труд был богато иллюстрирован творческим коллективом авторов, в который входили художник и фотограф А. М. Родченко и кинорежиссер А. Г. Лемберг. Вклад первого в книгу состоял в подборке на основе более чем трех тысяч фотографий, сделанных им во время посещения лагеря[203]. Лемберг помимо работы над сборником также снял о Беломорстрое немой и звуковой короткометражные документальные фильмы[204]. Он обладал идеальной квалификацией для такой работы – в качестве оператора посвященного делу эсеров фильма Вертова он имел большой опыт съемки политзаключенных [Полякова, Дробашенко 1965:42–43]. Самый длинный документальный фильм Лемберга о Беломорстрое, «БеломорскоБалтийский водный путь», был снят по сценарию двух авторов сборника о Беломорстрое, В. Б. Шкловского и В. М. Инбер. Тесно связанные между собой фильмы, фотографии, рисунки и тексты о Беломоре вместе создают мультимедийный портрет лагерей, который я впредь буду обозначать как проект Беломорстроя. Изучение его обнаруживает новые стороны сотрудничества тайной полиции и искусств. В своем анализе я уделю особое внимание прежде игнорировавшейся роли кинематографа в Беломорстрое. Кроме того, мы оценим положение кино по сравнению с другими методами презентации из арсенала тайной полиции: фотографией, живописью и, совершенно очевидно, литературой[205].

Еще до того, как «Беломорско-Балтийский канал» попал читателю в руки, прием книги был тщательно подготовлен. Введение в английское издание сообщает нам, как следует воспринимать это чтение: «…смех читателя станет эхом тому, который охватил лагерь при рассказе этих историй… невероятно занятных, а то и захватывающих» [Gorky et al. 1935: VI–VII]. Акцент на образцовую аудиторию, реакции которой следует вторить, заметен также и в том, как было представлено читателям русское издание. Еще до того, как сборник поступил в продажу, в «Литературной газете» от 28 августа 1933 года были опубликованы отзывы его авторов о своем лагерном опыте [Tolczyk 1999: 152]; там даже описывалось, как один писатель «сияет», выслушивая истории заключенных, и «еле держит блокнот в прыгающих от волнения пальцах»[206]. Первые напечатанные экземпляры доставили в январе 1934 года непосредственно на XVII съезд коммунистической партии, где, по свидетельству журналистов, «серо-голубой переплет книги о Беломорстрое… можно увидеть в руках почти каждого делегата», а «в киоске было продано 2500 экз. этой книги»[207]. Потенциальным читателям подробно расписывали, как приняла книгу культурная и политическая элита. И эта элита выступала не некой абстрактной общностью, а собранием конкретных индивидов – творческих и политических представителей советских широких масс, которые объединились, чтобы представить сборник в нужном свете. Читателю предоставлялся достаточно большой выбор литераторов, с которыми он мог бы себя отождествить в роли лагерного наблюдателя. Это разнообразие точек зрения было одной видимостью, так как индивидуальные голоса писателей растворялись в коллективном авторе статей. В сборнике сделано два тщательно продуманных исключения, лишь подтверждающих правило. Первое – это Горький, весьма авторитетная фигура, автор вводной и заключительной статей книги. Удивительнее исключение второе в лице Зощенко, написавшего «Историю одной перековки».

Зощенко был самостоятельно приехавшим на Соловки путешественником, к которому советский режим относился с подозрением и по отношению к которому впоследствии инициировал преследования. Вот почему его имя в списке авторов сборника о Беломорско-Балтийском канале до сих пор вызывает удивление у поклонников – зная его характер, скорее ждешь от Зощенко, что тот будет держаться подальше от подобных славословий режиму [Ruder 1998: 79]. Его относительная независимость от литературной элиты в книге не нивелировалась, а даже довольно мастерски использовалась, чтобы добавить официальной позиции убедительности. Зощенко не только явно сторонился писательской компании, занятой коллективным написанием статей; он вообще начал свой текст с признания, что по прибытии в лагерь относился к беломорской святая святых, перевоспитанию, скептически: «Я полагал, что эта знаменитая перековка людей возникла на единственном и основном мотиве – на желании выслужиться, на желании получить волю, блага и льготы» [Горький и др. 1934: 323]. В связи с этим он занялся самыми злостными преступниками, для того чтобы «увидеть подлинные, но может быть скрытые чувства, желания и намерения этих людей» [Горький и др. 1934: 323]. «История одной перековки» построена именно вокруг такого персонажа – Абрама Исааковича Роттенберга. В ходе рассказа о перерождении Роттенберга из рецидивиста в ударника лагеря сам Зощенко переживает трансформацию, которую описывает в покаянно-исповедальной манере тех лет: «Я должен сказать, что в общем счете я чрезвычайно ошибся. И я на самом деле увидел перестройку сознания, гордость строителей и удивительное изменение психики у многих заключенных» [Горький и др. 1934: 323]. Образ Беломорстроя как места перерождения и становления художника, а не только отбывающих заключение, также занимает центральное место в заметке Родченко 1936 года «Перестройка художника». В ней Родченко говорит о трех с лишним сотнях фотографий, сделанных им на Беломорканале, как о поворотной точке своей карьеры, а точнее – поворотной точке в уходе от формализма, который он так яростно обличал:

Гигантская воля собрала сюда на канал отбросы прошлого. <…> Я был растерян, поражен. Меня захватил этот энтузиазм. <…> Я забыл о всех своих творческих огорчениях. Я снимал просто, не думал про формализм. Меня потрясла та чуткость и мудрость, с которыми осуществлялось перевоспитание людей [Родченко 1936: 19].

Рассказывая о собственной эволюции, независимый скептик Зощенко обращается к таким же скептикам, которые могут оказаться среди читателей сборника: «Три предположения могут возникнуть у скептика, который привык сомневаться в человеческих чувствах» [Горький и др. 1934: 342]. Слова Зощенко предполагают возможность раскола среди читателей «Беломорско-Балтийского канала» и само существование среди них сомневающихся, которые ранее задумывались на обозначенную тему и имели наготове аргументы, ставящие советскую догму под здравое сомнение. И тут Зощенко подключает свою литературную ипостась для убеждения скептически настроенного читателя:

Я кладу на весы своего профессионального умения разбираться в людях эти три предположения. И я делаю вывод: Роттенберг… изменил свою психику и перевоспитал свое сознание. <…> И в этом я так же уверен, как в самом себе. Иначе я – мечтатель, наивный человек и простофиля. Вот грехи, которых у меня не было за всю мою жизнь [Горький и др. 1934: 342].

В конце статьи Зощенко шумно провозглашенный собственный авторитет перевешивает рациональную аргументацию педантично перечисляемых скептических теорий. Ликующая интонация этого торжественного финала возвещает о том, что скептицизм развеян под натиском высокопарности. Фигура наблюдателя-скептика, посрамленного успехом советских лагерей, была проработана еще в гимне Днепрогэсу 1932 года [Zorich 1932]. В нем неверующим Фомой выступал Г. Дж. Уэллс, «который выжал из себя лишь скепсис и снисходительную улыбку», когда Ленин показал ему план строительства Днепрогэса:

«Не безумие ли это, заводить речь об электрическом солнце, электропоездах и плугах… на встрече… за чадящей керосиновой лампой и при свечах?» Так рассуждал Уэллс. Этот Фома неверующий, профессиональный мечтатель и фантаст, отказывался верить страстным речам, провозглашавшим наше электрифицированное завтра [Zorich 1932: 16].

И вновь разумные доводы скептика сокрушены пророческим напором. Вопрос, который маниакально повторяется на двух страницах «Днепростроя», – «а что господин Г. Дж. Уэллс, профессиональный утопист, романтик и фантаст, скажет [через лет десять], увидев тысячи электрических солнц, которые сегодня сияют на плане?» [Zorich 1932:21]. Раз Уэллс безмолвствует, автор дает два варианта ответа: «так же снисходительно улыбнется, как и десятилетием ранее», или же «выбросит в печку свои липовые утопии и сожжет их дотла» [Zorich 1932: 21]. Вопрос об обращении Уэллса остается подвешенным, тогда как его уклончивое молчание задевает и провоцирует целую пулеметную очередь агрессивно беспомощных вопросов. Зощенко-скептик, в свою очередь, переживает стремительное и резкое перерождение, не преминув перед этим похвастаться имеющейся у него свободой выражать собственный скептицизм. Скептически настроенным читателям, которые склонны были разделить его позицию, стоит обратить на это внимание. Ведь в сборнике также информируют о судьбе тех скептиков, которые, в отличие от Уэллса, оказались в пределах досягаемости и, в отличие от Зощенко, не изжили свой скептицизм за какую-то страницу текста:

Но и в новом мире все еще встречаются враги. Советская пресса за 1931 год сообщает об авариях и задержках. <…> В научных журналах и на переговорах (как показали недавние донесения) выдвигаются «по сути ненаучные и неверные гипотезы» с целью затормозить и воспрепятствовать прогрессу страны. <…> Это не вооруженные люди, а инженеры, профессора, представители прессы оговаривают и рушат новые проекты. ГПУ проводит массовые аресты среди вредителей, ведь если позволить им продолжать свою деятельность, план может оказаться под угрозой. Тысячи арестованных отправлены в трудовые лагеря [Gorky et al. 1935: 20].

Таким образом, в «Беломорско-Балтийском канале» представлены примеры не только одобрительной реакции на лагерь, то есть сияющих литераторов и делегатов, но и тысячи негативных откликов, вроде полученных от ученых, которых без колебаний определили во вредители только за то, что они высказывались о лагере плохо. Это едва скрытая угроза, направленная на скептически настроенного читателя: скептицизм следует преодолеть в рекордные сроки, или срок придется отбывать самому. Пусть в сборнике изображается некая свобода критического мышления и дискуссии, она быстро подавляется под напором риторики, совмещающей в себе громкие отсылки к авторитетам и неявные угрозы.

В своем сравнительном анализе репрезентаций лагерей в начале 1920-х и в последующие годы Толжик заявляет, что «стратегия угрозы и морального давления уступает место опасной идее этического единодушия властей и читателей (общества)» [Tolczyk 1999: XIX]. Эта общая тенденция определенно имела место. В то же время за второй сравниваемый период (с конца 1920-х годов до начала 1930-х) однозначной или четкой картины интерпелляции аудитории представлено не было. Сформулированные в «Беломорско-Балтийском канале» представления о несколько сомневающемся читателе, с которым консенсуса добьются путем детального разбора дел и агрессивного диалога, значительно отличались от изображенного в «Соловках» прямодушного зрителя, потрясенного лагерем как калейдоскопом аттракционов.

Мультимедийные портреты узников лагеря

Образ узника лагеря также претерпел значительные изменения. Если в «Соловках» заключенные были показаны экзотическими «другими», которые легко переобучались за одно лето, то беломорские сидельцы – записные злодеи, представляющие серьезную угрозу для государства. То, как именно в этих фильмах зрителя знакомят с заключенными, подчеркивает этот контраст. Соловецкие узники предстают перед нами группой прилично одетых мужчин и женщин, неспешно покидающих пароход в порту Соловков – нет явных знаков, указывающих на их статус заключенных, так что случайный зритель мог бы спутать их с компанией туристов, появляющихся в фильме позднее. Ошибиться относительно заключенных в фильме Лемберга невозможно: здесь они представлены подборкой фотоснимков из полицейских дел. А в книге длинные биографии арестантов, построенные исключительно в виде историй перевоспитания, содержат детальный рассказ об их ужасных прошлых преступлениях, долгом и упорном сопротивлении перековке и наконец практически чудесном обращении к добру. Примечательно, что скептически настроенный по отношению к перевоспитанию Зощенко ставит под сомнение не представление о лагере как добровольной трудовой школе, а, скорее, саму готовность закоренелых преступников измениться в лучшую сторону. Даже образцовые герои перевоспитания изображаются упорствующими злодеями; мало того, даются примеры и безнадежных лагерников[208]. Перевоспитание таких злостных элементов оправдывает жесткость мер. В конце концов, как объясняется читателю, возможно, после просмотра «Соловков» считающему иначе, заключенные не на курорте, а на трудной, героической работе [Горький и др. 1934:178]. Для пущей наглядности на той же странице дано фото вохровца, угрожающе наставившего ружье в направлении лагеря.

Различия во взглядах «Соловков» и «Беломорстроя» на заключенных, саму лагерную систему и роль тайной полиции соотносимы с исторической эволюцией советского учения о криминологии. «Соловки» иллюстрируют взгляды 1920-х годов, когда провозглашалось, что преступники являются пережитками прежнего строя, которым суждено исчезнуть при новом социалистическом порядке: местные злодеи представляются редкими экземплярами, которых легко перевоспитать за одно лето вовлечением в просветительскую и культурно-развлекательную деятельность. Чекистам в таком лагере особо нечем заняться, кроме как пробовать общественный суп и прочими способами убеждаться в арестантском благоденствии. В догматах же 1930-х готов уже не утверждалось, что преступники в советском обществе на исходе – наоборот, они отовсюду угрожают новому порядку, зачастую в самой страшной своей ипостаси – как враги народа. Соответственно, в «Беломорстрое» у нас создают впечатление, что чекисты вообще не смыкают глаз, если учитывать их занятость по проведению тысяч арестов, руководству масштабной стройкой и перевоспитанию заключенных. Это изменение криминологической догмы становится явным и при сравнении советского и западного подхода к преступности в посвященной Соловкам статье Горького 1929 года и в текстах в сборнике о Беломорстрое 1934 года. В первом Горький рассматривает преступников в раннесоветском ключе, как наследие и беззащитных жертв прежнего общественного порядка [Горький 1953: 229–232]. В сборнике также проводится сравнение между капиталистической и советской криминологией, подкрепленное кровожадным, чуть ли не энциклопедическим перечнем примеров жестокого обращения с заключенными на Западе. Но здесь преступники уже не представляются заслуживающими сочувствия или беспомощными: это страшные враги. Фактически сравнение с западной криминологией сведено к главе под названием «Страна и ее враги», которая выглядит параноидальной инвентаризацией кулаков, меньшевиков, злопыхателей-иностранцев, инженеров-саботажников, шпионов и банальных воров. Обличая лживость прежних обещаний, «Беломорстрой» четко дает понять, что преступность не ликвидирована, а на самом деле процветает: «Новый мир ведет стремительное наступление, но враждебных ему людей еще очень много. Сопротивление их разнообразно» [Горький и др. 1934: 23].

Женственность Беломорстроя: проститутки и ударницы

Изображение женщин-лагерниц в «Беломорстрое» только подчеркивает произошедшие изменения в профиле заключенного вообще. Вместо дразнящих и вырванных из контекста портретов красавиц в «Соловках» теперь нам предлагают сомнительные биографии тех или иных узниц и их последующее перерождение в лагерных ударниц, образцовых работниц, перевыполняющих плановые задачи производства. Хрестоматийным примером подобного является Павлова, бывшая узница Соловков, переведенная на Беломорстрой: криминальная среда толкнула ее, сироту, на воровство, проституцию и убийство. В лагере она была одной из самых злостных преступниц, которая поднимала на смех попытки лагерных собратьев перевоспитать ее или же активно сопротивлялась им, пока однажды не превратилась в ударницу труда, когда ей доверили сколотить женскую бригаду Кинематографические образы женщин в «Соловках» и «Беломорско-Балтийском водном пути» различаются аналогичным образом, что очевидно из соответствующего характера идентификации женщин-заключенных. В «Соловках» установление их личности в ходе переклички сглаживалось эротизированной подачей. В фильме Лемберга полицейские портреты женщин изображают этот момент идентификации в кардинально иной манере. В фотографиях досье тоже есть изображения в профиль и анфас, но не хватает грациозного поворота головы слева направо, как и сережек, обозначающих его траекторию. Такие фотографии категоричны: эти женщины – преступницы, и их изображения должны так их и идентифицировать. В «Беломорстрое» только одна дама напоминает соловецких лагерниц в качестве классического объекта желания. Это любовница Роттенберга, красивая и элегантная воровка, которая, сбежав из Советской России, упустила свой шанс на перевоспитание. Если судить по изображениям остальных, то ее тип женственности на Беломорстрое практически вымер. Раскопанный в полицейских архивах, ее манящий портрет представляется пролетарскому читателю вышедшей из обихода безделушкой.

Превращая характерные для «Соловков» типы женственности в достояние прошлого, «Беломорстрой» создает новый, полярно отличающийся женский образ: с одной стороны, женщины-преступницы, с другой – ударницы. «Беломорско-Балтийский канал» тщательно подчеркивал половые различия в изображении женщин, но одновременно во всеуслышание провозглашал их равными мужчинам в том, что касается их достижений и их проступков. То, что женщины могут обойти мужчин в традиционно считавшихся мужскими видах труда, – один из лейтмотивов книги [Gorky et al. 1935: 236–237]. В то же время нам говорят, что «женщины такой же сложный материал [для перевоспитания], как и мужчины», и всегда есть риск, что они вернутся к своей жизни в воровстве, пьянстве и проституции.

Фото 19. Полицейские снимки Павловой и коллаж, посвященный ей как ударнице труда [Горький и др. 1934: 305]. 8 х 1,3 см.

Фото А. Родченко в [Пятаков 1933]. 20 х 28 см

Фото 20. Полицейские портреты заключенных. «Беломорско-Балтийский водный путь», 1933. Увеличенный стоп-кадр

Женщины показаны способными на любые преступления и проступки, совершаемые мужчинами, и еще одно: проституцию. Проститутки, без сомнения, представлены в «Беломорстрое» в избытке. К тому же мало кому из арестанток вообще удавалось сохранить в тайне свою неподобающую половую активность в прошлом – в отличие от заключенных-мужчин, в чьих биографиях сексуальная жизнь не фигурирует. Женщина – узница Беломорстроя преступна по половому признаку, и это значит, что ее перевоспитание предполагает дополнительную ступень, которая мужчинам не требуется: обретение стыдливости. Это серьезная задача, определенная самим начальником лагеря в приказе, циркулировавшем среди женщин и мужчин [Горький и др. 1934: 304]. В книге рассказывается, какое огромное впечатление произвел этот приказ на женщин, которые, как «Наталья Криворучко, бывшая проститутка и воровка», «быть может впервые в жизни» «узнали о том, что у них есть стыдливость. И, узнав, они действительно ощутили ее. Приказ этот прокатился по всей трассе». Докатился и до Павловой, которая высказалась: «Стыдливость… да я и слово это позабыла» [Горький и др. 1934: 304–305]. Обращение к новому идеалу женщины незамедлительно приводит к реализации этого идеала. В последней главе книги приводятся

доказательства подобного преображения, а нам демонстрируют потрясающий образ прошедшей его женщины, воплощенный ударницей Янковской:

Она вышла в маково-красной повязке, бледная, с таким рисунком молодых морщин у рта, какие бывают от частого плача. Впрочем это немудрено: ей всего двадцать четыре года, а испытала она все пятьдесят. Увидя ее, зал захлопал, а она так растерялась, что тоже захлопала в ответ. Киноюпитера, громко жужжа, тотчас же впились в нее.

И это хорошо.

Хорошо, что в фильмотеках сохранится живое изображение этой женщины [Горький и др. 1934: 387].

Неважно, что именно скажет Янковская в своей речи: мы не услышим ни слова. Наоборот, заботит авторов ее внешний вид, который говорит сам за себя. Маково-красная повязка выгодно подчеркивает и ее бледность, и идеологию, а вдобавок притягивает внимание толпы и приковывает его к выступающей. Янковская – образцовое воплощение новой, идеологически правильной и полезной сексуальной привлекательности. Но если она стыдлива до крайности, то рассказчик не таков. Он не остается с толпой, вдалеке от ее трибуны. Хорошо знакомый с ее биографией, он подбирается достаточно близко, чтобы отметить особенности ее мелких морщин. По ходу всей книги авторы кичатся тем, как ловко они считывают, что же прячут лица заключенных. Морщины Янковской, частично скрывающие ее лицо, особенно любопытны. Акцент рассказчика на реалистичные признаки старения лица героини идет вразрез с базовыми принципами конвенционального портрета, однако идеально подходит для другой описательной системы – портрета полицейского. Один из самых первых экспертов в полицейской фотографии, Альфонс Бертильон, прямо предостерегал от привычных для фотографов смягчения или ретуширования морщин, вместо которых рекомендовал использовать сильный прямой свет, помогающий их подчеркнуть, для того чтобы полиция могла использовать их как отличительные признаки [Bertillon 1885: 99][209]. В идеализированном образе Янковской как перевоспитанной арестантки ее выразительные морщинки служат напоминанием не только о ее сложном криминальном прошлом, но и о привычке ее портретиста обращать на свою модель исключительно взыскующий взгляд. При ближайшем рассмотрении морщины Янковской провозглашаются очищенными, омытыми слезами ее страданий и раскаяния.

Место искусства в проекте Беломорстроя

Как литераторы, так и камера подтверждают статус Янковской как эталона перевоспитанной женщины и стремятся увековечить ее образ. Эти новые изображения ударниц обычно противопоставляются старым портретам преступниц. Еще одну выступавшую перед заключенными женщину, Юрцеву, «позвали в отдельную комнату, где сидели два художника», и там нарисовали с нее два портрета, один из которых отдали ей. «Получив на руки портрет, Юрцева, возможно, задумалась о том, как переменилась ее жизнь. О том, как не похожа рецидивистка Юрцева, пятнадцать раз сфотографированная Угрозыском, на ударницу Юрцеву, дважды нарисованную художником» [Горький и др. 1934: 226]. В самом лагере официальной задачей искусства, будь то фотография, литература, кинематограф или живопись, являлось создание канонических образов заключенных, которые должны были выдвинуть мотив перевоспитания на первый план для всего мира и для самих лагерников. Но среди разных видов искусства существовала четкая иерархия. Фотография, основной способ государства фиксировать преступников вроде Юрцевой, обычно заменялась рисунком и живописью, если необходимо было создать парадный портрет перевоспитанного рабочего. Эти рисованные портреты между тем часто создавались по фотографиям, индексическая суть которых таким образом была изменена во имя идеализации.

Помимо тщательного выбора подходящего момента (как, например, бледная Янковская и своей красной повязке), художник еще и алгоритмически преобразует его в явление грандиозного масштаба. Вот что происходит в ожидании следующего выступающего:

Люди ходят по залу и по комнатам клуба, рассматривая фотографии и портреты, висящие по стенкам. На фотографиях изображены они сами.

Скальщик из коллектива «Красная трасса» и бетонщик из коллектива «Успех пятилетки» с уважением рассматривают собственные портреты. Портреты героичны, резко освещены, огромные лица сняты в гордых ракурсах. Скальщик и бетонщик значительно перемигиваются. Уважение к себе – новая и непривычная для них вещь [Горький и др. 1934: 384].

Это соцреалистическое искусство – стадия зеркала для взрослых, когда бывшие преступники видят масштабированные двухмерные портреты самих себя. В отличие от стадии зеркала Лакана, тут субъект восхищается не собственным, пусть и искаженным, восприятием себя, а взглядом на себя режима: социалистическая стадия зеркала заменяет устаревшие зеркала картинами. Эти старательно написанные портреты вплетают идеологию в тело и черты лица субъекта, укрупняя их и помещая в перспективу. И, будто портрет Дориана Грея наоборот, эти идеализированные картины наделены способностью изменять собственные модели. Так же, как введение понятия «стыдливость» стало причиной того, что лагерницы «быть может впервые в жизни» ощутили ее, идеализированные портреты изменили заключенных: пробудили в них самосознание, самоуважение и обозначили индивидуальный маршрут перевоспитания, представляя его смыслом всего лагерного опыта.

Бродя по залу, один из авторов отмечает:

Неглубокий физиономист определит наскоро: преступный тип, интеллигент, плакатный кулак. Но, вглядываясь внимательно сквозь многолетние напластования биографий, въевшихся в кожу и мускулы, различаем нечто новое, особое, свойственное беломорстроевцам[210].

Биографии этих людей исправлены, очищены, дополнены [Горький и др. 1934: 383–384] (Курсив мой. – К. В.).

Слово «биографии» едва ли использовано здесь случайно. Лагерная жизнь заключенных изменила не только их лица, но и их жизнеописания. Исправленная Зощенко автобиография Роттенберга – пример такой редактуры: «…удивительная история жизни человека, написанная им самим, так сказать, “обведенная” моей рукой» [Горький и др. 1934: 324]. В случае с автобиографией Роттенберга Зощенко оправдывал свои исправления тем, что «композиция вещи сложна и запутана, и читателю было бы трудно следить за событиями. Тут была мертвая ткань, которую надо было оживить дыханием литературы» [Горький и др. 1934: 324]. Но слова Зощенко даже удивительней самой истории Роттенберга. Она – «мертвая ткань», метафора, к которой Зощенко возвращается в заключительной части своего рассказа: «Итак, наш занимательный рассказ о бывшем воре Роттенберге окончен. Теперь попробуем ножом хирурга, так сказать, разрезать ткань поверхности» [Горький и др. 1934: 341]. Совсем как «настоящий» образ Янковской в фильме, портрет Роттенберга, созданный Зощенко, объявляется настоящим и превосходящим его жизнь и автобиографию, не столь запутанным, сложным или дающим пространство для интерпретации. Всякий раз, когда сама жизнь заключенного грозилась превзойти его биографию, услужливо «исправленную, очищенную, дополненную» государством, перед ней вставал риск подвергнуться воздействию «ножа хирурга». Или же лагерный быт примется въедаться в ее кожу и мускулы, формируя нужный профиль. В ходе этого процесса лагеря свели многих своих узников к «мертвой ткани», в то время как их раздутые изображения по-прежнему продолжали «жить». Такое искусство было тесно переплетено с ключевой утопической идеей лагерей – идеей перевоспитания, и являлось соучастником тех преступлений, которые ей свойственны.

Пересматривая линии судьбы узников, искусство также пересматривает и собственные границы. В отличие от «Соловков», в «Беломорстрое» это не способ отвлечься, а орудие создания лагерного проекта. Эта перемена остро отражена в фотографии оркестра заключенных, играющего прямо на стройплощадке, пока арестанты работают на заднем плане. Приспособленному к нуждам великой стройки оркестру отказано даже в минимальной творческой обособленности, обеспечиваемой особенностями конструкции театра. Театр, привилегированная локация в «Соловках», последнее укрытие заключенных от суровых реальностей лагерного существования, потерял свой особый статус в «Беломорстрое». Когда заключенные собираются, чтобы посмотреть выступления друг друга на сцене, там нет ни музыки, ни акробатов, ни театра или танцев. Вместо всего этого арестанты, один за другим, поднимаются на сцену клуба и рассказывают истории собственной жизни. Речи, звучащие на финальном собрании в «Беломорско-Балтийском канале», представляют собой апофеоз нового искусства самопрезентации, заменившего собой традиционные виды исполнительского искусства. В книге мы наблюдаем за тем, как заключенные раз за разом репетируют эти свои представления, делясь историями своей жизни друг с дружкой или с литераторами. Литераторы же наготове, чтобы помочь с выбором их кульминационных моментов и исправить любые изъяны. Вдобавок их задача заключается в том, чтобы вынести истории узников за пределы лагеря.

Как и заключенных, публику за периметром не просто знакомят с «занятными» и «захватывающими» историями, которые обещало своим читателям английское издание [Gorky et al. 1935: VI–VII]. Изображение Беломорстроя не задумывалось как развлечение или же тотальное утаивание неприглядных реалий лагеря. Как сказал арестанту один чекист, жизнь в лагерях не может быть чересчур безоблачной, а то люди начнут добровольно приезжать туда для жизни. Если обойтись без эвфемизмов, публике показывался такой суровый образ лагеря, который удержал бы ее от каких-либо действий, могущих в него привести. По крайней мере для советской аудитории анонс книги как «занятной» кажется либо анахронизмом, перекочевавшим из прежних произведений о лагерях, либо манком, призывающим читателя ее прочесть, чтобы его пальцы запрыгали – не столько от волнения, сколько от страха. Фильмы и сборник «Беломорстроя» содержат значительно больше, чем «Соловки», информации о жизни лагеря, который представлен не курортом и не варьете, а стройкой. Беломорстрой – это трудовая школа прожженных преступников, порой неисправимых, а порой оборачивающихся героическими ударниками. Вместо того чтобы изображать заключенного в глазах публики экзотическим «другим», теперь художественная картина лагеря делает его протагонистом самого распространенного соцреалистического сюжета обращения [Clark 1981: 46]. Созерцание такого сюжета должно не развлекать, а, скорее, информировать и, если дело касается сомневающегося зрителя, обеспечивать образцами поведения для собственной истории перерождения. Если публика не торопится выучить столь заботливо подготовленный для нее урок, ей самой грозит участь оказаться среди заключенных. Граница между зрителем и представлением, то есть самими заключенными, стерта – публика оказывается в слабой позиции, тогда как искусство разрушает четвертую стену и назначает себя животрепещущей наукой предписанного порядком самосозидания.

В годы, последовавшие за революцией, тайная полиция, казалось, была слишком увлечена национализацией и контролированием кинематографа, чтобы по-настоящему приспособить его к собственным нуждам. Ее подход явно поменялся с созданием в 1925 году ОДСК и вовлечением тайной полиции в масштабные кинематографические проекты, начиная с «Соловков» в 1927 году, «Путевки в жизнь» и заканчивая документальными фильмами о Беломорстрое. На кино возложили самую сложную задачу – создание публичного образа ГУЛАГа. Все рассмотренные в этой главе картины устраивали зрителю экскурсию по этой печально известной зоне советской реальности, но их турпакеты значительно различались. «Путевка в жизнь» предлагала самую общедоступную и в то же время самую замысловатую программу Она объединяла традиционную мелодраматическую форму с последними техническими достижениями (звуком), а гвоздем в ней выступали настоящие малолетние преступники в качестве исполнителей. Помимо этих искушений, перед которыми толпе не устоять, фильм также мог похвастаться безупречным стилевым реализмом, перебиваемым мгновениями бесспорного формалистского эксперимента. При ближайшем рассмотрении поэтика картины и ее сложная работа с восприятием публикой кажутся очень сходными с тактикой надзора ее главного героя – чекиста, включающей в себя озадачивание, запугивание, секретность и мастерский контроль над детскими эмоциями и подсознательными порывами. Хотя «Путевка в жизнь» была одновременно удачным походом тайной полиции в кинематограф и кинематографическим заходом в ГУЛАГ, она точно не была, как мы видели, ни первым, ни последним предприятием подобного рода. Еще в 1928 году «Соловки» показали лагерь увлекательным аттракционом, выставляя местных заключенных экзотическими «другими» в глазах якобы принимающего все за чистую монету зрителя. Это допущение, а заодно и порождающее ощущение экзотичности разделение между публикой и узниками, ослабли в становившейся все более нездоровой атмосфере 1930-х годов. Вот почему проект Беломорстроя в 1934 году был ориентирован на сомневающегося наблюдателя, который не верит в созданный образ лагеря и сам вызывает сомнения, являясь потенциальным подозреваемым. Соблазняя обещаниями увлекательного зрелища преступности, кинонадзор постепенно обернулся против собственной аудитории, в итоге сделав ее главным объектом своей все более мнительной слежки.

Глава 5

Теория литературы и тайная полиция

Писательство и остраннение своего «я»1

Бертольд Брехт и В. Б. Шкловский, два главных теоретика остраннения в литературе, разделяли опасения подвергнуться допросу.

Я часто думаю о трибунале, который меня будет допрашивать: «Как это так? Вы действительно всерьез так считаете?» [Беньямин 2000: 264].

Я даю свои показания. Заявляю: я прожил революцию честно [Шкловский 1923а: 345].

Разговоры Брехта и Шкловского с воображаемыми дознавателями будто перекликаются – как если бы Шкловский отвечал на тот вопрос, который боялся от них услышать Брехт. На самом же деле Брехт беседовал с Вальтером Беньямином, сохранившим его слова в дневниковой записи от 6 июля 1934 года, вместе с возможным объяснением этой странной одержимости допросами. Беньямин лаконично отметил, что в их разговоре Брехт высказал мысль, будто «методы ГПУ» базируются на «определенных видах остраннения» (Entfremdung) [Беньямин 2000: 282]. В том же пассаже Брехт употребил тот же термин Entfremdung по отношению к творчеству Кафки. Слова Брехта подразумевают наличие [211] разных видов остраннения – полицейского и художественного[212]. Но его интересные размышления приводят к вопросу, оставленному, однако, без ответа: какое отношение имеет художественное остраннение к остраннению силами ГПУ? Может ли стойкий интерес обоих теоретиков художественного остраннения к допросам соотноситься с «определенными видами остраннения», практикуемыми тайной полицией? Мы уже наблюдали, как та вмешивалась, оказывая на них влияние, в сферы, традиционно считавшиеся вотчиной литературоведения, будь то всезнающий или ненадежный рассказчик, или взаимоотношения между словом, образом и их человеческим референтом, или границы между литературой и внелитературными жанрами вроде полицейского досье. Но возможно ли, чтобы тень тайной полиции протянулась так далеко, что добралась до остраннения – фундаментальной концепции русского формализма, литературоведческой школы, которую клеймили за аполитичность из-за отстаиваемой ею независимости искусства?

В поисках ответа на эти вопросы я для начала обращусь к работам Шкловского, ведущего формалиста, неоднократно подвергавшегося допросам и не понаслышке знакомого с методами НКВД. Связи между политикой и эстетикой остраннения в контексте работ Шкловского не рассматривались или отрицались, хотя в творчестве Брехта они тщательно анализировались. Так, Фредрик Джеймисон считает:

Цель брехтовского эффекта остраннения является, следовательно, политической в самом полном смысле слова; он – неустанно повторяет Брехт – должен заставить вас понять, что предметы и институты, которые вы считали естественными, на самом деле суть только исторические: будучи результатом изменения, они и сами отныне становятся изменяемыми [Джеймисон 2014: 80–81].

Напротив, утверждает Джеймисон, теория остраннения Шкловского, постулирующая, что цель искусства – показать мир незнакомым, странным, под другим углом, чтобы таким образом освежить наше притупленное рутиной восприятие, страдает недостатком историзма и материализма, поскольку основывается на утверждении, что объекты существуют «в единообразном, вневременном ключе» до их временного остраннения художником [Джеймисон 2014:91][213]. Эти обвинения, выдвигаемые против остраннения, являются частью общей критики формальной школы Шкловского за отстаивание автономии искусства, рассматриваемого в отрыве от жизни, истории и политики. Критика эта присутствовала еще в 1920-х годах, как в виде серьезных исследований крупных фигур вроде Л. Д. Троцкого (1924) и М. М. Бахтина (1928), так и в виде подстрекательских обвинений прессы, заявлявшей, что «придется ее [формальной школы] лучшей части пойти на жестокую переподготовку в школу марксистской грамоты», им «придется пойти в идеологическую Каноссу», их нужно послать «на работу под хорошим надзором» [Горбачев 1930: 125][214]. Наиболее вдумчивые из критиков в лучшем случае признавали, что к концу 1920-х годов формализм эволюционировал до более политически грамотного социологического литературоведения[215]. В Шкловском, однако, видели исключение – реакционера, исповедующего собственный вариант «законсервированного формализма» [Бахтин, Медведев 1928: 98] На остраннение как на краеугольный камень его теории пришелся самый тяжелый удар обвинений. Неясно, однако, что является антиисторичным – само остраннение или критические представления о нем. Отмечая, что многочисленные труды Шкловского так или иначе представляют собой вариации на тему остраннения, критики тем не менее игнорируют различия между ними и их эволюцию во времени, вместо того фокусируясь на статье «Искусство как прием», опубликованной двадцатилетним Шкловским в 1917 году. В данной главе я покажу, что за десятилетие, прошедшее с момента написания этой статьи, понятие остраннения у Шкловского сильно трансформировалось, замысловато переплетаясь с крупнейшими политическими событиями времени: революцией, Гражданской войной, ростом влияния ГПУ и первым крупным показательным процессом при Советах – судом над эсерами в 1922 году.

Часть критиков ранее оспаривала стандартное обвинение остраннения как приема «искусства для искусства». Так, Виктор Эрлих писал о том, что, в отличие от доктрины чистого искусства для искусства, Шкловский определял поэзию исходя не из того, чем та является, но для чего она существует. «[Шкловский в статье коснулся] весьма неожиданных материй: задач поэзии и целительной функции художественного преображения действительности» «как последнего бастиона в борьбе с рутиной и мелочным прагматизмом повседневной жизни» [Эрлих 1996: 178, 316]. Юрий Штридтер расширил наше понимание остраннения, утверждая, что первейший его аспект, «несомненно, в отрывках из Толстого, которые обсуждает Шкловский», был аспект «этический и направленный на познание мира» [Striedter 1989: 24]. Остраннение «изменяет отношение читателя к миру вокруг», «препятствуя восприятию, автоматически насаждаемому лингвистами и общественными конвенциями, заставляя читателя видеть по-новому» [Striedter 1989: 23]. Светлана Бойм в своем исследовании «Остраннение как образ жизни: Шкловский и Бродский» также подвергла сомнению концепцию остраннения как художественного приема вне политики, рассматривая его как «стиль жизни», идеально подходящий для находящихся в ссылке и инакомыслящих [Boym 1998: 243]. А Галин Тиханов убедительно показал влияние Первой мировой войны на первоначальное понимание остраннения Шкловским [Tikhanov 2005].

Что до сих пор не освещалось, так это темная сторона остраннения – его пересечения с методами революции и полицейского государства. Данная глава проливает свет на этого «мистера Хайда» остраннения и его отношения с остраннением как художественным приемом. Я прослеживаю противоречивые взаимоотношения между политикой и эстетикой этих разных видов остраннения и их развитие в творчестве Шкловского, затем в трудах Николае Штайнхардта, а также в полицейских допросах и практике перевоспитания. Если художественное остраннение впервые описывалось в научной статье, то существенно переработано оно было уже преимущественно в произведениях автобиографического характера. В этой главе рассматриваются такого рода мемуары, а также развернутые повествования от первого лица, обычно обнаруживаемые в архивах тайной полиции, в том числе признания, протоколы судов и допросов, автобиографии и письма к властям.

Два мастера остраннения – Лев Толстой и Иван Грозный

Шкловский впервые вводит термин «остраннение» в своей работе «Искусство как прием» – коротком эссе, ставшем своего рода свидетельством о рождении художественного остраннения. В нем он утверждает, что наше восприятие окружающего мира настолько притуплено обыденностью, что мы, скорее, не видим окружающие нас предметы, а лишь опознаем их.

Если мы станем разбираться в общих законах восприятия, то увидим, что, становясь привычными, действия делаются автоматическими. Так уходят, например, в среду бессознательно-автоматического все наши навыки; если кто вспомнит ощущение, которое он имел, держа в первый раз перо в руках или говоря в первый раз на чужом языке, и сравнит это ощущение с тем, которое он испытывает, проделывая это в десятитысячный раз, то согласится с нами [Шкловский 1929: 12].

Характерным для него ярким языком Шкловский рисует притупляющее действие автоматизма восприятия предметов и людей: «Так пропадает, в ничто вменяясь, жизнь. Автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны» [Шкловский 1929: 13]. Художественное остраннение выступает для него противоядием для этой автоматизации. Как говорилось ранее, Шкловский считал, что роль автора – выдернуть читателя из скучно-обыденной жизни, заставляя знакомое выглядеть странным, предлагая взгляд на жизнь под другим углом и таким образом восстанавливая свежесть восприятия. Как остро подметил Бенджамин Шер, «остраннение — это процесс или акт, наделяющий объект или образ “странностью”», «изымая его из сети обычного, шаблонного и стереотипного восприятия и языкового выражения» [Sher 1990:19] (Курсив мой. – К. В.). По Шкловскому, художники для остраннения материала пользуются разнообразными техниками. Его любимые примеры – привлечение внимания к языку и «усложнение формы», «увеличивающее трудность и долготу восприятия» в противовес восприятию ав-тематическому [Шкловский 1929: 13], представление знакомого материала с точки зрения внешнего наблюдателя, такого как животное, ребенок или иностранец, а также отказ от использования привычных названий предметов – изображения их так, словно видишь впервые. Эти техники остраннения представляют предметы в новом свете, чтобы «вернуть ощущение жизни, почувствовать вещи» [Шкловский 1929: 13]. Они делают «камень каменным», жену более любимой, а войну более пугающей [Шкловский 1929: 13].

Анализ Шкловским остраннения в статье «Искусство как прием» в значительной мере опирается на примеры, взятые преимущественно из произведений Л. Н. Толстого. Но притом что остраннение является художественным приемом, его предмет неизбежно оказывается связан с политикой. Так, точка зрения лошади остранняет «институт собственности» [Шкловский 1929: 14]. Шкловский также пристально рассматривает остраннение Толстым сцены порки – обычного тогда наказания, которое «остранено» автором путем сравнения его с более необычными методами пыток. Шкловский выбрал следующий пассаж из Толстого: «И почему именно этот глупый, дикий прием причинения боли, а не какой-нибудь другой: колоть иголками плечо или другое какое-либо место тела, сжимать в тиски руки или ноги или еще что-нибудь подобное?» [Шкловский 1929:14; Толстой 1984:174]. Помимо наказаний, остраннение у Толстого, как демонстрируют выбранные Шкловским примеры, схожим образом разоблачает общепринятые представления о браке, церковных обрядах, буржуазном искусстве и войне – все, что провоцировало в 1917 году ожесточенную политическую полемику. Но они были столь очевидной мишенью для общественной критики, что Шкловский посчитал необходимым извиниться «за тяжелый пример» и предостеречь авторов, чтобы те остранняли не только вещи, к которым «относятся отрицательно» [Шкловский 1929: 14,17]. Однако, несмотря на собственную теоретическую ремарку, на практике Шкловский продолжает громоздить шокирующие, жестокие примеры остраннения, которые, по его мнению, Толстой использовал, чтобы «добираться до совести» [Шкловский 1929: 14]. Единственные примеры в прозе, отличающиеся от подобных, взяты им из весьма наглядных эротических загадок. Приведенные в самом конце статьи, они выглядят эпатирующим на прощание ранее пристыженную общественность жестом, epater les bourgeois.

В «Строении рассказа и романа» (1920), опубликованном тремя годами позже «Искусства как приема», объяснение Шкловским художественного остраннения еще ближе к сфере политики.

Чтобы сделать предмет фактом искусства, нужно извлечь его из числа фактов жизни. Для этого нужно, прежде всего, «расшевелить вещь», как Иван Грозный «перебирал» людишек. <…>…художник всегда зачинщик восстания вещей. Вещи бунтуют у поэтов, сбрасывая с себя старые имена и принимая с новым именем – новый облик [Шкловский 1929: 79].

Шкловский использовал лексику политической смуты – бунт, восстание, тирания – для пояснения художественного остраннения. Он как бы между прочим упоминает остранняющий эффект политического насилия, чтобы пояснить менее однозначное явление – остраннение художественное. Будущим практикам остраннения наряду с Толстым был предложен пример Ивана Грозного.

Революционное остраннение и самоподрыв

Чтобы понять сдвиг Шкловского в сторону более политизированного описания остраннения, полезно рассмотреть его книгу воспоминаний, «Сентиментальное путешествие» (1923), охватывающую период с 1917 года – года написания «Искусства как приема» и года Октябрьской революции – по 1922 год. В статье 1917 года создавался образ молодого ниспровергателя устоев, пользующегося остраннением как универсальным оружием против устарелой литературной критики, буржуазной политики и рутины. Шестью годами позже перед нами принципиально другой автор и принципиально другое остраннение. Поскольку после революции «быта никакого» не осталось, у писателя больше не было необходимости в остраннении обыденного [Шкловский 1923а: 188]. Теоретик художественного остраннения вынужден признаться: «И вот я не умею ни слить, ни связать все то странное, что я видел в России» [Шкловский 1923а: 259]. Повествование перемежается бессильными восклицаниями: «Это странно!» И эта «странность» производит то же действие, что и художественное остраннение – обостряет восприятие. Шкловский одобрительно цитирует Б. М. Эйхенбаума: «…главное отличие революционной жизни от обычной то, что теперь все ощущается» [Шкловский 1923а: 383]. Неизбежное следствие – в том, что «жизнь стала искусством» [Шкловский 1923а: 259]. Революция превратила жизнь в искусство так же, как раньше художник превращал ее материю в искусство, делая ее странной и потому способной усиливать ощущения. Странность эта определила революционную Россию для Шкловского, который завершил сборник статей того времени «Ход коня» (1923) следующим образом: «Какая странная страна. <…> Страна электрификации и Робинзонов» [Шкловский 19236: 201].

Роль рассказчика в «Сентиментальном путешествии» сводится к регистрации последствий этого революционного типа остраннения для разоренного ландшафта и людей. Проза часто сжимается до лаконичного повествования:

После взрыва солдаты, окруженные врагами, ждущие подвижного состава, занялись тем, что собирали и составляли из кусков разорванные тела товарищей.

Собирали долго.

Конечно, части тела у многих перемешали. Один офицер подошел к длинному ряду положенных трупов.

Крайний покойник был собран из оставшихся частей.

Это было туловище крупного человека. К нему была приставлена маленькая голова, и на груди лежали маленькие, неровные руки, обе левые.

Офицер смотрел довольно долго, потом сел на землю и стал хохотать… хохотать… хохотать… В Тифлисе – я возвращаюсь к своему пути – было сделано одно преступление [Шкловский 1923а: 178].

В этой сцене термины, в которых Шкловский описывал остраннение в 1920 году, жутким образом обрели буквальность. «Предмет», человеческое тело, «перебирают» до такой степени, что оно оказывается навсегда «извлечено из числа фактов жизни». Части тел образуют поразительную новую конфигурацию. В жалкой попытке восстановить прежний порядок вещей солдаты только умножают ужас, собирая несуразный человеческий коллаж. Смех офицера над ужасом изуродованного тела только доказывает, что окончательная цель художественного остраннения – смена привычного восприятия – достигнута и превзойдена.

Фиксируя влияние революционного остраннения на других, Шкловский и сам не избежал его воздействия. Он тоже буквально раздроблен, перекручен и расчленен детально описанным взрывом [Шкловский 1923а: 188]. Тело его не только выглядело странно до неузнаваемости; оно было в буквальном смысле прострелено инородными телами – кусочками шрапнели, которые он еще несколько месяцев извлекал из белья. «Сентиментальное путешествие» – это сцена взрыва, данная крупным планом. Неоднократно Шкловский в нем использует взрыв как метафору для революции: «Я не видал Октября, я не видал взрыва, если был взрыв» [Шкловский 1923а: 188]. Через пару страниц он подавляет свои сомнения и возвращается к метафоре взрыва: «Если вы не верите, что революция была, то пойдите и вложите руку в рану. Она широка, столб пробит трехдюймовым снарядом» [Шкловский 1923а: 200]. Будучи книгой воспоминаний, «Сентиментальное путешествие» отражает воздействие большого взрыва – революции и Гражданской войны – не только на ландшафт и на людей, но и в первую очередь на автора.

Завершенные в Берлине, куда Шкловский вынужден был бежать, в 1922–1923 годах, эти мемуары описывают его суматошный маршрут через несколько стран, разоренных войной и революцией. Толчком к последнему этапу «сентиментального путешествия» Шкловского послужила большевистская тайная полиция, ЧК, так как бежал он из Петрограда, опасаясь ареста вместе с другими заметными членами партии социалистов-революционеров. В качестве эсера Шкловский примкнул к подпольной организации, планирующей возродить разогнанное большевиками Учредительное собрание [Sheldon 1970:13][216]. В «Сентиментальном путешествии» автор неоднократно напоминает о своей драматичной вовлеченности в политику Так, он с гордостью вспоминает шок, испытанный его конкурентом, критиком-марксистом, увидевшим его в гуще уличного боя Гражданской войны. В книге он с наслаждением воспроизводит этот шок, перекладывая его на читателя. Как он далек от шаблонного образа аполитичного критика-формалиста – сначала командир броневика, затем разыскиваемый беглец! Мы видим, как он, постоянно выслеживаемый ЧК, едва избегает ареста, спрыгивая с поездов и скрывая свою личность при помощи многочисленных поддельных паспортов. Раздробление личности, впервые пережитое во время взрыва, становится лейтмотивом его воспоминаний: «Жизнь течет обрывистыми кусками, принадлежащими разным системам. Один только наш костюм, не тело, соединяет разрозненные миги жизни» [Шкловский 1923а: 259]. В ходе своих странствий Шкловский теряет даже эту последнюю оболочку – свою одежду. То ли ее крадут, то ли он сбрасывает ее с себя в более или менее успешных попытках маскировки.

Самоостраннение и самоустранение

Пытаясь выжить, Шкловский немало поэкспериментировал над созданием собственного образа, примеривая маски и бесконечно меняя камуфляж. Иногда опыты проходили неудачно. Стараясь стать незаметным, он как-то покрасил волосы в лиловый цвет и оделся так, что прямо «просился на арест»: «Одет я был нелепо. В непромокаемый плащ, в матросскую рубашку и красноармейскую шапку» [Шкловский 1923а: 215]. Когда его все-таки арестовали, спас его литературный талант: «Меня отпустили. Я профессиональный рассказчик» [Шкловский 1923а: 198]. Эта мешанина из поддельных личностей наполовину художественна, наполовину криминальна. Она основана на уроках, извлеченных из революционного остраннения – фрагментации личности, странности и пластичности – позволяет обернуть их себе на пользу. Шкловский принял революционное остраннение самого себя и пошел дальше к добровольному, контролируемому и творческому самоустранению. Придумав этот новый вид самоотчуждения, он использовал свой литературный дар для политических целей.

Такое гибридное самоотчуждение обеспечило ему спасение и даже радость озорства. Но Шкловский, однако, открыто отрекается от него в «Сентиментальном путешествии»:

Я по паспорту был техник, меня спрашивали по специальности, например название частей станков. Я их тогда знал. Держался очень уверенно. Хорошо потерять себя. Забыть свою фамилию, выпасть из своих привычек. Придумать какого-нибудь человека и считать себя им. Если бы не письменный стол, не работа, я никогда не стал бы снова Виктором Шкловским. Писал книгу «Сюжет как явление стиля» [Шкловский 1923а: 212].

Вынужденный образ беглеца часто сводится к камуфляжу, и мемуары Шкловского пронизаны его близостью к полному самоустранению. Вскоре после того, как его отпустили с допроса в ЧК, Шкловский проверил свой поддельный паспорт и обнаружил вдруг, что техник, на чье имя он выдан, уже какое-то время мертв. Он решительно покончил с этим сюжетом, вернувшись к своей писательской идентичности, которую представил в книге последним убежищем находящейся под угрозой личности. Но едва ли это можно назвать счастливым концом опытов Шкловского по революционному остраннению, ибо, несмотря на его решимость вновь стать литературным критиком Виктором Шкловским, трудно представить себе большую разницу, чем между автором-бунтарем «Искусства как приема» и рассказчиком из «Сентиментального путешествия». Первый, теоретик и практик остраннения, самоуверенно ставит весь мир под ниспровергающий устои вопрос. Второй предпочитает комментированию окружающей действительности самопрезентацию. Он задает тон своим воспоминаниям, объявив: «…я не хочу быть критиком событий, я хочу дать только немного материала для критика. Я рассказываю о событиях и приготовляю из себя для потомства препарат» [Шкловский 1923а: 34]. «Сентиментальное путешествие» учит нас не тому, «как сделан Дон Кихот», а, скорее, тому, как сделан Виктор Шкловский[217].

Первое допущение – Виктор Шкловский не сделал себя сам:

Причины, двигавшие мною, были вне меня. Причины, двигавшие другими, были вне их. Я – только падающий камень. Камень, который падает и может в то же время зажечь фонарь, чтобы наблюдать свой путь [Шкловский 1923а: 187].

Я ушел в сторону, но все, организующее человека, лежит вне его самого. Он сам место пересечения сил [Шкловский 1923а: 266].

В «Искусстве как приеме» «делать камень каменным» – запоминающийся пример, которым Шкловский иллюстрирует остраннение предмета. А здесь сам Шкловский превращен в камень; другими словами, теоретик остраннения стал его объектом. Притом что у этой личности/камня нет свободы воли, писательство, кажется, позволяет сохранить последний ее оплот – возможность описывать падение, которое «личность» не в силах остановить, или право сбиться с его курса. Однако образ камня, который может зажечь фонарь или наблюдать собственное падение, до боли неправдоподобен. Эта же черта проявляется в другом образе, описывающем эффект, произведенный революцией на жителей Петрограда, вполне соотносимый и с самим автором «Сентиментального путешествия»: «человек, у которого взрывом вырвало внутренности, а он еще разговаривает» [Шкловский 1923а: 188]. Образы эти рисуют героя автобиографии Шкловского странно обескураживающим. И не потому, что, как часто обвиняла формалистов марксистская критика, он прячется за своими приемами и тщательно сконструированными личинами[218]. Даже упиваясь изобретательностью своей маскировки, на деле Шкловский раскрывает все тайны собственных фальшивых личностей. В «Сентиментальном путешествии» он одну за другой снимает маски, отказывается от поддельных паспортов и подписывается собственным именем. Эти мемуары Шкловского, они же путевые заметки и коллекция метких выражений, также вызывают в памяти показания в суде.

Показания и автобиография: остранняющая встреча

Во вступлении к английскому изданию «Сентиментального путешествия» Сидни Монас кратко предположил, что «Шкловский пишет о войне так, как будто он готовит речь перед воображаемым революционным трибуналом, оправдываясь ввиду возможных обвинений в шовинизме». Монас не развивает эту мысль, полагая «другое дело», которое Шкловский также готовит – «комплексный анализ для потомства» – «более интересным» [Monas 1970: XXXVII]. Здесь можно возразить. Если апелляция к потомкам свойственна мемуарной литературе всех времен, то обращение к большевистскому трибуналу отличает автобиографическую прозу Шкловского. Он сам неоднократно писал о возможном суде как побудительном мотиве для написания книги. «И это все потому, что я не могу забыть про суд, про тот суд, который завтра начнется в Москве. <…> И с осколками своей жизни стою я сейчас перед связным сознанием коммунистов» [Шкловский 1923а: 260]. Тут он ссылается на печально известный процесс по делу эсеров, проходивший летом 1922 года, когда он писал в Берлине «Сентиментальное путешествие». Десять мужчин и две женщины из числа обвиняемых на этом процессе получили смертный приговор, замененный впоследствии под давлением международного социалистического движения пожизненным тюремным заключением [Кассидэй 2021: 80–81]. Шкловский по понятным причинам принимает этот процесс близко к сердцу – упоминание в обличающем партию эсеров памфлете вынудило его бежать за границу, еле скрывшись от драконовского приговора трибунала [Monas 1970: XXIX].

С учетом исторического контекста сочинений Шкловского, неудивительно, что судебные показания становятся моделью для автобиографической прозы. Не зря свидетель другого известного процесса 1920-х годов, по Шахтинскому делу, во многом повторившего процесс эсеров, заметил преобладание автобиографических деталей в показаниях: «Выработался такой шаблон. Каждый из обвиняемых… начинает свои показания с автобиографической справки»[219]. Как было показано в первой главе, допросы и показания в суде отличала приверженность (автобиографической модели. В результате автобиография становится обычным началом любого полицейского допроса, вроде тех, которым подвергали Шкловского[220]: «Иногда меня вызывали в местную Чека, которая чуть ли не ежедневно проверяла всех приезжих. Спрашивали по пунктам: кто вы такой, чем занимались до войны, во время войны, с февраля до октября и так дальше» [Шкловский 1923а: 212].

Использование автобиографических сведений в качестве свидетельства в свою защиту на суде не является новинкой. Оно ведь восходит еще к несколько нарочитому определению жанра, данному на первой странице «Исповеди» Руссо: «Пусть трубный глас Страшного суда раздастся когда угодно, – я предстану пред Верховным судией с этой книгой в руках» [Руссо 1901: 67]. Но если Руссо выносил свою автобиографию на суд Божий, то множество советских граждан несли свои на рассмотрение следователям. Рассказ о себе в таких специфических условиях и для такой специфической аудитории неизбежно сказывался на сути повествования. Что касается «проблемы признания в судебно-следственном деле», «роль другого… в плане философии языка», как емко сформулировал в 1930-х годах М. М. Бахтин, является определяющей для конечного текста [Бахтин 1975:162]. Это резкое вмешательство показаний в автобиографический текст – словно мелкие кусочки шрапнели, извлеченные Шкловским из нижнего белья и напоминавшие ему о собственном, буквальном остраннении. Введенное Луи Альтюссером понятие «интерпелляции» кажется особенно подходящим для описания этих вынужденно созданных автобиографий^11. Эти тексты не столько отражали субъекта, уже заведомо присутствовавшего в них, сколько интерпеллировали его в реальность[221][222]. Однако, несмотря на то что допрашиваемые подозреваемые не могли свободно выражать себя и скорее их определяла интерпелляция, у них все же оставалось пространство для манипуляций собственным образом. Придуманные Шкловским факты биографии, которые сочинялись для ответа на вопросы следователей, предлагают конкретный тому пример.

Шкловский пользовался своим искусством для сочинения показаний, а показаниями пользовался как образцом в написании мемуаров. Эта смесь жанров тревожит и поднимает вопрос наличия четкой границы между эстетикой и политикой, а также между диверсией и капитуляцией. Это свидетельство силы и обаяния, которыми обладали новые советские жанры в восприятии Шкловского, раз и после окончания допроса он избирает показания в качестве модели для написания книги воспоминаний. В то же время использование этого жанра вне рамок узкого контекста дало ему определенную свободу – ирония, парадокс и каламбур будто подрывают жанр изнутри. Подобным образом, как напоминает нам Джули Кассидэй, судебные показания 1920-х годов отличались от точно запротоколированных самообличительных признаний печально известных сталинских показательных процессов[223]. Примечательно, что обвиняемые во время процесса эсеров 1922 года не сознавались в предполагаемых преступлениях, а, напротив, «могли использовать суд в качестве плацдарма для осуждения советских эксцессов и для проповеди собственной формы социализма» [Кассидэй 2021: 86]. Таким образом, использование Шкловским жанра показаний является далеко не единичным актом капитуляции.

Такое остраняющее присутствие советских официальных жанров в интимном жанре автобиографии впервые обнаруживается в «Сентиментальном путешествии», но не сводится лишь к нему. Написанные вскоре после этого два других автобиографических текста Шкловского – «Zoo, или Письма не о любви» (1923) и «Третья фабрика» (1926) – отличаются тем же переплетением несочетаемых личного и общественного, литературного и политического. На первый взгляд кажется, «Zoo» избавлен от присутствия зловещей тени представляющего государство читателя. Книга в начале представляется подборкой личной переписки с Эльзой Триоле – эмигранткой, в которую автор был влюблен в пору изгнания в Берлине. Сюрприз автор преподносит в конце книги, когда адресатом вместо возлюбленной оказывается Всероссийский центральный исполнительный комитет, у которого он просит позволения вернуться в Россию [Шкловский 1966]. Эпистолярный стиль Шкловского заметно не меняется, он остается насмешливым, откровенным и искренним, пока автор раскрывает новым читателям сердце, изливая боль изгнания и тайны своей любви. Его неестественно интимные письма правительству отрицают как стандартное самоостраннение, характерное для официальной саморепрезентации, так и обычную дистанцию от власти. В таком виде они принимают парадоксальную форму искренней исповеди на бланке правительственного документа.

Если «Zoo» начинается как собрание любовных писем, а заканчивается обращением к властям, то «Третья фабрика» начинается как капитуляция перед советским режимом, но заканчивается нежданной диверсией.

Потом я написал «Третью фабрику», книжку для меня совершенно непонятную. Я хотел в ней капитулироваться перед временем, причем капитулироваться, переведя свои войска на другую сторону. Признать современность. Очевидно, у меня оказался не такой голос. Или материал деревни и материал личной неустроенности в жизни, включенный в книгу, вылез, оказался поставлен не так, как я его хотел поставить, и на книжку обиделись. Книжки пишутся вообще не для того, чтобы они нравились, и книжки не только пишутся, но происходят, случаются. Книги уводят автора от намерения. Пишу не оправдываясь, а передаю факт [Шкловский 1990: 382].

Здесь Шкловский приписывает главное противоречие между задуманной автобиографией и тем, какой она в итоге получилась, разнонаправленному воздействию двух внешних сил – «времени» и литературного процесса, благодаря которому книги «случаются». Ричард Шелдон назвал его революционной чертой стиля Шкловского [Sheldon 1977: XX]. Однако, по словам самого Шкловского, оно, скорее, не сознательная диверсия, а следствие противоречивого внешнего воздействия на индивида. Такой детерминизм можно принять за капитуляцию. Но все же внимательный анализ исторической обстановки отметает столь примитивный вывод. Игал Халфин показывает в своей работе, что противостояние детерминистского и волюнтаристского взглядов определяло советский автобиографический дискурс 1920-1930-х годов [Halfin 2003:236]. В начале 1920-х детерминистская позиция бихевиоризма заключалась в том, что «если человек и знал, какие силы воздействуют на него, то едва ли мог ими управлять» [Halfin 2003: 162]. Такой подход, столь близкий сформулированному Шкловским пониманию себя как «места пересечения сил», в конце 1920-х годов уступил место волюнтаристской доктрине, согласно которой «человека призывали стать хозяином, субъектом истории, а не ее объектом» [Halfin 2003: 180]. В начале 1930-х эта вера в пластичность человеческой природы была доведена до крайности, «мужчины и женщины страны Советов должны были подвергнуть себя перековке» [Halfin 2003: 231]. В то время как среди элиты насильственно насаждался волюнтаристский взгляд на человеческое «я», согласно которому детерминизм объявлялся нападками на идею революции и нового человека, подход Шкловского становился все более детерминистским. В «Сентиментальном путешествии» он выражает неверие в большевистскую перековку людей:

Ведь большевики имеют веру в чудо.

Они делают чудеса, но чудеса плохо делаются.

Вы помните, как в сказке черт перековывал старого на молодого: сперва сжигает человека, а потом восстанавливает его помолодевшим [Шкловский 1923а: 198].

То, как именно Шкловский критиковал святая святых советской утопии – перековку, создание новых советских людей из прежних, только подливало масла в огонь: ведь коммунистический проект описывался им языком религиозной притчи. Однако взгляд на личность, не совпадающий с ортодоксально советским, также поднимает вопрос о возможности сотрудничества и, соответственно, о подрывной деятельности.

В «Третьей фабрике» этот детерминистский взгляд доведен до предела, поскольку Шкловский начинает говорить «голосом полуфабриката» [Шкловский 1926: 39]. Он делит свою жизнь на три периода, объединенных лейтмотивом фабрик, обрабатывавших его в течение жизни: «Первой фабрикой для меня была семья и школа. Вторая “Опояз” [формалистическая группировка, к которой принадлежал Шкловский]. И третья [кинематографическая фабрика “Госкино”, где он в тот момент работал] обрабатывает меня сейчас» [Шкловский 1926:16]. Изображение Шкловским себя как «полуфабриката» неизбежно вызывает в памяти марксистское понятие отчуждения. Марксизм подразумевает отчуждение рабочих от орудий их труда, а Шкловский показывает, что в СССР эта проблема решалась превращением самой личности в отчужденный конечный продукт. В «Товарном фетишизме» Маркс представлял, как товары дерзко хвалятся своей «натуральной» меновой стоимостью [Маркс 1952: 77]. Товар у Шкловского, или же сам Шкловский как товар, свидетельствует о собственном отчуждении, о том, как неестественно он себя ощущает. Этот пугающий образ себя как «полуфабриката» – итог долгого процесса самоостраннения. Если революционное остраннение драматически взрывало «я», то такое будничное «деформировало материал» не так быстро, хоть и безжалостно.

Теоретические и автобиографические произведения Шкловского проливают особенный свет на эти другие «виды остраннения». Автор, однако, редко предлагает решения, кроме краткого изложения истории своих допросов в «Сентиментальном путешествии». Тут его ответ – самоостраннение, полукриминальная, полухудожественная смесь выдуманных личностей и биографий, обеспечивших ему спасение. Хоть оно и было публично отвергнуто, когда беглец решил снова стать критиком Виктором Шкловским, это самоостраннение позднее трансформировалось в мощное искусство выживания в произведениях Николае Штайнхардта и Иосифа Бродского.

«Вот он, сюрреализм»: остраннение в комнате допросов

Для румын имя Николае Штайнхардта ассоциируется с легендарным поколением интеллектуалов, в число которых входили Эмиль Чоран, Дину Пилат, Эжен Ионеску, Мирча Элиаде, Константин Нойка и Петре Цуця, сформировавшие культурную жизнь страны в промежутке между двумя мировыми войнами. Этой небольшой группе ставят в заслугу беспрецедентный расцвет бурной интеллектуальной жизни, но критикуют ее за правоэкстремистские настроения. Кто-то из ее участников предпочел эмигрировать – их имена широко известны за границей, а другие остались, продолжая писать в стол или для узкого круга друзей. В 1960 году больше двадцати человек из оставшихся предстали перед судом и получили тюремные сроки от шести до двадцати пяти лет, в том числе за чтение и распространение книг своих приятелей-эмигрантов [Tanase 2003:371–372][224]. Штайнхардт, один из обвиняемых этого показательного процесса над интеллектуалами, был осужден прежде всего за то, что отказался свидетельствовать против друзей.

Тюремный опыт Штайнхардта стал темой его главной книги, «Дневник счастья», – удивительной экспериментальной мемуарной прозы, вызвавшей резонанс за десятилетия до своей публикации. Объемное досье Секуритате на Штайнхардта привычно рассказывает об этом во всех подробностях[225]. В 1972 году, когда Штайнхардт работал над рукописью, тайная полиция установила за ним постоянную слежку. Поставив его квартиру на прослушку, они писали все подряд с завтрака до ужина, но продолжительное время расшифровщик мог слышать только «скрип пишущей ручки». Двое агентов, быстро заинтересовавшиеся этим процессом, проникли в квартиру Штайнхардта, ознакомились с рукописью «Дневника счастья» и сфотографировали ее, обеспечив приятное чтение своему начальству. Убедив себя в антиправительственном посыле книги, полиция сфабриковала анонимный донос, где Штайнхардт обвинялся в гомосексуализме и хранении иностранной валюты, и использовала его как основание для обыска квартиры[226]. В ходе этого обыска 14 декабря 1972 года они «как бы случайно» нашли и изъяли рукопись [Tanase 2003:281–282]. Под давлением Союза писателей в 1975 году рукопись вернули, но вновь конфисковали в 1984 году. В конце 1980-х годов радио «Свободная Европа» передавало отрывки из «Дневника счастья», которые люди слушали, несмотря на запреты власти и на помехи, словно усиливавшиеся, когда передавали самое интересное. Вскоре, в марте 1989 года, Штайнхардт скончался – всего за несколько месяцев до революционных событий, сделавших наконец возможной публикацию его рукописи. В 1991 году, когда уже начали забываться многочасовые очереди за дефицитными продуктами вроде хлеба, молока или бананов, я радостно встроилась в такую, чей хвост обвивался вокруг главного книжного моего родного города. Я впервые видела ликующую очередь. Давали «Дневник счастья».

Книга Штайнхардта начинается обыденным, казалось бы, диалогом неизвестных. Вскоре выясняется, что этот разговор – не что иное, как допрос Штайнхардта, а один из собеседников – его близкая подруга, как выяснилось, сотрудничающая с тайной полицией. Но на первой странице все это скрыто от читателя; ни комната допросов, ни арест не упоминаются, так что текст с ходу сбивает нас с толку. Дезориентация читателя оказывается намеренной, словно копирующей замешательство автора, обнаружившего себя в «нереальном и искусном, тщательно измышленном антураже».

Я смотрю на нее [подругу, оказавшуюся осведомительницей] – это она, но словно во сне, она делает неожиданные вещи, говорит иначе [altfel], и, вместе с ней, мир тоже стал иным [alta], сюрреалистичным. Видите, вот он, сюрреализм – вещи, те же самые вещи, имеют другой порядок, другое завершение. Значит, и это возможно. Теперь, да, чайник – это еще и женщина, печка – это слон… Макс Эрнст, Дали, Дюшан… Но еще «Крик» Мунка, мне хочется кричать, проснуться от кошмара, вернуться на нашу старую Землю, добрую и кроткую, где, послушные, вещи являются тем, чем мы знаем, и соответствуют значениям, которые мы всегда им придавали… Я хочу выбраться из этого тревожащего города кисти Дельво, из этого поля Танги с отрубленными конечностями, мягкими и соединенными странным образом, иначе, чем мы привыкли. Домой, на Землю. <…> Это не может быть Земля. Это не она [Steinhardt 1997: 12] (Курсив авторский).

Неожиданное восклицание Штайнхардта – «вот он, сюрреализм» по отношению к комнате допроса – может удивить читателей, знакомых с классическим трудом Джона Бендера об истоках современной пенитенциарной системы «Воображая тюрьму». Проведенный Бендером тщательный анализ зарождения современного исправительного учреждения в XVIII веке можно было бы резюмировать фразой «вот он, реализм». И действительно, Бендер показывает, как современная европейская тюрьма создавалась благодаря предпосылкам реалистического романа, в особенности его убежденности в способности человеческой натуры меняться. Таким образом, интерес реализма к влиянию среды на эволюцию характера воплотился в акценте, который современная пенитенциарная система делает на психологию и преобразование заключенного в тщательно продуманных тюремных условиях. Бендер полагает, что, как и реалистический роман, силившийся спрятать свою литературность и выглядеть самой реальностью, новая тюремная система пытается утвердиться, выдавая себя за естественный порядок вещей [Bender 1987: 210][227]. Бендер стремится противостоять этой попытке современной тюрьмы доказать свою естественность и необходимость, рассматривая ее возникновение в историческом контексте и обнаруживая ее корни в реалистической литературе. И ему требуется немало проницательности, чтобы обнажить эти корни – он планомерно расшатывает осевшие глубоко в сознании общие места и тщательно выстраивает аргументы. Для сравнения, восклицание Штайнхардта «Вот он, сюрреализм!» спонтанно, в то время как литературные приемы выстраивания его дела демонстративно обнажены. Различия налицо: если реалистическая эстетика системы наказаний периода раннего модерна стремилась к ассимиляции, то сюрреалистическая эстетика допроса Штайнхардта послевоенного времени – к остраннению.

Действительно, то, как Штайнхардт соединяет в своем тексте допрос с сюрреализмом («Вот он, сюрреализм!»), напоминает о ремарке Шкловского, что во времена революции «жизнь стала искусством». Как эрудированный литературный критик Штайнхардт выбирает для описания комнаты допроса конкретный стиль – сюрреализм. Для Штайнхардта он в первую очередь определяется отличием от привычного мира обыденности, которое им настойчиво подчеркивается повторами и выделением курсивом. Этот сюрреализм допроса основан на расхождении между «вещами» и «значениями, которые мы всегда им придавали». По мнению Р. О. Якобсона, то, что «знак неидентичен референту», является основой остраннения, поскольку иначе «связь между знаком и объектом становится автоматической и ощутимость реальности пропадает начисто»[228]. Согласно Эрлиху, даже притом, что французские сюрреалисты не были знакомы с работами Шкловского, а он – с их творчеством, в их особом понимании художественного остраннения было «разительное сходство», вплоть до «поразительного сходства формулировок» [Эрлих 1996: 177–178]. И действительно, сюрреализмом комнату допросов в глазах Штайнхардта наделяет именно ее умение изображать мир в абсолютно другом свете и изменять его нормальное восприятие, или, на идиолекте Шкловского, остраннить. Описание Штайнхардтом допроса посредством французских сюрреалистов отсылает к остраннению Шкловского.

Как и Шкловский, Штайнхардт вскоре понимает, что существуют также ключевые различия между художественным – в данном случае сюрреалистическим – остраннением и остраннением полицейским. Экскурс в литературу остранняет читателя, предлагая иные точки зрения на мир, так что по возвращении человек находит камень более каменным, а жену – более любимой. Полицейское же остраннение предлагает поездку в один конец в радикально иной мир без возможности вернуться. Неважно, насколько хочет Штайнхардт выбраться из сюрреалистической обстановки допросной – у него нет выхода: мир повседневной реальности стал таким же недоступным, как эскапистская фантазия. Он вскоре понимает, что напоминает не столько читателя сюрреалистического произведения, который может войти в сюрреалистический текст и выйти из него по желанию, просто открыв или закрыв книгу, сколько персонажа книги, где экспериментируют с лишением героев жизни:

…теперь для меня все едино, все серое и одинаковое. Я вхожу в мир нового романа и литературы без героя… где «Я» исчезает в однообразной толпе. Личность (что это?) фрагментирована, просеяна до крупинки. Что бы я ни делал, я пропал. Вы пропали, вы пропали [Steinhardt 1997: 13] (Курсив авторский).

Первоначальное прочтение сцены в комнате допроса в сюрреалистическом ключе вращалось вокруг одного главного слова, выделенного Штайнхардтом, – «иной». В повторном прочтении ключевые слова – «такой же», «однообразный». Этот поворот отражает суть различия между художественным остраннением и остраннением полицейского допроса. И то и другое разрывает предметы со значениями, обычно им присущими, и помещает их в «другой порядок». Но, в отличие от текста сюрреалистического, «другой порядок» допроса, как вскоре обнаруживается, насильственно закрывает своему пленнику доступ к любому иному порядку вещей. Таким образом, он отменяет саму возможность вариации, что сводит все к гнетущей, неразличимой одинаковости. Чайник не просто похож на женщину, «чайник – это женщина». Лицо его подруги не просто похоже на лицо осведомительницы, это и есть лицо осведомительницы.

Не только знакомые предметы вроде чайника и печки, оторванные от привычных ассоциаций с домом, «имеют другое назначение» в комнате для допросов [Steinhardt 1997: 12]. Прежде всего, «я» жестоко вырвано из мира, каким оно его знает, и помещено в «этот другой порядок», где главные элементы самоидентификации – «еврей, интеллектуал, горожанин» – принимают новое значение – врага [Steinhardt 1997: 17]. Определяющая черта остраннения допроса состоит в том, что его объект – это личность par excellence. Как мы знаем, это верно и касательно революционного остраннения, описанного Шкловском в «Сентиментальном путешествии», – там кульминацией остраннения стали взрывы, уничтожившие автора и других солдат, а затем нелепый коллаж из частей тел на неизвестном поле битвы. Описание Штайнхардтом «этого поля Танги с отрубленными конечностями, мягкими и соединенными странным образом, иначе, чем мы привыкли», отображает то же радикальное остраннение человеческого тела в пугающе схожих образах.

Есть, однако, и существенные различия. В описании Шкловского остраннение – побочное следствие жестокости революции и Гражданской войны. Остраннение Штайнхардта тщательно организовано проводящими допрос следователями. Это не случайный взрыв, а, скорее, продолжительный процесс с целью расколоть подозреваемого, соединяющий в себе продуманную комбинацию физических пыток и психологического давления. Штайнхардт полагает, что остранняющий сюрреалистический антураж создается допрашивающими намеренно: «О, вы [следователи] хотите, чтобы я позволил окутать себя магией полусна, дурманящим дымом сюрреалистической сценографии» [Stein-hardt 1997: 15]. Для Штайнхардта представление следователей, разумеется, устраивается не ради самого искусства, у него есть четкая задача: «…все в этой нереальной, искусной, старательно собранной декорации ведет меня к тому, чтобы искать убежище в смятении и затеряться [sa та pierd] в дымке» [Steinhardt 1997: 12]. Обычные значения румынского глагола та pierd — «я теряюсь» и «я теряю контроль», а буквальное значение – «теряю себя». Штайнхардт играет на этой двусмысленности, показывая, как аккуратно навязанное чувство дезориентации в пространстве ведет к психологическому разладу и, наконец, к признанию, равносильному самоуничтожению: «Я теряюсь в дыму смятения, блуждаю в забывчивости, позволяю себе молиться сладкому беспамятству исчезновения, а затем я признаюсь, я признаюсь. <…> Неважно, что я делаю, я пропал» [Steinhardt 1997: 13].

Прочтение Штайнхардтом комнаты допроса как искусно остранненных сюрреалистических декораций, призванных разрушить его связи с внешним миром, вызвать смятение и в конце концов вырвать признание, это вряд ли гипертрофированное описание литературным критиком своего тюремного опыта, да и верно оно не только для Восточной Европы. «Руководство по допросам контрразведки КУ Б АРК» было написано в 1963 году и использовалось в качестве основного пособия ЦРУ по проведению допросов вплоть до 1983 года, когда было пересмотрено и переименовано в «Руководство по обучению эксплуатации человеческих ресурсов» [Manual 1983][229]. «Руководство КУБАРК» предоставляет следователям перечень принципов и техник допроса, а также общую схему действий, которую можно адаптировать к тому или иному профилю допрашиваемого. Согласно этому документу, первая цель допроса – отрезать подозреваемого от внешнего мира. Мало того, что арест и помещение под стражу и так вырывают его из привычного окружения, – «КУБАРК» предлагает дополнительные методы для усиления переживания изоляции: так, при аресте следует немедленно забирать одежду подозреваемого и заменять ее новой, предпочтительно не подходящей по размеру.

Суть [этого] в том, что осознание своей идентичности базируется на стабильности окружения, привычек, внешности, действий, отношений с окружающими и т. д. Заключение позволяет следователю отсечь эти связи и бросить допрашиваемого полагаться на одни только собственные внутренние ресурсы [KUBARK 1963: 86].

Руководство рекомендует усиливать это чувство оторванности в ходе допроса: «…в комнате не должно быть телефона… это видимая связь с внешним миром, его наличие заставляет подозреваемого меньше чувствовать отрезанность от мира и ощущать больше сил к сопротивлению» [KUBARK 1963: 46]. Также там говорится, что ощущение изолированности можно усилить правильно организованным одиночным заключением и «депривацией сенсорных стимулов», что постепенно приведет к тревоге, невыносимому напряжению, смятению, «видениям, галлюцинациям и другим патологическим эффектам» [KUBARK 1963: 89].

Эти методики призваны «усилить у подозреваемого чувство оторванности от привычного и внушающего чувство уверенности и усилить ощущение погружения в незнакомое» [KUBARK 1963: 86] (Курсив мой. – К. В.). В руководстве утверждается, что ведущий допрос следователь должен не только «сделать мир подозреваемого [среду допроса] непохожим на привычный для него мир, но сделать его странным сам по себе» [KUBARK 1963: 53] (Курсив мой. – К. В.). В нем делается предупреждение, что «мало толку в замене одной рутины [свободного человека] другой рутиной [заключенного] [KUBARK 1963: 86]. Новый мир допроса характеризуют «постоянное разрушение привычных паттернов», постоянная смена привычной «обыденности» и «рутины» [KUBARK 1963: 87]. Описание ключевой методики, призванной «погрузить подозреваемого в странное», заслуживает подробной цитаты:

Цель «Алисы в Стране чудес», или техники запутывания, состоит в нарушении планов и предопределенных реакций допрашиваемого. Он привык к миру осмысленному, по крайней мере для него, миру последовательному и логичному, миру предсказуемому. Он держится за этот мир, чтобы сохранить свою идентичность и силу сопротивляться.

Техника запутывания создана не только для того, чтобы уничтожить знакомое, но и для замены его странным. <…> Высота, тон и громкость голоса следователя не соотносятся с важностью вопросов. <…> В этой странной атмосфере субъект обнаруживает, что тот паттерн речи и мышления, который он привык считать нормальным, заменен пугающей бессмысленностью [KUBARK 1963:76] (Курсив мой. – К. В.).

Подвергнутый этой методике допроса, подозреваемый может чувствовать, как Штайнхардт, что оказался внутри странного текста. Название «Алиса в Стране чудес» показывает, что впечатление это старательно навязывается, оно также определяет и уточняет позицию допрашиваемого. Падение Алисы под землю делает ее непосредственной свидетельницей абсурдного допроса и суда. В отличие от читателя литературы сюрреализма, Алиса над своим пребыванием в Стране чудес почти не властна: она не может попасть туда и выбраться оттуда по своему желанию. «Алиса в Стране чудес» – только одна из техник допроса, направленных на «уничтожение знакомого» и создание «странной атмосферы». «КУБАРК» предлагает для этого целый набор методик, перечисленных уже в следующей версии руководства: непрерывная манипуляция временем, использование отстающих и спешащих часов, кормление в неожиданное время, нарушение режимов сна и дезориентация относительно времени суток [Manual 1983: L-17].

Как таковое остраннение или сознательное замещение «знакомого» «странным» оказывается ключевой техникой допроса:

Эффективность большинства ненасильственных методик определяется их нервирующим эффектом. Ситуация допроса сама по себе вызывает беспокойство у большинства людей, оказывающихся в ней впервые. Цель – усилить этот эффект, радикально разорвать привычные эмоциональные и психологические связи субъекта. Когда она достигается, сопротивление серьезно ослаблено. Существует промежуток – который может быть ничтожно мал – как бы замирания, род психологического шока или паралича. Он вызывается травматическим или субтравматическим опытом, как бы взрывающим знакомый субъекту мир и образ его самого в этом мире. Опытные дознаватели сразу же видят этот эффект и знают, что в этот момент источник куда более внушаем, гораздо более склонен к уступкам, чем до пережитого шока [KUBARK 1963: 66].

Этот взрыв – кульминационный момент, к достижению которого сводятся все рекомендуемые техники. Наконец дойдя до его описания, прежде сухое, формальное повествование становится нервным: отделенные тире придаточные предложения прерывают привычно ровный синтаксис. Не в состоянии подобрать точное слово, автор прибегает к приблизительным сравнениям («род психологического шока или паралича») и образному языку («как бы взрывающим»). Описание кульминационного момента взрыва привычного мира субъекта и «образа его самого» становится проверкой стиля «КУБАРКа» на прочность – приняв вызов, автор руководства неоднократно возвращается к этому моменту, растягивая момент «ломки подозреваемого», так драматично спрессованный в метафоре взрыва [KUBARK 1963: 66]. Так, мы узнаем, что «способность к сопротивлению снижается дезориентацией» и путаницей, вызванной обрывом связей подозреваемого с его окружением и погружением его в странную среду [KUBARK 1963: 50]. В результате субъект приходит в состояние «внушаемости» и даже «потери автономии», когда он склонен пойти на уступки требованиям следователя [KUBARK 1963:85,40]. Всего этого, как поясняет «КУБАРК», можно достигнуть с помощью вышеописанных «ненасильственных техник».

Ненасильственное ведение допроса не подразумевает отсутствия давления. Напротив, целью является создание максимального давления внутри допрашиваемого. Его сопротивление истощается, его желание сдаться укрепляется, и наконец он побеждает сам себя [KUBARK 1963: 52].

Описание Штайнхардтом собственного допроса зловещим образом следует ключевым пунктам этого сценария, от физической и психологической дезориентации до самого самоуничтожения. В кратком изложении этого пути его навязчивое mapierd («я потерян», «я теряю контроль», «я пропал») в меру возможностей языка выражает момент, когда мир субъекта и его «образ себя самого в этом мире взрываются».

Как отмечается в «КУБАРКе», этими техниками допроса часто пользовались следователи в СССР [KUBARK 1963: 100]. Исследования ЦРУ и Министерства обороны США по советским техникам сходным образом выделяют те же основные этапы сценария допроса: разрыв связей подозреваемого с внешним миром, создание дезориентации и запутывание с целью ослабить сопротивление и привести к признанию [Hinkle, Wolff 1956: 125–130; Hilden 1958: 61–62][230]. Жертвы допросов в СССР часто описывают яркие картины методов допроса НКВД и их воздействия на подозреваемого. В своих мемуарах «Мой век: одиссея польского интеллектуала» А. Ват создал яркую картину остранняющего действия методик изоляции, использовавшихся в штабе НКВД на Лубянке в 1940 году:

Здесь правилом было строгое непрерывное заключение, обрыв связей с внешним миром, миром настоящих реальности и логики, чтобы привести заключенного, путем истощения его ума и моральной деградации, во вселенную, которая является не вымышленной, как обычно полагают, но принципиально другой, управляемой неясными заключенному законами [Ват 2006].

В своем «Архипелаге ГУЛАГ» А. И. Солженицын описывает методы допроса, призванные привести в «смятение» и очень напоминающие «Алису в Стране чудес», то есть технику запутывания [Солженицын 1991,1: 82–83]. Так, метод «психологического контраста» был основан на неожиданной перемене тона следователя и часто подкреплялся «звуковым способом», «световым способом» и искусственной бессонницей, чтобы «мутить разум, подрывать волю», так что «человек перестает быть своим “я”» [Солженицын 1991, 1: 87]. В ответ на это остраннение личности на допросе Солженицын советует заключенному проститься с жизнью, как только он входит на допрос:

Надо на пороге сказать себе: жизнь окончена, немного рано, но ничего не поделаешь. На свободу я не вернусь никогда. Я обречен на гибель – сейчас или несколько позже, но позже будет даже тяжелей, лучше раньше. Имущества у меня больше нет. Близкие умерли для меня – и я для них умер. Тело мое с сегодняшнего дня для меня – бесполезное, чужое тело. Только дух мой и моя совесть остаются мне дороги и важны.

И перед таким арестантом – дрогнет следствие!

Только тот победит, кто от всего отрекся!

Но как обратить свое тело в камень? [Солженицын 1991, 1: 98–99]

(Курсив мой. – К. В.).

Сознательное самоостраннение, имеющее целью превратить свое тело в камень, это естественная реакция на осознание крайней уязвимости тела. Описание допросов Солженицыным известно ужасающе подробным списком физических и психологических пыток, использовавшихся советскими следователями. Идя своим путем от жестокого и ранящего самоостраннения к само-остраннению самозащиты, Солженицын встречает на финише Шкловского. Их тексты завершает одна особенная метафора самоостраннения – тело, обращенное в камень.

Похвала лжи: самоостраннение и перевоспитание

Штайнхардт ссылается на этот параграф из Солженицына в предисловии к «Дневнику счастья», называя его одним из немногих достойных ответов на полицейский допрос [Steinhardt 1997:6]. Однако для описания допроса, открывающего «Дневник», характерен лихорадочный поиск своего собственного решения. Допрос построен вокруг одного кажущегося безобидным вопроса: разбивал ли Штайнхардт стакан на званом обеде. Сначала он не может ответить просто потому, что не помнит, так что следователь услужливо предлагает ответ: сознайтесь, не стоит напрягаться, чтобы вспомнить, что было на самом деле. Вопрос кажется незначительным, а давление на спрашиваемого – огромным, так что есть большое искушение уступить. Однако, как вскоре понимает Штайнхардт, как только он бросит попытки вспомнить факты, «психологически предастся отдыху» и сдастся на милость дознавателя, он уже на пути к огульному признанию, и тогда он «пропал» [Steinhardt 1997: 13].

Усилием памяти и ясного рассудка он устанавливает для себя, что действительно разбил стакан, и рассматривает возможность сказать правду, причем, тут же добавляет он, правду объективную: «Если я признаю, что разбил его, я говорю правду (объективную правду), а коль скоро я говорю правду, я должен идти до конца и признать, что Него высказывался против режима. (Это и есть цель ночной встречи)» [Steinhardt 1997: 12–13] (Курсив автора). Добавление в скобках (объективную правду) отмечает тот самый момент, когда для Штайнхардта вопрос, говорить ли объективную правду, оказывается спорным. Ведь с этого момента правда делится на категории: есть разные ее типы, виды и степени, и вот уже появляется возможность высказать другую правду, не объективную. Для Штайнхардта говорить объективную правду было самым базовым моральным законом внешнего мира. В допросной, однако, эта объективная правда переименовывается в правду факта, которая предстает не только суженной и опрощенной, но и морально скомпрометированной. Ведь следователям не нужно ничего, кроме этой правды факта, точных воспоминаний Штайнхардта об обеде. Оказавшаяся осведомительницей подруга не лжет, но повторяет объективную правду «с точностью памяти компьютера» [Steinhardt 1997: 12]. Проблема в том, что, как только на сцене появляется следователь, эта правда становится объектом экстраполяции, глубоко ее политизирующей и превращающей в доказательство вины. Штайнхардт описывает типичный диалог между дознавателем и подозреваемым: «Вы были в доме Георге Флориана? – Да». Но вместо этого невинного ответа следователь записывает «Да, я признаю, что бывал в конспиративном жилье на улице… номер дома… где вступал в преступные отношения с фашистом Георге Флорианом» [Steinhardt 1997: 169]. Сходным образом объективно правдивые ответы Штайнхардта – да, он разбил стакан – будут приравнены по пристрастной логике дознавателя к обличающему свидетельству против его друга Него: разбитый стакан послужит доказательством напряженной обстановки во время обеда, так как Него высказывался против режима.

Поэтому Штайнхардт отказался отвечать на вопрос о разбитом стакане, не соглашаясь ни просто подтвердить версию следователя, ни сказать объективную правду. Вместо этого он находит «третий выход, неожиданный и странный: ложь» [Steinhardt 1997: 14]. Чтобы не обвинить своего друга, он упрямо утверждает, что не может вспомнить эпизода с разбитым стаканом, хотя на самом деле осколки стакана четко отпечатались в его памяти. Эта простая ложь заключает в себе возможность понять и предвидеть логику допрашивающего и составить ответ, который последний сочтет невинным и никого не изобличающим. В то же время от Штайнхардта требуется отречься от своих прежних ценностей, таких как объективная правда, чтобы выразить фундаментальную истину, в которую он верит, – свою и Него невиновность. Это опасный путь, поскольку, как объясняет «КУБАРК», давление на подозреваемого с целью заставить его отречься от своих ценностей – это конечная цель допроса:

По мере того как виды и звуки внешнего мира выцветают, его важность для допрашиваемого также снижается. Мир заменяют допросная, два ее обитателя [подозреваемый и следователь] и меняющиеся отношения между ними. По мере допроса субъект раскрывается или закрывается скорее в соответствии с ценностями мира допроса, чем мира внешнего [KUBARK 1963: 58].

Странное решение Штайнхардта обусловлено отречением от ценностей внешнего мира, но вместо принятия ценностей мира допросной (здесь – безоговорочного признания) он пересматривает свою систему ценностей и предпочитает солгать, чтобы не исполнить желание дознавателя, то есть не обвинить себя и друга. Поступая таким образом, он преодолевает то, что американские психиатры назвали «дополнительной уязвимостью высокоморальных людей» в допросах в советской манере, – «тот факт, что им трудно солгать при любых обстоятельствах» [Hinkle, Wolff 1956:141]. Решение Штайнхардта вызвано возможностью дистанцироваться одновременно от ценностей как внешнего мира, так и мира допросной. Его похвала «странной лжи» очень напоминает знаменитые строки Иосифа Бродского: «Подлинная история вашего сознания начинается с первой лжи. <…>…моя первая ложь была связана с определением моей личности. Недурное начало» [Бродский 2000: 74]. Первая ложь Бродского поразительно напоминает ложь Штайнхардта – он отказывается признать правду о себе, свое еврейство, которое по извращенной логике режима его компрометирует. Эта ложь становится основой освобождающего искусства повседневного остраннения себя и мира. «Изречение Маркса “Бытие определяет сознание” верно лишь до тех пор, пока сознание не овладело искусством отчуждения; далее сознание живет самостоятельно и может как регулировать, так и игнорировать существование» [Бродский 2000: 69].

Первая ложь Штайнхардта также «связана с его идентичностью». Как и Бродский, он придумал эту ложь, когда сама эта идентичность стала основанием для обвинения: «…вас обвиняют не в том, что вы сделали, но скорее в том, кто вы такой» [Steinhardt 1997: 240]. В остранняющем свете допросной он понял, что его прежние ценности, само его существо, обращены против него. Согласно руководству «КУБАРК», такое самоостраннение или потеря автономности ослабляет сопротивление и заставляет подозреваемого признаться и разгласить всю информацию, которой тот обладает. В этот момент допрос может считаться успешно законченным. Но это не относилось к советской системе, где последней стадией допроса было обращение и «перевоспитание» подозреваемого, целью которых должно было стать появление «нового человека» – процесс длительный, часто продолжавшийся и во время заключения[231]. Румынская тайная полиция Секуритате проводила, возможно, самые масштабные и жестокие эксперименты по перевоспитанию. Самым известным и хорошо изученным его центром была тюрьма Питешти, и в ней был разработан подробный, пусть и экстремальный сценарий перевоспитания[232]. Осведомитель, специально подбираемый для того или иного заключенного, помещался с ним в одну камеру, чтобы стать узнику «лучшим другом». Когда цель была достигнута и тот близко узнавал заключенного, то немедленно оборачивался против него. Он придумывал пытки, которые были тем ужаснее, чем более индивидуально подобраны. Например, верующих заставляли есть фекалии и благодарить за «причастие». Эти жестокости были призваны заставить заключенного отринуть все свои прежние ценности. Затем требовалось написать вымышленную автобиографию, составленную из лжи, наговоров на себя и сфабрикованных обвинений в отношении других. Узник считался окончательно перевоспитанным, когда оказывался готов сам стать палачом и подвергать других тем же ужасам. К завершению подобного эксперимента

…обучавшийся будет видеть мир, словно двуликого бога: первое лицо, которое он считал реальным, стало теперь нереальным, второе, фантастическое и уродливое сверх всех возможных представлений, теперь стало настоящим… ложь принята как биологическая необходимость для выживания[233].

Штайнхардту ложь тоже обеспечила выживание. Как и большинство «перевоспитанных» узников, он отказался от прежних ценностей, среди прочего и от объективной истины. Его ложь вобрала в себя травмирующую науку допроса: остраннение от того «я», которое оказалось легко подверженным демонтажу и сборке в соответствии с новой идеологической моделью. Штайнхардт обратил этот урок себе на пользу; отбросив прежнее «я», он не дал «перековать» себя в доносчика. Он солгал о себе, но эта ложь обманывала ожидания следователя, а не следовала им. И вместо того чтобы сочинить себе фиктивную биографию и превратиться в нового коммунистического человека, он взялся за дневник, который задокументировал его превращение в нового человека иного типа – достигнутое им в тюрьме обретение веры.

Писательство, однако, казалось Штайнхардту «рискованным» средством самосозидания, поскольку он считал, что язык осквернен тюрьмой и тоталитаризмом вообще. Поэтому в своих критических работах он обращался к теме «пагубной силы слов, обычно меньше принимаемой во внимание, чем их благотворная сила» [Steinhardt 1991: 61]. Он предваряет свою статью «Все о силе слов» цитатой из Адриана Пэунеску, модного поэта времен Чаушеску, иногда позволявшего себе диссидентские высказывания: «Неважно, что было на самом деле, слова творят из мира все, что хотят». На это Штайнхардт отвечает:

Слова всегда могут замаскировать неприятную или нежелательную действительность или совершить насилие над непричастным. <…> Парадокс странной и непрерывной Победы [слов над реальностью] стал банальностью при тоталитарных и догматических режимах, где упор сделан исключительно на письмо и говорение (как следствие – необходимость в министерстве пропаганды) [Steinhardt 1991: 62] (Курсив мой. – К. В.).

Выразить то, что он считал своим новым «я», в словах всегда было нелегкой задачей; так, после крещения в тюремной камере Штайнхардт восклицает:

…новый, я новый человек… Все, что было старым, прошло, смотрите, все новое… Новое, но неназываемое. Слова, их я не могу найти, кроме банальных, устаревших, тех, что я использую всегда. Я в центре мелового круга из известных слов и из идеалов, изъятых из обыденного пейзажа [Steinhardt 1997: 84].

Ссылаясь здесь напрямую на «Кавказский меловой круг» Брехта, Штайнхардт добавляет свой штрих: перегруженный рутиной меловой круг состоит из слов, а пленник его – человеческое «я». «Пагубная сила» слов коренится в деградации, которую он детально описывает: «Налицо деградация. В начале было Слово, Логос. Людям было дано слово. Слово деградирует до пустой болтовни, превращающейся в автоматическую, а затем в лозунги» [Steinhardt 19975: 51]. Перед лицом этой деградации «контакт с шедеврами искусства успешно разрушает чары и, таким образом, устанавливает прямой контакт с Богом» [Steinhardt 1997: 52]. Описание Штайнхардтом автоматизации мира и способности произведений искусства снять наложенное ею заклятие почти дословно перекликается с описанием художественного остраннения Шкловским. Однако для Штайнхардта автоматизация – не просто рутина, но падение в религиозном смысле и средство политического принуждения; и наоборот, остраняющая сила искусства стала оружием духовным и политическим.

Вернемся к вопросу, который задал Брехту воображаемый трибунал («Теперь скажите нам, господин Брехт, вы действительно всерьез так считаете?»), и узнаем его ответ: «Пришлось в конце концов признать: не совсем всерьез. Я слишком много думаю о художественном, артистическом, о том, что пойдет во благо театру, чтобы быть совсем уж серьезным» [Беньямин 2000: 264]. Его искреннее признание в собственной неискренности в какой-то степени обусловлено тем, что участники этого воображаемого трибунала были любезны. Они обращаются к нему «господин Брехт». Настоящие дознаватели обращались к Штайнхардту куда менее вежливо, так, как он себя никогда не воспринимал, – как к преступнику. Эта их остранняющая форма обращения ставила под вопрос всю его систему ценностей, включая такие понятия, как правда и искренность. Его ответ на вопрос вовсе не был искренним, это была ложь, которую он гордо описывает как странную, хорошо выдуманную и искусную. Похвала «лжи», которая «связана с его идентичностью», объединяет не только Бродского и Штайнхардта, но и поборников и жертв перевоспитания. В самом деле, бунтарские автобиографические тексты имеют на удивление много общего с историями перевоспитания. Все они – нарративы преобразования, которые рассказывают о «перерождении», рассматриваемом как «истинное рождение». Ложь является осью опоры этих сценариев преображения, поворотным пунктом от разоблачительного остраннения прежней идентичности к созданию новой. Разница, разумеется, в направлении этого поворота. В сюжете «перевоспитания» радикальное остраннение и разлом «я» должны были привести к принятию официального профиля нового приверженца коммунизма. Штайнхардт и Бродский по очереди от официоза отворачиваются, что подразумевает двойное остраннение – как от власти, так и от собственной их прежней личности. В зависимости от ситуации собирая и рассеивая ее, ложь преобразовывала личность человека, чтобы та не погибла во враждебной атмосфере.

Шкловский также прошел через самоостраннение и присматривался к нему как к революционному искусству бытия. Однако, вскоре покончив с ним, Шкловский берется за мемуары. Пусть и выстроенные по схеме допросов, они не являются историей обращения. Как показывают протоколы допросов приговоренных эсеров, такое еще было возможно в 1922 году, когда нарратив перевоспитания и перерождения еще не стал общепринятым. В отличие от жертв сталинских процессов 1930-х годов, Шкловский в качестве обвиняемого по делу эсеров и в своих предполагаемых преступлениях не сознался, и через «перерождение» не прошел. Вместо чуда самоперековки мемуары Шкловского раскрывают драму человека, оказавшегося под перекрестным огнем истории. Его искусство основано скорее на сопоставлении несовместимого, чем на синтезе на их основе новой системы ценностей.

Исследования остраннения часто начинаются со сложной проблемы терминологии и перевода. В английском языке существуют варианты estrangement и enstrangement (making it strange), defamiliarization и deautomatization. По мнению Бенджамина Шера, estrangement — вариант хороший, но слишком ограниченный и с негативной коннотацией, a making it strange — «тоже неплохой, но слишком позитивный» [Sher 1990: 19]. Остраннение — и вправду термин двусмысленный, не вполне положительный, не вполне отрицательный. Эта двойственность смысла поучительна сама по себе. Наличие множества пересекающихся, противоречащих и дополняющих друг друга вариантов перевода для остраннения предполагает, что существует много «различных видов» остраннения, находящихся в запутанных отношениях между собой. Добавляя к остраннению такие термины, кгск революционное, полицейское и остраннение допросной комнаты, я попыталась не только высветить темные стороны этого явления, но и привлечь внимание к неизбежному смешению художественных и политических аспектов этого понятия. В частности, остраннение оказалось замешано в формирование политического «я» и субъекта в советскую эпоху. Действие остраннения на личность, разумеется, не сводилось к терапевтическому эффекту, приписываемому остраннению художественному. Скорее, оно варьировалось от остраннения личности, ключевого инструмента принуждения в практиках допросов и перевоспитания, до самоостраннения, вселяющей надежду тактики выживания и борьбы. Эта история о разных видах остраннения показывает, как даже известный своей «аполитичностью» литературоведческий термин изменился под влиянием тайной полиции. Она также демонстрирует, как в страшные времена даже такое отвлеченное понятие может использоваться для обеспечения жизненно необходимой дистанции между собой и наиболее авторитарными проявлениями и действиями властей.

Заключение

В 1959 году пятерых мужчин и одну женщину, молодых специалистов еврейского происхождения, что тайная полиция неустанно подчеркивала, обвинили в ограблении Румынского национального банка. Всего за несколько месяцев после случившегося их схватили, предали суду и признали виновными. Приговоры были исполнены стремительно: мужчин расстреляли, а женщину отправили в женскую тюрьму, но только после того, как все шестеро приняли участие в съемках постановочной картины, где реконструировалось содеянное ими. Фильм «Реконструкция» (Reconstituirea, 1960) представили как результат «сотрудничества» тайной полиции и Государственной документальной киностудии. Тайная полиция обеспечивала главными героями (преступниками и следователями), а также особыми возможностями: для одной из сцен центр города был временно эвакуирован и заселен более чем сотней тайных агентов. Киностудия же предоставляла оборудование и производственные находки в лице ведущих представителей индустрии. Фильм с первого же эпизода выступал важным высказыванием о месте кинематографа в новом социалистическом обществе. В самых первых кадрах демонстрируется подборка раскрытых книг по истории, в то время как уверенный голос рассказывает, что в этих хрониках сохранена частичка нашего прошлого, а какая-то его часть сгинула во мраке истории. Кадр с раскрытой книгой, постепенно погружающейся в темноту, иллюстрирует эту мысль. Нам радостно сообщают, что сегодня впервые история пишется хроникером – кинокамерой, «создающей идеальное живое свидетельство, которое никому не оспорить». Пока книга скрывается во тьме, изображение кинокамеры заполняет собой экран.

Авторитетно заявивший о конце эпохи письменности и единении тайной полиции с кинематографом, этот образец ars poetica кино и спецслужб может считаться финальной стадией отношений между словом, кино и тайной полицией, которые отслеживались в данной книге. Мы знаем, как разнообразен бывал этот опасный союз. В фильмах, посвященных лагерной экзотике, на фотографиях арестантов, сделанных в полицейских участках, и в идеализированных рисунках между словами и изображениями наблюдался сговор. А еще широко использовалось отделение друг от друга имен, фотографий и их человеческих референтов, что было эффектно подытожено в упоминавшейся развязке, созданной в соавторстве со Сталиным. Борьба разворачивалась даже внутри одного и того же изображения, между передним и задним планом, а также и взглядами, которые сталкивались на этом визуальном поле битвы, – эмпирическим, бдительным и провидческим. Как специально к моему заключению, аккуратная подмена слова подготовленным полицией изображением могла привести к трагическому завершению истории, превратности которой кратко изложить не удастся. И все же этот фильм, начинающийся с громкого заявления о конце эпохи слова и вступлении на трон кинематографического образа, продолжается изображением множества слов – досье тайной полиции. Это досье чинно разложено на столе перед военным судьей, который приступает к его изучению приглашающим публику, которая вынуждена наблюдать из-за его спины, жестом. Но как бы зритель ни напрягал зрение, чтобы разглядеть размытые буквы, досье остается нечитаемым, в то время как поверх текста крупным шрифтом проступает с помощью спецэффектов название картины – «Реконструкция». Таким образом, фильм выступает как бы иллюстрацией этого заслуживающего доверия текста. Вместо того чтобы продемонстрировать результат игры на выбывание между словом и образом, «Реконструкция» дарит нам четко прописанный взгляд на непререкаемый текст, диктующий этот образ. Между тем сам этот текст, досье тайной полиции, предусмотрительно подан в нечитаемом виде.

Фото 21. Демонстрация нечитаемого досье тайной полиции. «Реконструкция», 1960. Увеличенный стоп-кадр

Как мы уже знаем, это самый распространенный способ ознакомления зрителя с досье тайной полиции, введенный Вертовым при показе первого показательного процесса в 1924 году и использованный в трех разных сценах в «Соловках». Публике демонстрируются обложки папок, которые затем раскрываются, чтобы явить содержимое досье. Чтобы подогреть интерес, страницы досье показываются даже чересчур крупно. Между тем при таких просмотре и съемке документов тщательно следили за тем, чтобы страницы переворачивались достаточно быстро и читать их было невозможно, или же чтобы картинка вообще получалась не в фокусе. То есть досье тайной полиции не просто сводило на нет громко провозглашенное в первой сцене «Реконструкции» превосходство кинематографического изображения над словами. Напротив, досье укрепляло и сохраняло свою мощь, представляясь сложной смесью из слов, изображений и прежде всего особых способов письма, копирования, сличения и чтения, а также способа показа, разработанного таким образом, чтобы притягивать взгляд зрителя, не давая ему ни малейшего шанса что-то прочитать. Досье тайной полиции черпало силу из демонстративной подачи себя «на затемнении», если пользоваться сценической ремаркой Сталина – в качестве образа, считываемого только самой же тайной полицией.

Фото 22.

Полицейские зарисовки Моники Севьяну. Архив S. R. I. Fond Penal. Dosar № 40038/22, 1959

Теперь мы наконец можем прочитать как эти досье, так и многие другие. Копии дела об ограблении банка возвышаются на столе, за которым я пишу[234]. Их чтение подкрепляет не слишком тонкие намеки, сделанные в фильме по поводу неоспоримой власти досье тайной полиции, которая фактически написала его сценарий. Отдельный том дела, посвященный этой картине, дает понять, что тайная полиция буквально сочинила первые и последние фразы сценария еще до того, как был выбран режиссер. Таким образом, досье раскрывает реальные обстоятельства заявленного «сотрудничества» между тайной полицией и киноиндустрией, демонстрируя чрезвычайно интересную конфигурацию отношений между культурой и полицейским надзором, рассматривавшихся в этой книге. Читая далее, мы также обнаруживаем мощное внешнее воздействие на изложение фактов досье, предсказуемо ведущее от загадочного подозреваемого к изобличенному преступнику. Первые страницы дела об ограблении национального банка предлагают яркий визуальный образ загадочной фигуры подозреваемого: на повторяющемся портрете женщины-подозреваемой, Моники Севьяну, она показана со спины, удаляющейся, готовой затеряться в пейзаже. Впрочем, хотя голос за кадром описывает ее как воплощение врага, не заслуживающее того, чтобы называться человеком, я вижу лишь напуганное лицо Моники Севьяну, которая слушает свой приговор. Как и любой текст, только еще настойчивее прочих, досье подталкивает нас к определенному прочтению. «Реконструкция» наглядно его отобразила для нас, так как читать самостоятельно нам не доверили.

Прочтение, предложенное, а зачастую буквально навязанное досье тайной полиции, требует полного погружения в предмет, иначе с ним лучше и не связываться вовсе. Современные прочтения досье, как в случае со скандалами вокруг таких значимых культурных деятелей, как Милан Кундера, Иштван Сабо и Константин Нойка, могут моментально испортить репутации, особенно репутации публичных фигур, известных своей борьбой с советским режимом[235]. Ведь фактически они опираются на те же приемы, которые полиция придумала для составления и правильного восприятия этих досье: назначить виновных, скомпрометировать индивидов и разрушить их социальные связи, представить творчество в качестве обличающей улики и быстро вынести суждение. При подобных прочтениях документам тайной полиции преимущественно верят на слово, воспринимая их как тексты, наделенные властью раскрыть нам всю правду о своих героях. Я подвергаю эту власть сомнению, демонстрируя некоторые способы, которыми они могут быть сконструированы.

Фото 23. Кадры слежки, разложенные на странице из дела Николае Штайнхардта. «Объект», Штайнхардт, обозначен кодовым именем Штан и помечен крестом. Dosar de urmarire informativa

Более № 49342, I 207. 30.09.1982. Fond Informativ (ACNSAS). Vol. VI. P. 29 того, я полагаю, что словесный портрет субъекта, обрисованный в досье, сообщает о нем намного меньше, чем о самой полиции. Вот почему я предпочла переключить прожектор с подозреваемого на относящиеся к нему слова и изображения, которые полиция вменяла ему в вину, которыми компрометировала, представляла его в необычном свете, дразнила или запутывала. И когда свет перешел на эти тексты, я постаралась подобрать способы их корректного прочтения. Ведь первый вопрос, который всерьез задается в этой книге и на который я стремлюсь найти ответ, – как вообще эти тексты следует читать.

Я вспоминаю первый день, который провела с досье. Думая, с чего бы начать, я перебирала тома дела Николае Штайнхардта, разложенные на столе в архиве. Тогда я достала рассмотреть поближе бумажные листочки необычного формата, которые не были подшиты в папки: фотографии с удостоверений личности вперемешку со снимками, на которых подозреваемый торгуется за помидоры, – случайными кадрами, которые были сняты с необычных ракурсов спрятанными в продырявленных карманах секретных агентов фотоаппаратами. Буквы все еще читались на причудливых конвертах и треугольных открытках со всего советского лагеря, соседствующих с карточками из ослепительного Запада, добавлявшими в характерную серость досье каплю средиземноморского солнца. Целые книжки были приобщены к делу в качестве состава преступления (corpora delicti), наряду с фотографиями, разнообразными копиями, оригиналами рукописей, дипломами об образовании и данными медицинских исследований, вроде карманного размера рентгеновского снимка легких подозреваемого – мутной картинки, преследовавшей меня потом годами[236]. Вскоре все они заняли целый стол и превратили его в сюрреалистический коллаж. Эти предметы были изъяты из своей обычной среды и помещены в кардинально иную – досье; случился detournement, изменение назначения предметов. В досье нож не убивает, а указывает на личность убийцы, кружка не помогает утолить жажду, а обеспечивает отпечатками пальцев, рукопись читают не ради ее литературной, а ради обличительной ценности. Окунувшись в чтение, я осознала, что полицейское досье оборачивает любые дискурсы в свой, (не)правовой дискурс, а все эти разнообразные объекты, тексты и изображения – в улики. Поразившая меня неоднородность, – многоголосье, задокументированное в полицейском досье, – с точки зрения его составителей, получилась по необходимости, faute de mieux. Составители досье заинтересованы не в создании сборного профиля субъекта на основе взглядов с разных ракурсов, а, скорее, в сличении, то есть «сопоставлении и сравнении» различных документов, с тем чтобы установить единственно верный текст, единственно верную версию субъекта. Итоговая цель – убрать все несоответствия в этой сконструированной характеристике, которую в идеале следует свести вообще к одному обвинительному приговору.

Дело Штайнхардта определенно сюрреалистическим коллажем не является. Так зачем проводить такое сравнение – зачем вмешивать сюда литературу, собирать на архивном столе коллаж? Наверное, я вдохновилась самим Штайнхардтом, первым впечатлением которого от комнаты для допросов, как мы помним, было: «вот он, сюрреализм. <…> Теперь, да, чайник – это еще и женщина, печка – это слон» [Steinhardt 1997: 12]. Странные сопоставления Штайнхардтом не имеющих ничего общего предметов напоминают знаменитое определение красоты графом де Лотреамоном, восхищавшее и вдохновлявшее сюрреалистов: «соседство на анатомическом столе швейной машины с зонтиком» [Лотреамон 1993: 400–422]. Тем не менее в допросной привычное оказывается страннее любого сюрреалистического пейзажа, так как женщина, друг детства, оборачивается чем-то куда более странным, чем чайник, швейная машина или зонт – осведомителем, чей донос решает твою судьбу. Штайнхардт быстро понял ключевое различие между сюрреализмом и комнатой для допросов, в которой разрыв привычных значений и ассоциаций не открывал пространство новых возможностей, а только служил уничтожению самого субъекта, смирявшегося со следовательской версией слов, событий, людей и, наконец, себя.

И все же в делах с тайной полицией и книжки могут пригодиться, как утверждал Штайнхардт, едва осознав опасность отождествления сюрреализма и комнаты для допросов. Остраннение знакомых вещей и точек зрения в сюрреалистическом искусстве – это наилучшая подготовка к жесткому остраннению следователем моральных ценностей допрашиваемого. Начитанный и вследствие этого хорошо подготовленный Штайнхардт даже может пытаться противостоять остраннению допрашивающего. Вдохновляясь Штайнхардтом, я добавлю, что книжки могут пригодиться и тогда, когда речь идет о записях тайной полиции. Сравнение с сюрреалистическим коллажем контрастирует со сличением, лежащим в основе досье – через тождество (как в подборке, невероятное многообразие и противоречивые составляющие которой игнорируют прежде существовавшие категории) и через различия. В случае полицейского досье эта маниакальная всеохватность строится на отказе признать какие-либо границы в процессе преследования субъекта. В результате что угодно, от рентгеновских снимков до листков с подробными списками предметов нижнего белья, лекарств, туалетных принадлежностей и книг, полученных в посылке из-за границы, может быть приобщено к делу. Сюрреалистический коллаж из схожих элементов также может разрушить границы прежних представлений о субъекте, не торопясь, однако, поместить их остатки и фрагменты в профиль преступника. Помимо обоюдных озарений, случающихся при разборе признаний из досье в контексте нарративов от первого лица в целом, остраннения комнаты для допросов по отношению к остраннению художественному, а также литературного портрета по отношению к словесному портрету в досье, подобная триангуляция посредством литературы дарит критическую дистанцию и необходимую передышку в процессе чтения таких «страшных дел»[237]. Это очень важно – ведь в досье жизни людей прописывались таким образом, чтобы попытаться удержать любое их прочтение в узких и морально сниженных рамках. Можем ли мы вообще читать эти дела и понимать их язык, никак не содействуя тайной полиции в придумывании их героев? Вопрос перекликается с фундаментальным, заданным Деррида: «Можно ли притвориться, что говоришь на том или ином языке», будь то греческий или любой другой? [Деррида 2000:113]. Можно ли притвориться, что читаешь досье? Каждый раз, доставая дело с полки, мы берем на себя риск, заключенный в простом акте чтения – риск вернуть к жизни это сочинение тайной полиции про конкретного человека, риск стать соавторами его истории, читая ее на их условиях. Не доставать эти досье, не читать их – решение не лучше: ведь с точки зрения полиции это идеальный исход, финал чтения, так тщательно ими подготовленного. В попытке справиться с этой дилеммой чтение той или иной литературы – будь то Мандельштам, Шкловский, Булгаков или Штайнхардт – в привязке ее к досье приводит к бесценным открытиям. Зачастую в тесном контакте с тайной полицией и ее литературными практиками эти писатели разрабатывали иные способы чтения и письма. Эти способы чтения и письма не только обогатили литературу в целом, но и послужили тактикой выживания, маскировки, дистанцирования, запоминания и достижения поэтической справедливости. Мое сопоставление досье и литературы делается не ради их сличения, а ради извлечения пользы из их различий. На самом деле, досье и литературные произведения достаточно различаются, чтобы при соседстве на читальном, а не анатомическом столе их сопоставление отвергало любую безальтернативную трактовку или любое безальтернативное прочтение, в том числе предписанное тайной полицией.

Фото 24. Эффект коллажа создается наложением материалов досье разных лет. Сверху опись личных предметов, в том числе «хлопковая пижама», «мыло Lux» и «бритвенные лезвия Gillette», которые находились в полученной из-за рубежа посылке. Перечеркнутые номера страниц свидетельствуют о том, сколько изменений претерпевает дело в процессе архивирования. Dosar № 118988. Р. 336. Fond Penal (ACNSAS). Vol. 4. P. 240, 241, 243, 248

Перекликаясь со сравнением Штайнхардта комнаты для допросов с сюрреализмом, Ханна Арендт дала знаменитое определение полицейских государств XX века как территорий, где границы того, что мыслилось «реальным» и «возможным», нарушены, и на их место заступил вымысел [Арендт 1996: 476]. Основной сложностью моего исследования было определить жанры и конкретные приемы создания этого «вымысла» в советском контексте. Интересовавшиеся этим вопросом ученые прежде уделяли внимание преимущественно официально производимым государством текстам – то есть пропаганде. Между тем реальность полицейского государства создавалась не только пропагандой: целая армия слов и изображений, занявшая тысячи километров архивных страниц, поддерживала и фиксировала деятельность тайной полиции. Я начала свои изыскания с базовой единицы полицейских архивов – личного дела. Внимательная читка даже одного дела за раз может показаться обреченным на провал начинанием, поскольку тексты измеряются километрами, но в действительности, благодаря тому что досье во все времена строились по стандартным схемам, понимание одного личного дела достаточно далеко продвигает нас в изучении архивов вообще. Каждое персональное досье описывает те способы, которыми тайная полиция отслеживала, расследовала, регистрировала, редактировала и архивировала жизнь. Вот почему я пыталась пользоваться каждым делом, как нитью Ариадны, ведущей вглубь архивов и за их пределы, сквозь все многообразие практик, которые характеризовали деятельность тайной полиции, включая слежку, допрос, перевоспитание, дезинформацию и обеспечение секретности. Если все эти тексты за авторством тайной полиции принадлежали одному могущественному и вездесущему жанру советской эпохи, то есть личному досье, то фильмы, рассмотренные в данном исследовании, охватывают множество жанров, в числе которых кинохроники, якобы «неигровые» документальные картины, лагерная экзотика и мелодрама. Вместе они выступают агентами кинонадзора, задуманного для отображения на экране меняющихся портретов советского антигероя и агента тайной полиции, а также ради формирования определенной реакции публики.

Несмотря на жесткую стандартизированность тактик тайной полиции разных лет, меня не перестает удивлять невероятная изменчивость и пластичность полицейской эстетики с течением времени. Сразу и не объяснишь, как одобренный в 1928 году тайной полицией фильм мог быть яростно атакован и запрещен уже в 1930 году. Поиск объяснения для такого проявления цензуры едва ли приведет к одному определенному ответу, но порой раскрывает новые перспективы на расклад сил, в процессе непрестанно формировавших полицейскую эстетику. Так, в случае с картиной 1928 года «Соловки» причину ее запрета можно отследить во внутренних чистках спецслужб: если к фильму имел отношение кто-то недавно попавший в опалу, этого могло быть достаточно, чтобы картину запретили. Помимо роли козла отпущения, судьба фильма также могла играть роль индикатора перемен в криминологической или даже психологической догматике государства, которое неоднократно объявляло вчерашние представления о советском преступнике ложными. Акт цензуры мог быть вызван и чем-либо вне тайной полиции, например публикой. Непосредственной причиной трагедии «Соловков», судя по всему, стало возмущение заводских рабочих, сокрушавшихся, что их собственные условия жизни хуже, чем у заключенных в фильме [Голдовская 2002: 152]. Так как самые крутые виражи в отношениях между эстетикой и полицией случились в основополагающие для тайной полиции десятилетия, мой анализ зачастую фокусируется преимущественно на этом раннем периоде, но в то же время я совершаю попытки описать глобальный переход от показной театральности секретности сталинизма и террора к унылому гиперреализму, воплощенному в слежке 1970-х годов.

Подобно тому как «полицейская эстетика» Мандельштама сформировала не только напомаженные усы пехотинца, но и восторг своего юного обожателя, а также совсем иную, абсолютно враждебную ей эстетику зрелого писателя, эстетика тайной полиции вышла за стены Лубянки и стала преследовать – порой при полном параде, а часто инкогнито – культуру своего времени. При ближайшем рассмотрении полицейская эстетика словно бросает тени там, где меньше всего ждешь: в «Мастере и Маргарите» Булгакова – романе, который одновременно блестяще приспосабливает и пародирует личное досье, в «Сентиментальном путешествии» Шкловского – собрании воспоминаний, напоминающем показания в суде, в политизированной версии понятия остраннения, лежащего в основе концепции современной литературной теории, в стремлении раннего советского кино ухватить жизнь «врасплох» и режиссировать интерпелля-ционные процессы в аудитории, а также в непрерывно меняющихся отношениях между властью и авторством, писателем и читателем, людьми, оказавшимися в объективе кинокамеры, и находящейся под бдительным наблюдением публикой.

Отслеживание примеров того, как эстетика тайной полиции отбрасывает тени и порой просачивается в литературу и кино, несомненно, ставит под сомнение традиционную дихотомию бунтующих творцов и репрессивного государства. Авторы, упомянутые в этом исследовании, иногда противятся ей, а иногда принимают участие в беспрестанной перековке полицейской эстетики, но чаще всего они предвосхищают, обнажают, осмеивают, отражают и преломляют ее. Тем не менее только из-за того, что межевание подрывной деятельности и репрессий не всегда четко проведено, не стоит стирать все различия. Чем более масштабной и страшной становится тень тайной полиции, тем большего признания заслуживают примеры проявления независимости, инакомыслия, дистанцирования и противостояния. Как трогательно продемонстрировал Примо Леви, выживание в полицейском государстве основывалось на компромиссах, и даже не на одном фатальном компромиссе, вроде предательства Пилатом Иешуа в «Мастере и Маргарите», а на обыденных, разъедающих совесть [Levi 1987]. Николае Штайнхардт, чью манеру держаться на допросе, а затем и в тюрьме иначе как героической не назовешь, описывает себя в мемуарах: «…испачканный, сломленный, одряхлевший от уступок и соглашательства… разве место мне не в грязи, в канаве, в убаюкивающем отстойнике капитуляции и подобострастия?» [Steinhardt 1997:13]. Конечно, это в большей степени приговор жизни в полицейском государстве, а не Штайнхардту, раз даже его героизма не хватило, чтобы сохранить минимальное человеческое достоинство. Тот факт, что сопротивление и пособничество так глубоко переплетены, не означает, что мы должны игнорировать их различия, – мы должны вглядываться тщательней и развивать проницательность. Так мы сможем распознавать нюансы в них, а также находить новые различия, учитывая возможность того, что, помимо сопротивления и пособничества, существовало множество других узловых точек запутанных отношений между полицией и искусством – например, подражание, пародия, присвоение и остраннение всех мастей.

Архивы

ACNSAS – Consiliului National pentru Studierea Arhivelor Securita|ii (Национальный совет по изучению архивов Секуритате)

SRI – Serviciul Roman de Informatii (Румынская служба информации)

Источники

Бакун 1974 – Бакун В. А. Несколько слов о личном // Фридрих Эрмлер. Документы, статьи, воспоминания. Л.: Искусство. Ленингр. отд-ние, 1974.

Бальзак 1960 – Бальзак О. де. Шагреневая кожа / Пер. с фр. Б. Грифцова // Бальзак О. де. Собр. соч.: в 24 т. Т. 18. М.: Правда, 1960. С. 337–591.

Бродский 2000 – Бродский И. А. Поклониться тени. Эссе. СПб.: Азбука, 2000.

Булгаков 1967 – Булгаков М. А. Мастер и Маргарита. Кн. 2 // Москва. 1967. № 1.С. 56-144.

Булгаков 1969а – Булгаков М. А. Мастер и Маргарита. Франкфурт: Посев, 1969.

Булгаков 19696 – Булгаков М. А. Собачье сердце. Париж: YMCA-Press, 1969.

Булгаков 1999 – Булгаков М. А. Собр. соч.: в 10 т. Т. 9: Мастер и Маргарита. М.: Голос, 1999.

Булгаков, Булгакова 2001 – Булгаков М., Булгакова Е. Дневник Мастера и Маргариты. М.: Вагриус, 2001.

Бухарин 1922 – Бухарин Н. И. Красный Пинкертон // Зрелища. 1922. №. 12.

Вайншток, Якобзон 1926 – Вайншток В., Якобзон Д. Кино и молодежь. М.; Л.: Государственное издательство, 1926.

Ват 2006 – Ват А. Мой век // Иностранная литература. 2006. № 5. URL: https://magazines.gorky.media/inostran/2006/5/moj-vekhtml (дата обращения: 12.09.2021).

Вертов 1924 – Вертов Дз. Из Боевого устава киноков. 1924. URL: https://subscribe.ru/ archive/psychology.razum/200610/09001129.html (дата обращения: 13.09.2021).

Вертов 1966а – Вертов Дз. Киноки. Переворот. Совет троих // Вертов Дз. Статьи, дневники, замыслы. М.: Искусство, 1966.

Вертов 19666 – Вертов Дз. О значении хроники // Вертов Дз. Статьи, дневники, замыслы. М.: Искусство, 1966.

Вертов 1966в – Вертов Дз. Раскадровка к «Человеку с киноаппаратом» (Киев. 1 сентября 1928) // Вертов Дз. Статьи, дневники, замыслы. М.: Искусство, 1966.

Вертов 1966 г – Вертов Дз. Рождение «киноглаза» // Вертов Дз. Статьи, дневники, замыслы. М.: Искусство, 1966.

Вертов 1966д – Вертов Дз. Художественная драма и «киноглаз» //Вертов Дз. Статьи, дневники, замыслы. М.: Искусство, 1966.

Вертов 2004а – Вертов Дз. Руки, ноги, глаза, темы. Наброски //Вертов Дз. Из наследия. Т. 1. Драматургические опыты. М.: Эйзенштейн-центр, 2004.

Вертов 20046 – Вертов Дз. Вступительное слово к просмотру 1-й серии «Кино-глаз» 13 окт. 1924 г. // Вертов Дз. Из наследия. Т. 2. Статьи и выступления. М.: Эйзенштейн-центр, 2004.

Вертов 2004в – Вертов Дз. Кино-глаз // Вертов Дз. Из наследия. Т. 2. Статьи и выступления. М.: Эйзенштейн-центр, 2004.

Вертов 2004 г – Вертов Дз. Ответ на пять вопросов // Вертов Дз. Из наследия. Т. 2. Статьи и выступления. М.: Эйзенштейн-центр, 2004.

Горбачев 1930 – Горбачев Г. Мы еще не начинали драться // Звезда. 1930. № 5.

Горький и др. 1934 – Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: история строительства. 1931–1934 гг. // Под ред. М. Горького, Л. Авербаха, С. Фирина. М.: Государственное издательство «История фабрик и заводов», 1934.

Горький 1953 – Горький М. По Союзу Советов // Горький М. Собр. соч.: в 30 т. Т. 17. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1953. С. 113–232.

Горький 1963 – Горький и советские писатели: Неизданная переписка / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького; ред. И. С. Зильберштейн и Е. Б. Тагер. М.: Издательство АН СССР, 1963.

Достоевский 1976 – Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: в 30 т. Т. 15: Братья Карамазовы. Кн. 11–12. Эпилог. Рукописные ред. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1976.

Евреинов 2002 – Евреинов Н. Н. Демон театральности / Сост., общ. ред. и комм. А. Ю. Зубкова и В. И. Максимова. М.; СПб.: Летний сад, 2002.

Евреинов 1921 – Евреинов Н. Н. Театральное искусство на службе у общественной безопасности // Жизнь искусства. 1921. № 792–797. 2–7 августа.

Итоги строительства 1929 – Итоги строительства кино в СССР и задачи советской кинематографии (Резолюция I всесоюзного

партсовещания по кинематографии. Март 1928 г.) // Пути кино. М.: Теа-кино-печать, 1929. С. 492–503.

Кауфман 1993 – Последнее интервью Михаила Кауфмана (Запись беседы и примечания Г.И. Копалиной) // Киноведческие записки. 1993. № 18. С. 143–150.

Крупская 1960 – Крупская Н. К. По градам и весям Советской республики // Новый мир. 1960. № 11. С. 113–130.

Лацис 1918 – Лацис М. И. Красный террор // Красный террор (Казань). 1918. № 1. 1 ноября.

Лемберг 1959 – Лемберг А. Из воспоминаний старого оператора //Из истории кино: материалы и документы / Под ред. С. С. Гинзбурга. Вып. 2. М.: Издательство АН СССР, 1959. С. 117–131.

Ленин 1958 – Ленин В. И. Система Тейлора – порабощение человека машиной // Поли. собр. соч. М.: Государственное издательство политической литературы, 1958. Т. 24. С. 369–370.

Лотреамон 1993 – Лотреамон. Песни Мальдорора / Пер. Н. Мавлевич // Поэзия французского символизма. М.: Издательство МГХ 1993.

Луначарский 1931 – Луначарский А. В. Кинематографическая комедия и сатира // Пролетарское кино. 1931. № 9. С. 4–15.

Макаренко 1971 – Макаренко А. С. Собр. соч.: в 5 т. Т. 1–2: Педагогическая поэма. М.: Правда. Библиотека «Огонек», 1971.

Мандельштам 1989 – Мандельштам Н. Я. Воспоминания. М.: Книга, 1989.

Мандельштам 1994 – Мандельштам О. Э. Собр. соч.: в 4 т. Т. 3. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1994.

Мандельштам 2002 – Мандельштам О. Э. Шум времени. М.: Вагриус, 2002.

Маркс 1952 – Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Т. 1. М.: Государственное издательство политической литературы, 1952.

Медведкин 1971 – Медведкин А. И. В боях за сатиру // Жизнь в кино. Ветераны о себе и своих товарищах. М.: Искусство, 1971.

Медведкин 1977 – Медведкин А. И. 294 дня на колесах //Из истории кино. Вып. 10. М.: Искусство, 1977.

Медведкин 1985 – Медведкин А. И. Что такое кинопоезд // Из истории кино. Вып. 11. М.: Искусство, 1985.

Набоков 2004 – Набоков В. В. Память, говори. Автобиография / Реконструкция С. Ильина // Набоков В. В. Собр. соч. американского периода: в 5 т. Т. 5. СПб, Симпозиум, 2004. С. 314–596.

Набоков 2010 – Набоков В. В. Лекции по русской литературе. СПб.: Издательская группа «Азбука-классика», 2010.

Пирожкова 1989 – Пирожкова А. Н. Годы, прошедшие рядом (1932–1939) // Воспоминания о Бабеле / Под ред. Л. И. Славина и др. М.: Книжная палата, 1989.

По 1995 – По Э. А. Философия творчества / Пер. К. Бальмонта // По Э. А. Собр. соч.: в 2 т. Т. 2. СПб.: Санкт-Петербург Оркестр, 1995. С. 675–687.

Пырьев 1936 – Пырьев И. А. Помнить о нашем зрителе // Искусство кино. 1936. № 5.

Пятаков 1933 – СССР на стройке // Под ред. Г. Пятакова. 1933. № 12.

Реквизиция кинематографов 1918 – Реквизиция кинематографов //Вестник отдела Местного Управления Комиссариата Внутренних дел. Москва. 1918. № 3. 18 янв.

Родченко 1936 – Родченко А. Перестройка художника // Советское фото. 1936. № 5–6.

Руссо 1901 – Руссо Ж.-Ж. Исповедь. СПб.: Типография братьев Пантелеевых, 1901.

Семеновский 1923 – Семеновский П. С. Дактилоскопия как метод регистрации. М.: Управление уголовного розыска Республики, 1923.

Солженицын 1970 – Солженицын А. И. Собр. соч.: в 6 т. Т. 4: В круге первом. Гл. 48–87. Франкфурт: Посев, 1970.

Солженицын 1991 – Солженицын А. И. Малое собр. соч.: в 7 т. Т. 5–7: Архипелаг ГУЛАГ: 1918–1956: опыт художественного исследования. М.: ИНКОМ НВ, 1991.

Сталин 1954 – Сталин И. В. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года. М.: Политиздат, 1954.

Трайнин 1925 – Трайнин И. П. Кино-промышленность и Совкино: По докладу на 8-й Конференции Моск, губрабиса (1925). М.: Кино-издательство РСФСР, 1925.

Толстой 1984 —Толстой Л. Н. Собр. соч.: в 22 т. Т. 17. М.: Художественная литература, 1984.

Трауберг 1994 – Трауберг Л. 3. Каким он был… // Иван Пырьев. В жизни и на экране. М.: Киноцентр, 1994.

Тынянов 1924 – Тынянов Ю. Н. Литературное сегодня // Русский современник. 1924. № 1.

Тынянов 1929 – Тынянов Ю. Н. Литературный факт // Архаисты и новаторы. Л.: Прибой, 1929. С. 5–29.

Уразов 1926 – Уразов И. А. Шестая часть мира. М.: Кинопечать, 1926.

Шейнин 1984 – Шейнин Л. Р. Записки следователя. Алма-Ата: Главная редакция Казахской советской энциклопедии, 1984.

Шкловский 1923а – Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие.

М.; Берлин: Геликон, 1923.

Шкловский 19236 – Шкловский В. Б. Ход коня: сборник статей. М.;

Берлин: Геликон, 1923.

Шкловский 1926 – Шкловский В. Б. Третья фабрика. М.: Круг, 1926.

Шкловский 1929 – Шкловский В. Б. О теории прозы. М.: Федерация, 1929.

Шкловский 1966 – Шкловский В. Б. Zoo, или Письма не о любви //Шкловский В. Б. Жили-были. М.: Советский писатель, 1966. С. 165–256.

Шкловский 1990 – Шкловский В. Б. Гамбургский счет. Статьи, воспоминания, эссе. 1914–1933. М.: Советский писатель, 1990.

Шумяцкий 2003 – Шумяцкий Б. 3. Моя краткая запись указаний и оценки чернового монтажа фильма «Анна» (показанного без конца, которого еще нет) 28.11.1936 г. // Киноведческие записки. 2003. № 62.

Эйзенштейн 2000 – Эйзенштейн С. М. Монтаж. М.: Музей кино, 2000.

Эйхенбаум 1927 – Эйхенбаум Б. М. В ожидании литературы // Литература: Теория. Критика. Полемика. Л.: Прибой, 1927.

Эйхенбаум 2001 – Эйхенбаум Б. М. Заметки и размышления // Мой временник. Маршрут в бессмертие. М.: Аграф, 2001.

Эрмлер 1974 – Эрмлер Ф. Автобиографические заметки // Фридрих Эрмлер. Документы, статьи, воспоминания. Л.: Искусство, Ленингр. отд-ние, 1974.

Эрмлер 1927 – Эрмлер Ф. Как я стал режиссером // Искусство кино. 1927. № 9.

Anisescu et al. 2007 – «Partiturile» Securita|ii: Directive, ordine, instruc|iuni (1947–1987) / Ed. by C. Anisescu et al. Bucuresti: Nemira, 2007. [на румынском языке]

Bertillon 1885 – Bertillon A. Identification anthropometrique: instructions signaletiques. Melun: Typographie-lithographie administrative, 1885.

Bertillon 1890 – Bertillon A. La photographic judiciaire: avec un appendice sur la classifcation et 1’identifcation anthropometriques. Paris: Gauthier-Villars, 1890.

Bulgakov 1969 – Bulgakov M., Master i Margarita. Frankfurt: Posev, 1969.

Gorky et al. 1935 – Gorky M., Averbakh L., Firin S., Belomor: an Account of the Construction of the new Canal Between the White Sea and the Baltic Sea. New York: H. Smth and R. Hass, 1935.

Kaufman 1979 – Kaufman M. An Interview with Mikhail Kaufman // October. 1979. Winter. № 11. P. 54–76.

KUBARK 1963 – CIA KUBARK Counterintelligence Interrogation, 1963.

La photographic judiciaire 1890 – La photographic judiciaire: avec un appendice sur la classification et Г identification anthropometriques. Paris: Gauthier-Villars, 1890.

Makarenko 1936 – Makarenko A. Road to life I TransL by S. Garry. London: Stanley Nott, 1936.

Malsagov 1926 – Malsagov S. A. An Island Hell: A Soviet Prison in the Far North. London: A. M. Philpot, 1926.

Manual 1983 – Central Intelligence Agency. Human Resource Exploitation Training Manual, 1983.

Marey 1878 – Marey E.-J. La lettre // La Nature. 1878. № 291.

Marey 1881 – Marey E.-J. Le fusil photographique //La Nature. 1881. № 444.

Medvedkin 1991 – Medvedkin A. Interview with Alexander Medvedkin II Inside the Film Factory: New Approaches to Russian and Soviet Cinema I Ed. by R. Taylor, J. Christie. London: Routledge, 1991.

Steinhardt 1972 – Steinhardt N. Declarape, 16 Decembrie 1972. [Румынский]

Steinhardt 1991 – Steinhardt N. Monologul Polifonic. Cluz: Dacia, 1991. [Румынский]

Steinhardt 1997 – Steinhardt N. Jurnalul Fericirii. Cluj: Dacia, 1997. [Румынский]

Surrealisme 1933 – Le surrealisme au service de la revolution. 1933. 15 mai. № 5.

Zorich 1932 – Zorich A. From Volkhovstroi // Dneprostroi: The Biggest Dam in the World / Ed. by D. Saslavskii. Moscow: International Press, 1932.

Библиография

Алейников 1996 – Алейников М. Н. Записки кинематографиста //Искусство кино. 1996. № 7.

Альтюссер 2011 – Альтюссер Л. Идеология и идеологические аппараты государства // Неприкосновенный запас. 2011. № 3. URL: https:// magazines.gorky.media/nz/2011/3/ideologiya-i-ideologicheskie-apparaty-gosudarstva.html (дата обращения: 12.09.2021).

Арендт 1996 – Арендт X. Истоки тоталитаризма / Пер. с англ. И. В. Борисовой, Ю. А. Кимелева, А. Д Ковалева, Ю. Б. Мишкенене, Л. А. Седова. Послесл. Ю. Н. Давыдова. М.: ЦентрКом, 1996.

Барт 1994 – Барт Р. Эффект реальности // Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс: Университет, 1994.

Бастрыкин 2004 – Бастрыкин А. И. Знаки руки. СПб.: Ореол, 2004.

Бахтин, Медведев 1928 – Бахтин М. М., Медведев П. Н. Формальный метод в литературоведении: критическое введение в социологическую поэтику. Л.: Прибой, 1928.

Бахтин 1975 – Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М.: Художественная литература, 1975.

Бахтин 1986 – Бахтин М. М. Эпос и роман // Литературно-критические статьи. М.: Художественная литература, 1986. С. 392–427.

Бахтин 2012 – Бахтин М. М. Собр. соч.: в 3 т. Т. 3: Теория романа (1930–1961 гг.). М.: Языки славянских культур, 2012.

Белковец – Белковец Л. Судьба спецпоселенцев в архивных документах. URL: http://old.memo.ru/history/nem/chapter4.htm (дата обращения: 02.10.2021).

Беньямин 2015 – Беньямин В. Бодлер / Пер. С. А Ромашко. М.: Ad Marginem, 2015.

Беньямин 1996 – Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости / Пер. С. А. Ромашко. М.: Медиум, 1996.

Беньямин 2000 – Беньямин В. Разговоры с Брехтом // Франц Кафка. М.: Ад Маргинем, 2000.

Беньямин 2012 – Беньямин В. Московский дневник / Пер. С. А Ромашко. М.: Ад Маргинем Пресс, 2012.

Вавилов 1950 – Большая советская энциклопедия // Под ред. С. И. Вавилова. Т. 4: Б – Березко. М.: Большая советская энциклопедия, 1950.

Гаспаров 1978 – Гаспаров Б. М. Из наблюдений над мотивной структурой романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» // Slavica Hiero-solymitana. № 3. С. 198–251.

Гинзбург 1967 – Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля / Сост. А. Гинзбург. Франкфурт: Посев, 1967.

Гинзбург 2008 – Гинзбург Е. С. Крутой маршрут. Хроника времен культа личности. М.: ACT, 2008.

Голдовская 2002 – Голдовская М. Женщина с киноаппаратом. М.: Материк, 2002.

Делез 2004 – Делез Ж. Кино-1. Образ-движение // Делез Ж. Кино / Пер. Б. Скуратова М.: Ad Marginem, 2004. С. 37–288.

Деррида 2000 – Деррида Ж. Насилие и метафизика / Пер. В. Лапицкого // Письмо и различие. СПб.: Академический проект, 2000. С. 99–196.

Джеймисон 2014 – Джеймисон Ф. Марксизм и интерпретация культуры. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2014.

Дорошенко, Чебриков 1977 – Дорошенко В. В., Чебриков В. М. История советских органов государственной безопасности: учебник. М.: Высшая краснознаменная школа КГБ, 1977.

Ершов 2006 – Ершов Б. Мозаика судьбы следователя Шейнина //Сайт клуба выпускников МГУ. Дата публикации: 27.03.2006. URL: http://moscowuniversityclub.ru/home.asp?artld=4375 (дата обращения: 20.09.2021).

Ефимов 1999 – Ефимов Б. Литературно-прокуратурный синтез //Лехаим. 1999. Вып. 84. № 4. URL: https://lechaim.ru/ARHIV/84/efimov.htm (дата обращения: 20.09.2021).

Звенья 1991 – Звенья: в 2 т. М.: Прогресс, 1991.

Измозик 1995 – Измозик В. С. Глаза и уши режима: государственный политический контроль за населением Советской России в 1918–1928 годах. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского университета экономики и финансов, 1995.

Кассидэй 2021 – Кассидэй Дж. Враг на скамье подсудимых: ранние советские суды в театре и кино / Пер. А. Андреева. СПб.: Библиороссика, 2021.

Кузякина 2009 – Кузякина Н. Б. Театр на Соловках. 1923–1937. СПб.: Дмитрий Буланин, 2009.

Лосев 2001 – Лосев В. И. Бессмертье – тихий светлый брег // Булгаков М. А., Булгакова Е. С. Дневник Мастера и Маргариты. М.: Вагриус, 2001. С. 5–14.

Максакова 1956 – Максакова Л. В. Агитпоезд «Октябрьская революция» (1919–1920). М.: Издательство Академии наук СССР, 1956.

Мальсагов 1996 – Мальсагов С. А. Адские острова: Советская тюрьма на Дальнем Севере / Пер. с англ. Ш. Яндиева; предисл. В. Г. Танкиева; вступ. ст. М. Абсаметова. Нальчик: Издат. центр «Эль-Фа», 1996.

Ортега-и-Гассет 1991 – Ортега-и-Гассет X. Дегуманизация искусства. М.: Радуга, 1991.

Петров 1993 – Петров Н. В. Политика руководства КГБ в отношении архивного дела была преступной… // Карта. Рязань, 1993. № 1. С. 4–5.

Поварцов 1996 – Поварцов С. Н. Причина смерти – расстрел: хроника последних дней Исаака Бабеля. М.: Терра, 1996.

Полякова, Дробашенко 1965 – Советская кинохроника, 1918–1925 гг.: Аннотированный каталог / Ред. Ю. А. Полякова, С. В. Дробашенко Т. 1. М.: Центральный архив фотодокументов, 1965.

Прохоров 1970 – Большая советская энциклопедия / Под ред. А. М. Прохорова. Т. 3: Бари – Браслет. М.: Большая советская энциклопедия, 1970.

Рансьер 2007 – Рансьер Ж. Разделяя чувственное / пер. В. Лапицкого, А. Шестакова. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2007.

Самойлов 1970 – Самойлов А. Фридрих Эрмлер. Бюро пропаганды советского киноискусства, 1970.

Солоневич 1937 – Солоневич Б. Л. Молодежь и ГПУ София: Голос России, 1937.

Солоневич 1999 – Солоневич Б. Л. Россия в концлагере. М.: Редакция журнала «Москва», 1999.

Сонтаг 2013 – Сонтаг С. О фотографии / Пер. В. Голышева. М.: Ad Marginem, 2013.

Сыромятников 2014 – Сыромятников О. Кастет был – кастет остался. URL: https://portalus.ru/modules/warcraft/rus_readme.phpTsuba ction=showfull&id=1418040200 (дата обращения: 02.10.2021).

Томашевский 1923 – Томашевский Б. В. Литература и биография //Книга и революция. 1923. № 4. С. 6–9.

Фуко 1999 – Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / Пер. В. Наумова. М.: Ad Marginem, 1999.

Фомин 1996 – Фомин В. И. Кино и власть. Советское кино: 1965–1985 годы. М.: Материк, 1996.

Шенталинский 1995 – Шенталинский В. А. Рабы свободы: В литературных архивах КГБ. М.: Парус, 1995.

Шенталинский 2001 – Шенталинский В. А. Донос на Сократа. М.: Формика-С, 2001.

Шмидт 1927 – Большая советская энциклопедия // Под ред. О. Ю. Шмидта. Т. 5: Барыкова – Бессалько. М.: Советская энциклопедия, 1927.

Шнеерсон 1993 – Шнеерсон М. Сила мастера и бессилие властелина: Булгаков и Сталин // Грани. 1993. № 167. С. 99–141.

Эрлих 1996 – Эрлих В. Г. Русский формализм / Пер. А. Глебовской. СПб.: Академический проект, 1996.

Юрьенен 2011 – Юрьенен С. «Путевка в жизнь». Круглый стол на радио «Свобода» 24 мая 2011 г. URL: https://www.svoboda.Org/a/24204628. html (в настоящий момент недоступна).

Aioanei 1996 – Cartea alba a Securitatii: istorii literare si artistice, 1969–1989 / Ed. by C. Aioanei. Bucuresi: Editura Presa Romaneasca, 1996. [Румынский]

Alexopoulos 1998 – Alexopoulos G. Portrait of a Con Artist as a Soviet Man II Slavic Review. 1998. Vol. 57, № 4. P. 774–790.

Andrew, Mitrokhin 1999 – Andrew C., Mitrokhin V. The Sword and the Shield: The Mitrokhin Archive and the Secret History of the KGB. New York: Basic Books, 1999.

Andrie§ 1998 – Andrie§ A. Ingerul meu // Verde-n fata (1998). [Румынский]

Barratt 1996 – Barratt A. Master and Margarita in Recent Criticism // The Master and Margarita: A Critical Companion / Ed. by L. Weeks. Evanston: Northwestern University Press, 1996. P. 84–97.

Barthes 1984 – Barthes R. Effet de reel // Le Bruissement de la langue: Essais critiques IV. Paris: Editions du Seuil, 1984. P. 141–146.

Barthes 1989 – Barthes R. The Reality Effect // The Rustle of Language. Berkeley: University of California Press, 1989.

Bazin 1967 – Bazin A. What Is Cinema? I Transl. by H. Gray. Vol. 1. Berkeley: University of California Press, 1967.

Becker 2005 – Becker P. Criminological Language and Prose from Late Eighteenth to the Early Twentieth Century // Crime and Culture: An Historical Perspective I Ed. by A. Gilman Srebnick, R. Levy. Aidershot: Ashgate, 2005. P. 23–36.

Bender 1987 – Bender J. Imagining the Penitentiary. Chicago: University of Chicago Press, 1987.

Bittner 1970 – Bittner E. The Functions of the Police in Modern Society. Chevy Chase: National Institute of Mental Health, 1970.

Blaga, Balu 1999 – Blaga D., Balu I. Blaga supravegheat de Securitate. Cluj: Biblioteca Apostrof, 1999. [Румынский]

Bordwell 2001 – Bordwell D. Eisenstein, Socialist Realism, and the Charms of Mizanstsena // Eisenstein at 100 / Ed. by A. La Valley, В. P. Scherr. New Brunswick: Routledge, 2001. P. 13–37.

Bordwell 1985 – Bordwell D. Narration in the Fiction Film. Madison: University of Wisconsin Press, 1985.

Boym 1994 – Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge: Harvard University Press, 1994.

Boym 1998 – Boym S. Estrangement as a Lifestyle: Shklovsky and Brodsky II Exile and Creativity I Ed. by S. R. Suleiman. Durham: Duke University Press, 1998. P. 241–262.

Boym 2005 – Boym S. Poetics and Politics of estrangement: Victor Shklovsky and Hannah Arendt // Poetics Today. 2005. Vol. 26, № 4. P. 581–611.

Boym 2010 – Boym S. Another Freedom. Chicago: University of Chicago Press, 2010.

Bragaru 2000 – Bragaru C. Dinu Pillat: un destin implinit. Bucuresti: Style, 2000. [Румынский]

Braun 1992 – Braun M. Picturing Time: The Work of Etienne-Jules Marey (1830–1904). Chicago: University of Chicago Press, 1992.

Brockmann 1999 – Brockmann S. Literature and the STASI // Literature and German Reunification. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 80–108.

Brooks 1985 – Brooks P. The Melodramatic Imagination: Balzac, Henry James, Melodrama, and the Mode of Excess. New York: Columbia University Press, 1985.

Bruno 2002 – Bruno G. Atlas of Emotion: Journeys in Art, Architecture, and Film. New York: Verso, 2002.

Catanus 2006 – Intelectuali romani in arhivele comunismului / Ed. by D. Catanus. Bucuresti: Nemira, 2006. [Румынский]

Caygill 1989 – Caygill H. Aesthetic and the Police-state // The Art of Judgement. London: Blackwell, 1989. P. 184–189.

Chentalinski 1996 – Chentalinski V. Les surprises de la Loubianka: retour dans les archives litteraires du K. G. B. Paris: R. Laffont, 1996.

Chudakova 2006 – Chudakova M. Conversation with Viktor Borisovich Shklovsky, January, 9,1981 // Poetics Today. 2006. Vol. Tl, № 1.

Clark 2007 – Soviet Power and Culture, 1917–19531 Ed. by K. Clark. New Haven: Yale University Press, 2007.

Clark 1981 – Clark K. The Soviet Novel: History as Ritual. Chicago: University of Chicago Press, 1981.

Clover 2000 – Clover C. J. Judging Audiences: the Case of the Trial Movie II Reinventing Film Studies / Ed. by C. Gledhill, L. Williams. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 244–264.

Cole 2001 – Cole S. A. Suspect Identities: A History of Fingerprinting and Criminal Identification. Cambridge: Harvard University Press, 2001.

Collins 2006 – Collins Essential Thesaurus. New York: Harper Collins, 2006.

Conquest 1968 – Conquest R. The Soviet Police System. London: Bodley Head, 1968.

Cowie 2004 – Cowie P. Revolution!: The Explosion of World Cinema in the Sixties. London: Faber and Faber, 2004.

Crary 1990 – Crary J. Techniques of the Observer: On Vision and Modernity in the Nineteenth Century. Cambridge: MIT Press, 1990.

Curtis 1996 – Curtis J. A. E. Mikhail Bulgakov and the Red Army’s Polo Instructor: Political Satire in The Master and Margarita // The Master and Margarita / Ed. by L. D. Weeks. Evanston: Northwestern University Press, 1996. P. 211–226.

Darnton 1985 – Darnton R. The Great Cat Massacre and Other Episodes in French Cultural History. New York: Vintage Books, 1985.

Deak 2006 – Deak I. Scandal in Budapest // New York Review of Books. 2006. Vol. 53, № 16.

Deletant 1995 – Deletant D. Ceausescu and the Securitate: Coercion and Dissent in Romania. London: Hurst, 1995.

Derrida 1996 – Derrida J. Archive Fever: A Freudian Impression. Chicago: University of Chicago Press, 1996.

Eagleton 1990 – Eagleton T. The Ideology of the Aesthetic. Oxford: Oxford University Press, 1990.

Edwards 1982 – Edwards T. R. N. Three Russian Writers and the Irrational: Zamyatin, Pilnyak, and Bulgakov. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Ellis 1996 – Ellis M. S. Purging the Past: The Current State of Lustration Laws in the Former Communist Bloc // Law and Contemporary Problems. 1996. Vol. 59, № 4. 181–196.

Engelstein 1994 – Engelstein L. Combined Underdevelopment: Discipline and the law in imperial and Soviet Russia // Foucault and the Writing of History / Ed. by J. Goldstein. Oxford: Blackwell, 1994. P. 338–353.

Ericson 1991 – Ericson E. E. The Apocalyptic Vision of Mikhail Bulgakov’s The Master and Margarita. Lewiston: E. Mellen, 1991.

Fitzpatrick 1997 – Fitzpatrick S. Signals from Below: Soviet Letters of Denunciations of the 1930s // Accusatory Practices: Denunciation in Modern European History I Ed. by S. Fitzpatrick, R. Gellately. Chicago: University of Chicago Press, 1997. P. 85–121.

Fitzpatrick 1999 – Fitzpatrick S. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. New York: Oxford University Press, 1999.

Fitzpatrick 2005a – Fitzpatrick S. Tear Off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. Princeton: Princeton University Press, 2005.

Fitzpatrick 2005b – Fitzpatrick S. The Two Faces of Anastasia: Narratives and Counter-Narratives of Identity in Stalinist Everyday Life // Everyday Life in Early Soviet Russia / Ed. by C. Kiaer, E. Naiman. Bloomington: Indiana University Press, 2005.

Foucault 1972 – Foucault M. The Archaeology of Knowledge. New York: Pantheon Books, 1972.

Fricke 1979 – Fricke O. The Dzerzhinsky Commune: Birth of the Soviet 35mm Camera Industry // History of Photography. 1979. Vol. 3, № 2. P. 135–155.

Getty 1985 – Getty J. A. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933–1938. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Getty, Naumov 1999 – Getty A., Naumov O. The Road to Terror: Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932–1939. New Haven: Yale University Press, 1999.

Gilman Srebnick2005 – Gilman Srebnick A. Does the Representation Fit the Crime? // Culture and Crime: An Historical Perspective / Ed. by A. Gilman Srebnick, R. Levy. Aidershot: Ashgate, 2005.

Grigoriev 1957 – Grigoriev A. Investigative Methods of the Secret Police // The Soviet Secret Police / Ed. by S. Wolin, R. Slusser. New York: Frederock A. Praeger, 1957. P. 180–239.

Gross 1914 – Gross H. Handbuch fur Untersuchungsrichter als System der Kriminalistik. Munich: J. Schweitzer, 1914.

Groys 1992 – Groys B. The Total Art of Stalinism: Avant-Garde, Aesthetic Dictatorship, and Beyond. Princeton: Princeton University Press, 1992.

Gunning 1994 – Gunning T. The Horror of Opacity: the Melodrama of Sensation in the Plays of Andre de Lorde // Melodrama: Stage, Picture, Screen / Ed. by J. Bratton et al. London: BFI, 1994. P. 50–61.

Gunning 1995 – Gunning T. Tracing the Individual Body // Cinema and the Invention of Modern Life / Ed. by L. Charney, V. Schwartz. Berkeley: University of California Press, 1995. P. 15–45.

Jameson 1974 – Jameson F. The Prison House of Language. A Critical Account of Structuralism and Russian Formalism. Princeton: Princeton University Press, 1974.

Jansen 1982 – Jansen M. The Socialist Revolutionaries and the Soviet Regime // A Show Trial Under Lenin. The Hague: Martinus Hijhoff, 1982. P. 11–22.

Haber 1998 – Haber E. C. Mikhail Bulgakov: The Early Years. Cambridge: Harvard University Press, 1998.

Halfin 2003 – Halfin I. Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial. Cambridge: Harvard University Press, 2003.

Hammond 2004 – Hammond P. Bunuel Bows Out // Rouge. 2004. Vol. 1, № 3. URL: http://www.rouge.com.aU/3/bunuel.html (дата обращения: 06.09.2021).

Hawkings 1996 – Hawkings D. T. Criminal Ancestors. Stroud: Sutton, 1996.

Hayman 1983 – Hayman R. Brecht: A Biography. Oxford: Oxford University Press, 1983.

Hellbeck 2006 – Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary Under Stalin. Cambridge: Harvard University Press, 2006.

Hilden 1958 – Hilden L. Conditioned Reflex, Drugs and Hypnosis in Communist Interrogations // Studies in Intelligence. 1958. Spring. № 2. P. 59–63.

Hinkle, Wolff 1956 – Hinkle L., Wolff H. Communist Interrogation and Indoctrination of «Enemies of State»: Analysis of Methods Used by Communist Secret Police (A Special Report) // A. M. A. Archives of Neurology and Psychiatry. 1956. Vol. 76, № 2. P. 115–174.

Holquist 1994 – Holquist M. Corrupt Originals: The Paradox of Censorship II PMLA. 1994. Vol. 109, № 1. P. 14–25.

Holquist 1998 – Holquist P. Constructing a New Past: the Soviet Experience in Post-Soviet Historiography // Russia at the End of the Twentieth Century. Stanford, 1998.

Holquist 1997 – Holquist P. Information is the Alpha and Omega of Our Work: Bolshevik Surveillance in its Pan-European context // Journal of Modern History. 1997. Vol. 69, № 3. P. 415–450.

Hvizd’ala 2009 – Hvizdala К. О uskalich pfekladu i «kauze Kundera» s bohemistou z harvardu // Mlada fronta DNES, 19.09.2009. [Чешский]

Kaganovsky 2005 – Kaganovsky L. Visual Pleasure in Stalinist Cinema: Ivan Pyrievs The Party Card // Everyday Life in Soviet Russia I Ed. by E. Naiman, C. Kiaer. Bloomington: Indiana University Press, 2005. P. 35–60.

Keenan 1997 – Keenan T. Fables of Responsibility. Stanford: Stanford University Press, 1997.

Kenez 1993 – Kenez P. Soviet Cinema in the Age of Stalin // Stalinism and Soviet Cinema / Ed. by R. Taylor, D. Spring. London: Routledge, 1993.

Kenez 1985 – Kenez P. The Birth of the Propaganda State: Soviet Methods of Mass Mobilization, 1917–1929. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Kotkin 1997 – Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley: University of California Press, 1997.

Kowalsky 2004 – Kowalsky S. Making Crime and Sex Soviet: Women, Deviance, and the Development of Criminology in Soviet Russia. Chapel Hill: University of North Carolina, 2004.

Kritz 1995 – Transitional Justice: How Emerging Democracies Reckon with Former Regimes I Ed. by N. Kritz. Washington, U. S.: Institute of Peace Press, 1995.

Kuziakina 1995 – Kuziakina N. Theatre in the Solovki Prison Camp. Luxembourg: Harwood Academic, 1995.

La police politique 2001 – La police politique en Union Sovietique, 1918–1953 II Cahiers du monde russe. 2001. Vol. 42, № 2-3-4.

Lamperini 1986 – Lamperini M. P. Glosse al 23esimo capitolo del Maestro e Margherita di M. A. Bulgakov // Atti del Convegno «Michail Bulgakov». Milano: 1986. P. 281–286.

Levi 1987 – Levi P. Survival in Auschwitz I Transl. by S. Woolf. New York: Collier Books, 1987.

Levin 2002 – Ctrl (space): Rhetorics of Surveillance from Bentham to Big Brother I Ed. by T. E. Levin. Cambridge: MIT Press, 2002.

Leyda 1983 – Leyda J. Kino: A History of the Russian and Soviet Film. Princeton: Princeton University Press, 1983.

Maggs 1996 – Maggs P. B. The Mandelstam and «Der Nister» Files: An Introduction to Stalin-Era Prison and Labor Camp Records. Armonk: M. E. Sharpe, 1996.

Manovich 1999 – Manovich L. What is Digital cinema? // The Digital Dialectic: New Essays on New Media I Ed. by P. Lunenfeld. Cambridge: MIT Press, 1999.

Mezdrea 2009 – Constantin Noica in arhiva Securitatii / Ed. by D. Mezdrea. Bucuresti: Humanitas, 2009. [Румынский]

Michelson 1992 – Michelson A. The Wings of Hypothesis: On Montage and the Theory of the Interval // Montage and Modern Life: 1919–1924 / Ed. by M. Teiltelbaum. Cambridge: MIT Press, 1992. P. 60–81.

Miller 1988 – Miller D. A. The Novel and the Police. Berkeley: California University Press, 1988.

Moldovan 2005 – Nicu Steinhardt in dosarele Securitatii 1959–1989 / Ed. by S. Moldovan. Bucuresti: Nemira, 2005. [Румынский]

Monas 1970 – Monas S. Driving Nails with a Samovar: A Historical Introduction II Victor Shklovsky. Sentimental Journey. Itaca: Cornell, 1970.

Morin 1985 – Morin E. Chronicle of a Film // Studies in Visual Communication. 1985. Vol. 11, № 1. P. 4–29.

Mulvey 2006 – Mulvey L. Death 24x a Second. London: Reaktion Books, 2006.

Murav 1998 – Murav H. Russia’s Legal Fictions. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1998.

Naiman 2001 – Naiman E. On Soviet Subjects and the Scholars Who Make Them II Russian Review. 2001. Vol. 60, № 3. P. 307–315.

Nalepa 2005 – Nalepa M. The Power of Secret Information: Transitional Justice after Communism. Ph. D. diss., Columbia University, 2005.

Nepomnyashchy 1991 – Theimer Nepomnyashchy C. Interview with Andrei Siniavskii // Formations. 1991. Vol. 6, № 1. P. 6–23.

Olcott 2001 – Olcott A. Russian Pup: The Detektiv and the Russian Way of Crime. Oxford: Rowman and Littlefeld, 2001.

Osterburg, Ward 2000 – Osterburg J., Ward R. Criminal Investigation: A Method for Reconstructing the Past. Cincinnati: Anderson, 2000.

Oxford English Dictionary 2008 – The Oxford English Dictionary. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Petersen 2001 – Petersen J. Understanding Surveillance Technologies: Spy Devices, Their Origins and Applications. New York: CRC Press, 2001.

Piper 1971 – Piper D. J. B. An Approach to The Master and Margarita // Forum for Modern Language Studies. 1971. Vol. 7, № 2. P. 134–157.

Pheline 1985 – Les Cahiers de la Photographic. 1985. № 17: Pheline C. L’image accusatrice.

Pohl 1997 – Pohl O. The Stalinist Penal System. A Statistical Study of Soviet Repression and Terror, 1930–1953. London: McFarland, 1997.

Popple, Kember 2004 – Popple S., Kember J. Early Cinema: From Factory Gate to Dream Factory. London: Wallflower Press, 2004.

Ranciere 2000 – Ranciere J. What Aesthetics Can Mean // From an Aesthetic Point of View: Philosophy, Art, and the Senses I Ed. by P. Osborne. London: Serpents Tail, 2000.

Ranciere 2007 – Ranciere J. Politique de la litterature. Paris: Galilee, 2007.

Rev 2002 – Rev I. The Suggestion // Representations. 2002. Fall. № 80. P. 62–98.

Roberts 1999 – Roberts G. Forward Soviet!: History and Non-Fiction Film in the USSR. London: I. B. Tauris, 1999.

Roginskii, Okhotin 1993 – Roginskii A., Okhotin N. Die KGB Archive ein Jahr nach dem Putsch von August 1991 // Russland heute: von innen gesehen. Politik, Recht, Kultur I Hg. von A. Roginskii. Bremen: Temmen, 1993. S. 93-116.

Rossi 1987 – Rossi J. The Gulag Handbook. Справочник по ГУЛАГу. London: Overseas Publications, 1987.

Rubenstein, Gribanov 2005 – Rubenstein J., Gribanov A. The KGB File of Andrei Sakharov. New Haven: Yale University Press, 2005.

Ruder 1998 – Ruder C. A. Making History for Stalin: The Story of the Belomor Canal. Gainesville: University Press of Florida, 1998.

Sanders 1999 – Sanders M. Reading lessons // Diacritics. 1999. Vol. 29, № 3. P. 2–20.

Scammell 1995 – Scammell M. The Solzhenitsyn Files: Secret Soviet Documents Reveal One Man’s Fight Against the Monolith / TransL by C. A. Fitzpatrick. Chicago: Edition Q, 1995.

Sekula 1986 – Sekula A. The Body and the Archive // October. 1986. Vol. 39, № 4. P. 3–64.

Sheldon 1970 – Sheldon R. Introduction to A Sentimental Journey // Victor Shklovsky. Sentimental Journey. Itaca: Cornell, 1970.

Sheldon 1977 – Sheldon R. Introduction: Victor Shklovsky and the Device of Ostensible Surrender // Victor Shklovsky. Third Factory. Ann Arbor: Ardis, 1977.

Shentalinsky 1996 – Shentalinsky V. Arrested Voices: Resurrecting the Disappeared Writers of the Soviet Regime. New York: Free Press, 1996.

Sher 1990 – Sher В. Translators Introduction: Shklovsky and the Revolution II Shklovsky B. Theory of Prose. Elmwood Park IL; Dalkey Archive Press, 1990.

Spivak 1985 – Spivak G. The Rani of Sirmur: An Essay in Reading the Archives // History and Theory. 1985. Vol. 24, № 3. P. 247–272.

Stan 2004 – Stan L. Spies, Files and Les: Explaining the Failure of Access to Securitate Files // Communist and Post-Communist Studies. 2004. Vol. 37, № 3. P. 341–359.

Stan 2009 – Transitional Justice in Eastern Europe and the Former Soviet Union: Reckoning with the Communist Past I Ed. by L. Stan. London: Routledge, 2009.

Steiner 2000 – Steiner P. Justice in Prague, Political and Poetic: Some Reflections on the Slansky Trial (With Constant Reference to Franz Kafka and Milan Kundera) // Poetics Today. 2000. Vol. 21, № 4. P. 653–679.

Stites 1989 – Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. New York: Oxford University Press, 1989.

Striedter 1989 – Striedter J. Literary Structure, Evolution and Value: Russian Formalism and Czech Structuralism Reconsidered. Cambridge: Harvard University Press, 1989.

Tanase 2002 – Tanase S. Acasa se vorbe§te in §oapta: Dosar & Jurnal din anii tarzii ai dictaturii. Bucuresti: Compania, 2002. [Румынский]

Tanase 2003 – Tanase S. Anatomia mistificarii. Bucuresti: Humanitas, 2003. [Румынский]

Taylor 1979 – Taylor R. The Politics of the Soviet Cinema, 1917–1929. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

The Secret Police 2004 – The Secret Police and State Socialism: From Cheka to Stasi // Kritika. 2004. Vol. 5, № 2.

Thorwald 1956 – Thorwald J. The Century of the Detective. New York: Harcourt, Brace & World, 1956.

Tikhanov 2005 – Tihanov G. The Politics of Estrangement: The Case of the Early Shklovsky // Poetics Today. 2005. Vol. 26, № 4. P. 665–696.

Todd 1985 – Todd W. M. III. Literature as an Institution: Fragments of a Formalist Theory // Russian Formalism: A Retrospective Glance I Ed. by R. L. Jackson, S. Rudy. New Haven: Yale Center for International and Area Studies, 1985. P. 15–26.

Todorov 1975 – Todorov T. The Fantastic: A Structural Approach to a Literary Genre / Transl. by R. Howard. Ithaca: Cornell University Press, 1975.

Tolczyk 1999 – Tolczyk D. See No Evil: Literary Cover-Ups and Discoveries of the Soviet Camp Experience. New Haven: Yale University Press, 1999.

Troncota 1999 – Troncota C. Istoria serviciilor secrete romane§ti: De la Cuza la Ceausescu. Bucuresti: Editura Ion Cristoiu, 1999. [Румынский]

Tsivian 1998 – Tsivian Y. Audio Essay // The Man with the Movie Camera. Chatsworth: Image Entertainment, 1998.

Tsivian 2004 – Lines of Resistance: Dziga Vertov and the Twenties / Ed. by Y. Tsivian. Gemona: Le Giornate del cinema Muto, 2004.

Tupitsyn 1996 – Tupitsyn M. The Soviet Photograph, 1924–1937. New Haven: Yale University Press, 1996.

Turovskaya 1993 – Turovskaya M. The 1930s and 1940s: Cinema in Context II Stalinism and Soviet Cinema / Ed. by R. Taylor. London: Routledge, 1993. P. 34–53.

Vatulescu 2004 – Vatulescu C. Arresting Biographies: The Secret Police File in the Soviet Union and Romania // Comparative Literature. 2004. Vol. 56, № 3.P. 243–261.

Vatulescu 2006 – Vatuslescu C. The Politics of Estrangement: Tracking Shklovsky’s Device through Literary and Policing Practices // Poetics Today. 2006. Vol. 27, № l.P. 35–66.

Virilio 1989 – Virilio P. War and Cinema: The Logistics of Perception. London: Verso, 1989.

Weeks 1996 – Weeks L. Introduction: «What I Have Written, I have Written» II The Master and Margarita: A Critical Companion / Ed. by L. Weeks. Evanston: Northwestern University Press, 1996. P. 3–67.

Widdis 2005 – Widdis E. Alexander Medvedkin. London: I. B. Tauris, 2005.

Wood 2005 – Wood E. A. Performing Justice: Agitation Trials in Early Soviet Russia. Ithaca: Cornell University Press, 2005.

Yougblood 1992 – Youngblood D. J. Movies for the Masses: Popular Cinema and Soviet Society in the 1920s. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Примечания

1

Как я еще рассмотрю в деталях, советская тайная полиция сменила множество имен (ЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, НКГБ, МТБ, МВД, КГБ), в связи с чем в исследовании и цитатах будут появляться различные аббревиатуры, соответствующие тем или иным историческим моментам [Chentalinski 1996:24]. Оба рассказа должны были опубликовать в журнале «30 дней», но по неизвестным причинам они так и не вышли в печать. Тем не менее они сохранились в архивах ЧК.

2

Фильм, снятый по случаю праздничного гала в честь НКВД в Большом театре, назывался «Славное двадцатилетие ВЧК – ОГПУ – НКВД» и сохранился в Красногорском архиве. В докладе об архивах КГБ Никита Петров сообщает, что обнаружил одиннадцать агитационных и документальных фильмов к юбилею КГБ и его предшественников [Петров 1993].

3

Помимо непосредственно «дел заключенных (обвинительные заключения, следственный материал, показания, приговоры Коллегии ОГПУ)», среди источников указывались многочисленные «приказы зампреда ОГПУ по Беломорстрою», лагерная газета «Перековка», «тысячи писем заключенных» и «сотни биографий заключенных» [Горький и др. 1934: 407].

4

Обо всех сменявших друг друга официальных наименованиях Секуритате и полном отсутствии соответствующих перемен в его устройстве см. [Ani-sescu et al. 2007: 16–17].

5

Исчерпывающий обзор литературы на соответствующую тему опубликован под заголовком «Тайная полиция и государственный социализм – от ЧК до Штази» [The Secret Police 2004: 299–348], а специальный номер журнала «Cahiers du monde» был озаглавлен «Полицейский режим в Советском Союзе, 1918–1953» [La police politique 2001: 205–715]. Самое авторитетное, пожалуй, книжное исследование на эту тему, книга В. С. Измозика «Глаза и уши режима», рассказывает об изначальной заинтересованности строя в слежке за населением и использует одновременно термины «политическая полиция» и «тайная полиция» [Измозик 1995].

6

Игон Биттнер убедительно доказывал, что полицию должны определять ее методы (в особенности касательно применения силы), а не цели [Bittner 1970].

7

Departamentul Securita|ii Statului. «Instruc|iuni N. D-00180-1987» [Anisescu et al. 2007: 653].

8

CNSAS, Termeni si abrevieri in documentele Securitatii. URL: http://www.cnsas. ro/documente/arhiva/Dictionar%20termeni.pdf (дата обращения: 27.08.2021). Подобный, правда, не столь подробный список для русского языка можно найти в разделе «Терминология и сленг спецслужб» на сайте: http://www. agentura.ru/library/vocabulair/?print=Y (дата обращения: 27.08.2021).

9

CNSAS, Termeni si abrevieri in documentele Securitatii.

10

«Терминология и сленг спецслужб».

11

Эта база (cartoteca generala) содержала в себе имена подозреваемых, информаторов, а также третьих лиц, упоминавшихся в делах других.

12

Доклад «О политических течениях в московском обществе» цитируется в [Измозик 1995: 64].

13

Полный текст песни по ссылке: https://www.musixmatch.com/lyrics/Alexandru-Andries/Ingerul-meu (дата обращения: 27.08.2021).

14

Есть несколько литературоведов, заинтересовавшихся досье, но они представляют собой исключения. К примеру, в статье Стивена Брокманна «Литература и Штази» дается множество фактических деталей взаимоотношений между немецкими писателями и агентами Штази [Brockmann 1999].

15

Вот как Дариуш Толчик описывает состояние романа в послереволюционной России: «Кризис романа – это кризис авторитета. Когда нет одного экспертного, авторитетного представления о мире, каждая точка зрения, представляясь сомнительной и относительной, становится объектом потенциальной иронии. <…> Как следствие, фигуральная картина мира, обусловленная направлением структурной эволюции современного романа, представляет собой полную противоположность фигурального мира, присущего большевистскому мировоззрению» [Tolczyk 1999: 40].

16

Ранний критик формалистов, Бахтин тем не менее разделял их отношение к взаимопроникновению художественных и внехудожественных жанров: «Ведь границы между художественным и внехудожественным, между литературой и не литературой и т. п. не богами установлены раз и навсегда. Всякий спецификум историчен. Становление литературы не есть только рост и изменение ее в пределах незыблемых границ спецификума; оно задевает и самые эти границы» [Бахтин 1986: 420].

17

Йохен Хелльбек убедительно продемонстрировал, что распространенному представлению о «вездесущем постоянном подавлении личностных нарративов был противопоставлен целый поток личных документов первых декад советской власти – дневников, писем, автобиографий, стихов, вырвавшийся из недавно открытых советских архивов. Дневники даже были популярным жанром той эпохи, особенно в сталинское время» [Hellbeck 2006: 4]. Также смотрите увлекательные исследования дневников Ирины Паперно. Книга Игала Халфина, посвященная автобиографиям, также свидетельствует о расцвете личностного нарратива в тот период [Halfin 2003].

18

Любопытно отметить, что в позднейших русских изданиях эта цитата была изъята. – Примеч. ред.

19

Законы РСФСР, 1923,27. С. 310. Присутствие тайной полиции в кинотеатрах было отнюдь не краткосрочным. За месяц до свержения Николае Чаушеску в декабре 1989 года писатель Стелян Тэнасе записал в своем дневнике: «В кино агенты Секуритате в штатском не пропускают ни одного сеанса, промышляя поимкой тех, кто высказывается против [режима]» [Tanase 2002: 173].

20

Детали начала карьеры Эрмлера, приведенные в этом абзаце, описываются преимущественно по следующим источникам: [Эрмлер 1927; Youngblood 1992: 100–101, 151].

21

Супруга Эрмлера писала, что ее муж много и с гордостью рассказывал о своей службе в ЧК [Бакун 1974: 327].

22

Так как Венгрия выходит за рамки исследования о Советском Союзе и Румынии, я анализирую эти картины в отдельной статье. Фильмам Министерства внутренних дел, непосредственно обучающим государственных агентов безопасности, посвящена документальная картина Зигмунда Габора Паппа «Жизнь одного шпиона» (Zsigmond Gabor Papp. La vie dun espion) (2004).

23

Больше о перспективах и сложностях подобных риторических подходов см. в [Keenan 1997; Spivak 1985].

24

Новейшие исследования и библиографию по вопросу использования полицейских документов в исторических исследованиях и вообще см. в [Gilman Srebnick 2005]. Новаторский взгляд на взаимоотношения закона и литературы в России XIX–XX веков можно найти в книге [Murav 1998].

25

Наиболее часто упоминаемый образец коллективного авторства – это, пожалуй, коллективная монография «Беломорско-Балтийский канал», упоминавшаяся ранее. Как я покажу далее в своем анализе этого произведения, нет никакой случайности в том, что этот пример совместного творчества на государственном уровне повествует о судьбе политзаключенных.

26

Множество инструкций, касающихся исключительно отдела учета и архива, были написаны в 1951 году, когда Секуритате увидела необходимость в его усовершенствовании: Direcţunea Generalăa Siguranţi Statului. Instrucţuni asupra infi nţăii cartotecii pentru urmăirea executăii lucrăilor, 30.iii.1951 [Anisescu et al. 2007]; Ministerul Afacerilor Interne. Instrucţuni pentru organizareaș funcţonarea Birourilor ș Secţilor de Evidenţădin cadrul Regiunilor de Securitate, 1951 [Anisescu et al. 2007]; D.G.S.S. Evidenţă Completare la instrucţuni pentru organizarea ș funcţonarea Birourilor ș Secţilor de Evidenţădin cadrul Regiunilor de securitate, 1951 [Anisescu et al. 2007]. Впоследствии инструкции, касающиеся учета и архива, часто выходили отдельной главой в общих сборниках. Ministerul Afacerilor Interne. Ordinul Ministrului Afacerilor interne al RPR № 85 ș Instrucţunile privind supravegherea operativăa organelor MAI, 1957 [Anisescu et al. 2007: 425]; Ministerul Afacerilor Interne. Instrucţuni № 144 privind munca organelor Ministerului Afacerilor Interne pentru asigurarea pătrăii secretului de stat, 1959 [Anisescu et al. 2007: 433–34]; Ministerul de Interne. Sistemul informaţonal al Departamentului Securităţi Statului, 1984 [Anisescu et al. 2007]; Departamentul Securităţi Statului, Instrucţuni N D-00180–987 [Anisescu et al. 2007: 652–64].

27

Ministerul Afacerilor Interne. Instrucţiuni pentru organizarea [Anisescu et al. 2007: 255–265].

28

Ministerul Afacerilor Interne. Directiva asupra organizării evidenţei opera tive de către organele Securiţătii Statului, a elementelor duşmănoase din Republica Populară Romană [Anisescu et al. 2007: 257–258, 266].

29

Ministerul Afacerilor Interne. Instructiuni pentru organizarea [Anisescu et aL 2007:255].

30

Ministerul Afacerilor Interne. Directiva asupra organizarii evidence! [Anisescu et al. 2007: 248]. Приложение к этому документу преимущественно затрагивает обязанности архивиста оповестить о таких недоработанных документах или не проработанных тщательно и потому не учтенных субъектов новых досье. Помимо процитированных шести страниц рекомендаций из уже существующего документа, в Приложение добавлены еще две страницы инструкций по теме. D.G.S.S. Evidenja, Completare la instruc|iuni [Anisescu et al. 2007:288–289].

31

Ministerul Afacerilor Interne. Directiva asupra organizarii evidence! [Anisescu et al. 2007: 239].

32

Тщательный анализ и критику распространенных обвинений в театральности среди наблюдавших за показательными процессами см. в книге [Кассидэй 2021]. Еще одно замечательное исследование нашумевших процессов см. в [Wood 2005].

33

Биограф Пиллата приводит его самого в качестве примера и действительно находит доказательства пыток в его собственном досье [Bragaru 2000:205–207, 212–213].

34

Арнольд Мешес. Досье ФБР. Филиал МОМА Р. S. 1 Contemporary Art Center. Лонг-Айленд, Нью-Йорк, сентябрь 2002 – февраль 2003 года. Благодарю Эми Пауэлл за знакомство с творчеством Мешеса.

35

Arnold Mesches: FBI Files. URL: https://www.moma.org/calendar/exhibitions/4773 (дата обращения: 28.08.2021).

36

Мешес. Досье ФБР. URL: http://www.artistsnetwork.org/news6/news252. html#Nytime (в настоящий момент недоступно).

37

Информацию о выставке можно найти в каталоге [Levin 2002] и в статье: Heartney Е. Big Brother is Being Watched, by Artists // New York Times. 2003. January 6. P. 37–38.

38

Heartney E. Big Brother… P. 38.

39

Здесь Иглтон полемизирует с точкой зрения Макса Хоркхаймера на эстетику как форму «внутреннего подавления», «погружающую общественное мнение непосредственно в сами тела порабощенных и таким образом устанавливающую максимально эффективный режим установления политического господства» [Eagleton 1990: 28].

40

«Эстетика… воплощает собой новые формы автономии и самоопределения, изменяя отношения между законом и волей, моралью и знанием, преобразовывая связи между индивидуальным и всеобщим и пересматривая общественные контакты, заведенные по обычаю, на основе симпатии или сочувствия. <…> И если эстетика – опасное, сомнительное явление, то только потому… что есть в ней самой что-то, способное восстать против предписываемой ею власти, и подобный порыв возможно победить, только вырвав заодно с корнем и способность к установлению этой самой власти» [Eagleton 1990: 28].

41

Кэйгилл утверждает, что эстетика Баумгартена «устремлялась за рамки вольфовской», пусть первый и относил себя к верным последователям Кристиана Вольфа, чья теория обеспечивала философским оправданием немецкое полицейское государство. И действительно, когда революционная подоплека эстетики Баумгартена была разработана в трудах Гердера и Канта, эстетика оказалась тем камнем преткновения, из-за которого все философские оправдания полицейского государства Вольфом рассыпались [Caygill 1989:141–148].

42

Формулировка «самая свободная и мятежная литературная форма» принадлежит Андре Жиду и упоминается у Миллера в качестве доминантной концепции романа, которая ставится им под сомнение.

43

Подробнее о концепции «разделения чувственного» Жака Рансьера см. [Ranciere 2007: 12, 23; Рансьер 2007: 14–15]. Несмотря на то что теория «(пере)разделения чувственного» Рансьера служила источником вдохновения в моей собственной работе, мое понимание эстетики в советскую эпоху достаточно автономно от его понятия «эстетического режима», который рассматривается им как «истинное имя того, что обозначает смутное прозвище модерна», и противопоставляется «поэтическому режиму», которому эстетический бросил вызов еще в XVIII веке [Рансьер 2007: 24–26; Ranciere 2000:20–23].

44

Доходчивое объяснение разницы между словами и криками боли для (пере) – разделения чувственного дается в тезисе Рансьера: «В каком-то смысле любая политическая активность – это борьба за определение слова и крика, за восстановление границ чувственного, через которые политические назначения и удостоверяются» [Ranciere 2007: 12].

45

Первоначальная версия данной главы была опубликована отдельно как [Vatulescu 2004].

46

В глазах борцов за открытие архивов комиссия Гаука стала тем идеалом, которого нельзя достичь без общественной, правительственной и материальной поддержки, имеющейся в Германии.

47

Политические интриги, которые плелись вокруг архивов и различий в формулировках и применении законов о люстрации в Венгрии, Чешской Республике и Польше, задокументированы в [Nalepa 2005].

48

Историю введения люстрации в странах Восточной Европы, отдельно по каждому государству, читайте в [Stan 2009]. См. также [Ellis 1996]. Исчерпывающую подборку документов, имеющих отношение к законам о люстрации, можно найти в [Kritz 1995].

49

Закон № 187, 7 декабря 1999 года. URL: http://www.cnsas.ro/documente/cad-ru_legal/LEGE%20187_1999.pdf (дата обращения: 29.08.2021).

50

С основательным разбором недочетов в работе НСИАС можно познакомиться в [Stan 2004].

51

Среди других значимых подборок документов см. [Aioanei 1996; Catanus 2006]. Также см. [Troncota 1999]. Это исследование посвящено позиции РСИ по отношению к событиям прошлого в попытке свести преступления тайной полиции к разовым оплошностям в ходе в остальном славной деятельности румынских спецслужб.

52

Указ Президента РСФСР от 06.11.1991 № 169 «О деятельности КПСС и КП РСФСР». URL: http://www.kremlin.ru/acts/bank/385 (дата обращения: 29.08.2021).

53

Полный текст закона, URL: http://www.consultant.ru/document/cons_doc_ LAW_1619 (дата обращения: 29.08.2021).

54

Еремеев С. Что хранится в архивах ФСБ? // Новости разведки и контрразведки. 2003. 1 окт. С. 10.

55

К примеру, сотрудничество вдовы А. Д. Сахарова Е. Г. Боннэр и издательства «Yale University Press» привело к публикации сборника досье диссидентов позднего советского периода [Rubenstein, Gribanov 2005].

56

См., например, замечательную серию Йельского университета «Annals of Communism». Увлекательная подборка докладов тайной полиции Кремлю, касающихся настроений в интеллектуальной среде [Clark 2007]. Важные материалы тайной полиции на тему Большого террора собраны в [Getty, Naumov 1999]. В Институте Гувера тоже хранятся бесценные документы тайной полиции; например, в Фонде R-393 (Народный комиссариат внутренних дело РСФСР, 1917–1930) собраны преимущественно административные акты НКВД, имеющие отношение к начальному этапу деятельности тайной полиции. Также интерес представляет Фонд R-4042 (Главное управление мест заключения Народного комиссариата внутренних дел РСФСР, 1922–1930).

57

Полный текст доступен по ссылке: http://www.fas.harvard.edu/%7Ehpcws/istorial.pdf (в настоящее время недоступна).

58

Ни для кого не секрет, что нынешняя администрация в значительной мере состоит из бывших коллег В. В. Путина по Ленинградскому управлению КГБ.

59

Множество мифов об архивах развеивается в цитировавшейся ранее «Архивной лихорадке» Жака Деррида.

60

Например, около трети краткой истории архивов Секуритате, размещенной на сайте РСИ, повествует о том, как их уничтожали или не обнаруживали: Serviciul Roman de Informa|ii. Istoricul arhivelor fostei Securita|i. URL: http:// www.sri.ro (дата обращения: 29.08.2021).

61

Бертильона часто называют отцом антропометрии и судебной фотографии. См. его труды [Bertillon 1885; Bertillon 1890].

62

Россия не отставала от мировых тенденций. Воровская галерея (база фотографий преступников) существовала в Москве уже в 1867 году, уступая только пионеру в этой области – базе немецкого Данцига (1864) [Gross 1914: 459].

63

Петер Беккер рассказывает, что немецкие криминологи для характеристики бандита, профессионального преступника и злоумышленника пользовались биографическими данными, а генеалогией – для характеристики извращенцев и лиц с врожденными злодейскими наклонностями [Becker 2005: 32–33]. В остальной Европе в стараниях криминологов описывать преступников наблюдалось смешение различных подходов. Хотя теории наследственной тяги к преступлениям вытеснялись более социологически обоснованными взглядами на преступность, на практике использовались те или иные комбинации и альянсы различных криминологических течений. Так, Чезаре Ломброзо, самый известный поборник теории прирожденных преступников, выказывал свое восхищение Альфонсом Бертильоном, отцом современного полицейского метода [Pheline 1985: 72]. В некоторых случаях специалисты выступали за очень разные тенденции в криминологии – например, знаменитый Фрэнсис Гальтон, один из первых поборников евгеники и в то же время пионер в изучении отпечатков пальцев [Sekula 1986: 34–50].

64

Историю изучения отпечатков пальцев см. в [Cole 2001].

65

А. Григорьев утверждал, что самым распространенным поводом для открытия дела был донос [Grigoriev 1957: 229]. Шейла Фицпатрик ссылается на более свежие исследования, которые показали, что «большинство доносов в следственных делах являются показаниями, добытыми полицией в ходе расследования, и лишь небольшая часть – добровольными сигналами граждан» [Fitzpatrick 1997: 88]. Также Фицпатрик пишет, что в конце 1920-х годов режим взялся за «целые категории врагов, особенно это касается кулаков и нэпманов» [Fitzpatrick 1997: 87].

66

Ministerul Afacerilor Interne. Directiva asupra organizarii evidence! operative de catre organele Securijatii Statului, a elementelor du§manoase din Republica Populara Romana [Anisescu et al. 2007: 238–241].

67

Вероятно, на заре своей деятельности Секуритате исходила преимущественно из этих списков целых категорий граждан, подлежавших заведению досье и зачастую арестам; когда эти списки были «отработаны», Секуритате, заводя досье, стала больше полагаться на собственные следственные действия и базу данных, а также на свою расширявшуюся сеть осведомителей. В любом случае отличительные черты играли в разработке подозреваемых полицией незначительную роль.

68

Знаменательно, что внутренние циркуляры Секуритате детально описывали процедуры установления личности только для одного (не самого распространенного) типа дел – дела, которое заводили в случае объявления в общенациональный розыск (departe de a fi unul obisnuit) по отношению к «государственным преступникам, скрывшимся» из поля зрения Секуритате и «пытавшимся скрыться от ареста или сбежавшим из заключения». В инструкциях же, касающихся заведения досье на обычного преступника или осведомителя, процедуры по установлению личности, вроде сличения особых примет, не упоминались, зато делался четкий акцент на детальную характеристику [Anisescu et al. 2007: 236–246].

69

Anisescu C. Evidence §i arhivele Securitatii [Anisescu et aL 2007: 44].

70

«Терминология и сленг спецслужб». URL: http://www.agentura.ru/librагу/ vocabulair/?print=Y (дата обращения: 30.08.2021).

71

Там же. Краткое описание трансформации «дела-формуляра» в «следственное дело» дано в тексте Л. Белковец «Судьба спецпоселенцев в архивных документах» фонда «Мемориал». URL: http://old.memo.ru/history/nem/chapter4.htm (ограниченный доступ). Постановление, по которому следственные дела должны были храниться в отдельных папках, можно прочитать тут: Ministerul Afacerilor Interne, Instructiuni pentru organizarea si functionarea Birourilor si Sectiilor de Evident din cadrul Regiunilor de Securitate, 1951 [Anisescu et aL 2007: 259]. Досье порой велись даже тогда, когда следствие уже было закончено, с внесением в них судебных решений и лагерной документации. Я лишь недавно получила доступ к таким досье, поэтому в настоящем исследовании они еще не рассматриваются.

72

Список стандартного содержимого досье слежки указан тут: Ministerul Afacerilor Interne. Directiva asupra organizarii evidence! [Anisescu et al. 2007: 242–243]. Досье румынских писателей Лучиана Благи, Стеляна Тэнасе и Николае Штайнхардта представляют собой поучительные образчики задокументированной слежки из тех, что частично опубликованы на сегодняшний день [Blaga, Balu 1999; Tanase 2002; Moldovan 2005].

73

Direcţiunea Regională a Securităţii Poporului, Ordin Circular № 399 din 23 Decembrie 1948 [Anisescu et aL 2007: 191]. Этот ранний документ Секуритате особенно показателен, так как содержит оглавление стандартного досье осведомителя и DUL Пространный документ 1987 года подробно расписывает категории осведомителей, содержание их досье и включает в себя шаблоны соглашений с доносчиками и информаторами среди граждан (Departamentul Securităţii Statului. Instrucţiuni N. D-00180–1987 [Anisescu et al. 2007]).

74

Direc|iunea Generala a Siguran|ei Statului, Organizarea, incadrarea si func|ionarea Direc|iunii Generale a Siguran|ei Statului (1947) [Anisescu et al. 2007: 168].

75

Dosar de urmarire informativa № 49342,1 zoy, Fond informativ (ACNSAS), 11:34.

76

Ежов Н. И. Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел Союза С.С.Р. № 00447 об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов. Краснодарское общество «Мемориал». URL: http://old.memo.ru/history/document/0447.htm (ограниченный доступ).

77

Увлекательный анализ процесса, в ходе которого «жизнь одной женщины была выстроена и перестроена (ею самой), а потом разрушена НКВД», основанный на чтении ее автобиографии с работы и в следственном деле, можно прочитать в [Fitzpatrick 2005b].

78

В этом разделе повествуется о сталинской эпохе в Советском Союзе и в Румынии. Досье сталинского образца сохранялись в Румынии вплоть до 1962 года, когда политических заключенных начали амнистировать, а количество арестов резко сократилось.

79

Любопытное исследование зарождения феномена слежки в Советском Союзе (в период его зарождения) см. в [Измозик 1995], в особенности главы 4 и 6. Измозик особенно заостряет внимание на данных об общественных настроениях, которые ЧК собирала по множеству категорий граждан, включая членов политических партий, интеллигенцию и личный армейский состав.

80

Ежов. Оперативный приказ.

81

Большая часть следственного дела № 419 Бабеля, впоследствии переквалифицированного в Р-1252, опубликована в книге [Поварцов 1996]. Запись его первого допроса, цитируемая в этом абзаце, приводится на страницах 49–50. См. также [Шенталинский 1995: 29].

82

Не случайно, что миллионы узников сталинских лагерей подпадали под одну статью Уголовного кодекса, печально известную 58-ю, «контрреволюционная деятельность», достаточно широко трактуемую, чтобы подойти и Бабелю, и Ежову [Pohl 1997: 19].

83

Амнистия политических заключенных происходила с 1962 по 1964 год. Чаушеску пришел к власти в 1965 году, и первые годы его правления ознаменовались «облегчением от террора» и критикой репрессивных перегибов в деятельности его предшественников [Deletant 1995: 53, 70–82].

84

Как уже говорилось во введении, Дэннис Дилетант доказывает организацию румынской Секуритате по советской модели. Между тем Дилетант утверждает, что даже после 1964 года, когда румынское руководство было заинтересовано в демонстрации определенной независимости от Москвы, что вылилось в роспуск советских консульств и осуждение Чаушеску ввода советских войск в Чехословакию в 1968 году, румынская тайная полиция не реформировала унаследованную от Советов структуру, а отношения между двумя службами продолжали поддерживаться [Deletant 1995: 20, 54–56]. С учетом схожести структур и деятельности обеих спецслужб, весьма вероятно, что изменения, обнаруженные мной в румынских досье постсталинской эпохи, также происходили и в Советском Союзе. И опубликованные фрагменты советских дел из 1960-1970-х годов подтверждают эту догадку. К примеру, смотрите выдержки из дела Солженицына, опубликованные в [Scammell 1995]. И все же, учитывая скудость материалов досье советской тайной полиции, которые были бы целиком доступны исследователям в последовавшие за смертью Сталина десятилетия, нельзя делать окончательные выводы, пока не будет получен доступ к архивам.

85

Dosar de urmarire informativa № 49342, I 207; Dosar penal № 118988. P 336. Vol. Ill (ACNSAS).

86

Больше о деле Нойки-Пиллата, включая отрывки относящихся к нему досье тайной полиции и интервью с участниками тех событий, см. в [Tanase 2003].

87

Dosar de urmarire informativa № 49342,1 207 XI: 03.30.1989. He все страницы пронумерованы. Если номер страницы не указан, я сообщаю дату документа.

88

Джули Петерсен утверждает, что «в начале 1970-х годов раскрытые правительством и прессой данные создают впечатление, будто все прослушивали друг друга, и, вероятно, так оно и было. <…> Как только портативные технологии (“жучки”) стали широко доступны, их, видимо, стали широко использовать» [Petersen 2001: 2-38, 2-39].

89

Dosar de urmarire informativa № 226083 (Dosarul de Securitate al lui Paul Goma) (ACNSAS).

90

Dosar de urmarire informativa № 49342,1 207 VII: 11.30.1972-12.10.1972.

91

Там же. Vol. X, XI.

92

Там же. Vol. XI: 21.10.88.

93

«Правдивое кино» (фр.).

94

Ministerul de interne. Extras din proiectul ordinului privind munca cu re|eaua informativa, 30.XI.1972 [Anisescu et al. 2007: 66].

95

Данные первых месяцев наблюдения за Предой в итоге были оформлены в дело с далеко идущими последствиями. Dosar de urmarire informativa № 761423 (Dosarul de Securitate al lui Marin Preda) (ACNSAS). Vol. I. P. 48–49.

96

Ibid. Vol. II. P. 61.

97

Ibid. Vol. I. P. 71.

98

Питер Холквист убедительно показывает, что с самого начала советского режима «слежка являлась не пассивной, созерцательной деятельностью; она была активной и творческой». «Вся ее задача – воздействовать на людей, изменять их». Исследование Холквиста сосредоточено на живом интересе раннего советского режима к массовому контролю над населением, а не слежке за единицами [Holquist 1997: 449, 17, 20].

99

Ministerul de Interne. Instruc|iuni, 20.1.1973 [Anisescu et al. 2007: 588–590].

Приоритет превентивных действий и описание превентивных мер повторно утверждались в 1987 году в следующем документе: Departamentul Securita|ii Statului. Instruc{iuni N. D-00190-1987 [Anisescu et al. 2007: 675–678].

100

Ministerul de Interne. Instruc|iuni, 20.1.1973 [Anisescu et al. 2007: 589].

101

Departamentul Securita{ii Statului. Instruc|iuni N. D-00180-1987 [Anisescu et al. 2007:651]; Anisescu C. Glosar de termeni utilizap de Securitate [Anisescu et al. 2007: 684]. К примеру, изоляция Штайнхардта была одной из основных поставленных задач его дела (Dosar de urmarire informativa № 49342,1 207. Vol. VII. P. 2).

102

Nicu Steinhardt. Declarable, 14 Decembrie 1972. Vol. IV. P. 290–291.

103

Ibid. Vol. IV. P. 293–294.

104

Nicu Steinhardt. Declarape, 16 Decembrie 1972. Vol. IV. P. 296–297.

105

Ibid. Vol. IV. P. 300.

106

Ministerul Afacerilor Interne. Directiva asupra organizarii evidence! [Anisescu et al. 2007: 242].

107

В своей статье Энгельштейн проводит необычную и чрезвычайно дотошную критику Фуко, анализируя взаимоотношения закона, дисциплины и государственной власти в царской России и Советском Союзе.

108

Замечательный общий обзор исследований, касающихся оказавших влияние на роман культурных явлений, см. в [Weeks 1996; Barratt 1996].

109

«Влияние» (Influence) по определению [Collins 2006].

110

Бездомный шепчет Берлиозу: «…он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант, перебравшийся к нам. Спрашивай у него документы, а то уйдет…» [Булгаков 1995–2000, 9: 166].

111

Стандартные пункты словесного портрета перечисляются в деле крупного еврейского писателя Дер Нистера [Maggs 1996, К-4/5].

112

Замечательное обсуждение графомании и графоманов в русском контексте см. в [Воут 1994: 168–175].

113

Образцовой соцреалистической книгой времен написания Булгаковым «Мастера и Маргариты» являлся «Беломорско-Балтийский канал», сочиненный именно таким гибридом в лице спецагента и начальника лагеря Фирина, а также ведущих советских писателей Горького и Авербуха. Для этого внушительного сборника сто двадцать авторов, представляющих элиту советской литературы, попросили (пере)написать биографии заключенных лагеря, существовавшие в сделанных следователями тайной полиции набросках в их личных делах. Булгаков был прекрасно осведомлен о Беломорском проекте, так как тоже был приглашен, но отказался. Он сослался на то, что устал, но, быть может, он просто лучше других представлял себе сложности работы с прозой сотрудников тайной полиции [Ruder 1998: 52].

114

Урок был точно усвоен Шейниным, чья краткая автобиография, написанная в пятьдесят лет, предваряется абзацем, в котором он четко связывает истоки своего творчества с уголовным следствием. «Каждый писатель приходит в литературу своим путем. Моя литературная судьба сложилась за следовательским столом» [Шейнин 1984: 3].

115

По словам А. Н. Пирожковой, вдовы Бабеля, Шейнин был частым гостем Бабеля до самого его ареста, после которого Шейнин попытался максимально дистанцироваться от опального писателя [Пирожкова 1989: 296].

116

Значения слова «cachet» по [Oxford English Dictionary 2008].

117

Лора Уикс отмечает, что мозаичный характер романа, «не сшитого из единого полотна, а собранного из разнообразных известных жанров», занимает литературоведов с момента его появления и до наших дней [Weeks 1996: 18].

118

Уикс также делает подробный разбор разнообразных критических попыток поставить точку в проблеме голоса (голосов) рассказчика [Weeks 1996:27–33].

119

Так, Риитта Питтман и Джудит Миллз изобретательно решают проблему с разладом голосов рассказчика, читая роман как шизофренический бред или галлюцинацию поэта Ивана Бездомного. Подробное введение к обсуждению загадки голоса рассказчика см. в [Barratt 1996: 93–96].

120

На той же странице Куртис дает пример такого едва завуалированного эвфемизма: «Римский говорит Варенухе, чтобы тот лично отвез телеграммы. “Пусть там разбирают”. Варенухе не надо объяснять, куда направиться, и когда он не возвращается, Римский только и может сокрушаться: “Но за что?!” (то есть за что его арестовали?» [Curtis 1996: 222].

121

Цит. по: [Curtis 1996: 218].

122

К сожалению, Куртис, видимо, воспринимает эту идею как не относящийся к делу пассаж и тут же переключает свое внимание на следы воздействия тайной полиции на содержание романа – собственно предмет ее исследования – со следов на его форме.

123

Для сравнения отредактированной версии и версии без цензуры я пользовалась прекрасным изданием «Посева», в котором прежде вымаранные пассажи выделяются курсивом [Булгаков 1969а].

124

Мариэтта Чудакова и Эдвард Эриксон параллельно утверждают, что Булгаков долгое время интересовался библейскими апокрифами, из которых многое использовал для «Мастера и Маргариты» [Ericson 1991: 24–43].

125

Иван эту «особую методу» без обиняков сводит к вранью: «Лжешь. Твоя цель именно уверить, что ты сам по себе, а не мой кошмар, и вот ты теперь подтверждаешь сам, что ты сон» [Достоевский 1976: 74].

126

Обстоятельства извлечения дневника из архива КГБ и его публикации в 1990 году описываются в публикациях [Лосев 2001:10–12; Shentalinskii 1996: Р. 15–16]. Письмо Булгакова в ОГПУ, копия его письма правительству с пометками Ягоды и письмо осведомителя о том, что «в литературных и интеллигентских кругах очень много разговоров по поводу письма», цитируются в посвященной Булгакову главе «Рабов свободы» Шенталинского [Шенталинский 1995: 121].

127

Согласно Шенталинскому, первое из этих писем адресовано председателю Совнаркома Рыкову. – Примеч. ред.

128

Знаменитый пример рисков личностного нарратива обнаруживается в деле Синявского. Прокурор проигнорировал дотошно проработанную двойственность голоса рассказчика в статье Синявского «Что такое социалистический реализм» и упорно подменял рассказчика фигурой автора, заставив последнего ответить за все провокационные реплики в тексте. Судьба Синявского зависела от его умения донести идею, чаще всего обсуждаемую на уроках введения в литературоведение: различие между автором и рассказчиком. Вследствие этого он изо всех старался продемонстрировать сложную и действительно способную запутать игру нарративов в тексте. Судья этого не понял (не захотел понять), и Синявского приговорили к пяти годам лагерей. Подробный рассказ о деле Синявского – Даниэля см. [Гинзбург 1967].

129

Цит. по парижскому изданию 1969 года. В более новых (1989; Собрание сочинений 1995–2000) – без сокращений: «Вес 8 килограммов (знак восклицательный)». – Примеч. ред.

130

Первая, еще неполная, версия была опубликована в журнале «Театр», № 2, 1990; обновленный вариант доступен в [Булгаков, Булгакова 2001: 15-127].

131

Цивьян отмечает, что точные дата или назначение этого рукописного документа неизвестны, но примечание к нему в «Кино-правде» гласит «не ранее 1924 года». Он добавляет, что хочется думать, будто Вертов набросал этот список «кадров» в качестве отклика на идею Родченко, но он с большей долей вероятности мог сделать его и в любой другой момент после 1924 года [Tsivian 2004: 287]. Также может быть, что воздействие шло в обратном порядке или одновременно в обоих направлениях, так как скетч 1927 года авторства Родченко о приключениях десятирублевой банкноты, снятой крупным планом в разных руках, прекрасно подходит в качестве описания эпизода со спекулянтами в «Кино-глазе» (1924).

132

В Советском Союзе начала 1920-х годов руки также широко использовались для установления личности. Ричард Стайтс пишет, что «с распространением Революции она становилась “зримой”, так как внешний вид нес в себе политическое высказывание. Во время Гражданской войны граждан с чистыми ногтями и нежными руками наступавшие красные расстреливали в Севастополе. В Омской области, напротив, белый командир окружил фабрику, осматривал руки работников и расстреливал тех, у кого они были огрубевшими» [Stites 1989: 132].

133

Коул проводит замечательный анализ примеров того, как поборники дактилоскопии в конце 1910-х годов использовали как современные, так и более ранние случаи, чтобы доказать свою правоту. Он утверждает, что, хотя отпечатки пальцев использовались еще в XIX веке, «лишь постепенно на протяжении 1920-х годов дактилоскопия стала излюбленным методом идентификации в Соединенных Штатах» [Cole 2001: 140–143, 163].

134

Первое дело, раскрытое с помощью дактилоскопии в России, было связано с убийством в 1912 году в Петербурге фармацевта и мгновенно превратилось в сенсацию в прессе [Бастрыкин 2004:198–218]. Дело 1923 года двух сыновей, обвиненных в убийстве матери, было закрыто, когда благодаря отпечаткам пальцев выяснилось, что жертва была не их матерью, а какой-то чужой женщиной, так что у них не было мотива убивать ее. В 1924 году две монголки спорили за права на сына, которого должны были забрать из школы-интерната при дворце ламы. Дошедшее до Верховного суда Монголии дело было направлено к антропологу Теплоухову. На основании анализа папиллярных узоров пальцев мальчика изъяли у женщины, которая первой заявила на него права, и передали второй [Бастрыкин 2004: 231–232, 241]. Серьезная объемная монография по дактилоскопии была опубликована еще в 1923 году, см. [Семеновский 1923].

135

Из описания понятия «отпечаток пальца» (fingerprint) в Encyclopedia Britannica Online. URL: https://www.britannica.com/topic/fingerprint (дата обращения: 03.09.2021).

136

Такое понимание индекса, отличного от иконы и знака, опирается на семиотическую систему Ч. С. Пирса [Mulvey 2006: 9].

137

Изначально применявшееся полицией по всему миру в качестве способа идентификации преступников, снятие отпечатков пальцев было на разных этапах перенесено и на другие группы населения. В Соединенных Штатах, несмотря на то что настойчивые призывы к поголовной дактилоскопии десятилетиями игнорировались, число категорий граждан, подвергаемых ей, все увеличивается и включает в себя индейцев, военных, чиновников, а теперь еще и иностранцев и постоянно проживающих на территории страны подданных других государств. В 1956 году «из 141 231 713 листов с отпечатками пальцев в базе ФБР не менее 112 096 777 принадлежали не преступникам, а добропорядочным гражданам, проживающим на постоянной или временной основе в Соединенных Штатах, никогда не имевшим проблем с законом» [Thorwald 1956: ПО]. Саймон Коул делает интересный обзор того, как использовали дактилоскопию и злоупотребляли ею в интересах колониализма [Cole 2001: 60–97].

138

Цивьян составил каталог использованных Вертовым и Кауфманом приемов съемки скрытой камерой в [Tsivian 1998].

139

Фильм освещает дело командарма Миронова и служивших под его командованием, обвиненных в организации военного мятежа. Как и в деле эсеров, подсудимых приговорили к расстрелу, но их приговор был отозван. «Дело Миронова» предугадало использование некоторых приемов в «Кино-правде», например, представление ключевых фигур судебного процесса одновременно с тем, как их документы проверяет охрана.

140

Свидетелем защиты Миронова выступил его сослуживец Булаткин.

141

А. 3. На вечере «Кино-правды» // Правда. 1922. 2 сент. С. 6.

142

В манифесте 1923 года Вертов недвусмысленно защищает прямую манипуляцию над зрительским опытом: «Заставляю зрителя видеть так, как выгоднее всего мне показать то или иное зрительное явление. Глаз подчиняется воле киноаппарата…» Нельзя оставлять «ряд разбросанных восприятий, разных для каждого зрителя» [Вертов 1966а: 54] (Курсив мой. – К. В.). Поэтому режиссер, оператор и монтажер сообща работали над «насильственной переброской глаз зрителя на те последовательные детали, которые видеть необходимо» [Вертов 1966а: 54].

143

Содержательно о кинопоездах написано в [Taylor 1979: 52–63; Widdis 2005: 22–34].

144

Первый военный агитпоезд, названный в честь Ленина, «отправился из Москвы в показательный вояж до Казани 13 августа 1918 года» [Widdis 2005: 53].

145

Крупская опубликовала свои воспоминания о путешествии на «Красной звезде» [Крупская 1960].

146

Тейлор цитирует свидетельства, по которым уже к концу 1920 года только агитпоезд «Октябрьская революция» осуществил более 430 миллионов показов, собравших не менее 620 миллионов зрителей [Taylor 1979: 58]. Тейлор опирается на статистику в работе [Максакова 1956: 27–33].

147

Подробнее о фильмах про «заводские ворота» см. [Popple, Kember 2004: 36–37].

148

Цит. по: [Taylor 1979: 119].

149

Поэтическое искусство (лат.).

150

Письмо было опубликовано в журнале «La Nature», № 291 от 28 декабря 1878 года [Магеу 1878: 54] и цитируется в [Braun 1992: 47]. Подробное описание фотопушки Маре можно найти в [Магеу 1881].

151

Терри Гордон, владелец патента № 6 363 223 на цифровую камеру-ружье, объясняет ее привлекательность для охотников: «Фотографии для охотников могут стать еще одним способом продемонстрировать свои успехи», если охотник использует «простую манеру фотографировать, в лоб, чтобы запечатлеть добычу или же мишень прямо перед убийством, в момент выстрела и/или после него». Сравнивая фотографию с оленьими рогами, шкурами и прочими трофеями, Гордон легко рождает в нашем воображении такую ситуацию, когда охотник уже не снимает, чтобы задокументировать убийство, а убивает ради фото. Гордон также «может предположить использование устройства, если под прицелом – люди», и высоко оценивает потенциал своего изобретения для полиции и военных (Chartrand S. Patents. A New Camera Attachment for Guns Automatically Photographs the Target as the Trigger is Pulled H New York Times. 2002. 26 august). Конечно, полиция и военные давно знают о применении фоторужей, что наглядно демонстрирует фотография, сделанная Национальной академий наук Вашингтона, округ Колумбия, в 1939 году, на которой фотопулемет используют для тренировки воздушных стрелков.

152

Авторы этой главы Г. Гаузнер, Б. Лапин, Л. Славин. – Примеч. ред.

153

Иегудиил Хламида. Между прочим // Самарская газета. 1896. 23 янв.

154

Благодарю Джули Кассидэй за то, что поделилась со мной своей копией «Партийного билета».

155

Visible Proofs: Forensic Views of the Body. URL: https://www.nlm.nih.gov/ exhibi-tion/visibleproofs/exhibition/index.html (в настоящий момент недоступна).

156

Schaffer A. Solving Puzzles with Body Parts as the Pieces // New York Times. 2006. 28 February.

157

Ibid.

158

Мой расссказ о Государственном институте по изучению преступника и преступности основывается на [Kowalski 2004: 107–109, 300–307].

159

Что касается основания института, Ковальски отмечает: «Несмотря на то что Государственный институт задумывался в качестве межведомственной организации, равно представляемой четырьмя комиссариатами, среди них главенствовал НКВД, приказом которого за номером 97 от 1 июля 1925 года он и был основан. В свою очередь, Государственный институт находился под ведомством НКВД, им финансировался и перед ним же отчитывался» [Kowalski 2004:107]. Положение НКВД № 97 в государственном архиве ГАРФ обозначено Ковальски следующим образом: Ф. Р-4042. Оп. 10. Д. 7. Л. 55.

160

Мои данные о кампании по проверке и обмену партийных билетов основываются на подробном исследовании этих событий в [Getty 1985: 33–91].

161

Гетти основывается на подробных инструкциях по обмену партийных билетов, разосланных по местным партийным организациям: «Инструкция о порядке и технике обмена партийных билетов и других партийных документов», хранящаяся в ГАСО (ВКП 54).

162

Увлекательный исторический очерк о возникшем после революции спросе на документы и их подделку см. [Fitzpatrick 2005а].

163

Речь, которую цитирует энциклопедия, была опубликована как [Сталин 1954].

164

Как заметила Лиля Кагановская, параллели между убийством Кирова в 1934 году и сюжетом «Партийного билета» не могут быть случайными [Kaganovsky 2005: 41].

165

Миронова А. Т. Невольно думаешь о себе // Кино и театр. 1936. 11 аир. Вып. 48. № 16. С. 1.

166

Литовский О. С. Фильм о бдительности// Кино-газета. 1936. 30 марта. Вып. 729. № 17. С.З.

167

О трудностях, с которыми сталкивалась картина начиная со стадии написания сценария и до выпуска финальной версии фильма, см. [Kaganovsky 2005: 38–40].

168

Шейла Фицпатрик также утверждает, что «выдача себя за сотрудника ОГПУ или НКВД являлась распространенным видом мошенничества» [Fitzpatrick 2005: 277]. Увлекательный рассказ об одном таком случае читайте в [Alexo-poulos 1998].

169

Правда. 1923. Цит. по: [Taylor 1979: 84].

170

Тайная полиция взялась за избирательную национализацию уже в январе 1918 года, что ясно из опубликованного от имени Комиссариата внутренних дел разъяснения, гласившего: «Советом Рабочих и Солдатских депутатов предоставлено право реквизиции в общественную пользу кинематографов, а равно и инвентаря при них, а также эксплуатации таковых» [Реквизиция кинематографов 1918: 1].

171

Конституция (Основной Закон) Союза Советских Социалистических Республик (утверждена II Съездом Советов Союза ССР от 31 января 1924 г.). URL: https://constitution.garant.ru/history/ussr-rsfsr/1924/red_l 924/5508661 /ch apter/98c63fbcbeebl362018330a88cb049e2/ (дата обращения: 13.09.2021).

172

Больше о кампании, вызванной мемуарами Мальсагова, см. в [Tolczyk 1999:118].

173

Самое знаменитое описание Соловков: [Солженицын 1991, 2: 18–50]. Еще один ставший классикой текст о Соловках и Беломорстрое: [Солоневич 1999]. А также дерзкий и увлекательный фильм Марины Голдовской, выпущенный в эпоху гласности, – «Власть соловецкая» (Москва – Сан-Франциско: киностудия «Мосфильм», 1989).

174

Эпидемия тифа на Соловках прошла два пика, зимой 1928 года и в 1929–1930 годах [Кузякина 2009: 27, 79, 80, 87–88].

175

Отчеты назначенной ОГПУ комиссии при участии Шейнина, расследовавшей поведение надсматривающего персонала в 1928–1929 годах и раскрывшей ужасающие подробности преступлений по отношению к заключенным, опубликованы Всесоюзным историко-просветительским обществом «Мемориал» [Звенья 1991, 1: 357–388].

176

Этот краткий экскурс в историю Музея криминологии опирается на интервью Ростислава Любвина, научного сотрудника санкт-петербургского Музея истории милиции (как он называется сегодня), опубликованное онлайн: Сыромятников О. Кастет был – кастет остался. URL: https://portalus.ru/ modules/warcraft/rus_readme.php?subaction=showfull&id= 1418040200 (дата обращения: 06.09.2021).

177

Бобыкин В. Нашлась голова Леньки Пантелеева! // Комсомольская правда. 2001. 22 февр. URL: https://www.kp.ru/daily/22498/7801 (дата обращения: 06.09.2021).

178

Кое-какая деятельность по формированию этой карты описана в рассекреченных документах НКВД Фонда Р-6890 Российского государственного архива социально-политической в Москве.

179

Краткий рассказ о введении внутренних паспортов см. в [Fitzpatrick 1999: 120–122].

180

Дальнейший рассказ об истории Соловецкого театра основан на [Кузякина 2009].

181

Новые Соловки. 1925. № 24. Цит. по: [Кузякина 2009: 72].

182

Учитывая, что Горький провел на Соловках всего три дня (20–23 июня 1929 года), вряд ли ему хватило времени на посещение всех представлений и участие во всех поездках, организованных для него приглашающей стороной из состава ОГПУ [Горький 1953: 226]. В результате в его путевых заметках описано всего несколько эпизодов непосредственно лагерной жизни, но даже их Горький тщательно документирует как свидетельства в поддержку транслируемого им образа лагеря. Однако с самой первой страницы своего дневника путешественника Горький явно больше интересуется видами Соловков и обширными письменными источниками об истории этих мест, чем внимательным наблюдением за окружающей жизнью [Горький 1953: 201]. Яркий пример – его отчет о посещении Секирной горы (Секирки), где располагался внушавший ужас соловецкий карцер. Горький мельком оглядывает его, чтобы тут же обратить свой взор на красоты открывшейся с горы обширной панорамы [Горький 1953: 201].

183

Толжик дает примеры устройства целых потемкинских деревень для прикрытия лагерных реалий, в том числе показ супруг офицеров ОГПУ в качестве заключенных [Tolczyk 1999: 144].

184

Вертов начал работать над «Человеком с фотоаппаратом» в 1926 году и впервые показал части фильма в 1927–1928 годах. Первый показ полной версии фильма прошел в Киеве в январе 1929 года [Roberts 1999: 171].

185

Один из таких документальных эпизодов трогательно описан в фильме М. Е. Голдовской «Власть соловецкая» – бывший арестант узнает себя в «Соловках» в юноше, читающем газету и ненароком попавшем в кадр.

186

По данным Дениз Дж. Янгблад, «Путевка в жизнь» собрала в прокате 15 миллионов рублей, далеко оторвавшись от прежнего рекордсмена, «Мисс Менд», со сборами в 3,1 миллиона [Youngblood 1992: 173].

187

Так вспоминала Лидия Либединская во время круглого стола на радио «Свобода» 24 мая 2011 года, посвященного «Путевке в жизнь», где модератором выступил Сергей Юрьенен [Юрьенен 2011].

188

Французская коммунистическая партия (PCF) не приняла критику сюрреалистами фильма, выраженную в письме Фердинанда Алкье Андре Бретону от 7 марта 1933 года, опубликованном в сборнике «Сюрреализм на службе революции» от 15 мая 1933 года [Surrealisme 1933: 43]. В результате сюрреалисты разорвали сотрудничество с Ассоциацией революционных писателей и художников (AEAR), культурной передовой РСЕ Дополнительную информацию об этом конфликте см. в [Hammond 2004].

189

Экк необыкновенно подходил для этой задачи. На всем протяжении своей карьеры он проявлял интерес к экспериментам: он был режиссером не только первого советского полнометражного звукового игрового фильма, но и первого цветного фильма, первой экранизации Шекспира и первой стереоскопической картины, для просмотра которой не требовались специальные очки [Юрьенен 2011].

190

Лидия Либединская, которая посмотрела фильм, когда он вышел в 1931 году, высказывается: «Я должна сказать, что беспризорники тогда – это была очень больная проблема в Москве, потому что это просто был бич какой-то, на улицу было практически невозможно выйти. <…>…кроме моей бабушки, которая говорила, что нельзя их осуждать, потому что это жертвы мировых катаклизмов исторических, их поносили все» [Юрьенен 2011].

191

Макаренко опубликовал «Педагогическую поэму», название которой обычно переводят на английский как «Road to life» («Путевка в жизнь»), в 1934–1935 годах, уже после выхода в 1931 году фильма Экка. Вполне вероятно, что такой перевод названия являлся попыткой заработать на успехе картины на Западе. И фильм, и книга освещают приблизительно один и тот же период основания исправительных трудовых колоний для малолетних преступников, а именно начало 1920-х годов [Макаренко 1971; Makarenko 1936].

192

Кажется, новость (о подключении к решению вопроса ОГПУ) вызвала шумиху, и даже в журнале Наркомпроса вышла статья, по большей части призванная успокоить его читателей [Fricke 1979: 138].

193

Само основание коммуны в удаленном и впечатляющем старом монастыре определенно отсылает к Соловкам. Нам не раскрывают, где именно она расположена, но ее связь с остальной территорией страны достаточно затруднена, так что с наступлением весенних паводков коммунары оказываются абсолютно отрезаны. Не без труда подростки все же налаживают свой путь обратно в советское общество – их «путевка в жизнь» буквально воплощается в масштабной стройке железной дороги, которая (вос)соединит их со страной.

194

Интервью с Эдгаром Мореном цитируется в «Memoire de cinephiles», Fiches cinema special 70 ans. URL: http://www.crdp.ac-nice.fr/cannes2004/cinephilie. htm (в настоящий момент недоступно).

195

Это театрализованное посвящение Дзержинскому, изначально демонстрировавшееся на фоне его бюста, было вырезано из версии фильма, которая вышла в прокат Соединенных Штатов.

196

В своем революционном анализе условностей реализма Ролан Барт перечисляет элементы, которые, не подгоняя повествование и с трудом поддаваясь символическому прочтению, представляют собой ключевые составляющие того, что он обозначает как эффект реальности (effet de reel) [Barthes 1984].

197

Как мы видели в главе первой, неуловимость преступника в разрастающихся городских центрах также привела к возникновению современной криминологии.

198

По известной формулировке Ханны Арендт, в тоталитарных обществах показная секретность была необходима, чтобы скрыть нехватку секретов настоящих [Арендт 1996: 451–478].

199

Еще один ключевой момент, выстроенный вокруг этой двойственности, – эпизод прохода беспризорников к Деткомиссии. Множество вооруженных милиционеров торопятся насильно сдержать детскую толпу. Когда соцработница сообщает, что ребята пришли, чтобы добровольно отправиться в коммуну, на лицах бойцов появляется благостное выражение.

200

В «Беломорско-Балтийском канале» прекрасно описана тактика «разделяй и властвуй» в действии. В своей приветственной речи перед всем лагерем начальник Берман делит его население на обычных преступников и политических заключенных, а также просит первых помочь «управляться и перевоспитывать контрреволюционеров» [Горький и др. 1934: 76–80].

201

В Москве в срочном порядке подготовили издание на английском языке, но оно зачастую расходится с текстом оригинала. Поэтому далее я обращаюсь к обоим изданиям.

202

Третьим редактор стал Л. Л. Авербах, глава Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП).

203

Также Родченко напечатал подборку этих фотографий в специальном номере крупноформатного иллюстрированного журнала «СССР на стройке», который одновременно издавался на русском, английском и немецком языках [Пятаков 1933]. Больше о работе Родченко на Беломорстрое см. в [Tupitsyn 1996: 136–138].

204

«Порт пяти морей». Режиссер А. Лемберг. 1932–1933. Востокфильм. «Беломорстрой рапортует». Режиссер А. Лемберг. 1933. Ленинградская студия Союзкинохроники. «Беломорско-Балтийский водный путь». 1933. Восток-фильм.

205

Синтия Руцер посвятила постройке Беломорского канала целую монографию, в которую вошел подробный анализ и содержательная литературная история сборника [Ruder 1998]. Дариус Толжик также предлагает прекрасный анализ Беломорстроя в отдельной главе своей книги, «Слава ГУЛАГа: сталинские лагеря как лекарство общества» [Tolczyk 1999]. Между тем визуальным аспектам проекта Беломора серьезного критического внимания еще не уделялось.

206

Парный М. Люди и шлюзы // Литературная газета. 1933. 29 авг. С. 1.

207

Книги на столе делегата съезда // Литературная газета. 1934.28 янв. С. 1; Что читают делегаты // Литературная газета. 1934.12 февр. С. 4. Цит. по: [Tolzcyk 1999: 153].

208

Рассказ об одном таком, Ледеркине, начинается словами: «Не все работали добросовестно. Были среди заключенных злостные лодыри, отказчики, месяцами отлынивавшие от работ. <…> Были вредители» [Горький и др. 1934:164].

209

Цит. по: [Pheline 1985: 101].

210

В английском переводе еще более выразительно: «Но если мы внимательно вглядимся в отпечаток их биографий, въевшихся в их кожу и мускулы…» [Gorky et aL 1935: 325] (Курсив мой. – К. В.).

211

Первая версия текста этой главы была опубликована как [Vatulescu 2006].

212

Брехт ввел свой знаменитый термин Entfremdung (остраннение) во время поездки в Москву в 1935 году. Ранее, в том числе и в разговоре с Беньямином в 1934 году, он «использовал Entfremdung (дистанцирование), чтобы событие перестало восприниматься естественным, само собой разумеющимся; на его родном языке entfremden и verfremden — синонимы» [Hayman 1983: 189]. После 1935 года Брехт пользовался термином Entfremdung в значении «отчуждения» в марксистском смысле, негативного явления, которое художественное остраннение (Verfremdung) призвано было выявить и ему противостоять. Изменяя с помощью приставки в привычное существительное Entfremdung на Verfremdung, Брехт подчеркивал разницу между введенным им понятием и негативным термином Маркса, но, сохраняя общий корень этих слов, напоминал об их фундаментальной связи. В итоге «превращение» Entfremdung в художественное Verfremdung не отрывает его от его политического прошлого, а, скорее, делает его более пригодным для демонстрации отрицательного действия термина политического. В работах Брехта после 1935 года остраннение (Verfremdung) является как бы прививкой от отчуждения (Entfremdung), разработанной с использованием элементов этого отчуждения как антител.

213

Трактовку Джеймисоном остраннения у Шкловского см. в «Проекте формалистов» [Джеймисон 2014: 67-115].

214

Подробный рассказ о взаимоотношениях между марксистской и формалистской критикой см. в [Эрлих 1996: 97-117].

215

Как пишет Уильям Миллс Тодд III, такое признание было скорее исключением: «Разумеется, их [формалистов] воинствующее неприятие социологического и идеологического анализа искусства сделало их удобной мишенью для таких могущественных оппонентов, как Троцкий (1924) и Бахтин (1928), которые, однако, обращались исключительно к ранним работам формалистов и не могли вполне принять во внимание важные социологические исследования формалистов, которые начали появляться в середине и конце 1920-х годов, такие как “Литературный факт” Тынянова (1924) и “В защиту социологического метода” Шкловского (1927). <…> За несколькими исключениями западное восприятие формализма также концентрировалось на их ранних трудах» [Todd 1985: 16].

216

Об истории натянутых отношений между эсерами и большевиками см. [Jansen 1982].

217

«Как сделан Дон Кихот» – название знаменитого формалистского прочтения Шкловским романа Сервантеса, опубликованного в [Шкловский 1929:91-124].

218

Один из примеров подобных обвинений того времени – оценка Г. Горбачевым любимца формалистических исследований повествования – сказа: «…самое главное в манере сказа – это возможность скрыть свое авторское лицо от публики, некоторые свои авторские мысли высказать, не беря на себя лично за них ответственности». Цит. по: [Эйхенбаум 1927: 288].

219

Цит. по: [Кассидэй 2021:184]. В 1920-х годах жанр автобиографии при новом советском режиме действительно приобретает исключительную важность. Множество документов, связывающих гражданина и государство, будь то доносы, письма в редакцию или заявления в партию, обычно предварялись автобиографическими сведениями об авторе. Подробное исследование автобиографий как части заявления о приеме в компартию см. в [Halfin 2003].

220

А. Григорьев справедливо утверждает, что «[в] своей “классической” форме допрос начинается с того, что задержанный заполняет подробную анкету и пишет автобиографию и список всех своих знакомых» [Grigoriev 1957:229].

221

Альтюссер иллюстрирует понятие интерпелляции обращением полицейского к прохожему: «“Эй, вы, там!” Раз мы полагаем, что воображаемая теоретическая сцена протекает на улице, к нам оборачивается индивидуум, которого окликнули. В результате этого простого разворота своего тела на 180 градусов он становится субъектом» [Альтюссер 2011].

222

Здесь я соглашусь с оценкой прекрасных работ Игала Халфина и Йохена Хелльбека Эриком Найманом [Naiman 2001]. В своей программной попытке прочесть советский текст, не читая его между строк, эти ученые слишком часто воспринимают текст буквально, игнорируя возможное дистанцирование субъектов и манипуляции с самим текстом.

223

Хотя сценарий этих более поздних процессов утверждался в 1930-е годы в Москве, их влияние распространялось в странах советского блока еще спустя десятилетия. Замечательное исследование поэтики этих показательных процессов см. в [Steiner 2000].

224

Официальное обвинение состояло в «умысле против общественного порядка». Один из обвиняемых поинтересовался в конце суда, «в чем же выступления против общественного порядка состояли. Председатель трибунала ответил: “Это могли быть и жест, и улыбка”» [Tanase 2003: 367]. «Анатомия мистификации» С. Тэнасе – ценнейший источник для изучения материалов дела, содержащий данные как следствия, так и судебного процесса, а также письма, мемуары и интервью участников.

225

Мое изложение фактов базируется на чтении полицейского досье Штайнхардта: Dosar de urmarire informativa № 49342. Vol. I. P. 207 (ACNSAS). Ход расследования, касающегося «Дневника счастья», описан по: NOTA-RAPORT privind lucrarea intitulata Jurnarul Fericirii redactata de Steinhardt Nicu, 103/А/ Cl. 20 декабря 1972 года («Рапорт относительно работы под названием “Дневник счастья”, написанной Штайнхардтом Нику»).

226

Донос найден в NOTA-RAPORT. Vol. IV Р. 276. Признание в том, что он сфабрикован Секуритате, находится там же (Vol. V. Р. 85). За первую неделю допроса Штайнхардта в январе 1960 года полиция заставила его сознаться в том, что ему уже предъявляли обвинения в гомосексуализме в 1949 году («Устный допрос 8 января 1960 года», Dosar penal № 118988. Р. 336. Vol. HI (ACNSAS), 3: 292. Полиция часто шантажировала гомосексуалов, угрожая им публичным судом. Такие обвинения ранее привели к судебному процессу против одного из соответчиков Штайнхардта на суде Михая Радулеску. После процесса, в ходе которого его осудили за гомосексуализм, Радулеску сразу был доставлен в штаб-квартиру Секуритате, где был обвинен в участии в той же подрывной группировке, что и Штайнхардт. Радулеску умер в ходе следствия после жестоких пыток. До сих пор неизвестно, являлась ли его смерть последствием пыток или же самоубийством [Tanase 2003: 281–282].

227

Известность приобрело разоблачение Роланом Бартом попыток реализма скрывать свои механизмы и выдавать себя за непосредственную реальность. Бендер отсылает в своем понимании реализма к определению Барта: «…не только означающее с означаемым словно сливаются, но в этой неразберихе означающее будто стирается или выцветает, так что референт оказывается ссылающимся не на что иное, как на себя же». Цит. по: [Bender 1987: 210].

228

Цит. по: [Эрлих 1996: 178].

229

Руководство [Manual 1983] в значительной степени базируется на предшествующем ему [KUBARK 1963]. Многие изменения вписаны от руки поверх еще читаемых стертых фраз, так что их несложно отследить. В основном они касаются использования радикальных насильственных методов, таких как телесные пытки и наркоз. Оба руководства были рассекречены в 1997 году в ответ на запрос газеты «Baltimore Sun» от 1994 года, выполненный со ссылкой на закон о свободе информации. KUBARK – кодовое наименование, под которым руководство значилось в ЦРУ.

230

Самое подробное из подобных исследований, «Коммунистический допрос и идеологическая обработка “врагов народа”» [Hinkle, Wolff 1956], написано двумя авторами, «которые играли центральную роль в создании Общества исследования экологии человека – возможно, важнейшей научной организации, исследовавшей техники ЦРУ по контролю сознания. <…> Вольф был президентом Ассоциации неврологов Нью-Йорка, позднее возглавил Американскую неврологическую ассоциацию. Хинкл был профессором Корнеллского университета» [Rev 2002: 86–87]. Эти исследования подчеркивают, что развитием советской доктрины занимались сами полицейские власти [Hilden 1958: 59], пользуясь «методом проб и ошибок» [Hinkle, Wolff 1956: 150], в отличие от американских руководств, таких как «КУБАРК», полагавшихся в основном на исследования по психологии [KUBARK 1963: 2].

231

В конце «КУБАРКа» проводится различие: в отличие от западных спецслужб, чья конечная цель – сбор информации, «последний этап допроса коммунистической службы – попытка перевоспитания» [KUBARK 1963: 103].

232

Мои сведения о «перевоспитании» почерпнуты из фундаментальной истории румынской тайной полиции Д. Дилетанта [Deletant 1995: 29–51].

233

Д. Баку. Цит. по: [Deletant 1995: 38].

234

Dosar № 40038/22 (1959). Fond Penal. Arhiva S. R. I. Благодарю кинорежиссера Ирене Луштиг, дочь Моники Севьяну, за то, что предоставила мне собственные копии досье и «Реконструкции».

235

Скандал с Кундерой подытожен в статье: Donadio R. Report Says Acclaimed Czech Writer Informed on a Supposed Spy // New York Times. 2008. October 16. Оригинал документа чешской полиции и его перевод на английский. URL: https://www.ustrcr.cz/en/varia/recollections-of-anti-communist-fighters-and-re-sistants-miroslav-dvoraceDonadiok/ (в настоящий момент недоступно). Детальный анализ случившегося с Кундерой читайте в [Hvizdala 2009]. Благодарю Джонатана Болтона за то, что поделился со мной английским переводом этой статьи и обрисовал вызванный скандалом общественный резонанс. Скандал с Иштваном Сабо, наряду с другими активно обсуждаемыми делами венгерских осведомителей, описан в [Deak 2006]. Дело Константина Нойки рассмотрено в предисловии к публикации его досье тайной полиции [Mezdrea 2009].

236

Отличный образец досье – Dosar penal № 118988. Р. 336. Vol. Ill (ACNSAS).

К примеру, том VIII, отданный под corpora delicti, содержит фотокопию книги «Письмо далекому другу» («Lettre a un ami lointain») Эмиля Чорана и оригинальное издание «Запретного леса» («Foret interdite») Мирчи Элиаде, чтение которого являлось основным обвинением против группы Штайнхардта, а также целую подборку оригиналов и копий рукописей. Рентгеновский снимок обнаружился на странице 54 в томе XIV.

237

Словосочетание взято из мемуаров Н. Я. Мандельштам, в которых она мучается вопросом: «Кто станет рыться в тех страшных делах ради Мандельштама, у которого даже книжка не может выйти?..» [Мандельштам 1989: 375].

Content

Кристина Вацулеску
Полицейская эстетика. Литература, кино и тайная полиция в советскую эпоху

Благодарности

Введение

Зона соприкосновения: литература, кинематограф и тайная полиция

Чтение досье тайной полиции

«Полицейская эстетика»

Рабочий план

Глава 1 Обличительные характеристики Личное досье в Советском Союзе и Румынии

В качестве преамбулы: неполнота архивов

Краткая генеалогия досье тайной полиции

Дела оперативной слежки: характеристика по сопоставлению

Следственные дела: от автобиографии к признанию

Досье сталинской эпохи: сколькие из этих врагов оказались ложными

Досье после Сталина: время слежки

По поводу Фуко

Глава 2 «Мастер и Маргарита» Досье тайной полиции на самого дьявола

Особые приметы дьявола в Москве 1930-х годов

Прототипы писателя: безумцы, апостолы и следователи тайной полиции

Цензура и сила слова

«Фантастическая реальность» сталинской эпохи и ее литературные воплощения

Личное досье Булгакова

Повторы с подозрительными различиями: писатель как подражатель

Глава 3 Ранний советский кинематограф пристреливается к полицейским функциям

Кинопроизводство и дактилоскопия: теория и практика кино Дзиги Вертова

Камеры скрытые и коварно выставленные напоказ

Оригинальный фильм о постановочном процессе и его зрители

Александр Медведкин: кино как общественный обвинитель

Безликая толпа: преступник бросает вызов зрелищам и технологиям их создания

Поддельный «Партийный билет»: подмена фото, имен и личностей

Бдительность: как выглядит апофеоз сталинизма

Наделение кинематографического взгляда авторитетом: соцреализм, глубинный стиль и «Партийный билет»

Сталин-сценарист и его герой-чекист

Мелодрама и полицейский надзор

Зрелища, технологии их создания и полицейский надзор

Множество способов пристрелки кинорежиссеров к полицейскому надзору

Глава 4 Тайная полиция пристреливается к кинопроизводству ГУЛАГ и кинематограф

Лагерь как советская экзотика: «Соловки»

Блокбастер ОГПУ: «Путевка в жизнь»

Надзор, наказание и новый эксперимент ОГПУ

Технология кино и тактика тайной полиции

Насилие и инновации стиля

Перетягивание на свою сторону неопределившихся: проект Беломорско-Балтийского канала

Мультимедийные портреты узников лагеря

Женственность Беломорстроя: проститутки и ударницы

Место искусства в проекте Беломорстроя

Глава 5 Теория литературы и тайная полиция Писательство и остраннение своего «я»1

Два мастера остраннения – Лев Толстой и Иван Грозный

Революционное остраннение и самоподрыв

Самоостраннение и самоустранение

Показания и автобиография: остранняющая встреча

«Вот он, сюрреализм»: остраннение в комнате допросов

Похвала лжи: самоостраннение и перевоспитание

Заключение

Архивы

Источники

Библиография

Примечания