Джошуа Санборн

Великая война и деколонизация Российской империи

Joshua A. Sanborn

Imperial Apocalypse

The Great War and the Destruction of the Russian Empire

Oxford University Press

2014

Перевод с английского Ольги Поборцевой

© Joshua A. Sanborn, текст, 2014

© Oxford University Press, 2014

© О. М. Поборцева, перевод с английского, 2020

© Academic Studies Press, 2021

© Оформление и макет ООО «Библиороссика», 2021

Предисловие Роберта Герварта

Книга «Великая война» описывает процесс крушения Российской Империи во время Первой мировой войны. Привлекая материалы из девяти различных архивов и сотен опубликованных источников, это исследование связывает крушение государственности, военное насилие и деколонизацию в единое повествование. Джошуа Санборн показывает жизни отдельных солдат, врачей, медсестер, политиков и мирных жителей, оказавшихся внутри глобального конфликта, создавая нарратив, в равной степени проникнутый человечностью и научными идеями.

Повествование движется в хронологическом порядке, начиная с Балканских войн 1912-1913, рассказывая о яростных сражениях и массовых перемещениях людей 1914-1917, вплоть до крушения Российской Империи в разгар революции в 1917. «Великая война» – это первое большое исследование, которое рассматривает падение империи как часть свойственного XX веку феномена деколонизации и приводит значительное количество сведений о военных действиях и политических изменениях на протяжении неспокойного периода войны и революции. Санборн утверждает, что внезапный подъем сил, борющихся за национальное самоопределение на окраинах империи, является следствием крушения государственности, а не его причиной. В то же время он показывает, что слом государственных институтов и распространение насилия из фронтовой зоны в тыл вело к разрушению традиционных социальных связей и возникновению новой, более грозной и в большей степени пронизанной воинственными настроениями политической атмосферы.

Предисловие

Я начал исследования, необходимые для написания этой книги, более десятилетия назад, с темы повседневной жизни в зонах военных действий Восточного фронта во время Первой мировой войны. Мне хотелось вернуть человечность безвестным мужчинам и женщинам, которые предстают в военной истории в основном как типажи простых русских солдат крестьянского происхождения или жертв современной войны. Совершая первые набеги на архивы, я рылся в поисках подобных историй в полицейских протоколах, прошедших цензуру письмах, телеграммах армейских офицеров, мемуарах и дневниках. Лишь позже, начав писать статьи на основе своих исследований, я намного яснее разглядел траекторию описываемых мной событий. И передо мной стала разворачиваться другая история – та, что связала присущее войне насилие, крах государственности, обрушение общественного устройства и конец империи в причудливо переплетенную, но неразрывную цепь причин и следствий. Этот процесс столь разительно походил на всемирный исторический процесс деколонизации в XX столетии, что мне пришлось переосмыслить свой проект, исходя из того, что апокалиптический опыт России в период Первой мировой и Гражданской войн представлял собой раннюю фазу драматической и болезненной мировой истории. Феномен деколонизации еще настоятельнее выводит Первую мировую войну в центр повествования о всемирной истории XX века. Поэтому у моей книги две задачи: нарисовать картину жизни разнородных действующих лиц на Русском театре военных действий и проанализировать путь деколонизации Российской империи.

Эти две задачи в основном и очертили рамки подбора материала, который я осуществлял как автор. Я описываю в деталях жизни солдат и сестер милосердия, излагаю более или менее подробно, как Осип и Марьяна потеряли своих коров, описываю отчаянные в своей неприглядности действия Эльзы Вимбы возле театра «Аполло» в Риге и повествую о захватывающих поездках доктора Миронцева по территории, охваченной военными действиями, не только из-за подлинного интереса к этим «мелкокалиберным» рассказам, но еще и потому, что именно они помогают военной истории обрести плоть. Англоязычные читатели давно получили возможность увидеть человеческий облик тех, кто сражался на Западном фронте. Я надеюсь, что моя книга покажет тех, кто жил в те ужасные времена на другом конце континента. Я также склоняюсь к точке зрения многих военных историков, что рассказы о войне, оставляющие за рамками собственно боевые действия, упускают из виду нечто существенное. Поэтому в этой книге говорится о сражениях намного больше, чем я предполагал в самом начале. Желание проследить, как развертывалась нить судьбы империи в Восточной Европе, также определяло мой выбор. Рассказ о Балканских войнах приобрел дополнительное значение как пролог к событиям Первой мировой, а печальный рассказ о Гражданской войне в России стал эпилогом. События на Украине летом 1917 года стали казаться намного важнее, когда я заканчивал работу, чем когда я только приступал к ней. Так сложилось, что рассказы о повседневной жизни людей в прифронтовых районах и о крушении империи оказались неотъемлемыми частями одной и той же истории, позволив взглянуть на нее под разными углами. Поэтому все они укладываются в единое повествование.

Наконец, я писал эту книгу для различных читательских аудиторий. Я всегда старался ориентироваться на читателей, не являющихся специалистами, но желающих расширить свои знания о Первой мировой войне или истории России. Я не жду, что мои читатели окажутся специалистами именно по данному периоду истории либо по истории России и Восточной Европы. По тем же причинам я верю, что студенты найдут мое повествование увлекательным и доступным, причем научная строгость не пострадает из-за доступности изложения. Надеюсь, что специалисты увидят, что я соединял собственные соображения с новейшими исследованиями и добавил как новую фактическую информацию, так и свои выводы. В особенности мне бы хотелось, чтобы моя книга оказалась полезной и интересной для историков Первой мировой, не являющихся экспертами по России. Если читатели-неспециалисты извлекут пользу из обсуждения темы краха государственности и деколонизации, а профессионалы смогут извинить автора за упрощенную трактовку одних проблем и умолчание о других, я сочту, что успешно выполнил свою задачу.

Все исследования на данную тему вынуждены решать затруднительные задачки с датами и названиями. Юлианский календарь, по которому жила Россия до 14 февраля 1918 года, на тринадцать дней отставал от грегорианского, который использовался на всей остальной части континента. В помощь тем, кто хочет увязать события в России с более широкими европейскими временными рамками и свести к минимуму путаницу, я каждый раз указываю даты по обоим календарям, а в сносках я оставляю ту дату, которая используется в конкретном документе.

В течение долгого периода работы меня поддерживали опыт и знания стольких людей, что едва ли я могу выразить свою благодарность им всем в этих коротких строках. Хочу выразить особую признательность студентам программы EXCEL Колледжа Лафайет – эта программа позволяет им работать в качестве ассистентов-исследователей с преподавателями колледжа. Молодые люди и девушки работали со мной над многими задачами, кто-то пару месяцев, а кто-то пару лет: Мария Азимова, Карла Бенедек, Мартин Чойнаки, Иван Димитров, Дэниел Фолкенберри, Диана Гальперина, Брайан Джегарти, Милош Йованович, Джон Рэймонд, Кристин Шанахан, Ханна Смок, Зузанна Войтекова, Лори Уивер, Сандамали Вижератн. На протяжении нескольких лет большую помощь мне оказывал Василий Каширин. Другие ученые и исследователи помогали мне в отдельных вопросах: Эндрю Янко указал мне на возможность отыскать полезные для меня рукописи в Библиотеке-фонде «Русское Зарубежье»; Бриджид О’Кифф и Эрик Лор с благосклонностью и вниманием читали черновой вариант моей книги. Я не стану перечислять всех специалистов по Великой войне, повлиявших на мое видение и ознакомившихся с отдельными частями моей работы. Столь много людей приняло в ней участие, что мне страшно упустить кого-то из них.

Начинать исследовательский проект в университете, не являющемся научно-исследовательским, очень сложно, но Колледж Лафайет оказывал мне поддержку на всем протяжении моей работы. В дополнение к финансированию в рамках уже упомянутой программы EXCEL, Исследовательский комитет выделил несколько грантов для проведения работы в Москве, Киеве, Риге, Петербурге, Вашингтоне и Беркли. Карэн Хейдак и остальные сотрудники межбиблиотечного абонемента в Библиотеке Скиллмана потрудились на славу, чтобы выполнить все мои сложные заявки. Джон Кларк, также выдающийся библиотечный сотрудник, в последний момент обновил для меня все карты, за что я ему невероятно благодарен. Эта книга не состоялась бы такой без их тщательной и профессиональной работы. Некоторые бывшие и нынешние коллеги по Колледжу Лафайет повлияли на мои представления об империи или сделали глубокие замечания о моей работе. Я хотел бы особо выделить Пола Барклея, Билла Биссела, Эмили Мьюзил Черч, Нила Энгергарта, Ребекку Пайт, Дебору Розен и Андрэа Смит. Я также получил щедрую поддержку благодаря нескольким внешним грантам и стипендиям. Серьезная работа над этим проектом началась, когда я был приглашенным сотрудником в Центре исторических исследований Дэвиса в Принстонском университете. Стипендии Американского совета научных сообществ и Национального фонда гуманитарных исследований позволили мне провести длительные исследования за границей.

Наконец, я глубоко благодарен Роберту Герварту за приглашение включить мою книгу в серию, а также Кристоферу Уилеру, Роберту Фейберу и Катрин Стил из Oxford University Press за их помощь и содействие. И наконец, я хочу выразить мою любовь и благодарность моей жене Ким и моим детям, Клейтону и Грейс. Работая над книгой, я пребывал вдали от них душой и телом – признание банальное, но, увы, справедливое.

В ходе работы я использовал фрагменты из опубликованных ранее статей. Я благодарю издательства за разрешение повторно использовать их.

Sanborn, Joshua. Unsettling the Empire: Violent Migrations and Social Disaster in Russia during World War I // Journal of Modern History 77, no. 2 (June 2005): 290-324. Публикуется с разрешения Чикагского университета Sanborn, Joshua. The Genesis of Russian Warlordism: Violence and Governance during the First World War and the Civil War // Contemporary European History 19, no. 3. (August 2010): 195-213. Публикуется с разрешения Cambridge University Press.

Sanborn, Joshua. Military Occupation and Social Unrest: Daily Life in Russian Poland at the Start of World War I // In Writing the Stalin Era: Sheila Fitzpatrick and Soviet Historiography, ed. Golfo Alexopol-ous, Julie Hessler, and Kiril Tomoff, 43-58. New York: Palgrave Macmillan, 2010. Публикуется с разрешения Palgrave Macmillan.

Введение

Вызов, брошенный империи

Грядет столетняя годовщина начала Первой мировой войны. Ученые, журналисты, публицисты и политики всего мира собираются вместе в летние месяцы 2014 года и размышляют о том, как Великая война во многом определила очертания последующего века. То же происходило и в 50-ю годовщину войны в 1964 году, и по случаю окончания XX столетия. Многие едут на поля сражений во Франции, где немецкая армия четыре кровавых года воевала с французами, британцами и американцами. Титанические столкновения на этой земле вот уже целый век волнуют жителей Европы и Северной Америки. Марна, Сомма, Верден и целый ряд других названий стали символом кровавой бойни и отчаяния точно так же, как Версаль стал синонимом послевоенных политических провалов европейских государственных деятелей. Ожидалось, что в XX веке каждый образованный европеец и американец будет знать эти названия и понимать их значимость.

Но подобные ожидания не касались мест, связанных с военными конфликтами в Восточной Европе и Евразии. Немецкие школьники в период между двумя войнами должны были знать о великой победе при Танненберге в 1914 году [Showalter 2004: 351-353]; но что насчет Горлице, Перемышля, Трапезунда, Ивангорода или Болимова? Европейцы знают об «Изнасиловании Бельгии», но что насчет расстрела мирных жителей в приграничном городе Калиш или того, что современники называли «польский Исход» – побег миллионов мирных жителей с охваченных войной территорий в глубь России? Эти события исчезли из анналов памяти Европы с такой удивительной быстротой, что Уинстон Черчилль с полным правом мог заявить еще в 1931 году, что это была «Неизвестная война» [Черчилль 2014]. Ее обходили молчанием не только люди, никогда не сражавшиеся на востоке, но и многие вовлеченные в конфликт страны, особенно на землях Российской империи, где последующие события революции 1917 года и Гражданской войны заняли центральное место в исторических воспоминаниях[1]. Распад Советского Союза возродил интерес к событиям, предшествующим революции, и Первая мировая война привлекла к себе определенное внимание ученых, однако все равно оставила лишь легкую рябь на поверхности общественного сознания. Историки годами прилежно изучали эти события, но их открытия так и не были полностью интегрированы в более широкий исторический нарратив[2]. Недавно один автор, обосновывая собственное внимание к Западному фронту, писал: «…для многих, и меня в том числе, Первая мировая война означает Ипр, Сомму, Верден, а не Танненберг… Первая мировая – это Версаль, а не Брест-Литовск» [Bergen 2009: 18]. Почти не существует российских памятников павшим или сериалов и шоу, посвященных этой теме, едва ли ей отведено общественное внимание. Это знак разрыва памяти и истории; когда некоторые энтузиасты попытались ввести традицию чествания военных усилий России, то было выбрано 11 ноября – дата, важная для многих воюющих стран, поскольку именно в тот день в 1918 году было объявлено перемирие, но гораздо менее значимая для России, которая подписала сепаратный мир на восемь месяцев раньше[3].

Так утратили ли мы что-то существенное в процессе забывания? Или Восточный фронт так скоро померк в памяти потому, что тогдашние события не имели долгосрочных последствий для истории? А может, эти события были так похожи на происходящее на Западном фронте, что изучение их стало бы излишним для тех, кто знаком с ситуацией во Франции? Может, они имели значение только для тех, кто напрямую был в них вовлечен, но для всех прочих являлись уделом любителей кроссвордов?

Ответ дал Черчилль в своей несколько напыщенной прозе. Это был, писал он,

…самый трагический конфликт в истории человечества. Все три противоборствующие империи рухнули. Все императоры или их наследники были свергнуты с престола или убиты. Династии Романовых, Габсбургов и Гогенцоллернов, многие столетия своей славной истории вплетавшиеся в ткань политической жизни Европы, были сокрушены и вырваны с корнем. Строение трех могучих государств, созданных трудами и доблестью многих поколений и представлявших собой три традиционно сложившихся объединения внутри европейской семьи народов, изменилось до неузнаваемости. На страницах этой книги рассказывается о победах, ослеплявших победителей, и о поражениях, которые не могли сломить дух побежденных; о тяжком труде, испытаниях, страданиях и надеждах миллионов людей. Их пот, слезы и кровь оросили бескрайние равнины. Десять миллионов семей ждали возвращения своих воинов домой. Сто городов готовились устроить им триумфальную встречу. Но все они были побеждены, все были разбиты, и все их жертвы были принесены впустую. Ужасные раны, жестокие лишения, высокие примеры верности – все было напрасно. Никто ничего не приобрел. Солдаты этой войны тонули в грязи, замерзали в снегу, умирали от голода. А когда те, кому посчастливилось выжить, ветераны бесчисленных сражений, вернулись домой, кто увенчанный лаврами, кто с вестью о катастрофе, они нашли свои родные края погруженными в пучину бедствий [Черчилль 2014: 9].

Нет необходимости перенимать героически-элегический стиль Черчилля, чтобы оценить его основную мысль: полное уничтожение трех империй, вплетенных в саму ткань Европы, стало явлением глубочайшего значения.

Война и модель деколонизации

Эта книга основана на той предпосылке, что падение империи[4]в Европе было значительным историческим явлением. Этот процесс разворачивался на всем протяжении войны, а не только во время мирных конференций, которые положили ей конец. Великая война была войной за деколонизацию Европы. Траектория деколонизации повлияла на ход войны, а факт деколонизации Восточной и Юго-Восточной Европы стал одним из самых осязаемых и значимых итогов военного конфликта. Сосредоточив внимание на Восточном фронте, мы сможем проследить за динамикой войны, которая в ином случае могла ускользнуть от наших глаз, но которая при этом оказала влияние на ход всего XX столетия.

Деколонизация явилась важнейшим аспектом войны на всем ее протяжении, однако большинство исследователей по-прежнему ее игнорируют. События лета 1914 года изучены весьма подробно, но, насколько мне известно, ни один автор не попытался рассмотреть убийство в Сараево или Июльский кризис сквозь призму деколонизации. Исследователи по большей части не обращались к динамике деколонизации даже при анализе последних стадий военного конфликта – например, в дни перед Парижской мирной конференцией, когда этот процесс уже невозможно было упускать из виду. Недавняя книга Эреца Манелы внесла долгожданный вклад в раскрытие этой темы, но автор ограничивается Африкой и Азией, а это вынуждает его связать всплеск антиколониальной риторики со «звездным часом Вильсона» в конце 1918-го и в 1919 году [Manela: 2007]. Манела понимает важность лозунга самоопределения наций в Восточной Европе 1917 года, но тем не менее Польша едва затронута, а Украина упоминается только в контексте украинской диаспоры в Соединенных Штатах[5]. Вильсон заимствовал лозунг самоопределения наций именно у восточных европейцев, и этот факт заслуживает более пристального изучения.

Однако дискуссии историков сосредоточились вокруг динамики соперничающего империализма великих держав. Вопрос ответственности за развязывание войны заставил страны, воюющие на Западном фронте, указывать друг на друга как на главных зачинщиков конфликта. В результате гораздо большее внимание было уделено развитию ситуации в Берлине, Париже и Лондоне, а не на Балканах, где находились истоки кризиса[6]. Ученые сместили фокус своего внимания к северу и западу не только в силу историографических соображений (среди которых настоятельная потребность приписать кому-то вину за развязывание войны), но и вполне разумных исторических. Большинство государственных деятелей и историков в дальнейшем утверждали, что истоки масштабной войны между великими державами коренились в столь же масштабных политических конфликтах, развертывающихся между ними. События на периферии, возможно, и послужили искрой, но нет особых оснований считать их чем-то большим. Таким образом, европейские дипломаты в июле 1914 года обычно (хотя, как мы увидим, не всегда) трактовали кризис как столкновение империй. Война и военная мобилизация в августе была объявлена в контексте имперской системы, которая управляла действиями дипломатов все предыдущее столетие. Но войны обычно затрагивают многое, а великие войны – это по определению почти всегда клубок многочисленных конфликтов, которые разворачиваются в одно и то же время. Один из таких конфликтов касался самого существования контроля со стороны империи, а не просто того, какая именно империя будет осуществлять контроль. Этот аспект Первой мировой войны имел место уже в самом начале войны и в последующие годы стремительно развивался.

Сдвиг от идеи великодержавного империализма к модели колонизации и деколонизации позволяет нам увидеть военные события в новом свете; эта же модель дает нам свежие идеи относительно развития явления, которое обычно обозначают как «расцвет национализма» в Восточной Европе. Опять-таки, изучение национализма в Восточной Европе занимало важное место в литературе о войне. В частности, исследователи империи Габсбургов в довоенный и послевоенный периоды часто обращаются к проблемам и политическим чаяниям отдельных этнических групп, и многие заключают, что мультиэтничная империя в конечном итоге несостоятельна как современное государство[7]. Ученые высказывают аналогичные суждения и о Российской империи [Бахтурина 2004: 3]. Такое прочтение предполагает, что подъем национализма оказал столь сильное давление на имперские государства, что последние вынуждены были принимать еще более отчаянные меры для сдерживания националистических движений. Война притушила эти стремления к независимости, но когда перед империями забрезжило поражение, националистические группы заговорили на языке самоопределения, чтобы добиться в Париже политического признания.

Подобная интерпретация является не столько неверной, сколько неполной. Она придает слишком большое значение ранним процессам становления и развития этнического сознания и переоценивает роль пропагандистов национальной идеи. Что важнее, национально-освободительная модель проблематична, поскольку исходит из предпосылки, что это прежде всего процесс перехода от колониальной зависимости к национальному суверенитету и, следовательно, основная битва происходит между нацией, желающей свободы, и империей, стремящейся сохранить контроль.

Основание этой модели, как мы увидим, недостаточно прочно, чтобы объяснить сложные политические и военные процессы, ведущие к независимости, подверженные сильному влиянию яростных сражений между предполагаемыми представителями одной нации и глубоких связей с региональными и глобальными силами, отличными от империи, которую эти процессы затрагивают напрямую. Национально-освободительная модель оказывается еще менее полезной, если пытаться объяснить, почему конфликт продолжается и даже часто наращивает интенсивность после достижения национальной независимости. Также можно отметить, что многие реальные государства, возникшие в ходе Первой мировой войны, были по сути многонациональными. Как следует из их названий, Чехословакия, Королевство сербов, хорватов и словенцев и Союз Советских Социалистических Республик включали в себя ряд политически осознанных национальностей. Несмотря на свое название, Польша тоже являлась многонациональным государством (особенно в межвоенный период). Правда, практически каждое политическое движение прошлого столетия, заинтересованное в деколонизации, сделало выбор в пользу национального дискурса, и это имело мощные последствия с точки зрения политических убеждений и практик везде, где подобный выбор был сделан. Тем не менее стоит проводить различие между ключевыми политическими процессами деколонизации и идеологией, которая недостаточно четко структурировала эти политические взаимодействия.

Одна из причин, по которой исследователи Великой войны уделяли так мало внимания концепции деколонизации, заключается в том, что политики задали рамки дебатов о причинах и следствиях войны прежде, чем комментаторы получили возможность разглядеть схему, проявившуюся в течение XX столетия. Историки знают, что большое не всегда видится на расстоянии. И все же возможность взглянуть на ситуацию шире – это одно из величайших преимуществ, которым располагают историки, в отличие современников, проживающих те или иные исторические события. На протяжении XX века мы имели возможность увидеть развитие националистических движений и коллапс имперского правления. Эти исторические процессы происходили в масштабах континента после Второй мировой войны, и, обсуждая события в Африке и Азии, комментаторы постоянно трактуют их в терминах национального освобождения и рассматривают сквозь призму деколонизации. Однако в обеих Америках и в Европе, где на заре современной эпохи разворачивались антиимперские движения за независимость, ученые не столь часто обращаются к понятию деколонизации. Поэтому стоило бы задаться вопросом: а не были ли революции и восстания конца XVIII – начала XIX века в Северной и Южной Америках и рождение новых государств после Второй мировой войны движениями за деколонизацию, опередившими свое время?

При проведении подобных сравнений полезным было бы идентифицировать общеисторическую закономерность и логику деколонизации. На мой взгляд, процесс деколонизации проходит четыре основных стадии. Первая стадия – это вызов, брошенный империи. В этот формообразующий период деколонизации определенные члены колонизированных сообществ инициируют антиимперские политические движения, которые имеют возможность нарастить легитимность и авторитет в соответствующем регионе. Полезно, но не необходимо, если в метрополии будут развиваться движения, которые ставят под сомнение полезность или моральность имперского проекта[8]. Национализм исторически вносил большой вклад в определение легитимности и авторитета в метрополии и на периферии в современную эпоху, но опять-таки логической необходимости здесь нет. Полезно также, если у имперского государства снижается возможность физически контролировать или эффективно управлять подвластными ему территориями вследствие экономического кризиса, военного поражения или иного события.

Стадия вторая – это крах государственности. Здесь следует отметить, что деколонизация обязательно подразумевает крах государственности. Революционеры часто воображают, что могут просто захватить государственный аппарат, овладеть «командными высотами», повесить на кабинетах таблички со своими именами и выполнять бюрократические функции по собственному разумению. И всегда их ждет разочарование. Государство – это нечто намного большее, чем формальные должности и кабинеты в столичных зданиях. Это еще и разветвленная система сложившихся личных отношений, которые покоятся на власти и подчинении. Не менее важно и то, что государство определяется его способностью узаконить и контролировать насильственные действия. В результате независимость требует разрушения комплекса сложившихся личных отношений и привычной системы полномочий и подчинения и делегимитизацию и утрату контроля над насилием прежде, чем может быть выстроено новое «государство». Необязательно существует причинно-следственная связь между вызовом, брошенным империи, и крахом государственности. Как мы увидим далее в этой книге, крах необязательно порождается антиимперскими революциями и их подвижниками. Имперские государства способны к саморазрушению, осознанному или нет.

Результат краха государственности если и не неизбежен, то, по крайней мере, предсказуем. С крахом сложившихся механизмов легитимизации насилия сфера «силового предпринимательства» значительно расширяется[9]. Те, кто жаждет власти, богатства или удовольствий, способны создавать или использовать силовые организации в период открытой силовой конкуренции, которая сопровождает процесс падения старого государства и попыток строительства нового. Эти силовые структуры могут представлять собой формальные военные формирования, но столь же часто это бывают неофициальные военизированные группировки и даже банды (этот термин лучше определяет их природу). Возникновение конкурирующих «силовых предпринимателей», в свою очередь, глубоко затрагивает экономику, поскольку насилие в экономике – тайное, легитимизированное и вошедшее в обычай в успешных государствах – начинает играть гораздо более значимую роль, смещая экономический баланс от тех, кто умеет управлять капиталом, заниматься коммерцией или мирно трудиться, в сторону тех, кто искушен в силовых действиях. Этот сдвиг к непродуктивному отбору и деформации существующей экономической системы не способствует общему процветанию. В то же время подъем класса силовых предпринимателей трансформирует общественные отношения. Страх и незащищенность заставляют многих граждан уходить из публичного пространства и прекращать социальные взаимодействия. Многие покидают родные места, где становится практически невозможно и слишком опасно вести привычный образ жизни.

Итак, стадия краха государственности часто приводит к социальной катастрофе как стадии процесса деколонизации. Люди бросают работу, бегут из собственного дома, присоединяются к вооруженным группировкам и дерутся за долю в том, что составляет быстро убывающую ресурсную базу экономических ценностей и политической поддержки. Разрушение социальных институтов, а также и государственных структур, ответственных за социальную поддержку и здравоохранение, приводит к росту бедности, голода и болезней. Это, в свою очередь, еще сильнее подрывает социальные взаимодействия, потому что соседи начинают запасать еду впрок, гостеприимство сопряжено с риском смертельных болезней, а отчаявшиеся люди разрывают социальные связи с соседями по городу или деревне и бегут в поисках лучших мест. Если быстро не положить конец стадии социальной катастрофы, она может привести к апокалиптической спирали смертности, как показывает опыт не только России в Гражданскую войну, но и таких стран, как Конго и Сомали в наше время.

Тогда возникает вопрос: как и когда наступает четвертая стадия – стадия возрождения государственности! Ответ может вызвать скепсис: мы пока не знаем. Деколонизация нанесла серьезный ущерб европейской политике и обществу, а процесс государственного строительства в Восточной Европе в течение семидесяти лет после окончания войны был в результате отмечен необычайно кровавыми политическими конфликтами и откровенной диктатурой. Этот темный период проживают сейчас многие народы Африки и Азии, что снова заставляет провести мощную параллель между двумя отдельными эпизодами крушения империй. Снижая долю скепсиса, можно заметить, что все государства находятся в стадии строительства и что все государственные институты Восточной Европы возникли и набрали силу именно в 1920-е годы. Несмотря на это, я утверждаю, что мы могли бы обрести более полное понимание этих новых государств, классифицируя их не только как революционные, демократические или национальные, но еще и как постколониальные. В любом случае, эта книга рассматривает первые три стадии деколонизации и концентрируется на путях пересечения войны и деколонизации на землях Восточного фронта. А фронт этот являлся зоной ярко выраженного разнообразия, каковое существовало там много столетий.

Имперские окраины накануне войны

В Средние века Восточная Европа представляла собой лоскутное одеяло независимых королевств и в основном автономных удельных княжеств. В ранее Новое время, с зарождением современных империй, почти все они прекратили существовать. В этот перечень покоренных территорий входят и те, что возродились как государства в современную эпоху, – это, например, Грузия, Сербия, Армения, и другие страны, названия которых бывают на слуху только во время международных кризисов: Курляндия, Ливония, Галиция и Крымское ханство. Между XIV и XVIII столетиями за эти земли шло соперничество, они переходили из рук в руки, их включали в состав шести великих имперских государств Восточной Европы: Османской империи, России, Австрии, Пруссии, Швеции и Речи Посполитой. В начале XVII века был момент, когда Россия могла и не пережить подобных политических столкновений. В 1603 году Польша вторглась в Россию, погрязшую в династическом кризисе и гражданской войне, и установила там свое марионеточное правительство. Но ожесточенные восстания русского народа против оккупантов увенчались успехом, и к 1613 году на троне утвердилась династия Романовых. Польша продолжала играть ведущую роль на протяжении XVII столетия – стоит привести известный эпизод с отправкой войска в осажденную армией османов Вену. Это событие, однако, знаменовало собой кульминационный момент как для Османской империи, так и для Польши. В течение XVIII века Пруссия, Австрия и Россия продолжали накапливать силы и территории, пока слабели Польша, Швеция и Оттоманская Порта. Русская армия в царствование Петра Великого (1682-1725) и Екатерины Великой (1762-1796) стала движущей силой этой коренной смены расстановки сил в регионе.

Успехам на севере Россия обязана Петру I. Северная война (1700-1721) дорого обошлась – как в финансовом отношении, так и в смысле людских потерь, – однако поражение Швеции позволило России аннексировать земли на восточном и юго-восточном побережье Балтики – эта территория простиралась от Санкт-Петербурга до Риги, а теперь принадлежит частью России, частью Эстонии и Латвии. Однако попытки Петра I добиться подобной победы на юге, сражаясь против Османской империи, провалились. Прошло еще полвека, прежде чем были достигнуты грандиозные цели на северных берегах Черного моря, где был одержан ряд побед над Портой и ее союзниками (например Крымским ханством) в 1760-е и 1770-е годы. В 1774 году Кючук-Кайнарджийский мирный договор закрепил эти приобретения, открыв для русской колонизации новые земли (сейчас это главным образом территория на юге Украины). Эти победы также позволили России продвинуться вдоль западного и восточного берегов Черного моря. Успехи на западе создали сухопутный коридор на Балканы, а на востоке победы не только над Османской империей, но и над Персией привели к аннексии Закавказья (Грузии, Армении и Азербайджана) к 1828 году.

Но самым существенным изменением стало полное крушение польского государства. В 1700 году Польша была одной из ведущих держав Восточной Европы, а уже в 1800 году прекратила существование. Двадцатилетняя война обернулась для поляков полным крахом. Во время войны шведские армии вторглись в Польшу, захватив в 1702 году Варшаву и принудив Августа II в 1704 году отказаться от престола. Русские войска вскоре прогнали шведов, и, когда в 1715 году Август II был восстановлен на троне, польское правительство попало в полную зависимость от русских [Prazmowska 2004: 119]. Но это марионеточное государство было огромным и простиралось от реки Одер на западе до реки Днепр на востоке, то есть от предместий Киева до Кракова и дальше, и включало в себя не только всю современную территорию Польши и Литвы, но и Беларусь и внушительные куски Украины, Латвии, Молдовы, Германии и России. Практически сразу же Австрия и Пруссия совместно с польской элитой бросили вызов доминированию России. Результатом этой борьбы стали три раздела Польши (1772,1793 и 1795), при этом Россия получила восточную часть Польши, а Пруссия и Австрия – западную. Территория бывшей Речи Посполитой почти полностью совпадала с территорией военных действия на Восточном фронте (см. карту 1).

История государств рассказывает лишь часть истории этих имперских окраин. Социальная динамика в регионе имела ничуть не меньшее значение. Классовая, религиозная и этническая принадлежность образовывали самые неожиданные переплетения. Очень часто дворянство и крестьянство говорили на разных языках. Германские землевладельцы в Балтийском регионе управляли государствами, населенными латышами, эстонцами и литовцами. Польские феодалы владели украинскими крепостными, русские дворяне-колонизаторы в XIX веке эксплуатировали польское крестьянство, и даже в России дворяне охотнее говорили на французском языке, чем на языке своих крепостных.

Карта 1. Имперские окраины в Восточной Европе

Этническая ситуация в торговле была столь же сложной. Армяне и греки играли значительную роль в торговой системе Османской империи, а евреи – такую же роль в России. Российская империя в основном ограничивала территорию проживания евреев чертой оседлости и ущемляла в правах владения землей, поэтому евреи почти исключительно занимались торговлей на огромных территориях региона, покупая и продавая товары крестьянам-славянам. Социальные конфликты – неизбежное следствие торговых связей – привели к усилению антисемитизма, процветавшего в Восточной Европе.

Религия играла большую роль не только в распространении антисемитизма, но и в более широком социальном и культурном контексте. В X веке сообщества язычников, населявшие регион, подверглись христианизации, в чем больше всех преуспела православная церковь, распространившая свое влияние из Греции через большую часть Восточных Балкан и Украину на Россию. Государство-предшественник современных Украины и России – Киевская Русь – приняла православие в 988 году. А двумя десятилетиями ранее, в 966 году, Польша при Пястах приняла римское католичество. В последующие века ислам и протестантизм (в основном лютеранство) также нашли последователей в этом регионе. Религиозная принадлежность в еще большей степени, чем языковая или политическая, стала основой для самоидентификации большинства жителей региона в современную эпоху.

Наконец, важным моментом явилось то, что на большей части Российской империи вплоть до 1860-х годов существовало крепостное право. Владельцы крепостных (включая семью Романовых и Российское государство как таковое) занимались сельским хозяйством больше, чем промышленностью, и именно они ставили препоны образовательным инициативам, развитию гражданского общества и росту городов. Масштаб крестьянских волнений заставил их опасаться массовых движений и сопротивляться тенденции к гомогенизации общества, которая наметилась в зарождающихся национальных государствах Западной Европы. В результате важнейшие фундаментальные общественные движители национализма – начальное образование, средства массовой информации, промышленная экономика и всеобщая воинская повинность – начали развиваться в Российской империи только после отмены крепостного права. Одновременно с этим решение имперского государства предотвратить становление выборной местной власти и реформирование судебной системы на окраинных землях создало между «центром» и «периферией» империи существенные различия, гораздо менее ощутимые прежде[10]. Все это определяло медленное развитие антиимперских тенденций. Политизировать религиозные сообщества было трудно, сообщества, организованные по языковому принципу, разделяло пространство – физическое и социальное, а государство сознательно препятствовало работе механизмов мобилизации масс. В 1860 году было невозможно представить себе успешное движение за независимость латышей, эстонцев, литовцев или украинцев. Только поляки (в то время главным образом поляки Царства Польского, лишившегося литовского, белорусского и украинского населения бывшей Речи Посполитой) были способны на националистическое восстание и вновь и вновь эту способность демонстрировали, причем не только в сражениях, сопровождавших разделы Польши, но также в массовых восстаниях в 1830-1831 и в 1863 годах. Оба восстания испытали воздействие фактора, в конечном итоге определявшего неуспех движения за независимость, – мощи русской армии. Таким образом, когда крепостное право было отменено, костер национализма стало почти нечем разжигать.

Эта ситуация начнет меняться только в пятидесятилетний промежуток между упразднением крепостничества и развязыванием Первой мировой войны. Во всех великих империях Восточной Европы в этот период наблюдался существенный рост промышленности. Уровень образования рос даже в самых отсталых областях Российской империи. Все страны ввели всеобщую воинскую повинность (Россия сделала это последней в 1874 году), и миллионы молодых крестьян очутились в благоприятствующей росту национализма среде, а политические деятели придавали все больше значения растущему «обществу», которое грозило расшириться и охватить весь «народ».

Поэтому националистические движения в довоенную эпоху ширились достаточно быстро. Украинский национализм впервые заявил о себе в западной Галиции, владениях Габсбургов, однако националистическая деятельность тонкой прослойки образованной элиты вскоре пересекла границы с Российской империей. Точно так же, разными путями и с разной скоростью, национальная идея развивалась в современных Беларуси, Литве, Латвии, Эстонии, Финляндии, Грузии и Армении. Чиновники Министерства внутренних дел также озабоченно наблюдали «чрезвычайный подъем религиозного и национально-культурного самосознания» мусульманского населения[11].

Национализм нарастал как среди колонизированных народов периферии, так и среди русских. Российское государство стало самой обширной империей в мире в основном благодаря высокой степени гибкости управления новыми территориями и народами. Начиная еще с XVI столетия строители империи проводили политику кооптации местных элит и делегирования значительной доли политической ответственности, отводя роль культурного авторитета «местным вождям». Эта стратегия прекрасно подходила консервативной династической империи и сопровождалась «неединообразным и непостоянным управлением», которое было необходимо, чтобы иметь дело с «множественными социальными установлениями в рамках единого государства» [Burbank and von Hagen 2007: 15]. Однако непостоянное управление не означало его слабости. Напротив, методы, использованные, чтобы привязать этих посредников империи к самодержцу, были на удивление эффективны [Burbank and Cooper 2010: 193]. Во второй половине XIX века, однако, эти традиционные основы правления сотрясались в равной степени извне и изнутри. Среди элиты Российской империи в XIX веке усиливались националистические настроения, и с каждым прошедшим годом все громче становились призывы к тому, чтобы империя открыто провозгласила свою русскую природу, создала «Россию для русских» и «двинулась в сторону единства как нового государственного принципа» [Burbank and von Hagen 2007: 17].

И опять-таки эпоха Великой реформы, то есть отмены крепостного права, стала поворотной точкой. Восстание в Польше 1863 года явилось наиболее значительным катализатором перемен, поскольку именно оно убедило царя и его советников, что кооптация польской элиты невозможна. Польская шляхта никогда бы не подчинилась российскому правлению. Когда военные одержали верх, государство стало прилагать систематические усилия по истреблению высших классов – основы польского национализма. Казнив 400 лидеров восстания, царь Александр II отправил в ссылку более 20 000 дворян и конфисковал около 3500 принадлежавших им поместий. Русские чиновники управляли польскими университетами. Даже название «Польша» было заменено эвфемизмом «Привислинский край» [Kappeler 2001: 253]. Это было еще если и не русификацией, то, во всяком случае, сознательной деполонизацией культурной, экономической, социальной и политической элиты.

Восстание также вынудило государственных деятелей задуматься о том, как Великие реформы могут повлиять на имперскую власть. Что важнее всего, меры, предпринятые для улучшения образования и ослабления цензуры книг и периодических изданий, принудили русских империалистов напрямую обратиться к политическим аспектам языковых вопросов. Ответ, поиски которого беспорядочно и непоследовательно длились в течение 20 лет, состоял в том, чтобы принять на вооружение программу культурной русификации. Русификация вышла далеко за пределы Польши. Летом 1863 года правительство запретило книги, написанные на украинском языке. Министерство внутренних дел настаивало на том, что такого языка не существует и что обычные крестьяне в этом регионе – это русские, которые говорят на русском языке, просто на них в языковом смысле повлияли их соседи-поляки. В это время также развернулась широкая кампания по обращению католиков в православие, в результате чего почти 60 000 белорусских католиков были вынуждены принять новую веру. Эти репрессивные меры продолжились (а на самом деле усилились) в период царствования Александра III (1881– 1894), составив основу новой политики русификации. Александр III распространил эту политику на северные территории, где нападкам подверглись привилегии немецкого дворянства в балтийских провинциях. Государство впервые сделало русский языком обучения, а немецкий университет в Дерпте подвергся русификации 1893 году [Kappeler 2001: 258].

В определенных отношениях политика русификации увенчалась успехом. Усилия, направленные на то, что помешать националистически ориентированной интеллигенции общаться со своим народом в образовательных учреждениях и прессе, несомненно, сдерживали деятельность сторонников активных мер борьбы с колониализмом, которые старались сформировать массовые движения. В целом, однако, русификация оказалась контрпродуктивной. В 1860 году мало кто из представителей низшего сословия в Российской империи думал о своей этнической принадлежности как о факте, имеющем политическую важность. В той мере, в которой политика их занимала вообще, они больше интересовались вопросами социального положения и состояния экономики. Их политические оппоненты были местными обитателями, а вовсе не чиновниками из далекого Петербурга. В 1863 году, когда почти все польское дворянство и интеллигенция участвовали в восстании, крестьянство практически их не поддержало. Крестьяне в южных землях редко употребляли слово «украинский» как самоназвание, и большая часть прочих национальных движений застыла на стадии собирания фольклора и основания мелких национальных обществ. В 1860 году практически все национальные движения в Восточной Европе по-прежнему находились на очень ранней стадии культурного пробуждения[12]. В отсутствие столкновения между двумя явно политизированными национальными движениями – польским и русским – трудно представить себе серьезный националистический вызов трону Романовых, который мог бы иметь хоть какой-то шанс на успех.

По большому счету, русификация была для националистов настоящим подарком. Она предоставила конкретную политическую программу, вполне понятную для соотечественников, стоящих на разных ступенях социальной лестницы. Русификация посягала на церкви, языки и школы в тот самый момент, когда Великие реформы создали благоприятные условия для формирования социальных основ национализма. Почти сразу же во всем регионе стали развиваться все более успешные национальные движения, переходящие от сбора культурного наследия к политической агитации. Эта агитация совпала с аналогичными попытками достучаться до «народа» со стороны либеральной интеллигенции – группы, взгляды которой в течение последних двух десятилетий XIX века все более сдвигались от народничества к марксизму. Таким образом, социализм и национализм разделяли ряд общих целей, и несколько разных групп экспериментировали в поисках верного баланса – это были как стремящиеся к независимости социал-демократические меньшевики в Грузии, так и Польская социалистическая партия (ПСП) во главе с Юзефом Пилсудским. Национализм и социализм в этот период развивались в некоем симбиозе.

Оба движения получили дальнейшее развитие в последнее предвоенное десятилетие. Революционные события 1905 года четко продемонстрировали способность политиков националистического толка мобилизовать толпу. Почти все показатели участия в политической деятельности и революционного насилия были выше на окраинах, чем в Центральной России. Большинство этих действий было направлено против царизма – интенсивные силовые конфликты между армянами и азербайджанцами привели к гибели тысяч людей, а по западным землям империи, к примеру, прокатилась волна еврейских погромов. В Польше и Грузии происходило больше бунтов, больше восстаний и больше казней, чем в других частях империи [Kappeler 2001: 333].

Революция 1905 года также заложила основу для дальнейшего структурного развития национализма. Что важнее всего, учреждение в империи парламента (Думы) открыло возможности проведения открытых политических кампаний и создания националистических политических партий [Burbank, von Hagen and Remnev 2007:366-367]. И здесь опять лидировала Польша – в ПСП в 1906 году вступило более 50 000 человек. Однако националистическая агитация имела место практически повсеместно. Россия не была исключением. Важнейшая политическая фигура периода думской монархии, председатель Совета министров П. А. Столыпин непрерывно в поисках поддержки обращался к русскому национализму, проводя политику, благоприятную для становления «Великой России», но в то же время дистанцировался от крайне правых русских националистов. Русские националисты правого толка, как радикалы, так и консерваторы, также открыто старались побороть напряженность между империей и нацией в последнее предвоенное десятилетие [Лукьянов 2006: 36-46].

Итак, во многих отношениях казалось, что на территориях колоний, располагавшихся по краям империи к 1914 году, пришло время для вызревания движений за независимость. Во всем регионе имелись националистические элиты, население начало рассматривать мир сквозь призму национализма, а политики создавали конкретные политические программы и политические партии. Но, несмотря на все это, политическая независимость поляков, не говоря уже об украинцах, латышах или грузинах, была почти так же далека, как и в 1860 году. Ни одно из этих движений даже близко не подошло к обретению политической и военной мощи, необходимой для того, чтобы одержать верх над Российской империей. Восстания в 1905 году доказали это так же верно, как и провалившиеся бунты 1830 и 1863 годов. Российское государство было сильным и продолжало укрепляться, а империализм обретал все большую популярность среди российской общественности, влияние которой постепенно возрастало. Политическая программа Столыпина для западных окраин, нацеленная на укрепление государства, включающая последовательную русификацию, доказала жизнеспособность русского империализма на закате его существования. Действительно, период парламентаризма представлял собой своеобразный тип кооптации элиты. Представители национальных кругов, получая должность и отправляясь в Санкт-Петербург, учились работать в рамках системы. Они, как никто другой, знали, насколько тщетным может быть вооруженное восстание, и, как правило, старались добиваться автономии постепенно, принимая правила игры метрополии и рассчитывая использовать выгоды от близости Германской и Австро-Венгерской империй. Мало кто из националистов, приветствовавших новый, 1914 год, мог предвидеть, что всего через четыре года их шансы на независимость неизмеримо возрастут. Был необходим внешний катализатор деколонизации.

Балканский пролог: начало Первой мировой войны

Случилось так, что таким внешним катализатором стал Балканский полуостров, где соперничество империй достигло кризисной фазы, а процесс деколонизации перешел в стадию зрелости. Последние исследования положили начало процессу возвращения истории Балкан центрального места в истории Великой войны, и не без причины. Как заметил Алан Крамер, хорошо задокументированный факт, что внутри каждой из великих держав были лица, заинтересованные в развязывании войны, «не объясняет, почему война началась в 1914, а не в 1910 или 1918 году или почему она стала войной европейского и мирового масштаба». Ответы, заявляет Крамер, нужно искать на Балканах[13]. События на полуострове в начале века развивались очень стремительно. Успешный переворот, совершенный радикальными сербскими националистами в 1903 году, и масштабное восстание против османского правления в Македонии в том же году существенно поменяли политический ландшафт на суше, в основном за счет демонстрации мощи антигабсбургских и антиосманских настроений. Ослабление России после Русско-японской войны и революции 1905 года еще раз трансформировало международный баланс сил. Летом 1908 года революция младотурков в Македонии привела к дальнейшей дестабилизации султанского режима, после чего многие стали ожидать крупных политических преобразований во всем регионе.

Ширящийся коллапс Османской империи побудил российского министра иностранных дел А. П. Извольского начать рискованную игру с невыгодной позиции. По Берлинскому трактату 1878 года Габсбурги на 30 лет оккупировали Боснию и Герцеговину, и всем великим державам были известно, что Австро-Венгрия мечтала осуществить аннексию этой области после истечения срока действия трактата в 1908 году [Clark 2013: 83]. Извольский, зная, что его слабеющая армия не в состоянии этому помешать, решил усилить свою позицию, предложив согласиться на аннексию Боснии Австро-Венгрией, если Габсбурги не станут вмешиваться в планы России расширить доступ и влияние в проливах Босфор и Дарданеллы. Однако заявление об аннексии Боснии вызвало такой гневный отклик российской (и сербской) общественности, что Извольскому пришлось пойти на попятный и публично осудить аннексию, которую он только что втайне одобрил. Россия отдала приказы о частичной мобилизации и забряцала оружием, что не произвело ожидаемого эффекта. В марте 1909 года Германия пригрозила одновременно развязать военные действия и раскрыть закулисную дипломатию Извольского. Французы, как и ожидалось, проявили мало готовности развязывать войну на континенте ради укрепления морской мощи России или спасения репутацию Извольского. Не имея возможности положиться на союзников, на свою все еще ослабленную армию и даже на собственного министра иностранных дел, Россия отступила. Среди отрезвляющих уроков кризиса было и то, что Австрия получила более весомую поддержку от Германии, чем Россия от Франции и Британии. В результате русские специалисты по международной политике, как ни парадоксально, еще сблизились с Балканскими странами, на которые, как они надеялись, можно было в большей степени полагаться в непростые времена [Rossos 1981]. В то же время «почти беспрецедентные дебаты» по вопросу имперской политики сыграли большую роль в становлении политического строя после 1905 года, чем думские деятели и «общественное мнение» [Rossos 1981:8]. Как следствие, российская политика стала еще в большей степени исходить из романтических воззрений на нацию и империю, разделяемых большей частью образованной элиты.

Успех австрийской дипломатии привел к тому, что Россия была унижена, а Сербия разозлена. Отношения последней с империей Габсбургов становились все хуже, к тому же Сербия увязла в безнадежной таможенной войне с ней. Мечты о Великой Сербии зависели от того, удастся ли присоединить Боснию, Македонию и Албанию (которая также являлась частью Османской империи).

Аннексия Боснии продемонстрировала стабильное могущество Австро-Венгрии в регионе, но ничем не поддержала турок. Россия была усмирена, Габсбурги довольны, и молодые балканские государства взяли на себя ведущую роль в решении «восточного вопроса», инициировав интенсивную волну действий по деколонизации. Болгария, функционально независимая с 1878 года, воспользовалась слабостью Порты, потребовав полной независимости и официального признания, которые и получила после скоропалительных трехсторонних финансовых переговоров с Петербургом и Стамбулом в 1908 году [Thaden 1965:39]. В 1910 году князь Никола Черногорский провозгласил себя конституционным монархом и стал проявлять больше активности в соседних османских регионах Албании. Албания, долгое время являвшаяся многонациональной и многоязычной провинцией на окраине Османской империи, стала великолепной площадкой для подобной авантюры. Король Никола пообещал населению Северной Албании (состоявшему в основном из католиков), что поддержит их восстание против Турции, и такое восстание действительно вспыхнуло в 1911 году. Турки ответили с позиции силы, и Никола разрешил повстанцам, уступающим противнику в численности, пересечь границу, чтобы скрыться в его владениях. Турки грозили сами нарушить границы и атаковать повстанцев – это означало бы войну. Посредничество России помогло предотвратить военный конфликт: русские дипломаты умерили воинственность короля Черногории и принудили турок к значительным уступкам албанским повстанцам – Албании была обещана широкая автономия – так что те вернулись домой, чувствуя себя отомщенными и не опасаясь риска преследования. Это был не первый и не последний раз, когда политические игроки на Балканах способствовали осуществлению перемен в ускоренном темпе, выходящем далеко за рамки желаний их номинального патрона – России. Российское Министерство иностранных дел было вынуждено реагировать на свершившиеся действия, предпринятые без его поддержки, а зачастую – даже неведомо для него.

Этот кризис разрешился не раньше, чем турки были принуждены к дальнейшим территориальным уступкам, и на этот раз игроком более крупным, чем Черногория. В конце лета 1911 года Италия оккупировала османскую провинцию Триполи в Северной Африке, а в сентябре того же года Османская Порта объявила войну. Итало-турецкая война немедленно поменяла политические расчеты балканских политиков. Лидеры Сербии, Болгарии, Черногории и Греции, с опаской следившие друг за другом большую часть последнего десятилетия (в частности, в Македонии), теперь быстро заключили ряд двусторонних военных и политических союзов. В марте 1912 года Сербия вступила в союз с Болгарией. В мае 1912 года греки и болгары сделали то же самое. В конце лета Черногория присоединилась к ним, заключив ряд устных и письменных соглашений, которые были окончательно ратифицированы 13 сентября – 2 октября, менее чем за неделю до объявления Черногорией войны Османской империи. Итогом всех этих соглашений стал альянс, получивший название Балканский союз или Балканская лига.

Россия, долгое время желавшая подобного альянса, чтобы уравновесить мощь Австро-Венгрии на полуострове, оказала значительную дипломатическую поддержку при формировании Балканской лиги. Однако по мере хода переговоров беспокойство российских представителей начало усиливаться. Министерство иностранных дел знало, что Россия ни в военном, ни в дипломатическом отношении не готова к балканскому конфликту, и постоянно напоминало подконтрольным России странам на Балканах, что все эти новые альянсы должны быть чисто оборонительными по своей сути. Болгарский министр финансов информировал Извольского (которого понизили в должности, сделав в 1910 году послом во Франции), что Россия должна предоставить Болгарии «свободу действий» в такой благоприятный момент, когда Османская империя была слаба. Извольский должным образом предупредил своего шефа С. Д. Сазонова о том, что новый военный союз между Сербией и Болгарией оказался по сути наступательным альянсом [Кострикова 2007: 196-197].

Окончательный крах османской мощи в Европе, который так долго предсказывали, на этот раз казался неминуемым. Влиятельные европейские политики были встревожены подобным развитием ситуации, обещавшей дестабилизировать отношения между великими державами. В частности, для России и Австро-Венгрии победа в столкновении с Юго-Восточной Европой означала сохранение престижа и мощи в будущем, в то время как поражение могло бы привести к выходу из клуба имперских тяжеловесов и одновременно к существенному подрыву перспектив их союзников. Оглядываясь назад, легко понять, почему дипломатов так тревожило развитие событий. Война на Балканах могла привести к формированию нового имперского порядка. Чего дипломаты не видели, так это вероятности, что Балканские войны могут положить начало эпохе конфликтов, которые не просто разбалансируют существующую систему взаимоотношений имперских держав – они уничтожат целиком. Авторитетные старые державы продолжали относиться к новым балканским нациям как к детям, хотя к тому времени, согласно знаменитому высказыванию царя Николая II, на них уже смотрели как на «благонравных подростков… которые выросли и превратились в упрямых хулиганов» [Clark 2013: 275].

Оказалось, что у этих «хулиганов» есть сильные и эффективно действующие армии. В 1912 году они быстро обратили в бегство силы Османской Порты. Греческие войска взяли Салоники буквально за несколько часов до прибытия болгар. Войска Черногории продвинулись на юг вдоль побережья Адриатики. Сербские силы вошли в Западную Македонию, а болгары оттеснили османов практически обратно до самого Стамбула. Эти быстрые успехи вызвали лихорадочную активность великих держав. Однако, в отличие от 1878 года, когда великие державы, не участвовавшие в военных действиях, получили выгоду от Балканских войн, самое большее, что они могли сделать на данном этапе, это сдержать амбиции сербов на Адриатике, настояв на образовании независимой Албании. Вторая Балканская война разразилась в 1913 году, когда Болгария, охваченная возмущением на фоне сербских успехов в Македонии, предприняла непродуманную атаку на своего прежнего союзника. Вторая Балканская война продлилась недолго, так как все соседи Болгарии набросились на нее как коршуны, отхватывая себе куски ее территорий.

Две Балканские войны устранили османский фактор из балканского политического уравнения, однако, с точки зрения сербов, эти войны лишь накалили эмоции относительно австро-венгерского правления в регионе. Все сербские политики знали, что сведение счетов с империей Габсбургов невозможно без мощной поддержки со стороны России, и сербское правительство предпринимало все усилия, чтобы поддерживать прекрасные взаимоотношения со своим великим восточным союзником. Даже австрофилы, такие как бывший премьер-министр Сербии Владан Георгиевич, убеждали прибывающих с визитом российских военных, что «весь народ Сербии» поднимется против Австрии, одновременно упрекая их за «робость и колебания в российской политике» [Мартынов 1913: 13-14]. И все же большинству сербских лидеров было известно, что их истощенной армии требуется время для восполнения сил, а им самим – период мира, чтобы упрочить свои достижения [Lyon 1997: 499]. Премьер-министр Никола Пашич был убежден, что в интересах Сербии Австрия должна оставаться региональным игроком еще на протяжении 25 лет, поскольку это даст Сербии время для упрочения своих достижений на юге [Писарев 1990:30]. Даже центральный исполнительный комитет радикальной националистической группы «Черная рука», узнав заблаговременно о тщательно скрываемой операции по убийству Франца-Фердинанда, которую планировали члены группы, попытался помешать этому плану. Как отмечал Иоахим Ремак,

члены Комитета не были такими уж щепетильными – многие из них были среди цареубийц 1903 года, и все они были довольны, что пансербская идея оправдывала насилие. И все же, будучи поставлены перед необходимостью осуществления этого убогого плана убийства австрийского престолонаследника, они отрезвели, поскольку ясно было, что тем самым они, возможно, развяжут войну [Remak 1959: 77].

В самом деле, Пашич был настолько встревожен перспективой спровоцировать Австрию, что, узнав, что молодые люди, вооруженные бомбами и пистолетами (и среди них Таврило Принцип), тайно пересекли границу, дал указание своим подчиненным остановить их и в дальнейшем не позволять таким бандам появляться в Боснии накануне визита эрцгерцога [Dedijer 1966: 390; Clark 2013: 57]. Но ни вожди «Черной руки», ни глава правительства Сербии не хотели выдавать своих товарищей и самого факта, что им известно о плане покушения, и предупреждать австрийцев – не в последнюю очередь потому, что не горели желанием выступать на стороне австрийских властей, предпочитая молодых национал-радикалов[14]. Пашич, по мнению К. Кларка, обладал «высокой чувствительностью к общественному мнению, потребностью поддерживать взаимопонимание с сербской нацией, для дела которой он трудился и терпел лишения» [Clark 2013:19]. Все, что мог сделать центральный комитет, – это приказать идейному вдохновителю заговора, полковнику Драгутину Димитриевичу, связаться с его подчиненными и дать отбой. Но полковник этого не сделал.

15 (28) июня 1914 года выстрелы Принципа положили начало Третьей Балканской войне, принеся смерть Францу-Фердинанду и его жене Софии в боснийской столице Сараево. Убийство Франца-Фердинанда было не просто поводом к уже неизбежной войне. Оно затронуло и лидеров, и граждан Европы на самых разных уровнях. Конечно, как всегда, существовал вопрос соперничества империй. И еще это был пример нескоординированной акции небольшой группы «силовых предпринимателей». Как мы видели, заговор вовсе не был частью генерального освободительного плана сербских элит, которые не желали вести свою потрепанную армию на поле боя, надеясь на российскую военную машину, в тот момент находившуюся в стадии значительных преобразований. Но важным являлось то, что Июльский кризис начался с террористического акта, совершенного заговорщиком, который был связан с воплощенным представителем процесса деколонизации – Сербией – ради дела Великой Сербии. Реакция многих видных игроков, в частности кайзера Вильгельма, была чисто инстинктивной: убийцы – это дикари, а Сербию надо поставить на место[15].

Радикальные сербы не рассматривали этот акт как варварский. Напротив, они приветствовали его дерзкое, жертвенное мученичество, считая его разумным и результативным примером того, что мы сегодня назвали бы асимметричным силовым ответом угнетенной стороны имперской машине, в распоряжении которой было гораздо больше ресурсов. В России эмоции по поводу убийства были смешанными (причем зачастую – у одних и тех же лиц), однако в Германии и Австрии отвращение к совершенному убийству помогло сторонникам войны одержать победу в весьма напряженных баталиях в среде политической элиты. Важность дискурса о зверствах понимал даже сам убийца, Таврило Принцип, который во время допросов и судебного процесса стоял на том, что убийство Франца-Фердинанда было легитимным политическим актом. Но Принцип убил также супругу эрцгерцога Софию. Когда его спросили, почему он это сделал, он заявил, что целился в генерала Потиорека (наместника Боснии и Герцеговины, командовавшего расквартированными там войсками, который ехал в том же автомобиле), но его толкнули, когда он стрелял. Почти наверняка это была правда. И все же большую часть времени он не придавал особого значения смерти Софии, считая ее примером допустимого сопутствующего ущерба. На суде, однако, выяснилось, что последними словами Франца-Фердинанда была мучительная и тщетная мольба: «София, милая! София, милая! Не умирай! Живи для наших детей!» После этого свидетельства взволнованные члены суда объявили короткий перерыв, чтобы стороны могли вернуть себе присутствие духа. Один из защитников во время перерыва подошел к обычно невозмутимому Принципу и спросил, задело ли его это свидетельство. Принцип в смятении воздел руки со словами: «По-вашему, я зверь?» [Remak 1959: 222].

К моменту суда над Принципом в октябре 1914 года практически вся Европа уже задала себе этот вопрос, и ответы были различными. Действительно, это стало вопросом, который можно было задавать многим другим европейцам в грядущие годы, когда вопросы террора и жестокости приобрели такую значимость. Почва для обвинений в варварстве в Бельгии, Франции, Восточной Пруссии, Галиции, Армении и самой Сербии была хорошо удобрена. Неизбежна была не война как таковая – неизбежностью являлось то, что, будучи развязанной, она стала войной «за цивилизацию», в которой жестокость играла центральную роль. Не менее важно, что радикальный поступок Принципа обнажил зыбкую взаимосвязь между соперничеством империй и антиколониальной активностью в тот момент, когда и то и другое грозило колоссальным взрывом. Процесс деколонизации на Балканах перешел в стадию зрелости к июню 1914 года. Австрийское вторжение в Сербию в июле не только придало международный характер конфликту между двумя государствами, но и позволило процессу деколонизации во всей Восточной Европе зайти дальше стадии «вызов, брошенный империи».

1. Начало войны и преобразование окраин

В июне 1914 года под Петербургом заполыхали лесные пожары. Столицу заволокло дымом горящих деревьев и торфяников так, что было трудно дышать [Френкель 2007: 79]. Среди клубов густого дыма новости об убийствах в Сараево 15 (28) июня 1914 года застали российских политиков врасплох. Премьер-министр Сербии Никола Пашич сразу заверил Санкт-Петербург, что сербские власти не имеют отношения к убийству, и правительство России приняло его слова на веру. Действительно, российские чиновники, как и большинство европейских лидеров, не считали вероятным, что совершенное преступление может развязать войну. Только несколько недель спустя, 10 (23) июля, Июльский ультиматум обнажил всю серьезность кризиса [Jelavich 1991: 291-295]. Австрия потребовала запретить антиавстрийскую пропаганду, арестовать всех, кто связан с заговором (включая двух главных заговорщиков – Воислава Танкосича и Милана Цигановича), и дать объяснения враждебным к Австро-Венгрии высказываниям сербских властей. Было и еще одно вызывающее требование к Сербии – «дать согласие на то, чтобы органы Императорского и Королевского Правительства (Австро-Венгрии) способствовали в Сербии подавлению подрывных движений»[16]. Это шокировало многих наблюдателей, включая британского министра иностранных дел Эдварда Грея, как неприемлемое нарушение сербского суверенитета, и Вена, по сути, рассчитывала, что сербы отвергнут ее требования[17]. Ультиматум положил начало интенсивной военной и дипломатической активности, которая продолжалась неделю. 13 (26) июля царь отдал приказ о переводе военных округов на европейской территории России в режим подготовки к войне[18]. Этот процесс ускорился в свете новостей о том, что Австрия 15 (28) июля объявила Сербии войну. Тогда царь начал частичную мобилизацию четырех военных округов для отправки войск в Австрию. Большинство советников Николая II на тот момент считали, что война с Германией неизбежна, и побуждали царя объявить всеобщую мобилизацию как из принципиальных соображений, так и по причинам технического характера, однако Николай II вплоть до 17 (30) июля не оставлял надежды. Только тогда он наконец согласился с необходимостью всеобщей мобилизации. На следующий день военные чиновники разослали оповещения о призыве по всей империи. Всеобщая мобилизация началась в полном объеме[19].

Однако российская общественность нацелила свое внимание на разразившийся международный кризис всего за несколько дней до объявления мобилизации. Ведущая российская пресса, особенно общедоступные газеты, которые читала не только образованная элита, к примеру «Газета-копейка» и «Русское слово», сосредоточились на новостях об австрийском ультиматуме, так что читающая публика начала узнавать об опасности начиная с 11 (24) июля [Lohr 2004: 101]. Те, кто не принадлежал к этой «публичной сфере», поняли, что война неизбежна, только после объявления мобилизации. Последовавшая реакция на новости о надвигающемся конфликте различалась, но была неизменно сильной. Во многих областях страны проходили массовые патриотические демонстрации, хотя случались и выступления против мобилизации [Sanborn 2000: 267-289]. Пессимисты ожидали, что немцы войдут в Петроград к сентябрю, а оптимисты как в верхах, так и в низах общества полагали, что скорая победа позволит русским посчитаться с тевтонцами на их границах[20].

Это была война, которой российские политики, и в первую очередь Николай II, надеялись избежать или, по крайней мере, отсрочить. В отличие от своих немецких коллег, российские военные также предпочитали дипломатическое решение в надежде, что Вену можно принудить отказаться от ее максималистских позиций в отношении Сербии. Высшие офицеры заняли жесткую позицию только после того, как были неприятно удивлены первым приказом Николая II, который поставил крест на их мобилизационных планах, чтобы частично мобилизовать четыре военных округа против Австрии[21]. Поскольку все в Европе полагали, что ход российской мобилизации может оказаться проблематичным даже при идеальных условиях, Генеральный штаб едва ли мог быть доволен, что ему с самого начала ставят палки в колеса. На следующий день штабная элита успешно продавила отмену этого приказа и принятие приказа о всеобщей мобилизации, однако она по-прежнему опасалась, что путаница в четырех важнейших округах, о которых шла речь (Киевском, Одесском, Московском и Казанском), перечеркнет амбициозный план подготовиться к военным действиям в течение 15 дней. Определенное недопонимание действительно имело место. Военный министр В. А. Сухомлинов получил жалобы от некоторых резервистов, видевших только первое объявление, на то, что их призвали незаконно, а командующий Туркестанским военным округом был настолько сбит с толку, что телеграфировал в Петербург с вопросом, следует ли ему отправляться на юг и начать военные действия «на другом фронте»[22].

Но первые неверные шаги не слишком сильно повлияли на мобилизацию. Согласно графику было призвано почти четыре миллиона человек, и 1-я армия генерала Павла фон Ренненкампфа пересекла на марше границу с Германией в течение 15 дней после мобилизации, как и было обещано французским союзникам. 1-я армия была в достаточной степени готовности, чтобы всего через девять дней победить в первом крупном сражении на Восточном фронте под Гумбинненом, хотя не весь личный состав и снаряжение оказались в наличии к этому моменту. Принимая во внимание решение Центральных держав послать крупные войска в другие места (в Бельгию, Францию и Сербию) в первые дни войны, Россия получила численное превосходство и (как считалось в тот момент) преимущество в виде наступательной позиции и возможности вести военные действия на территории противника. Проблемы, с которыми вскорости столкнулась армия, не были связаны с графиками мобилизации.

Реакцию России на объявление войны можно назвать в равной степени успешной, принимая в расчет негативный отклик в обществе и сложности мобилизации, которые ассоциировались с Русско-японской войной. Даже скептически настроенные наблюдатели были поражены разницей хода двух мобилизаций, которые разделял десяток лет [Лемке 2003, 1: 13]. 24 из 25 резервистов откликнулись на призыв правительства; армия и власть получили поддержку всего общества [Pearson 1977]. Но, как я отмечал в другой работе, эта публичная демонстрация лояльности не означала подъема настроений в отношении войны как таковой. Многие жители бурно протестовали против войны и мобилизации людей (и лошадей), однако в большинстве своем общество в период мобилизации выражало поддержку правительству. Мощь толпы в те дни вылилась потоком на улицы – несколько пугающее, но одновременно опьяняющее ощущение участников тех событий. Правительство, памятуя о событиях 1905 года, с удовлетворением созерцало толпы, не намеренные совершить революцию. В ретроспективе становится очевидным, что в российской политике произошло изменение. Массовые патриотические демонстрации ширились, толпы крестьян валили во временные библиотеки, чтобы прочесть военные сводки, издатели публиковали материалы о героических поступках обычных россиян, и сам царь, казалось, вскоре понял, что ничто более не будет как прежде. Однако сквозь эти горячечные картинки проступало подводное течение: молчаливая напряженность и осознание того, что на российском политическом ландшафте возникла новая могущественная сила [Sanborn 2000; Seregny 2000: 290-315; Jahn 1995].

Первые месяцы войны

19 июля (1 августа) Германия объявила войну России и сразу же занялась подготовкой войск к оборонительным действиям, а Россия начала защиту с наступления по двум направлениям – на Германию и на империю Габсбургов. Подобное смешение обороны и нападения стало одной из главных отличительных характеристик военной и дипломатической ситуации в 1914 году. Каждое из государств трактовало собственные действия как оборону. Но каждое государство также полагало, что лучшее средство обеспечить свою безопасность – это нападение. Габсбурги, опасаясь сторонников деколонизации на Балканах, потребовали войны, получили ее и вторглись в Сербию. Германские военачальники, в частности Хельмут фон Мольтке, выражали беспокойство по поводу растущей российской мощи и требовали от статс-секретаря Министерства иностранных дел Готлиба фон Ягова весной 1914 года начать «превентивную войну, чтобы одержать верх над противником, пока у нас есть неплохие шансы на победу»[23]. Россия, со своей стороны, вела себя сходным образом. Будучи убежденными, что немцы планируют низвести империю до уровня второсортной державы, военные стратеги и политические деятели вознамерились ответить на угрозу масштабным вторжением.

Почему страна, ощущавшая себя столь уязвимой, приняла такую рискованную стратегию? Первый ответ на этот вопрос кроется в географии. Российская Польша находилась между Восточной Пруссией, принадлежавшей Германии, и австрийской Галицией. Едва ли такую стратегическую позицию можно было считать прочной. Либо русские армии должны были использовать Польшу как плацдарм для нанесения ударов по флангам противников, вынуждая их отступать, либо им самим пришлось бы, в свою очередь, оставить занимаемую территорию, чтобы войска не оказались в окружении еще до начала войны. Второй – это проблема снабжения. В канун XX века эксперты российских тыловых служб, составляя планы военных действий в Восточной Европе, высчитали, что им понадобится 57 суток, чтобы доставить месячный запас пищевого довольствия в зону военных действий. Еще немного, и армии пришлось бы либо голодать, либо переходить на подножный корм. Командование считало, что лучше разорять вражескую территорию, чем обирать собственное население, и боевые действия на территории противника казались лучшим вариантом [Fuller 1992: 390]. В-третьих, российские военные и политические деятели были в той же степени привержены культу наступления, что и вся остальная Европа. Как и многие другие, они осознавали ужасающую мощь современного оружия, что привело их отнюдь не к выводу о самоубий-ственности масштабных действий пехоты – скорее к выводу о необходимости масштабного наступательного порыва и самопожертвования. А боевой дух подобного рода, как они считали, лучше всего формируется в наступательных сражениях. Наконец, существенным было заключения альянсов. России требовалось, чтобы Франция вступила в войну, и ценой, которую предстояло заплатить за этот альянс, была готовность ослабить давление на Западный фронт (куда, как справедливо полагали русские и французские военные планировщики, будет направлен главный удар Германии). Это означало не только отказ от стратегии, которая предусматривала ограничение вторжения в Австрию, но и обязательство осуществить вторжение в Восточную Пруссию в течение 15 дней после начала мобилизации, то есть за 10 дней до того, как все войсковые части полностью окажутся на месте[24].

Вследствие всех этих обстоятельств Генеральный штаб быстро отказался от осмотрительного (и, возможно, более дальновидного) стратегического Плана 19, принятого в 1910 году, по которому Россия намеревалась оставить свои дорогостоящие крепости в Центральной Польше, отойти в начале конфликта на укрепленную линию, представленную в первую очередь крепостями Ковно, Гродно, Белосток, Брест, и консолидировать свои войска для недель массированного контрнаступления после начала боев [Menning 2004: 222]. В 1912 году План 19 был заменен на новый План 19 А, имевший два варианта – А и Г. Вариант Г представлял собой план действий в особой обстановке, разработанный на тот случай, если немцы начнут войну с массированного нападения на Россию, а не на Францию. Поскольку немцы, как и ожидалось, начали наступательные действия на западе, Генштаб в итоге привел в действие вариант А. Официальной задачей этого плана, даже в совершенно секретных документах, значился «переход в наступление против вооруженных сил Германии и Австро-Венгрии с целью перенесения войны в их пределы» [Ростунов 1976: 92], как будто бы заранее предполагалось, что немцы получат преимущество в первых сражениях. Генштаб вновь прибег к этой логике в марте 1914 года и дал в целом точную оценку вероятного состава сил, нацеленных на Россию в случае войны. Как ожидал генералитет, «весьма значительные силы» перейдут границу до того, как Россия завершит мобилизацию. Также предполагалось, что вовлеченность Германии в конфликт с Францией и Англией обеспечит русским войскам благоприятную обстановку «для скорейшего перехода в наступление»[25]. Ожидая такого контрнаступления, генералы ставили завоевательные цели перед своими войсками с самого начала конфликта. 1-я и 2-я армии должны были окружить германские войска в Восточной Пруссии в районе Мазурских озер, в то время как 3-я, 4-я и 5-я армии должны были вторгнуться в австрийскую Галицию, соединившись на линии Львов – Перемышль, и предотвратить отступление австрийских войск либо за Днестр, либо к Кракову (см. карту 2) [Восточно-Прусская операция 1939:92-95]. Эта стратегия была реализована в августе 1914 года.

Карта 2. Русские войска в Польше. План 19 и 19 А

Война началась согласно плану. Две армии осторожно испытывали друг друга первые несколько дней, пока империи перебрасывали миллионы солдат в зону военных действий. Каждая сторона посылала разведчиков через границу для сбора сведений; происходили мелкие столкновения. Немецкие войска предпринимали походы вниз по течению Вислы, русская кавалерия предприняла несколько вылазок, случилось несколько стычек между патрулями [Богданович 1964: 45; Кпох 1921, 1: 41].

Самым значительным военным событием первой недели стала оккупация и последующее разграбление немцами приграничного города Калиш 20-21 июля (2-3 августа), о чем будет рассказано далее в этой главе, а также оккупация города Ченстохов (с его знаменитой католической святыней), однако эти нападения бледнели в сравнении с войной, которая разгоралась на Западном фронте. Пока Франция и Бельгия отходили от шока первых баталий, русские под руководством своего главнокомандующего-франкофила, великого князя Николая Николаевича^11, спешили с мобилизацией. 28 июля (10 августа) генерал Н. Н. Янушкевич (начальник штаба Верховного главнокомандующего, или Ставки) телеграфировал генералу Я. Г. Жилинскому (командующему Северо-Восточным фронтом), указав, что и 1-я, и 2-я армии должны быть в состоянии боеготовности к 12-му дню мобилизации: следовало ослабить давление на западных союзников. Далее он требовал от Жилинского обеспечить надежные коммуникации между двумя армиями, чтобы наступление, которое велось с обоих флангов, завершилось охватом немецких войск в Восточной Пруссии[26][27]. Жилинский отвечал, что, хотя некоторые части будут готовы к действиям, другие по-прежнему остаются на марше и добираются до намеченных позиций. Он предполагал, что полномасштабное наступление может состояться только на 20-й день мобилизации[28]. В этом случае график вторжения отражал как желание быстрее атаковать, так и необходимость дальнейшей мобилизации до того, как можно будет предпринимать крупные сражения. Армия Ренненкампфа перешла границу 29 июля (11 августа) [Showalter 2004:137], однако первый крупный бой произошел под Шталлупененом (Нестеровом) 4(17) августа. Это было кровопролитное, но неопределенное по результату столкновение, которое вскорости вылилось в Гумбинненское сражение 7 (20) августа примерно в 25 километрах к западу. Исход его был более конкретен – явная победа русского оружия. В тот же день, как и обещал Жилинский, 2-я армия генерала А. В. Самсонова вторглась в Восточную Пруссию с юга.

Это был опасный момент для немцев. На бумаге две русские армии состояли из 30 дивизий, которые могли быть брошены против 13 дивизий 8-й армии генерала Максимилиана фон Притвица. Окружение 8-й армии вызвало бы серьезный кризис, поскольку большая часть оставшихся вооруженных сил Германии была срочно направлена к Парижу, а дорога на Берлин была относительно свободна. Притвиц, опасаясь худшего, предложил отступить обратно на западный берег Вислы, примерно за 250 километров. В сущности, Притвиц предлагал спасти Германию, пожертвовав Восточной Пруссией. Землевладельческая элита Германии много вложила – в финансовом и эмоциональном смысле – в Восточную Пруссию, и это во многом стало причиной шока, охватившего Берлин, когда стали известны приказы Притвица. Но следует также отметить, что отступление могло бы иметь разрушительные и незамедлительные военные последствия и для австро-венгерских сил в Галиции[29]. Русские продвигались в Галиции гораздо медленнее и менее эффективно, чем могли бы, по большей части из-за постоянного давления немцев на севере.

Однако победа России под Гумбинненом оказалась не настолько сокрушительной и деморализующей, чтобы обеспечить существенный стратегический результат. Немцы потерпели поражение, но вовсе не были разбиты наголову. Поэтому генерал фон Мольтке рискнул существованием 8-й армии, приказав продолжить сражение. Сняв с поста Притвица, он назначил командующим 8-й армией генерала Пауля фон Гинденбурга, а начальником ее штаба – генерала Эрика Людендорфа. Прибыв на место, Гинденбург и Людендорф обнаружили, что русские штабы производят куда меньшее впечатление, чем полевые войска. Координация между 1-й и 2-й армиями была неудовлетворительной, 1-я армия отказалась развить победу под Гумбинненом, преследуя немцев, а 2-я армия продвинулась на опасное расстояние на центральном участке. Эти явные ошибки командования открывали столь многообещающие возможности, что ими нельзя было не воспользоваться. Быстро отведя войска от Гумбиннена к юго-западу, 16 (29) августа 8-я армия атаковала обнажившийся фланг 2-й русской армии, взяла его в кольцо и захватила большинство солдат в плен. Генерал Самсонов, вынужденный бежать вместе со своим штабом, совершил самоубийство, не добравшись до безопасного места. Устремившись обратно к северу, 8-я армия столкнулась с 1-й, вытеснив ее через границу 31 августа (13 сентября) и довершив разгром. После поражения 2-й армии (в битве при Танненберге) и 1-й армии (в Мазурском сражении) серьезной угрозы для Германии больше не оставалось.

Эти первые сражения в Восточной Пруссии наглядно показали, как будет развиваться война на Восточном фронте. Прежде всего, солдаты с обеих сторон дрались отчаянно и умело в исключительно сложных обстоятельствах. Прежние романтические представления о войне, когда солдаты стройными колоннами идут в бой, а громадные волны кавалерии решают исход баталий, были быстро и жестоко разрушены: это относилось не только к русским, но и к немцам. Несмотря на это, солдаты с обеих сторон показали, что могут стойко держаться под артиллерийскими обстрелами, идти, куда прикажут, и атаковать позиции, невзирая на крайне тяжелые условия. Во-вторых, при относительном паритете на уровне рядового состава, немцы получили явное преимущество на уровне командования. Это был не просто вопрос «просчетов» отдельных генералов вроде Самсонова, но системная проблема. Русская армия необычайно плохо справлялась с задачей составления и сборки всех сложных фрагментов военной мозаики. Эта проблема «сочленения» губила войска в течение целого поколения и даже дольше, но так и не была решена [Menning 1992: 3]. Россия выиграла бы сражение (и, возможно, войну) в Восточной Пруссии, если бы Ренненкампф неотступно преследовал своего побитого врага после Гумбиннена; эту точку зрения разделял и Людендорф [Ростунов 1976:128]. Но он этого не сделал, отчасти потому, что ответственные за координирование действий двух армий (прежде всего генерал Жилинский и великий князь Николай Николаевич) не сумели убедить или заставить его сделать это. Кроме того, Ренненкампф имел опасения по поводу неустойчивого тылового снабжения – еще одно «сочленение», которое разрушалось уже с первых дней войны. Наконец, русская армия не сумела эффективно наладить разведывательные действия: не было возможности выяснить, в каком положении оказался Ренненкампф. И здесь опять-таки серьезной проблемой оказалось отсутствие надежных вертикальных и горизонтальных связей между множеством различных частей русских вооруженных сил.

Сражения также продемонстрировали, до какой степени Германия может обратить в свою пользу эти слабости России. Людендорф пытался повторить уничтожение 2-й армии дальше к северу, сражаясь с 1-й армией, но безуспешно. Предприняв отступление, Ренненкампф подошел ближе к источникам снабжения, и 8-я армия оказалась в трудном положении. Заключительные попытки уничтожить 1-ю армию не имели успеха и были прекращены. В конечном итоге войска более или менее вернулись на довоенные позиции. Две попытки Германии вторгнуться в российскую Польшу в ноябре и потом в январе 1915 года были поначалу успешными, но потом тоже выдохлись. За одним-единственным исключением (которое будет темой главы 2), армии Великой войны в сражениях, образно говоря, оказались привязаны к столбу[30]. Эта веревка могла быть длиной в один километр или сто, но командирам было трудно слишком далеко отходить от источников снабжения продовольствием и снарядами. Столбы и веревки можно было медленно перемещать – и время от времени это случалось – но у большинства воюющих держав не хватало для этого ни терпения, ни стойкости. Уже к тому времени, когда в 1914 году выпал снег, стало казаться, что конфликт невозможно разрешить военным путем.

Вторжение русских в Галицию дает нам примеры дальнейшего развития этой дилеммы. Как Германия смогла воспользоваться просчетами русского командования, так и Россия смогла воспользоваться просчетами Австро-Венгрии. Военные усилия Австрии с самого начала тормозились неэффективным командованием генерала Франца Конрада фон Хётцендорфа, начальника штаба австро-венгерской армии. Конрад был среди тех, кто несет наибольшую ответственность за решение превратить убийство Франца-Фердинанда в войну континентального масштаба. Он громогласно ратовал за войну против Сербии еще с 1906 года: только в 1913 году он более 25 раз высказывался на эту тему [Strachan 2003: 11]. Именно его одержимое желание разобраться с брошенным Сербией вызовом империи подорвало австрийскую мобилизацию. С началом войны у Конрада были две неотложные задачи: во-первых, разбить Сербию и, во-вторых, защитить свою страну и принять участие в титанической борьбе Тройственного союза за доминирование в Европе, победив Россию в Галиции. В принципе, они не противоречили друг другу, но практически Конраду пришлось решать, куда посылать солдат, как только они погрузятся в эшелоны. План, выработанный в начале 1914 года, предусматривал отправку крупных сил в Галицию и небольшого контингента в Сербию, а назначение третьей части войск должно было определить течение политических событий. Конрад, поразив как германских союзников, так и собственных специалистов по мобилизации, направил этот третий контингент на Балканы, а не в Галицию. Повинуясь сильному давлению, он пошел на попятный, но только после того, когда оказалось слишком поздно изменять график следования эшелонов. В результате семь войсковых корпусов провели первый месяц войны в поездах, следовавших к границам Сербии, чтобы вернуться, проехав через всю империю, на тех же поездах обратно в Галицию. Прочие аспекты мобилизации были в равной степени разочаровывающими, и в итоге Россия получила возможность организовать собственное наступление.

Русское вторжение в Галицию началось 7 (20) августа, в один день с Гумбинненским сражением. На северном отрезке фронта армии были примерно равны по силе. Конрад отправил относительно хорошо укомплектованные 1-ю и 4-ю армии на границу как раз вовремя, чтобы встретиться в бою с русскими армиями – 4-й и 5-й. Обе стороны имели примерно по 350 000 человек, но первые бои (при Краснике и Комарово) закончились в пользу австрийцев. Русские войска отступили почти к самому Люблину, а командующие тут же принялись обвинять друг друга в некомпетентности и пытаться сместить. Однако на юге мобилизационные просчеты Конрада были более очевидны. Всего одна недоукомплектованная армия (3-я) противостояла двум русским армиям (3-й и 8-й). Эти армии медленно (возможно, слишком медленно), но уверенно продвигались на юг, выигрывая бои, и 19 августа (1 сентября) вошли во Львов, столицу Галиции. Австрийцы быстро отступили, сдав город русским 21 августа (3 сентября). К этому времени Конрад разработал план, нацеленный на то, чтобы обратить его слабость в преимущество: позволить 3-й и 8-й русским армиям быстро продвинуться вперед, и поставив под удар свой северный фланг. В общем, план не был таким уж неудачным. Генерала Н. В. Рузского, командующего 3-й армией, много раз просили оказать содействие 5-й армии на севере, но он отказывался, и потенциально опасный участок оказался открыт для прорыва. Но Конрад слишком запоздал с этим планом. Взяв Львов, Рузский смягчился и отправил подкрепление на север. В то же время 4-я и 5-я русские армии на севере пополнялись солдатами, прибывавшими из российской глубинки; была также сформирована новая 9-ю армия, готовая вступить в бой. В первую неделю сентября эти свежие войска атаковали силы австрийцев, занимавших позиции возле Люблина, и безжалостно вытеснили их обратно в Австрию. Австрийские корпуса гибли и отступали один за другим. 27 августа (9 сентября) Конрад запросил помощи у германских союзников, но тщетно. 29 августа (11 сентября), боясь попасть в окружение, Конрад велел начать масштабное отступление. Русские преследовали его в глубь Галиции. 8 (21) сентября великий князь приказал генералу Н. И. Иванову, командующему Юго-Западным фронтом, обойти крепость Перемышль и двигаться на Карпаты и Краков[31]. Слабая попытка совместного германско-австрийского контрнаступления в октябре провалилась, и к ноябрю австрийцев вытеснили более чем на 100 километров к западу от их границ. Теперь Россия контролировала всю Восточную Галицию, продвинулась в Западную Галицию вплоть до линии Тарнов – Горлице и наступала на старинную столицу Польши – Краков – с севера и с востока. В Тарнове, в глубинке Галиции, обеспокоенные жители выставляли в окнах иконы: «…они хотели показать этим, что здесь живут христиане, а не евреи» [Бобринский 1995: 179]. Оставшаяся часть войск на Юго-Западном фронте с боями прошла до склонов Карпатских гор. К середине ноября они достигли некоторых важнейших перевалов, включая Дукельский и Ужокский, и взяли их. Практически все, что оставалось от австрийской Польши, – небольшая область вокруг Кракова да осажденная крепость Перемышль (см. карту 3).

Карта 3. Сражение в Галиции. 1914 год

Карпаты – самая протяженная горная цепь в Европе. Не столь впечатляющие, как Альпы (высшая их точка составляет 2655 метров и находится на современной границе между Польшей и Словакией), Карпаты все же стали крупнейшим естественным барьером на пути русского вторжения во внутренние территории Австрии и Венгрии. Их было трудно форсировать даже в хорошую погоду и практически невозможно зимой. Тем не менее этому внушительному горному массиву предстояло стать главным полем боя зимой 1914-1915 годов. У русских имелась убедительная причина продолжать наступление: победа в Карпатах позволила бы им в сражениях двигаться под гору до самого Будапешта, где они надеялись вынудить Габсбургов выйти из участия в войне. Однако, к их удивлению, именно австро-венгерские силы решили исход этой кампании. После позора 1914 года, когда австрийцы потерпели поражение и от России, и от Сербии, Конрад понял, что ему нужна победа. Он считал, что наилучшая для него возможность – это отвоевать захваченное русскими путем контрнаступления, выдавив их из Карпат и сняв осаду Перемышля.

Наступление Конрада началось 10 (23) января. Уже первые результаты оказались плачевными. Люди и транспорт с трудом продвигались по ледникам, целые подразделения замерзли до смерти в своих палатках; в итоге самое большее, чего удалось достичь, – это отвоевать перевалы. В феврале контратака русских свела на нет все усилия. Тысячи солдат попали в плен. Но русские, как и австрийцы, также не могли быстро перемещаться по снегу. В феврале последовала еще одна серия наступлений и контрнаступлений – и опять без особого результата для обеих сторон, кроме потерь в личном составе. Армия Австро-Венгрии потеряла примерно 800 000 человек, которые в основном умерли от болезней [Tunstall 2010: 12]. Линия фронта осталась на прежнем месте, и 9 (22) марта крепость Перемышль наконец сдалась, устранив тем самым последнюю помеху для массированного сосредоточения русских сил для вторжения на Карпатах. К весне созрели условия для решающего удара.

Точно так же зимние бои между Россией с Германией принесли гораздо больше людских потерь, чем стратегических результатов. В сентябре Германия попыталась развить победу при Танненберге, вторгнувшись в русскую Польшу.

Русские с боями вытеснили немецкие войска обратно в Германию, и довольно быстро, благодаря успешному контрнаступлению 10-й армии. В октябре была предпринята еще одна попытка общего наступления Центральных держав в центральной Польше, но провалилась. Россия планировала аналогичное наступление в центре, нацеленное прямо на Германию, но эти планы так и не воплотились в жизнь. И снова неумение армейских командиров координировать военные действия стало причиной неопределенности в стратегических целях, а солдатам оставалось только ждать, сражаться да создавать проблемы гражданским. Варшава, основной центр штабной и снабженческой деятельности, быстро сделалась неуправляемой, поскольку толпы раненых солдат и напуганных жителей обернулись непосильным бременем для городских служб.

Ощущение неминуемой опасности стало нарастать в ноябре, когда 29 октября (11 ноября) немцы начали более успешное вторжение в Северную Польшу, продвинувшись в глубь российской территории более чем на 75 километров – после того как их победы в приграничных стычках вынудили 2-ю русскую армию за неделю отступить до промышленного города Лодзь. Русские армии были до опасной степени ^доукомплектованы личным составом, во многих батальонах насчитывалось всего по 300 человек – треть обычного штатного состава. А теперь, когда близилась зима, войскам на Северо-Западном фронте недоставало 500 000 пар обуви, винтовки и артиллерийские снаряды тоже почти кончились[32]. На северном окончании новой линии фронта немцы оказались всего в 50 километрах от Варшавы. Складывалось ощущение, что русские войска оказались на грани катастрофы, однако у немцев опять возникли трудности с развитием успешного наступления. Грамотное отступление 2-й армии спасло Лодзь —город, полный припасов. Пока у немцев истощались запасы снаряжения и прочего, русские перебросили дополнительные силы из 1-й армии с севера и сформировали из них войсковые части. То, что казалось победой, обернулось едва ли не катастрофой для Германии: ее войскам пришлось отступать с кровопролитными боями, чтобы не оказаться в капкане. Еще раз две противоборствующие стороны обменялись неэффективными ударами, принесшими лишь потери. Русские потеряли в сражениях 100 000 человек, что нанесло серьезный урон не только штатному составу дивизий, но и поддерживающей их инфраструктуре. В Лодзи для раненых имелось всего 5000 госпитальных коек; 50 000 человек следовало отослать для лечения куда-нибудь еще [Stone 1999: 107]. В любом случае, надолго оставлять там нельзя было никого. Генерал Рузский, чувствуя уязвимость своего положения, в начале декабря решил и дальше отступать на позиции вдоль рек Бзура и Равка в глубь Польши, оставив город, который защищало столько солдат.

Немецкая 9-я армия под командованием генерала Августа фон Макензена несколько раз пыталась вытеснить войска Рузского с их позиций. В декабре все попытки провалились. 18 (31) января немцы в первый раз на всех фронтах войны применили новое оружие – ядовитый газ. Это произошло возле города Болимов на реке Равке, всего в 50 километрах к западу от Варшавы, куда должны были дойти газы. Атака провалилась – ветер изменил направление, и было слишком холодно для того, чтобы газ сработал как планировалось; однако контратака русских тоже закончилась провалом – за три для было потеряно 40 000 жизней [Stone 1999: 112].

В феврале солдаты не получили передышки. Оказавшись в безвыходном положении в центральной Польше, Людендорф решил с боями прорываться из Восточной Пруссии, с севера. Так началась «Зимнее сражение в Мазурии». И снова плохая координация русских стала причиной невыносимых страданий. Масштабное наступление, целью которого было уничтожить 10-ю русскую армию, началось 25 января (7 февраля), однако русское командование ошибочно приняло его за диверсию, обходной маневр, продвижение на восток к Ковно, а не на юг к Варшаве, – в общем, за что угодно, кроме того, чем оно являлось на самом деле. И все же русские солдаты бились достаточно умело, чтобы армия не сдала свои позиции, за исключением 20-го корпуса в центре линии фронта: корпус получил приказ оставаться на месте, чтобы поддержать контрнаступление, которое так и не случилось. Немцы загнали его в ловушку в Августовском лесу и взяли солдат в плен. По итогам сражения 110 000 человек попали в плен, еще 100 000 были ранены [Fuller 2006: 132]. Еще одна чистая победа Германии – однако, как справедливо указывает Н. Стоун, это был «тактический успех, наподобие многих других в течение Первой мировой войны, не имевший стратегических последствий» [Stone 1999 [1975]: 118]. Немцы не могли двигаться дальше, не ставя под угрозу собственные фланги, а непрекращающиеся бои в течение следующих двух недель показали, что даже новые позиции удерживать было невозможно. В начале марта немцы вернулись к своим рубежам.

Бои в Мазурии ввергли российскую элиту в порочный круг взаимных упреков, подогреваемых недовольством общества. Ошибки командования были настолько серьезными, что обвинения в предательстве штабных становились все громче. Вскоре был найден козел отпущения – полковник С. Н. Мясоедов, бывший начальник железнодорожного жандармского отделения на пограничной станции, подозреваемый в шпионаже и тесно связанный с военным министром генералом В. А. Сухомлиновым. Мясоедов попал в опалу после публичной стычки с видным членом Государственной думы А. И. Гучковым, однако во время войны восстановил свое положение и до ареста за измену успел стать переводчиком в 10-й армии. Несмотря на то что его обвиняли в мародерстве, а не в продаже секретов, 19 марта (1 апреля) 1915 года он был повешен. Новейшие исследования, посвященные тем неприглядным событиям, убедительно демонстрируют невиновность Мясоедова [Fuller 2006]. Но в то время, однако, его вина считалась доказанной.

Приближалась весна 1915 года. Германия и Россия оказались практически на тех же границах, с которых начинали войну. Германия проявила неспособность победить в войне, а Россия встала на путь саморазрушения. Война проходила в условиях крупных военных столкновений, но начинало казаться – передвижение войск не поможет ее закончить. Война изменила поведение и мировоззрение такой масштабной группы подданных империи, что фундамент «старого режима», ancient regime, пошел трещинами. «Первые ласточки» краха государственности и социального коллапса – двух основных стадий процесса деколонизации, о которых мы рассказывали во введении, – были видны уже в 1914 году. И одной из наиболее важных и сильнее всего затронутых происходящим групп подданных были солдаты Русской императорской армии.

Психологическое воздействие войны

Для солдат, участвующих в боях, первые дни сражений стали настоящим потрясением. Их рассказы и письма родным шокируют и удивляют; однако историки, изучающие строевых солдат XX столетия, скорее обратят внимание на то, насколько схожи их истории по всей Европе. Боевой опыт этих солдат заключал в себе привычную смесь страха, вины и возбуждения. Вот один из типичных примеров – рассказ ротного командира 1-й армии Ренненкампфа в 1914 году А. А. Успенского:

Вспоминаю мое личное впечатление и самочувствие в этот первый момент боевого крещения. Враг не виден, но огонь его ужасен: сверху сыплются осколки рвущейся шрапнели, с каким-то особенным блеянием звучащие в воздухе (подполковник Соловьев по этому звуку прозвал их «козодуями»), нежные, жалобные звуки летящих и больше всего разящих пуль, свист и вой гранат, разрывающихся при ударе с особенным треском! Огромные фонтаны земли, камней, песку и дыма от взрыва «чемоданов» [самые большие немецкие снаряды], крики и стоны раненых, корчи и агония умирающих… И вот, чувство ужаса и страха смерти невольно овладело мною! Мысленно я прощался с жизнью и исступленно молил Бога, (вот когда ярко вспыхнула вера!) если на то Божья воля, – сразу отнять мою жизнь, чтобы не мучиться тяжело раненым… [Успенский 1932: 28].

Эти ужасающие впечатления сочетались для Успенского с гораздо более приятными; он с любовью вспоминал о трепете, охватившем его, когда была одержана первая победа; о благоговении при виде русских солдат, которые в отдалении «красиво» бежали боевым строем; и о сердечном обмене военными рассказами со своими товарищами после боя. Но через несколько дней начались кошмары, когда поздно вечером перед его глазами снова возникали образы убитых и искалеченных. Успенский провел ужасную ночь в сарае, наблюдая, как его солдаты вскакивали и кричали во сне, что производило тягостное ощущение, будто они остановились на ночлег в сумасшедшем доме [Успенский 1932: 32-37].

Комментарий относительно «чемоданов» – один из самых распространенных в русских батальных рассказах, и он привлекает внимание к другому очевидному факту, который, однако, часто упускают из виду: русским солдатам было хорошо известно, что победа зависит не только от возводимой в идеал отваги солдат крестьянского происхождения, но от того, чем они вооружены. Солдаты составляли собственный каталог страхов и ощущения опасности. Пули свистели в воздухе, создавая особую музыку, артобстрелы ужасали, а грохот немецких «чемоданов» был почти невыносимым. Более того, они знали, что и немцы испытывают то же самое. Когда начиналась война, русские солдаты ощущали определенную нервозность при мысли о противнике, поскольку, как и все, были привержены стереотипам, а немцы давно славились своей точностью, любовью к порядку, жестокостью и военной эффективностью. Если бы русские проиграли все первые сражения, это вполне могло бы сформировать у них постоянный комплекс неполноценности. Конечно, у некоторых солдат он появился и усиливался с течением войны. Однако большинство поняло, что немцы в конечном итоге такие же солдаты. Это открытие было достаточно поразительным, чтобы заслужить упоминания о нем в дневниках и мемуарах. Тем, кто сражался в 1-й армии, особенно запомнился разгром 17-го корпуса Макензена при Гумбиннене. Русские вспоминали, что солдаты Макензена маршировали как будто на параде, строем и без прикрытия – этакая атака Пикетта[33] в XX столетии, и с тем же результатом. Русская артиллерия разнесла вражеский строй, стрелки перестреляли противников одного за другим, пулеметчики выкосили оставшихся, и тогда все русские солдаты увидели, насколько проще убивать людей, которые бегут в беспорядке, вместо того чтобы стойко держаться [Успенский 1932: 46-50].

Для русских уроки были ясными, хотя и очень болезненными. Они могли бы побить немцев, будь у них хорошие командиры и вооружение, но и того, и другого недоставало[34]. Первые битвы привели к значительной нехватке военного снаряжения, и эта гигантская недостача только усиливалась вплоть до конца 1915 года, когда ситуация стала улучшаться. Рассказы солдат первого года войны – это рассказы о растущем беспокойстве. Слишком много дней они находились под обстрелом, не имея достаточно боеприпасов, чтобы стрелять в ответ. Слишком мало было ружейных патронов, слишком много солдат оставались без ружей. Армия сумела преодолеть некоторые из этих трудностей, сражаясь с австро-венгерскими войсками, однако наложение таких факторов, как нехватка снаряжения и плохое руководство очень скоро принесло горькие плоды в Восточной Пруссии. Солдаты 1-й армии, яростно сражавшиеся, чтобы прорваться на эту территорию, и ликовавшие при виде бегущих пруссаков, пришли в негодование, когда ошибки командования вынудили их самих отступать практически без боя. Дни катастрофических, деморализующих поражений на полях сражений придут позднее, в 1915 году. Деннис Шоултер в своей авторитетной работе о сражении под Танненбергом также отмечает, что при мало-мальски пристальном взгляде на ход первых сражений той войны становится ясно, что немцы не имели изначального превосходства. Сами немцы породили нарратив о своем естественном превосходстве как часть мифа о Танненберге, однако боевая мощь русских неизменно впечатляла не только Шоултера, но и немцев, которые им противостояли. Руководство и снабжение – вот те области, где немцы демонстрировали превосходство, а вовсе не в том, как хорошо они стреляли или какую храбрость демонстрировали [Showalter 2004 [1991]].

Еще один миф, который можно легко развеять, заключается в том, что русские солдаты, привыкшие к низкому уровню жизни, в меньшей степени были выбиты из колеи суровостью и переменчивостью условий походной жизни, чем их более культурные противники. Однако никому не нравятся вши, голод, холод и босые ноги. Русские солдаты жаловались на эти лишения (проявляя стойкость) примерно в той же степени, что и другие участники войны, – едва ли кто бы сказал, что чувствует себя «как дома». Напротив, все свидетельства подчеркивают, насколько изменился образ жизни. Теперь он был обусловлен войной и жизненными неудобствами, но в нем присутствовала особого рода мужская солидарность, перед которой меркли все довоенные ограничения и дисциплинарные меры военного времени. Эта новая форма социального взаимодействия проливает свет на один важный факт из области процесса деколонизации Российской империи во время Первой мировой войны. Война, разрушая традиционные политические и социальные взаимоотношения в империи, в то же время создавала новые формы политики и социального взаимодействия. Это было, конечно, верно и для людей в военной форме, которые энергично создавали сообщество нового типа на фронте – с собственными практиками, нормами и ожиданиями. Некоторые из этих практик наглядно проявляются в военных событиях, о которых рассказывается в этой книге: как люди ведут себя на марше, роют окопы, воруют, едят, убивают и умирают. Ожидание – еще одна практика, влиявшая на армейскую жизнь. Застряв на раскисших полях и в разрушенных городишках фронтовой зоны, солдаты пили, играли в карты, пели и шутили, укрепляя узы связи друг с другом и усугубляя различия между своим сообществом и всем остальным миром.

Спиртное играло особенно важную роль «смазки» и «закрепителя» фронтового братства, несмотря на тот факт, что власти в пылу воодушевления, финансовой безответственности и нереалистичных ожиданий запретили продажу и употребление крепких напитков. Предполагалось, что этот закон должен распространяться в равной мере и на штатских, и на военных, однако его применение, как водится, было плохо продумано. Офицеры, самые злостные нарушители, практически ничего не сделали, чтобы ввести запрет в большинстве своих частей. Выпивка была традиционной и неизбежной составляющей военного сообщества России; военные пили, если могли добыть выпивку: купить либо добыть путем грабежа на занятой территории. Другое любимое солдатами средство – табак – не было воспрещено (кроме как при несении караула, хотя часовые зачастую курили, за что их регулярно штрафовали командиры, а случалось, и убивали вражеские стрелки). Табак присылали с тыла в патриотических посылках, а местные жители передавали его солдатам на марше.

Азартные игры во время войны были запрещены, но процветали. Не нужно быть психологом, чтобы понимать, насколько привлекательны игры с высокими ставками для мужчин, живущих в мире, где правят бал слепая удача и смерть. В равной мере достаточно элементарных представлений о русской культуре, почерпнутых из великих произведений XIX века, чтобы знать, что азартные игры были обычным занятием представителей высших кругов. И все-таки практически у каждого автора и в грудах донесений о нарушениях дисциплины упоминается широчайшая распространенность и масштаб азартных игр среди солдат и офицеров. Вот два очень ярких примера: первый из отцензурированного письма прапорщика Богоявленского другу в Москву, написанного в конце 1915 года:

…с 7 по 16 ноября мы стояли в одной деревне, вот тут мы отдохнули: вина, водки, спирту, коньяку, всего чего хочешь, попойки были каждый день. Все ночи напролет играли в карты, я было выиграл рублей 950 и хотел отослать, да позавистничал и сел опять на другой день и, как обыкновенно бывает, не только эти, да и своих 260 р. проиграл и кончил играть совсем, а нашел другое удовольствие – тут много сестер «специальных», на каждой попойке они присутствуют и выпивают заодно; кроме того, тут много женок-варшавянок и т. п., они строят тыловые окопы, над ними есть надзирательницы (десятницы), эти уже не простые, а гимназистки и курсистки из Варшавы и др. городов, вот эти-то десятницы и есть «офицерские», а работницы «солдатские» Есть прямо писаные красавицы, как вообще все польки[35].

Это общение русских солдат с полячками не одобряло ни армейское командование, ни местное польское население. Обе стороны вяло пытались налагать запреты, но безуспешно. Как разъясняет Богоявленский, вино, женщины и карты были главными видами развлечений для солдат.

Песни были популярны, как на марше, так и в лагере, и некоторые даже дали себе труд разучить местные народные песни и включить их в свой репертуар [Simpson 1916: 146]. Физические упражнения и подвижные игры тоже были привычными занятиями. Один наблюдатель оставил отчет о том, чем занималось подразделение, которое он посетил. Солдаты играли в разные игры, включая олимпийские виды спорта, такие как прыжки в длину и в высоту, и ярмарочные, например лазанье по смазанному жиром шесту, бег в мешках и разбивание горшков битами, а также разновидность состязания, где несколько солдат должны были провезти тележку со стоящим в ней товарищем с палкой в руках под аркой, увенчанной ведром воды. Солдату нужно было попасть палкой в отверстие, расположенное под аркой, а неловкость приводила к «охлаждающему результату» [Simpson 1916: 145].

И все же эти занятия в свободное время зачастую диктовались отчаянием, порожденным духовной пустотой и глубоким унынием солдат, о чем говорит намного менее жизнерадостное письмо из 8-й армии, написанное в 1916 году:

Опишу тебе нашу незавидную жизнь в окопах и настроение, как среди офицеров, так и среди солдат. В настоящее время маленькое затишье, которое продлится недолго, как этот постоянно бывает. Сидим покуриваем или газеты старые перечитываем, как вдруг где ни возьмись часовой врывается в наши землянки и заявляет, что немцы выпускают клубы удушливых газов, конечно, вскакиваем, и все облачаемся в маски. Это, так сказать, предвестник атаки, ну конечно, сейчас и начинается баталия, которую, конечно, начинаем мы, дабы предупредить атаку. Так и теперь сидим и ждем с минуты на минуту какой-либо выходки со стороны немцев. Настроение у всех подавленное, грустное, хотя бывает иногда и веселье, собирается компания, достанут бутылочку-две чего-нибудь, приготовят незавидный ужин, ну конечно, после такого ужина и захочется побаловаться и в картишки, если, конечно, ничего не помешает. В общем, спокоя почти никогда нет, постоянно шум-гам от разрывающейся шрапнели или гранат. Надоело все это, право, хотелось бы уже отдыха, и такого постоянного. Солдаты тоже все устали, просят отпуск. У нас теперь снег выпал аршина полтора, стало холодно и на душе тоскливо. Все было бы хорошо, если быть хоть успехи были [36].

Таким образом, настроение русских солдат зависело от обычных вещей: погоды, пищи и боевых успехов. Они были не в большей и не в меньшей степени склонны к стоицизму или полны энтузиазма, чем другие солдаты. И точно таким же совершенно типичным было их желание найти виновного в своих несчастьях. В этом многие солдаты были склонны проводить сравнения. В начале войны у солдат было очень много законных жалоб. Они вполголоса сыпали крепкими ругательствами, видя на поле боя немецких врачей (и стреляя в них), в то время как у них самих почти не было медицинского персонала. Как мы увидим из главы 4, и солдаты, и гражданские с полным правом винили правительство и военных за неготовность медицинских служб. Точно так же многие русские солдаты и в лагерях военнопленных, и за их пределами знали, что русских пленных ждет самая тяжкая участь, потому что их правительство не заключило договоров с противниками. С течением времени Красный Крест смог улучшить ситуацию, но многие военнопленные были потрясены тем, как мало власти были озабочены их участью[37]. Наконец, что важнее всего, солдаты сравнивали снабжение. Они знали, что могут на равных состязаться в честном бою, но им было известно и то, что практически никакого честного боя им не предлагалось (по крайней мере, против Германии) с битвы при Танненберге и до 1916 года, и винили своих командиров в том числе и за это.

Гражданская жизнь на линии фронта

Переход России на военное положение затронул политические структуры в той же степени, что и общественную жизнь[38]. Русский Генштаб в разгар мобилизационного кризиса осознал, что существующие полевые уставы нуждаются в немедленном пересмотре. Поэтому 16 (29) июля Николай II, издав и отменив несколько указов о мобилизации, узаконил ряд руководящих принципов, в равной степени несовершенных и поразительно амбициозных. Эти новые правила устанавливали широко трактуемое понятие прифронтовой зоны, которая непосредственно контролировалась командованием действующей армии; это означало, что на всех территориях к западу от реки Днестр и на востоке до самого Петербурга вводится военное положение [Graf 1974: 390]. Другие важные порты, такие как Архангельск и Владивосток, также переходили под управление военных [Graf 1972:10]. Хотя царь определенно видел себя в роли Верховного главнокомандующего, его в итоге убедили остаться в Петербурге, а новый пост отдать своему двоюродному брату, великому князю Николаю Николаевичу. Ставке Верховного главнокомандующего понадобилось две недели, чтобы наладить дело. В это время гражданские власти должны были подчиняться командующим военных округов, а не главам своих министерств [Graf 1972: 11-14].

Даже после того как Ставка начала действовать в штатном режиме, иерархия подчинения не вполне прояснилась. Великий князь и начальник его штаба генерал Янушкевич руководили всей деятельностью, однако явно уделяли основное внимание военным операциям, а не вопросам гражданского управления. В сентябре 1914 года Николай Николаевич в итоге решился назначить князя Н. Л. Оболенского ответственным за гражданское управление, создав затем в октябре соответствующую Канцелярию. Оболенский, два других чиновника, военный канцелярист и двое посыльных стали пытаться управлять гражданской жизнью на территории, превосходящей по размерам Германию [Graf 1972: 30].

Разумеется, гражданское управление не заканчивалась за дверями Ставки. В первую очередь предполагалось, что сотрудники гражданских ведомств останутся на своих местах и продолжат выполнять прежние обязанности, как делали это до войны. Как мы увидим далее, эти ожидания оправдывались не всегда, но все же достаточное количество людей продолжало работать, обеспечивая некоторую стабильность. Кроме того, большое количество военных офицеров теперь получили право осуществлять управление территориями, где разместились их войска. Командующие фронтами, армиями, корпусами и дивизиями имели право издавать указы, как и начальники управлений снабжения и командиры крепостей. На вражеской территории, занятой русскими войсками, начальники складов пользовались теми же правами. Военные обеспечивали безопасность в зонах своей ответственности, что давало им право объявлять комендантский час, проводить обыски в домах и местах коммерческой деятельности и высылать недовольных. Они старались брать под контроль экономику, устанавливая фиксированные цены, запрещая торговлю определенными товарами и мобилизуя местных жителей на обязательные работы. Они предпринимали попытки подавить политическую жизнь, учреждая цензуру, смещая местных чиновников и от случая к случаю доставляя неприятности гражданским службам помощи пострадавшим. Все это совершалось согласно указам, без права протеста со стороны затронутых ими гражданских лиц или разъяренных штатских чиновников [Graf 1972: 22-37]. Результатом стала неразбериха вплоть до анархии. Порядок подчиненности казался достаточно четким, поскольку все военные существовали в иерархической системе во главе с великим князем, который, в свою очередь, отчитывался только перед царем. Но в действительности эта гражданская администрация была в лучшем случае посредственно продумана: порядок осуществления коммуникация между службами, полномочия и обязанности в военное время были неясны. Чрезвычайные обстоятельства – и неразрывно сопутствующее им бесправие – были единственными общими чертами политической жизни в прифронтовых зонах. Ни одно другое действие не способствовало созданию условий для всеобъемлющего краха государства на окраинах империи так, как закон военного времени.

Это стремительное ослабление властных полномочий и дееспособности совпало с масштабным разрушением связей – плодом современных войн. Как мы видели, армии на Восточном фронте были достаточно мобильны. Во время наступлений они часто продвигались более чем на 50 километров, попутно занимая города и деревни в Восточной Пруссии, Польше и Галиции. Даже вне крупных наступлений каждая армия высылала патрули в тыл расположения противника и даже на целые недели занимала прифронтовые города, такие как Калиш и Ченстохов, причем очень скромными силами. Немцы даже временно брали города в большом удалении от границы, к примеру Прушков, а кавалерийские разъезды и вылазки судов речного флота вниз по Висле случались регулярно и неожиданно (см. карту 4). Таким образом, устойчивое ощущение физической незащищенности определяло гражданскую жизнь в приграничных областях Восточного фронта с первых дней войны. И военным, и штатским было одинаково известно, что окопы, которые они постоянно рыли, были уязвимы, часто переполнены и не давали никакой гарантии безопасности тем, кто прятался в них или за ними.

Неожиданным следствием этой незащищенности стало оживление общественной жизни в регионе. Как бы то ни было, царь ввел военное положение отчасти для того, чтобы помешать гражданской активности любого рода. Военные власти рассчитывали, что гражданское население сохранит покорность и привычку к полному повиновению, пока военные будут занимать их города, селения и деревни. Но войска были в конечном итоге не подготовлены к активному управлению подконтрольными им зонами. На оккупированной вражеской территории немецкой Польши и Восточной Пруссии у них не было никакого действующего плана, и на деле им ничего не оставалось, как просить гражданскую полицию выполнять свои функции[39].

Как мы видели ранее, оккупация территории Германии была кратковременной. В Галиции же военные и гражданские власти контролировали новые территории по нескольку месяцев. Победа в сентябре 1914 года над Австро-Венгрией означала, что новые люди должны руководить этнически разнообразным и взрывным с точки зрения политики регионом. Тон этнической политики в Галиции военного времени задавали Габсбурги, запустившие масштабную кампанию против подозреваемых в русофильстве в первый месяц войны. Австрийские власти арестовали десятки тысяч украинцев, причем подавляющее большинство было далеко от политики, и отправили в концентрационные лагеря (в том числе пользовавшийся печальной славой Талергоф), где они томились и массово гибли в годы войны[40]. Неожиданная победа русских заставила опасаться, что этнический расклад изменится и что в оккупированной зоне будут терпеть только тех из местных действующих лиц, кто сочувствует Петрограду. Многие чиновники и сочувствующие австрийцам бежали вместе с отступающими армиями Габсбургов.

Сперва армейское командование было заинтересовано главным образом в поддержании спокойствия. Первыми декретами вводился комендантский час, объявлялись конфискация оружия и строгое наказание за любое нарушение порядка и звучали призывы к «городскому и сельскому населению провинции вернуться к спокойной жизни и мирному труду, полностью поддерживая общественный порядок»[41]. Генерал А. А. Брусилов, командующий 8-й армией, назначил комендантом Львова одного из своих полковников, «которому была дана инструкция требовать лишь одного – соблюдения полного спокойствия и выполнения всех требований военного начальства – и предписывалось сохранить возможно большую нормальность жизни города». Он велел жителям «сидеть спокойно на месте, выполнять все требования военного начальства и жить возможно более мирно и спокойно».

В обмен он обещал платить за товары и услуги и объявил, что для него «в данное время все национальности, религии и политические убеждения каждого обывателя безразличны» [Брусилов 1929: 82].

Управление, однако, оказалось делом нелегким. Тут же возникли экономические затруднения. Инфляция – проблема, измучившая власти в ходе войны, – требовала незамедлительных действий от российского руководства. Государственный канцлер Чарторыйский еще 26 августа (8 сентября) 1914 года предупредил жителей Тарнополя, что любые «искусственные и несознательные повышения цен» будут наказываться штрафами и тюремным заключением[42]. Три дня спустя он издал дополнительное постановление, в котором требовал от коммерсантов принимать российские деньги по совершенно нерыночному курсу – 30 копеек за одну австрийскую крону. Он также опубликовал таксу, или список фиксированных цен, на основные товары «с целью защитить население города Тарнополь от сговора торговцев». Черный хлеб, к примеру, нельзя было продавать по цене выше трех копеек[43]. Генерал-губернатор Галиции граф Бобринский издал такое же постановление для всей Галиции всего несколько недель спустя[44].

Карта 4. Русская Польша. 1914 год

Российское государство будет использовать эти механизмы для борьбы с инфляцией в течение всего периода войны. В губерниях, расположенных близко к зоне военных действий, например в Калужской, власти последовали совету Министерства внутренних дел от 31 июля (13 августа) 1914 года и установили таксу в первый месяц войны[45]. Другие города последовали этому примеру по собственному разумению, и к 1915 году 228 из 250 опрошенных Союзом городов приняли меры против инфляции, обычно заключавшиеся в опубликовании таксы [Fallows 1978: 73; Baker 2001: 150, fn. 36]. Кое-кто из историков недавнего времени возносил хвалу контролю над ценами как эффективному и необходимому методу борьбы со спекулянтами, искусственно вздувающими цены[46], однако неуклонный рост инфляции несмотря на жесткие административные меры в отношении представителей коммерческих кругов России говорит об обратном. В самом деле, согласно документальным свидетельствам, жесткие регуляторные меры, принятые в России, работали не лучше, чем в других странах, но они формировали ожидания в отношении способности правительства взять под контроль безымянный «рынок», когда настанут плохие времена. Но российское государство, как стало ясно впоследствии, не смогло соответствовать этим ожиданиям[47]. Управление на местах перешло к главам округов, многие из которых были отосланы губернаторами других провинций за некомпетентность. Граф Бобринский знал об этой проблеме, а также о том, что в этих районах, разрушенных войной, требовалось компетентное управление, однако действовал слишком медлительно, чтобы разрешить затруднение – возможно, потому, что был перегружен обязанностями, выходившими за рамки его ответственности[48].

Активное государственное вмешательство наблюдалось не только в экономической сфере. В соответствии с преобладающей линией русского национализма, вся Галиция целиком считалась русской, и русины, украинцы и прочие люди, говорящие на различных «диалектах», тоже считались русскими. Сторонники этой линии апеллировали к древней государственности Киевской Руси и утверждали, что в основе всех политических осложнений лежит всего лишь давление Австрии, разнообразие религий объясняется происками католиков, а все языки – искаженные варианты исконного русского языка. Это была «Карпатская Русь», или, выражаясь более тенденциозно, «Русь подъяремная» [Бахтурина 2000: 42]. И все, что нужно для возвращения утраченной провинции – это энергичная политика, нацеленная на то, чтобы устранить немцев и поляков, заправлявших в политической сфере, униатских священников, верных Ватикану, и украинских националистов, надоедавших своими языковыми требованиями. Эти националисты подрывали осмотрительную довоенную политику и игнорировали всех, кто, как, например, министр юстиции И. Г. Щегловитов, предупреждал, что полное уничтожение гражданских институтов в военное время нарушает международное законодательство [Бахтурина 2002:55; von Hagen 2007:26]. Власти преобразовали судебную систему, настаивая на требовании сделать русский язык официальным языком судопроизводства, и закрыли в Галиции все школы, чтобы потом открыть их заново с обучением по русской программе [von Hagen 2007: 26-27]. Была развязана широкомасштабная кампания против галицийских евреев, которых, как было заявлено, слишком распустили их австрийские хозяева. Многих включили в списки на депортацию, войскам было позволено их унижать и творить расправу над ними, проводилась сознательная кампания по лишению евреев гражданских прав, которыми они пользовались в империи Габсбургов[49]. Наконец, Священному синоду было позволено прислать в этот регион архиепископа Евлогия, ярого сторонника массового обращения в православие, для проведения репрессивной политики в отношении униатской церкви и местного священства. Царь и Ставка не полностью контролировали этот процесс. Меры, принятые православной церковью, явно шли вразрез с указаниями графа Бобринского соблюдать религиозную терпимость. Согласно этим указаниям, можно было направлять православных священников только в те поселения, где этого требовало 75 % жителей[50]. Вместо этого активные деятели, «абсолютно не думающие о последствиях» [von Hagen 2007: 41], вели в тех краях откровенно оккупационную политику. Это явилось дальнейшим свидетельством ослабевания империи: предприниматели от политики управляли делами государства наверху, а местные власти проводили свою собственную политику [Бахтурина2002:103-104]. Результат был катастрофичным. Посягательство на церкви и религиозных лидеров приводило в ярость местное население. Украинские активисты были разгневаны кампанией против митрополита униатской церкви Андрея Шептицкого, международное же сообщество выражало протест против нарушения международного законодательства и гонений на галицких евреев [von Hagen 2007: 41]. Безудержные солдатские грабежи и рост преступности деморализовали всех и каждого [Бахтурина 202: 103-104]. Российская империя не приобрела себе друзей среди гражданского населения в регионе, но завела множество врагов.

В польских областях на российской стороне границы армия также представляла собой оккупационные войска, которые смещали гражданскую власть и реквизировали в больших количествах товары и рабочую силу. Что касается армейских командиров, то они – в той мере, в какой вообще задумывались о происходящем, – кажется, считали, что все идет как должно. Они полагали, что местные власти продолжат выполнять свои обязанности, национальная валюта останется крепкой и стабильной, а товары будут либо доступны для продажи, либо будут подлежать законному реквизированию[51]. Однако вышло так, что эти местные власти (в основном подчиняющиеся Министерству внутренних дел и Министерству финансов) не выражали большого энтузиазма по поводу того, чтобы быть на побегушках у военных в зонах боевых действий. Эти бюрократы, оказавшись в затруднительном положении, быстро отказались от своих беспокойных должностей на таможне, медленно умирающих меняльных лавок и прочих активов в губернских центрах и сбежали в Варшаву, чтобы избежать плена[52]. Те, кто остался, порой попадали в чрезвычайно опасные ситуации. Статский советник Агафонов, начальник Нешавского уезда (Нешава – приграничный город на Висле), был взят в заложники небольшим немецким десантом. Вражеский командир вынуждал его несколько дней издавать указы за своей подписью, прежде чем группа отошла за реку. Агафонов оставил город так быстро, как только смог[53]. В некоторых особо опасных районах жандармы спасались бегством или переодевались в гражданскую одежду, чтобы немцы не захватили их в плен[54]. Оставшиеся зачастую не имели над собой присмотра и контроля – с предсказуемыми результатами. На железнодорожной станции Отвоцк один из таких жандармов присвоил себе внушительный запас водки, напился пьяным и стал брать «налог» в один рубль с каждого пассажира, обращавшегося в билетную кассу[55]. На практике этот исход чиновников Министерства внутренних дел и Министерства финансов оставил глубокую прореху в административной иерархии. Прибывшие войска приступили к делам управления, демонстрируя различную степень произвола. В частности, в первые месяцы войны они явно не имели никакого плана, еще менее того – подготовки в делах гражданского управления; в итоге все попытки организовать ситуацию оказались провалены. Взяв на себя, к примеру, жизненно важную задачу управления железными дорогами, армейские чины постепенно развалили все дело, пока штатские специалисты-железнодорожники били баклуши [Knox 1921, 1: 195]. Это отсутствие координации между гражданскими и военными властями наблюдалось повсеместно. Вот один довольно-таки нашумевший случай: министр внутренних дел узнал о новом законе о труде, изданном начальником военной администрации Петрограда, только обнаружив однажды утром бумагу на крыльце своей дачи [Graf 1972: 89].

Таким образом, большая часть повседневного управления в этих регионах, от противопожарных мероприятий до торговли и охраны правопорядка, перешла к местным деятелям[56]. Возьмем, к примеру, город Влоцлавек, оккупированный на три недели немецким полком сразу после начала войны. Немцы арестовали начальника полиции, разоружили остальных полицейских и велели покинуть район под угрозой задержания. Мирные жители, не проявившие достаточно энтузиазма при виде оккупантов, также попали в тюрьму. Порядок в городе поддерживали волонтеры из пожарной команды, вооруженные шашками. После ухода немцев полицейские силы состояли только из этих легковооруженных людей, и подобная ситуация имела место в других городах, таких как Любин и Ковель. Во всех этих пограничных городах единственным представителем российской армии был казачий полк, патрулировавший территорию протяженностью в 80 километров, да и тот выискивал скорее немецких разведчиков, чем преступников из штатских[57]. Даже в таких городах, как Кутно, где местные власти никуда не убегали и их никто не изгонял, немедленно возникли новые органы местного самоуправления. В первые две недели войны жители Кутно учредили комитет помощи семьям мобилизованных резервистов и комитет граждан в помощь «наиболее нуждающимся жителям Кутно»[58]. И снова мы видим, как события военного времени подрывают основы традиционного государства, одновременно создавая возможность пересмотра политических практик и взаимоотношений в империи.

Однако эти новые политические формы были плохо обеспечены необходимыми материальными и людскими ресурсами. Как сухо отмечали несколько новых членов комитета из числа поляков, они не были готовы к таким нежданным полномочиям и ответственности, поскольку были лишены возможности развивать институты местного самоуправления в довоенные годы[59]. Вряд ли можно винить польских администраторов за то, что они напомнили имперским властям о цене репрессивной довоенной политики, которая проводилась в Польше. В отношении местного управления эти репрессии выразились в том, что власти как можно дольше медлили с введением выборных органов (земств) в западных уездах из боязни подлить масла в огонь польского национализма. В то время царский министр внутренних дел еще больше ухудшил ситуацию, настояв, чтобы в новых польских земствах главную роль играли этнические русские [Weeks 1996: 131-151]. Но что сделано, то сделано. Фактическая ситуация на местах была такова, что имперские чиновники были эвакуированы, военные власти с безразличием относились к гражданскому администрированию, а местные чиновники не имели абсолютно никакого опыта.

Как будто этого было мало, новые местные администраторы столкнулись с полным набором проблем, решение которых далось бы непросто даже опытным людям: к примеру, поиск помещений для временных военных госпиталей, обеспечение пищей и кровом жителей, чьи дома были разрушены, и попытки регулировать торговлю в весьма нестабильных условиях. Еще труднее было обеспечивать безопасность, поскольку самые грозные возмутители спокойствия буквально поставили себя над законом – речь шла о представителях соперничающих армий, удержать которых пожарные и лавочники даже не надеялись. Однако местные граждане сослужили большую службу. Как утверждал губернатор Плоцка, они помогали разрешать разногласия между домовладельцами и жильцами, землевладельцами и работниками, а также между деловыми людьми. Они вводили системы временных займов, защищали собственность государства и учреждали базовые правила и нормы, регулирующие качество пищевых продуктов на городских рынках[60]. Поскольку эти задачи усложнились в течение первых неспокойных месяцев войны, члены некоторых из этих городских комитетов совместно просили об учреждении целой системы местных «обывательских комитетов», которые бы сверху поддерживал «центральный обывательский комитет»[61]. В Варшаве и Петербурге это предложение было встречено не без колебаний. Возникновение политического вакуума и непростой опыт почти десятилетней деятельности Думы в империи заставляли слуг царя с подозрением относиться к участию в политике местных представителей, тем более к предложениям поставить над обывательскими комитетами центральный орган, состоящий из политически активных поляков. Тем не менее в первые дни сентября Национал-демократическая партия Романа Дмовского сформировала именно такой центральный комитет [Davies 1982, 2: 380-381].

Не уделяя должного внимание этим местным инициативам, армейские чины велели гражданским управленцам вернуться в опасные зоны и ужесточили в регионе закон военного времени[62]. Они занялись не только обеспечением закона и порядка, но также преобразованиями экономики в военной зоне. Как следствие, они систематически и сознательно расшатывали сложившиеся в империи модели торговли. До войны на польской границе процветала международная торговля. Рабочие-мигранты постоянно пересекали границу – как легально, так и нелегально. В последние годы мира примерно 400 000 сезонных рабочих ежегодно перемещались между Российской и Германской империями [Lohr 2012: 68]. Товары циркулировали через эту область достаточно быстро, обеспечивая приличные доходы не только коммерсантам, но и чиновникам, которые увеличивали свою прибыль, ослабляя бюрократическое регулирование в приграничной зоне [Fuller 2006: 23, 29].

Понятно, что развязывание военных действий опрокинуло всю эту сеть экономической деятельности. В целом по империи торговля на экспорт стремительно скатилась до 13,3 % от довоенного уровня в первый же год войны и впоследствии восстановилась очень незначительно [Florinsky 1931: 33]. Внутренняя торговля тоже пострадала – опять-таки во многом в силу государственного регулирования. Начиная с самого первого месяца войны военные указы мешали торговле многими ключевыми товарами на всей остальной территории империи. Торговля зерном, мукой, домашним скотом и кожей могла происходить только в границах губерний[63]. Так же обстояло дело с топливом, а торговля спиртными напитками была, как и везде в империи, запрещена на все время войны. Было понятно, чем обосновывались эти распоряжения: армия отчаянно нуждалась в постоянном источнике всевозможных товаров из регионов, где базировались войска, и не могла или не желала мириться с системой, при которой ей пришлось бы конкурировать за эти товары либо с частными экономическими структурами, либо с государственными ведомствами в тылу. Единственным способом упрочить положение армии в качестве монопольного потребителя в зоне боевых действий было использование механизмов закона военного времени, чтобы вынудить производителей и торговцев предоставить ей право преимущественного приобретения.

Попытка установить экономическую автаркию в каждой отдельной губернии уже привела к печальным последствиям. Но армейское командование, кроме того, нарушило нормальный ход экономических операций в отдельных городах. Прежде всего, патологическая подозрительность в отношении коммерсантов в целом и евреев в частности привела к опрометчивым нападкам на обычные торговые практики, например складирование товаров. Создание товарных запасов с целью избежать возможной серьезной нехватки стало считаться преступлением. В декабре 1914 года известия о том, что торговцы все же пополняют склады, заставили армейские власти думать, что евреи устроили масштабный тайный заговор с целью спекуляции и взвинчивания цен[64]. В Варшаве были арестованы 64 человека, в основном евреи. Их возражения во время расследования были весьма убедительны. Один задержанный показал, что привез соль из Одессы, но не смог ее продать, потому что было Рождество, и ему пришлось оставить ее на складе. Торговец из Пруткова объяснял, что у него образовались большие запасы сахара, потому что он вывез его перед тем, как немцы взяли город. Даже местные жандармы осознали, что в действиях торговцев не было криминала. Напрашивался логический вывод: коммерсанты способствовали усилиям военных, привозя товары в военную зону, и не только из других губерний, но и прямо из-под носа противника.

Высшее командование, однако, не согласилось с подобной логикой и отвергло возражения полиции. Жандармы арестовали торговцев и конфисковали их товары. И вот, когда сети мирного времени были разрушены, создавать складские запасы стало трудно, торговля находилась под угрозой, а военные наводнили территорию, колебания цен в Польше стали неизбежными. Власти отреагировали так же, как и в Галиции: попыткой зафиксировать цены на ключевые товары. И снова это было сделано армейскими чинами, имевшими очень слабое представление о том, как функционируют экономические и социальные системы[65]. Как отмечал Михаил Лемке в своем дневнике, который вел в Ставке в военные годы, Академия Генерального штаба ничего не делала, чтобы готовить своих офицеров к решению задач гражданского управления, с которыми им обязательно пришлось бы столкнуться в зонах действия закона военного времени. Выпускники не имели «ни понятия о государственном праве и хозяйстве, ни об основном законодательстве и органах управления… ни о финансах, ни о чем подобном они не получают никакого представления». В результате, заключал автор, «они шли вслепую, просто не подозревая о существовании страны…» [Лемке 2003, 2: 625].

Группа крупных финансистов Варшавы тут же увидела опасность. Менее чем через две недели после того, как в воздухе засвистели пули, они обратились к высшим властям с просьбой незамедлительно принять меры для стабилизации экономики в зоне военных действий, учредив надежные чрезвычайные органы для расширения кредитования и защиты прав собственности (прежде всего от хищничества военных). Они предупредили, что в существующих обстоятельствах единственным экономически здравым решением для многих на этой территории оставалась «ликвидация»[66]. Но мнение польских деловых кругов проигнорировали. Вместо этого высшее командование продолжило издавать запретительные постановления (не экспортировать, не поднимать цены, не создавать складские запасы), не предпринимало никаких конструктивных действий для поддержания местной экономики в разгар катастрофических перемен. Уже в августе 1914 года армия помогла сформировать «всеобъемлющий антирыночный консенсус», который Питер Холквист назвал радикальным феноменом политической культуры России в военные годы в целом[67].

Как обычно, склонность чиновников считать, будто количество указаний прямо пропорционально уровню упорядоченности, была ошибочной. Напротив, истинное положение в экономике находилось на грани анархии. Неуклюжее, избыточное вмешательство во все дела со стороны неопытной, страдающей от недостатка кадров администрации вместо рационального использования местных ресурсов моментально привело к возникновению новых форм экономической деятельности, которые еще больше сбили власти с толку. «Вторая экономика» – черный рынок – наращивала обороты. Торговцы перемещались между военными лагерями и городами, продавая не только продукты, спиртное и сигареты, но и военную форму, ружья, револьверы, шинели и сапоги. Часть всего этого явно была собрана на полях сражений, потому что те, кого арестовывали с контрабандой возле мест боевых действий, имели при себе в десять раз больше материальных ценностей, чем прочие[68]. Но солдаты также постоянно продавали свои вещи местным торговцам. К примеру, в Плоцке власти арестовали несколько военнослужащих за продажу зимнего обмундирования. Утечка государственной собственности оставалась проблемой все годы войны[69].

Широко распространена была и «третья экономика» – мародерство. По обе стороны довоенной границы солдаты по одиночке или небольшими группами напрямую пользовались правом сильного, чтобы отбирать все, что им хотелось. Весьма типичный случай: жители одного из селений возле Вислы вернулись в свои дома, откуда бежали во время артобстрела в конце сентября, чтобы увидеть, как повсюду рыщут русские солдаты, едят овощи и от нечего делать крушат мебель. Когда староста посмел высказать недовольство, солдат ударил его, пригрозил штыком и велел заткнуться. Селение было обобрано дочиста, как и соседние селения в этом районе[70]. Мародерство имело место как возле линий фронта (как в данном примере), так и в тылу. Так, в октябре 1914 года новый командующий 2-й армией генерал С. М. Шейдеман отмечал, что большая часть рапортов о том, что солдаты «нападают» и «грабят» местных, шла из районов к востоку от Вислы[71].

Грабежи стали постоянной угрозой в приграничных областях, и, хотя большинство причастных к ним носило военную форму, вскорости появились и банды из гражданских лиц. Например, в начале 1915 года четверо варшавских бандитов, узнав, что богатая семья Марианны Сопиевской осталась без мужского покровительства, ворвались в дом, украли 53 рубля наличными и на 60 рублей вещей, изнасиловали двух дочерей-подростков и застрелили соседа, собаки которого подняли лай во время нападения[72].

Как показало нападение на Сопиевских, семьи христиан также не были застрахованы от беды. Но все же жертвами насилия в регионе в первую очередь становились евреи. Так, 31 августа (13 сентября) 1914 года 235-й Белебеевский пехотный полк на два часа остановился на железнодорожной станции Тлущ. Солдаты сошли с поезда, чтобы сходить к местным торговцам-евреям. Однако, выбрав товары, многие отказались за них платить. Тогда владельцы лавок закрыли двери и стали торговать только через окно. В ответ солдаты вышибли двери и «силой забрали разные товары». Офицеры полка стояли в стороне, пассивно наблюдая за грабежами, и этот случай прошел бы незамеченным в документальных отчетах (как наверняка многие другие), если бы там не случилось одного генерала из штаба 2-й армии, который был в ярости от этого «непорядка»[73]. Такие отдельные нападения всегда впоследствии распространялись и вырастали в масштабные погромы, как продемонстрировали события в Люблине 19 августа (1 сентября). 20 лавок, принадлежащих евреям, были ограблены и разрушены. Общая сумма убытков доходила до 20 000 рублей[74].

Причиной мародерства был не голод. Большинство частей в первые несколько месяцев войны питалось весьма неплохо, пускай однообразно и пресно[75]. Если у насилия и имелось экономическое основание, то оно заключалось в том, что службы снабжения не могли быстро доставлять затребованные и желательные товары. Ожидалось, что тыловые службы будут закупать, к примеру, цыплят и яблоки для солдатского довольствия, однако будучи неповоротливыми и не имея достаточно средств, они выполняли свою работу с заминками, поэтому солдаты быстро начали просто забирать все, на что падал их взгляд. И все же воровство нельзя объяснить чисто экономическими причинами: в основе его лежала порожденная правом силы преступность – именно на это указывало огромное число евреев, ставших жертвами войск в тех местностях. Солдаты знали, что их слова перевесят слова евреев, и даже убийства ограбленных евреев оставались по большей части безнаказанными[76].

Преследования выходили далеко за пределы еврейского сообщества. Возьмем, к примеру, печальный случай с коровами, украденными у Осипа. 6 (19) февраля 1915 года в ходе зимнего наступления против 10-й армии немецкие войска появились в Августовском округе Сувалкского уезда и заставили местного землевладельца Томашевского дать указание собрать весь скот местных жителей в одной стадо и отгнать в город Кузница примерно в пяти километрах. Когда два местных крестьянина, Осип Якубчик и Марьяна Михневич, добрались до Кузницы, то обнаружили, что лейтенант Немилов из 5-го Кавказского эскадрона конвоя забрал их коров у пастуха (подмазав его пятирублевой ассигнацией), заявив, что привел их из Германии и сам доставил на территорию России. Пострадавшие обратились к командиру Немилова, который сказал, что это не его дело и пусть они идут к Немилову. Что они и сделали с предсказуемым результатом – тот обрушился на них с бранью и вытолкал за дверь. Но Осип с Марьяной настаивали на своем. По их словам, коровы были их единственным достоянием. Они пошли к начальнику местной полиции, который с сочувствием выслушал их показания, однако сообщил, что над военными он не властен. Закон военного времени отнял у местных властей право заниматься подобными делами. Оставалось последнее средство – обратиться через голову Немилова в штаб 10-й армии со слезной жалобой. Это дало желаемый эффект, поскольку начальство приказало Немилову написать объяснение, которому, очевидно, никто не поверил. В результате ему было велено вернуть коров или заплатить крестьянам за них. Дело закончилось 6 (19) мая формальным прошением Немилова в штаб 10-й армии о выделении средств для возмещения Осипу и Марьяне – как раз вовремя, чтобы они успели бежать от наступающих немцев вместе с остатками армии и местного населения. Можно предположить, что для коров дело тоже закончилось неважно[77].

Беды, выпавшие на долю Осипа и Марьяны, являют нам не только примеры грабежей со стороны русской армии, но отражают запутанную структуру, призванную бороться с более масштабными проблемами мародерства. Как затянутость соответствующих процедур, так и изданный в результате приказ о возмещении со стороны высшего командования 10-й армии позволяют предположить, что широкое распространение мародерства стало результатом систематически дурного руководства со стороны армейского командования, которое неэффективно разбиралось с бандитами в униформе. Высшие чины армии понимали, что военные усилия в большой мере зависят от содействия со стороны местных жителей-поляков и вполне могут быть сведены к способности той или другой стороны заручиться активной поддержкой ключевых групп польского населения. Понятно, что армейское командование очень тревожили регулярные жалобы со стороны гражданских лиц, и оно издавало многочисленные постановления с требованиями как-то сдерживать солдат. Но оно было неспособно остановить грабежи – несомненно, потому, что единственной стратегией было издание приказов сурово карать солдат за нарушение приказов. Еще 19 августа (1 сентября) 1914 года командующий 1-й армией генерал фон Ренненкампф велел офицерам удерживать войска от «мародерства» под угрозой расстрела без суда и следствия[78].23 августа (5 сентября) он придал приказу действенности, объявив, что четверо человек были расстреляны за грабеж местных жителей[79]. Но, как обычно, размахивание увесистой дубинкой со стороны высокого (и далекого) начальства не могло заменить четкого управления со стороны младших офицеров на местах, а такого управления как раз не хватало во многих частях русской армии. И катастрофические потери кадровых офицеров в первые месяцы войны никак не улучшили дело. Согласно Д. Джонсу, в одном эскадроне 40 % полковников и 50 % капитанов погибли в первом сражении в августе 1914 года. К концу месяца осталось всего 23 офицера из 77, хотя кое-кто из раненых в итоге вернулся в строй [Jones 1969: 292-293]. Те, кого прислали им на замену и кого умудренные опытом ветераны прозвали «детишками с полустанков», прошли краткое и зачастую совершенно недостаточное обучение. Один из них вспоминал, что его учили как в мирное время, «без учета положения на фронте, как будто не было войны». Он всего раз побывал на стрельбище и только раз видел пулемет, причем ему даже не разрешили до него дотронуться [Вакар 2000: 50-51]. Эти зеленые новички-офицеры были единственной силой, призванной провести грань между безобразным и достойным поведением в зонах, занятых русской армией.

Этническая политика

Если закон военного времени скорее усилил экономические разрушения, принесенные войной, чем противостоял им, то совершенно то же самое можно сказать и о влиянии военного правления на политическую жизнь в регионе. Любые положительные (и в этом случае совершенно неожиданные) результаты усиления активности со стороны местного гражданского населения существенно перевешивались губительной этнической политикой, проводимой русскими военными. Многие российские офицеры в 1914 году уже привыкли смотреть на мир сквозь призму этнической принадлежности, однако традиционные политические кошмары военной оккупации (в частности, ненадежные коллаборационисты, тайные повстанцы и широко распространенный шпионаж) побудили высшее командование практически повсеместно применять в занятых ими регионах этнические фильтры на благонадежность. Офицеры и солдаты автоматически подозревали немцев и евреев в предательстве или шпионаже, а с населением, говорящим на русском или украинском языках, обращались как с союзниками по определению[80]. Как исчерпывающе продемонстрировал Э. Лор, эти этнополитические инициативы были одновременно и ошибочными в своих предпосылках, и глубоко дестабилизирующими по результатам [Lohr 2003]. Непродуманная оккупация Галиции выявила множество недостатков нового направления этнической политики на украинских землях, но даже эти сложности бледнели в сравнении с этнополитическими загадками, которые задавали поляки. Оптимисты в российской администрации считали поляков естественными союзниками России, и кое-кто был сильно расстроен, осознав, что большинство из них считало русских иностранными угнетателями [Knox 1921, 1: 232]. Некоторые взывали к возвышенным славянофильским идеалам, однако большинство надеялось, что антигерманские и антиеврейские настроения послужат существенной поддержкой русскому делу. Чиновники, однако, изрядно поспешили, представляя доказательства таких настроений. К примеру, в октябре 1914 года один местный служащий сообщил в жандармерию, что, «согласно донесениям из Прушкова, один еврей по имени Берсон телеграфировал противнику о передвижении войск. Кроме того, в частных беседах с местными жителями Берсон говорил, что, если немцы войдут в Варшаву, они построят мост из черепов крестьян»[81].

Подобное мнение о том, что евреи радовались перспективе прихода немецкой армии, которая жестоко расправится с их угнетателями-славянами, было широко распространено. Одна группа евреев, тайно собравшаяся в квартире на Холодной улице в Варшаве в октябре 1914 года, так напугала поляков, проживавших в том же доме, что те немедленно вызвали полицию. Поляки были убеждены, что евреи хотят «разорвать их на куски». Вместо этого выяснилось, что евреи собрались, чтобы поделиться сведениями о том, какой дорогой лучше перебраться на немецкую сторону, не наталкиваясь на русские войска[82]. Этот страх возмездия со стороны евреев был также связан с быстрым распространением шпиономании в регионе. И солдаты, и польское население усматривали шпионаж в каждом мало-мальски странном происшествии, в каждом непонятном сборище евреев и незнакомцев, в каждой военной неудаче. Этот феномен военного времени был хорошо задокументирован в различных работах последнего времени[83], и поразительно, как быстро он охватил зону боевых действий. И солдаты, и гражданские лица писали доносы на жителей с подозрительными немецкими фамилиями, на тех, кто снабжал продовольствием наступающие немецкие войска, даже на женщин, которые вслух заявляли, что опасаются нападений со стороны немцев, когда помогают ухаживать за ранеными[84]. Солдаты постоянно осаживали любопытных граждан, задававших слишком много вопросов, причем так, что даже офицеры жаловались, что тех «охватила шпиономания» [Simpson 1916: 149-150]. Как и в случае с экономической катастрофой, политическая подозрительность возникла задолго до того, как люди ощутили изматывающие последствия войны.

Боязнь шпионов не была совсем уж беспочвенной. Немцы и австрийцы осуществляли разведывательные операции в русской Польше, а русские пытались засылать агентов за линию фронта. Трудно определить, насколько успешными и масштабными были разведывательные сети противников[85]. Немецкая разведка в той местности была, конечно, намного лучше русской, что внесло решающий вклад в военные победы немцев, хотя это преимущество было основано главным образом на их превосходстве в технических средствах разведки. Из архивных документов, однако, ясно видно, что русская контрразведка не была особенно искушенной и в основном занималась тем, что выявляла людей с немецкими и еврейскими фамилиями, в среде которых действовали польские агенты. Как отмечал М. К. Лемке, контрразведывательные операции осуществлялись людьми, демонстрировавшими «равнодушие к судьбе страны и армии, лень и неспособность к упорному труду» [Лемке 2003,2: 545]. Выделение по этническому признаку явилось следствием образа мышления русской бюрократии и ее некомпетентности. Было проще арестовывать евреев, чем внедряться в шпионские сети. В итоге евреев депортировали, а противник получал отличные сведения о России.

Неудивительно, что в условиях серьезнейшей нестабильности в сфере безопасности эти реальные и воображаемые политические симпатии приобретали все большее значение по мере перемещения линий фронта. К примеру, когда немецкие войска в середине августа 1914 года отступали из приграничных районов Петроковской губернии вскоре после ее оккупации, каждое изменение военной диспозиции повергало в страх как минимум часть населения. Петроковский губернатор требовал от командующего фронтом обеспечить ему войска, полевые суды и другие механизмы принуждения, чтобы работать с немцами и евреями, обвиненными в измене и шпионаже. Среди обвинений, выдвигавшихся в адрес этих групп населения, было такое: когда русские войска отступали, немцы и евреи выказывали «злобную радость» и «терроризировали поляков, суля им судьбу Калиша за их лояльность к русским»[86].

Тот факт, что эти угрозы возмездия содержат упоминания о Калише, важен для понимания степени незащищенности гражданского населения и, соответственно, быстрого нагнетания политики устрашения в годы войны. Калиш был городом с населением примерно 70-80 000 жителей на российско-германской границе. Немецкие войска заняли Калиш 20 июля (2 августа), через день после того, как Германия объявила войну России. На следующий день немецкий командующий майор Прюскер ввел в городе военное положение[87]. Тем же вечером все пошло кувырком. Согласно схеме, которая через считаные недели будет многократно повторена в Бельгии и Франции, воинственно настроенные немецкие солдаты во главе с офицерами, зацикленными на опасности снайперов из числа гражданских (francs-tireurs), начали в темноте перестрелку и спровоцировали бунт во всем городе[88]. До сих пор неясно, что спровоцировало стрельбу. В первом официальном немецком рапорте вина возлагалось на гражданских лиц, во втором допускалась возможность, что русские провокаторы устроили засаду на военных, а польское население подумало, что это огонь своих войск [Flockerzie 1983: 79-87]. В частной переписке русские официальные лица выражали уверенность, что инцидент произошел, когда группа русских резервистов, возвращаясь из Ласка, вошла с песней в неосвещенный город, не зная, что он занят врагом[89]. Ситуация, когда и свои, и вражеские войска натыкались друг на друга в темноте и начинали пальбу, была вполне ординарной, особенно в те первые «испытательные» дни войны. Особое значение этому происшествию придает то, что оно случилось в городском центре и что немецкие войска быстро убедились, что местное население готово восстать против них с оружием в руках.

Ответ немцев была несоразмерным, это признавал даже немецкий комендант Калиша в ноябре 1916 года [Flockerzie 1983: 87]. Немецкие военные расстреляли предполагаемых зачинщиков, взяли в заложники членов городской управы и религиозных лидеров (и еще 750 человек) и пообещали казнить их, если нападения продолжатся, наложили штраф в 50 000 рублей, а затем ушли из города, чтобы подвергнуть его артиллерийскому обстрелу. Немцы признали убийство 11 человек, но согласно другим источникам, эта цифра доходила до 100 и более, а один местный священник утверждал, что к моменту, когда дым рассеялся, похоронил 500 человек. Немецкие солдаты также принимали участие в масштабных изнасилованиях, грабежах и поджогах.

Относительно зверств в Калише следует сделать два замечания. Во-первых, подобного рода нападения были хотя не уникальными, но все же редкими. Гражданское население в нескольких местностях Польши подвергалось нападениям со стороны немецкой армии, однако организованной кампании террора не было. Во-вторых, тот факт, что насилие не имело масштабного характера, не так уж важен. Новости о Калише быстро передавались из уст в уста, поскольку более 50 000 жителей бежали из города и искали убежища в поселениях по всей русской Польше. Поляки даже помогали обычно презираемым русским чиновникам скрываться от немецких захватчиков. Беженцы разносили свои печальные рассказы во все концы[90]. История вскоре стала распространяться и другими путями. Пропагандисты быстро сняли фильм под названием «Кровавые дни Калиша» («Krwawe dni Kalisza») и показали его в Варшаве в подтверждение зверств [Segal 1999: 69]. Русская и польская пресса не замедлила провозгласить Калиш примером немецкого варварства, утверждая, что война ведется ради блага цивилизации[91]. Гнев был вполне реальным. Даже такие персоны, как великий князь Николай Николаевич, приходили в расстройство, когда речь заходила о Калише [Knox 1921, 1: 44]. Голоса малочисленных обозревателей, приписывавших убийства природе войны, а не немецкой армии, просто игнорировали [Frenkel 2007: 87].

Одно особенно художественное и окрашенное личным отношением свидетельство о жизни в Калише принадлежит некоей пани Густ, которая, пережив нападение, поступила в школу сестер милосердия в Риге. «Петроградский курьер» опубликовал ее историю в номере за 25 августа (10 сентября), подав как взгляд из первых рук на «ужасы зверства тевтонцев». Когда начались немецкие атаки, Густ, ее муж и сын бежали из города. В первый день ее муж ушел, чтобы найти коляску, и не вернулся. Бесплодно прождав его несколько дней, она опасалась худшего. Наконец она решила забрать сына в Лодзь, но вначале вернулась в город, чтобы поискать мужа. Она прошла несколько немецких блокпостов, лишившись всех серебряных денег, но вернулась в разоренный город, где неубранные тела оставались лежать прямо на улицах. Когда она пришла в меблированные комнаты, к ней подошла плачущая соседская служанка и сообщила, что ее хозяин бежал и оставил ее одну в доме с дочерьми, Анелей 15 лет и Зосей 12 лет. А вскоре в дом ворвались семеро пьяных немецких солдат, связали мать, а девочек изнасиловали, оставив «истерзанных и окровавленных» на полу. Зося впала в «нервическую лихорадку» и была почти при смерти, когда пани Густ их оставила[92].

Эта история высветила две важнейших темы военной пропаганды: необходимость борьбы с немецкими варварами и опасности, ожидающие беззащитных женщин и детей, если русские и поляки потерпят неудачу. Журналисты быстро подхватили эти темы. После входа войск во Львов 23 октября (8 октября) 1914 года один репортер отмечал, что

в то время, как немецкие орды, проходя города и селения противника, предавали все огню и мечу, а весь мир кричал об их варварстве, наши войска, наши солдаты и офицеры, проявляли себя истинными рыцарями и джентльменами, и прекрасный Львов остался совершенно нетронутым, и жизнь в нем продолжалась, как будто ничего не случилось[93].

Российские пропагандисты явно считали, что подобного рода история убедит напуганное польское население поддержать военные усилия России. Действительно, многие польские историки ныне согласны с тем, что калишский эпизод укрепил позиции пророссийских политиков, по крайней мере в краткосрочной перспективе [Davies 1982, 2: 389]. Немецкие комментаторы приходили к аналогичным выводам как сразу после войны, так и через много лет после ее окончания. Говоря словами одного автора 1920 года, события в Калише стали «самой мрачной страницей в истории всей кампании» [Gothein 1977:23]. Другой автор отмечал, что разрыв человеческих и общественных связей в результате кровопролития равнялся «проигранному сражению»[94]. Иными словами, политика устрашения работала прекрасно.

Надежда на то, общие для русских и поляков антисемитизм и страх перед германскими солдатами, заслужившими репутацию «варваров», помогут сформировать длительный альянс между ними, реализовалась не вполне. Множество поляков по обе стороны довоенной границы настаивали на сопротивлении иностранным оккупантам. Одна листовка, распространенная в Варшаве в августе 1914 года от имени «Национального рабочего союза, Национального крестьянского союза, редакции “Польши” и Союза независимости», призывала поляков не участвовать в войне и позволить «врагам ослабеть». Отмечалось, что с точки зрения польской национальной идеи «полякам сражаться с поляками под знаменами наших врагов» не имело смысла[95]. Власти также проверяли обвинения в том, что молодежь вела агитацию среди студентов для создания вооруженных ячеек, однако эти расследования обычно ничем не заканчивались[96]. Те, кого арестовывали за шпионаж или измену, обычно были маргинальными элементами, этническими противниками и женщинами, которые считались проститутками[97].

Этим небольшим группам тайных шпионов и революционеров явно не удалось убедить население отвергнуть разумную политику «поживем-увидим», воспринятую большинством граждан Польши на ранней стадии войны. В начале 1915 года жандармское управление Варшавской губернии разослало местным жандармам анкеты с недвусмысленными вопросами о политических настроениях на местах, в том числе: делались ли какие-либо попытки отпраздновать годовщину Польского восстания, начавшегося в ноябре 1830 года, как поляки относятся к русским войскам и т. д. Ответ практически из всех округов был одинаков. В 1914 году не было попыток агитировать за немедленное провозглашение независимости, а поляки очень хорошо относились к российской армии. И все же местное население было весьма заинтересовано в учреждении Польских легионов, с большим энтузиазмом воспринимало военные и политические события и, прежде всего, одобрительно отнеслось к декларации великого князя Николая Николаевича от 1 (14) августа, который вполне серьезно обещал Польше автономию после войны. На следующий день после выпуска прокламации на улицы таких городов, как Лодзь, вышли двадцатитысячные толпы[98]. По мере того как 1914 год близился к завершению, становилось ясно, что националистического восстания в Польше, которое пришлось бы подавлять, не случится – по крайней мере не в ближайшем будущем, но политические последствия подобного масштаба прогнозировались к концу конфликта[99].

Казаки и отсутствие безопасности

Имперским чиновникам не стоило успокаиваться при мысли, что очага восстания не существует. Первые месяцы войны сильно дестабилизировали окраины. Разрушение торговых сетей и растущая роль насилия в экономической системе в виде мародерства и реквизиций привело к формированию нестабильной, задушенной предписаниями, официальной экономики и жизнеспособной, но незаконной неофициальной экономики. Ослабление имперского политического управления также обеспечило возможность появления новых форм политической активности, даже если это в целом означало крушение порядка и безопасности. Наконец, стремительное нарастание международного конфликта в многонациональном колониальном пространстве привело, с одной стороны, к этнизации политики, а с другой – к глубинным страхам и паранойе, нашедшим выражение в шпиономании, погромах и различных других проявлениях насильственной этнической политики.

Эти процессы были насквозь пронизаны ощущением беззащитности, порожденным насилием военных в отношении гражданского населения. Джон Киган несколько неожиданно определил Великую войну как «удивительно цивилизованную» в данном отношении [Keegan 1998: 8], однако на Восточном фронте наблюдалось немало проявлений бесчеловечности со стороны воюющих армий, не в последнюю очередь – русской. Действительно, подавляющее большинство исследований последних лет, посвященных военному опыту России, сосредоточено на проблемных взаимоотношениях между вооруженными формированиями и (в основном) не имеющими оружия группами гражданских лиц на всей территории от Балтийского до Черного моря. Отмеченная наградами книга Питера Гатрелла о беженцах, работа Эрика Лора о насилии над этническими группами, депортациях и захватах собственности, текущие исследования Марка фон Хагена, Питера Холквиста и Александры Бахтуриной о российской оккупационной политике в Галиции, а также полезные сборники материалов по еврейской и российской истории в последние годы изменили подход к изучению Первой мировой войны в России [Gatrell 1999; Kelner 2004: 11-40].

Все эти авторы приходят к твердому заключению: русская армия не только захватила формальное право управления в зоне военных действий, но еще и активно проводила все более радикальную политику в отношении групп гражданского населения в зонах своей административной ответственности. Гатрелл четко указывает, что высшее командование «ревниво охраняло» свои новоприобретенные гражданские полномочия и что эта новая динамика стала одной из основных движущих сил, стоявших за перемещением населения [Gatrell 1999: 16]. Лор идет еще дальше, утверждая, что армия «расширила» действие приказов о депортации далеко за пределы, приемлемые с точки зрения гражданской власти, что армейская политика «выдвинула социально-экономическую и национальную напряженность в разряд важных факторов, породивших жестокое насилие», в частности, по отношению к евреям, и что армейские командиры даже «попустительствовали участию солдат в погромах, мародерстве и изнасилованиях, совершаемых в отношении еврейского и другого гражданского населения в фронтовых областях» [Lohr 2001: 405; Lohr 2004: 17].

В широком смысле эти наблюдения справедливы. Нельзя сомневаться в том, что военное командование в первые годы войны не только санкционировало, но и напрямую отдавало приказы о массовых перемещениях населения, подпадавших под определение «этнических очищений» (именно термин «очищение» использовался в текстах приказов). Особое бремя вины за это лежит на генерале Янушкевиче, возглавлявшем штаб Ставки до лета 1915 года. Шлойме Раппопорт, более известный под псевдонимом С. Ан-ский, лично был свидетелем этой опустошительной деятельности, однако первые ее результаты ему пришлось наблюдать воочию по приезде в Варшаву в ноябре 1914 года. Город, пишет он, «еще дрожал» от немецкого нападения в октябре и кишел евреями-переселенцами. Ежедневно прибывали тысячи беженцев в дополнение к 50 000, которые уже были там[100]. Беженцы, которых он навещал, «говорили ровным, монотонным голосом, с каменными лицами. Казалось, будто эти люди утратили и самих себя, и надежду». Они говорили только о насилии и принудительном переселении. «Всегда одна и та история: пришли казаки с шашками и штыками, выгнали евреев из их домов и велели убираться из города» [An-sky 2002: 12-14]. Свидетельства массового насилия в отношении еврейского населения империи были очевидны и не остались незамеченными. Но Янушкевич был одним из характерных для XX века фанатиков, воспаленное воображение которых мало соотносилось с реальностью. Поэтому в разгар новой волны еврейских депортаций в феврале 1915 года он устроил разнос графу Бобринскому в следующих выражениях:

До сведения Верх. Главноком. дошло, что евреи продолжают терроризировать русское и польское население, а обращение с ними, несмотря на это, продолжает быть слишком деликатным. В виду этого благоволите принять меры к строжайшему выполнению состоявшихся повелений, не допуская никаких послаблений[101].

Жестокие антиеврейские и антинемецкие погромы на оккупированных землях и в приграничных районах Российской империи также устраивались русскими солдатами самочинно [Клиер 2005: 47-74]. В более общем смысле, как мы видели, они занимались мародерством. Однако мы видели также и то, что случаи мародерства и другие формы насилия над гражданскими вызывали серьезную озабоченность среди многих других русских солдат и их командиров. Если к 1917 году (и во время Гражданской войны) насилие над мирными жителями стало делом обычным, даже приемлемым и одобряемым в определенных обстоятельствах, в 1914 году это было еще не так. Понадобились годы внешних и внутренних войн, чтобы сломить убежденность большинства офицеров и солдат в том, что насилие над мирными жителями подрывает дисциплину, угрожает положению войск и провоцирует нестабильность.

Возьмем, к примеру, такого выдающегося деятеля, как генерал А. А. Брусилов. Едва ли можно сказать, что его руки чисты в отношении этнических чисток и применения политики «выжженной земли» позднее, однако его записки полны обеспокоенности бесконтрольным мародерством – и эти записи показывают, что мародерство было широко распространенным явлением, и не оставляют сомнений, что сам Брусилов желал бы с ним покончить. Еще 9 (22) сентября 1914 года он жаловался одному из своих корпусных командиров на солдат, грабивших людей, у которых квартировали, и приказывал полевым судам наказывать провинившихся[102]. Примерно в то же время он также настоятельно просил вышестоящее начальство серьезно подойти к проблеме, приняв «самые решительные и жесткие меры по борьбе с мародерством», включая проведение рейдов военной полиции на территории вплоть до 100 километров от линии фронта[103]. Даже Янушкевич в ранее процитированном документе писал, что «интересы нашей армии и русского населения стоят на первом месте, но, конечно, только в условиях, воспрещающих грабежи и мародерство, которые в любом случае неприемлемы»[104].

Брусилов и Янушкевич имели основания для беспокойства. Рапорты, которые им приходилось читать, показывали, что плохое обращение с мирным населением может сильно затруднить условия оккупации. Как писал губернатор Львова в октябре 1914 года, он ежедневно получал жалобы местных жителей «на постоянные грабежи и насилие со стороны казаков, как следующих через этот район на свои позиции, так и тех, кто здесь размещен». Казаки порой отбирали у местных последнее добро, особенно живность и зерно. Страх заставлял многих крестьян из местных прятать скот у себя в доме, а урожай оставался несобранным, что приводило к нехватке продуктов и росту цен. Губернатор предупреждал, что «подобное поведение военных вызывает необычайно сильное недовольство русскими войсками со стороны местного населения и на будущее угрожает серьезным обнищанием и даже голодом среди людей и животных»[105].

Обвиняемыми в этом случае были казаки, чья дикая жестокость стала настолько расхожим представлением, что постоянные заявления в духе «это сделали казаки», вызывают скепсис историков. Но даже самый сильный скептицизм не может заглушить общего впечатления практически всех участвующих сторон, что казаки (и их сотоварищи из так называемой Дикой дивизии, состоящей из кавказцев) скорее повинны в совершении преступлений против гражданских лиц, чем регулярные войска. Опять-таки, систематическое исследование фактов насилия против мирного населения на Восточном фронте может помочь в установлении различных форм насилия и виновников, однако имеется достаточно свидетельств, позволяющих подозревать, что российская военная оккупация и внутренних, и зарубежных регионов могла протекать менее жестоко в отсутствие казачьих частей. В одной работе, посвященной анализу 54 погромов, отмечается, что почти все они (51 из 54) начались с приходом солдат и что «более чем в 45 рапортах четко говорится о появлении казаков в данной местности как о ключевом событии, инициировавшем погром» [Lohr 2011: 42].

Начнем с командования – и снова с фигуры Брусилова. В начале ноября 1914 года он получил весьма недвусмысленный рапорт командира конвойной стражи, который побывал в городе Санок вскоре после его оккупации русскими войсками. Направляя уведомления с требованием забрать оружие у населения, этот командир узнал, что многие жители бежали из города из-за казачьих грабежей. Тогда он отправился в город Риманув и увидел там следующую картину:

Казаки 2-го казачьего линейного полка выходили из лавок с мешками, а с ними шли местные русские крестьяне, тоже с мешками добра, награбленного в лавках и домах. На площади стояли 10-12 казаков Оренбургского полка, ничего не предпринимая, чтобы остановит грабеж.

Испытывая потребность что-то предпринять, командир конвоя выстрелил в воздух из своего револьвера и начал избивать кого мог из солдат-мародеров, что сдержало их на какое-то время. Но многие пьяные казаки продолжали грабеж, так что он отыскал казачьего командира и принудил взять контроль над ситуацией. Когда пьяные солдаты исчезли, местные торговцы из евреев и поляков принялись жаловаться, что их «ограбили до нитки». Из их лавок и домов утащили все деньги и ценности, а после, вдобавок ко всему, казаки, прежде чем уйти, побили всю посуду и поломали мебель[106]. В ответ в штабе Брусиловаа набросали черновик приказа, где говорилось о массовых случаях мародерства, а офицеры строго критиковались за то, что не принимали решительных мер. Что характерно, хотя приказ начинался с упоминания «военных» в широком смысле, язык документа далее просто указывал на «полное уничтожение лавок и домов казаками»[107].

Вторая причина подозревать, что казаки относились к мирным жителям хуже, чем регулярная армия, заключалась в том, что гражданские обычно обращались к армейским офицерам с просьбой защитить их от казаков или возместить убытки. В 1916 году в Анатолии к поручику Романову пришли крестьяне из деревни Ки и пожаловались, что казаки пятой сотни 4-го Донского батальона избили их, пригрозили штыками и увели у них быка. Романов тут же провел расследование, но его прибытие в казачью часть обернулось новым конфликтом. По мнению действующего командира (Голубинцева), Романов ворвался, поливая их руганью и называя «сорокалетними ворами, грабителями и мародерами», а потом набросился на Голубинцева «самым неподобающим и грубым образом». Голубинцев отказался верить, чтобы его казаки могли совершить подобное, поскольку у них довольно провианта, и привел в доказательство то, что к нему никто не приходил жаловаться. Казачьи начальники решили, что Романова следует наказать за грубость по отношению к офицеру, а их оставить в покое. Из документов следует, что никого в этом случае так и не наказали[108].

Думаю, простительно верить скорее Романову, чем Голубинцеву, поскольку существующие свидетельства указывают, что едва ли казаки считали, что нельзя грабить вражеское население; большинство как раз полагало военные трофеи своим неотъемлемым правом[109]. Один казак с Кавказского фронта так высказался об этом:

Что казак мог украсть что-то у турка – дело нормальное. На войне многие грабили, но под видом «реквизиции» – фураж для лошадей, скот для довольствия людей и прочее – такова психология войны, ведь сама война есть насилие. Но предавать казака за это военно-полевому суду, да еще случайно пойманному, было просто несправедливо [Елисеев 2001:228].

Другие выражались не менее определенно. Один офицер вспоминал, как спросил казака, взяли ли они пленных в последнем рейде, а тот показал ему окровавленный нож и отпарировал: «Зачем пленных? Вышибли им мозги!»[110]

Наконец, вражеские командиры наблюдали отличия. Вот Гинденбург с его уклончивыми комментариями об обычае всех воюющих сторон предавать казни тех, кто сдался в плен[111]:

Только против казаков наши люди не могли сдержать гнева.

Им приписывали все жестокости и зверства, от которых так страдал народ Восточной Пруссии. Очевидно, казаков мучила нечистая совесть, потому что, где бы их ни брали в плен, первым делом они старались содрать широкий лампас со своих штанов – знак отличия их рода войск[112].

В свидетельствах жертв, виновников и очевидцев войны, принадлежавших к обеим сторонам конфликта, мы находим доказательства тому, что казачьи части были главными (хотя, разумеется, не единственными) виновниками массового насилия над гражданским населением на Восточном фронте в первый год войны. Но, в конце концов, мирным жителям было не так уж важно, кто совершал насилие – казаки или регулярные войска. Многим группам населения по обе стороны линии фронта закон военного времени нес не порядок, а откровенные зверства. Мирное население было беззащитно перед лицом ужасающей силы разрушения, а государство бросило его на произвол судьбы.

Заключение

Кабинетные любители изучения карт, анализируя ход первых месяцев Великой войны, могли бы прийти к выводу, что Российская империя в результате военных действий расширилась и укрепилась. Русское вторжение в Восточную Пруссию, правда, провалилось, но русская армия добилась значительного прогресса на юге. Большая часть Галиции была завоевана во время осенней и зимней кампании, эти земли были намечены для скорого присоединения к Российской империи. Сам царь Николай II нанес неоднозначный визит в столицу Галиции город Львов в апреле 1915 года, чтобы закрепить это намерение, и почти ничто в развитии противостояния между Россией и Австро-Венгрией не позволяло предположить, что Вена вскоре вернет себе контроль над Львовом. Хотя немцы и выиграли большинство сражений на севере, победы эти не имели особых стратегических последствий. Армии стояли практически на довоенных границах, а Германская империя, которая провела полную мобилизацию, теперь вынуждена была противостоять сразу нескольким противникам, с каждым днем становящимся все сильнее. Ряды русской армии пополнялись новыми солдатами, а британцы постоянно наращивали свои вооруженные силы и сжимали кольцо экономической блокады. Как ни удивительно, вероятность этнических волнений в западных областях империи была гораздо ниже, чем накануне войны. Ни поляки, ни латыши, ни грузины, ни украинцы не проявляли готовности к восстанию. Русофилы в этом регионе активно поддерживали военные действия России, русофобы помогали австрийцам и немцам, а националисты в своем большинстве старались держать нос по ветру.

Но ни карты, ни военные не рассказывали правдивой истории о судьбах империи. За кулисами военных событий Российская империя закладывала основы своего будущего крушения. Введение законов военного времени подорвало связи между руководством и властью в западных областях империи. Лица, разбиравшиеся в ситуации на местах, исчезали, некоторые хватались за оружие, бежали на восток, многие другие канули без следа, и история умалчивает об их судьбе. Не хватало людей, способных осуществлять гражданское управление; тем, кто был поставлен высшим командованием на должности, недоставало квалификации. Задачу управления империей, и в лучшие времена головоломную, теперь вообще оттеснили на задний план. Ее заменила грубая сила – люди с оружием. Кто-то из них держался в рамках, другие начали бесчинствовать, но военная дисциплина везде была слабой. К весне 1915 года то, что мы назвали бы «государством» и «обществом», на окраинных землях держалось в основном на привычке и отсутствии альтернативы. Доверие, легитимность, процветание, надежность, подконтрольность и – превыше всего – надежда на будущее начали таять. Государство и империя балансировали на грани коллапса. И немцы вот-вот должны были столкнуть их за грань.

2. Фронт мигрирует

Горлице – это небольшой красивый польский город с населением примерно 28 000 жителей, расположенный у подножия Карпат примерно в 30 километрах к северу от нынешней границы со Словакией. В центре города находится старый музей, посвященный сражению, отметившему Горлице на карте мира весной 1915 года. Кураторы выставили в музее фотографии и экспонаты, относящиеся к сражению, построили объемную карту рельефа городских окраин с указанием расположения и перемещения войск и даже создали музей восковых фигур с известными личностями той эпохи, начиная с генерала Макензена и заканчивая градоначальником. Музей посещают и местные школьники с экскурсиями, и поляки с подробными путеводителями, но большинство туристов оправляются в другие места. Администраторы музея говорят, что иностранцев немного – немногочисленные немцы, туристы еще откуда-то, а вот русских почти не бывает. И почти никто не поднимается на возвышенности, не заходит в окружающие город леса, где десятки военных кладбищ простираются в запустении, без пригляда, в разной степени разрушения. Судя по материальным свидетельствам, там появляются в основном местные подростки в поисках уединения^1. Памятники действуют отрезвляюще. На некоторых из них имена немецких солдат, другие стоят над братскими могилами солдат Австро-Венгрии, а есть те, где лежат русские. Но эти кладбища [113] упокоили далеко не всех, кто погиб в бою: много убитых так и осталось лежать, некоторые – наспех присыпанные землей. Местные жители до сих пор находят кости, пули и обломки снарядов тех гибельных дней. В сущности, Горлице – это кладбище, где похоронены не только люди, но и Российская империя.

Отступление из Галиции

В 1915 году Горлице был маленьким городком в составе Австро-Венгерской империи более чем в 300 километрах от довоенной границы с Россией. Несмотря на значительную удаленность от России, этот регион занимал особое место в воображении русских националистов. Считалось, что исходной точкой великого переселения славян в VI веке стали северные отроги Карпатских гор, и именно сюда вернулся славянский мир (или, по крайней мере, славяне с оружием в руках), представители которого сражались по обе стороны линии фронта. В своем первом донесении из Горлице в 1915 году русский журналист А. И. Ксюнин рассказывал о том, как ему довелось обогнать по пути скромные деревенские похороны: деревянный гроб, миловидная девочка в трауре. «Если бы не горы, – писал он, – выглядывающие где-то в конце дороги, можно было подумать, что проезжаешь через нашу московскую или костромскую деревню. И лица у крестьян те же круглые, простодушные, и хаты такие же» [Ксюнин 1916: 191].

Ксюнин получил возможность побывать в Горлице, поскольку вторжение России в Галицию вынудило австрийскую армию к осени 1914 года отступить вплоть до линии Горлице – Тарнов. Находясь на этих линиях, русская армия занимала хорошие позиции для того, чтобы либо наступать на Краков, либо перейти Карпаты и выйти на равнины Венгрии. Как мы видели в главе 1, усилия России по выполнению последней задачи провалились – армия увязла в снегах и льдах зимой 1914-15 года. Точно так же попытка взять Краков захлебнулась в декабре 1914 года после Лимановского сражения. Но когда пришла весна и растаял снег, эти возможности открылись вновь. Перемышль сдался русским 9 (22) марта 1915 года, и теперь с тыла ничто не угрожало. Австрийские армии жестоко потрепало в зимних кампаниях, а Румыния и Италия увязли в переговорах о вхождении в Антанту. В начале апреля русские войска 3-й и 4-й армий взяли вершины Бескидских гор и, казалось, готовились продвигаться дальше [Ростунов 1976:231]. Действительно, 29 марта (11 апреля) великий князь Николай Николаевич нетерпеливо наседал на генерала Н. И. Иванова на Юго-Западном фронте, вопрошая, почему тот не намерен энергично преследовать противника в горах[114]. Внутри границ нарастала деморализация армии Габсбургов на фоне скудного снабжения и сильной межэтнической напряженности. Австро-Венгерская империя столкнулась с возможностью поражения – перспектива, означавшая конец военных усилий Центральных держав в целом. Австрийские политики молили Германию усилить военные действия на своем фронте, а вскоре мольбы переросли в угрозы. Даже Конрад в апреле счел разумной попытку напугать своих немецких коллег перспективой заключения сепаратного мира, заявив начальнику немецкого Генштаба Эриху фон Фалькенхайну, что скорее отдаст Галицию русским, чем потеряет итальянский Триест [Stone 1999 (1975): 128].

В силу этих причин немецкое верховное командование решило в середине апреля предложить своим австро-венгерским коллегам совместную операцию. Предполагалось, что они направят одного из своих самых опытных полевых командиров, генерала Макензена, вместе с вновь сформированной 11-й армией для соединения с 5-й армией Австро-Венгрии, чтобы попытаться прорвать линию фронта русских в центре. Макензен должен был принять командование обеими армиями, находясь в подчинении верховного командования и Австрии, и Германии. Он планировал совершить прорыв между северными отрогами Карпат и Вислой, чтобы открыть возможность для атаки по всей 55-километровой линии фронта от Горлице до Тарнова. Этот сектор казался уязвимым не только в географическом отношении, но и с точки зрения развертывания войск. Российское командование, планируя наступление на Карпаты, разместило 44 из 67 дивизий на Юго-Западном фронте, в горах, а не на равнине [Heyman 1979: 61]. С оставшимися 23 дивизиями было проще справиться благодаря превосходству в живой силе и технике. Центральные державы сосредоточили превосходящие силы (на 10 дивизий и на 140 000 человек больше, чем располагала российская сторона) и огневую мощь (примерно вдвое больше артиллерии) в надежде спасти альянс и судьбу военных усилий [Ростунов 1976:236].

Атака началась в 10 утра 19 апреля (2 мая) с артподготовки, которая продолжалась весь день и значительную часть ночи. Час за часом немцы бомбардировали недостаточно укрепленные линии обороны русских. В силу целого ряда причин укрепления русских войск были очень слабы. Прежде всего, офицеры и солдаты в равной степени разделяли презрительное отношение к их возведению, что ассоциировались у них с неудачами в Маньчжурии во время Русско-японской войны и с отсутствием наступательного порыва [Брусилов 1971 (1930): 142-143]. Весеннее таяние снега привело к тому, что окопы наполовину затопило водой, а другие сооружения поспешно возводились еще во время прошлогоднего наступления. Попытки укрепить оборону дали мало результатов, частично потому, что, когда ранее той весной 10-й корпус запросил помощи, чтобы возвести вторую линию окопов, высшее командование ответило, что если у них достаточно людей, чтобы заботиться о таких вещах, то хватит их и для того, чтобы нацелить усилия на другие сектора фронта. Два полка этого корпуса были приданы армиям, которые должны были осуществить вторжение на Карпаты [Stone 1999 (1975): 135-136]. Командующий 3-й армией генерал Радко-Дмитриев знал, что у него не хватает резервов и что противник сосредотачивает силы по другую линию фронта. Командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов игнорировал просьбы Радко-Дмитриева о помощи и продолжил отправлять людей на Карпаты для весеннего вторжения [Брусилов 1971 (1930): 126]. Проблемой также была нехватка снарядов. 3-я армия имела (по крайней мере, на бумаге) запас примерно в 400-500 снарядов на орудие. Это количество, пусть и меньшее, чем имелось на тот момент у немцев, все же не было катастрофичным. Другие воюющие стороны смогли держать оборону с меньшими количествами в ходе войны. Но отдельные части и батареи во время войны были склонны припрятывать боеприпасы про запас. В результате орудия, помещенные в самые горячие точки сражения, в самое неподходящее время оставались без снарядов[115]. Артиллерия противника, не опасаясь угрозы контрбатарейного огня, поливала смертоносным ливнем русскую пехоту. В довершение ко всем бедам русская армия приняла на вооружение практику размещать большое количество солдат в окопах на переднем крае, вместо того чтобы оставлять на линии фронта тонкие прослойки и создавать дополнительные укрепления для эшелонированной обороны. Поэтому первый день оказался очень кровопролитным, как впоследствии и все сражение.

Наутро следующего дня, 20 апреля (3 мая), немецкие и австрийские подразделения предприняли атаки с участием артиллерии и пехоты на самой северной оконечности зоны военных действий, возле Тарнова. Атака не увенчалась успехом, отчасти потому, что русская артиллерия не была выбита при первом артобстреле в этом секторе и вступила в бой, обороняя пехоту на переднем крае. Другим секторам повезло меньше. Позднее в тот же день немецкие и австрийские войска прорвали оборону возле Громника (в 35 километрах к северу от Горлице) и вошли в сам Громник. Радко-Дмитриев запросил подкрепление, но направил ему Иванов лишь 3-й Кавказский корпус. Иванов, в свою очередь, запросил поддержку с других фронтов, однако ему придали только 13-ю Сибирскую дивизию с Северо-Западного фронта. После этого великий князь Николай Николаевич сообщил ему: «Вы должны изыскать способы подкрепления угрожаемых секторов собственными средствами Юго-Западного фронта» [Ростунов 1976:240]. В условиях прорыва линии фронта и отсутствия резервов, способных остановить вторжение противника, Радко-Дмитриев и Иванов вынуждены были или командовать отступление, или поставить под угрозу окружения соседние части на севере и на юге. Выбрав первое, 23 апреля (6 мая) они отступили на новую линию фронта вдоль реки Вислока, примерно в 25 километрах к востоку от прежних позиций. Проблемой изначального поражения у Горлице были не снаряды или моральный дух, а ситуация в штабе. Дурное управление резервами явилось (по крайней мере, так считал генерал Брусилов) «преступным недомыслием» [Брусилов 1971 (1930); Knox 1921, 1: 222].

Руководство Ставки было разгневано приказом об отступлении и настояло на том, чтобы линия обороны проходила по городкам вдоль Вислоки, таким как Пильзно и Ясло. Радко-Дмитриев решил, что лучшим способом остановить отступление будет контратака, которую он и произвел 24-25 апреля (7-8 мая). Маневр оказался провальным. Кавалерийские части на полном скаку ворвались в самый центр урагана, чтобы уже не вернуться назад. Свежие немецкие подкрепления полностью разбили русских по всему фронту. В 14-м корпусе, в составе которого обычно числилось 40 000 человек, после битвы осталось менее 1000 [Stone 1999 (1975): 138]. Отступление оставалось единственной возможностью, однако Ставка по-прежнему настаивала на том, чтобы стоять на прежних рубежах и даже предпринимать новые контратаки. На мольбы о разрешении увести войска Иванов получил категорический приказ великого князя «не предпринимать никаких отступлений без моего личного разрешения» [Stone 1999 (1975): 139]. 3-я армия несла потери еще два дня, прежде чем было дано разрешение отступить еще на 50 километров к реке Сан. Но ее присутствие там не замедлило продвижение противника: к 26 апреля (9 мая) войска Германии и Австро-Венгрии без труда перешли Вислоку в верхнем и нижнем течении [DiNardo 2010:70]. Из 250 000 русских солдат с покинутых позиций всего 40 000 вернулись к Сану без потерь к 30 апреля (13 мая) 1915 года [Stone 1999: 139]. В дополнение к громадному числу убитых и раненых, сотни тысяч солдат просто исчезли из армии и были записаны как дезертиры, пленные, пропавшие без вести. Более 100 000 человек пропали только в мае 1915 года, а с мая до августа это число увеличилось более чем до 500 000[116]. К 6 июня 3-я армия представляла собой не более чем «скопище людей, не способное причинить вреда» [Knox 1921, 1: 287].

Получившая неблагоприятные новости Ставка покуда выжидала: после отступления к Сану оборона позиций на Карпатах (и, следовательно, вторжение в Венгрию) стала невозможной. Именно по этой причине Центральные державы переходили в наступление когда и где только возможно. Русские силы вторжения в горных районах просто вынуждены были сворачиваться и отступать, к большому недоумению и смятению солдат, которые сражались в жестоких боях в снегах и льдах, чтобы к весне выйти к вершинам – только для того, чтобы отступить обратно за пару маршевых переходов. В те весенние дни медик Леонид Андрусов находился с 8-й армией на вершинах Карпат в районе нынешней украинской деревни Рожанка. 30 апреля (13 мая) просочились слухи, что их полк скоро будет сменен другим. «Затем по секрету стали передавать, что сменять нас будут немцы <…> Никто не знал причин отступления»[117]. Они получили приказ немедленно сворачиваться и выступать в ночной поход, и им повезло, что встретившиеся им вражеские части не поняли, что те отступают. Даже роты, которым было приказано прикрывать отступление, бежали. Так что часть Андрусова выиграла время и прошла 80 километров по местности, где сменяли друг друга буколические весенние пейзажи и горящие нефтяные поля Дрогобыча, до линии обороны в деревне Братковичи возле городка Стрый, где и начали рыть окопы. Аналогичные сцены разыгрывались повсюду в Карпатах, и все русские подразделения, за исключением одного, вышли на новую линию обороны в целости. Единственное подразделение – 48-я пехотная дивизия – попала в плен скорее из-за того, что ее порывистый командир Л. Г. Корнилов бросался в безрассудные контратаки, чем из-за вражеского напора.

Русские закрепились на линии фронта по реке Сан, но и она скоро была прорвана. Две недели, с 1 по 14 (7-20) мая, шли яростные бои у реки, прежде чем высшее командование в очередной раз осознало необходимость отсупать. Вступление Италии в войну на стороне Антанты 10 (23) мая вынудило Центральные державы на время приостановить наступление, чтобы оценить ситуацию, однако три недели спустя, в начале июня, результативные атаки возобновились. 9 (22) июля австрийцы маршем пошли по улицам Львова, не оставив ничего от прошлогодних успехов России в Галиции. Однако, в отличие от 1914 года, победа в Галиции имел стратегические последствия для всего фронта. Напуганная Румыния (еще) не вступила в войну на стороне Антанты. Что еще важнее, в условиях, когда по всему Юго-Западному фронту шли нескончаемые отступления одновременно с успешным наступлением немцев на побережье Балтики, русская Польша все более открывалась для удара. Мечта России 1914 года о наступлении на два фронта, которое бы вынудило противников оставить территории к востоку от Данцига до линии Кракова, рассеялась как дым. Если бы в 1915 году существовала прямая линия фронта, то Польша отходила бы к Центральным державам.

Последние не стали долго выжидать, чтобы закрепить свои весенние достижения. Гинденбург и Людендорф (предсказуемо и вполне оправданно) настаивали на решительном ударе, возможно походе до самого Петрограда. Но Фалькенхайн не менее резонно настаивал на невозможности нанести решающий удар по противнику, у которого есть такое обширное пространство для отступления. В конце концов было решено вернуться к военным планам 1914 года, предполагавшим двойной обхват русских войск в Польше в громадные клещи. В случае успеха этого маневра в окружении оказались бы пять русских армий, или половина русских войск на всем протяжении фронта. Его целью было вынудить Россию подписать сепаратный мир, а не покорить и оккупировать всю страну.

Шансы Германии на успех в 1915 году были выше, чем годом ранее. Прежде всего, ее усилия начали набирать обороты, чему были серьезные причины. У русских, сражающихся на фронте, было неважно со снабжением, а их генералы не слишком умело руководили маневрами. Едва ли существовали предпосылки для изменений в ближайшем будущем. Во-вторых, ценой, которую Австрия заплатила за поддержку Германией своих военных усилий в начале года, стал переход к ней контроля над южным и северным участками фронта. В группировку под командованием Макензена входили 9-я немецкой и 4-я австро-венгерской армии, а в июне Макензен получил 2-ю австро-венгерскую армию, занимавшую позиции на реке Буг. Австрия полностью контролировала только крайний южный участок фронта и действовала менее успешно, чем остальные воюющие стороны в течение лета. По словам генерала Брусилова, австрийцы «почти не причиняли нам беспокойства», отчасти потому, что «почти не применяли артиллерию» [Брусилов 1971 (1930): 167].

Общий план окружения был довольно прост. Макензен должен был совершить фланговый маневр строго к северу со своих позиций вдоль Сана, а немецкие 8-я и 9-я армии – выдвинуться на юг из Восточной Пруссии, чтобы предположительно соединиться либо в Седльце (старая цель 1914 года), либо дальше к востоку в Брест-Литовске. На северной оконечности фронта немецкие 10-я и Неманская армии выдвигались на восток из Восточной Пруссии в Литву (см. карту 5). Если бы русские генералы действовали так, как в Горлицкой кампании, затягивая бои на прорванных передовых позициях, план, вероятно, увенчался бы успехом.

Итак, немецкое наступление поставило верховное командование русских в трудное положение. Нужно было либо сражаться за удержание Польши, рискуя главными силами, либо пожертвовать Польшей, совершив сложное отступление с боями. Угроза была достаточно реальной, и эвакуация Варшавы началась довольно рано, 20 июня (3 июля). Исторические ценности, семьи государственных и военных деятелей, а также все фабрики, непосредственно не обслуживающие потребности города или армии, отправлялись на восток. В Варшаве и на левом берегу Вислы оставлялись месячные запасы продовольствия. Все остальное реквизировалось и переправлялось за реку. 25 июня (8 июля) были сделаны приготовления, чтобы взорвать мосты через Вислу. В сельских районах под Варшавой 2-я армия приступила к реализации планов по массовым реквизициям и уничтожению недвижимого имущества[118].

Несмотря на эту подготовку к отступлению, Ставка по-прежнему отдавала приказы боевым частям держаться и вести бои. На юге Макензен пробился на север, совершенствуя тактику, получившую название «клин Макензена»: ливень артиллерийских снарядов обрушивался на незащищенные, практические не имевшие укреплений русские войска, и в прорыв входила пехота, чтобы закрепиться на новых линиях. На эти линии затем подтягивалась артиллерия, и все начиналось сначала. Андрусов оставил описание результатов этих атак. Его линия войск была прорвана, когда две роты 312-го Васильковского полка, «не выдержав огня, подняли руки вверх и пошли в плен. В образовавшуюся брешь немцы немедленно пустили крупные силы, и через какой-нибудь час они уже заняли город Стрый[119]. Со своей наблюдательной точки в медпункте на высоте, замыкающей линию обороны, Андрусов описывал происходящее далее:

Я видел, как немцы погнали из Братковичей большое стадо скота. Затем провели толпу наших пленных. Вскоре от Братковичей к ближайшей роще начала вытягиваться неприятельская цепь, которая начала перебежками приближаться к Фалишу. Одновременно заговорили молчавшие в последние дни двенадцатидюймовки и по всей деревне начали взвиваться огромные фонтаны земли. Посыпалась кругом земля, дерево и огромные осколки снарядов. Видя, что при таких условиях наш перевязочный пункт здесь никому не нужен, т. к. ни один раненый ко мне не пойдет, я перешел в соседнюю деревню Станков, которая до этого времени совсем не обстреливалась. Однако не успел я придти, как и по этой деревне посыпались снаряды.

Один за другим со страшным воем неслись огромные чемоданы, потрясая землю своими разрывами. Кругом начался настоящий ад, т. к. в этой деревне оставалось до сих пор почти все мирное население. С воем и плачем метались по деревне бабы с детьми, не зная куда бежать; ревел скот[120].

Именно так выглядел «клин Макензена» с точки зрения тех, против кого он был обращен в Польше и Украине.

Тактика Макензена, столь часто испытанная на многих фронтах той войны, терпела неудачу там, где имелись множественные и протяженные линии глубоко эшелонированной обороны и происходило быстрое развертывание резервов сразу же после прорыва. Но русские генералы продолжали удерживать передовые позиции, вместо того чтобы укреплять оборону в глубоком тылу. При неизбежном отступлении приходилось отодвигаться на плохо подготовленные позиции. В результате оставалось все меньше людей, которые доживали до отступления. Макензен просто стирал в пыль целые армии – его войска безудержно продвигались вперед в ключевых сражениях.

Карта 5. Линии фронта в Восточной Европе. 1915 год

Армия Буга одержала победу у Хрубешува 8 (21) июля и у Хелма 19 июля (1 августа). 4-я и 9-я армии добились успеха у Красностава 9 (22) июля и у Люблина 23 июля (5 августа) [Ростунов 1976: 256-257]. Некоторые действия приводили к огромным потерям: пленными (15 000 человек за день в сражении при Красноставе), но большей частью – убитыми и ранеными. К концу июля, примерно через месяц после того, как клещи Макензена сместились к северу, сражавшиеся с ним русские армии потеряли 180 000 человек [Stone 1999 (1975): 178]. Макензен, чьи войска были разгромлены при отступлении в самом первом бою той войны при Гумбиннене, теперь получал возможность добиться реванша. Единственным недостатком его тактики, который впоследствии приобрел большое значение, оказалась медлительность.

Отступление из Польши

Войска, которые должны были образовать вторую половину «клещей», были направлены из Восточной Пруссии. Немецкая 12-я армия во главе с генералом Максом фон Гальвицем ударила в самое подбрюшье 1-й и 12-й русских армий 30 июня (13 июля) возле Прасныша. Еще раз командование русских попыталось удержать передовые позиции, и снова тщетно. Взаимодействие между двумя русскими ариями было налажено плохо, они соперничали друг с другом за пополнения и полагали, что безрассудная храбрость может принести победу. Командующий 1-й армией генерал Литвинов приказал «категорически, чтобы все войска удерживали рубежи». У артиллеристов 1-й армии было меньше боеприпасов, чем у частей в Горлице, патроны заканчивались, тысячи пехотинцев нуждались в ружьях [Ростунов 1976: 258]. Большинство погибло, скорчившись в окопах, а еще 24 000 вскоре попали в плен. Через четыре дня, потеряв погибшими 70 % личного состава, обе армии вынуждены были отступить на несколько километров. Командующий фронтом генерал Алексеев отдал приказ отступать к реке Нарев (примерно на 50 километров) [Stone 1999 (1975): 180]. Небольшие немецкие группировки на севере и между двумя оконечностями клещей также получили передышку, чему отчасти способствовали газовые атаки при продвижении войск 25 июня (8 июля)[121]. Северная группировка к 30 июня (13 июля) подошла почти к самому Ковно.

Хотя позиции вдоль реки Нарев неплохо подходили для обороны, становилось ясно, что тактика «стой на месте и сражайся» вела к катастрофе. В те первые дни июля люди гибли сотнями тысяч, а немцы, казалось, решили прикончить всех до единого. Наконец 9 (22) июля Ставка приказала отступать на восток, к линии с центром в Седльце. Цель, как сказал командующий фронтом М. В. Алексеев генералу Палицыну утром 10 (23) июля, заключалась в том, чтобы «вывести наши войска из котла» [Алексеева-Борель 2000: 387]. Бой у Нарева, начавшийся позднее в тот день, стал, таким образом, в основном акцией прикрытия с точки зрения русских, которые сражались за то, чтобы дать возможность армиям в центре фронта и населению Варшавы эвакуироваться из «польского кармана». Немцы проложили себе путь через Нарев в первый день боев, однако русские армии бились достаточно долго и яростно, чтобы задержать вступление немцев в Варшаву вплоть до 22 июля (4 августа) – к этому времени эвакуация практически завершилась. Этим арьергардным частям были присущи все те же характерные сильные и слабые черты, что и другим русским подразделениям в первый год войны. Они яростно сражались, нанося серьезные потери немецким войскам, но со снабжением дело обстояло плохо. Прапорщик А. И. Тодорский писал в своем дневнике, что через несколько дней отхода с боями у его людей практически закончились патроны, их спасали только своевременная поддержка артиллерии и те винтовочные патроны, которые они собирали с тел погибших товарищей [Тодорскй 2004: 23-24].

Последней надеждой войск, оборонявших русскую Польшу, оставалась линия крепостей: постройка и обслуживание их до войны обходились дорого, а во время войны они получали скудные пополнения людьми и боеприпасами. Но эти крепости оказались не устойчивее карточных домиков. Комендант крепости в Ивангороде просил дополнить крепостной гарнизон пехотным, однако потрясенное и растерянное руководство в Ставке не желало тратить резервы, пока не стало слишком поздно. Солдатам на оборонительных укреплениях не хватало патронов; в одной очень важной бригаде на начало оборонительных действий было всего по 90 патронов на брата. Как только русские укрепили оборону Ивангорода 11 (24) июля, Ставка приказала отступать. 11 дней спустя, в день сдачи Варшавы, немецкие и австрийские войска заняли крепость[122][123]. Другие крепости ждала та же участь. Ковно пал 5 (18) августа, Новогеоргиевск сдался 6 (19) августа, Осовец – 9 (22) августа, Брест-Литовск капитулировал 13 (26) августа. К концу августа правление Российской империи в Польше, начавшееся во времена Екатерины II, закончилось.

Великое отступление означало не только уход войск, но и массовое перемещение гражданского населения[124]. Как мы видели из главы 1, с самого начала войны имели место как массовые депортации, так и добровольный исход. Объявление закона военного времени способствовало депортациям, поскольку Ставка, приняв управление, уничтожила и без того слабую юридическую защиту Процедуры были упрощены, в особенности в случаях подозрения в шпионаже, измене или саботаже. Практики, установленные вскоре после объявления войны, предписывали автоматическую депортацию во внутренние области империи по подозрению в участии в нежелательной деятельности. В ряде случаев эти процедуры должны были смягчать удар со стороны военной юстиции. Обвинение во многих из этих преступлений означало смерть; выбирая между обвинением и оправданием, власти, как и следовало ожидать, осуждали и казнили лиц, виновность которых вызывала сомнения. Депортация виделась чиновникам простым решением проблемы: не нужно было доказывать вину, но не нужно было и освобождать потенциальных шпионов, которые могли снова проникать в зону военных действий. Так что постановления о депортации издавались регулярно.

Страдало много невинных граждан. Возьмем, к примеру, дело Иосифа Кляпчинского. В октябре 1914 года агент российской контрразведки направил в штаб 2-й армии донесение о том, что он слышал, что Кляпчинский с нетерпением ждал прихода немцев и «радостно» приветствовал войска, вошедшие в его родной город Прушков. Будто бы он сообщил немцам, где директор местной фабрики прячет деньги фирмы, и помог в их изъятии. Этих свидетельств было достаточно, чтобы начать следствие, однако все детали доказательств, собранных жандармами, противоречили заявлениям армейского агента. Письменные показания троих местных жителей убедили даже шефа жандармов в невиновности Кляпчинского. Несмотря на это, генерал-губернатор Варшавы предпочел проявить осмотрительность и выслал его из города на все время войны[125]. Нет ничего удивительно в том, что число депортированных зимой 1914-15 года продолжало расти.

Не со всеми депортированными обращались по-человечески, не все получали даже сомнительную защиту в судах, где попирались законы справедливости. В самом начале войны армия систематически начала считать немцев и евреев кандидатами на высылку. После объявления войны были немедленно составлены списки людей подозрительной национальности и их местожительства[126]. За этим быстро последовала следующая стадия. 27 декабря 1914 года (9 января 1915 года) директивой 2-й армии объявлялась депортация всех немецких колонистов мужского пола старше 15 лет за реку Висла, а через месяц пришел такой же приказ относительно «всех евреев и подозрительных личностей»[127]. Причиной этих депортаций было заявлено следующее: «удаление евреев из этих мест проводится с целью помешать им получать определенную информацию для шпионажа»[128]. Кроме того, армия использовала депортацию как политический инструмент на иностранных территориях под ее контролем в Восточной Анатолии (провинции Батум и Карс), Восточной Пруссии и в особенности в Галиции [Нелипович 2000: 60-69; Graf 1972: 120].

Количество людей, затронутых этническими чистками, до сих пор не выяснено, однако общие число, видимо, достигло к концу зимы сотен тысяч. Только в Варшаву в конце января 1915 года прибыло около 80 000 новых беженцев-евреев. Более поздние подсчеты изгнанных и депортированных евреев за всю войну дают значения от 500 000 до одного миллиона. Более масштабные попытки вычистить еврейское население из черты оседлости начались только после весеннего отступления русских армий, однако к этому моменту процесс уже набирал обороты. То же случилось и с этническими немцами в регионе [Lohr 2001:404-419].

И последнее: разумеется, многие гражданские лица по своей воле бежали от рвущихся снарядов и наступающих армий. Эти «добровольные» беженцы, появившись сразу в начале войны, неизменно и неизбежно существовали на всем ее протяжении. Например, в октябре 1914 года поток беженцев из окрестностей осажденной австрийской крепости Перемышль практически заполонил соседние галицийские деревеньки после того, как австрийцы разрушили все дома на пять километров вокруг крепости, чтобы очистить сектор обстрела. Обездоленные беженцы, оставшиеся «без куска хлеба и вообще без всякой собственности», заявляли, что они русские, умоляли о помощи командующего 12-м армейским корпусом, который в рапорте командующему 8-й армией генералу Брусилову указывал на их «ужасное положение». В свою очередь, Брусилов дал указ об их отправке в тыл под надзором гражданского должностного лица, присланного генерал-губернатором оккупированной Галиции[129]. Вот так, экспромтом, зарождавшая бюрократическая система разрешала многие неурядицы военного времени. Аналогичные запутанные процессы наблюдались по всему фронту в 1914 и 1915 годах, так и не преобразовавшись в последовательную политику в отношении беженцев. Несмотря на отсутствие системного политического подхода, сотни тысяч людей пускались в путь – в обстановке неприкрытого насилия или откровенного принуждения.

Ситуация на Восточном фронте до мая 1915 года, таким образом, была отмечена гораздо более активными взаимодействием между солдатами и мирным населением, чем рассчитывали военные стратеги. Иногда это взаимодействие носило жестокий характер, как в случае этнических чисток евреев и немцев, иногда было исполнено сочувствия, например в отношении «русских» беженцев в Галиции. Примеры того и другого встречались в пределах одного селении. Повсеместно возникали отношения взаимозависимости. Как мы уже видели, война полностью трансформировала экономическую жизнь отдельных людей в зоне боевых действий. Солдаты, будучи полностью оторванными от экономического производства, чтобы выжить, целиком полагались на систему военных поставок. В свою очередь, эта система очень сильно зависела от местного населения в части получения товаров и услуг, начиная с хлеба и обуви и заканчивая гужевыми перевозками. Очевидно, что местная экономика не могла производить и поставлять достаточное количество необходимых ресурсов, принимая во внимание сложности, с которыми сталкивались военные планировщики в отношении некоторых товаров (в частности, боеприпасов и военного снаряжения), которые нельзя было приобрести в зоне военной оккупации. Сходным образом, оккупированные области не обладали достаточным количеством ресурсов, чтобы полностью снабжать армию. В результате для армии везли зерно, обмундирование и многие другие необходимые вещи из центра империи и из зоны военных действий.

Гражданские лица славянского происхождения также понимали, что их традиционные экономические практики полностью подорваны. В армию забрали по призыву много трудоспособного населения, в сельской и городской экономике наблюдалась быстрая смена собственников и закрытие предприятий в результате этнической национализации прежде мультиэтничееского сообщества собственников, а процветавший международный рынок товаров и услуг в этих окраинных районах пришел в упадок[130]. В новой экономической системе главенствовали военные, выступавшие во многих отношениях как монопольные потребители. В экономике не только были зафиксированы цены на товары и услуги – чиновники от снабжения время от времени вынуждены были прибегать к насильственным реквизициям, чтобы удовлетворять потребности миллионов людей, требующих их заботы. Эти реквизиции почти всегда сопровождались компенсациями, но зачастую в недостаточном размере, и не только из-за фиксированных цен и инфляции, но и из-за того, что ценность последней лошади на ферме, использующей гужевую тягу, намного превышала стоимость одной лошади там, где их был десяток. Наконец, как мы наблюдали, армия превратилась в благотворительную организацию, к которой в последней (а порой и единственной) надежде прибегали люди, обездоленные войной. Сформировалась система практически полной созависимости – ситуация, таинственным образом ускользнувшая от внимания военных стратегов.

Эта созависимость породила новое разношерстное общество фронтовой зоны, которое было уничтожено весной 1915 года. Прорыв фронта в Горлице вынудил армейское командование решать, что делать с мирным населением при отступлении из Галиции и Польши, и решение было жестким и необдуманным. Рассудив, что поля, фабрики, а также военная и гражданская рабочая сила являлись ресурсами, которые нельзя так просто отдавать противнику, полевые офицеры начали применять политику выжженной земли. Штабная верхушка еще в начале года ввела понятие «очищения» военной зоны от населения, когда Ставка направила в ряд военных округов «по соображениям военной безопасности» приказ о «полной зачистке» немецких, турецких и австро-венгерских подданных в зонах, где был введен закон военного времени[131]. Начальник штаба Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича генерал Янушкевич в тех же словах информировал армейских командиров в феврале 1915 года о дальнейшем ужесточении своего параноидного режима безопасности:

Еврейское население без различия пола возраста районе боевых действий надлежит выселять в сторону противника. Местности занятые тыловыми частями армии очищать от всех подозрительных и неблагоприятных лиц[132].

Когда пришел приказ об отступлении, высшие офицеры снова расширили понятие «очищения населения» до полномасштабной политики выжженной земли.

Приказы носили радикальный характер. 24 мая (6 июня) командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов велел своему начальнику штаба отдать приказ об эвакуации всех мужчин от 18 до 50 лет и две недели спустя лично приказал «выслать все население любыми необходимыми средствами» в тыл в самый разгар отступления[133]. Когда стало ясно, что может понадобиться отступление по всему фронту, Янушкевич дал четкое указание всем командирам своей армии:

При отступлении заблаговременно интенсивно вывозить в тыл все средства особенно железнодорожные, уничтожать посевы косьбой или иным путем, мужское население возраст военнообязанных кроме жидов удалять в тыл дабы не оставить в руках противника, все запасы скота, хлеба, фуража, лошадей, обязательно вывозить легче будет вновь снабдить население при нашем наступлении но не оставлять противнику который все равно отберет[134].

В нескольких районах, находившиеся в зоне возможной атаки, военные депортировали все население, мужчин и женщин, детей и стариков[135]. Согласно российским записям о въездных визах, в мае 1915 года ежедневно из Галиции бежали почти 26 000 человек [Бахтурина 2000:187]. Потоки беженцев, устало бредущих по дорогам, растягивались порой на 30 километров [Knox 1921, 1: 322].

Эти скоропалительные приказы порождали панику и ужас, создавая беспорядочную картину депортаций и перемещений. Некоторые деревни были полностью зачищены, тогда как в других, лежащих на пути армейских корпусов, оставались жители и запасы продовольствия. В телеграмме командующим армий от 20 июня (3 июля) великий князь Николай Николаевич жаловался: ему доложили «об уничтожении целых селений на некоторых корпусных участках, о бессистемности эвакуационных распоряжений и о неправильно создавшемся, видимо, у населения и войск понятии, что это – меры репрессии»[136]. Особо деструктивные акции, по всей видимости, проводились 3-й армией на Юго-Западном фронте и 10-й армией на Северо-Западном фронте[137].

Состоятельные жители со связями имели возможность избежать и частично избегали ущерба, обращаясь к местным армейским командирам[138]. Однако это не гарантировало полной защиты. Андрусов вспоминал эпизод с солдатами, напавшими на замок состоятельного польского шляхтича:

Когда мы пришли туда, замок был совершенно в целости. Однако наши солдаты постарались скоро превратить его в конюшню. Они целыми толпами ходили по замку. Каждую вещь надо было осмотреть, ощупать и бросить. Поэтому скоро все комнаты оказались завалены ломаной мебелью, битой посудой и т. д. Роскошная библиотека, в которой были, по-видимому, очень ценные древние экземпляры, превратилась скоро в груду листков. Прекратить это безобразие никто не пытался, т. к. начальство было занято совсем другим[139].

Андрусов не упоминает, был ли хозяин свидетелем этих событий или бежал задолго до того, как вооруженные люди ворвались в ворота его замка. Группа землевладельцев из Волыни также подала в Ставку петицию о помощи, прося великого князя Николая Николаевича ограничить действие декретов, сеющих «несвоевременную панику среди местного населения» и не дающих возможность собрать урожай[140].

Хотя точное число вынужденных переселенцев определить невозможно, цифры были огромными. Немецкие войска, войдя в эту местность, нашли, что население в некоторых провинциях сократилось более чем вполовину [Liulevicius 2000:20]. Только из Литвы бежало 400 000 человек [Wandycz 1974:347]. В то же время оказывающие помощь организации начали вести счет перемещенных лиц миллионами. Если точнее, чиновники насчитали свыше 3 300 000 беженцев к концу 1915 года, а самые точные подсчеты зарегистрированных и незарегистрированных беженцев в начале 1917 года дали примерно шесть миллионов [Gatrell 1999: 3].

Солдаты давали очень мало времени на сборы жителям, намеченным к эвакуации. После их ухода солдаты зачастую сперва грабили то, что осталось, а после поджигали дома и поля, чтобы затем преследовать медленно продвигавшихся, упавшим духом и уязвимых людей, которых сами же и ограбили. Сцены, разыгрывавшиеся в зоне военных действий, были болезненны и вызывали недоумение. Как вспоминал солдат русской армии Рихард Болеславский, приказы эвакуировать позиции, сжечь деревню, где они стояли, и отступать на 100 километров приходили внезапно. Приказ мог прийти к утру, а деревню нужно было разрушить к ночи. Жители были ошарашены. Одна нервно улыбавшаяся женщина сначала подумала, что это какая-то жестокая шутка со стороны солдат. «Почему вы должны сжечь этот дом? – спросила она. – Это мой дом». Ответ был простой: «Приказано». Все еще не веря, она спросила, чей приказ, «голосом, в котором слышалось жалобное, горестное противление». Солдаты снова сказали, что получили приказ сверху, но женщина никак не могла это осознать и вернулась к своей стряпне. Болеславский понимал эту растерянность. «Мы были в дружеских отношениях с этими людьми», – вспоминал он.

Они обращались с нами так хорошо, как только возможно. Их запасы картофеля – а другой пищи у них не было – были закопаны, чтобы пережить зиму, но они откопали картошку и делились ей с нами. Мы давали им соль, рыбные консервы из лосося и гречку. А теперь мы сказали им, что они должны собрать все пожитки и уходить на все четыре стороны, лучше всего на восток. Они не могли понять этого. Не хотели понимать; не хотели верить.

Наконец, когда пришла ночь, кавалерия вскочила в седла, и мучительная реальность вступила в свои права. «Один за другим они уходили, все еще не веря: парами, по трое и по четверо, уходили медленно, исчезая под деревьями в вечерних сумерках». Болеславский и остаток его взвода собрались и начали прокладывать огненную дорожку от дома к дому. Одной спички хватило, чтобы вся деревня оказалась объята пламенем. Когда взвод сел в седла и тронулся, им пришлось проезжать мимо жителей деревни, «которые сидели на земле или стояли, глядя на алое пламя. Все, особенно женщины и дети, всхлипывали»[141].

В других местах Польши земля была так же выжжена. Как много дней спустя докладывал граф Роникер генерал-губернатору Варшавы,

войска переходящие от 1 июля на новые позиции от линии Боровице Мишево Старозьребы Бромиерж сожгли все селения на пройденной ими площади Плоцкаго Плонскаго и Пултускаго уездов, гнали перед собою все население, отбирали у него скот и лошади безвозмездно[142].

Русские кавалеристы ходили от дома к дому, обливали керосином крыши и поджигали дома один за другим. Вскорости прибывшие немецкие войска затушили пожары, но все остальное было разрушено. Роникер заявлял:

Население, везде и без исключения изъявляло желание не покидать своей родины, без внимания этим его желаниям оно удалялось насильно, порой под угрозой немедленнаго расстрела (гр. Домбский им. Лубки Плоцкаго уезда). Оно не имело возможности унести с собою самых необходимых вещей, ибо поджоги производились в большинстве случаев без предварительного уведомления. В огне пропадали произведения искусства, семейные документы, даже деньги. <…> Часть края, о которой мы говорим, представляет из себя пустыню, жители превращены в нищих.

В новых поселениях среди беженцев начала распространяться холера. Во Влодаве было зарегистрировано 44 случая; вдоль дорог, по которым уходили беженцы, оставались братские могилы. В промежутке между разрушением немецкого «клина Макензена» и катастрофическим отступлением русских поляки пережили колоссальные потери. В течение войны было разрушено почти два миллиона домов и сельскохозяйственных построек [Molenda 1985: 188]. Так были жестоко разорваны тонкие, еще непрочные узы между солдатами и местным населением. Социальные связи и устои рухнули, уничтожив множество экономических и социальных ресурсов, необходимых для их восстановления.

Беженцы продолжали подвергаться преследованиям даже после эвакуации. Военные чины вскоре осознали, что порожденные их приказами группы беженцев не просто исчезли с прифронтовой территории, подобно многим депортированным лицам в первые месяцы войны. Они боролись за пищу, фураж и место на дорогах. Военные снова прибегли к силе, как показывает горький пример польских беженцев, схваченных в разгар операции у Нарева. Когда шло сражение у Прасныша и стало очевидно, что придется отступать, командирам формирований 1-й армии было велено принять «жесткие меры» и обеспечить, чтобы беженцы постоянно оставались на обочинах дорог, а войска и транспорт получили беспрепятственный проход. В то же время всех этих беженцев надо было быстро переправить на противоположный берег Нарева (предполагаемую новую линию обороны). В первом черновике приказа говорилось, что беженцев нужно «гнать» через реку, но кто-то в конечном варианте заменил это слово на более мягкое «направлять»[143]. Армия не зафиксировала документально, наблюдалось ли это четкое различие во время «направления» гражданских лиц через Нарев, однако результаты оказались катастрофичными:

В ближайшем тылу имеется масса беженцев с малыми детьми и с домашним скарбом. Положение их крайне тяжелое, несчастные не имеют крова, голодают, не знают, куда идти. Гражданские власти отсутствуют, и помощи с их стороны не видно. Необходима правильная немедленная организация этого дела, создание целой сети питательных пунктов, о месте нахождения которых беженцы должны знать, чтобы население не путалось со своим скарбом с войсками, обозами, а направлялось в заранее отведенные места. Теперь не могут возникнуть эпидемические заболевания и недовольство населения, несущего покорно свой крест. Необходимы экстренные и энергичные меры со стороны администрации[144].

Ситуация еще больше усугубилась, когда начали поступать рапорты, что казачьи войска принялись нападать на беженцев возле Вышкува, примерно в 25 километрах за Наревом. Эти беженцы надеялись уйти дальше к востоку, но у них отняли деньги, лошадей и особенно скот. Они молили о защите военного коменданта Вышкува, который «устыдился» ситуации, но у него не было сил, чтобы патрулировать местность вне города. Он просил штаб 1-й армии дать ему войска и право назначать полевые суды, но ответа не получил[145]. В то же время местные крестьяне жаловались, что толпы дезертиров наводнили окрестные леса, выходя только для грабежей [Knox 1921, 1: 349].

Последствия этих бесчинств для евреев Польши и Галиции были еще более тяжелыми. На всем протяжении зоны боевых действий с самого начала отступления евреи страдали от погромов, насилия и вооруженных ограблений [Prusin 2005: 54]. Обращение с евреями было неодинаковым. Сперва предполагались этнические чистки. Когда фронт в мае приблизился к крепости Ковно, ее комендант генерал Григорьев приказал выгнать с близлежащих территорий 30 000 евреев. Этот приказ распространялся и на солдат вблизи крепости, которых арестовали, лишили военного обмундирования и снаряжения и отправили босыми и полуголыми в заключение, сначала в губернскую тюрьму Ковно, а потом дальше в тыл, в Вильно[146]. Эти выселения вызвали обеспокоенность и в России, и за рубежом. На заседании Совета министров даже антисемиты правого крыла были в смятении. «Я не юдофил, – сдержанно высказался министр внутренних дел Николай Макаров, – но я не одобряю. Это внутренняя опасность – погромы и подогревание революции. Еще это международная опасность. Было бы лучше брать заложников». Министр финансов добавил, что будет практически невозможно получить запланированный иностранный заем в миллиард долларов на фоне массового насилия подобного рода, а министр сельского хозяйства А. В. Кривошеин с гневом заявил, что такая мера одновременно и вредна для правительства, и является «средневековой» по своему характеру[147]. Ан-ский, однако, истолковывал Великое отступление иначе. Он считал начало применения политики выжженной земли настоящим «поворотным пунктом» в решении еврейского вопроса в ходе войны. До Великого отступления во всех несчастьях винили евреев, теперь же масштаб катастрофы был слишком велик, а причины ее – слишком очевидны, чтобы винить «еврейских шпионов» [An-sky 2002:129-130]. Возможно, это справедливо, но то обстоятельство, что у нищих евреев теперь прибавилось товарищей по несчастью, не умерило зверств при отступлении. Ни антисемитизм, ни подозрения в шпионаже в отношении евреев не улеглись. Напротив, они достигли такого градуса, что Кривошеин со злостью и расстройством заявил своему коллеге в августе, что «мы не можем вести войну против Германии и еще одну – против евреев одновременно»[148]. Однако могущественные антисемиты в русской армии и правительстве продолжали прилагать все усилия, чтобы вести именно такую двойную войну: вскоре после того, как фронт стабилизировался, наблюдатели доносили, что в таких местах, как Минская губерния, возобновились целевые депортации евреев[149].

Побег от многочисленных опасностей фронтовой зоны был лишь первым шагом для беженцев. Транспортная инфраструктура России трещала под давлением чрезвычайной ситуации, а местные власти не могли справиться с кризисом, имея лишь ограниченный опыт и еще меньше ресурсов. Уже к 20 июня (3 июля) губернатор Минска насчитал сотни тысяч беженцев на своей территории и умолял отправить их в южные губернии вдоль Днепра[150]. 23 июня (3 июля) смоленский губернатор писал своему коллеге в Варшаву, более чем за 800 километров, что Смоленск «переполнен» беженцами и что для них в городе не осталось жилья[151].

К 30 августа (12 сентября) через Витебск прошло более 200 000 беженцев. Ответственные должностные лица города попытались организовать пункты питания и жилье для них, но не справились из-за большого наплыва людей: в их распоряжении было всего 129 615 рублей и несколько человек, которые могли работать полный день. Губернские власти организовали 15 санитарных пунктов и пунктов питания, но все равно беженцам приходилось преодолевать сотни километров, не получая никакой помощи. Голодные беженцы сметали все, что годилось в пищу, с полосы земли шириной в несколько километров вдоль дорог. Неудивительно, что началась эпидемия холеры, хотя масштабы ее неизвестны, поскольку никто не удосуживался вести учет заболевших или лечить беженцев[152]. «Огромное количество трупов» оставалось лежать вдоль дорог и на железнодорожных станциях; их никто не хоронил, потому что некому было это делать[153]. Во всей зоне действия закона военного времени беженцы обращались за помощью к армейским властям и даже спрашивали, куда идти. Алексеев обратил внимание на это явление, отметив армейским командирам, что беженцы «не знают, куда идти, никто ими не руководит, никто не регулирует их передвижения»[154]. Штаб Алексеева пытался мобилизовать местных полицейских, чтобы те помогали в организации передвижения беженцев, но без видимого эффекта.

Насильственное перемещение людей стало самым заметным исходом Великого отступления, хотя люди перемещлись и по другим причинам. С начала войны российские власти старались выводить экономические ресурсы из-под угрозы во время немецкого вторжения. Эвакуация Лодзи в ноябре 1914 года стала предвестницей гораздо более обширных перемещений в 1915 году. Уже к 7 (20) июня в Польшу полетели приказы о начале вывоза продукции с «недействующих фабрик», и особенно медных изделий[155]. Как отмечалось ранее, планирование эвакуации Варшавы началось более чем за месяц до того, как войска оставили город, и произошла она до того, как большинство солдат узнали, что ожидается дальнейшее отступление. Промышленное оборудование, цветные металлы и другое имущество были вывезены из зоны боевых действий, как только стали очевидны возможные последствия поражения в Галиции.

Польша была в основном аграрной страной. Как и в случае с промышленной собственностью, высшее командование армии предпочло вывезти продукты сельского хозяйства, а не уничтожить или оставить противнику. В Польше приказы из штаба с требованием реквизировать как можно больше семян, зерна, фуража и скота пришли еще 15 (28) июня. Сено следовало отослать в Седлице, скот – в армейские стада в Кобрин, а зерно – на Волковысский склад[156]. Машины, станки и другие средства производства следовало отправить в Москву; медь – в Петроград. Все это приходилось делать в спешном порядке, чтобы войска смогли в должное время подорвать железнодорожные пути[157]. Реквизиционные цены устанавливала армия, и списки различались в зависимости от губернии и качества товаров. Цены на лошадей составляли от 115 рублей за полудохлую скотинку в Плоцке до 300 рублей за верховую лошадь в Варшаве. Снабженцы возмещали крестьянам от 57 до 61 рубля за телеги с железными колесами и всего от 39 до 50 рублей, если колеса были деревянные[158]. Вначале реквизиции осуществлялись командами из четырех человек, которые назначались отделами снабжения эшелона в районе действия каждой конкретной армии[159], но эти команды практически не имели ни времени, ни средств для выполнения задания. Как отмечал один служащий в разгар июльского отступления, ресурсов для упорядоченных реквизиций было недостаточно. При скорости один квадратный километр в день и увеличении числа реквизиционных команд в четыре раза понадобилось бы более года и свыше 15 миллионов рублей, чтобы реквизировать все товары только в зоне ответственности 2-й армии. В результате

по всем приведенным данным очевидно, что упомянутая выше работа реквизиционных комиссий реального значения иметь не будет, а то, что предпринимается ныне, носит лишь характер демонстрации заботы о населении, требуемой данными политического момента и настроения[160].

Подобное расхождение между желанием добиться доброго расположения поляков и неспособностью относиться к ним справедливо все более обострялось по мере того, как лето вступало в свои права. Зная о надвигающейся катастрофе, Совет отдал приказ об учреждении комитета, призванного работать над политическим проектом для Польши, предусматривавшим равное представительство русских и поляков[161]. Но этот приказ запоздал и был в буквальном смысле недостаточен. Однако кризис с беженцами внес свой существенный вклад в дело деколонизации. Во-первых, армия и правительство империи поняли, что невозможно решать проблемы эвакуации и облегчения положения беженцев на местах без помощи местных властей. Поскольку земства на западных окраинах были упразднены, Ставка была вынуждена обратиться к обывательским комитетам, сформированным в начале войны в таких городах, как Гродно и Вильно[162]. Десятки тысяч рублей были переданы Министерством внутренних дел разнообразным обывательским комитетам; другие организации содействия, например Татьянинский комитет, раздавали еще больше средств [Korzeniowski 1994:44-45]. Как мы видели из главы 1, эти обывательские комитеты активно способствовали самоопределению и по мере того, как усугублялась катастрофа, это направление сохранялось. Центральный обывательский комитет князя Любомирского накануне 1915 года стал ключевой организацией на российской почве [Gatrell 1999:155]. Во-вторых, помощь беженцам в центре империи носила откровенно этнический характер; каждая национальная группа учреждала организации, призванные решать их «собственные» проблемы [Gatrell 1999:141-170]. Вопросы общественного благосостояния и управления на местах все больше ускользали из рук правительства. Для подавляющего большинства граждан неспокойные отношения между имперским государством и его колониальной периферией с каждым днем становились все хуже, о чем было хорошо известно в Ставке[163].

Товары направлялись также и на восток. Наиболее впечатляющим из запланированных мероприятий была эвакуация основных фабрик и промышленных рабочих из Риги. Гражданские власти начали составлять планы на случай подобной ситуации еще на раннем этапе войны, а предварительные шаги были предприняты в мае. 27 июня (10 июля) Поливанов отдал приказ о полной эвакуации производств, работающих на оборону, вместе с сотрудниками. 13 фабрик и более 75 000 рабочих и их семей были отправлены в тысячах вагонов в центральные области[164]. Но большая часть обусловленных экономическими причинами перемещений происходила бессистемно – порой беженцы несли вещи на своих спинах, порой их сопровождали военные. За две недели позднего лета, несмотря на тот факт, что уже осуществилось большинство реквизиций и отступлений, единственный этапный батальон сопроводил более 53 000 голов скота, 23 000 цыплят, а также и другую живность прочь от линии фронта[165]. Эти огромные стада сами по себе создавали проблемы. Армия предполагала отвести их примерно на 400 километров за месяц или чуть более, но пастухи сильно беспокоились, что потеряют десятки тысяч животных из-за недостатка фуража. Надежды заготовить фураж для стад по пути не сбылись, а размеры этих стад увеличивались с каждым днем, потому что армия забирала всех животных, оставленных бежавшими жителями[166].

Чистки оказались необычайно грязной работой, и гражданским и военным властям не понадобилось много времени, чтобы осознать, какую крупную ошибку они совершили. Уже к 20 июня (3 июля) великий князь Николай Николаевич говорил командирам, что население считает политику, которая проводилась во время отступления, «репрессивными мерами» и что эти процедуры надо менять. Три дня спустя он собрал в Ставке специальное заседание, чтобы обсудить ситуацию. Проблема не была исключительно гуманитарной. Давление, создаваемое беженцами и отступающими войсками, превосходило способности руководящих транспортным сообщением чиновников справиться с ситуацией. Армия двигалась со скоростью хромого, а отступление и эвакуационная политика военных властей не только не упростили ведения войны зачисткой зон боевых действий от гражданского населения, но и серьезно усложнили задачу. На заседании было принято решение о некоторых мерах, направленных на изменение курса. Во-первых, командирам было приказано не вмешиваться в массовые депортации. Немецкие колонисты подлежали чистке, но других следовало оставить в покое. С евреями должен был разобраться противник, а другие могли сами решать, как быть. Варварское уничтожение собственности, не имевшей или практически не имевшей военного применения (к примеру домов), следовало прекратить. Все, что могло пригодиться, к примеру продукты, подлежало реквизиции, но за плату, и необходимо было оставлять месячный запас (как раньше). Мужчин призывного возраста, которых ранее в принудительном порядке отправляли на восток, теперь просили добровольно вступать в рабочие бригады за плату 1 рубль 80 копеек в сутки. Помимо этого, насилие следовало прекратить. Командиры должны были нести ответственность за действия своих солдат. Эти приказы 24 июня (7 июля) были утверждены Николаем Николаевичем и немедленно разосланы полевым командирам[167].

Эта директива практически не возымела эффекта. Поднявшуюся волну невозможно было остановить. Даже Ставка признавала, что «таковы были данные директивы, и тем не менее явление “беженства” не только не прекратилось, но, разрастаясь и увеличиваясь, приобрело ныне стихийную силу»[168]. Отчаявшиеся войска продолжали грабить территорию. Учитывая кризис системы снабжения и разрушенную местную экономику, методичное разграбление превратилось из привычки в необходимость. Подобно «саранче или армии Тамерлана», солдаты и беженцы тучами двигались к востоку, истребляя все на своем пути[169]. Местные деятели продолжали умолять Ставку положить конец безумию. Один из них сказал Алексееву, что выселил беженцев из сожженных деревень из своего владения, потому что «продолжается насильственное выселение жителей, сжигание деревень и усадьб»[170]. Эта и другие подобные телеграммы побудили Алексеева еще раз привлечь внимание своих генералов к проблеме обращения с гражданскими. Последние, писал он, по-прежнему

насильственно, против их воли, вынуждены покидать свои дома и двигаться впереди войск, а если они не уходили, их деревни просто сжигались. Согласно донесениям, это делалось для сокрытия грабежей со стороны определенных солдат и подразделений[171].

Он снова велел командирам информировать жителей о том, что те должны оставаться в своих домах и не присоединяться к толпам больных людей с расстройствами поведения, которые тянут их на восток. Командиры отвечали, что мрачные рапорты являются либо преувеличениями, либо отдельными инцидентами и что эвакуация проходит добровольно[172].

Отчасти это было правдой. Как докладывал в августе начальник штаба Алексеева генерал Арсений Гулевич, изменение линии фронта подтолкнуло перемещения[173]. Вражеская артиллерия разрушила много деревень, а слухи о том, что немцы ведут себя как «жестокие» оккупанты, побудило многих доверить свою судьбу дорогам. Еще со времени Калиша рассказы о зверствах немецких солдат порождали все новые фронтовые слухи, которые в 1915 году приобрели новую остроту Из официальных внутренних военных рапортов о допросах военнопленных и беженцев следовало, что немцы конфисковывали все подчистую, насильно забирали мужчин в трудовые бригады, насиловали женщин в присутствии их родни и даже сжигали жителей деревень в их домах, расстреливая любого, кто пытался выбраться[174]. Солдаты в письмах домой рассказывали свои истории:

Разведчик нашего соседнего полка был взят немцами в плен, но по счастливой случайности бежал. Возвратился весь в крови. Он рассказывал, что немцы допрашивали его о расположении наших войск, но он молчал. И тогда начали надрезать перочинным ножом уши и пальцы. Теперь я воочию убедился в зверствах немцев[175].

В любом случае, приказ забирать или уничтожать все резервы, кроме месячного запаса еды на человека, делал выбор оставаться на месте или пускаться в бега в равной степени неприятным, даже не учитывая фактор вторжения вражеской армии. Гулевич заявил, что «только силой можно заставить население оставаться на месте»[176], – утверждение не столько ложное, сколько ошибочное. Эффект, порождаемый действиями военных, приближением немецких армий и российской практикой выжженной земли, сделали зону военных действий практически необитаемой. Мнение, что многие мирные жители бежали, прежде чем их вынудили к этому, не противоречило тому, что других огнем прогоняли из их домов. Оба эти процесса происходили одновременно. Несмотря на это, Ставка приняла оценку Гулевича и направила ее в Совет министров в качестве оправдания для поведения армии. Как писал Оболенский,

при таких условиях исполнение выраженного Советом Министров пожелания должно повести… к воспрепятствованию населению силою спасаться бегством от угрожающего опасностью для его существования нашествия неприятеля[177].

Вместо этого он настоял на увеличении денежных средств, чтобы обеспечить беженцам пищу, транспорт и безопасность[178].

Война и геноцид на Кавказе и в Анатолии

Тем временем на Кавказском фронте столь же масштабный кризис, связанный с наплывом беженцев, спровоцировал события иного рода. Военные действия между Россией и Османской империей начались ночью 16 (29) октября 1914 года, когда турецкие корабли (а также немецкие со спущенными флагами) обстреляли несколько российских портов и потопили часть русского флота [Allen and Muratoff 1953: 239]. Однако основные бои развернулись на суше. Ожесточенное сражение началось через неделю, когда российский генерал Георгий Бергман занял окрестности селения Кёпрюкёй и затем, после нескольких дней боев и огромных потерь с обеих сторон, был вынужден отступить [Allen and Muratoff 1953: 247]. Решающая битва на Кавказском фронте произошла в декабре, когда военный министр Османской империи Энвер-паша решил разбить русскую Кавказскую армию, применив обходной маневр при Сарыкамыше. Его план был основан на эффекте неожиданности, поэтому, когда пришла зима, он отдал приказ своим основным силам быстро пройти по неохраняемым горным тропам. Российское командование получило от местных жителей и армянских добровольческих подразделений разведывательные донесения о передвижении османских войск, после чего часть русских войск начала отступление. Несмотря на это, Энвер-паше удалось, как он и планировал, занять позиции между передовыми частями и городом Карс. Однако эффект неожиданности не сработал, поскольку форсированные марши и ночные привалы на заснеженной земле подорвали силы его армии. Кое-кто из солдат, ускользнув из расположения, захватил теплые дома местных жителей, пока другие оставались замерзать на голых, продуваемых ветрами горных кряжах. Армия потеряла около 25 (из 95) 000 человек еще до начала атаки на городок Сарыкамыш. Эффективная оборона города русскими и последующее контрнаступление еще сильнее подкосили 3-ю армию османов. К середине января 1915 года в строю осталось всего 18 000 человек. Русские войска также понесли потери (16 000 погибших и раненых и 12 000 больных), но армия сохранила боеспособность и захватила инициативу в регионе [Allen and Muratoff 1953: 249-285].

Последствия сражения под Сарыкамышем имели большое значение. Поражение Османской империи вынудило британцев ускорить реализацию планов по наступлению на Дарданеллы и торопило страны Антанты с общим пересмотром ближневосточной стратегии. Несмотря на перспективы изменения расстановки сил и новые возможности, линия фронта в начале 1915 года оставалась без изменений и проходила по окраинам Османской и Российской империй. Зима вступала в свои права, и русские генералы запланировали на весну небольшую операцию, чтобы оттеснить обратно силы османов и поставить заслон любым попыткам объединить усилия с Персией. Со своей стороны османы предпринимали лихорадочные попытки мобилизовать население для следующей фазы войны. Незамедлительно было принято решение поручить турецким полицейским группам и нерегулярным силам курдов нападать на армянские поселения в Восточной Анатолии. Армянское население на территории, подконтрольной османам, в феврале было разоружено и начиная с 26 марта (8 апреля) 1915 года депортировано из мест проживания. В отличие от российских депортаций, задачей которых не было уничтожение людей, власти Османской империи использовали форсированные марши как недвусмысленный «смертный приговор целому народу»[179]. Курды разрушили несколько селений, турецкие войска напали на другие, но основную работу проделали члены военизированной «Особой организации», связанной с руководством османских младотурков, которые арестовывали или убивали лидеров армянских общин. Те, кто выжил в первых нападениях, были взяты в плен, где погибли от голода и жажды. 9 (22) июня 1915 года начались события в Битлисе, где турецкие войска взяли под арест всех дееспособных мужчин армянской национальности. Эта атака продлилась три дня, а на следующий день, 13 (26) июня, началась резня. Османский батальон привел скованных цепью людей в соседние деревни, где жертвы были расстреляны, а их тела сожжены. В течение недели армянские женщины и дети Битлиса были арестованы и насильно депортированы. В городе оставалось всего 2,5 тысячи человек от числа довоенного населения в 18 000, причем все находились под защитой американской миссии. Большинство из них также погибло – от болезней или после ликвидации миссии и убийства ее главы, преподобного Дж. П. Кнаппа[180].

Русские войска, войдя в Армению, застали вымершую, безлюдную местность. По словам одного должностного лица, «Турция оставляет нам Армению без армян»[181]. Большая часть армян погибла, однако тысячам удалось бежать в поисках защиты на земли Российской империи. В 1917 году, после двух лет нищеты, болезней, военных тягот и лишений, в списках беженцев только в Кавказском регионе числилось 153 762 взрослых армянина и 12 435 детей[182]. Когда линия фронта сместилась, армянские ополченцы получили возможность обрушить затаенную месть на курдские и турецкие общины, тысячи жителей которых также бежали от кровопролития.

Действительно, даже после того, как русская армия в 1915 году установила режим оккупации в Восточной Анатолии, ей не удалось эффективно поддерживать порядок и препятствовать кровопролитным стычкам между этими группами населения. В качестве показательного примера, демонстрирующего всю сложность ситуации, можно назвать город Ван. Здесь с середины апреля до середины мая 1915 года произошло крупнейшее из восстаний армян, которое совпало со снятием турками осады армянского городского квартала и отступлением из этой местности. Войдя в город, русские войска воочию увидели сцену бедствия. Обезлюдевшие здания, лежащие в руинах, будто разевали выщербленные рты. «Дома тут были все большие, двухэтажные, – писала одна русская медсестра, – но жуткие: ни одного целого окна или двери я не видела… Не было видно ни одного человека». За пределами города – одичавшие дети, лишившиеся родителей во время осады, депортации и бойни, устроенной османской армией; нападения курдов на армянские селения, которые проходили в горных районах незамеченными [Семина 1964,2:28]. Местные армяне требовали, чтобы командир русских войск генерал-майор Николаев арестовал всех преступников, которые попадут в его руки. Но вместо этого он решил отпустить большую часть курдов обратно в их селения, задержав нескольких в качестве заложников, которых ждал смертный приговор в случае бунта. Помимо этого, он велел, чтобы местные армяне оставили курдов в покое: никакие нападения на них, их скот или собственность поддержки не найдут[183].

Лидер сопротивления в Ване и губернатор территории Арам Манукян решительно протестовал. Местные курды, указал он, стояли за многими убийствами и изнасилованиями армян в последние месяцы, в чем русские войска имели возможность убедиться. Он настаивал, чтобы Николаев обращался с ними как с военнопленными. Если же нет, «мы будем смотреть на них как на обычных преступников (убийц, бандитов и грабителей), которые должны понести соответствующее наказание». Армянское население, предупреждал он, не будет относиться безучастно к возвращению лиц, виновных в мучениях 28 000 местных армян, особенно после того, как многие из них при этом захватили их собственность[184]. Николаев с сочувствием отнесся к словам Манукяна, запросив у него список лиц, подлежавших наказанию[185]. Действительно, многие представители русского командования полагали, что империя должна использовать себе во благо возможности армянского ополчения. Однако стремление этого ополчения уничтожать мусульман явно грозило риском восстания против российской оккупации, поэтому армия в течение нескольких месяцев предпринимала шаги, чтобы сперва обезвредить, а потом распустить армянские добровольческие формирования, действующие в регионе [Reynolds 2011: 156-158]. Но к тому времени ущерб гражданскому населению уже был нанесен, ширились болезни, голод, расстрелы и побеги.

Разразившиеся в 1915 году по всей линии фронта катастрофические события привлекли внимание военного командования к проблеме миграции населения; она также стала первоочередной заботой гражданских властей. Основные функции государства не выполнялись, а российское общество находилось в состоянии глубокого кризиса. Как отмечал один из представителей командования в сентябре 1915 года, «жертвы войны – беженцы – в русской жизни в настоящее время представляют не менее тяжелое явление, чем сама война»[186]. Очень скоро проблема беженцев и насильственных депортаций стала одним из главных пунктов в повестке дня лета 1915 года, отмеченного политической нестабильностью. Загоревшиеся новым пылом полчища политиков, стремящихся получить контроль над судьбой нации и войны, громили царских чиновников и военных за негуманные действия в ходе разного рода совещаний. Как жаловался председатель Совета министров великому князю Николаю Николаевичу,

ежедневные запросы в Думских комиссиях, относящиеся до действий гражданских и военных властей, находящихся в районе военных действий, преимущественно в области мероприятий помощи беженцам, ставят Правительство в чрезвычайно затруднительное положение[187].

К августу даже министры умеренного толка предупреждали, что

голые и голодные люди сеют повсюду панику, гася последние остатки энтузиазма первых месяцев войны. Они идут плотными рядами, вытаптывая посевы, уничтожая луга, леса… Второе великое переселение народов, спровоцированное Ставкой, увлекает Россию в пропасть, революцию и разруху[188].

То были прочувствованные и пророческие слова.

Несмотря на горькие взаимные упреки, и гражданские, и военные власти все лето 1915 года не покладая рук трудились над созданием жизнеспособной бюрократической структуры, которая могла бы заниматься проблемой беженцев. Армейское командование вскоре осознало, что деньги – одно из важнейших средств, находящихся в его распоряжении. Войскам было нужно мясо и прочие виды продовольствия, беженцам – возможность облегчить свою обременительную и уязвимую для воров поклажу. В результате реквизиции, вызывавшие такой гнев у местных жителей в первый военный год, внезапно обрели поддержку. Действительно, многие гражданские лица теперь просили армейские власти реквизировать их товары (по фиксированным ценам, которые теперь были выше, чем мог предложить неустойчивый рынок военного времени)[189]. Когда в конце лета 1915 года линия фронта стабилизировалась, стало возможным организовать систему перевозок. Продукты и вооружение шли на запад, а пустые вагоны, загруженные «ценными предметами, личным вещами и беженцами», – обратно на восток [Герасимов 1965: 56]. Подъем гражданской активности, наблюдавшийся во время войны и изначально сдерживаемый обеспокоенными консерваторами-монархистами, оказался полезным для решения новой социальной проблемы, поставившей правительство и военное командование в тупик. Общественные организации активно занялись помощью беженцам, решением санитарных проблем, обеспечением питания и медицинской помощью[190]. Эта новая расстановка сил изменила лицо российской политики, положила конец монополии самодержавия на власть и дала возможность ощутить дыхание войны. Важные последствия повлек за собой сам факт, что новая политическая структура возникла как реакция на массовое перемещение населения. Какие бы дальнейшие перемены ни принесло России Великое отступление, возможности для организованного перемещения теперь значительного расширились. 1914 подтвердил это в отношении миллионов солдат, а в 1915, хотя и с большим трудом, – в отношении гражданского населения. Слабеющее традиционное государство отыскало способы для введения новых методов, которые помогли предотвратить катастрофу, уже нависшую над империей.

Великое отступление докатыватся до порога

Отступление русской армии и бегство мирных жителей с польских, украинских и армянских приграничных территорий в конечном итоге изменило политическую жизнь России. С самых первых бурных дней мобилизации и сопровождавших ее демонстраций (и волнений) среди граждан и политиков России наблюдалось политическое перемирие. Рабочие время от времени устраивали стачки, однако число их в последний месяц 1914 года было ниже, чем когда-либо за прошедшие десять лет [Koenker and Rosenberg 1989: 58]; публичные выступления стали редки. Политическая оппозиция гордо сошла с общественной сцены, одобрив в Думе военные кредиты в июле 1914 года и проведя всего одно краткое заседание этого законодательного органа в июле 1915 года. Царское правительство приветствовало столь явное изменение расстановки сил, однако полиция по-прежнему подозревала существование едва ли возможной в реальности межпартийной коалиции между либеральными кадетами, опирающейся на крестьянство партией социалистов-революционеров (эсеров), различными «региональными» националистическими партиями и социал-демократами – большевиками и меньшевиками, – которая выжидает возможности повторить революционные события 1905 года. Шеф имперской полиции приказал пристально следить за всеми партийными лидерами в центре и на окраинах с целью «решительных и активных мер по парализации их злонамеренности», когда придет момент. Наибольшую опасность представляли собой кадеты, как писал шеф полиции, затем – рабочее движение. Националисты, по его мнению, просто тяготели к центральным политическим партиям, организованным на классовой основе[191]. До Великого отступления эти лидеры не выказывали вообще никакой открытой злонамеренности.

События 1915 года вынудили многих российских лидеров изменить тактику. Как мы видели, внешнее единство дало трещину уже в феврале, когда на фоне разгрома 10-го корпуса 10-й армии в Августовском лесу прошел показательный военный трибунал по делу полковника Мясоедова[192]. Тихий поначалу ропот по поводу измены в высоких кругах нарастал, и интеллигенция Петрограда в ужасе наблюдала за тем, как представители влиятельной столичной верхушки обрушивались друг на друга с яростными обвинениями. В то же время неудовлетворительная ситуация со снабжением привела к образованию новых политических групп промышленников и прогрессивных фракций в военной среде и в Думе. Правда, ни одна из них не встала в открытую оппозицию. В апреле американский журналист Стенли Уошберн с надеждой писал:

по всей России дело, которым занимались ее армии, стало пониматься более ясно, чем любая война, которую она вела до сих пор… мы видим, что с падением Перемышля настроения и убеждения в России оказались, вероятно, на самом высоком уровне за всю историю империи [Washburn 1915:7-8].

Возможно, некоторая восторженность помешала Уошберну ясно понимать ситуацию (и от него ускользнули признаки нарастающего недовольства, о которым мы упоминали ранее), но он был не так уж неправ. Таким образом, контраст с настроем и поведением, наблюдавшимися летом, стал еще резче.

Политическая система по-настоящему пошла терщинами летом 1915 года. Первые неудачи в Галиции побудили М. В. Родзянко инициировать обсуждения вместе с царем и представителями верховного командования; в мае он организовал общее совещание с В. А. Сухомлиновым и ведущими политическими деятелями, в результате чего Сухомлинов получил политический карт-бланш на разрешение кризиса с боеприпасами [Гайда 2003: 74]. В целом, однако, политики не успевали реагировать на недовольство общества, как пояснял кадет князь Мансырев товарищу-центристу в конце мая:

События развертываются скорее, чем бы мы думали, и принимают совсем не то направление, которое следует и которое могло бы нас привести к желаемому пункту… Ускорилось это движение благодаря нашим неудачам в Карпатах. Теперь уже все знают, что у нас не хватает ни орудий, ни патронов, ни снарядов, что мы укладываем сотни тысяч народу… Все видят и знают, как сами солдаты, так и гражданское население; знают в городах и в селениях. Знают и то, кто виновник в такой неподготовленности, и потому недовольство растет не по дням, а по часам. Оно уже принимает реальные формы. Но кто же руководит им, кто стоит во главе всего этого движения? Да никто, оно идет как-то само собой, без организации, без плана и системы, а потому еще страшнее, так как может привести не только к нежелательным, но прямо ужасным или даже бессмысленным последствиям[193].

Военное поражение уничтожило последние остатки легитимности царской власти, а вместе с ней и Священный союз, управлявший политической жизнью в первые десять месяцев войны. Политические события и решения, выработанные летом (и в оставшиеся годы войны), несли на себе отпечаток новых форм политической, общественной и экономической жизни, зародившихся в прифронтовой зоне до отступления.

В районах, оказавшихся теперь гораздо ближе к линии фронта, например в Киевском уезде, спектр настроений населения колебался от исполненного надеждами патриотизма к обеспокоенности. Один жандарм отмечал:

Настроение крестьянского население угнетенное. Брожения в народе пока нет, но прежний подъем исчез. Появилось недоверие в успех нашего оружия. Неудачи и отступление наших войск произвели заметный перелом в настроении населения[194].

В начале апреля начали шириться порожденные инфляцией бунты, и Министерство внутренних дел предупредило губернаторов 12 (25) апреля, что инфляция,

явление это особо тяжело отразилось на беднейших классах населения, недовольство коих уже стало проявляться в некоторых местностях в виде попыток к устройству уличных беспорядков и погромов торговых помещений купцов, подозреваемых в умышленном повышении цен[195].

«К 1915 году, – отмечает Коринн Годен, – было практически невозможно, открыв номер провинциальной газеты, не натолкнуться хотя бы на одну статью с сетованиями по поводу искусственного роста цен и вреда, который якобы наносят спекулянты» [Gaudin 2008: 397]. Также показательным является возрождение оппозиционного рабочего движения. В первые месяцы войны в империи было зафиксировано не более 20 забастовок, в которых принимало участие менее 12 000 человек, но уже в апреле 1915 года произошло 11 забастовок (38 590 участников), в мае – 165 забастовок (63 008 участников), в июне – 164 забастовки (80 054 участника) [Минц 1959: 24].

Это бурление общественных волнений вылилось в два чрезвычайных событиях: массовые бунты в Москве в последние дни мая и силовое подавление растущей волны забастовок в Костроме в начале июня. Об этих событиях немедленно стало известно по всей стране, и они запустили ряд других волнений и забастовок в конце весны и в начале лета.

Московские волнения начались 26 мая (8 июня), менее чем через неделю после того, как австрийцы взяли Перемышль[196]. Группу из примерно 100 женщин, пришедших, как обычно, раз в неделю получить заказ на шитье для армии в комитет великой княгини Елизаветы Федоровны, отправили восвояси, объяснив, что материала для раздачи нет. Швеи расстроились, некоторые начали кричать, что их работу великая княгиня – «немка» – отдала немецкой швейной фирме Манделя. Толпа росла, агрессивные настроения усиливались, однако военный губернатор города умиротворил людей, обещав рассмотреть их жалобы. В тот же день набойщики на мануфактуре Гюбнера забастовали, требуя уволить рабочих-эльзасцев. Снова обрели популярность антигерманские настроения, и полиции с трудом удалось не допустить, чтобы волнения перекинулись на близлежащую фабрику боеприпасов Прохорова. Но в следующие два дня удача полиции изменила, и толпы атаковали фабрики и магазины, сперва те, что носили немецкие названия, а после все, которые попадались на пути. Московский градоначальник А. А. Адрианов, испугавшись, что ситуация перерастет в революцию, отказался дать полиции приказ стрелять по бунтарям. Правда, уже в конце концов 29 мая (11 июня) он приказал стрелять по бунтующим толпам, после чего волнения утихли. В результате столкновений было убито восемь гражданских лиц и семеро полицейских, не менее 40 других мирных жителей получили серьезные травмы. Было разрушено более 300 предприятий и много частных домов, общий ущерб составил свыше 72 миллионов рублей. Если судить в денежном исчислении, это был крупнейший погром за всю историю России до того момента.

Эрик Лор убедительно опроверг популярный на тот момент аргумент, заключающийся в том, что правительство санкционировало или даже само организовало погром. Нехарактерное нежелание полиции стрелять по толпе, утверждает он, было знаком не соучастия, а осмотрительности. В апреле, после волны демонстраций против роста цен, Министерство внутренних дел решило, что не стоит переводить экономические конфликты в политические, убивая гражданских лиц, и Адрианов следовал этому решению. Однако московские бунты показали, как быстро экономическое недовольство может перерасти в тотальные беспорядки, и власти немедленно отказались от подобной политики. Полиция тут же получила от губернаторов указание быть решительнее. Уже 3 (16) июня губернатор Чернигова Н. Н. Лавриновский говорил руководству своей полиции:

при настоящих условиях, переживаемых Россией, представители государственной власти на местах должны действовать решительно и быстро, забывая о формальных соображениях там, где требуется во что бы то ни стало охранить общественный порядок и спокойствие. Не должны быть допускаемы никакие демонстративные шествия, или манифестации, даже патриотические, если последние не вызываются какими-либо совершенно исключительными причинами. Всякие сборища должны быть рассеиваемы немедленно. В случае малейшего сопротивления толпы должно решительно принимать крайние меры, вплоть до употребления согласно существующим правилам оружия[197].

Толп любого рода следовало опасаться, а не поощрять их, и политика осмотрительности в отношении применения силы против мирного населения была отброшена, пока армия занята военными действиями.

Из трактовки Лора ясно, что, если отбросить довод об организации погрома сверху, остается предполагать, что мы имеем дело с социальным взрывом насилия по этническому признаку. Бунтующие происходили из разных классов, были разного пола и разных возрастных групп, и, как только развернулась анархия, цели насилия тоже оказались разными. Нет, однако, сомнения, что на начальных этапах идеология погромщиков определялась этническим антагонизмом в отношении немцев. Этот антагонизм присутствовал в Центральной России и в других местах империи до войны. Как мы уже наблюдали, гнев людей нарастал экспоненциально, как и враждебность по отношению к немецкому элементу среди них. Несчастные рабочие задолго до московских событий постоянно требовали, чтобы немцев выгнали с их предприятий. Например, в феврале 1915 года в Харькове толпа, состоявшая главным образом из работниц, оставила рабочие места на фабрике и потребовала уволить директора, некого Зонненберга. «Нам не надо немцев!» – кричали они, однако их не послушали. Толпа в итоге рассеялась без кровопролития[198].

Но после неудач в Галиции толпы в Центральной России начали переходить к насилию. Антипатия вызревала уже какое-то время, а военное отступление спровоцировало ярость масс и рост силовых действий в тылу. Как замечает Лор, «связь между событиями на фронте и нетерпимостью к иностранцам в стране приобрела критическую значимость» [Lohr 2003: 43]. То, что некоторым современникам казалось возрождением определенного типа довоенного насилия (погромов), на самом деле было продуктом иного политического режима, окрашенного обстоятельствами военного времени и осложненного двумя факторами: экономическим кризисом и неудачами на фронте. Уличные толпы по-прежнему избивали представителей меньшинств и уничтожали собственность, но теперь спусковым крючком стала нехватка припасов и рабочих мест, идеологическое содержание бунта было связано с военным конфликтом, а насилие само по себе демонстрировало кровную связь с этническим насилием в прифронтовых окраинах в ранний период войны.

Мы можем наблюдать тот же феномен в контексте предвоенного насилия иного рода – рабочих забастовок – еще прежде, чем на московских улицах рассеялся дым. В этот раз местом действия стала Кострома. Причина волнений была та же, что лежала в основе практически всех бунтов на экономической почве во время войны, – инфляция[199]. Неуклонно растущие цены, особенно на товары массового спроса, например на продукты питания, побудили лидеров рабочих вновь и вновь обращаться к фабричной администрации с требованиями повысить жалованье. Однако управляющие Большой Костромской льняной мануфактурой отвергали эти требования, соглашаясь повысить заработок только при условии снижения субсидий на жилье на ту же сумму. Администрация, связывая забастовки с войной, 2 (15) июня заявила, что «грозное время, переживаемое отечеством, требует напряженной работы и полного спокойствия внутри страны. Не время бастовать, необходимо работать»[200]. Когда на следующий день рабочие льняной мануфактуры устроили стачку, власти еще раз указали на эту связь: поскольку мануфактура следует государственным указам «для нужд сражающихся за веру, царя и родину русских воинов», забастовщики нарушают закон и «могут принести пользу исключительно лишь нашему врагу»[201].

В первые девять месяцев войны подобный дискурс мог успешно использоваться, однако поражения и усиливающийся крах экономики подорвали тот патриотический настрой, что сохранялся в июле 1914 года. Бастующие, игнорируя раздувающих щеки представителей власти, устроили шествие. Когда полиция попробовала их остановить, толпа начала закидывать ее камнями. Полицейский начальник в ответ приказал стрелять в толпу. Подчиненные начали стрелять, но в воздух – здесь снова сыграло свою роль влияние военного отступления. Кое-кто из толпы счел холостые выстрелы доказательством того, что у полиции, как и у солдат на фронте, не хватало патронов; они кричали своим товарищам: «Не бойтесь, у них нечем стрелять, патронов нет»[202]. Но, как показали следующие минуты, это было не так. Полиция убила нескольких бастующих следующим залпом, в том числе женщин и детей.

Теперь настала очередь лидеров рабочих увязать войну и костромской бунт. Костромские большевики выпустили Прокламацию костромских женщин-работниц к солдатам, где говорилось:

Солдаты! К вам обращаемся мы за помощью. Защитите нас. Наших отцов, сыновей и мужей забрали и отправили на войну, а нас, беззащитных, безоружных, расстреливают здоровые, сытые стражники. Некому нас защитить! Защитите вы нас! <…> Нам говорят: работайте спокойно, но мы голодны и не можем работать. Мы просили, и нас не слышали, мы стали требовать, и нас расстреливали. Говорят, нет хлеба. Где же он? Неужели только для немца родила земля русская?[203]

На следующий день еще несколько костромских фабрик начали забастовку в знак протеста против арестов и расстрелов. Волнения скоро перекинулись на соседние районы. Фабричная администрация быстро согласилась на требования рабочих, но забастовка продлилась еще несколько дней, став ключевым моментом в возрождении стачечного движения в России. В считаные недели снова начались крупные волнения в регионе (на этот раз в Иваново-Вознесенске), вернувшись бумерангом в Москву [Флеер 1925: 90].

События в Москве и Костроме – лишь два примера (хотя и значимых) событий лета 1915 года, которые показали, что вся социальная динамика военного времени, вслед за движением русских армий и беженцев, развернулась на восток. Этнические конфликты, ускорение инфляции и открытое насилие поначалу наблюдались в зонах боевых действий. Затем они проникли, по крайней мере на уровне идеи, в сообщества Центральной России, но не находили явного выражения до кризиса, связанного с Великим отступлением. Надежда на победу растаяла, инфляция росла намного быстрее заработной платы, и недовольство расширилось до ощутимого предела. Необходимо было найти виновного. В первый год эта роль отводилась немцам и евреям, но время шло, и это объяснение казалось все менее убедительным все большему числу людей. Даже в прифронтовых местностях, где антигерманские и антисемитские настроения были в порядке вещей, например в Киеве, претенденты на роль виновного менялись. Образованное общество «было напугано нерешительностью и неустойчивостью правительственной власти», в то время как среди местного крестьянства наиболее распространены были слухи, что «все наши неудачи на войне происходили от измены высших начальников»[204]. Образованное общество Петрограда было напугано еще сильнее. Распространялись слухи о неизбежном дворцовом перевороте, удрученные граждане открыто говорили о разрушении военной и политической системы и вероятной победе Германии, и даже богатые и влиятельные люди, такие как состоятельный промышленник А. И. Путилов, признавались иностранным консулам, что «дни царской власти сочтены» [Гайда 2003:76].

Конец «священного союза»

Военные неудачи и социальные волнения, порожденные ими, преобразили политический ландшафт. Как отмечалось ранее, взаимные обвинения по поводу нехватки военного снаряжения вылились в успешную кампанию центристов, в результате которой военный министр Сухомлинов оказался козлом отпущения и 12 (25) июня был вынужден покинуть свой пост. Тот же животрепещущий вопрос нехватки снарядов заставил правительство учредить в мае новое Особое совещание по государственной обороне [Gatrell 2005: 90]. Хотя эта комиссия и являлась государственным органом, подчиненным Главному артиллерийскому управлению, в нее входили члены Думы и ряд крупных деловых людей Петрограда. Председатель Думы М. В. Родзянко был самым видным деятелем из тех, кто склонял Ставку к уступкам общественному мнению.

Однако всего этого было недостаточно, чтобы спасти «священный союз» российских политических партий и царя. В начале июня кадеты созвали партийную конференцию, на которой губернские делегаты обрушились с критикой на партийное руководство и политические взгляды таких людей, как их лидер П. Н. Милюков. Как признавал Милюков, идея созыва конференции исходила из «российской глубинки», и эти делегаты добились, чтобы их неудовлетворенность властями и партийным руководством стала предметом обсуждения[205]. Однако обсуждение «тактических» политических вопросов было отложено в повестке дня на третий и заключительный дни. Конференция началась с обстоятельного обсуждения ключевых вопросов, стоявших перед нацией. Список этих вопросов может служить барометром, показывающим, что именно либеральная интеллигенция считала важнейшими политическими темами момента: 1) аграрный вопрос, 2) инфляция, 3) финансы и налоги, 4) помощь жертвам войны и 5) национальные вопросы (особенно еврейский, украинский и польский, хотя предполагалось рассмотреть и другие (к примеру, армянский), если бы позволило время)[206]. Доклады и выступления по данным вопросам были хорошо продуманными. Некоторые, например доклад А. И. Шингарева о причинах и последствиях дороговизны, намного лучше освещал ситуацию, чем все, что в то время циркулировало в царском правительстве. Тем не менее многие делегаты нетерпеливо требовали перейти к вопросу политической тактики. А. С. Бесчинский из Таганрога заявлял:

Я не понимаю, как могут на конференции решаться научные проблемы о мировых причинах дороговизны и т. п.... пора прения прекратить, так как все приходят к одному тупику – к тому, что все дело в дезорганизации там, наверху. И надо поскорее к этому перейти[207].

Милюков оставил без внимания это требование, но не мог долго игнорировать его; конференция обратилась к политическим вопросам на вечерней сессии второго дня ранее намеченного в повестке срока.

Милюков выступил с докладом Центрального комитета партии о текущей политической ситуации и открыл прения. Практически все выступающие убеждали руководство занять более жесткую позицию. Г. Д. Ромм из Вильно (Вильнюса) заявил, что резолюции Центрального комитета «избегают называть вещи своими именами. Сказать, что правительство оказалось в войне недееспособным – мало; надо говорить о преступной деятельности правительства»[208]. Н. П. Василенко из Киева настаивал, что излишне дипломатичная и примиренческая формулировка политической программы стала результатом того, что руководство потеряло связь со страной:

Для партии к.-д. это момент критический: или она поможет спасти страну, или сама погибнет. На тезисах ЦК еще лежит печать старой тактики… Еще с августа (1914 г.) мы, в Киеве, ближе знали положение вещей и еще в декабре настойчиво добивались созыва конференции, чтобы поведать вам то, что вы только теперь узнаете. И если бы наш голос был услышан, может быть, многое сложилось бы иначе[209].

В этом отношении, как и в других, обсуждавшихся ранее в этой главе, темные времена для тех, кто находился ближе к линии фронта, наступили, как только началась война, но в Центральной

России только после Великого отступления опасность стала очевидна в полной мере.

Лидеры партии кадетов были не единственными, кому пришлось столкнуться с возмущением рядовых членов партии. Даже партия октябристов, принципиально сотрудничающая с правительством, переживала внутренние разногласия. Два самых видных члена партии, Родзянко и Гучков, изо всех сил старались прокложить курс в опасных политических водах 1915 года, но ни тот, ни другой не преуспели. К концу июня они даже прекратили издавать свою официальную газету «Голос Москвы» [Pearson 1977: 38].

В ситуации, когда правительство плыло по воле волн, а политические партии тонули в разногласиях, на передний план вышла необходимость в новых политических подходах. До военных отступлений деловая верхушка России имела мало понятия о потенциальной необходимости масштабной мобилизации экономики. После отступления же верхушка постоянно думала о мобилизации [Siegelbaum 1983:42-50]. Военные и политические неудачи инициировали обновление и в военной, и в политической сфере. В конце мая промышленные заправилы и лидеры быстро растущих общественных организаций по главе с Земским союзом и Союзом городов начали нащупывать пути для сближения. 24 мая (6 июня) газета «Утро России» опубликовала призыв к созданию «правительства национальной обороны», которое бы включало представителей этих быстро развивающихся общественно-политических сил. Воззвание было озаглавлено «Единство до конца!». 26-28 мая (8-10 июня) IX съезд представителей промышленности и торговли «подхватил знамя» и вынес на обсуждение призыв к реорганизации всей политической системы с созывом Учредительного собрания, что в конечном итоге вылилось в требование немедленного созыва Думы. Также делегаты призвали к более полной мобилизации промышленности на основе создания Военно-промышленных комитетов [Гайда 2003: 77]. В начале июня на съездах Союза городов и Всероссийского земского союза эхом прозвучали требования, озвученные ранее промышленниками, с добавлением программных положений о необходимости более систематической и эффективной организации тыловых и снабженческих служб в целом.

В целом, бунты в Москве и Костроме продемонстрировали опасное воздействие военных поражений на социальные взаимоотношения в Центральной России, а политическая система доказала, что и она неспособна выдержать бремя военного отступления. Общественные организации отреагировали на очевидную потребность и намеревались пробиться сквозь бюрократическую инертность и парламентские дрязги, явившиеся ответом правительства и Думы на летний кризис. Угроза, которую представляли эти новые организации, стала, таким образом, весьма существенной как для министров, так и для традиционной оппозиции, поэтому правительство и лидеры крупных партий с тревогой отреагировали на внезапное появление третьей политической силы [Pearson 1977: 45]. Как мы увидим далее, у правительства было немало возможностей для налаживания отношений с общественными организациями, однако кадеты, октябристы и прогрессисты имели более ограниченный выбор. Общественные организации позиционировали себя как патриотические, неполитические образования, предназначенные для оказания безвозмездной социальной помощи ради успеха военных усилий и ради всей нации. Что не менее важно, это были не пустые слова. Пока члены Думы спорили о будущем страны в салонах Петрограда, Союз городов и Земский союз (Земгор) вместе с Военно-промышленными комитетами обеспечивали производство перевязочных материалов и снарядов, медицинскую помощь и налаживали контакты по всей империи, призывая жителей к добровольному содействию. Подобная деятельность сильно затрудняла политические атаки на общественные организации. Единственная стратегия, взятая на вооружение кое-кем из думских членов, заключалась в том, что они критиковали участие в этих новых организациях на том основании, что сотрудничество с правительством неразумно или аморально. Причем подобные неоднозначные заявления исходили от людей, которые всего несколькими месяцами ранее ратовали за объедиение с властями.

Таким образом, более продуктивной стратегией как с точки зрения политики, так и военных усилий стала кооптация, то есть попытка создать новый центр российской политики, приверженный тем целям, которые активно отстаивали общественные организации, возглавляемые (в идеале) крупными партийными элитами. Эта стратегия имела то дополнительное преимущество, что была созвучна требованиям общественных организаций мобилизовать общество, в том числе за счет повторного созыва Думы и активизации ее деятельности. Действительно, у лидеров общественных организаций и думских центристов имелись общие цели, и они сходились в постановке диагноза стране в целом и военным усилиям в частности. Хотя они были сильно разочарованы стратегией и действиями руководства, у них имелось гораздо больше общего друг с другом, чем с царскими министрами.

Николай II также располагал спектром возможностей. Столкнувшись с ростом оппозиции, он мог не допустить участия общественности, отказавшись санкционировать деятельность общественных организаций и «нарушать чистоту» своего правительства, включив в него представителей «народа». Он мог распустить Думу и запугать всех несогласных ее членов. Он мог предпринять осторожные усилия по привлечению отдельных общественных деятелей в правительство и военные дела. Или же он мог взять на вооружение идею сотрудничества между престолом и центристами и создать себе имидж популярного и отзывчивого монарха в дни серьезной опасности. После размышлений Николай II решил использовать все варианты, за исключением последнего. Массовая политика его пугала, и он не был готов признать политические реалии, с которыми столкнулся. В октябре 1915 года он говорил Стэнли Уошберну: «Вы всегда пишете и говорите об общественном мнении, но у нас в России нет общественного мнения»[210].

Армии бежали, Польша трещала по всем швам, так что Николай II сперва прислушался к совету консервативных центристов (особенно Родзянко и Кривошеина, министра сельского хозяйства и самого влиятельного человека в правительстве). В июне и начале июля он отправил в отставку самых неудобных членов кабинета министров. Сухомлинов был смещен с поста военного министра, а три влиятельных консерватора (Н. А. Маклаков, В. К. Саблер и И. Г. Щегловитов) лишились занимаемых должностей в Министерстве внутренних дел, Священном синоде и Министерстве юстиции. Как мы видели, царь санкционировал создание особых совещаний, а вскорости также одобрил учреждение Военно-промышленных комитетов. В течение лета оппозиция требовала новых уступок, в том числе создания органов с более существенным представительством общественности, которые бы подчинялись не Совету министров, а непосредственно царю. Однако Николай II поддерживал линию консервативной кооптации всю середину августа, когда реализация этой стратегии вылилась в создание четырех Особых совещаний (по обороне, по топливу, по перевозкам и по продовольствию). Эти совещания объединяли различные политические фигуры, в том числе и из общественных организаций, однако оставались под непосредственным контролем министров. Ключевые министерства, такие как Министерство внутренних дел, пользовались значительной независимостью и властью в тех сферах, где пересекалась деятельность совещаний и министерств. Как указывает Питер Гатрелл, эти совещания были в равной мере умным ответом на вызовы со стороны либералов и уступкой им [Gatrell 2005:90-92].

Кроме того, царь предпочел сближение с Думой конфронтации с ней и дал согласие на новую думскую сессию, которая открылась 19 июля (1 августа), в годовщину начала войны. На политиков левоцентристского толка было оказано громадное давление для того, чтобы расследовать ошибки прошлого года и потребовать себе большей роли в дальнейшем управлении. Такие лидеры, как Родзянко, Гучков и Милюков, в то же время ощущали, что им следует принять руку, которую им протягивало правительство, не перегибать палку при взаимодействии с царем и не слишком давить на него. Требования официально подчинить Думе кабинет министров были смягчены до просьбы сформировать министерство, пользующееся общественным «доверием». Гучков стал первым почти за десять лет из лиц, не входящих в правительство, кто присутствовал на заседании Совета министров 4 (17) августа, чтобы совместно обсудить указ об учреждении военно-промышленных комитетов. В свою очередь, прогрессисты надеялись, что правительство отведет им большую роль в военно-экономической деятельности. Они ратовали за усиление подотчетности министерств и требовали подробных сведений о военных мероприятиях, проблемах снабжения и других ключевых вопросах.

Но этим надеждам не суждено было сбыться. Цель созыва Думы, с точки зрения правительства, состояла скорее в том, чтобы отклонить требования оппозиции. Совет министров вновь и вновь в конце июля – начале августа выражал разочарование в отношении Думы. Министры главным образом желали, чтобы Дума одобрила политически непопулярною меру: военный призыв ратников второго разряда. Мужчины, не подлежавшие призыву по состоянию здоровья, возрасту или будучи единственными сыновьями в семье, ожидали, что такое положение дел останется неизменным. Тяжелые потери, понесенные в первый год войны, подтолкнули Военное министерство задействовать этот ресурс личного состава, поэтому высшее командование вместе с министрами обратилось к Думе, рассчитывая на политическое прикрытие. Но данная стратегия сразу натолкнулась на препятствия. Вместо того чтобы принять закон и затем спокойно разойтись, как почему-то надеялось правительство, Дума заартачилась. Военный министр А. А. Поливанов так объяснял суть переговоров своим коллегам в Совете министров:

…комитет настойчиво требует от меня объяснений относительно ситуации на фронте и со снабжением. Я уклоняюсь от первого вопроса – говорю, что нужно направлять подобные запросы в Ставку верховного главнокомандования; и говорю, что второй вопрос нельзя обсуждать публично в военное время перед законодательными органами. Но думаю, что, не удовлетворив этих требований, мы не получим закона о солдатах [Cherniavsky 1967: 47].

Несмотря на потребность в новых солдатах, министры отказались идти на уступки, пречувствуя политическую ловушку. Кривошеин убеждал коллег «не хватать наживку». Вместо этого они потребовали продолжить переговоры с политическими лидерами вроде Родзянко, которые, по саркастическому выражению Кривошеина, «вообще способны общаться с представителями ненавистной бюрократии» [Cherniavsky 1967: 48, 50].

В самой же Думе депутаты нашли точки соприкосновений, несмотря на разногласия между партиями. Крайне левые по-прежнему противились сотрудничеству с правительством, а крайне правые поддерживали полномочия царя в отношении парламента. Практически все остальные были согласны, что первый год военного противостояния доказал некомпетентность властей и что Дума могла бы сыграть свою роль в исправлении ошибок военно-экономической деятельности. Коалиция, однако, сложилась не сразу, отчасти из-за борьбы за власть внутри разросшейся оппозиции[211]. Препирательства по поводу того, должна ли Дума требовать формирования кабинета, который будет «ответственен» перед Думой или же будет пользоваться ее «доверием», вскоре завершились в пользу последнего варианта, и сформировалась крупная коалиция – Прогрессивный блок, призванная утвердить роль Думы в войне. Два главных положения программы Прогрессивного блока звучали так: 1) «создание объединенного правительства из лиц, пользующихся доверием страны и согласившихся с законодательными учреждениями относительно выполнения в ближайший срок определенной программы» и 2) «решительное изменение применявшихся до сих пор приемов управления, основывавшихся на недоверии к общественной самодеятельности». Были выдвинуты конкретные предложения о прекращении репрессий на политической или религиозной почве, устранении всех ограничений в отношении этнических меньшинств (в том числе евреев) и немедленном внесении законопроекта о польской автономии[212].

Эта амбициозная программа нашла поддержку не только у широкого центра российской политики, но и у большинства членов более консервативного Государственного совета и самого Совета министров, ключевые фигуры которого, например Кривошеин, принимали активное участие в обсуждениях вопросов создания и программы Прогрессивного блока. План был таков: спокойно представить программу правительству, дав возможность сторонникам блока в Совете министров убедить правительство поддержать ее добровольно, а не под давлением общественности. Эти планы были расстроены из-за утечки информации в печать, однако Кривошеин и другие настойчиво пытались убедить Совет министров в необходимости работать совместно с блоком. Действия лоббистов увенчались успехом. Совет принял программу блока 26 августа при всего одном голосе «против» – председателя Совета И. Л. Горемыкина. Другими словами, блок больше не являлся оппозиционной партией, приняв линию относительно умеренных министров, которой те придерживались летом 1915 года.

Таким образом, в течение июня и июля царь и его министры-центристы сумели предотвратить полное политическое фиаско благодаря своевременным уступкам, которые предоставляли общественным деятелям определенное право голоса, но только на условиях, определяемых царскими министрами, и в контролируемых ими организациях. Тем труднее объяснить тот факт, что Николай II в середине августа сменил курс, резко и неожиданно. 22 августа (4 сентября) он председательствовал на совместном первом заседании новых Особых совещаний, а после этого в 10 часов вечера покинул Петроград, чтобы принять командование русской армией. Великий князь Николай Николаевич и его начальник штаба генерал Янушкевич получили новое назначение – на Кавказский фронт. 29 августа (11 сентября) Совет министров направил Горемыкина в Ставку – проинформировать царя о том, что его правительство желает сотрудничать с Прогрессивным блоком. Вместо этого Горемыкин озвучил мнение меньшинства и убедил царя распустить Думу. 3 (16) сентября Дума была отправлена на каникулы[213].

Члены Совета министров были в ярости. Поливанов обрушился с нападками на Горемыкина на следующем заседании (2 (15) сентября), вопрошая: «Как именно вы донесли наши мнения до императора?» Сазонов, нагнетая обстановку, добавил: «И что именно вы ему сказали?» [Cherniavsky 1967: 235]. Горемыкин раздраженно парировал, что недомустимо так на него нападать, и Кривошеин угрюмо согласился, сказав, что царь был проинформирован о рекомендациях членов кабинета, но проигнорировал их. Министры смирились со своей судьбой. Несколько удивляет, что так же поступили и депутаты Прогрессивного блока, который развалился, когда его организационная основа – Дума – была распущена. Два главных политических института, существовавших после 1905 года – Дума и Совет министров – активно боролись за участие общественности в политическом процессе ради повышения эффективности военных усилий. Однако, встретив упорное противодействие со стороны самодержца, они приняли поражение, не желая идти на открытый бунт. Это был, как позднее едко отмечал И. В. Сталин, «бунт на коленях»[214].

Если Николай II полагал, что справился с политическим кризисом лета 1915 года одним решительным (нехарактерным для него) ударом, то он сильно ошибался. Теперь, когда Дума сошла со сцены, правительство вынуждено было объявить призыв ратников второго разряда. 4 (17) сентября Поливанов объявил, что призыв начнется со следующего дня[215]. Эти новости, наряду с роспуском Думы ранее на той же неделе, привели к нарастанию волнений во всей империи. В первый раз с начала войны в столичных городах случились массовые беспорядки. Десятки тысяч восставших вышли на улицы Москвы и Петрограда (большей частью в Москве) [Pearson 1977: 60][216]. Их требования были в основном экономическими, однако касались и нового созыва Думы [Гайда 2003: 129].

Тем временем бунты резервистов достигли невиданного с момента первой мобилизации 1914 года накала. За все время войны недовольство больше не достигло такого уровня. По всей империи, от Владивостока до Пскова, было зафиксировано более 70 восстаний. Многие из них, как и раньше, приняли форму грабежей резервистами лавок с продовольствием и другими товарами. Однако некоторые носили явно политический оттенок. В Туле 8 (21) сентября в полдень резервисты вырвались с территории призывного пункта, бросая камни и крича: «Мы никуда не поедем, пока не призовут на войну полицейских и не созовут Думу!» В Ростове-на-Дону огромная толпа резервистов вышла с призывных пунктов, неся красные знамена с надписями: «Да здравствует Государственная Дума! Дайте нам Думу!» Время от времени ростовские резервисты останавливались, чтобы произнести речи с требованием нового созыва Думы и отправки полицейских на фронт. Затем они отправились на местную фабрику, убеждая рабочих присоединиться к их восстанию[217]. Как видно из требований резервистов, многие граждане империи были недовольны не только ситуацией вокруг Думы, но также постоянными отсрочками от призыва для тех, кто служил в полиции. Требование призвать на военную службу полицейских не только продемонстрировало растущую жажду справедливости, но и обнажило фундаментальный конфликт двух соперничающих ветвей царской власти – полиции и армии. Этот конфликт сыграет критически важную роль в дни Февральской революции 1917 года, когда солдаты встанут на сторону народа против царской полиции.

Хотя ослабление Прогрессивного блока и принятое в начале сентября крупными общественными организациями решение согласиться с действиями царя означало, что революции в 1915 году не случится, политическое недовольство существенно усилилось. 7 (20) сентября, в разгар призывных беспорядков и бурных заседаний на съезде Союза городов, А. И. Шингарев напомнил своим коллегам-оппозиционерам, что история войны и реформ в России говорит в их пользу. «Теперь наступает решительный момент, – сказал он. – Во имя нашего священного будущего, мы должны сделать всего один энергичный шаг, и мы добьемся всего, о чем мечтали лучшие люди России»[218]. Лидеры оппозиции продолжали встречаться и поддерживать связи друг с другом. Даже самые оптимистичные из консерваторов, как заявляла газета кадетов «Речь», не думали, что роспуск Думы разрешил политический кризис [Гайда 2003: 128].

Представители умеренного крыла России оказались в неудобном положении, когда сентябрь подошел к концу и впереди замаячила зима. Полагая, что царское правительство дурно управляло военной деятельностью, многие также опасались, что накал политических страстей может привести к анархической революции вместо либеральной технократии. Трезвомыслящий и осторожный кадет В. А. Маклаков очертил проблему памятными словами в своей известной статье «Трагическое положение», опубликованной в «Русских ведомостях» от 27 сентября (10 октября). Представьте, писал он, что вы несетесь на автомобиле по крутой и узкой дороге: один неверный шаг – и вы безвозвратно погибли. В автомобиле – близкие люди, ваша родная мать.

И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может, потому ли, что он вообще не владеет машиной на спусках, или он устал и уже не понимает, что делает, но он ведет к гибели и вас и себя, и, если продолжать ехать, как он, перед вами – неизбежная гибель.

К счастью, продолжал Маклаков, в автомобиле есть люди, которые умеют править машиной; очевидно, им надо поскорее взяться за руль, несмотря на то что задача пересесть на полном ходу нелегка и опасна. Но что, если сам шофер не идет на это? «В его руках фактически руль, он машиной сейчас управляет, и один неверный поворот или неловкое движение этой руки, и машина погибла. Вы знаете это, но и он тоже знает. И он смеется над вашей тревогой и вашим бессилием: “Не посмеете тронуть”. Он прав: вы не посмеете тронуть». Хуже того, когда вы осознаете всю трагичность положения, вы услышите голос вашей матери, которая будет просить вас о помощи, и, «не понимая вашего поведения, обвинит вас за бездействие и равнодушие. И кто будет виноват, если она, потеряв веру и в вас, выскочит из автомобиля?»[219] Болезненное описание Маклаковым бессилия и пессимизма, царящего среди представителей умеренного толка в России, до глубины души тронуло многих, кто не мог допустить разжигания революции в разгар военного кризиса, но не мог и пустить события на самотек.

Заключение

В августе русские армии в Польше успешно избежали окружения, пусть и за счет сдачи всех польских губерний. Правда, немецкое наступление еще не исчерпало своего потенциала. Узнав о внезапной реорганизации в военных кругах, вызванной решением Николая II принять на себя командование, Гинденбург отдал приказ о немедленном наступлении под Вильно, результатом которого стал так называемый Свенцянский прорыв [Ростунов 1976: 265]. Атака произошла на стыке русского Северного и Западного фронтов 27 августа (9 сентября). К следующему дню немцы прорвали линию фронта, открыв путь на Свенцяны (Литва, возле нынешней границы с Беларусью) и дав возможность обойти с фланга 5-ю армию и окружить 10-ю армию. Заняв пост начальника штаба Ставки, генерал М. В. Алексеев практически сразу же был поставлен в известность о положении дел за прошедший год. Ему пришлось координировать действия нескольких армий и двух фронтов, быстро развертывать значительные резервы для ликвидации прорывов и изыскивать способы замедлить наступление немцев, чтобы достичь этих жизненно важных целей. В противном случае путь в сердце России был бы открыт.

Алексеев преуспел там, где потерпели неудачу его предшественники, исправив в том числе ошибку, совершенную им в качестве командующего фронтом двумя месяцами ранее у Прасныша, когда, как мы уже видели, армии боролись за резервы, не сумев в достаточной степени скоординировать свой действия. Быстро осознав выгоды, которые несло предложение командующего Западным фронтом генерала Эверта, Алексеев приказал направить резервы выше и ниже по линии фронта в недавно реорганизованную 2-ю армию, которой предстояло заткнуть прорыв. Тем временем он велел крупным отрядам кавалерии и вновь прибывшим резервистам атаковать наступающих немцев, чтобы задержать их, выстроил новые укрепления дальше к востоку, а потом дал приказ организованно отступить на эти линии. Свенцянский прорыв вынудил сдать новые территории, и болотистые земли Литвы и Белоруссии (включая Вильно) перешли под контроль немецких оккупационных властей. Но стратегических целей достичь не удалось. Русский фронт прогнулся, но больше нигде не был прорван; немецкие войска подошли на севере к воротам Риги, но не смогли занять этот важный город-порт, а русские войска отошли на пригодные для обороны зимние позиции вдоль реки Стырь на юге. Наконец, Фалькенхайн отказался от возможности окружения. Немецкие линии снабжения были слишком растянуты, и даже в случае нового крупного прорыва казалось маловероятным, чтобы немецкие войска обрели достаточную мобильность для их использования. Не желая повторять судьбу Наполеона, Фалькенхайн в итоге обратил внимание на запад, на Францию. Людендорф, Гинденбург и Конрад остались в убеждении, что могли бы одержать великую победу, и попытались сделать это, однако Фалькенхайн оказался прав. Атаки застопорились и выдохлись, поскольку русские выстроили более надежные укрепления, а ситуация с военным снаряжением начала улучшаться. К концу сентября можно было объявить отступление оконченным; новая линия фронта пошла от Риги на севере через Даугавпилс, озеро Нарочь (теперь Нарач), Барановичи, через Припятские болота, далее на юг к Тарнополю и, наконец, к румынской границе.

Великое отступление длилось долгие пять месяцев. Оно стало огромным успехом немецкого оружия, поскольку войска кайзера глубоко вторглись на территорию Российской империи, заняв русскую Польшу, почти всю нынешнюю Литву, половину Латвии и значительную часть современной Украины и Беларуси. Крупные российские крепости Ивангород, Новогеоргиевск и Брест-Литовск были вынуждены сдаться, а потери русских были огромными. Но все же Россия удержала линию фронта, а моральный дух войск непрерывно рос [Поршнева 2004: 193]. Летние потери привели некоторых солдат в отчаяние, но, как только фронт стабилизировался, люди все больше исполнялись ненавистью к немецким захватчикам. «Да, – писал один солдат, – предстоит долго с ними воевать, но будем драться до самого последнего солдата с молодых лет и до старых, но не останемся под гнетом немцев». Частично это доверие (накануне роспуска Думы) зиждилось на вере в парламент. «Вся армия полна верой в то, что Государственная Дума исправит все недочеты и даст армии все необходимое для победы»[220]. Русский клинок, нацеленный в сердце Австро-Венгрии с карпатских вершин, был отражен, польский выступ срезан, однако в военном отношении Россия не была побеждена.

Сказанное во многом относится и к политической ситуации. Отступление обнажило все недостатки царского правительства и способствовало единению между российскими представителями оппозиции и умеренного крыла, но что это значило для активизирования оппозиции? Несмотря на усиление этнического антагонизма, национальных восстаний не происходило. Несмотря на всплеск активности рабочих, революции не происходило. Партийные лидеры, парламентарии и сотрудники общественных организаций объединились, чтобы изменить политическую ситуацию в России путем создания Прогрессивного блока, но царь остановил эту волну протеста, сочетая кооптацию представителей оппозиции в Особые совещания и роспуск Думы. В течение осени и зимы он постепенно провел чистку своего умеренного правительства. Одновременно летний кризис со снабжением начал ослабевать. Объемы поступающих на фронт снарядов, патронов и ружей росли, и по мере стабилизации военного положения стало казаться, что худшее для российского самодержца и правительства позади.

Но это была только видимость. Как ни парадоксально, последствия летнего отступления для армии оказались краткосрочными; она становилась сильнее по мере того, как 1915 год уступил место 1916-му. Российское же общество, политическая система и экономика были в ходе летних событий были заметно ослаблены. «Священный союз» был навеки разрушен, а политики и в правительстве, и вне его действовали опасливо и исподтишка, приглядывая одним глазом за военными действиями, а другим – за политическими оппонентами. Русское общество также претерпевало постоянные трансформации. Беженцы, экономический крах, рабочие волнения, болезни и насилие распространились до самого центра России. Не выдерживая давления, социальные связи рвались, люди вели себя все жестче, злее, подозрительнее и безжалостнее. Как мы увидим в главах 3 и 4, граждане России трудились не покладая рук, чтобы создать новую жизнеспособную систему, которая могла бы сдержать разворачивающуюся общественную, военную и политическую катастрофу, однако их усилия в рамках повторной мобилизации не могли сравняться с мощью деструктивных сил, обрушившихся на империю летом 1915 года.

3. Повторная мобилизация военной сферы

Новшества в ведении боевых действий, военнопленные и принудительный труд

Молодой офицер-доброволец Володя О-в прибыл в 19-ю артиллерийскую бригаду в конце июля 1915 года, в самый разгар Великого отступления. В письме домой своей матери он написал, что может погибнуть на войне, однако это будет лишь малая цена. «Ведь только рискуя головой ежесекундно, начинаешь испытывать чувство жизни по всей его остроте. Без этого жизнь – пустое прозябание». Он просил мать на случай, если его убьют,

обрести утешение в том, что сын твой хотел быть гражданином своей родины на деле и погиб, не прячась за чужие спины, а прикрывая собой других. Мама, вспомни маленькую Бельгию, вспомни стоны польского пограничного населения, вспомни несчастную страну, героев Черногории и Сербии.

«Действительно, – писал он в конце, – не все ли равно: дожить до 50-60 лет, болеть последние 10 лет и, узнав до дна всю подлость жизни, умереть на кровати, промучившись изрядно, или погибнуть в 21 год с сознанием исполненного долга?» 6 (19) января 1916 года Володя погиб, раненный шрапнелью[221].

То, о чем писал Володя, вдохновляло на решительные поступки множество русских солдат во время войны: уверенность в том, что война велась за правое дело, чувство, что они защищают слабых от нападок немецкой военщины, солидарность с русским народом. Но когда пошел третий год войны, людям стало все труднее поддерживать в себе боевой дух, и армия быстро лишалась розовощеких идеалистов вроде прапорщика О-ва. Терпение повсеместно начинало иссякать, как поется в одной солдатской песне 1916 года, «печально, будто набегают волны в океане»:

Шли Карпатскими горами,

Шли победу добывать.

Ничего мы не добились,

Нам пришлося отступать.

Много пало наших братьев,

Много крови пролилось

За немецкое начальство,

Что в России развелось.

Когда продали Варшаву,

Там был немец-генерал.

Он набил карман деньгами

И, непростившися, удрал.

Вот горит кругом Россия,

Немец крепко наступал —

Мирных жителей со страхом

В глубь России угонял.

Чтой-то будет, братцы, дальше?

Стонут матери-отцы,

Стонут жены, стонут сестры…

Не прийдут домой бойцы…

[Падучев 1931: 34–35].

Проблемы боевой мотивации и солдатского морального духа, подчеркнутые этими двумя весьма различными реакциями на европейский катаклизм, были лишь частью более обширных вопросов о том, насколько Россия способна и как будет вести войну после Великого отступления. Джон Хорн, собравший авторитетный том, выдвигает предположение, что в середине Первой мировой войны вся Европа встала перед дилеммой мобилизации. Всплеск активности и «самомобилизации», характерный для первых военных месяцев, не предполагал «нового опыта массовых осадных военных действий». Ведение продолжительного конфликта, таким образом, требовало процесса «повторной мобилизации», в рамках которого и государство, и общество разрабатывали новые способы институциональной и психологической самоорганизации перед лицом чрезвычайной опасности. «Истинная суть Первой мировой войны, – утверждает Хорн, – заключается именно в столкновении между национальной мобилизацией и полями траншейной войны с ее индустриализацией истребления» [Horne 1997: 3, 5]. Хорн и его коллеги-ученые заявляют, что этот процесс повторной мобилизации на каждой стадии военных действий происходил по-разному, но что эту базовую дилемму «повторной мобилизации» следует рассматривать в свете таких отличных друг от друга феноменов, как военные мятежи во Франции 1917 года и дебаты военного времени по поводу начального образования в Италии [Fava 1997: 53-70; Smith L. V. 1997: 144-159].

Большинство историков, чьи работы вошли в сборник Хорна, утверждали, что пик повторной мобилизации в Европе пришелся на 1917и1918 годы, период, последовавший за изнурительными боями при Вердене, Сомме и реке Изонцо с их с огромными потерями. Российские исследователи, согласные с предложением Хорна обратить внимание на повторную мобилизацию во время войны, также относят ее к 1917 году —разгар революционных событий, которые грозили перекроить не только военные усилия, но и всю империю и нацию [Holquist 2002: 2]. Конечно, если бы мы захотели подвергнуть изучению невероятные колебания морального духа солдат и гражданских лиц и столь же подвижный «баланс между принуждением и убеждением» [Horne 1997: 195], тогда действительно имело бы смысл поместить в центр внимания период с марта по октябрь 1917 года.

Не следует выпускать из виду важные процессы, которые развивались с конца Великого отступления в октябре 1915 года и до падения монархии в марте 1917 года. В этой и следующей главе я постараюсь доказать, что в действительности потрясение от поражения положило началу периоду повторной мобилизации, в течение которого произошли значительные обновления и преобразования во многих важных областях: в боевой тактике, стратегических целях, росте принудительного труда и расширении общественного надзора со стороны «прогрессивных» деятелей[222]. Эти усилия, сопровождающие повторную мобилизацию, важны сами по себе, но, кроме того, они сформировали контекст, в котором впоследствии разворачивались революции и вторая стадия войны. В то же время эти начинания по укреплению российской армии, российского государства и российского общества проводились в тот момент, когда все эти институты сами находились в состоянии кризиса. Драматическое по накалу соперничество между «обобщающей» программой построения действенной системы военного времени [Horne 1997: 3] и могущественными центробежными силами, разрывающими империю на части, шло практически на равных. Как мы увидим далее, разрушение возобладало над созиданием в самом скором времени, однако труд общественных и политических деятелей не пропал. На обломках империи возникнет объединяющее, интервенционистское государство, нацеленное на мобилизацию и объединение общества в военном духе – возможно, не такое, каким виделось усердно трудившимся ради этой цели мужчинам и женщинам в 1916 году, но все же несущее в себе отпечаток их усилий.

Обновление русской армии

Повторная мобилизация в первую очередь затрагивала армию как таковую. Период после отступления был непростым для офицеров, стремившихся перевернуть развитие военного конфликта. Армия продолжала разрабатывать новые планы его окончания военными средствами, и некоторые из этих планов казались многообещающими. Русские войска одержали победы в Галиции, Анатолии и Персии. Однако в конечном итоге война зашла в стратегический тупик. Люди убивали друг друга, мучились от холода, гнили в грязи, гибли от болезней ради возможности потеснить противника на второстепенной позиции, рискуя потерять более важную, которая могла нести угрозу для малозначимого участника военных действий Центральных держав. Русские солдаты продолжали сражаться со своими противниками – Германией, Австро-Венгрией и Турцией, однако нарастала и антипатия по отношению к собственному руководству. Ф. А. Степун вспоминал один красноречивый пример: кто-то из его друзей «не без гордости» привел его в оперативный отдел армии. Час был поздний, но штабные офицеры все еще усердно трудились. В помещении было тесно от телефонов, рапортов и больших карт, где синим и красным были отмечены линии окопов.

Это было доблестное дело, за которым не чувствуется уныния осенних дождей в размытых окопах, холодящего душу предсмертного страха. Ненависть боевых офицеров к генштабистам основана не на том, что они живут чище, вкуснее и безопаснее, а на том, что чувствуют себя творцами истории и вершителями человеческих судеб [Степун 2000: 305].

Несовпадение между великими планами высшего командования и трясиной фактически проживаемого опыта войны становилось все более сильным источником напряженности в армии, в рядах служивших в ней людей и во всей нации.

Великое отступление окончилось в сентябре. 1 (14) октября 1915 года генерал Алексеев начал прозревать истинное положение вещей: Фалькенхайн отказался от попыток одержать стратегическую победу на Русском фронте. В тот же день Алексеев разослал телеграммы всем своим командующим с просьбой активизировать разведывательную деятельность и более дисциплинированно проводить допросы новых военнопленных, чтобы разобраться, действительно ли немецкое командование отводит войска с фронта ради укрепления резервов во Франции и подготовки новых операций против Сербии [Лемке 2003, 1: 98]. Полного прекращения боев не было. Действительно, в течение месяца продолжались артобстрелы, наносившие урон русским войскам. Однако немецкие атаки явно ослабевали, и русские все активнее доказывали, что способны остановить атаки пехоты при поддержке пулеметного огня. Однако любая надежда на начало контрнаступления в ближайшем будущем упиралась в проблему нехватки вооружения. 10 (23) октября 1915 года Алексеев получил две телеграммы – одну от генерала Бонч-Бруевича из штаба Северного фронта, а другую от начальника штаба Кавказской армии генерала Болховитинова. В обеих телеграммах подчеркивалась жестокая нехватка вооружения. На севере целому корпусу недоставало тяжелой артиллерии, а у другого корпуса были орудия, но не было снарядов. На Кавказе резервные казачьи подразделения не имели ружей. Прежде чем армия обретет боеготовность, следовало направить туда еще три тысячи ружей. Неделей позже командующий Западным фронтом генерал Эверт докладывал, что в двух его дивизиях ружья есть у малой части личного состава [Лемке 2003,1:124-125,157-159,214]. К январю 1916 года нехватка личного состава перестала быть такой острой, однако недостаток вооружения оставался сильным. Только на Западном фронте оружия недоставало для 286 000 человек [Лемке 2003, 2: 162]. В течение осени и зимы смещение фокуса внимания немцев и нехватка снаряжения у русских создало тупиковую ситуацию. «Позиционная война стала нашим жребием на всю зиму 1915 года и большую часть следующего, – вспоминал один солдат. – Залечивали раны, собирались с силами, улучшали фортификационные укрепления, перестраивали позиции – вот чем были заняты наши дни» [Yakhontov 1939: 129]. За исключением кровавого и безрезультатного столкновения на реке Стрипе в Галиции с декабря 1915 года по январь 1916 года, унесшего 70 000 жизней в результате бесполезных атак на позиции, занятые вражескими пулеметами и орудиями [Dowling 2008: 50], существенных попыток изменить баланс сил не предпринималось.

В течение зимы фронтовые подразделения начали получать все больше вооружения, но и это увеличение поставок порождало неопределенность. Не было сомнений в том, что ужасающая нехватка прошлого года устранена, но было абсолютно неясно, достаточно ли резерва боеприпасов для того, чтобы выигрывать бои. С одной стороны, крупные арсеналы оружия, за которые правительство заплатило и которые ожидало получить в результате иностранных контрактов и работы Военно-промышленных комитетов, так и не были в полной мере созданы. Поэтому практически все войсковые подразделения были снаряжены не полностью [Айрапетов 2001: 80-97]. С другой стороны, никакое количество боеприпасов не смогло бы считаться достаточным с точки зрения некоторых осторожных командиров русской армии, привыкших объяснять все свои неудачи проблемой снабжения [Stone 1999: 226]. Однако не все русские командиры воздерживались от фрондерства зимой 1916 года. Например, генерал Эверт верно предвидел, что Германия зимой перейдет в наступление на западе, и ратовал за то, чтобы как можно раньше наступать самим и дать немцам достойный отпор[223]. Тем не менее, несмотря на готовность Эверта, Ставка планировала дождаться летнего наступления, чтобы нарастить резервы вооружения и личного состава, а за это время непроходимая весенняя грязь должна была подсохнуть, чтобы можно было проводить мобильные операции.

Карта 6. Линии фронта в Восточной Европе. 1916 год

Но обстоятельства вскоре разрушили эти требующие терпения планы. Наступление, предсказанное Эвертом, началось 8 (21) февраля 1916 года под Верденом. Главнокомандующий французской армией генерал Жоффр обратился к Алексееву с просьбой начать наступление, чтобы ослабить давление немцев на свои войска [Айрапетов 2001: 90]. Но возможность атаки оголенных линий немецкого фронта была и без просьб со стороны французов слишком большим искушением. Алексеев, сознавая, что любая нехватка относительна, принял решение нанести удары по германским армиям в нескольких местах: на юго-западе от Двинска и на северо-западе от озера Нарочь (см. карту 6). Русское командование считало участок у Нарочи многообещающим, и Алексеев выделил громадные ресурсы 2-й армии, удвоив ее состав и дополнительно снабдив оружием и боеприпасами. К марту русские обладали численным превосходством примерно пять к одному, у них было больше орудий, снарядов и кавалерии, чем у противника.

Нарочская операция – одна из наименее известных, однако она существенно повлияла на ход войны[224]. Россия никогда не владела таким численным превосходством над Германией ни на каком участке фронта, а главный сектор атаки, большая сопка, прозванная русскими «Фердинандовым носом» за сходство с крупным носом болгарского царя Фердинанда, находилась далеко от ближайшей железнодорожной ветки, что затрудняло немцам и австрийцам переброску резервов [Айрапетов 2001: 95; Pares 1931:372-373].

Масштаб и место атаки напугали верховное командование немцев, которое рассчитывало, что удар с целью освобождения Вердена нанесет Британия. Немцы немедленно увидели опасность и испугались, что русские вытеснят их войска со значительной территории (сегодняшние Латвия, Литва и Беларусь) [Айрапетов 2001: 95]. В Ставке тоже многое поставили на кон. Высшее командование армии считало, что «если, отдохнув почти восемь месяцев и приготовившись, сколько могли, мы не будем иметь успеха, значит, наше дело проиграно окончательно» [Лемке 2003,2: 356].

Сражение началось 5 (18) марта 1916 года массированным артобстрелом со стороны русских войск, ядро которых составляла армейская группировка из четырех корпусов (1-й и 27-й армейские корпуса, 1-й Сибирский корпус и 7-й кавалерийский корпус) под командованием генерала М. М. Плешкова. Артиллерия не согласовала действия с пехотой, поэтому обстрел осуществлялся исходя из данных карт, а не реальной обстановки и должного регистрирования попаданий. В результате артиллеристы потратили впустую большую часть ценных снарядов, стреляя вслепую по лесистым местностям, где не было вражеских войск. Немцы, с другой стороны, так расположили пулеметные и артиллерийские позиции, что смогли подставить под перекрестный огонь не только подступы к ним, но и первые линии траншей. Плешков направил своих людей с возвышенных позиций на топкую землю, покрытую жидкой грязью местами на тридцать сантиметров [Stone 1999 (1975): 229]. Их безжалостно уничтожили ураганным огнем. Немецкие орудия так плотно обстреливали один участок линии фронта, что он стал известен как «Долина смерти», а потом «Долина добра и зла» [Айрапетов 2001:95; Pares 1931: 372]. Артподготовка наступления 22-й пехотной дивизии не смогла разрушить немецкие заграждения из ключей проволоки, и в результате предпринятая днем попытка перерезать заграждения «шла медленно, так как ружейным и пулеметным огнем врага выводились из строя целые сотни людей» [Подорожный 1938: 78]. Следующая в тот день попытка 85-го пехотного полка захватить другой участок заграждений была столь же неудачна из-за «жестокого флангового огня пулеметов и батарей со стороны леса» [Подорожный 1938: 79]. Там, где выжившие сумели добраться до окопов, их подстерегали новые неожиданности. Во-первых, этот участок фронта был оставлен. Во-вторых, немцы заранее пристреляли эти позиции и начали разносить их. Только в корпусе Плешкова в первые четыре дня сражения погибло 30 000 человек. Атаки других командующих также практически не принесли успеха. Наступление ожидал кровопролитный конец в льдистых топях.

Командование немедленно принялось сваливать вину друг на друга. Генерал Эверт винил Плешкова. Лемке винил царя и всю систему военного управления. Царь винил военного министра Поливанова – человека, которому он долгое время не доверял и которого сместил с поста 15 (28) марта [Лемке 2003, 2: 381-386]. В целом за время сражения русские потеряли 100 000 человек, в том числе 12 000 человек, пострадавших от обморожений. Немцы потеряли 20 000 человек и несколько квадратных километров территории, которую потом отвоевали в ходе апрельского наступления [Stone 1999 (1975): 231]. Норман Стоун писал:

Сражение за озеро Нарочь стало, хотя и может показаться иначе, одной из решающих битв Первой мировой войны, которая обрекла большую часть русской армии на пассивность. Генералы полагали, что если 350 000 человек и тысяча орудий с грудами снарядов потерпели поражение, то задача невыполнима – если только не будет чрезвычайного количества снарядов [Stone 1999 (1975): 231].

Поскольку немцы теперь обратили внимание на запад, а русское командование было парализовано, существенных подвижек на немецком фронте не происходило более года. Как мы увидим, при Нарочи зимняя горячка Эверта обернулась весенним бездействием. Кроме того, это оказало глубокое влияние на Алексеева, который писал в письме жене от 21 марта (3 апреля) 1916 года:

Снова пришлось пережить тяжелое время и новый период несбывшихся ожиданий. Много было сделано в смысле подготовки: собраны большие силы, достаточные материальные средства при той бедности, из которой мы все еще не можем выбраться. И все это разбилось не о стойкость и искусство врага, а об наше невежество, неумение и большое легкомыслие, проявленное и большими, и малыми. Войска дали порыв, храбрость, начальники заплатили за это неспособностью использовать качество войск. В результате мы не сделали того, что должны были выполнить, на что имели право рассчитывать. Потери, конечно, неизбежны, но хорошо, когда потери эти окупаются. Потери напрасные подрывают веру. Подрывают они веру и у меня в возможность при таком невежестве вести успешно дело, ведь с этим бороться трудно. Не хотят учиться ни своим, ни чужим опытом, невзирая на его обилие и поучительность. Тяжело, обидно, и как-то безнадежно [Алексеева-Борель 2000: 421].

К концу марта солдаты и высшее командование утратили веру в возможности своих полевых офицеров, по крайней мере во 2-й армии.

Нельзя сказать, что русские военные бездействовали начиная с 1916 года. Напротив, тот год принес России одни из самых значительных успехов в войне. Кампании против Османской империи в Закавказье шли все лето 1915 года, а линия фронта проходила через самое сердце Армении и район озера Ван. В то же время Ближний Восток начал превращаться в крупный театр военных действий. В конце 1914 года Британия начала свою кампанию в Месопотамии и в декабре взяла Басру. Британцы неторопливо укрепляли эту позицию, пока неудачная атака турок в апреле 1915 года не убедила их в возможности продвинуться дальше, вероятно, даже до Багдада, и колонна под командованием генерала Чарльза Таунсенда отправилась маршем на север. Атака британцев на Галлиполи, также начавшаяся в апреле, продлилась большую часть года. Давление на турецкие фланги беспокоило и руководство Османской империи, и их союзников. Взглянув на свою восточную границу, они видели землю Персии, частично оккупированную врагами. Британцы и русские поделили Персию на сферы влияния в 1907 году и потом продолжали осторожно наблюдать за действиями друг друга, заявляя жалобы, если вооруженные силы использовались для влияния на персидскую политику или когда затевались крупные коммерческие предприятия [Greaves 1968:69-91; Игнатьев 1997:31]. Великобритания и Россия в этом регионе были соперниками, а не друзьями.

Однако в 1915 году и Германия, и Османская империя все больше увязали в персидских делах. Во второй половине года руководители Германии отчаянно пытались заставить Персию официально присоединиться к Центральным державам и пообещать атаковать Британию и Россию не только на территории Персии, но и вне ее границ – в Афганистане, Бухаре и Хиве. В обмен Германия обещала деньги и оружие. Когда этот маневр не удался, агенты немецких спецслужб под руководством графа Георга фон Каница и Вильгельма Васмуса «использовали все возможные средства, чтобы повлиять на правительство, парламент и прессу этой не знающей согласия страны» [Fischer 1967: 127]. Это заставило Британию и Россию искать помощи друг у друга в сфере персидской политики. В начале 1915 года Британия обратилась к России с просьбой оказать военную помощь в Персии, чтобы предотвратить возможный удар Германии и Османской империи по Британской Индии на востоке [Мс-Meekin 2011: 180-181]. Российское Министерство иностранных дел поддержало эту позицию и запросило о посылке войск Кавказского театра военных действий. И генерал Юденич, и кавказский наместник граф Воронцов-Дашков отвергли эту идею, предположив, что со стороны немцев это был отвлекающий маневр с целью оттянуть ценные силы и ресурсы Антанты с других фронтов. Но в октябре возобновившееся давление со стороны британцев и возросшее беспокойство по поводу действий Каница заставили нового наместника Кавказа великого князя Николая Николаевича поддержать отправку экспедиционных сил в регион, чтобы противодействовать активности немцев и возродить доверие к российской мощи [Масловский 1933: 216].

Корпус, командующим которым был генерал Баратов, формировался постепенно, сначала в Баку, а потом, в ноябре, в российской зоне в Казвине, всего в 150 километрах от Тегерана. Люди Баратова ушли оттуда, быстро победив персидских жандармов и нерегулярные части по пути к Хамадану и Кому, которые захватили в декабре 1915 года (см. карту 7). Германские советники бежали в направлении турецкой границы в город Керманшах. Основные цели экспедиции были быстро достигнуты.

Однако в 1916 году ситуация осложнилась. Экспедиция Таунсенда попала в крупные неприятности. Блокированный новой 6-й армией османов, Таунсенд в декабре 1916 года отступил к Кут-аль-Амару, где турки быстро окружили его войска. Когда к апрелю 1916 года британцам стало ясно, что освободить его они не смогут, они обратились с просьбой послать силы Баратова в Месопотамию, чтобы как минимум вызволить людей из осады. И снова Юденич разумно указал на непосредственную возможность организовать успешный поход, который вовремя спасет Таунсенда. И снова великий князь отказал. Выдвинувшись из Керманшаха, русские войска столкнулись с турецкими силами, направленными их остановить. Русские выиграли первый бой в Керинде, но очень скоро поняли, что опоздали, поскольку Таунсенд сдался 13 (26) апреля. Отсутствие питьевой воды вызвало вспышку дизентерии, потом холеры. Лошади умирали от голода. Жара тоже стала причиной множества смертей – 1,2 % людей Баратова погибли от солнечного удара [Мелкумян 1975: 129].

Карта 7. Линии фронта на Ближнем Востоке. 1916 год

В летние месяцы солдаты начали умирать от малярии; было необходимо заменить по меньшей мере двух командиров[225]. К августу у Баратова в корпусе осталось всего семь тысяч человек против усиленного пополнениями 25-тысячного контингента османов. Пришлось оставить все занятые позиции и отступить обратно в Казвин. Там Баратов, сосредоточив свои войска, напомнил им о героизме и страданиях последних десяти месяцев и призвал не забывать, что «враг хочет уничтожить в глазах всего мира великодержавное достоинство нашей Великой Матери России, изгнав нас из пределов Персии. Но этому не бывать!»[226]Этого и не случилось. Русские и турки оставались в Персии в патовой позиции весь остаток года. Неважно, что Баратов провозглашал в пылу момента, но исход Великой войны решался не в Казвине или Куте. По мере того как фронты расширялись, война сводилась к вопросу того, какая сторона первой даст слабину.

Достижения русских войск в Анатолии были более долговременными, но опять-таки они практически не изменили общую стратегическую ситуацию. В конце 1915 года, когда войска Антанты эвакуировали Галлиполи, турецкое командование начало строить планы посылки высвободившихся сил на Кавказ для новой атаки на русские позиции. Прознав об этом, Юденич начал готовиться к битве. В конце декабря он ездил в Тифлис (Тбилиси), чтобы представить план наступления непосредственно великому князю и Янушкевичу [Масловский 1933: 232, 243]. 28 декабря 1915 года (10 января 1916 года) Юденич начал действовать.

После нескольких дней боев с переменным успехом русские начали одерживать победу. Русские войска разбили 3-ю армию османов, нанеся серьезные потери в людях, взяв тысячи пленных и заняв город Кёпрюкёй, всего в 50 километрах от крепости Эрзерум, охранявшей весь регион Восточной Анатолии. Юденич хотел развить преимущество русских войск и атаковать крепость, но когда он затребовал больше снарядов, великий князь заупрямился. Боясь, что неудачная атака после одной из редких боевых побед обернется проблемами с общественностью, и зная о продолжающейся нехватке боеприпасов, Николай Николаевич решил проявить осмотрительность. Но по мере того как продолжались допросы турецких военнопленных, Юденич все сильнее убеждался, что силы противника полностью дезорганизованы и деморализованы. Он позвонил Николаю Николаевичу и попросил изменить решение. В ходе длительной беседы ему это удалось, однако великий князь настаивал, чтобы Юденич «взял на себя полную ответственность в случае неудачи». Не испугавшись, Юденич согласился [Масловский 1933: 249-260]. 2 (15) февраля

1916 года Юденич успешно атаковал крепость и взял ее «как игрушку» при относительно малых потерях [Лемке 2003, 2: 239]. Российская пресса немедленно ухватилась за первые хорошие новости за многие месяцы, превратив бой в крупное событие общественной важности. Престиж Юденича в военных кругах вырос. Что касается общества в целом, то великий князь захватил себе львиную долю уважения, и этот факт не ускользнул от внимания подозрительного императора [Лемке 2003, 2: 320]. Два месяца спустя войска Юденича двинулись на север к порту Трапезунд, который и заняли при помощи действовавшего все более активно и напористо Российского Черноморского флота 5(18) апреля 1916 года. Теперь все важные с военной точки зрения пункты Восточной Анатолии находились в руках русских. Но, как и в Персии, никаких решительных преимуществ получить не удалось. Русские доказали, что способны победить османские армии, и, разумеется, у них имелся потенциал для причинения дальнейшего ущерба противнику, но османы не вышли из войны, и война продолжилась.

Сражения также продолжились и на европейских фронтах России, отчасти потому, что Россия сохраняла преданность союзникам. Мартовская операция у озера Нарочь не смогла оттянуть значительные силы немцев прочь от Вердена. На апрельском военном совете в Ставке предполагалось решать вопрос о форме участия России в совместной кампании против Германии. На бумаге решение казалось ясным. Задача состояла в том, чтобы растянуть немецкие силы на два фронта до точки разрыва, а места наибольшего превосходства в живой силе, оружии и боеприпасах находились на российских Северном и Западном фронтах как раз напротив этих немецких позиций. К несчастью, командующие этими армиями по-прежнему страдали от позорного провала у Нарочи. Действительно, они все еще отражали контрнаступления немцев в районе, где был восстановлен статус-кво. Но вместо того, чтобы ответить решительным отказом, генерал Куропаткин, командующий Северным фронтом, и командующий Западным фронтом генерал Эверт решили затребовать невероятное количество людей и снарядов, прежде чем переходить к активным действиям.

Однако, ко всеобщему удивлению, новоназначенный командующий Юго-Западным фронтом генерал Брусилов выразил желание и готовность начать наступление. Даже когда генерал Алексеев сказал ему, что тот не получит ни крупных пополнений, ни гор боеприпасов, Брусилов остался тверд. Армии его фронта, утверждал он, будут готовы к весенней кампании. Для подобного оптимизма у Брусилова имелась причина. До нынешнего назначения он командовал 8-й армией, одним из немногих по-настоящему эффективных русских соединений. В 1914 году, когда 1-я и 2-я армии были в пух и прах разбиты в Восточной Пруссии, 8-я армия Брусилова успешно захватывала крупные территории в Галиции и Буковине. Его солдаты были среди тех, кто спустился с карпатских гор в 1915, чтобы вторгнуться в Венгрию, а потом отступал, когда после разгрома 3-й армии у Горлице их обошли с флангов. 8-я армия достойно билась во время Великого отступления, хотя и ей в нескольких случаях приходилось отступать. В целом, хотя войска Брусилова не всегда одерживали победу, счет их побед был намного внушительнее, чем у кого-либо еще в России.

Эти успехи объяснялись не только причудами фортуны. По всем свидетельствам, Брусилов был хорошим руководителем. В целом, его люди более профессионально взаимодействовали с гражданскими, в результате он пользовался уважением и мирного населения, и руководителей общественных организаций [An-sky 2002: 285]. Но более всего он известен своей способностью умело руководить подчиненными ему офицерами. Он настоятельно требовал, чтобы офицеры хорошо знали своих людей и зоны, за которые те несли ответственность, поэтому моральный дух в войсках был высок [Лемке 2003, 2: 399-408]. Кроме того, обладая заслуженной репутацией командира, который требовал от своих подчиненных – и вознаграждал – знаний и умений, а не знатного происхождения, Брусилов привлек и продвинул множество молодых армейских офицеров, «скромных, хороших специалистов», которые составили костяк «новой российской армии» [Stone 1999:233]. При Брусилове эти люди усердно трудились «как одна семья» и достигали поставленных целей. Это ситуация очень отличалась от других войсковых формирований России [Лемке 2003, 2: 509].

И все же одних знаний и умений было недостаточно, чтобы разрешить фундаментальные дилеммы, с которыми столкнулись наступательные силы на Восточном фронте. Самая главная проблема русского командования была общей для всех военных, независимо от того, на чьей стороне они сражались. Дело в том, что методы обеспечения прорыва противоречили тем, которые требовались для развития последующего успеха [Stone 1999 (1975): 235]. Чтобы прорваться сквозь линии, оснащенные обширной системой глубоких траншей, которые были защищены тремя и более поясами колючей проволоки, отлично расположенными пулеметными гнездами и орудийными батареями, военные стратеги полагали необходимой длительную артподготовку. Согласно исследованиям штаба Брусилова, требовалось либо 400 тяжелых снарядов, либо 25 000 легких, чтобы проделать 50-метровую брешь всего в одном поясе колючей поволоки [Dowling 2008: 42]. Иными словами, нужно было полтора миллиона легких снарядов, чтобы очистить километровый сектор фронта с тремя поясами колючей поволоки, прежде чем нанести удар по живой силе и вооружению противника. Но обеспечить столь мощный обстрел было невозможно. Запасы амуниции русских войск существенно увеличились, но не до такого уровня, в любом случае «второстепенный» Юго-Западный фронт не мог получить крупных резервов и боеприпасов. Когда командующий 9-й армией генерал П. А. Лечицкий написал Брусилову, сколько ему нужно снарядов исходя из расчетов штаба Брусилова, то затребовал 7800 тяжелых бомб и 300 000 легких «гранат». Брусилов ответил, что «теоретически подсчеты снарядов верны, но на практике это не обсуждается». Такого количества снарядов просто не было, и даже если бы они имелись, орудия не смогли бы столько отстрелять. Таким образом, армиям приходилось строить планы исходя из имеющегося количества. «Другого пути нет»[227].

Помимо этого, даже если бы снарядов и орудий было в достатке, такая бомбардировка указала бы даже самым недалеким командирам противника точное место готовящейся атаки и дала возможность увести войска на безопасную линию окопов, а также подготовить резервы для контратаки после окончания первой стадии сражения. В самом деле, учитывая превосходство немцев в воздухе и общую эффективность их разведки, немецкие и австрийские командиры часто могли сказать, откуда будут атаковать русские, еще до начала боя.

Подобные атаки не всегда были тщетны, и русские командиры отлично это знали. Весной и летом 1915 года русские войска были разгромлены при помощи как раз такого плана, и он сработал потому, что их укрепления были плохого качества, не хватало снарядов, чтобы обеспечить ответный огонь по вражеской артиллерии или нанести серьезный урон наступающим силам противника, а еще потому, что русские неумело использовали свои резервы. Сражения у Стрыпы и озера Нарочь показали генералитету, что немцы и австрийцы не так уязвимы, как русские в прошлом году, поэтому большинство генералов полагало, что только колоссальное превосходство в снарядах, выпущенных по небольшому участку фронта с четко определенной стратегической целью, может принести возможный успех.

Однако Брусилов понимал, что тактика, впервые примененная французами в прошлом сентябре, дает определенную надежду. Для так называемых атак Жоффра в Шампани требовалось придвинуть окопы как можно ближе к линии вражеского фронта и использовать краткую артподготовку, чтобы прикрыть наступление пехоты. Эти атаки достигали ограниченных целей, однако Брусилов и его штаб видели возможности для более широкого их использования. Если бы можно было немедленно нанести удар по всей линии фронта, появилась бы возможность, по крайней мере, нанести урон вражеским резервам. Кроме того, было понятно, что линия фронта не обладает одинаковой прочностью на всех участках. Сложнее было осознать, что слабые места фронта даже в теории нельзя указать «на карте в штабе». Вместо этого, как указывал Брусилов своим командирам, планы нужно строить «на месте атаки, вместе с пехотой и артиллерией, которым предстоит его выполнять»[228]. То есть успешные командиры должны были доверить офицерам, находившимся ближе всего к месту сражения, принимать ключевые тактические решения. Будучи свидетелем того, как немцы добивались успеха с помощью децентрализованных ударных подразделений, Брусилов принял на вооружение метод противника [Feldman 1968: 536].

Этот новый подход был заслугой не одного Брусилова. Ставка, планируя летнюю кампанию, также решила не раскрывать целей операции. Алексеев дал русским войскам задание разрушить оборону противника и нанести ему урон, однако не указал средства проведения операции [Ростунов 1976:292]. Когда Лечицкий пожаловался, что приказы Брусилова не имеют конкретной цели и, следовательно, не способны обеспечить стратегический успех, Брусилов ответил: «Заранее предрешать, будет ли удар серьезным или нет, – нежелательно. Лишь бы удар был правильно подготовлен, правильно нанесен… Не всегда численное превосходство решает дело, умение и счастье – элементы серьезные»[229].

План Брусилова не опирался на слепую удачу. Просто Брусилов признавал, что удача в определенный момент может сыграть свою роль. Было не менее важно, чтобы «удар был правильно подготовлен». Весь апрель и май Брусилов усердно работал над подготовкой своих войск к наступлению и даже строил модели австрийских позиций, чтобы использовать их для учений за линией фронта [Dowling 2008: 44-45]. В мае, когда атака автрийцев на Итальянском фронте заставила итальянских дипломатов отчаянно просить партнеров по коалиции ослабить давление на их силы, приготовления ускорились. Российское руководство, включая царя, с пониманием отнеслось к этой просьбе и решило возможно скорее усилить военную активность на Юго-Западном фронте. Брусилов был к этому готов. Несколькими неделями ранее он дал право выбирать подходящие участки для атаки офицерам на местах, а сам начал активно объезжать позиции, оценивая выбор и подготовку. Офицеры приказали во многих местах передвинуть окопы на 100 метров от австрийских позиций и выстроили блиндажи для резервов у линии фронта. Штаб Брусилова рассчитывал на эффект неожиданности и в то же время понимал, как трудно полностью контролировать информацию в условиях войны. Поэтому, с одной стороны, секретность была доведена до такой степени, что Брусилов скрыл планируемую дату атаки от императрицы даже после ее прямого вопроса во время поездки царской семьи в Одессу [Lincoln 1986: 247]. С другой стороны, штаб Брусилова пытался бороться с неизбежными утечками сведений, создавая такой поток информации и дезинформации, чтобы враг застыл в нерешительности [Dowling 2008: 44-46]. Неясно, что больше подействовало на противника – дезинформация или халатность. Австро-венгерские офицеры располагали «обширными сведениями о сосредоточении войск противника и лихорадочном строительстве инженерных сооружений», а дезертиры сообщили им точное время нападения, но серьезных контрмер принято не было. Командование австрийцев чувствовало себя в безопасности на своих серьезно укрепленных передовых позициях [Schindler 2003: 40-41].

Молодой двадцатилетний офицер Дмитрий Никитин (будущий архимандрит Иов) участвовал в приготовлениях 8-й армии возле украинского городка Олыка, в 30 километрах к востоку от Луцка. В Олыке находился великолепный замок Радзивиллов, ставший удобной мишенью немецкой артиллерии в недели перед наступлением. Но жители городка все равно в основном остались на месте, бросаясь в погреба во время артобстрелов. Никитин жил у еврейского семейства, во время относительного затишья учил одиннадцатилетнюю хозяйскую девочку играть на балалайке. Но после Пасхи ход событий ускорился. Никитин и другие рыли окопы все ближе к вражеским линиям, строили брустверы для защиты от ружейного огня и копали ходы сообщения для поддержки новых передовых линий. Как офицер разведки, Никитин вскоре получил приказ добыть сведения об окопах австрийцев и вместе с ротным командиром передовых позиций работал над его выполнением:

Пространство между окопами было покрыто высокой травой. Стоял май, яркое солнце. Солдаты сплели нам шапочки из травы и цветов, и на следующий день, шепотом переговариваясь, мы подползли к проволочным заграждениям, рассмотрели, что нам нужно, и вернулись благополучно в окопы. Я получил задание уничтожить пулеметные гнезда, выходившие в проволочные заграждения, и сделать в них два прохода по 10 саженей[230].

Когда день-два спустя атака началась, он выполнил задание, использовав примерно две тысячи легких артиллерийских гранат. Пример Никитина прекрасно продемонстрировал, как Брусилов применил делегирование полномочий на нижние уровни ответственности людям, выполнявшим поставленные задачи. Опыт Никитина также подчеркнул важность точного определения первичных тактических целей. Такая точность ранее не отмечалась при большинстве наступательных операций русских войск.

Серьезность задач и внимание к деталям, проявленные подчиненными Брусилова, не были свойственны австрийским войскам по другую сторону фронта, и этот фактор сыграл свою очевидную роль в успехе Брусилова. Провал прежних наступлений русских и выстроенные австрийцами обширные укрепления не только вселили в командование Габсбургов уверенность, достаточную, чтобы перенаправить подразделения для поддержки наступления в Италии, но и чувство безопасности, достаточное, чтобы выстроить полупостоянные конструкции за линией фронта и расслабиться. Командиры были убеждены, что им в ближайшем времени не придется трогаться с места. Действительно, всего за два дня до начала наступления полковник Штольцман, начальник штаба генерала Линзингена (командующего силами, противостоящими 8-й Русской армии), полностью отвергал возможность успеха близившегося наступления русских, рассуждая об отсутствии преобладающего численного превосходства, «тупой» тактике, которую обычно применял противник, и «прочных позициях», занятых его собственными людьми. Даже «удача новичка» не смогла бы обеспечить русским и шанса на успех [Dowling 2008: 57]. В другом рапорте саркастически отмечалось, что русские резервисты были не более чем «маменькины сынки-слабаки, которые немедленно начинают плакать, если на них поднажать» [Dowling 2008: 51].

Начало наступления откладывалось несколько раз, пока Брусилов пытался скоординировать действия неуступчивых фронтовых командиров на севере, однако в конце концов он потерял терпение и настоял, чтобы Алексеев дал разрешение атаковать. Алексеев, как и все прочие, полагал, что Брусилов ошибочно отверг идею крупного сосредоточения войск, и поэтому сделал все возможное, чтобы лестью и мольбами упросить Брусилова изменить план. Потерпев неудачу, Алексеев в конце концов дал разрешение на атаку, но только после того, как Брусилов пообещать направить удар на Ковель, чтобы соединиться с войсками Эверта [Brusilov 1971 (1930): 238]. В час ночи 22 мая (4 июня) Брусилов отдал приказ о начале наступления, поставив первой задачей определить точное местонахождение войск противника, а второй – взять Ковель. «Пришло время побить бесчестного врага, – заявил он. – Все армии нашего фронта атакуют одновременно. Я верю, что наши железные армии одержат победу» (Цит. по: [Dowling 2008: 62]).

Подразделение Никитина немедленно вступило в бой.

Утро атаки, окопы полны солдат, лица серьезные, знаю, что все одели чистые рубахи. После короткой артиллерийской подготовки момент тишины, приказ, все крестятся и выскакивают из окопов. Сразу со стороны неприятеля начался ураганный огонь. Моя телефонная связь была прервана. Наши цепи под сильным обстрелом залегли перед проволочными заграждениями. Я остался в окопах, от частых взрывов земля насыпалась мне в карманы, за ворот, в уши.

Стрельба стала затихать. Одну траншею, в которой залегло 11-12 солдат, неприятель стал поливать из огнемета, но не мог достать. (На следующий день, после вторичной атаки, этих солдат выручили и отправили в тыл на отдых, нервы не выдержали.) К вечеру я вернулся на батарею. В окопах тоже были убитые.

После того как его люди прорвали проволочные ограждения и заняли первую линию окопов, австрийцы усилили пулеметный огонь, однако в этот раз, в отличие от Нарочи, русские удержали позиции (хотя кое-кого пришлось после этого отправить в тыл лечить нервное расстройство). К вечеру Никитин увидел, чего они добились и какой ценой. «Запомнился один солдат, лет 30-ти, засыпанный по грудь землей. Лицо спокойное, правая рука с обручальным кольцом лежит на груди. Кто-то плакать будет по тебе в далекой деревне»11.

Почти сразу же стало ясно, что атаки результативны. На южном участке фронта русские армии использовали отравляющий газ во время атаки на закаленные в боях силы 7-й армии австрийцев под командованием генерала Пфланцера-Балтина. Через день после яростных боев 7-я армия Щербачева осуществила то же на севере. 25 мая (7 июня) 2-й кавалерийский корпус на рейде захватил в плен семь тысяч человек в Ясловице, оттеснив австрийцев в тыл [Dowling 2008: 69-73]. Противоречивые приказы отправили австрийских солдат сразу в двух направлениях, и в результате те в смятении остановились. К середине месяца силы Габсбургов «были практически рассеяны». В одной операции 4(17) июня русские захватили предмостный плацдарм австрийцев и взяли полторы тысячи пленных, причем их потери составили всего одного раненого [Stone 1999 (1975): 253].

Основное наступление 8-й армии на Луцк оказалось столь же успешным. Через неделю после начала обстрела одна эта армия взяла в плен около 76 000 человек [Stone 1999 (1975): 254]. Неко– [231] торые из них были захвачены в составе больших групп. Другие, по воспоминаниям Иова, просто сдавались поодиночке.

Перед нами отступала такая же группа австрийцев. Расстояние между нами сблизилось шагов на 25-30. Ни мы, ни они не стреляли. Иногда, вдруг какой-то австриец поворачивался к нам лицом и подняв руки бежал к нам. Я делал ему знак рукой идти в тыл[232].

Всего австрийцы лишились трети своих людей, которые попали в плен за первую неделю наступления. Если прибавить убитых и раненых, то урон достигал свыше половины личного состава. «Удар по моральному духу австрийцев, – пишет Стоун, – был сокрушителен; с того момента австрийские войска в сражении не оставляло неизбывное чувство ущербности, а утрата позиций, всегда считавшихся неуязвимыми, привела к глубокой потере веры в своих командиров и укрепления любого рода» [Stone 1999 (1975): 254].

После первой успешной недели русские взяли паузу. Частично это объяснялось необходимостью отдохнуть после яростных атак. Во многих частях не хватало амуниции. У людей Брусилова практически кончились патроны для ружей и пулеметов[233]. «Поле красное от мака, везде лежали убитые и раненые. Раненые просили помощи, воды. Это было тяжело. Я не мог останавливаться, получив задание; говорил, что за ними скоро приедут, но далеко не был в этом уверен»[234]. Потери русских были велики. Только 8-я армия лишилась 35 000 человек [Stone 1999 (1975): 255]. Помимо этого, решение не выбирать цели в глубоком тылу противника означало, что теперь штабу Брусилова приходилось определять новые цели на ходу. Это неизбежно вызвало разногласия, и перерыв давал время, чтобы их разрешить. 8-я армия могла поступить одним из двух возможных способов. Либо можно было воспользоваться преимуществом одновременного прорыва на севере и юге, двигаясь прямо на запад, а затем соединиться с 9-й и 7-й армиями на юге и целиком окружить австрийцев. Либо придерживаться изначального плана, на котором настаивал Алексеев, и двинуться на север к железнодорожному узлу Ковель, чтобы взять этот стратегически важный пункт и соединиться с силами Эверта на Западном фронте к северу от них. Первый план был сопряжен с более высоким риском, но сулил и большую выгоду, возможно, даже достижение заветной цели – полностью вывести из войны Австро-Венгерскую империю. Заменивший Брусилова на посту командующего 8-й армией генерал А. М. Каледин возражал против столь рискованного шага. Он указал, что неспособность Эверта перейти в атаку означала одновременно и то, что немцы посылают подкрепления на этот фронт, и то, что даже удачный марш на запад обнажит фланг Эверта для удара немецких войск на северном участке. Задержки Эверта с наступлением также ослабляли возможность успешного достижения более ограниченной цели – взять Ковель. 30 мая (12 июня) Брусилов просил командующего 3-й армией генерала Леша, сражавшегося бок о бок с армией самого Брусилова большую часть войны, оторваться от Эверта:

Обращаюсь к вам с совершенно частной личной просьбой в качестве вашего старого боевого сослуживца: помощь вашей армии крайне энергичным наступлением, особенно 31-го корпуса, по обстановке чрезвычайно необходима, чтобы продвинуть правый фланг 8-й армии вперед. Убедительно, сердечно прошу быстрей и сильней выполнить эту задачу, без выполнения которой я связан и теряю плоды достигнутого успеха[235].

Леш не ответил. Два дня спустя Эверт решил еще раз отложить наступление. Брусилов в ярости воззвал к Алексееву и царю, прося аннулировать решение командующего фронтом. Он писал:

По натуре я скорее оптимист, чем пессимист, но не могу не признать, что положение более чем тяжелое. Войска никак не поймут – да им, конечно, и объяснять нельзя, – почему другие фронты молчат, а я уже получил два анонимных письма с предостережением, что ген.-адъют. Эверт якобы немец и изменник и что нас бросят для проигрыша войны. Не дай бог, чтобы такое убеждение укоренилось в войсках[236].

Пока русские командиры спорили, австрийцы и немцы 3(16) июня начали контрнаступление, которое ни к чему не привело. Однако русские упустили удачный момент [Dowling 2008: 92]. Наконец две недели спустя, 19 июня (2 июля), войска под командованием Эверта пришли в движение: он направил свою 4-ю армию под командованием генерала А. Ф. Рагозы к болотам к северу от Пинска для осуществления традиционной атаки на небольшом участке фронта. Но следующая неделя не принесла ничего, помимо ужасающего разгрома – русские потеряли 80 000 человек против 16 000 человек у немцев [Stone 1999 (1975): 260]. Теперь у Брусилова оставалась единственная цель – Ковель, который тоже лежал посреди глубоких топей. Весь остаток лета и осень русское командование действовало старыми методами, посылая людей погибать тысячами во время фронтальных атак на плохой местности. Некоторые, пробираясь по пояс в грязи, погибли от рук немецких летчиков. Британский военный обозреватель генерал Альфред Нокс скрежетал зубами, описывая это: «Русское командование по какой-то непонятной причине, похоже, всегда выбирает трясину, чтобы в ней потонуть» [Knox 1921,2:467].

Историкам легко винить Эверта (и даже более упрямого генерала Куропаткина на Северном фронте) в провале Брусиловского наступления. Современники же хранили горечь в сердцах всю оставшуюся жизнь. Полковник Сергеевский писал родственникам Алексеева почти через пятьдесят лет:

Демонстрация удалась сверх ожиданий и без резервов – вся австрийская армия почти уничтожена. А от главного удара мы отказались!!! Почему? Трусость Эверта и Куропаткина? Интриги против Алексеева? Действия тех, кто хотел революцию?[237]

Тем не менее, имелось немало весомых причин, по которым Эверт и Куропаткин могли подозрительно относиться к брусиловской тактике и стратегии. Методы Жоффра помогали добиться только локального успеха на западе. Что мог дать метод ограниченных достижений на обширном Восточном фронте даже при наиболее выгодном развитии событий? Ослабить давление противника в Италии, под Верденом и на Сомме? Стоило ли это гибели десятков тысяч людей, больше похожей на жертвоприношение? Многие комментаторы подвергали суровой критике генералов Западного фронта за их повторяющиеся, тщетные и кровопролитные атаки. Но после Нарочской операции Эверт и Куропаткин, по сути, придерживались одинаково пессимистичной позиции. Если вероятность одержать решающую военную победу на Восточном фронте была невелика, осторожность выглядела логичной. Брусилов полагал, что умышленная медлительность Эверта лишила Россию наилучшей возможности выбить из войны одного из ее противников. Но, возможно, он ошибался. Прорыв в глубокий тыл доведенных до отчаяния немцев и австрийцев, части которых сражались бок о бок, вряд ли гарантировал успех. И, возможно, осуждения заслуживает не медлительность Эверта, а его согласие в конечном счете на провальные атаки в июле. В итоге Россия везде получила худший результат – никаких шансов на скоординированный сокрушительный удар по австрийцам и затягивание бессмысленного уничтожения людей Рагозы на месте, которое русские офицеры прозвали «Ковельским котлом».

Генерал Алексеев вынес иной урок из захлебнувшегося наступления. Русские войска проигрывали сражения, писал он царю, потому что у них не было нужного снаряжения. По его мнению, все фронты испытывали серьезную нехватку снарядов и патронов. Но объяснение, как мы видели, было слишком простым. Поставки росли, и Россия теперь регулярно обладала материальным превосходством во время боя. Алексеев был убежден, что только громадное преимущество может обеспечить успех, а чтобы его добиться, утверждал он, необходим интенсивный процесс повторной мобилизации внутреннего фронта. Никакая другая сфера государственной и общественной жизни так не страдала, как организация транспортного сообщения, и в результате фабрики по производству боеприпасов испытывали нехватку топлива и металла. «Преступная пропаганда» отравляла умы промышленных рабочих, и забастовочное движение ширилось с каждым днем. Иностранные предприятия тоже не справлялись с графиками поставок. В результате Россия была вынуждена полагаться исключительно на собственные ресурсы. Существовавшая система общественной и экономической мобилизации не работала. Таким образом, писал Алексеев, было необходимо «сосредоточить власть (на фронте и в тылу) у одного лица, которое можно назвать Верховным министром государственной обороны». Он будет направлять деятельность всех гражданских министерств и государственных и общественных организаций независимо от того, находятся они на театре военных действий или нет. Он будет подчиняться непосредственно императору. Алексеев просил императора согласиться с его планом, написав последние строчки своей докладной записки заглавными буквами. Единственным комментарием Николая II была карандашная пометка на полях, где он поправлял сделанное Алексеевым описание желаемых отсрочек для рабочих[238]. Совет министров склонился к идее военного правления, и предложение Алексеева ушло в никуда [Florinsky 1931:93]. Тем не менее теперь было ясно, что прогрессивные проекты переустройства общества и мобилизации можно совместить с политической потребностью в диктатуре. Как бы то ни было, таков был конкретный исход наступлений в 1916 году.

Сам Брусилов сомневался, что многого добился своего инициативой, и с горечью писал в своих мемуарах о том, что «стратегических результатов операция не дала» [Брусилов 1929: 191]. В этом случае Брусилов был, возможно, слишком строг по отношению к себе. Русские войска сумели снова войти в Галицию, на этот раз отрезвленные теми ошибками, которые совершили при оккупации в прошлом году. Теперь они мягче правили регионом, и нетрудно вообразить себе послевоенный сценарий, по которому он был бы аннексирован империей Романовых [Бахтурина 2000:216; von Hagen 2007: 72]. Кроме того, подрыв военной мощи Австрии и демонстрация русскими высокого боевого духа имели и другие стратегические последствия, среди которых можно назвать долгожданное вхождение Румынии в войну на стороне Антанты. В итоге Румынская кампания оказалась совершенно контрпродуктивной, потребовав от России поддержки в виде участия в катастрофически провальной военной кампании. Но решение Румынии наконец-то принять чью-то сторону само по себе указывало на значимость наступления в глазах современников. В этом Брусиловский прорыв походил на победы России над османами в Персии и впоследствии в особенности в Анатолии. Год был в целом успешным в военном отношении, но Брусилов оказался прав в том, что никаких стратегических достижений он не принес. Все Центральные державы остались в войне, их армии – на полях сражений. Возможно, еще одно наступление, еще одно сражение, захват еще одной железнодорожной станции могли бы покачнуть равновесие. Именно этот мираж генералы преследовали на протяжении всей войны. Но, возможно, это был тот случай, когда победу приносила не сила оружия, а силы общества в военное время. Если так, то русским силам угрожало поражение, поскольку общественные организации и политические системы трещали и содрогались под ужасающим давлением конфликта. Традиционное общество в России претерпевало фундаментальную трансформацию по мере того, как в атмосфере военного времени возникали новые группировки и политические интересы, влияя в равной степени на повседневную жизнь и политические судьбы.

Военнопленные

В то время, пока война затягивалась, а решающий момент на поле сражения так и не наступал, в России зарождалось новое общество. Основные характерные черты этого общества военного времени и многие составляющие его ключевые социальные группы сформировались в зоне военных действий, подстроились под нужды военного времени, а затем стали частью единого имперского общества. Мы уже имели случай поговорить о двух из этих групп – солдатах и переселенцах. Однако целый перечень таких групп ожидает дальнейшего изучения: военные священники, сотрудники благотворительных организаций, женщины-работницы на военных производствах. И это лишь некоторые из них. В этой и следующей главе я буду говорить о трех из этих новых социальных групп: это военнопленные, лица, несшие трудовую повинность, и военные медики. Я уделяю им особое внимание не только из-за их практической и символической значимости для общества военного времени, но и потому, что они тесно связаны с двумя «социальными» проблемами – нехваткой рабочей силы и эпидемиями, – которые помогли изменить масштаб государственного вмешательства и повторной мобилизации общества в ходе войны. В 1916 году внимание современников в сфере политики было приковано к Григорию Распутину, скандально известному советнику императрицы, и хаотической череде министерских перестановок в Петрограде, которые он спровоцировал. Однако расцвет технократической социальной политики в меняющемся обществе оказался трансформацией более важной и продолжительной. И снова мы видим, что разрушение государства и расщепление общества породили не только невзгоды, но и простор для значительного творческого обновления.

В ходе войны 3 343 900 русских солдат попали в плен. Как и все большие числа, это число лишь с трудом поддается полному осмыслению. Это 22 % от всех мужчин, служивших в войсках во время войны. В плен было взято вдвое больше человек, чем числилось в армии накануне войны, и почти столько же человек было мобилизовано в 1914 году. В ответ русские войска взяли в плен почти два миллиона солдат Центральных держав, по большей части из армий Австро-Венгрии[239]. Подобная цифра была беспрецедентна, и военнопленные будут играть очень важную роль в послевоенной политике и общественной жизни стран Восточной Европы. Военнопленные были критически важны для восприятия и практики войны, даже не будучи лишенными свободы. Содержание в плену было, согласно заглавию наиболее полного недавнего исследования проблемы русских пленных, «другим военным опытом» [Нагорная 2010]. Великие имперские державы с волнением наблюдали за поведением друг друга и договаривались о соответственном отношении и использовании военнопленных: это был воспринимаемый на сознательном и подсознательном уровне взаимный и параллельный опыт, разворачивающая на глазах сравнительная история [Jones 2008: 27]. Как и в вопросе медицинской помощи, общественные организации стали играть здесь значительную политическую роль. Работники этих организаций хорошо понимали значение взаимного опыта и настаивали на том, чтобы каждая из сторон помогала собственным солдатам, лучше относясь к иностранным военнопленным, – правда, без особого успеха[240].

Солдаты во время войны попадали в разряд пленных разными способами. Крупные, маневренные бои на окружение, которых удавалось избегать бойцам Западного фронта после битвы на Марне в 1914 году, были в порядке вещей на Востоке. Много людей 2-й армии Самсонова попали в окружение и были отправлены в тыл, как и жертвы боев у Мазурских озер в начале 1915 года, а также отставшие и прикрывавшие подразделения во время Великого отступления. Со своей стороны, в кампаниях 1914 и 1916 годов русские захватили множество австрийских пленных. Ежедневные рапорты об этих сражениях содержат постоянные упоминания о пленении восьми или десяти тысяч человек. Через какое-то время эти цифры начали расти. Однако в небольших столкновениях также появлялись пленные. Разведывательные вылазки кончались плохо, и порой после быстрого захвата окопа противник уводил с собой несколько человек. Если можно верить относительно небольшому количеству свидетельств военнопленных, это происходило, когда жертва не могла двигаться из-за ранений, находилась без сознания или же осталась без патронов. Как отмечал Питер Гатрелл, намерением военнопленных было «подать рассказ о своем пленении так, чтобы он помог бы им сохранить достоинство и приглушить чувство стыда» [Gatrell 2005: 562-563]. А. А. Успенский, оставивший очень ценное свидетельство о своем пребывании в лагере для военнопленных, вспоминал, что, хотя их часть была полностью окружена во время зимних боев в Мазурии, они продолжали сражаться, и его самого взяли в плен только после того, как он был ранен в голову, и все произошло так быстро, что он даже не успел вытащить револьвер [Успенский 1932: 222].

Схожую историю рассказывал подполковник К. П. Лисынов. Он командовал артиллерийской бригадой, которая обороняла злосчастную крепость Новогеоргиевск летом 1915 года. Когда немцы атаковали, утверждал Лисынов, он и его люди держались стойко и отказались сдаваться. В разгар перестрелки, однако, его батарея попала под сильный удар. Он был тяжело ранен в левое бедро, получил заряд шрапнели в лицо, лишился левого глаза и практически ослеп на правый. Прежде чем его успели доставить в перевязочный пункт, рядом разорвался еще один снаряд, после чего он почти оглох на левое ухо и получил сотрясение мозга. Прапорщик, которому он передал командование, вскоре присоединился к нему на перевязочном пункте, будучи без сознания, а следующему командиру повезло еще меньше: он был сразу же убит. Ослепший, почти глухой, с раненой ногой, он лежал без всякого ухода в госпитале крепости, пока немцы не взяли город. Он был взят в плен в беспомощном состоянии на больничной койке[241].

Конечно, мы не должны верить, будто всех брали в плен в подобных чрезвычайных обстоятельствах. Сочтя свое положение безвыходным, люди часто сдавались задолго до того, как была выпущена последняя пуля, у них для этого была уважительная причина. Массовый расстрел сдавшихся в плен на поле боя практиковали обе стороны, и ничто так не подталкивало к подобному убийству, как отчаянная и яростная борьба загнанного в угол человека против своих захватчиков. Солдаты быстро осознали, как это происходит. В конце концов, одно из измерений параллельного опыта состояло в том, что плененные солдаты сами в прошлом брали противника в плен.

Кроме того, многие русских сдавались добровольно. Решение, что шансы выжить в лагере для военнопленных выше, чем в окопах, представляется оправданным для солдат, воюющих в ослабленной, дезинформированной, несущей огромные потери русской армии, особенно если учесть, что до них доходили слухи о том, как «хорошо живется» военнопленным в лагерях [Лемке 2003, 2: 275]. По крайней мере, кое-кто в царской армии предпочитал верить этим красочным россказням, а не пропагандистским историям о жестокостях, распространявшимся такими журналистами, как Алексей Ксюнин, который открыл один из своих отчетов рассказом об убийстве русских военнопленных медсестрами немецкого госпиталя [Ксюнин 1916, 3: 19]. Многие солдаты искали возможность выкинуть белый флаг и добровольно перейти к противнику. Масштаб этого явления в точности оценить невозможно, однако нам известно, что оно на протяжении всей войны привлекало внимание военного командования. Командиры давали указания, чтобы семьи лиц, подозреваемых в добровольной сдаче врагу, были лишены государственных пайков, а некоторые приказывали солдатам стрелять в своих товарищей, которые хотели сдаться [Sanborn 2003:108; Герасимов 1965:46-47]. Подобные подозрения существовали с самого начала войны. Генерал Самсонов говорил своим офицерам накануне сражения при Танненберге, что новости о пропавших без вести его беспокоят, потому что большинство, вероятно, сдалось врагу. «Попадать в плен позорно. Лишь тяжело раненный может найти оправдание. Разъяснить это во всех частях»[242]. (Несколько дней спустя Самсонов предпочел покончить с собой перед лицом неминуемого пленения. Но этот путь избирали немногие.) Этнические соображения также играли свою роль. После захвата Германией Польши фигурировали сообщения о росте дезертирства поляков и евреев (которые и сдавались врагу, и бежали в тыл), которые верили немецкой пропаганде, уверявшей, что они могут сдаться и потом просто разойтись по домам. Из-за этого не сработали планы перевести всех солдат еврейского и польского происхождения на Кавказский фронт [Лемке 2003, 2: 19].

В результате этой добровольной сдачи в плен на всех военнопленных легло пятно позора. И среди военных, и среди гражданских военнопленные считались не героями, а саботажниками [Нагорная 2010: 36-46]. Когда Лисынов, вернувшись из лагерей в 1916 году, начал ратовать за увеличение материальной помощи военнопленным, великая княгиня Мария Павловна сказала ему, что попыткам облегчить судьбу русских пленных за границей ставит препоны Генеральный штаб, который с подозрением относился к военнопленным и не желал, чтобы солдаты думали, будто в лагерях хорошо живется[243]. Это вызвало у Лисынова оправданный гнев. Он перечислил целый ряд неудачных операций – окружение Самсонова, потери в Августовских лесах, крепостях и Горлице.

Разве они виноваты, эти бойцы, которые прикрывали отступление, которым приказано было не отходить и держаться во что бы то ни стало? <…> Но ведь неудачной стратегии мы главным образом и обязаны ужасающему количеству пленных за эту войну[244].

Однако большинство тех, кто мог бы опровергнуть заявления Генштаба, находились далеко, за колючей проволокой, поэтому в публичном дискурсе преобладала позиция возмущенных генералов и политиков. В ряде случаев активисты из общественных организаций ратовали за новый подход к вопросу военнопленных, отмечая существенную разницу между условиями, в которых находились британские и французские военнопленные по сравнению с русскими, и напоминая правительству о важности морального духа семей военнопленных. Это был, говорили они, вопрос «чрезвычайной государственной важности», и не только по гуманитарным причинам, но и с позиции национального достоинства[245]. Посещая лагеря в составе инспекционных групп, русские сестры милосердия скоро осознали, что главное, что они могли дать пленным, это моральная поддержка.

Радость их при встрече сестры неописуема: «Ждали, как мать родную» – часто повторяемые слова. Привет с далекой родины, как светлый луч, проникает к этим несчастным, скованным беспросветной неволей[246].

Однако призывы тех, кто просил о поддержке военнопленным, оставались без внимания, а сами пленные – брошенными на произвол судьбы, испытывая горечь и унижение.

Можно сказать, что слово «унижение» определяло жизнь военнопленных. С самых первых дней пленения враг словесно унижал и оскорблял их по любым поводам[247]. Захватчики почитали покорность необходимостью, и те, кто старался в плену сохранять достоинство, ежедневно ощущали на себе бремя своего положения. Условия в лагерях сильно разнились. В первые месяцы войны Германия не была готова к такому количеству пленных, и люди зачастую спали под открытым небом и страдали от недостатка пищи и медицинской помощи. В лагерях свирепствовали холера и тиф, многие военнопленные умирали. Только весной 1915 года немцы создали нормальную систему лагерей, чтобы давать пленным кров и регулярно их кормить. Вскоре после этого они стали подгонять лагерную систему под экономические и политические нужды. С этого момента опыт лагерного существования все больше зависел от этнической принадлежности и выполняемой пленными работы [Нагорная 2010: 100].

Но сохранялись и общие черты. Пленные страдали если не от непосильных работ или унижения, то от скуки, голода и нервных проблем. Будучи во многом изолированы от мира, они томились по женскому обществу, как в сексуальном, так и в прочих смыслах. Им приходилось выносить длительные периоды однообразной рутины и еще более однообразного питания. Военные старались так планировать распорядок, чтобы можно было поспать перед едой, тогда время шло быстрее, а урчащие желудки не так напоминали о себе. А бодрствуя, люди ссорились друг с другом, завидуя британским и французским пленным, которые получали посылки из дома, а остальные были вынуждены обходиться без них. Медицинская помощь была плохой, потому что женщин за колючую поволоку не пропускали, а доктора-мужчины выказывали равнодушие, больше заботясь о том, чтобы не допустить распространения болезней среди местного населения, чем о благополучии пленных. Разумеется, остро стоял вопрос о психических болезнях. В таких обстоятельствах травмированные люди быстро впадали в депрессию, а необходимого лечения не было[248]. Все это касалось не только военнопленных – граждан Российской империи, но также и лиц, взятых в плен русской армией. Скука, голод, трудовая повинность, унижения и болезни были широко распространенными явлениями среди заключенных лагерей для военнопленных в России. Пленные обеих воюющих сторон пытались создавать свои сообщества, сохраняя свою культуру, даже создавать свои газеты и театры, и до известной меры успешно, однако лагерный опыт все же оказывал глубоко угнетающее воздействие[249].

Хотя судьбы пленных оставались во многом невидимыми для общественности, они стали ключевой политической темой во время войны. С самого начала воюющие стороны осознали, что находящиеся в плену имеют политический потенциал. Все имперские державы Восточной Европы были осведомлены о националистических движениях народов, не имевших государственности; действительно, как мы уже видели, линии фронта пересекали эти потенциальные национальные государства от Латвии до Армении. Таким образом, каждая держава стремилась раздувать сепаратизм на землях противника, сдерживая при этом ее собственные меньшинства. Задача была непростой. Коллаборационисты всех мастей поддерживали воюющие армии и оккупационные силы, однако правительства империй справедливо беспокоились, не достанется ли слишком больших прав полякам или украинцам в силу послевоенных осложнений. В этом смысле ситуация с военнопленными была несколько проще. Националисты могли заниматься пропагандой и агитацией, однако здесь хотя бы имелась некая иллюзия контроля. Они могли пользоваться весьма определенными преимуществами и вербовать национальные меньшинства, чтобы впоследствии гарантированно воздействовать на своих рекрутов в процессе их военной и идеологической подготовки. Неудивительно, что все воюющие державы прилагали усилия, чтобы изолировать потенциальных сторонников и обеспечивать им лучшие условия существования. Украинские националисты убеждали австрийские и немецкие власти позволить им создавать отдельные лагеря для украинцев в 1915 году [von Hagen 1998: 39]. Россия напрямую требовала того же для славян в Австро-Венгерской империи, Германия – для этнических немцев, поляков и украинцев [Kirimli 1998: 177-200; Fedyshyn 1971: 15; Нагорная 2010: 148].

Подобные попытки увенчались успехом лишь частично. Власти на самом деле создавали особые лагеря с улучшенными условиями, и набор в национальные легионы шел быстро, однако они не совершали ничего существенного на поле боя и оказали довольно мало влияния на внутреннюю политику у себя на родине [Вапас 1983: 120]. Российские наблюдатели с беспокойством отмечали, что когда пленные-славяне получали особые привилегии, то тут же начинали ими злоупотреблять. Военнопленные славянского происхождения ходили в город в театр или иные увеселительные места, вызывая возмущение у местных жителей, или же просто сбегали, пользуясь свободой[250]. Для таких объединений, как Чешский легион и Польский легион Пилсудского, настал звездный час после краха великих империй – они сражались в гражданских войнах Восточной Европы, помогая сформировать ядро националистических активистов. Частично провал националистической мобилизации среди военнопленных объяснялся природой Первой мировой войны как таковой, где легионы, насчитывающие несколько сот человек, не могли играть особой роли в битве, в которой участвовали сотни тысяч. Но отчасти подобные схемы не сработали еще и из-за принципиального конфликта между желанием сохранить или усилить контроль империи над окраинами и возникновением современных национальных государств вдоль границ [Нагорная 2010:152]. На местах это проявлялось по-разному. Для военнопленных требования, чтобы особые этнические группы, в которых они состояли, продолжали работать в трудовых бригадах и, стиснув зубы, улыбались в ответ на проявления снисходительности к их этническому происхождению, были несовместимы с созданием истинно «прогерманского» или «пророссийского» легиона или группировки политических активистов.

Военнопленные представляли собой проблему и с точки зрения международного законодательства. Согласно Первой Гаагской конвенции 1899 года военнопленные стали частью международной политики. Конвенцию подписали все воюющие стороны, и, в принципе, правила захвата и содержания в плену были прописаны заранее: солдат, сдавшихся в плен, нельзя убивать или совершать в отношении их насилие; с ними следует обращаться «человеколюбиво». Их можно водворить в города или крепости и требовать их проживания в этих пределах, но их нельзя «содержать в заключении», кроме как временно или в чрезвычайных обстоятельствах. От властей пленившей стороны требовалось содержать их (и платить офицерам такое же жалованье, как и своим), также они могли использовать труд военнопленных, но только если работы не были «слишком обременительными» и «не должны иметь никакого отношения к военным действиям»[251]. Как мы уже видели, никто из воюющих сторон не соблюдал этих ограничений, и в результате жалобы на жестокости и другие нарушения международного права оставались пустыми спекуляциями. Обвинения в том, что противная сторона расстреливала сдавшихся в плен, множились день ото дня, а газеты и комиссии по расследованию сообщали о проявлениях антигуманности и суровых условиях заключения в отношении множества пленных.

Самая заметная и чаще всего нарушаемая статья Гаагской конвенции касалась использования труда военнопленных. В 1915 году Германия отошла от первоначальной стратегии интернирования, приняв стратегию эксплуатации. 15 (28) января 1915 года Военное министерство выпустило инструкции касательно назначения военнопленных в трудовые команды, а к апрелю их стали массово использовать в шахтах и на других промышленных предприятиях. К осени из-за нехватки рабочей силы по всей Германии экономические стратеги начали применять труд военнопленных повсеместно, в больших и малых концернах, в городах и на полях [Lentsen 1998: 130-131]. С точки зрения правительства, экономические выгоды принудительного труда затмевали все прочие сложности вопроса военнопленных. В Австро-Венгрии «почти все» солдаты работали в трудовых бригадах с 6 утра и до заката[252]. Но через некоторое время их стали использовать не только в гражданской, но и в военной экономике, что прямо противоречило статье 6 Гаагской конвенции 1899 года. Они рыли окопы, чинили мосты и строили брустверы – это российские наблюдатели могли видеть (и видели) в свои бинокли[253]. Австро-Венгерская империя также использовала пленных на военных работах. Один инспектор отмечал, что почти все работы с физической инфраструктурой на Итальянском фронте выполняли русские военнопленные. Этих людей на целые месяцы забирали из лагерей, куда они возвращались только по причине пулевых ранений или болезней[254]. Военные работы были, по словам А. В. Романовой, «источником моральных страданий» и «худшим аспектом пребывания в плену». Обращение было хуже, солдаты понимали, что нарушают военную присягу, и зачастую им угрожала прямая опасность, когда командам приказывали натягивать колючую проволоку на Итальянском фронте[255].

Эти неприятные работы еще больше отягощались строгим контролем. Военнопленные работали по десять часов в день даже в обстоятельствах, когда частные компании, получившие их в наем, не требовали, чтобы они работали сутки напролет. Работодателей, любивших дешевый труд, предупреждали, что с ними разорвут контракты, если они будут слишком хорошо обращаться со своими рабочими [Нагорная 2010: 137]. Дисциплина была суровой: охранникам разрешали бить пленных и даже стрелять в тех, кто отказывался работать. Везде главенствовала мелкая тирания. В Австрии охранники применяли в качестве наказания «подвешивание» за каждые мелкие нарушения дисциплины в лагерях или трудовых командах. Пленным связывали ноги, затем руки за спиной и подвешивали за руки на кольцах. Человек оказывался в скрюченном состоянии, руки все время были вытянуты вверх по два часа кряду. Пленные считали такое использование «стрессовой ситуации» родом пытки, и инспекторы громко протестовали против подобной практики после посещения австрийских и венгерских лагерей в 1916 году[256].

Из этого правила сурового обращения имелось одно общее исключение – оно касалось пленных, приписанных к сельскохозяйственным работам. Помимо того, что они вообще были привлекательнее для многих русских солдат, выходцев из крестьян, надзор и дисциплина там были мягче, а условия существования намного лучше. Военнопленные в сельских районах находились рядом с источниками пропитания и меньше страдали от голода[257]. В лагерях голод был постоянной проблемой: еды было мало и она не отличалась хорошим качеством В Австрии военнопленные получали от 333 до 500 граммов хлеба в день и не имели возможности покупать дополнительно пищу (или табак) из-за существовавшей в стране системы пайков[258]. Напротив, многие из тех, кто работал на фермах, жили в деревнях у своих хозяев и ели с ними за одним столом. Вызывает удивление, сколько из них перебирались в опустевшие постели немецких фермеров, ушедших в солдаты. Вот одна, к сожалению, не очень репрезентативная статистика (по мужчинам, удерживаемым в плену до 1921 года в Касселе): 177 из 500 человек женились на местных женщинах, а еще у 32 человек были внебрачные дети [Нагорная 2010: 146]. В Австрии так страшились связей военнопленных с женщинами из местного населения, что последних наказывали даже за разговоры с пленными[259]. Эти относительно более мягкие условия для пленных в сельской местности распространялись на большинство солдат. К концу 1917 года 54 % русских военнопленных работали в сельском и лесном хозяйстве, по сравнению со всего 19 % в промышленности, 17 % в зонах боевых действий и 10 % (в основном офицеры), которые не несли трудовой повинности [Нагорная 2010: 129].

В России государство тоже начало эксплуатировать труд военнопленных. Уже в августе 1914 года Совет министров принял решение использовать их в трудовых бригадах в различных местах [Лемке 2003, 2: 301-302]. Некоторых отправляли в деревни, где их нанимали и часто принимали в местное сообщество. Сельскохозяйственные работы требовали все больше военнопленных, пока шла война, и российские власти увеличили их число с 295 до 460 тысяч в период с осени 1915 года до весны 1916 года. В целом в деревнях работало вдвое больше военнопленных, чем в промышленности [Rachamimov 2002: 108]. Это вызывало законное беспокойство у некоторых отсутствующих мужей и отцов: несколько тысяч немецких и австрийских военнопленных общались с русскими женщинами из местных. Один анекдот того времени в шутливой форме рассказывает об этой проблеме: русский солдат, вернувшись домой, увидел, что хозяйство в порядке, а жена нянчит младенца. Вместо того чтобы рассердиться, солдат похвалил немца за новорожденных поросят, телят, а заодно и за малыша [Rachamimov 2002: 109]. Конечно, такое бывало только в анекдотах. Ревность была гораздо более распространенной реакцией. Цензоры отмечали, что «в связи с назначением военнопленных на сельскохозяйственные работы, в письмах с фронта встречаются серьезные опасения, что этих пленных разместят по дворам отсутствующих нижних чинов и что эта совместная жизнь будет опасна для семейных нравов»[260]. Вхождение военнопленных в местные общины через сексуальные отношения стало еще одним свидетельством того, насколько схожим был опыт нахождения в плену по обе стороны фронта.

Нехватка рабочей силы и трудовая повинность

Даже огромное число военнопленных не могло удовлетворить потребности экономик, полностью переведенных на военные рельсы. Когда командующий Юго-Западным фронтом затребовал 120 000 военнопленных для работ во фронтовой зоне в феврале 1916 года, ему ответили, что пленных уже используют для внутренних нужд. Действительно, согласно оценкам потребностей в рабочей силе на следующий год, сохранялась нехватка примерно в два миллиона [Лемке 2003, 2: 301-302]. Кроме того, военнопленных активно использовали на строительстве дорог, а также железнодорожной ветки Петроград – Мурманск, где начиная с 1915 года в ужасных условиях работали 70 000 солдат-пленных из центральных держав [Nachtigal 2001: 9]. В конце 1915 года армия также изменила отношение к использованию пленных для военных работ. До этого прибегали к труду только пленных-славян, которые рыли окопы, поскольку в армии боялись саботажа или шпионажа, возможного со стороны немцев и австрийцев, оказавшихся вблизи линии фронта. Но после жалоб со стороны «привилегированных» пленных немцев стали посылать в более опасные места. «Тяжелый неоплачиваемый» труд теперь стал уделом немецких военнопленных, а «легкий и оплачиваемый» – славян[261].

Действительно, как и в Германии, растущая близость в отношениях с военнопленными привела в ряде мест к ослаблению строгости режима. В Аткарском районе Казанской губернии надзор смягчился до такой степени, что один пленный организовал бойкую торговлю порнографией, а другого застали за прогулкой с молодой женщиной в час ночи[262]. В 1916 году рапорты об ослабевании должного надзора за военнопленными, выполняющими сельскохозяйственные работы, вынудили Министерство внутренних дел принять строгие меры. Ни под каким видом пленные не должны были получать содержание лучше, чем свободные работники, они должны были трудиться по праздникам и иногда по воскресеньям. Тех, кто грубил и не соблюдал субординацию, сажали под арест на хлеб и воду сроком до недели[263].

Помимо требования более строгого обращения с поддаными вражеских держав, другая реакция на растущую интеграцию военнопленных заключалась в том, что на российских граждан начали смотреть как на потенциальных субъектов трудовой повинности. Армия привлекала местных жителей для выполнения срочных работ по случаю с самого начала войны, однако с конца 1915 и в 1916 году эта практика стала расширяться. Военная разруха и массовое бегство мирного населения из зоны военных действий сократили до минимума число работников в регионе, а те, кто остался, не были склонны трудиться на армию. В январе из Ставки писали в Министерство внутренних дел:

Ввиду недостаточного количества рабочих в различных зонах военных действий, которые желали бы работать за плату на разных проектах преимущественно оборонительного характера для нужд ведения войны, военные власти… стали в последнее время весьма часто прибегать к реквизиции труда местного населения»[264].

В отсутствие необходимого числа военнопленных и при наличии таких задач, как строительство моста через Днепр, где было занято 19 000 человек, принудительный труд становился все более распространенной чертой экономики прифронтовых областей. Как мы увидим в главе 5, такая нехватка рабочей силы приведет правительство к злополучному решению – распространить летом 1916 года трудовую повинность на Центральную Азию. А тем временем десятки тысяч местных жителей работали в условиях, очень близких к условиям труда военнопленных.

Нам известно очень немногое об опыте этих призывников трудового фронта или о том, как осуществлялся их призыв[265]. Юридическая ситуация была совершено ясна: армия могла реквизировать рабочую силу по собственному усмотрению в губерниях, находящихся под непосредственным управлением военных. Если в начале войны это не создавало особых проблем, то после Великого отступления все стало очень серьезно. Миллионы мирных жителей бежали из зоны военных действий, а кроме того, само отступление сократило территорию, находящуюся под военным управлением. Даже на Юго-Западном фронте, где отступление не было таким значительным, как на севере, властям приходилось снова и снова обращаться в Черниговскую и Полтавскую губернии за рабочей силой. Запросы о расширении зоны военных действий упорно отвергались Советом министров, который по-прежнему болезненно переживал потерю власти над территориями в начале войны[266]. Несмотря на это, уже в ноябре 1915 года начали выходить приказы о трудовой повинности в таких «гражданских» губерниях, как Калужская. В декабре команды рабочих из Калуги включали примерно пять тысяч человек, а в 1916 году проводились новые наборы рекрутов [Белова 2011: 45]. Что касается отбора как такового, то он, очевидно, зависел от офицеров, осуществлявших реквизирование. В Новгородской губернии один начальник окружной полиции призывал и отсылал «первых встречных, не считаясь с тем, что высылаемые рабочие были единственными работниками в семье»[267]. В другом округе той же губернии регистрировали всех имевшихся работников и забирали каждого десятого в рабочие бригады, принимая во внимание и пригодность к работам, и возможное влияние на остающиеся дома семейства[268]. Женщин тоже часто привлекали к трудовой повинности [Meyer 1991: 217]. Джеймс Симпсон, бывший на фронте возле Тарнополя в августе 1915 года, видел крестьянских женщин, которые не только продавали еду и курево на полустанках, но и рыли окопы «посреди полей, заросших маками и васильками, шапками белых зонтичных растений, чертополохом и одуванчиками» [Simpson 1916: 125].

Условия в этих трудовых бригадах были плохие. Пищи и одежды порой недоставало[269], а условия проживания были неописуемыми. В трудовых бригадах эпидемии распространялись со скоростью пожара. Грубые землянки, в которых жили рабочие на линии Зябки – Дуброва, были по состоянию на конец декабря 1915 года настолько нечистыми, что приехавшие туда врачи прозвали их «невылазной грязью». Жилье не подвергалось дезинфекции, и насекомые в них кишели так, что инспектора Земгора просто приказали сжечь их дотла[270]. Когда другие врачи ходатайствовали перед военными инженерами о том, чтобы освободить от работ тех, кто болен, их просьбы обычно игнорировались[271].

Командование знало об острой нехватке рабочих рук в регионе и вынуждено было выбирать между строительством необходимого военного объекта и перспективой оставить без работников поля (то есть поставить под удар снабжение продовольствием в будущем). Часто трудовые бригады отправлялись обратно домой, чтобы трудиться на полях в горячие сезоны, например во время посевной или сбора урожая, и даже когда военные старались поднять уровень оплаты для вольнонаемных работников, проблемы создавало Министерство сельского хозяйства, которое жаловалось, что это повлияет на сбор урожая [Лемке 2003, 2: 428-429, 451]. И все же военные потребности являлись приоритетными, как уверял Алексеев своих командиров по инженерной части 24 апреля 1916 года. В то же время и Алексеев, и прочие осознавали, что в прифронтовых губерниях существует кризис рабочей силы в сельском хозяйстве, и поэтому, подсчитав потребность в рабочих руках для военных объектов, направили в Совет министров срочный запрос, прося изыскать другие источники рабочей силы, возможно среди освобожденных от военной службы по состоянию здоровья, по семейным или трудовым обстоятельствам или среди беженцев. Всего требовалось как можно скорее изыскать один миллион работников[272].

Как мы увидим далее, Совет министров в этих поисках обратился к этническим группам, освобожденным от призыва, и результат оказался довольно болезненным. Этот процесс шел не быстро, поэтому в ходе летних кампаний 1916 года военные продолжали бороться за рабочие руки. В первый год войны шпиономания привела к тому, что военное командование депортировало большое число рабочих-иммигрантов из нейтральных Китая и Кореи, но год спустя переменило решение. Многие сохраняли враждебное отношение к трудящимся азиатского происхождения из-за продолжающейся шпиономании, однако правительство пошло на компромисс, возобновив вербовку иностранных рабочих и одновременно введя строгие меры полицейского контроля и надзора, которым должны были подчиняться наниматели и местные власти[273]. К ужасу местных жителей, порой под призыв попадали и женщины[274]. Военные с алчностью взирали на 45 000 мужчин призывного возраста на землях Северной Добруджи, оккупированной русскими и румынскими войсками[275]. Но в итоге они предпочли отсылать местных фермеров подальше от их полей. В разгар Брусиловского наступления сам Брусилов с сожалением признавал, что, хотя он и не хочет забирать работников в разгар страды, военная необходимость вынуждает его изъять 35 000 рабочих и 5300 автомашин для строительства железнодорожной ветки у себя в тылу[276]. Любые возможные колебания относительно преобразования имперской экономики в систему, во многом выстроенную на принудительном труде, давно рассеялись. Теперь политики и генералы принимали как должное, что в экономике можно и нужно применять принуждение даже на массовом, операционном уровне.

Кризис рабочей силы достиг своего пика в последние недели существования старого режима. Передвижения войск в 1916 году на Румынском и Юго-Западном фронтах заставили множество крестьян бежать из зоны военных действий. А тех, кто остался, зачастую армейское командование забирало в трудовые бригады. Плодородные земли Украины от Галиции и Буковины до Одессы теперь в основном пустовали. По оценкам армии, в некоторых местностях в текущем сезоне могло быть обработано всего 12 % пахотных земель. Вскоре стало понятно, что армии (не говоря уже о местном населении) в следующем году придется голодать, если не принять меры. Начальник службы снабжения Румынского фронта запросил 40 000 работников, «чтобы они смогли прибыть к 1 (14) февраля и приступить к севу», в Одесском округе[277], не особенно заботясь о добровольном характере выполнения своего распоряжения. На Западном фронте командиры издавали приказы о призыве «всего населения, способного заниматься сельскохозяйственными работами, обоего пола в возрасте от 15 до 30 лет» для работы на прифронтовых полях Минской губернии[278]. Брусилов просил предпринять согласованные усилия,

чтобы вернуть всех беженцев из Галиции и Буковины обратно по домам и ассигновать для этого Министерству внутренних дел дополнительные средства[279]. Ставка быстро осознала серьезность ситуации, когда впереди забрезжил весенний посевной сезон. Алексеев направил царю многочисленные доклады с предупреждением о продовольственном кризисе, и тот отдал приказ о введении разнообразных мер, в том числе о приписке новых призывников к полевым отрядам, отмене отпусков и отправке резервных войск на сельскохозяйственные работы[280]. Это был один из его последних приказов в качестве самодержца, изданный всего за пару дней до отречения.

Заключение

Период между Великим отступлением и революционным кризисом 1917 года носил все признаки застоя. Армия не одержала решительных побед ни над одним из своих противников, но и не пала под напором Центральных держав. Пока император пребывал на фронте, правительство погрязало в интригах, и зачастую создавалось впечатление, что его больше занимает Распутин, чем война. Оппозиция бушевала, а Дума топталась на месте. Солдаты все больше уставали, среди них нарастал скепсис по поводу тех величественных идеалов, что питали военный энтузиазм первых дней. Оглядываясь в прошлое, можно сказать, что музыкальная шкатулка империи перестала играть и сбавила обороты, а танцующие фигурки остановились.

Но за внешним фасадом происходили кардинальные преобразования. В военной среде, особенно в окружении Брусилова, зарождалась «новая армия» – технократичная, творческая, децентрализованная и целенаправленная. В социальном отношении такие новые группы, как военнопленные и призывники трудового фронта, стали отражением меняющегося мира, создав рамки для новых форматов социальной, военной и политической деятельности. Пока имперское государство рушилось, возникали новые формы государственного строительства. Но могли ли темпы созидания компенсировать масштабы разрушения? И если да, какое государство и какое общество могли выстроить эти «прогрессивные силы»? Эти вопросы следовало адресовать не только политикам, офицерам и тем, кто пытался решать вопросы снабжения экономики рабочей силой и продовольствием, но и множеству других общественных групп. И одной из самых значительных из таких общественных сил во время войны стали занятые в медицине мужчины и женщины.

4. Повторная мобилизация общественной сферы

Сестры милосердия, врачи и общественный контроль

Сестры милосердия

Шел июль 1914 года. Римма Иванова всего год как окончила Ставропольскую гимназию, но уже нашла себе работу на общественном поприще, став земской учительницей в соседнем Петровске. Честолюбивая и энергичная девушка восхищалась активными женщинами, особенно Надеждой Дуровой, чей портрет украшал стену ее спальни. Дурова, прославленная русская патриотка, переодевшись мужчиной, завербовалась в армию в годы Наполеоновских войн[281]. Поэтому, как только началась война, Иванова тут же объявила родителям, что намеревается пойти в сестры милосердия, чтобы помогать солдатам на фронте. Родители были в ужасе. Мать твердо сказала, что никуда ее не пустит, а отец пригрозил, что, если она попробует сбежать, он вернет ее домой с полицией. Но события благоприятствовали планам девушки. Через несколько дней земская организация, в которой она работала, объявила об учреждении губернской комиссии для помощи раненым и больным солдатам и приступила к оборудованию госпиталей. Вместе с губернским обществом Красного Креста комиссия также финансировала краткосрочные курсы обучения сестер милосердия, которые должны были работать на местах. К тому времени уже зарождалась система военной медицины, и общественные организации быстро начали создавать сеть центров лечения травм и инфекционных заболеваний, раскинувшуюся вплоть до самой российской глубинки, и взяли на себя обязанности обучения и оснащения персоналом этих учреждений [Судавцов 2002: 47].

Так что Римма Иванова получила возможность внести свой вклад в дело победы, не нарушая родительского запрета. И немедленно ею воспользовалась, как и многие другие ставропольские женщины. В те первые военные дни у Красного Креста имелись жесткие правила относительно программ обучения своих медсестер, или, как их называли, сестер милосердия. Из опасений, что женщины из низшего класса окажутся слишком невежественными, недостаточно патриотичными и недостаточно нравственными, прием на курсы сестер милосердия был ограничен представительницами приличных семей, которых считали более склонными к сочувствию и патриотично настроенными, путем требований грамотности[282]. В Ставрополе женщины должны были окончить как минимум четыре курса гимназии, чтобы подать заявление на курсы медсестер. Занятие, доступное только для представительниц высшего класса, вскоре стало для них своеобразным знаком отличия. Иванова, чье происхождение было достаточно скромным (ее отец был казначеем Ставропольской консистории), училась на курсах вместе с дочерями местных генералов и сановников, среди которых была и дочь ставропольского губернатора. Занятия, которые вели лучшие представители медицинских кругов Ставрополя, начались менее чем за две недели до начала войны. Женщины быстро окончили курсы и приступили к работе примерно в 40 новых госпиталях во всей губернии [Судавцов 2002: 47].

Сперва дела в Ставрополе шли медленно. Первый поезд с эвакуированными солдатами прибыл в конце августа. Он привез 82 раненых с Западного фронта. Но потом поток превратился в тонкую струйку, что привело в замешательство как медиков, так и гражданских. Однако летние и осенние кампании были масштабными и кровопролитными, и вскоре Ставрополь, этот южный город, был загружен до предела, поскольку росла вероятность военных действий против турок. После того как в октябре началась война с Османской империей, раненые с этого фронта начали прибывать потоком. Иванова стала хирургической сестрой – многие из ее коллег избегали этой специальности из-за высокой нагрузки и нежелания видеть страдания пациентов. Некоторые впоследствии писали ей письма с благодарностью. Одно из них начиналось так:

Дорогая сестрица! Не могу подобрать слов, которыми мог бы отблагодарить Вас за Вашу благодетель и ласки во время того, когда я лежал у вас в госпитале. Я не могу, не могу!.. Вы для больных как родная сестра [Судавцов 2002: 47].

Во многих письмах солдаты сообщали, что медицинское обслуживание на фронте сильно страдало из-за нехватки квалифицированного персонала, и Иванова умоляла родителей позволить ей уехать. В конце 1914 года они наконец сдались.

Вскоре Иванову приписали к 83-му Самурскому пехотному полку 3-й армии. В отличие от большинства медсестер в подобной ситуации, она была знакома с некоторыми солдатами и офицерами, поскольку в Ставрополе в мирное время был расквартирован полковой гарнизон. Полковой командир В. Стефанович вначале старался уберечь ее, направив в тыловой лазарет полка. Он предупреждал об опасностях, подстерегающих ее на линии фронта, однако она настаивала, говоря, что чем опаснее работа, тем она нужнее. Должно быть, Иванова была очень упорной и настойчивой девушкой. Правила запрещали женщинам служить на линии огня[283]. Почти все медики и санитары на поле боя были мужчинами, а медсестры должны были находиться на некотором отдалении в полевых госпиталях. Этим госпиталям постоянно угрожала вражеская артиллерия, обстрел с аэропланов и рейды кавалерии, поэтому медсестры были частью «летучих отрядов», которые оказывали помощь в опасных местах близко к линии фронта, но военные предпочитали, чтобы в окопах находились только мужчины. Иванова стала исключением; она даже надела армейскую форму и обстригла волосы, чтобы не отличаться от окружающих ее мужчин. Теперь она почти что буквально повторила историю Дуровой, вдохновлявшую не только множество сестер милосердия, но и необычных для России женщин-бойцов [Stoff 2006; Sanborn 2004: 78-116]. Впоследствии она кратко сообщала в письме домой, что счастлива и здорова, что привыкла к новой одежде и стрижке. Однако она нуждалась в белье, поэтому просила своих обеспокоенных родителей прислать ей четыре пары мужского белья, потому что «дамское неудобно стирать» [Судавцов 2002: 48].

В конце февраля 1915 года Иванова оказалась в самом эпицентре яростных боев у высот Витино и района Куче-Мале. Родителям она писала, что сражения 22-27 февраля (7-9 марта) были такими ожесточенными, что она подумывала об отъезде домой. Но все же она осталась, потому что испытывала огромное удовлетворение от своей работы. «Ведь, например, – отмечала она, – 22, 23, 24 февраля – за эти дни, я могу смело сказать, сделала больше, чем в госпитале за долгое время. Чувствую себя хорошо» [Судавцов 2002: 49]. Как она поясняла в следующем письме, первая помощь, которую она оказывала на поле боя, ничем не отличалась от того, чем она занималась неподалеку на перевязочных пунктах, где осталось большинство медсестер, но польза была значительнее. В результате «на меня не смотрят здесь как на женщину, а видят сестру милосердия, заслуживающую большого уважения». Командование оценило ее работу, наградив за проявленную в февральских боях храбрость.

В конце концов отчаявшиеся родители убедили Иванову приехать домой в отпуск летом 1915 года. На этот момент еще не были опубликованы общие директивы о том, можно ли сестрам милосердия брать отпуск и на сколько, однако, видимо, командир отнесся к ней с сочувствием[284]. Она привезла с собой аттестации своего командира и награды. Это во многом была уже другая женщина. Друзья и семья заметили, что из беззаботной девочки она превратилась в серьезную молодую женщину. Родители тщетно надеялись, что ей не захочется возвращаться на фронт. Но у нее, как и у многих солдат-отпускников, радость от возвращения домой вскоре сменилась тоской по фронту. Иванова писала брату на фронт:

Приехала я домой ненадолго. Может, с месяц побуду здесь.

Исполню желание родных: приехала повидаться, но как дорого мне стоит этот отъезд из полка. Солдаты были опечалены и плакали. Начальство тоже взгрустнуло. А главное, что солдаты уверены, что санитары без меня не будут добросовестно работать… Может быть, тебе покажется странным, но полк наш мне стал второй семьей… [Судавцов 2002: 50].

Солдаты писали ей из окопов, и каждое сообщение о потерях удручало ее. В середине августа, несмотря на настойчивые протесты семьи и друзей, она вернулась на фронт.

По пути назад в 83-й Самурский полк она приняла роковое решение остановиться в 105-м Оренбургском пехотном полку возле Гродно, где служил ее младший брат Володя. Оказалась она там как раз к началу Свенцянского прорыва. Гродно пал 2 (15) сентября, а 9 (22) сентября Оренбургский полк попал под мощный артобстрел. За ним последовали атаки пехоты, нацеленные как раз на участок, который удерживала 10-я рота, где находилась Иванова. Люди гибли, и вскоре не осталось никого из офицеров. Она решила сама повести людей в контратаку на вражеские линии, перевела солдат через высоту и заняла первую линию немецких окопов, прежде чем, смертельно раненная, пала в бою. Ее боевые подвиги были оценены у нее на родине и по всей стране. В конце 1915 года о ней был снят кинофильм, который впервые был показан в Ставрополе 26 ноября (9 декабря). Император, хоть и не без колебаний, наградил ее посмертно Георгиевским крестом 4-й степени, хотя она была женщиной и не имела офицерского звания [Судавцов 2002:51]. Иванова добилась того, что из школьной учительницы стала сестрой милосердия, медиком, героем войны – и все это за время чуть более года.

Римма Иванова – необычный случай. Мало кто из русских сестер милосердия участвовал в боях; большинство женщин, служивших на фронте, держалось в рамках, предписанных правилами. Но ее история также во многом типична для сестер милосердия. Образованные женщины со всех уголков империи в первые дни войны добровольно завербовались и прошли те же краткосрочные курсы, что и Иванова. Другие, например медсестры – ветераны Русско-японской войны, участвовали и в новой войне[285]. У многих женщин были на фронте мужья или возлюбленные, у многих были дети. У некоторых, например у Лидии Захаровой, были и муж, и дети. Захарова вспоминала, как поразило ее начало войны; в тот момент она отдыхала вместе с семьей на побережье теперешней Эстонии. Реакцией на объявление войны стал бурный всплеск деятельности. Мужа призвали на фронт, а отдыхающие и местные жители метались в панике и собирались бежать на восток. Она погрузилась вместе с детьми в переполненный вагон, чтобы вернуться домой в столицу [Захарова 1915: 9-11].

Отъезд мужа поверг ее в тоску. Она вспоминала, как «пусто» было дома и на душе. Забота о детях только сильнее ее печалила; старший сын постоянно спрашивал, где папа, а младший стал болезненным напоминанием о супруге. «В бессильном порыве», писала она, «я нашла спасенье от тоски», решив разделить участь своего мужа. Она занялась хлопотами, преодолевая преграды и убеждая мать взять к себе детей, и в итоге добилась своего. В ночь перед отъездом она испытала успокоенное, торжественное и в то же время грустное чувство, однако, как и у Ивановой, это было чувство «крещенья в новую жизнь» [Захарова 1915:11-12].

Захарова не пожалела о своем решении. Война не только дала ей новую жизнь, но и наполнила эту жизнь смыслом. Теперь она ощущала себя полноправной участницей театра военных действий, к которому было приковано внимание всей страны. «С этого момента я не та прежняя женщина… я – “сестра”, новый человек с иными чем прежде интересами, печалями и радостями» [Захарова 1915:24]. Иванова и Захарова были не единственными, кто претерпел трансформацию сознания. Многие медсестры разделяли с мужчинами-солдатами и желание получить новый опыт, и сильное ощущение того, что им это удалось. «Крещение» было излюбленным–и наполненным смыслом – словом, которое обозначало этот сдвиг. Солдаты повсеместно употребляли этот термин, чтобы описать изменения, произошедшие с ними после первой встречи со смертью лицом к лицу на поле боя. Медсестры, такие как Захарова, получали крещение при виде первых погибших или после первого столкновения со смертью пострадавших в сражениях в своих госпиталях, на перевязочных пунктах и в лазаретах. Как следствие, военные медсестры (как и солдаты, с которыми они служили бок о бок) ощущали черту, разделявшую фронт и тыл. Позднее Захарова сама стала пациенткой. После продолжавшейся неделями изнурительной лихорадки и головных болей ее эвакуировали в тыловые госпитали в города «Л» (возможно, Лодзь) и «Р» (возможно, Ригу). Об «Р» она с благодушием писала: «Снова военные двух категорий, побывавшие на войне и не успевшие попробовать пороху», а в тыловых госпиталях ей довелось видеть «молоденьких девочек в костюмах гимназисток», которых трудно представить в полевом лазарете [Захарова 1915: 159]. Кристина Семина более прямо выразилась и о себе, и о женщинах, которые вместе с ней прошли курсы медсестер: «Чистые, молодые, жизнерадостные уезжали девушки из дому, а через год это были бледные, нервные женщины» [Семина 1964: 1-30].

Как и солдаты, медсестры искали более глубокого товарищества среди представительниц своего пола; среди страданий и лишений завязывалась дружба, крепли тесные узы. В мемуарах Захаровой встречается немало подобных трогательных моментов; свидетелями примеров солидарности становились и другие люди. Виолетта Терстан, отважная английская медсестра-волонтер, вспоминала один случай, когда ее охватило чувство страха перед прибытием на фронт в Варшаву, и спрашивала, как отреагировали бы английские медсестры, если бы русские женщины прибыли к ним без предупреждения в самый разгар событий. Но ее ожидал не только теплый прием, но и сообщество, отмеченное взаимными обязательствами и самопожертвованием. Тон задавала старшая медсестра, а остальные следовали ее примеру.

Госпиталь не был ни хорошо организованным, ни современным, палаты даже нельзя было назвать опрятными, персонал не был квалифицированным, работал до седьмого пота и жил в ужасных условиях, ресурсов не хватало, но по полному отсутствию эгоизма и безусловной преданности своему делу персонал этого госпиталя, от руководства до младшего персонала, не знал себе равных [Thurstan 1915: 172-173].

По воспоминаниям и Терстан, и Захаровой русские медики отличались отсутствием эгоизма и единением, и не только среди женщин, но также и в отношениях между мужчинами и женщинами. Согласно сообщениям, солдаты «обожали» всех медсестер, и считалось, что врачи и другие мужчины в составе медицинского персонала трудились бок о бок с женщинами-подчиненными в полном согласии. Хотя и не следует полностью сбрасывать со счетов эти сообщения о согласии и довольстве медицинских работников, нужно отметить, что оба автора публиковали свои воспоминания еще в годы войны. Официальные ограничения и самоцензура, без сомнения, оказали на них влияние.

Другие наблюдатели сообщали о более разнообразных впечатлениях. С. А. Ан-ский, посетив госпиталь под патронажем Думы, писал, что для «знатных добровольцев» в подразделении работа была «бесконечной и тяжелой». «Отношения среди добровольцев были дружественными, без каких-либо трений, – отмечал он. – Это было необычно в медицинской среде, где всегда кипели интриги» [An-sky 2002: 86-88]. Медик Леонид Андрусов подтверждал, что в некоторых частях действительно имелись проблемы. Главный врач его медпункта Толмачев задавал неверный тон. Он «играл в войнушку», тогда как большая часть медперсонала предпочитала держаться подальше от опасных мест. Толмачев пользовался автомобилями подразделения для того, чтобы разъезжать по зоне военных действий, вместо того чтобы развозить раненых солдат по медицинским учреждениям. Толмачев утаивал запасы и действовал в своих собственных интересах[286]. Другие источники также указывают, что некоторых полевых госпиталях имелись серьезные проблемы. Инспектора госпиталей временами рекомендовали увольнять или назначать на другие должности главных врачей, которые «грубо и бестактно» обращались с подчиненными им врачами и медсестрами[287]. Один солдат писал лидеру партии кадетов Милюкову, жалуясь, что медицинский уход «унизителен», «лечение одно издевательство». Со стороны врачей и фельдшеров наблюдается грубость, брань, преступная небрежность; недостает медикаментов и средств лечения[288]. Семен Розенфельд описывал столь же непривлекательную атмосферу, сопровождавшую его первые дни в лазарете. Старший медперсонал оскорблял младших, которые не могли дать должного отпора; врачи разъясняли назначения санитарам, медсестрам и пациентам «слишком длинно и туманно», а дежурный врач был «жестокий, грубый и всегда пьяный, славился даже среди фельдшеров как безнадежно безграмотный и бездарный лекарь»[289].

Докторам также доводилось жаловаться на поведение медсестер, находившихся у них в подчинении. Не все первые добровольцы из высшего общества с готовностью приноравливались к реалиям армейской жизни. В Полоцком полевом госпитале № 3 у доктора Беспятова возникли серьезные проблемы с Татьяной Осиповой и Анной Сиреновой – двумя медсестрами под его руководством. По мнению Беспятова, женщины были плохо приспособлены для армейской жизни. Они постоянно жаловались на ущемление их свободы и игнорировали прямые приказы. Беспятов считал, что все мужчины и женщины на фронте обязаны соблюдать военную дисциплину, и отверг претензии Осиповой и Сиреновой на особое отношение к ним. Он потребовал, чтобы их перевели из его госпиталя и вернули двух других медсестер, Надежду Богданову и Веру Скалидас, которых направили куда-то в другое место[290].

Судя по данному инциденту, в медицинских частях имели место конфликты на гендерной почве. Захарова, будучи свидетельницей того, как гордую молодую женщину и гражданских забрали по обвинению в шпионаже, заметила, что, хотя и не одобряет ее действий, но может понять логику, в силу которой человек шпионит в пользу своей страны. После чего подверглась насмешкам за «женский ум» [Захарова 1915: 59]. Секс также был причиной постоянной обеспокоенности. Терстан сочла необходимым отметить для своих английских читателей, что звание «сестра милосердия» не значит, что сестры обязаны принять монашество, и опасения относительно сексуальных отношений повсеместно были распространены среди ответственных лиц медицинских частей. Один главный хирург, сорокалетняя женщина, довольно «грубо муштровала своих медсестер, если подозревала зарождающийся роман», и осуждала и «половой инстинкт», и «женские слабости» [Alexinsky 1916:10]. Нет нужды говорить, что сексуальные отношения в среде медицинских работников не всегда завязывались по инициативе женщин. И не все имели законный характер. В 1916 году, когда линия фронта придвинулась к воротам Риги, несколько городских девушек-подростков пришли учиться на медсестер в полевые медицинские части. Александр Кашинский, медбрат 2-го лазарета 109-й пехотной дивизии, воспользовался ситуацией, чтобы совершить сексуальное посягательство на нескольких из них, покупая их молчание сладостями и деньгами[291].

В источниках, свидетельствующих о взаимоотношениях между солдатами и медсестрами, расхождений меньше. Почти во всех говорится о преклонении солдат перед женщинами, которые заботились о них. Многие из них, подобно Ивановой, получали письма от людей, которых лечили. Кто-то пытался пойти дальше. Десятилетия спустя М. Н. Герасимов вспоминал, как предлагал ухаживавшей за ним медсестре стать его женой [292]. Неудивительно, что образ сестер милосердия вскоре занял видное место в визуальной военной пропаганде [Jahn 1995:42]. Несмотря на пошлые истории о сексуальных похождениях, медсестры являлись ключевыми фигурами пантеона героев войны. Желание же многих женщин играть на полях сражений роль солдат-бойцов являлось, как мы увидим в главе 6, более неоднозначным. Хотя отдельные примеры женщин-солдат встречались еще до Февральской революции, самые существенные подвижки в этой области произошли летом 1917 года. Эти позднейшие изменения основаны на весьма существенном факте. Неважно, насколько фронт во время войны был «мужским» в гендерном смысле, женщины вносили свой вклад в дело войны, страдали от лишений, болезней и бомбежек и оказывали помощь бойцам, вверенным их попечению.

Ситуация с медиками-мужчинами была более сложной. Несмотря на то что мужчины работали в сфере военной медицины в качестве санитаров, медбратьев и врачей на протяжении всей истории русской армии, по мнению большинства, мужчинам следовало воевать на поле боя. Герасимов высказал мнение многих, признав, что, хотя армия «не справилась бы» без медицинских работников Земгора, немало служивших там мужчин были просто «желающими погреть руки» призывниками-уклонистами. Герасимов использовал насмешливый неологизм военного времени – «земгусар» (от «земство» и «гусар»), чтобы описать здоровых мужчин, прогуливающихся по тыловой зоне в новой с иголочки форме в полной безопасности [Герасимов 1965:72-74]. Точно так же мужественность мужчин-медиков ставилась под сомнение солдатами и другими представителями общественности во время войны.

Леонид Андрусов был одним из многих медицинских работников, кто пришел в медицинскую часть, испытывая антипатию к битве. В случае Андрусова дело было в том, что он был «принципиальным антимилитаристом» и противником царизма. Когда началась война, он готовился к экзаменам в небольшой деревне Широкая на побережье Черного моря, к югу от Новороссийска. Объявление войны «взбудоражило мирную Широкую». Подобно Захаровой, он писал о «панике», в которой отдыхающие штурмовали поезда, чтобы вернуться домой. Переждав первую панику, он тоже «двинул в Петроград», но тут же прекратил подготовку к экзаменам, поскольку после выпуска его неминуемо призвали бы в армию, а он, как и многие его соотечественники, считал своим долгом «принять участие в мировом сражении». Однако он чувствовал отвращение к бойне и попытался внести свой вклад в общее дело, занявшись в университете общественной работой. Но этого было недостаточно для него, как и для многих его товарищей-студентов. Слухи о том, что освобождение от призыва для студентов вскоре отменят, взбудоражили университет в начале 1915 года, вынудив многих принять участие в патриотических демонстрациях в последней отчаянной попытке сохранить отсрочки от призыва и убедив правительство, что радикальный настрой студентов преувеличен. Это чуть не вызвало разгон демонстрации, поскольку одна группа пела «Боже, царя храни», а другая – «Марсельезу». Андрусов и его товарищи радикального толка нашли выход из этого политического и окрашенного гендерными соображениями тупика: откликнуться на призыв, но умереть с «Марсельезой» на устах. Студенты мирно разошлись домой[293]. Связь между медицинской службой и нежеланием воевать подкреплялась не только студентами вроде Андрусова, но и тем хорошо известным фактом, что проживавшие в России пацифисты-меннониты были освобождены от призыва в обмен за службу в медицинских частях [Sanborn 2003: 184].

Врачи

На самой вершине иерархической лестницы персонала госпиталей, выше священников, снабженцев, медсестер и санитаров, стояли врачи. Большинство их были мужчины, хотя встречались и женщины[294]. Они отвечали не только за медицинский уход, но и за административное управление этими подразделениями, как в медпунктах, формально входивших в состав армейских санитарных частей, так и в госпиталях, на перевязочных пунктах и в лазаретах, учрежденных Земгором. Врачи прибывали со всех концов империи, оставляя практику в своих городах и поселениях, чтобы действовать в качестве резервистов или добровольцев. Соответственно, от этого страдало и состояние медицинского обслуживания в тылу [Meyer 1991: 215].

В силу специальной медицинской подготовки врачи мало подвергались критике за уклонизм или отсутствие мужественности. Все заинтересованные стороны понимали, что они принесут больше пользы, если в руках у них будет скальпель, а не ружье. Однако медицинское обучение мирного времени не обязательно гарантировало, что врачи будут компетентными администраторами. Некоторые неуютно себя чувствовали на своем высоком месте в военной иерархии, стараясь дружески, а то и фамильярно обращаться с солдатами, находящимися у них в подчинении или вверенными их заботам, что и навлекало насмешки боевых офицеров. Другие становились поборниками строгой дисциплины и злоупотребляли властью, хотя по крайней мере один из докторов утверждал, что такие случаи были в равной степени «чудовищны» и редки [Василевский 1916: 4-11]. Точно так же довоенная подготовка не гарантировала, что они смогут эффективно действовать как врачи-практики. Обширные ранения, причиняемые разрывами снарядов, шрапнелью, ядовитыми газами и пулями, были им незнакомы, к тому же приходилось иметь дело с разнообразными болезнями. В частности, борьба с инфекционными эпидемиями находилась на переднем крае медицинской мысли во время войны. Кое-кто из докторов, например начальник Андрусова доктор Толмачев, не годились для выполнения возложенных на них обязанностей. Однако многие другие приняли вызов. Солдаты и сторонние наблюдатели зачастую видели, как доктора и медсестры спасают людские жизни в невозможных условиях. Федор Степун вспоминал, как одним из наиболее ужасающих событий раннего периода войны было посещение полевого госпиталя в Кросно, где умер его друг Рыбаков. Раненые лежали повсюду; люди на носилках ожидали, когда освободятся койки и медицинский персонал, стонали, мокрые от дождя и крови. А посреди всего этого «несколько самоотверженных врачей и сестер» совершали «героические усилия» [Степун 2000: 284]. Другие, подобно графу Дмитрию Хейдену, проводили различие между «безразличием старших врачей в тылу» и «самоотверженным трудом полковых врачей на фронте»[295].

Какой бы ни была оценка отдельных врачей или госпиталей, все были согласны, что медицинский персонал в зоне военных действий России перегружен работой. Эта нехватка на фронте врачей и медсестер занимает центральное место во всех документальных записях врачей военного времени об их собственной службе. Левон Оганесян вспоминал о своем первом врачебном опыте в конце 1914 года: горстка докторов лечила множество раненых солдат на перевязочном пункте. Толпы легкораненых лежали возле здания под флагом Красного Креста, внутри которого находилось «невероятно грязное и темное помещение без окон и с дырой в потолке, откуда проникал сумеречный свет, было до отказа переполнено ранеными <…> В помещении за несколькими столами работали врачи, перевязывавшие раненых» [Мелкумян 1975: 126]. Солдаты также отмечали болезненную нехватку персонала. В первых сражениях войны, вспоминал один из них, медицинская помощь была «очень слабой: перевязочные пункты были далеко, санитаров с носилками для переноски раненых совершенно не было видно» [Успенский 1932: 34]. Даже самые приукрашенные военные мемуары признавали эту нехватку, а люди отмечали, как на одного доктора могло приходиться 400 раненых [Василевский 1916: 27].

Первый опыт Сергея Миротворцева также вызвал неприятное потрясение. Он служил врачом во время Русско-японской войны, будучи всего двадцати лет от роду. В 1914 году, получив новую престижную должность в Саратовском университете, он тем не менее немедленно подал прошение об отправке на фронт. Прошение было удовлетворено, и он отправился в Главное управление Российского Красного Креста в Петрограде за назначением, встретив при этом немало выдающихся медицинских деятелей своего времени. Его направили в Вильно, где штаб Западного фронта до сих пор не озаботился вопросом о том, чем должны заниматься опытные хирурги-«консультанты» вроде него. Как и многих других «знаменитых русских хирургов», его отправили в тыловой госпиталь, где пока что было немного пострадавших. Вскоре после этого он отбыл в Варшаву – поближе к фронту. Однако он по-прежнему считал, что его используют не по назначению. Прослышав о плохих условиях в Люблине, он поехал туда и увидел ужасающую картину. Раненые толпами прибывали после битвы при Краснике (10-12 (23-25) августа), но не было ни медицинских объектов, ни достаточного числа профессионалов, способных оказать помощь. По прибытии Миротворцев обнаружил почти три тысячи раненых, которые лежали без всякого ухода на железнодорожной станции. Комендант города сказал ему:

Я ничего не могу сделать, у меня нет ни врачей, ни обслуживающего медицинского персонала, ни перевязочного материала и даже нет средств для того, чтобы кормить эту массу людей, которые совершенно неожиданно попали к нам. Ведь Люблин не был в числе городов, куда предполагалось эвакуировать раненых»[296].

Миротворцев начал с того, что попытался оказать медицинскую помощь возможно большему числу раненых, но скоро понял, что его труды – это капля в море, и занялся организационной деятельностью. Он направил телеграмму в Варшаву с просьбой прислать медицинских работников и припасы, а сам прочесал Люблин, отыскивая опытных медиков, каких только мог найти, и набирая добровольцев из гражданских всех мастей, которые готовы были заниматься размещением, питанием и уходом за ранеными. Местные плотники делали для него носилки, аптеки бесплатно снабжали медикаментами, а сотни женщин приходили, чтобы варить кофе и готовить для мужчин [Миротворцев 1956: 68]. Работая две недели без передышки, они наконец позаботились обо всех людях, брошенных на железнодорожной станции. Из этого случая Миротворцев вынес несколько уроков. Во-первых, война сформировала новые условия, требующие творческого подхода и инициативы. Он сам создал новый передвижной хирургический отряд вместе со многими людьми, с которыми ему пришлось работать, «ввиду возможности повторения таких эпизодов, которые возникли в Люблине». Дальнейшие события практически сразу доказали его правоту, и пришлось в спешке отправляться в Новую Александрию, где 4-я армия сражалась с немцами у Вислы [Миротворцев 1956: 69]. Во-вторых, сама по себе отчаянная, изматывающая, но в конечном счете плодотворная работа рождала среди медиков чувство особой солидарности. Это отмечалось практически во всех свидетельствах медсестер, врачей и санитаров. По словам Миротворцева,

работа пошла успешно, дружно, в результате чего образовался крепкий, спаянный коллектив. В дальнейшем я нередко встречал работников этого отряда, с которыми мы начали Первую мировую войну и о которых я сохранил лучшие воспоминания [Миротворцев 1956: 68].

И снова, как и в случае с солдатами, это напряжение усилий порождало не только приятное чувство социальной солидарности, но и травматические расстройства психики. Хотя, по всей видимости, не существует статистики распространения психических расстройств среди медперсонала во время войны, есть свидетельства наличия проблем как у медсестер, так и у врачей: начиная от депрессии и бессонницы и заканчивая самоубийствами[297]. Муж Кристины Семиной Иван в самом начале войны пристрастился к спиртному. Он находился на Кавказе, где столкнулся не только с яростными боями, но и с последствиями геноцида армян. Он лечил обмороженных солдат и «одичавших сирот», прятавшихся в горах у Вана после того, как были уничтожены их семьи. Перемещаясь между Тебризом, Баку и Урмией, он все больше замыкался в себе. Накануне Пасхи 1916 года Семина, вернувшись домой с церковной службы, нашла Ивана мертвым с револьвером в руке [Семина 1964, 2: 32-57].

Практикующие врачи в России не только сами становились жертвами психических расстройств, но и должны были лечить множество различных болезней, число которых увеличилось во время войны. Российские медсестры страдали по большей части от тех же заболеваний, что и у солдат, и этот факт подчеркивает, насколько близко к полям сражений пребывали многие из них на перевязочных пунктах и какой тяжкой психологической ношей была их работа. Вопрос психических расстройств в русской армии исследован недостаточно, как и другие медицинские темы военного времени. Страдающие от депрессии военнопленные и преследуемые ночными кошмарами солдаты, о которых мы упоминали ранее, – это, вероятно, лишь верхушка айсберга. Феномен невроза военного времени[298], так знакомый исследователям Западного фронта, также нашел свое выражение в русской армии. Однако русские психиатры, занимавшиеся тем, что было ими названо «травматическим неврозом», в отличие от других представителей военно-медицинских кругов, не связывали это недомогание с имеющим отчетливую гендерную окраску диагнозом «истерия». Кроме того, они сильно не настаивали на отправке страдающих им солдат обратно на фронт [Sirotkina 2007: 118]. У врачей не было единого мнения по поводу того, было ли состояние, ставшее результатом физической контузии, обусловлено ударной волной от разрыва снаряда или же физиологическим расстройством истощенной нервной системы, однако большинство гораздо сильнее симпатизировало жертвам этого недомогания, чем их соотечественники на Западном фронте. Русских психиатров, предупреждавших об угрозе симулирования и уклонизма, просто игнорировали. Они пробовали разнообразные техники лечения пациентов, в том числе отдых, усиленное питание, горячие ванны, «массаж, прямое внушение (без гипноза)» и «общую моральную атмосферу» в госпитале. Проблема лечения психических расстройств у солдат в России заключалась не в избытке лечения, а в нехватке средств и практикующих врачей для лечения [Sirotkina 2007: 122].

Недостатки медицинской системы и возникновение «прогрессивного» общества

Недостаточность медицинского ухода за солдатами с боевым посттравматическим синдромом была лишь одним из внешних проявлений более общей проблемы. Десятью годами ранее во время войны в Маньчжурии в русской армии возник костяк опытного персонала, способного обучать новых практиков методам современной военной медицины. Но даже это обучение не могло полностью подготовить врачей и медсестер к тому, с чем им пришлось столкнуться. Несмотря на опустошительное действие Русско-японской войны, уровень людских потерь во время Первой мировой войны почти вдвое превышал статистику по Маньчжурии. В первые два военных года ранено было 2 800 000 человек. Среди рядового состава эта цифра доходила до 85 % среднего боевого и численного состава, по сравнению с 27 % в Русско-японской войне (по офицерам – 78 и 39 % соответственно). Двум с половиной миллионам раненых требовалась госпитализация[299].

Однако русские военные власти в сфере медицинской подготовки рассчитывали скорее на конфликт масштаба Русско-японской войны, а не той, что пришлось вести в 1914 году. Планы оказания медицинских услуг были прописаны в мобилизационном плане 1910 года. Предполагалось создать 251 лазарет на 210 коек каждый для сортировки раненых с целью дальнейшего распределения в тыловые учреждения. Также в планах числились 227 передвижных полевых госпиталей и 454 резервных передвижных полевых госпиталя (тоже на 210 коек каждый) для тяжело-и легкораненых соответственно. Кроме того, предполагалось создать 79 госпиталей в крепостях, еще 100 эвакуационных госпиталей на 420 коек каждый для стационарной помощи и реабилитации, а также соответствующие постоянные госпитали и клиники на театре военных действий с целью обеспечения дополнительных мощностей. В целом, планировалось создать и поддерживать 309 610 коек в госпиталях для военных, помимо 26 200 коек, которые должен был обеспечить Красный Крест. Предложения Красного Креста расширить подготовительную работу по обеспечению госпиталей были отвергнуты военными властями [Асташов 1992: 170].

Даже если бы военные сумели добиться поставленных целей, этих запланированных мощностей было недостаточно. А военные к этим показателям даже не приблизились. Внутриармейские распри по поводу новых правил эвакуации солдат задержали утверждение этих цифр буквально до самого начала войны, что в результате привело к хаосу. Как мы видели на примере Миротворцева, растерявшиеся чиновники бросали опытных хирургов из города в город, пока тысячи русских солдат лежали без сил и без всякого ухода возле полей сражений. Уже к 10 (23) августа 1914 года начальник эвакуационного управления Главного управления Генерального штаба признал, что

Учреждения внутренней эвакуационной организации совершенно не готовы к приему и размещению раненых и больных: распределительные и окружные пункты не устроены; предназначенные для их организации госпитали не отправлены; личный состав для госпиталей, медицинского и хозяйственного разряда не предназначен и не командирован по местам; больничных мест для постоянного лечения больных и раненых в разпоряжении Военного ведомства не имеется [Асташов 1992: 170].

Ставка получала панические сообщения со всей линии фронта с вызывающими ужас рассказами о поездах, полных раненых и убитых, которые направлялись неизвестно куда. Армейские командиры, такие как Брусилов, пылали от гнева и винили в катастрофе Военное министерство [Brusilov 1971 (1930): 51]. Новости быстро докатились в столицу. Мать императора требовала, чтобы армия немедленно решила проблему; Сухомлинов направил на фронт руководителя санитарного ведомства, чтобы тот ознакомился с ситуацией; председатель Думы Родзянко писал великому князю Николаю Николаевичу, выражая глубокую «озабоченность» общества этими вопросами [Асташов 1992:170].

В этих обстоятельствах «общество» заполнило нишу, образовавшуюся вследствие неспособности правительства и военных заниматься надлежащим планированием в условиях военного времени. И снова крах государственности открыл двери зарождающемуся прогрессивному и динамичному (хотя пока и хрупкому) общественному движению. Высшее военное командование обратилось к руководителям Союза городов и Земского союза за помощью. Те немедленно откликнулись, начав создавать, обеспечивать и укомплектовывать персоналом госпитали и лазареты, начиная от линии фронта и вплоть до глубокого тыла империи. Союзы скоординировали действия «невероятно быстро, чуть ли не с телеграфной скоростью» в течение двух недель войны, а гражданские активисты объединили силы и средства в помощь военным. 12 (25) августа 1914 года эти действия одобрил император [Шеврин 2000: 14]. К 1 (14) декабря 1914 года были готовы сотни тысяч коек – в основном за счет самих союзов. Начальник санитарно-эвакуационного управления, составляя первый ежегодный отчет летом 1915 года, подчеркнул, что военные содержали только 171 803 коек в солдатских госпиталях страны, то есть 28,4 % от общего количества 597 229 коек во всей империи [Шеврин 2000: 171]. Включение «общества» в процесс обеспечения медицинской помощи удвоило возможности размещения, предусмотренные военными планировщиками, даже в условиях, когда сами военные в итоге сумели создать только половину из того, что предполагалось изначально. К октябрю 1916 года потребность наконец была удовлетворена: для солдат было обеспечено 807 737 коек в госпиталях, из которых занято было 542 744 койки[300]. К 1917 году всего имелось 967 221 койка [Будко и др. 2004: 42]. То же можно сказать и о других областях военной медицины. Мобилизационный план предусматривал 100 военносанитарных поездов, но к началу войны их было только 46. К 12 (25) сентября их насчитывалось 57, при этом 17 обеспечили гражданские организации. К началу 1915 года для эвакуации раненых имелось 300 поездов, а к концу 1916 года – 400 [Будко и др. 2004: 42]. Все эти дополнительные мощности были обеспечены общественными организациями, а кроме этого, свой вклад внесли отдельные граждане, которые брали раненых к себе домой и ухаживали за ними, даже вдали от фронта [Белова 2011: 133]. Активные усилия по мобилизации волонтерских служб и сбору пожертвований для поддержки госпитализированных солдат предпринимались по всей империи. Местные комитеты собирали подарки для войск, проводили лотереи, устраивали благотворительные представления в местных театрах и показы кинолент, читали лекции, слушатели которых должны были жертвовать средства для солдат [Белова 2011:143]. Вряд ли найдется лучший пример того, как заряженное энергией, мобилизованное общество заполняет вакуум власти, оставленный разрушающимся государством, обеспечивая медицинскую помощь людям в военной форме. Как говорил глава Земского союза князь Львов, «работа Союза приобрела всю значимость работы Государства. Это и есть работа Государства»[301].

По мере укрепления системы улучшалось и оказание медицинских услуг. После первых сражений тысячи людей буквально были оставлены без медицинского ухода, но в последующие дни войны вероятность получить лечение повышалась. Первая помощь, как правило, оказывалась в относительно небольших учреждениях. В типовом лазарете сразу за линиями фронта был один врач, один младший врач, один снабженец, одна старшая медсестра и девять младших медсестер[302]. Маленькие бригады не всегда эффективно справлялись с большими притоком пациентов, но, по большому счету, работу свою выполняли. По данным Российского Красного Креста, из двух тысяч раненых, прибывших на один фронтовой полковой перевязочный пункт, в течение шести часов помощь получали 879 человек, в течение 6-12 часов – 395 человек, в течение 12-18 часов – 383 человека, и в течение 18-24 часов – 243 человека [Будко и др. 2004: 61]. Смертность среди госпитализированных солдат в среднем составляла 2,4 % для больных и 2,6 % для раненых; 44 % больных солдат и 46,5 % раненых возвращались в строй. В целом, 5 8112 935 больных и раненых офицеров и солдат были эвакуированы с фронта в тыловые медицинские учреждения с августа 1914 года по ноябрь 1916 года [Будко и др. 2004: 61-62]. И опять-таки медицинские управленцы не жалели трудов, чтобы предотвратить повторение бедствий первого месяца войны. Если в начале военных действий количество коек в тыловых зонах вдвое превышало их количество на фронте, к октябрю 1916 года ситуация примерно сравнялась. И самое главное, во фронтовых госпиталях образовалось больше резервных коек (за исключением Кавказского фронта, где загрузка составляла 94 %), чем в тыловых, рассчитанных на длительное лечение центрах[303].

Ранения и болезни

Российские врачи и медсестры, как и их коллеги на других полях сражений (да и во всех войнах вообще), заботились о двух отдельных группах пациентов: тех, кто получал боевые ранения, и тех, кто страдал от различных заболеваний. И раненые, и больные в равной степени пополняли списки боевых потерь, и забота об этих людях поглощала внимание как врачей, так и тех, кто занимался планированием медицинского обслуживания. Те, кто страдал от боевых ранений, представляли собой самую неотложную и трудную проблему. Наращивание вооружений до начала войны заключалось не только в количестве оружия у каждого государства, но и в способности этого оружия причинить наибольший ущерб. Гаагские конвенции пытались затормозить движение по пути создания вооружений большой разрушительной силы, налагая запрет, к примеру, на разрывные пули и отравляющие вещества, но в ходе войны эти конвенции постоянно нарушались. Даже оружие, разрешенное международным законодательством, могло наносить серьезные ранения:

Снаряд выбил огромную яму примерно 25 футов глубиной и 52 футов шириной. На лету он задел потащил за собой бревно от недостроенного дома. Стоявшую радом лошадь развалило надвое; одна половина пролетела над крышей и приземлилась в сотне ярдов. Рядом с ямой от снаряда нашли окровавленный жилет с военным билетом в кармане; чуть в отдалении с дерева свисали человеческие внутренности. Очевидно, бойца разорвало на куски; все, что от него осталось, это кишки да лоскут формы с военным билетом [An-sky 2002: 92].

Но не все, кто получал ранения от шрапнели или пуль новых модификаций, погибали. Вид выживших зачастую мог внушать отвращение, и не только потому, что металл разрывал и калечил их тело, но и из-за общих антисанитарных условий, сопровождавших ранение и последующую отправку в госпиталь. Микробы и более крупные живые организмы почти сразу же проникали в раны. «На одном бедном юноше с раздробленной ногой, – вспоминала Терстан, – насекомые кишели миллионами. Через десять минут после перевязки белые бинты посерели от нашествия насекомых, которые переползли с его одежды» [Thurstan 1915: 166]. Военные, конечно, имели дело с ранами и особенностями полевой хирургии в других войнах. Масштаб войны (и большое число ученых, завербовавшихся в качестве врачей или исследователей-патриотов) означали, что медицинское сообщество будет прибегать к экспериментам и нововведениям.

Один из кузенов царя, принц А. П. Ольденбургский поощрял некоторые из этих трудов. Он был генералом, кадровым военным, проявлял интерес к медицинским исследованиям еще в 1890-е годы и основал Императорский институт экспериментальной медицины [Hutchinson 1990: 111]. Когда царь на волне общественного негодования по поводу плохого медицинского обслуживания в первые месяцы войны согласился учредить должность главноначальствующего санитарно-эвакуационными частями, Ольденбургский призван был навести порядок. В некоторых отношениях он для этой работы не годился. По словам Миротворцева (работавшего с ним в качестве медицинского советника), это был «самодур, не терпящий возражений, беспринципный, легко приходящий в ярость; он был, несомненно, отвратительным человеком» [Миротворцев 1956: 83]. Даже военные министры, как тогдашние, так и будущие, считали, что он непредсказуем и склонен к «сумасбродствам» [Florinsky 1931: 72]. Он занимал высокую должность в Ставке и занимался военной политикой в гораздо большей степени, чем предусматривали его обязанности [Лемке 2003,2:180]. Но этот энергичный и очень подвижный человек инспектировал военно-санитарные части по всему фронту, наводя ужас на неэффективных или допускающих халатность врачей и снабженцев. Он считал, возможно без достаточных оснований, что «при желании все можно сделать за час» [Florinsky 1931: 72]. Что касается нововведений, то он тратил собственные средства, чтобы запустить изготовление йода из морских водорослей и сбор лечебных трав на Кавказе. Поддержку получали и другие предприниматели. Врач с севера Урала Б. И. Збарский стоял у истоков усовершенствования хлороформа, который использовали для обезболивания хирургических пациентов, и Ольденбургский привез его в Петроград для демонстрации. Когда новый хлороформ произвел указанное действие, принц ускорил утверждение и принятие нового средства на вооружение и поручил Збарскому немедленно создать производственный центр [Будко и др. 2004: 59-60]. Впрочем, не все новшества оказались успешными. Фронтовые хирурги пытались решать проблему крупных пулевых ранений «механическим путем». «С огромным тщанием входное отверстие расширяли и с помощью зонда пытались прочистить канал до выходного отверстия». После этого отверстие затыкали марлевым тампоном. Широкое распространение данной процедуры привело к тому, что Миротворцев прозвал «культом тампона», а культ этот приносил вред: многие пациенты испытывали болевой шок, а у многих развивался в ранах сепсис. Несмотря на это, почти невозможно было заставить врачей отказаться от этой новой, но бесполезной стратегии [Миротворцев 1956: 72-73].

В 1914 году пулевые ранения и хирургия не были новшеством. Но использование отравляющих веществ в качестве оружия немецкой армией в польском Болимове в январе 1915 года составляло новую опасность. Русские солдаты и персонал на линии фронта были практически беспомощны перед первыми атаками и быстро ощутили ярость и разочарование. Хотя первые атаки у Болимова по большей части не увенчались успехом из-за погодных условий, людские потери от газовых атак вскоре стали повседневным явлением. Всего во время войны 65 158 человек, приписанных к российской армии, стали жертвами газовых атак, а в 12 самых крупных атаках общая смертность составила 20,2 % [Будко и др. 2004, 2: 45]. Американский корреспондент Стенли Уошберн, работавший в лондонской «Таймс», позднее писал:

Хотя я видел смерть многих людей, но никогда не наблюдал ничего столь ужасного, как гибель этих жертв газовых атак. Казалось, ничто не может утишить их страдания; морфий не оказывал на них никакого эффекта. Большинство давились и глотали газ, который проникал в их легкие, а иногда и в желудки. Соединяясь с жидкостью слизистой оболочки, газ образовывал соляную кислоту, выедавшую дыры в желудках. Целые палаты были забиты этими несчастными. Их приходилось привязывать к койкам, а в последние часы жизни давать эфир, чтобы облегчить уход [Washburn 1982 (1939): 113].

Но и здоровье тех, кто пережил атаки, было далеко от идеального. А. Н. Жиглинский, офицер, отдавший свой противогаз солдату во время газовой атаки в декабре 1916 года, был так сильно отравлен, что ему пришлось уехать в санаторий в Крым, где он оставался четыре года [Жиглинский 1996:12-13]. Л. М. Василевский посетил госпиталь в Варшаве, где проходили лечение некоторые жертвы атак: «Ужас, отвращение, горячая жалость к жертвам, – все вместе вихрем закружилось в душе… Это было после первого, в сущности, на нашем фронте применения газов, и потому никто еще не успел столкнуться с “новинкой”». Он почувствовал, по его словам, «основной нерв воинствующего германизма. Из баллонов с хлорином, точно, вырывалось дыхание самого дьявола» [Василевский 1916: 64]. В части Федора Степуна «после газовой атаки в батарее все почувствовали, что война перешла последнюю черту, что отныне ей все позволено и ничего не свято» [Степун 2000: 304]. Русские войска «брали как можно меньше пленных» в битвах, последовавших за газовыми атаками [Washburn 1982 (1939): 113]. Использование химического оружия вскоре стало главной темой развернутой в печати кампании против немецких зверств. Ставка, после определенных колебаний, в конце концов разрешила цензорам опубликовать новости о немецких газовых атаках 16 (29) мая 1915 года, и военные корреспонденты вроде Алексея Ксюнина начали передавать сообщения для газет, которые читались по всей империи [Лемке 1916:91-97].

И снова чрезвычайная военная ситуация ускорила дальнейшую мобилизацию общества. Российское научное сообщество немедленно вступило в борьбу. Первым делом было запущено собственное производство отравляющих веществ в таких крупных промышленных центрах, как Москва, Петроград, Киев и Минск [Лемке 1916,2:186]. Хотя производилось несколько видов отравляющих веществ, российские власти решили не обострять ситуации, отказавшись использовать цианистый газ, если немцы не сделают этого первыми, и не предпринимали систематических усилий по отправке хлорина на фронт. К концу войны было отправлено всего две тонны жидкого хлорина, и неясно, сколько было фактически использовано [Кожевников 2004: 8].

Однако важнее всего то, что началась разработка технологии защиты от отравляющих веществ и обучению солдат ее верному применению. Первой попыткой защиты и в России, и по всей Европе стало распространение «противогазовых повязок». Весной 1915 года эти повязки продемонстрировали свою неэффективность. Немцы несколько раз применяли газ под Гумином и Боржимовом на Северо-Западном фронте в мае и июне. Кульминацией стала атака 25 июня (8 июля) 1915 года, уничтожившая несколько сибирских полков, которая привела к потерям в четыре тысячи человек, причем как минимум сто человек погибли на месте. Командование указывало несколько причин неэффективности повязок. Самое главное, что газ был плотнее и перемещался быстрее, чем в предыдущих случаях, а солдатам было сложно должным образом намочить повязки в разгар боя. Сами бойцы выражались короче: повязки были плохо подогнаны и пропускали газ[304].

Решение проблемы пришло из Московского государственного университета, где трудился Н. Д. Зелинский. Пока его соотечественники разрабатывали новые газы, он работал над «пассивной химической войной». В конце 1915 года он предложил использовать каменный уголь, активированный для достижения максимальной способности поглощать яды из воздуха. Затем инженер Эдуард Куммант изобрел резиновую маску, содержащую угольный фильтр и обеспечивающую плотное прилегание к голове солдата [Кожевников 2004: 10]. К 1916 году маски запустили в массовое производство, и, несмотря на неизбежные проблемы, связанные, в частности, с тем, что резина в условиях фронта и высокого содержания газов разрушалась, русские солдаты и командиры возносили хвалу маскам Кумманта – Зелинского как наилучшему средству химической защиты[305]. Солдат обучали поведению во время газовых атак и объясняли, что их «маска – это такое же оружие, как и всякое другое». В инструкциях говорилось, что маски нужно предохранять от влажности, воздействия солнечных лучей и огня. Солдатам, которые стремились выбежать из окопов, завидев приближение газового облака, напоминали, что, во-первых, невозможно убежать от газовой волны и, во-вторых, следует оставаться в окопах с оружием в руках, чтобы отразить атаку, которая неизбежно за этим последует. После атаки нужно было выгнать газ из окопов, размахивая простынями и зажигая большие костры, чтобы выжечь остатки яда, а потом вычистить все – от масок и ружей до телефонных аппаратов.

По состоянию на август 1916 года в 1-й армии имелось всего 36 222 маски, в то время как, по оценкам медиков, только этой армии нужно было 254 000 штук, чтобы снабдить каждого солдата и поддерживать должный запас[306]. Нехватка нарастала, и не только потому, что во время газовых атак маски требовались по возможности всем солдатам, но и потому, что многие были непредусмотрительно приведены в негодность, поскольку обнаружилось, что активированный уголь служил отличным фильтром для самогона. Это привело к тому, что маски сочли «неподходящими для защиты от газа» и заставили солдат подозревать, что дело в самих масках[307]. Однако к концу 1916 года нехватка газовых масок острее всего ощущалась среди тех, кто не участвовал в боях. Вначале их не давали даже врачам и медсестрам. Красному Кресту приходилось постоянно запрашивать маски для своих сотрудников «на фронтовых позициях», однако армия стремилась сохранить весь резерв для бойцов. Миротворцев, который к августу 1916 года занимал должность главы Красного Креста на Западном фронте, просил у 2-й армии три тысячи масок для медиков и 500 для пациентов, однако начальник санитарных служб армии отклонил запрос[308]. Только после вмешательства влиятельного министра сельского хозяйства А. В. Кривошеина армия смилостивилась[309].

Но это уже не помогло спасти служащих 13-го батальона Красного Креста, которые стали жертвами газовой атаки в деревне Тальминович 21 августа (3 сентября) 1916 года. В наличии имелась всего горстка масок, и не все обеспечивали защиту зрения. Всего пострадал 31 медицинский работник[310]. Местные гражданские лица остались полностью без защиты, и Красный Крест также просил власти направить помощь и для них, пусть даже в виде устаревших масок предыдущего типа. Оказалось, что большого запаса старых масок не было и что резервы были недостаточны, чтобы помочь местному населению[311]. Россия приспособилась к новой эпохе химической войны, но ее солдаты, медсестры и гражданское население по-прежнему оставались уязвимы.

Помимо лечения боевых ранений, медицинские работники вынуждены были посвящать много времени лечению болезней у солдат. Условия жизни на фронте приводили к тому, что солдаты страдали от тех же недугов, что и гражданское население России, но гораздо сильнее. Только в первые два года войны врачи лечили 2 241 338 солдат действующей армии от болезней, еще 620 440 солдат в военных округах на театре военных действий заболели, 1 227 456 человекам требовалась госпитализация, то есть всего было более четырех миллионов больных[312]. Некоторые болезни были неинфекционной этиологии, например обморожение, солнечный удар или цинга. Последней страдало 362 256 солдат во время войны – больше, чем другими неинфекционными заболеваниями. Дизентерия, оспа и скарлатина забрали жизни тысяч русских солдат, однако в основном центре внимания органов здравоохранения были холера и ряд болезней – разновидностей «тифа»: брюшной тиф, возвратный тиф и сыпной тиф. С августа 1914 года по сентябрь 1917 года сотни тысяч русских солдат получали лечение от этих заболеваний в различных медицинских учреждениях [Будко и др. 2004, 2: 46].

Венерические болезни также были распространены в действующей армии. С августа 1914 года по август 1916 года 56 993 русских солдата на европейских фронтах страдали от сифилиса (45 из них умерло), а 120 162 – от других венерических болезней[313]. Опять-таки относительно непросто получить доступ к источникам, детально описывающим сексуальную активность, которая приводила к венерическим болезням, однако одним из факторов явно была проституция. Один из примеров, попавших в архивы, был случай 32-летней крестьянки Эльзы Вимбы, мужа которой призвали на фронт во время общей мобилизации 1914 года. Вимбу отыскали и арестовали, когда семеро служащих 567-го Оренбургского пехотного батальона, расквартированного в Риге, заразились неизвестной венерической болезнью. Все они признались, что подхватили ее от женщины по имени Эльза, которая занималась своим промыслом в парке возле театра Аполло. Военные власти поместили провинившихся солдат под усиленный надзор и отменили им увольнения. Вимбу насильно госпитализировали, а затем депортировали из зоны военных действий на все оставшееся время войны[314].

Болезни постоянно подрывали боевую мощь армии. Более подробную статистику, по сравнению с обобщенными данными, представленными в таблице, можно найти в еженедельном отчете за февраль 1915 года о заболеваниях в 8-й армии: чуть больше 200 000 человек. У солдат было зафиксировано 112 новых случаев холеры или подозрений на холеру, и почти все из них всего в двух полках, 168 случаев сыпного тифа или подозрений на сыпной тиф, 1193 случая возвратного тифа, 1003 случая дизентерии и 2288 случаев обморожения[315].

Российские военные признавали, что болезни несут угрозу армии. Как показывает история, болезни в военных кампаниях России уносили больше людей, чем сражения. В результате офицеры с самого начала войны разработали ряд профилактических мер. В процессе мобилизации полковник Дмитрий Федорович Хейден присоединился к штабу Брусилова в 12-м армейском корпусе в Виннице. Пока люди там собирались, не менее чем в пяти деревнях округа свирепствовал тиф. Хейден сажал на карантин всех солдат, прибывавших из этих деревень, отправляя в части позднее, когда врачи подтверждали, что они здоровы. В первые недели войны никто в этих частях не заболел тифом[316]. Даже до первых сражений в Восточной Пруссии военные госпитали оставляли отдельные палаты для заразных солдат [Френкель 2007: 82]. Действительно, в самом начале войны в армии были отмечены только отдельные случаи инфекционных заболеваний. Но в начале сентября 1914 года медицинские эксперты начали бить тревогу, потому что уже намечались признаки возможных эпидемий[317]. Почти все их рекомендации основывались на мерах предотвращения распространения заболеваний как в армии, так и во всей империи. Принятое по наитию решение Хейдена сажать на карантин также было признано верным.

Процесс изоляции людей с симптомами эпидемических заболеваний шел в двух основных новых направлениях. Первым из них были усилия по созданию параллельной структуры медицинских подразделений, занимающихся только лечением инфекционных заболеваний и строго отделенных от госпиталей и лазаретов, где лечили боевые ранения или неинфекционные болезни. Эта сеть карантинных медицинских учреждений в ходе войны сильно расширилась; можно найти приказы о создании дополнительных мест для людей с инфекционными заболеваниями за весь этот период[318]. Общественные организации с энтузиазмом поддержали эту деятельность. Земский союз учредил госпитали для изоляции вдоль основных железнодорожных путей, а Союз городов давал военным советы, в каких городах разместить такие госпитали в тылу [Polner 1930:114-115; Френкель 2007:88]. Не все из них функционировали должным образом. Во многих не хватало персонала, а некоторые практикующие врачи просто избегали контактов со своими инфицированными пациентами[319].

Вторая инициатива касалась контроля направления передвижения людей, особенно вдоль железнодорожных веток. Некоторые из первых случаев тифа на Северо-Западном фронте были зафиксированы на Варшавской ветке, и это, понятно, встревожило медицинские органы. Хотя было известно, что инфицированных солдат придется эвакуировать с фронта, было понятно, что это создаст опасность дальнейшего распространения заболеваний. Согласно первому плану борьбы с эпидемиями, предполагалось выделить для инфицированных солдат не только особые вагоны, но даже целые поезда, которые обслуживались бы особыми «дезинфекционными частями». И солдат, и гражданских равным образом предполагалось тщательно обследовать на предмет выявления признаков заболеваний до того, как допускать в поезда, а врачи должны были формально «сортировать» заболевания, чтобы исключить распространение инфекций[320].

С течением войны эти процедуры надзора и сортировки приобретали все более регламентированный характер[321]. Действительно, чем сильнее «прогрессивное» общество заменяло во время войны правительственные структуры старого режима, тем сильнее становилась политика вмешательства этих «государственных» практик. В частности, для гражданских лиц доступ к транспорту и медицинскому обслуживанию ограничивался из страха заражения. Некоторые доктора, исполненные сочувствия к лишенным медицинской помощи гражданским, вынуждены были подавать прошение вышестоящим, чтобы им разрешили лечить их в отдельных зданиях[322], а другие с гордостью сообщали, что лечат и солдат, и местных жителей в одних и тех же карантинных госпиталях[323]. Надзор распространялся на каждого. Все раненые и больные солдаты, проезжавшие через Варшаву в январе 1915 года, должны были задерживаться в городе на пять дней. В это время они находились под тщательным наблюдением врачей на предмет выявления каких-либо признаков желудочных болезней. Если таких признаков не наблюдалось, разрешалась дальнейшая эвакуация в тыл, лиц с желудочно-кишечными недомоганиями помещали в изоляционные палаты, а их одежду и белье подвергали дезинфекции. Далее, все госпитали должны были вести строгий учет очищенной воды, при этом всю «безопасную» воду подкрашивали либо красным вином, либо клюквенным экстрактом[324]. На каждой крупной железнодорожной станции вдоль маршрута с фронта и на фронт учреждался «медицинский надзор»[325]. Власти разъяснили, что предотвращение распространения заболеваний на средствах передвижения должно достигаться не запретами на поездки людей, а только строгим надзором. «Здесь вся задача в надзоре», – утверждал один представитель[326].

Но это была еще не вся задача. Власти также обращали внимание на гигиенические меры, например очистку воды для предотвращения или замедления возникновения болезней. Они постоянно указывали армейским частям на необходимость уделять пристальное внимание безопасности пищи: мясо должно было быть качественным и правильно приготовленным, запасы продовольствия должны были храниться в чистоте, воду нужно было кипятить, а ее источники содержать в чистоте. Инспекторы обязательно проверяли эти моменты при посещениях военных частей или госпиталей и организовывали просветительские мероприятия, развешивая в зданиях листовки под такими заглавиями, как «Правила самозащиты против холеры»[327]. Люди, совершающие поездки по прифронтовым зонам, отмечали, что армия везде развешивала листовки с предупреждениями «не пейте сырую воду» и «не ешьте сырых фруктов» [Simpson 1916:125]. Командиры вскоре стали применять еще более жесткую тактику, например выставляя караулы возле переездов через реки ниже по течению населенных пунктов, где были отмечены случаи холеры[328]. Борьба с бактериями и паразитами была нацелена на факторы, провоцирующие холеру и дизентерию, однако для борьбы с тифом, который разносили блохи и вши, требовались более общие меры гигиены. Борьбы с насекомыми в грязи фронтовой зоны была делом еще более трудным, чем обеспечение безопасности пищи. Командиры могли приказать (и приказывали) солдатам «строго следить за чистотой тела, нижнего белья и одежды»[329], но приказы сами по себе не могли обеспечить чистоту людей или окопов. И снова в дело вступил Земгор, который выстроил 372 бани (с небольшим числом прачечных) по всему фронту. К середине 1916 года эти бани могли обслуживать 200 000 человек в день, а фактически обслуживали в среднем 100 000 человек в день [Polner 1930: 219– 222]. Внушительная цифра – но этого не хватало для обеспечения гигиенических потребностей миллионов солдат, живущих в холоде и грязи на открытом воздухе.

Земгор также с успехом выступил за массовые прививки в войсках против холеры, тифа и оспы. Впервые это требование выдвинула конференция Пироговского общества русских врачей в конце декабря 1914 года, однако сопротивление планам прогрессивно настроенных медицинских властей со стороны Министерства внутренних дел и главного военно-санитарного инспектора генерала А. Я. Евдокимова грозило серьезной задержкой их реализации. Давление со стороны военного командования и общественных организаций наконец вынудило Евдокимова в конце лета 1915 года сдаться [Hutchinson 1990: 131], и осенью 1915 года началась успешная массовая прививочная кампания. Только на Западный фронт Земский союз поставил 19 097 доз вакцин от холеры и 228 060 – от тифа[330]. Год спустя конференция военных и земских врачей согласилась, что кампания сработала [Polner 1930: 213], а командиры вроде Брусилова были настолько убеждены в эффективности вакцин, что приказали каждому солдату сделать и первую прививку, и повторную[331]. Эти меры не всегда пользовались популярностью в войсках, поскольку и сама процедура, и выздоровление после нее были болезненными, часто вызывали лихорадку и требовали времени на отдых [Лемке 2003,2: 549-550]. Данные последующих кампаний также позволяют предположить, что солдаты и гражданские лица в России, как и в других местах, имея дело с незнакомой процедурой прививок, противоречащей их интуитивным представлениям, сомневались в эффективности этой программы[332]. Письма некоторых солдат подтверждают, что эти сомнения были широко распространены: люди писали домой, что в частях, где делались прививки от тифа, было много смертельных случаев[333].

Хотя медицинские органы были хорошо осведомлены о том, что эпидемические заболевания легко распространяются и среди солдат, и среди гражданского населения, для последних предпринималось гораздо меньше усилий, чем для военных. Это относилось в первую очередь к людям, пытавшимся выжить в прифронтовых областях. Но скоро коснулось и тех, кто жил внутри страны. Солдаты, эвакуированные в первый хаотичный период войны, и лица, депортированные по политическим причинам, рассмотренным в главе 2, переносили заболевания в Центральную Россию. В конце 1914 года эпидемия тифа охватила такие губернии, как Калужская, Воронежская и Рязанская, а также приволжские губернии [Hutchinson 1990: 117]. Это было также справедливо и в отношении беженцев, хотя явная угроза, которую несли усталые, больные люди, перемещающиеся с места на место, общественному здоровью жителей внутренних районов империи, было осознано незамедлительно. У линии фронта росли лагеря для беженцев, которые стали лагерями смерти, под бременем строгих карантинных мер. Как вспоминал Ан-ский, беженцы из австрийской Галиции и российских территорий собрались в лагере возле Ровно, где умирали, беспомощные, от голода и холеры. Многие беженцы были евреями. Синагоги в этой области вскоре превратились в жилища для беженцев, где дети массово гибли от холеры [An-sky 2002: 184, 206]. Организации помощи на Кавказском фронте также отмечали пик заболеваемости среди беженцев в 1915 году и предлагали строить для них особые госпитали[334]. По мере того, как общественный кризис после Великого отступления усиливался, члены правительства стали обсуждать вопрос беженцев и заболеваемости на самом высоком уровне. В конце июля министр внутренних дел князь Щербатов написал генералу Янушкевичу с просьбой удерживать проблему беженцев в прифронтовой зоне, поскольку «ввиду распространения тифа и холеры среди беженцев из Галиции передвижение внутрь России делается невозможным»[335]. Как мы видели, Ставка и не желала, и не могла замедлить поток беженцев в разгар военного отступления.

Питер Гатрелл справедливо утверждал, что горячечные устрашающие рассказы о беженцах как переносчиках болезней подпитывались разнообразными сильными культурными течениями, которые превращали «бродяг» в потенциальную угрозу и не всегда соответствовали масштабам проблемы [Gatrell 1999:8,81]. Вместе с тем, как отмечает Гатрелл, заболеваемость была реальной проблемой, и беженцы в особенности страдали от заразных болезней [Gatrell 1999: 58]. Официальные лица на местах сообщали как о масштабах проблемы, так и о ее причинах. Землевладелец Кобринского уезда Иосиф Феликсович Баньковский описывал ситуацию, сложившуюся к июлю 1915 года. В лагере возле Кобрина проживали 10 000 беженцев, им не хватало хлеба и продуктов. Работники на кухнях, где всегда недоставало персонала, подавали пищу в чанах, и беженцы выстраивались в очереди, чтобы забрать свою порцию, разнося заразу; ослабевшие были предоставлены сами себе. Свирепствовали холера и голод. Дороги и площади, заполненные беженцами, превращались в «замусоренные грязные помойки», требующие для дезинфекции тонн извести, притом что никакой извести, конечно, не было. В отсутствие санитарного транспорта и лазаретов больные холерой и оспой жили и питались рядом со здоровыми местными жителями. Эти больные голодные люди рыскали в поисках пропитания, не брезгуя воровством, что приводило к расширению контактов (предполагающих порой кулачные бои) с местным населениям. И все это медленно продвигалось на восток[336]. Когда беженцы наконец садились в поезда, вагоны тоже становились смертельно опасным местом. Официальные лица на высших войсковых уровнях обсуждали проблему беженцев и заболеваемости, настаивая, чтобы поезда были оборудованы санитарными вагонами с персоналом от Земского союза, чтобы помещать больных в карантин[337]. Реакцией правительства стало некоторое усиление надзора. Сотрудники Земгора на Юго-Западном фронте учредили «фильтрационные пункты», чтобы предотвратить распространение холеры и других инфекционных заболеваний[338], что обошлось в 100 000 рублей в день.

Заключение

В 1915 и 1916 годах участие в неправительственной деятельности обретало все большую важность. Работники благотворительных организаций, защищавшие интересы жертв войны, например местного гражданского населения или военнопленных, все сильнее утверждали свою компетентность в самых разных вопросах и требовали ресурсов [Лемке 2003,2:164]. Представители прогрессивных взглядов в военных и общественных кругах уважали друг друга. Брусилова любили и социальные работники, и лидеры общественных организаций [An-sky 2002: 285; Лемке 2003,2:455]. Следует отметить двойственность технократического прогрессивизма, который исповедовали эти активисты-энтузиасты. С одной стороны, бесспорно, они весьма критично относились к существующему порядку. Себя они считали силой, которая сумеет исправить то, что так безнадежно испортили царь и придворные чины в военных и правительственных кругах. С другой стороны, они были страстными поклонниками методов фильтрации, надзора, инспектирования и максимизации прибыли, возникавших там, где обозначались новые социальные проблемы и зарождались новые политические группы[339]. Именно занимаясь социальной помощью, многие активисты оказались сознательно и очевидно вовлечены в политические проблемы на самых разных уровнях.

В самом конце 1915 года на конференции районных врачей и предпринимателей, устроенной Земгором Украины, имел место особенно яркий взаимообмен. Основная часть встречи была посвящена повседневной деятельности врачей по претворению в жизнь прогрессивных программ, таких как обязательная вакцинация. Некоторые отмечали, что им трудно выполнять свою работу из-за проблем координирования деятельности различных земских органов и земских работников, военных и местных губернаторов. Однако активисты действовали осторожно, зная, что Земгор подвергается усиленным нападкам со стороны правительства. Консерваторы с самого начали с большим подозрением относились к общественным организациям. Уже в начале 1914 года Министерство внутренних дел предупредило Совет министров и царя, что энергичные союзы занимаются политическими интригами, и рекомендовало подрезать им крылья [Шевырин 2000: 22]. В конце 1915 года правительство обратилось к вопросу коррупции среди должностных лиц Земгора. Критики все чаще требовали от общественных деятелей отчитываться об их деятельности и расходах. Один из делегатов отмечал:

Мы должны выполнить две очень большие задачи: мы должны дать отчет не только пред своей совестью, но и пред русским обществом. Та настоятельность, которая теперь проявлена в требовании отчетностей, не случайна. Я думаю, что имею полное право сказать, что каждый из нас, пришедший на данное совещание, чувствует себя членом большой организации. Но наша организация находится в очень большой опасности, которая вам ясна. На нас совершается планомерный поход и этот поход имеет единственное орудие, это то, что у нас нет отчетности. Под словом отчетность понимается помимо того, сколько сделано, сколько человек накормлено, залечено и т.д. понимается еще, как это сделано и на какую сумму. Сейчас я распечатал последний номер «Московских Ведомостей» и прочитал, что, когда оказалось, что нападения на бухгалтерский отчет не удались, то теперь говорят: это находится в полном соответствии, но хорошо ли вы покупали, достаточно ли дешево и общественными деньгами распоряжались достаточно ли внимательно. Вне всякого сомнения, что злоупотребления могли быть, но очень мало, недосмотра несколько больше, но тоже, вероятно, мало, потому что все мы работаем бескорыстно и с полным вниманием. Но, к сожалению, не все так относятся к Союзу как мы, есть у нас серьезные враги. Мы должны сделать то, что считается невыполнимым. Чтобы сверить работу нашего Финансово-Статистического Отдела, мы заглянули в работу Красного Креста и нашли, что там еще меньше готовы к тому, чтобы дать ответ. Но на них не будут нападать и потому мы должны сделать гораздо больше. И мы должны это сделать в защиту Союза и в защиту общественности. Существует сильная борьба между бюрократической властью и общественными организациями[340].

К тому времени, как врачи собрались на совещание, борьба уже шла. Попытка Московского центрального кооперативного комитета подать властям прошение о больших политических свободах в ноябре была быстро пресечена жандармами[341].

В 1916 году эти стычки между общественными организациями и царской бюрократией усилились. Целый ряд съездов, проведенных различными организациями в первые месяцы года, свидетельствовал о том, что центр политической оппозиции сместился из Думы к негосударственным организациям. В феврале состоялся съезд представителей военно-промышленных комитетов. В марте собрались делегаты Земгора. В том же месяце военно-промышленные комитеты созывались снова, как и рабочие секции этих комитетов. Вскоре прошли региональные съезды в Киеве, Туле, Харькове и Омске. В апреле прошла конференция статистиков, а также съезд фельдшеров. Прорабатывались планы сельскохозяйственного съезда и съезда организаций помощи беженцам, а также создания Всероссийского центрального комитета снабжения и Союза кооперативов. Кульминацией этой волны стал съезд Пироговского общества 1-16 (27-29) апреля, на котором врачи очень откровенно высказывались о проблемах, с которыми столкнулась страна. Обеспокоенные полицейские докладывали, что все эти группы переходили от технических вопросов к политическим. Призывы создать новую администрацию слышались практически от всех, и дух этих собраний хорошо отразил доклад 13 (26) марта 1916 года на съезде Союза городов:

Чтобы вывести страну из настоящего все углубляющегося хозяйственного кризиса, необходима система государственных органов, объединяющих все дееспособные силы нации лиц общественных организации, обнимающих все слои населения и переход власть в руки ответственных правителей мысли и воли борющихся с достойное историческое существование народа[342].

Реакция царских властей была бескомпромиссной. В приводимом далее полицейском рапорте места для нюансов не оставалось. Полиция заключала, что лидеры этих организаций, «подпадающих под категорию защиты и спасения России от краха», вместо этого стремятся «к изменению существующего в ней строя, что принимает угрожающие для государственного порядка размеры». Были рекомендованы дальнейшие репрессии в отношении общественных организаций[343]. В апреле были отданы приказы, воспрещавшие свободные и открытые взаимодействия между солдатами и общественными деятелями без особого разрешения военного руководства[344]. К полиции внимательно прислушивался царь, который ранее отверг просьбу Алексеева направить поздравления съезду Земгора, сказав: «Стоит ли?.. Вся эта работа – систематический подкоп под меня и под все мое управление. Я очень хорошо понимаю их штуки. Арестовать бы их всех вместо благодарности» [Лемке 2003, 2: 392-393]. Под давлением Алексеева царь сдался, пробормотав: «Ну, хорошо, хорошо, пошлите им. Придет время, тогда с ними сочтемся». Однако противодействие царя и его правительства не ослабило влияния прогрессивных общественных деятелей. Напротив, общественные организации успешно определяли военные вопросы как отдельные проблемы (например, заболеваемость или размещение беженцев), которые можно решить, если специалистам будет позволено использовать их опыт.

И все же это столкновение консервативной оборонительной позиции и прогрессивной технократии не привело к разрешению ни крупного политического конфликта, ни множества «вопросов», которые пытались решить ее представители. Напротив, итогом стала напряженность, неопределенность и дурные предчувствия. Новогодний выпуск «Русских ведомостей» за 1916 год пророчил:

Как-будто нет ни одного явления жизни, которое не было бы вопросом. Будет ли такой-то город или такая-то местность своевременно снабжены продовольствием, – вопрос; окажется ли в них достаточно топлива, – вопрос… Явились «продовольственный вопрос», «вопрос о топливе», «вопрос о разгрузке», «вопрос о расстройстве транспорта», «вопрос о дороговизне». Нет движения без препон; нет явления без осложняющих вопросов. Русская жизнь напоминает те маленькие, называемые почему-то китайскими, биллиарды, где катящийся по наклонной плоскости шарик натыкается ежесекундно на многочисленные гвоздики, отклоняется в сторону от цели, моментами останавливается, как будто вдруг преодолевает трудности, но лишь для того, чтобы в следующий момент быть отброшенным куда-то необыкновенно далеко и упасть совсем не туда, где ожидали найти[345].

Таким образом, ситуация в России была далека от стагнации независимо от того, что происходило с армиями. Общественные и политические преобразования в России в 1915 и 1916 годах швыряла подданных империи из стороны в сторону, будто шарики в биллиарде, и когда 1916 год подошел к концу, они искали место, где упасть.

5. Революция

Насилие и преступность

Когда Великое отступление близилось к завершению, генерал Иванов отметил опасную тенденцию в тех районах, которые контролировались его войсками на Юго-Западном фронте. По мере краха гражданских институтов законности вследствие эвакуации их служащих резко возросло число преступлений с применением насилия среди гражданского населения. Иванов был в немалой степени озабочен тем, что непрочная система военной юстиции получила еще больше полномочий. Он составил перечень преступлений – в том числе преднамеренное убийство, изнасилование, грабеж, бандитизм, умышленный поджог, – за совершение которых гражданские лица должны были немедленно передаваться под юрисдикцию военных судов[346]. В отдельном приказе он дал своим подчиненным инструкцию: ужесточить наказание за подобные преступления[347]. Иванов был прав: масштабы преступности росли, и подогревал ее не только расцвет бандитизма среди гражданских лиц, но и люди в военной форме, которые бродили по тыловым районам, сея страх и тревогу[348].

Карта 8. Украинские населенные пункты, где были отмечены случаи насилия. 1916 год

Возьмем, к примеру, сонный украинский городок Канев, расположенный примерно в 100 километрах к югу от Киева на реке Днепр и примерно в 500 километрах от мест боевых действий (см. карту 8). В апреле 1916 года жители и полиция Канева были встревожены, обнаружив неопознанный труп у дороги, ведущей из Кипячки к Потоку. Неизвестный мужчина умер насильственной смертью, однако полиция не смогла опознать ни жертву, ни преступника[349]. 9 (22) июня в Малом Ржавце три злоумышленника, вооруженные ружьями и револьверами, ворвались в дом богатого крестьянина Василия Степаненко, избили его и устроили стрельбу, а потом исчезли в темноте. Все это были молодые мужчины в военной форме, один из них босой. Полиция прочесала ближние леса и села, но безрезультатно. 28 июля (10 августа) было совершено нападение на жену солдата-фронтовика Александру Руденко, проживавшую в селе Грушеве. Двое вооруженных людей забрали у нее десять с лишним рублей и сбежали. Правда, они спешно сели на теплоход, чем вызвали подозрение у местного жителя, который их не узнал, и были арестованы, когда полиция позвонила в контору на следующей пристани.

Преступниками оказались молодые дезертиры[350]. В октябре ограбили и убили на дороге женщину, которая шла покупать коров. Тот факт, что преступник оказался гражданским лицом, к тому же внучатым племянником жертвы[351], едва ли облегчил ситуацию. В январе 1917 года местный полицейский Игнатий Панасюк, получив донесение, что дезертиры скрываются в доме Ивана Соловьева в деревне Поповка, позвал на помощь двух местных крестьян, чтобы произвести арест. Когда его небольшой отряд прибыл, началась драка. Бывшие солдаты быстро взяли верх, забрали у Панасюка револьвер и саблю и, отрубив ему левую руку, сбежали[352]. Подобные происшествия не были из ряда вон выходящими для центральной Украины. Существует целый набор донесений по соседним районам[353].

Рост насилия также приводил к этническим конфликтам. 16 (29) мая 1916 года в украинском селе Телепино группа молодых людей в возрасте преимущественно 18-19 лет, которых вскоре должны были призвать в армию, оказалась между восемью и девятью часами утра на рыночной площади и тут же начали хулиганить – таскали товары с лотков и отказывались платить, когда их ловили. Примерно в 11 утра большая группа молодых людей собралась возле торговцев конфетами и направилась к Рухле Голдшмит. Одни стали хватать с ее лотка сласти, другие – сушеную рыбу. Когда Голдшмит стала возмущаться таким грабежом, один из молодых людей ударил ее по руке палкой. Этот первый акт физического насилия запустил целую цепь последующих. Вскоре парни расхаживали вдоль всего рыночного ряда, хватали товары и избивали евреев-торговцев. Согласно обвинительному акту, в толпе кричали: «Ура! Бей жидов! Так им и надо!» Один из молодых людей по имени Ефим Мовчан вскочил на стол Голдшмит и начал на нем танцевать. Толпа быстро росла, и вскоре и другие места на рынке подверглись грабежу. Полиция прибыла через полчаса, и толпа рассеялась[354]. Девять из десяти арестованных мужчин и трое из пяти женщин оказались грамотными. Один из арестованных был солдатом в отпуске по болезни. Все они отрицали, что совершали насильственные действия, хотя были вынуждены признать, что находились в толпе и незаконно присвоили найденные у них товары[355].

Похожие события происходили в Риге. Великое отступление 1915 года фактически окончилось у ворот этого города, и в результате местность была полна военными. Солдаты и гражданские жили бок о бок с 1915 по 1917 год, что порождало необходимость вырабатывать правила совместного существования. Одним из наиболее приметных явлений стал резкий всплеск преступности и усиление враждебности между полицией и солдатами. 15 (28) октября 1915 года офицер полиции Белокопытов пришел в квартиру на Тульской улице, чтобы разобраться с жалобой. Войдя, он обнаружил одного солдата в кровати с женщиной, в то время как второй сидел за столом с двумя другими женщинами, распивая домашнее пиво. Один из солдат схватился за ружье, но, увидев служебные знаки отличия Белокопытова, сказал: «Теперь я в тебя стрелять не буду, так как ты сам был на войне»11. Когда Белокопытов отказался проявить такое же благодушие в отношении солдат и потребовал, чтобы они пошли с ним, солдаты избили его прикладами и убежали. Другие солдаты также проявляли неуважение к гражданским властям и правилам: рапорты того года изобиловали фактами воровства, вандализма, массовых захватов средств общественного транспорта, изнасилований, убийств и других правонарушений.

Судя по приказу для офицерского состава от 13 (26) апреля 1916 года, изданному командующим Рижским укрепрайоном, эта проблема не ограничивалась низшими чинами:

В последнее время в гор. Риге имели место случаи, когда офицеры – почти исключительно прапорщики – находясь в нетрезвом виде, производили беспорядок, оскорбляли чинов полиции и частных лиц – нередко женщин, в том числе жен офицеров, находящихся на позициях и тотчас же скрывались, вследствие чего не представлялось возможным установить их личности и выяснить обстоятельства дела. В обыкновенной жизни все привыкли считать офицера образцом порядочности, никто не мог допустить мысли, чтобы офицер, сделавший какой-либо проступок мог трусливо укрыться в толпе и тем избежать необходимости отвечать за свои поступки, как этого требуют от каждого воспитанного человека элементарные правила порядочности[356][357].

Таким образом, официальные лица знали, что проблемы в Риге были частью более общего разрушения модели цивилизованного поведения. На протяжении 1916 года преступность только росла и принимала все более насильственный характер, как говорилось в октябрьском донесении начальника следственной части начальнику полиции Риги:

За последние два-три месяца в г. Риге заметно участились преступления уголовнаго характера, как то: грабежи и особенно кражи, и даже были случаи убийства. Из деятельности сыскной части, по борьбе с этою преступностью усматривается, что в подавляющем большинстве эти преступление совершены нижними воинскими чинами.

Пристав сыскной части также указывал на значительную роль, которую во всплеске преступности играли дезертиры из новых латышских формирований; некоторые из них имели криминальное прошлое и хорошо знали и город, и его преступную среду[358]. Зимой волна преступности продолжила нарастать, и губернатор Лифляндии раскритиковал начальника полиции за «бездействие»[359]. Тот в ответ привел несколько оправданий, которые по большей части сводились к уменьшению людей и институтов, отвечающих за поддержание порядка на улицах Риги. Сократилось не только число полицейских; в армию были призваны молодые швейцары и сторожа, и дело наблюдения за порядком и защиты собственности и гражданского населения в город было взвалено на стариков[360].

Количество насильственных преступлений с течением войны росло по мере того, как ослабевали модели должного поведения и собственно органы и лица, отвечающие за поддержание порядка. По мере изменения условий антисоциальное поведение среди солдат ширилось, затрагивая и офицерский состав. Солдаты издевались и избивали сперва евреев, потом других гражданских, потом даже полицейских. Злоумышленники из числа гражданских лиц тоже перешли грань законопослушного поведения. Когда 1916 год подходил к концу, атмосфера насилия и беспорядков стала чуть ли не физически ощутимой. Неспособность государства обеспечить должную безопасность своим гражданам, а также социальные патологии, развившиеся в 1915 и 1916 годах, критически важны для понимания революции в России. Гнев, направленный против режима царизма, и обеспокоенность из-за нехватки товаров явились необходимыми, но недостаточными условиями мощного, насильственного общественного переворота, который сокрушит и империю, и самодержавие. Чувство страха и глубинное внутреннее ощущение хаоса и надвигающегося рокового конца, которые испытывали люди по всей империи, определили критический уровень тревожности, необходимый для трансформации отвращения и протеста в акты восстаний и мятежей, которые станут характеризовать жизнь империи, начиная с 1917 года.

Антиколониальные восстания. Центральная Азия в 1916 году

Насильственные мятежи начались на окраинных землях Российской империи – колониальных в самом клоническом смысле землях Центральной Азии, которые были присоединены к империи одними из последних. Ташкент был взят в 1865 году, и неизменные военные победы последующих 20 лет привели под контроль России несколько находящихся в упадке ханств. К тому моменту, когда Россия и Великобритания в 1887 году установили границы своих имперских владений, империя приобрела обширные земли между Каспийским морем и горным массивом Тянь-Шань. С самого начала царские чиновники сочетали старые формы управления, принятые в Российской империи, с новыми методами колониального управления, заимствованными у западных соседей. С одной стороны, кооптация представителей местных элит и делегирование локальных управленческих полномочий «начальникам» из местных уроженцев являлись ключевыми элементами колониальной системы. Местные старейшины получили возможность извлекать экономические и политические выгоды из своего положения, и в результате сложился «своего рода modus vivendi между кочевниками и колониальными правителями» [Brower 2003: 129]. С другой стороны, интенсивное извлечение ресурсов из хлопковых плантаций в Ферганской долине и несколько волн колонизации поселенцами из Европы сделали весьма очевидными влияние «сильной руки» европейской метрополии. Недовольство российским колониальным угнетением проявлялось и в большом, и в малом – от нападений на колонистов и коллаборационистов до попытки разжечь волнения в ходе внезапного нападения на российский военный гарнизон в Андижане в 1898 году. Правда, это восстание провалилось. Как и по всей империи, русская армия доказала свою способность военными средствами дать отпор тем, кто восстает против колонизации [Sokol 1954: 56-58].

Когда в 1914 году началась война, в регионе сохранялось спокойствие. Закон о всеобщей воинской повинности проводил различия между группами этнических меньшинств. Призыву подлежали представители полностью «цивилизованных» сообществ, если только, как в случае с финнами, сопротивление призыву не создавало серьезных политических рисков[361]. Другие меньшинства, особенно те, кто не полностью воспринял оседлый образ жизни, были освобождены от призыва, поскольку стратеги сомневались в их пригодности для военной службы и считали, что рекруты будут страдать от болезней в новом суровом климате. Наконец, царский режим использовал отсрочки и освобождения от призыва в качестве социальных льгот, чтобы побудить молодежь выбирать карьеру не только учителя или полицейского, но и участвовать в колонизации [Sanborn 2003:20-25]. Первое поколение поселенцев-славян на землях Центральной Азии получило освобождение от призыва. В результате только уроженцы Туркестана европейских кровей в 1914 году отправились воевать на запад.

Несмотря на расстояние в тысячи километров от линии фронта, в Центральной Азии начал наблюдаться социальный и экономический разлад, о котором мы говорили в главах 3 и 4, вскоре после Великого отступления. Первые шаги на пути колониального (и антиколониального) насилия были сделаны в феврале 1916 года. Причина, как всегда, крылась в сочетании инфляции, регулирования цен и дефицита товаров. Местные управленцы, столкнувшись в конце зимы с повышенной нехваткой продовольствия (и связанным с ней ростом цен), отреагировали стандартным для военного времени образом и ввели фиксированные цены на основные товары. Когда об этом было объявлено, на базаре на Старогоспитальной улице в европейском квартале в Ташкенте начались столкновения. У одной женщины-мусульманки была лавка, где она до введения новых цен продавала картофель россыпью. Теперь же она предупредила своих (европейских) клиентов, что не будет продавать по сниженным ценам. На следующий день, когда новые правила вступили в силу, она уже не открыла торговлю. Распространились слухи, что картофель теперь хранится в другом месте. Тем временем владельцы других лавок, игнорируя «таксу», продавали картошку по цене в два-три раза выше фиксированной. Вскоре собралась целая толпа разозленных женщин-колонисток, пока полиция пассивно наблюдала за происходящим. В 10 утра толпа набросилась на лавки и устроила погром, который вскоре перекинулся на шесть других городских базаров. Полиция почти ничего не предпринимала. Когда все же нескольких женщин арестовали, толпа быстро вынудила освободить их. Этот конфликт носил не только экономический, но и этнический характер. Погромов не было на базарах в Старом городе, где в основном проживали мусульмане; торговцев избивали только европейцы [Буттино 2007: 60]. Таким образом, к началу 1916 года те же факторы, что послужили основанием для возникновения социальных и экономических беспорядков на западных окраинах империи в 1914 году и в Центральной России в 1915 году, распространились на восток. Однако в Ташкенте более явный колониальный контекст делал проблемы острее. В феврале едва удалось избежать крупного этнического конфликта. Во время погрома фабричные рабочие-славяне всерьез подумывали о том, чтобы присоединиться к женщинам на улицах. В последующие дни, когда следователи полиции арестовали кое-кого из зачинщиков, вооруженные рабочие пригрозили не только забастовкой, но настоящим бунтом, вооружившись гранатами на демонстрациях. Ташкентский погром не был единственным. Насилие на рынках имело место в нескольких городах региона [Буттино 2007: 60-62].

Если экономические факторы, такие как инфляция и нехватка продовольствия, провоцировали насильственные действия среди колонистов-славян, то искрой, из-за которой разгорелся костер беспорядков среди местного мусульманского населения, стала нехватка рабочих рук, о которой говорилось в главе 3. Весной 1916 года военные стратеги царской России оказались в отчаянной ситуации. Для работы на инфраструктурных объектах в прифронтовых зонах требовался миллион мужчин; взяли всех, кого могли, из числа местных жителей и военнопленных. Ресурс населения, подлежащего призыву, также иссяк. В сентябре 1915 года начали призывать единственных сыновей и физически нездоровых мужчин ополчения второй очереди, а минимальный возраст призыва уже был снижен на два года. Хотя стратеги рассматривали возможность призыва на военную службу представителей освобожденных от нее этнических меньшинств, они все же придерживались убеждения, что степные кочевники непригодны для современной войны. Решение казалось очевидным. В мае 1916 года Совет министров разрешил призывать представителей этнических меньшинств в трудовые батальоны. Другие рассматриваемые группы, например мужчины, не сдавшие экзамены на врача (120 000 возможных рекрутов), или беженцы (еще 800 000), были намного меньше по численности, чем те три с лишним миллиона человек, которые мог дать призыв в принадлежавших России регионах Средней Азии. Предостережения двух министерств, лучше всего осведомленных о технических и политических проблемах, связанных с этим призывом, – Военного и внутренних дел – были отвергнуты [Sanborn 2005: 318]. Точно так же министры проигнорировали предупреждения членов Думы[362]. Все эти обсуждения проходили без каких-либо консультаций с назначенными в Петербурге губернаторами или местными элитами, не говоря уже о местном населении.

В итоге сделанное 25 июня (8 июля) 1916 года объявление о том, что ранее освобожденные от призыва группы населения Центральной Азии подлежат трудовой повинности, поразило местных мусульман как гром с ясного неба[363]. Неудивительно, что указ вызвал массовое замешательство и целый спектр реакций, причем не только со стороны местных и имперских чиновников, которым предстояло его выполнять[364], но также и среди части призывников. В некоторых отношениях первая реакция на призыв перекликалась с разнообразными реакциями на призыв в России с момента его ввода в 1874 году, такими как заявления о лояльности, требования отсрочек и освобождений, уклонение, коррупция и протесты. Во-первых, была объявлена мобилизация в трудовые батальоны, а не на войну – различие, оказавшееся оскорбительным для ряда представителей мужского населения в этом регионе. Одна такая группа направила телеграмму властям, в которой гордо заявила, что они готовы «идти куда прикажут, и не только с топорами и лопатами работать в тылу, но и с оружием и верхом на коне, чтобы защищать нашу общую Россию-матушку»[365]. Во-вторых, что более важно, трудовая повинность была введена без необходимой широкой технической и идеологической подготовки. По словам одного думского депутата, «туземное население совершенно не понимало, что именно требуется от него; оно не понимало ни цели, ни характера так неожиданно возложенной на него новой обязанности»[366].

Правда, определенная идеологическая подготовка была проведена. Многие должностные лица и местные корреспонденты правящих кругов знали, как сделать упор на таких темах, как верность и долг. Другие царские чиновники предприняли скорую попытку разъяснить природу и цель мобилизации сразу же после объявления указа[367]. Однако по большей части эта идеологическая подготовка противоречила тому факту, что трудовая повинность исключала «почетную» военную службу. И снова фигурировала идея о том, что военная служба – это не только долг, но и знак социальной принадлежности; по крайней мере, в среде образованной элиты. Среди джадидов (исламских реформаторов) наблюдался «энтузиазм по отношению к военному призыву и… негодование в отношении бунта», поскольку они (справедливо) считали освобождение от призыва знаком исключения из основного потока жизни в империи [Khalid 1998: 241]. Одна из групп казахской элиты «привлечение к работам… встретила с глубоким удовлетворением, видя в этом начало уравнения их в обязанностях и правах с коренным населением империи»[368]. Самая большая техническая проблема заключалась в отсутствии процедуры регистрации призывников до объявления указа. В православных районах империи органы власти, ответственные за призыв, опирались при установлении возраста своих рекрутов в основном на метрические книги (и даже тогда очень часто вынуждены были определять возраст молодых людей на глаз). Заполнение регистрационных списков занимало много времени и начиналось задолго до явки рекрутов на призывной пункт. Органы власти в Центральной России регистрировали и призывали мужчин на протяжении 40 лет с лишним, а разного рода затруднениям не предвиделось конца. Среди мусульманского населения Центральной Азии такой работы никогда не велось. Государство просто велело местным чиновникам самостоятельно составить призывные списки.

Вот так, одним махом, на фоне ухудшающихся социальных и межэтнических отношений на окраинных землях, правительство издало очень непопулярный и опасный указ, фатальным образом подорвавший доверие к тонкой прослойке кооптированных элит, посредством которых империя управляла своими владениями в Центральной Азии. Государственная власть разлетелась на осколки, поскольку этот процесс «уничтожил последние признаки законности в отношениях между администрацией и инородцами»[369]. По мере того как распространялись новости об указе (губернаторы могли по своему усмотрению делать объявления на своих территориях), нарастало сопротивление. 4 (17) июля начались яростные столкновения в Худжанде, Самаркандский уезд запылал 7 (20) июля, а далее волнения распространились от Уральска до Ферганы, достигнув кульминации 11 (24) июля, когда в Ташкенте случилась крупная демонстрация (см. карту 9). Если одни предпочли драться, другие сбежали. В Тургайском уезде

киргиз охватила паника: они бросили свои занятия, откочевали в глубь степы, стали собираться в большие скопища и перестали слушаться должностных лиц и даже своих главарей, которым не доверяли. Киргизы, по заявлению губернатора, решили не подчиняться призыву и лучше умереть у себя дома, в степях, чем идти умирать в окопы[370].

Согласно данному свидетельству, враждебное отношение к указу сформировалось очень быстро, вылившись в различного рода сопротивление: против колониального режима, против кооптированных элит, против европейских поселенцев в среде местных жителей – иными словами, это было классическое антиколониальное восстание. С самого начала русские колонисты и чиновники, привыкшие к дружественному отношению при посещении ими селений с торговыми или иными целями, столкнулись с резкой переменой «в отношениях киргиз к русским: прежнее радушие и гостеприимство сменилось безразличным иногда явно враждебным отношением»[371]. Местные чиновники из казахов, обычно служившие посредниками между своими общинами и имперскими властями, обнаружили, что их положение стало еще сомнительнее. Один незадачливый служащий, Н. Саганаев, был послан из города Акмолинска (нынешнего Нур-Султана) в свою родную Карабулакскую волость «для разъяснения населению цели призыва», имея полномочия пригрозить наказанием в случае уклонения. Жители его родного города весьма однозначно ему ответили, что «они все помрут на том месте, где родились, но на работы не пойдут, что его, как посланника правительственной власти, они считают изменником киргизского восстания, а потому лучше убьют его». Саганаеву удалось спастись, но нескольких его соотечественников избили в последовавшей за этим драке[372].

Карта 9. Восстание в Центральной Азии. 1916 год

Саганаеву повезло. Многих таких чиновников казнили без суда, а некоторые группы казахских бунтарей начали нападать и наказывать не только тех, кто открыто сотрудничал с властями, но и тех, кто вообще намеревался подчиниться государственным указам. Таким образом, казахская община разделилась на бунтарей и законопослушных; этот раздел был поколенческим (молодые играли ведущую роль в восстании, а люди старшего возраста были более склонны к проявлению терпения и покорности) и классовым. Интеллигенция и состоятельные люди за взятку откупались от мобилизации и получали легальное освобождение; непропорционально тяжкое бремя потребностей мобилизации ложилось на бедняков. Некоторых даже арестовывали за отказ дать взятку[373].

В том, что восстание против колониализма сопровождается серьезными конфликтами в среде самих покоренных народов, нет никакого противоречия. Такое развитие событий является обычным в контексте деколонизации и не умаляет того факта, что восстание было обращено главным образом против российского правления. После первых всплесков насилия группы повстанцев перешли к более методичной организации действий, наращивая силы на открытых степных просторах. Европейские поселения и власть по-прежнему были сосредоточены в городах и в меньшей степени в русских деревнях, которые возникли в зонах сельскохозяйственной колонизации (особенно на востоке, близ озера Иссык-Куль). Из степи казахские повстанцы совершали нападения на основные объекты российской власти – перерезали телеграфные линии, нападали на железные дороги, российские гарнизоны и города с преобладанием русского населения. В некоторых областях были попытки уничтожения русских поселенцев. И везде повстанцы бросали вызов праву русских иммигрантов на управление. Генерал Сандецкий, командующий Казанским военным округом, отвечавший за посылку как первых казачьих частей, так и последующих экспедиционных сил в этот регион, пояснял:

Сплотившись в громадные скопища, численностью в несколько тысячь человек, избрав себе ханов, заранее обезпечив себя запасами пропитания, озаботившись некоторой организацией скопищь, снадбив их вооружением, киргизы начали мятежное движение против державных прав Русскаго Народа и вообще против русской культуры[374].

В ноябре один генерал из Тургайского уезда горестно докладывал, что практически все население настроено враждебно, а русские силы в этом регионе относительно невелики. «Не подлежит сомнению, – писал он, – что умиротворение края потребует не менее одного-двух лет»[375].

Таким образом, хотя восстание началось с сумбурных заявлений о лояльности, неохотных уступок, побегов в степь и единичных бунтов, к августу оно переросло в нечто более масштабное. На этом этапе подоспевшие российские экспедиционные войска ввязались в типичную колониальную войну, когда небольшие по численности вооруженные силы европейцев могли удерживать ключевые позиции и в критически важные моменты рассеять формирования повстанцев. Возьмем, к примеру, сражение за Кожекуль, селение примерно в 70 километрах от города Иргиз. Жители Кожекуля начали угрожать богатым и могущественным казахам из своей среды, а казахская милиция собралась дать этим угрозам отпор. Соединение из 50 казаков под началом капитана Уржунцева прибыло в селение 19 октября 1916 года, где обнаружило толпу из 2500 человек, которым противостояли 600 человек с пиками, саблями, ружьями, топорами и дубинами. Во время боя казаки отошли на вершину ближайшего холма, где более двух часов, будучи окружены, сражались, занимая выгодную позицию. В итоге казахи отступили, понеся серьезные потери. Казачьи офицеры с ликованием рассказывали истории о кровавых схватках, когда бойцы, под которыми убивали лошадей, сражались с противником пешим порядком, сверкая сталью, пока «не отрубали фанатику голову напрочь сильным ударом шашки»[376].

По всей Центральной Азии российские войска успешно подавили восстание, завершив дело полным разгромом в Иссык-Кульском уезде. Там в августе отряды киргизской кавалерии совершили ряд сокрушительных атак на русские поселения. Нападение киргизов имело целью не только не допустить мобилизации в том районе, но и «в полном смысле свести счеты с колонистами, от рук которых пострадали они сами и их кланы» [Brower 2003: 161]. Киргизы убивали русских жителей и предавали огню их деревни, подкрепляя показательно ужасающим обращением с русскими, попадавшими в течение лета в руки повстанцев,[377]предвзятые мнения российского военного командования о варварах-азиатах и исламских фанатиках. В августе командиры с удовлетворением рапортовали, что один охваченный восстанием регион усмирен:

Хорунжий Александров с сотней 10 августа в степи к северу от Таргапа настиг волость, 3 аула поголовно истребил, стойбища сжег, скот угнал, 12-го ботпаевцы изъявили покорность и выдали заложников [Сапаргалиев 1966: 298].

Такие же сцены разыгрывались по всей Центральной Азии, где войска сжигали селения, казнили тех, кого подозревали в бунтарстве, строили лагеря в безлюдных горах вплоть до Китая и вооружали русских поселенцев, которые пользовались возможностью отомстить за события предшествующих месяцев. Из внутренних военных документов ясно, что задачей было «наказать бунтарей» и «устрашить население»[378]. Эта задача была выполнена, поскольку, согласно последующим исследованиям, «в конечном счете, жестокость русских сравнялась с жестокостью киргизов» [Brower 2003:162]. Генерал Куропаткин, руководивший действиями армии, признавался в своем дневнике, что многие жалобы на зверства русских были «оправданны», хотя он надеялся, что жестокие нападения были «исключениями»[379]. К сожалению, это было не так, как он имел случай убедиться в ходе своих последующих поездок, проезжая селения, где видел сотни трупов «безоружных ни в чем не повинных киргизов»[380]. Это стало в равной мере межэтническим столкновением и войной за возможность продления имперского правления. Царизм выиграл первую битву, но дорогой ценой и с малой выгодой для себя. Удалось мобилизовать всего около 100 000 рабочих, что намного меньше того, что запрашивала и в чем нуждалась армия. Эти рабочие, как и было предсказано, массово страдали от болезней, что приводило к необходимости отправлять их в госпитали и в итоге демобилизовать[381]. После Февральской революции Временное правительство тихо признало поражение, отменив 26 апреля (9 мая) 1917 года закон военного времени в Тургайском уезде и велев вернуть мобилизованных рабочих по домам 5(18) мая[382].

Империя и окончательный кризис Государственной думы

Последствия восстания коснулись не только Центральной Азии, где, несмотря на успех карательных экспедиций русских, бурно продолжился процесс деколонизации. Разрыв связующих нитей империи стал также важным политическим моментом в метрополии. Уже в августе разгневанные законодатели во главе с социалистом А. Ф. Керенским отправились с исследовательской миссией в Ташкент, Бухару, Самарканд и Андижан. Восстание привлекло к себе внимание Керенского по ряду причин. Он вырос в Ташкенте, жил там с восьми лет и до отъезда в университет [Федюк 2009: 69]. Немаловажно, что Керенский пользовался заслуженной репутацией грозы военных чинов. Если у солдат были жалобы, он часто адресовали свои письма Керенскому, и тот зачитывал их вслух на заседаниях Думы[383].

После роспуска в сентябре 1915 года Государственная дума зализывала раны. Дума собралась вновь в феврале 1916 года и работала без перерыва до 20 июня (3 июля) 1916 года, до ухода на каникулы. Лето и осень 1916 года стали трудным временем для петроградских политиков. Это была эпоха «министерской чехарды», когда правительство наращивало бурную деятельность под давлением войны, а также неудачных советов Распутина и императрицы [Lincoln 1986: 286-290]. В то время как страна претерпевала последствия описанных выше военных, экономических, социальных и этнических трудностей, некомпетентность и заносчивость царских министров достигла неприемлемого уровня. В октябре собралась думская бюджетная комиссия и пришла к единогласному мнению, что ситуация с поставками продовольствия достигла кризисной точки. Комиссия просила председателя Совета министров Бориса Штюрмера выступить с разъяснениями своей позиции и шагов, который он предполагал предпринять для разрешения экономических проблем. Тот отказался. 23 октября (5 ноября) 1916 года Германия и Австрия издали «Манифест двух императоров», где было обещано создание самоуправляемого польского королевства на бывших российских землях, границы и механизм управления которым предполагалось определить после войны. Правительство Б. В. Штюрмера последнюю неделю октября хранило молчание[384].

Итак, в начале ноября Государственная дума стала средоточием всех проблем, терзавших Россию. В самый первый день сессии лидер кадетов П. Н. Милюков произнес шокирующую речь, где перечислил неудачи правительства. Затем он буквально поджег фитиль, заявив, что Штюрмер и его недавно арестованный управляющий канцелярией И. Ф. Манасевич-Мануйлов брали взятки, и косвенно связав эти грязные деньги с германскими властями. В конце своей речи Милюков едко спросил: «Что это, глупость или измена?» Газеты, ухватившиеся за скандал, той же ночью подверглись цензуре и вышли с пропусками на первых полосах. Но, несмотря на это, речь Милюкова быстро стала известна, а ее копии расходились в провинции, положив, можно сказать, начало практике самиздата [Белова 2011:170]. Вскоре за ней последовало еще более революционное выступление В. А. Маклакова 3 (16) ноября. Милюков проявил осторожность, предположив, что правительство могло проявить глупость, а не совершить предательство, и ограничил свои призывы к действию отставкой ненавистного Штюрмера, но Маклаков пошел намного дальше. Это был, следует напомнить, тот самый осторожный представитель кадетов, который так остро писал о «трагической ситуации», в которой оказалась оппозиция, когда царь в 1915 году распустил Думу В то время, годом ранее, Маклаков утверждал, что попытка оппозиционеров управлять страной будет грозить опасностью. Теперь, в ноябре 1915 года, он считал, что стране угрожает деморализующая паника вследствие катастрофического управления. Каждый стоял перед выбором: верность царю или любовь к России. Совмещать одно с другим стало невозможно, ибо означало бы поклоняться одновременно Богу и маммоне. Речи «Глупость или измена» и «Бог или Маммона» произвели гальваническое воздействие на политиков Петрограда и переключили внимание современников и позднейших историков на «кризис элит», который усугубился убийством Распутина в ночь с 16 на 17 (29 на 30) декабря 1916 года и достиг кульминации в момент Февральской революции[385].

На фоне этих потрясений волна обвинительных актов в адрес империализма осталась незамеченной. Действительно, первую речь на первой сессии вновь собравшейся Думы 1 (14) ноября 1916 года произнес не Милюков, а Ян Гарусевич, один из немногих польских националистов, оставшихся в четвертой Думе. Гарусевич убеждал коллег не соглашаться на новый раздел польских земель, предложенный германским оккупационным режимом, и призывал сдержать обещание, данное в 1914 году великим князем Николаем Николаевичем, и воспользоваться властью России, установив независимое польское государство. Его возмущало «роковое молчание правительства» и беспокоило то, что это подтолкнет Польшу к Германии. Он настаивал, чтобы правительство и его коллеги работали над «объединением всех польских земель и восстановление свободной Польши»[386]. Депутаты от российских регионов вскоре подхватили его призыв, заявляя, что не могут игнорировать судьбу польского народа в эти тяжелые времена[387]. Со своей стороны, Керенский также высказался о позорной политике Штюрмера в отношении Польши, о ряде нарушенных обещаний, данных Финляндии, и о неспособности правительства поддержать малые народности. Что, вопрошал он, могут думать «массы армян, литовцев и украинцев», кроме того, что Российская империя по-прежнему является государством, которым управляет русский народ, русское правительство и русская нация?[388]

Несмотря на крайне малочисленное представительство нерусских областей в IV Думе, другие депутаты разделяли возмущение Гарусевича. Позднее в первый день сессии, задолго до речи Милюкова, меньшевик из Грузии Николай Чхеидзе задал резкие вопросы, относящиеся как к думским либералам, так и к правительству в целом: «Гг. надо же иметь гражданское мужество сказать, что за все это время над поляками издевались, и это издевательство, гг., поддерживали вы» [389]. Говоря об оскорблениях, которым подвергались в том числе русские рабочие и крестьяне, он предупредил, что «война в процессе своего развития выдвинула, гг., все элементы будущих столкновений, в сравнении с которыми, может быть, вот это самое злое и ужасное им покажется идиллией»[390]. На последующих сессиях Думы страсти разгорались все сильнее, и многим депутатам, в том числе Керенскому, воспретили доступ за нарушение внутреннего распорядка. Многие из этих попавших под санкции депутатов, например Чхеидзе и Чхенкели из Грузии, Дзюбинский из Сибири и Кейнис из Литвы, приехали с окраин империи.

Депутат-кадет Мамед Юсиф Джафаров (единственный мусульманин из Закавказья в IV Думе) первым связал вопросы управления империей, политические проблемы, связанные с некомпетентностью и недоброжелательством самодержавия, с восстанием в Центральной Азии. 3 (16) ноября Джафаров, говоря от имени мусульманской фракции, напомнил коллегам-депутатам, что ярчайшим примером полного краха «бюрократического механизма» стало неразумное и прискорбное решение мобилизовать инородцев на рытье окопов. Только государство, абсолютно незнакомое с реалиями на местах и общественным договором, существовавшим в тех регионах, могло пойти на столь неосторожный шаг. Это стало одной из многих причин, по которым необходимо было расширять политическую систему, чтобы в конце концов «сквозь кровавый туман военного ненастья» прозреть «светлую даль братской жизни народов». Все этнические меньшинства, включая мусульман, должны были получить право свободно жить собственной жизнью[391].

В самом конце этих бурных сессий Керенский и Джафаров представили свои отчеты о восстании в Центральной Азии. Керенский начал свое выступление с замечания о том, что восстание затронуло не только «отдаленные окраины», но и всколыхнуло разногласия «по всем вопросам государственной жизни в России»[392] среди депутатов. Затем он быстро перешел к вопросу законности указа. С учетом масштабов восстания, возможно, может показаться странным, что Керенский потратил немало времени на обсуждение мелких деталей юридического статуса указа о мобилизации инородцев на трудовые работы. Претензий он высказал немало: новые государственные повинности по закону не могли вводиться чрезвычайным указом; исключения военного времени из этого правила предположительно должны были ограничиваться прифронтовыми зонами; Министерство внутренних дел во втором пункте указа обещало выпустить инструкции по мобилизации, но так этого и не сделало, и так далее. По сути, однако, эти претензии к законности были в основном конституционными. Керенского обеспокоило необоснованное нарушение основных законов, которые он явно считал конституционным ограничением применительно к действиям царя и его бюрократического аппарата, даже если сам царь явно не рассматривал этих юридических вопросов перед тем, как издать указ.

Далее критика Керенского в отношении бюрократического аппарата коснулась конкретных областей, охваченных восстанием. «Ведь, господа, Туркестан и степные киргизские области, – утверждал он, – это не Тульская или Тамбовская губернии. На них нужно смотреть, как смотрят англичане или французы на свои колонии. Это огромный мир с своеобразным бытовым, экономическим и политическим содержанием»[393]. Неспособность метрополии учесть различия между Тулой и Тургаем означала, что политики допускали ошибки, действуя насильственно, вслепую и незаконным образом с крайне деструктивными результатами.

Причиной всего этого, что произошло в Туркестане, является исключительно центральная власть, объявившая и проведшая в жизнь беззаконный указ, беззаконным порядком, с нарушением всех элементарных требований закона и права[394].

Керенский не ограничился проблемой нарушения внутреннего законодательства, перейдя, как и следовало ожидать, к вопросам зверств и цивилизованности. Действия администрации, заявил он, привели к тому, что «наша культура бросалась в грязь в глазах этой массы, местной туземной массы», что было обусловлено «планомерным и систематическим террором, недопустимым не только в культурном европейском государстве, недопустимым даже в какой бы то ни было восточной деспотии». «Очень трудно будет нам говорить теперь о турецких зверствах в Армении, очень трудно будет нам говорить о немецких зверствах в Бельгии, когда то, что происходило в горах Семиречья, никогда, может быть, мир до сих пор не видел»[395]. Керенский несколько раз возвращался к теме зверств и цивилизованности в своей речи, закончив в эпатажной, но логической манере призывом к фундаментальному пересмотру имперского правления.

Теперь, г. г., на нас, на русской общественности, лежит великая ответственность не только перед своим собственным народом, но и перед той массой чуждых нам народов и национальностей, которые тяжелой цепью русской государственности скованы с нами воедино. Они ставят перед нами новые колоссальные вопросы, вопросы о новом порядке управления наших окраин, и в частности Туркестана[396].

При таком подходе вопросы зверств и цивилизованности, поднимавшиеся, чтобы настроить население против Центральных держав, теперь, в момент кризиса, обратились против самого государства Российского. Царизм подвергся атаке не только из-за обращения с социальными элитами России, но и потому, что его стратегия управления империей лишала его права на звание истинно цивилизованного государства. Империя достигла критического момента в процессе деколонизации, когда метрополия трещит по тем же швам, что и периферия.

Конец династии

31 декабря 1916 года журналисты, приведенные в отчаяние клубком проблем военного времени, с которыми столкнулась империя, сравнили положение русского народа с маленькими шариками, которые гоняют по китайскому бильярду. Кризисы 1916 года превратили эту потерю ориентиров в настоящую ярость. К Новому году 1917-го речь шла уже об изменении всего режима. Солдаты на фронте взволнованно читали газеты, описывающие политический кризис в столице, цитирующие фразы думских депутатов и особо уделяющие внимание слухам о мире[397]. В то время генерал Брусилов отмечал, что и солдаты, и командиры больше интересовались Петроградом, чем немцами, и сам ориентировался на столицу, общаясь с видными петроградскими политиками и проявляя явную симпатию к решительным действиям [Lyandres 2013:251]. Предвещая недоброе, волна солдатских мятежей, начавшаяся в конце 1916 года, продолжилась и в январе: солдаты, лишенные увольнений и замерзающие в окопах, в ряде мест отказались идти на передовую [Симмонс 2012:232-254]. Со своей стороны, политическая элита была поглощена идеей дворцового переворота. Зимнюю столицу охватил вихрь слухов и разнообразных планов. Либералы лихорадочно обсуждали заговоры с генералами и открыто беседовали с иностранными военными атташе о вероятности переворота [Галин 2004:80][398]. Заговорщики в Ставке строили планы со времени поражения в 1916 году у озера Нарочь, когда генерал-квартирмейстер М. С. Пустовойтенко доверительно сообщил своим помощникам, что возможным военным диктатором будет генерал Алексеев [Лемке 2003, 2: 485-487]. В декабре князь Львов убеждал губернатора Тифлиса А. И. Хатисова предложить великому князю Николаю Николаевичу забрать власть у племянника [Данилов 1930: 314-318][399]. Само царское семейство, расстроенное тем, что Николай II отправил великого князя Дмитрия Павловича в ссылку в Персию за его участие в убийстве Распутина, обсуждало возможную месть в императорском яхт-клубе. На фронте группа видных офицеров выпивала в честь Нового года, и один из них, подняв бокал, воскликнул: «За свободную Россию, господа!» Тогда, как вспоминал Ф. Степун, «случилось нечто, год тому назад совершенно невозможное: революционные слова вольноопределяющегося были покрыты громкими аплодисментами всех собравшихся офицеров» [Степун 2000: 306].

Но дальше планов дело не пошло. Что бы ни говорили об Алексееве, он сохранял осторожность и в словах, и в поступках. В июне он рассматривал возможность назначения военного диктатора, подчиненного царю, но явных доказательств того, что он когда-либо активно участвовал в серьезных обсуждениях отречения царя до Февральской революции, нет. Великий князь Николай Николаевич раздумывал пару дней, прежде чем отказаться от участия в заговорщических планах Львова, сославшись на неспособность солдат как представителей русского народа понять сложные политические махинации верхушки системы управления империей [Данилов 1930: 314-318]. Либералы практически не имели поддержки, хотя строили планы крупного заговора во главе с А. И. Гучковым, когда царь в следующий раз, в начале марта 1917 года, будет в столице [Lyandres 2013: 252]. Солдаты и офицеры по-прежнему сидели в траншеях, время от времени устраивая перебранки[400]. Даже если все они сочувствовали планам смены режима, никто не обладал достаточной храбростью или отчаянностью для решительных действий. Как пренебрежительно высказался Лев Троцкий, заговорщики так и не ушли дальше «патриотических воздыханий за вином и сигарами» [Trotsky 1967 (1932-1933), 1: 84].

Однако сказанное нельзя отнести к женщинам-активисткам Петрограда: они запланировали и провели несколько шествий в столице в Международный женский день (23 февраля / 8 марта). Нехватка товаров стала катализатором, запустившим демонстрации. Как и повсюду в империи, продвижение войны на внутренние территории государства в период Великого отступления существенно ухудшило ситуацию с потребительскими товарами в Петрограде. Вопрос о том, как и почему дефицит и дороговизна в 1916 и 1917 годах достигли опасного уровня, довольно сложен. В 1916 году урожай не был катастрофически ниже, чем в предыдущие военные годы. Гораздо более серьезной проблемой стало то, что значительное количество людей из производителей продуктов питания перешло в группу потребителей. И заметнее всего эта тенденция проявилась в форме перехода миллионов крестьян в солдаты, а также переезда крестьянского мужского и женского населения на работу в город на фабрики. А кроме того, миллионы фермеров с западных окраин бежали в северные области империи, где было мало плодородных земель. Другой проблемой стала сильная нагрузка на транспортную систему за счет реальных или надуманных военных нужд. В конечном счете это были проблемы серьезные, но решаемые. В прошедшие годы режим переживал и более крупные продовольственные кризисы (к примеру, в 1891 и 1902 годах). Однако царское правительство и военное верховное командование в ходе войны не ставили перед собой задачу эффективного управления экономикой. Как мы видели, навесив на коммерсантов ярлык спекулянтов, из них сделали козлов отпущения. Это принесло свои политические плоды, но усугубило фундаментальные проблемы. Запоздалая попытка Министерства сельского хозяйства в ноябре 1916 года провести непринудительную реквизицию зерна должна была дать результаты к лету 1917 года, но уже к февралю стало ясно, что она провалилась. В целом, как утверждает Питер Гатрелл, «царская политика снабжения продовольствием оказалась неадекватной и только усилила ощущение некомпетентности властей»[401].

На местах эта некомпетентность была очевидна и носила разрушительный характер. Один землевладелец Саратовской губернии отправил в феврале 1917 года лаконичную телеграмму, в которой сжато и точно обрисовал проблему: «Скот гибнет корма возить некому рабочих нет пленных мало работают плохо принудительных мер не принимается положение критическое»[402]. В северных городах осенью 1915 года начали возникать очереди за хлебом, поскольку половина российских городов испытывала нехватку хлеба, а в 75 % городов наблюдался дефицит продуктов [Белова 2011:68]. Со временем ситуация радикально ухудшилась. В начале 1917 года женщины проводили почти по 40 часов в неделю в очередях за разными товарами [Figes 1996: 299-300]. Товары быстро дорожали, как отмечалось в докладе политической полиции (Охранного отделения, или «охранки») в начале февраля. Хлеб стоил на 15 % дороже, чем даже в середине декабря предыдущего года, картофель – на 25 %, молоко – на 40 %, а обувь – на 30 % [Hasegawa 1981: 200]. В ходе войны дороговизна приняла характер катастрофы. За три года, с апреля 1914 года по апрель 1917 года, в Калуге сахар подорожал более чем на 150 %, дрова почти на 300 %, мясо – более чем на 500 %. Рост цен на дрова, наряду с притоком беженцев и экономических мигрантов, привел к повышению цен на жилье, которые также подскочили более чем на 300 % [Белова 2011: 66, 76]. Поскольку женщины, принадлежавшие к городскому рабочему классу, в полной мере испытали на себе двойное бремя, трудясь полный день и на фабриках, и в домашнем хозяйстве (на что позднее станут жаловаться женщины советского периода), эта дополнительная нагрузка, требующая времени, сначала казалась тяжелой, а потом – совершенно невыносимой. Мужчины, рабочие и лидеры социалистов, одинаково недооценивали эту губительную проблему. Последней каплей в середине февраля стала ситуация, когда городские власти, обеспокоенные внезапным сокращением поставок ржи, в начале марта приняли решение ввести нормированную выдачу. Это решение быстро попало в газеты и вызвало панику и стремление делать запасы. Женщины в столице, разного классового положения и в разных местах, начали планировать протестные действия. Некоторые фабричные работницы в Выборгском районе призывали к забастовкам [Melancon 2000: 17]. Женщины из богатых районов города провели многочисленный марш на Невском проспекте; в нем приняли участие и несколько работниц [Figes 1996: 308].

По большей части основные партии социалистического толка не руководили гражданами, организовавшими эти протестные действия. Письменные свидетельства такой активности отсутствуют. Массу протестующих составляли женщины. В итоге некоторые современники (особенно члены социалистических партий) объявили, что шествия 23 февраля (8 марта) были «спонтанными», а не «сознательными», экономическими, а не политическими, протестными, а не революционными. Поколения историков, как советских, так и зарубежных, поддержали эту точку зрения[403]. Однако идея о том, что продовольственные протесты не носили политического характера, вводила в замешательство многих царских чиновников того времени, которые прекрасно знали, что продовольствие в феврале 1917 года было главной политической проблемой. В начале месяца полиция представила разоблачительный доклад, прояснивший связь между голодом и революцией. Вот какой комментарий оставил один агент:

Негодование сильнее всего проявляется в больших семьях, где дети голодают в самом буквальном смысле слова и где слышно только одно: «Мира, немедленно, мира любой ценой». И эти матери, уставшие от бесконечного стояния в очередях, страдающие, видя своих полуголодных и больных детей, возможно, большие революционеры, чем г-да Милюков, Родичев и компания, и, конечно, намного более опасны…[404]

Но Милюков, Родичев и другие думские либералы также это осознавали. Действительно, уже на второй день революции, 24 февраля (9 марта), Дума почти все время заседания уделила обсуждению проблем поставок и распределения продовольствия [Hasegawa 1981: 242]. К тому моменту, как дебаты думцев об угрозе революции, спровоцированной нехваткой продовольствия, окончились, революция стала фактом, свершившимся прямо у них под носом. Чиновники со всей империи сообщали, что боятся революции потребителей не меньше, чем революции производителей[405].

Первые шествия женщин 23 февраля (8 марта) в Петрограде нашли поддержку у большого числа сочувствующих. В первый день несколько фабрик забастовало (или получило призывы к забастовке). На второй день число людей на улицах возросло, хотя кое-где начались разгоны демонстраций и аресты. 25 февраля (10 марта) город охватило общее восстание, и толпы людей устремились в общественные места. Недобрым предвестием послужило то, что казаки и солдаты гарнизона порой отказывались подчиняться указаниям гражданской полиции и даже вступали с ней в стычки. Вечером 25 февраля (10 марта) власти решили предпринять более агрессивные меры, дав указание стрелять в протестующих и восстановить порядок в столице. Командующий войсками Петроградского военного округа генерал С. С. Хабалов заверил Совет министров и императора в Ставке, что 30 000 солдат на следующий день пойдут в атаку на любых бунтарей, игнорирующих его приказ очистить улицы и вернуться к работе [Hasegawa 1981: 265].

Это стало моментом истины для революции. «Несомненно, – писал Л. Д. Троцкий о событиях 26 февраля (11 марта) и 27 февраля (12 марта), – что судьба каждой революции на известном этапе разрешается переломом настроения армии»[406]. Большую часть дня 26 февраля (11 марта) настроения армии оставались неизменными. Полиция исполняла приказы Хабалова при содействии военных частей. Солдаты стреляли в толпу, десятки людей были убиты, демонстранты спасались бегством по улицам. Но в казармах ситуация была другой. Предыдущие три дня солдаты часто (хотя не всегда) оставались в стороне во время протестов и действий полиции. 26 февраля (11 марта) командование старалось одновременно и оградить солдат от революционной заразы, и более активно использовать их. Первым из подразделений, столкнувшихся с данным противоречием, стал Павловский полк. В тот день учебное подразделение павловцев приняло участие в расстреле демонстрантов на Невском проспекте, но, узнав, что их товарищи заняли сторону полиции, остальной полк бросился в оружейные, а затем вышел на улицы, чтобы противостоять своим товарищам. Лояльные режиму войска остановили и арестовали бунтовщиков. Однако на следующий день новые уговоры собравшихся на улицах людей и новых вождей революции убедили солдат в ряде городских гарнизонов восстать. К концу дня распоряжения императора больше не имели силы в его собственной столице.

Войска сыграли важнейшую роль в революции не только во время уличных боев в Петрограде. Первой реакцией царя и Ставки было направить войска с фронта для подавления восстания. Командующий Северным фронтом генерал Иванов получил два пехотных и два кавалерийских полка из «самых сильных и надежных частей», чтобы выполнить это задание вечером 27 февраля (12 марта), и немедленно выехал из лагеря с тремя верными ротами, сопровождавшими его поезд. Алексеев приказал, чтобы столько же солдат одновременно было переведено с Западного фронта [Hasegawa 1981:461-462]. Император, не слушая советов, также сел на поезд в столицу, чтобы соединиться со своей семьей в Царском селе, а также быть ближе к месту разворачивающихся событий [Алексеева-Борель 2000:475-476]. Когда поезда подъезжали к Петрограду, новые донесения в первый раз продемонстрировали Алексееву масштабы и серьезность происходящего в столице. Он начал нерешительные переговоры о возможных политических решениях с представителями либеральной политической элиты, однако события уже опережали любые планы. Сперва Алексеев обязался убедить царя дать разрешение на «ответственное министерство». Но к тому моменту, когда эти невнятные дискуссии окончились, уже стала ясна необходимость отречения в пользу царевича Алексея. Но когда отречение было принято, монархия уже была сметена ходом событий за ее ненадобностью. К чести верховного командования, оно осознало, что ввод войск в Петроград только ухудшит положение. Иванов, принужденный спешно увести свой небольшой контингент из Царского села под давлением бунтующих солдат, быстро отдал приказ большой группе подкреплений вернуться на фронт вечером 1 (14) марта. Генерал Рузский вскоре принял такое же решение относительно частей с Западного фронта [Hasegawa 1981: 478-479]. К утру 2 (15) марта Алексееву тоже стал ясен исход. Очень быстро, в течение одного утра, он постарался заручиться поддержкой всех командующих фронтов и просить Николая II отречься от престола. В три часа пополудни император дал согласие и тем же вечером, в 11 часов, подписал отречение. Революцию начали петроградские женщины, активные социалисты поддержали и расширили ее, однако решающими моментами стали восстания гарнизонов на улицах Петрограда и тихий переворот в Ставке. Династия Романовых просуществовала три столетия, отчасти благодаря своей способности эффективно управлять своими войсками. Когда случилась революция, лишенный военной поддержки трон в своем падении сокрушил всю систему.

Революция в государстве, революция в армии

Сила, власть и легитимность имперского государства в ходе войны быстро ослабевали. 2(15) марта 1917 года этот процесс миновал точку невозврата. Государство вплотную подошло к черте, отделяющей его от полного краха. Высшие элиты осознавали эту опасность и быстро предприняли действия по созданию правительственной структуры в центре имперского уклада. Временный комитет Государственной думы уступил место новому Временному правительству во главе с князем Львовым, главой Земского союза. Были назначены новые министры, среди них военный министр А. И. Гучков. Постоянство ситуации в армии обеспечило назначение генерала Алексеева главнокомандующим. Однако государство, существующее на бумаге, и функционирующее государство – это не одно и то же. Стоит отметить, что Временному правительству недоставало двух ключевых атрибутов государственности: монополии на узаконенное насилие и легитимности как таковой [Weber 1994: 24]. Часть этой легитимности (права на насилие и в более широком смысле) захватил Петроградский совет рабочих (и солдатских впоследствии) депутатов, который впервые возник в разгар революции 1905 года и затем возродился с новой силой в революционные дни 1917 года. Таким образом, институциональное «двоевластие» наверху существовало с момента отречения Николая II. Однако это двоевластие скрывало более глубокую дуальность власти:

Истинной природой двоевластия являлся не конфликт между Думским комитетом и Исполнительным комитетом Петроградского совета, как ранее утверждалось, но, скорее, конфликт между авторитетом Думского комитета и авторитетом самоуправления, установленного восставшими в виде отрядов рабочей милиции и солдатских комитетов [Hasegawa 1981: 408].

На базовом уровне связь между властью центра и местной властью была разорвана. Сперва Петроград, а потом и вся страна проходили через процессы децентрализации и демократизации по мере того, как действующие лица на местах пытались решать локальные проблемы при помощи местных же институтов и ресурсов. «В ходе Февральской революции случилось нечто фундаментальное по своей природе, – отмечает Цуёши Хасегава, – когда ядро власти сместилось на нижний уровень административных организаций» [Hasegawa 2001: 162].

Нигде эта модель радикальной децентрализации не была столь очевидна и поразительна, чем в самих институтах «легитимного насилия». Либеральные элиты и военные власти, разумеется, пытались с самого начала революции поддерживать обычный образ функционирования сил поддержания правопорядка. Но эта стратегия несчастным образом провалилась. Солдаты бунтовали, матросы восставали, а полицейские быстро сбегали, зачастую сменив платье. Петроградский совет с гораздо большим энтузиазмом воспринял крах правительственной монополии на легитимное насилие, приветствуя военное восстание и конец существования полиции. Но все же вожди Совета тоже хотели остановить шайки людей с оружием на улицах столицы и сотрудничали для этого с Временным правительством с момента первых революционных успехов. Однако толпа в Петрограде, а потом и по всей империи не желала впрягаться в привычное ярмо послушания. Политические силы, которые так долго подавляли, игнорировали, подчиняли, принялись утверждать свою мощь со всей яростью. История первых дней революции повествует в основном о потрясении и неверных шагах оппозиционной элиты в свете неожиданных и нежелательных проблем.

Восстановление общественного порядка стало первой и наиболее животрепещущей задачей новых властей. К 28 февраля (13 марта) порядок в столице был полностью нарушен. Полиция бросилась в бега, что было хорошо не только для дела революции, но и для уголовников. Ряды преступников пополнялись по мере того, как из городских тюрем выходили заключенные как по политическим, так и по уголовным статьям, возглавляя тех, кто грабил и поджигал суды и полицейские участки. Когда позже тем летом кое-кого из них арестовали за новые преступления, оказалось, что у них сохранились папки с материалами дел, украденные еще зимой [Аксенов 2001: 38]. Процветали насильственные преступления и преступления против собственности. Попытки различных партий укротить насилие в те кризисные дни имели долгосрочные последствия. Новое руководство – Совет и Временное правительство – желало восстановить контроль над улицами, чтобы положить конец вооруженным беспорядкам и сдержать преступность. Обращение к гражданам с предложением сдать оружие городским властям ни к чему не привели. Кроме того, солдаты, рабочие и многие другие граждане Петрограда предпочли не допустить контрреволюции, оставив власти без оружия и организовав местные бригады для патрулирования улиц и в случае необходимости верша правосудие. Идея стихийной милиции была близка многим социалистам и демократам, но, без сомнения, толчком к ее созданию послужила обеспокоенность граждан в разгар революционного хаоса. 27 февраля (12 марта) в некоторых районах Петрограда начали формироваться организации обеспечения общественного порядка, и этот процесс продолжился 28 февраля (13 марта). Ряд милицейских формирований объединил свои усилия с Советом для борьбы с контрреволюцией и преступностью, однако большая часть просто желала навести порядок. В Петрограде после революции существовали три основных вида милиции: городская милиция, сформированная городской думой; рабочая милиции, образованная решением Совета; и студенческая милиция, созданная Комитетом военно-технической помощи [Аксенов 2001:36]. Они были предназначены не только для сдерживания правонарушений, но также для сопротивления валу самовольных арестов, начавшихся в те революционные дни [Аксенов 2001: 41; Wade 1984: 38-52]. Общественное давление быстро привело к замещению полиции милицией и в других городах[407].

Власть может быть передана, и местные органы могут исполнять функции государственной власти эффективнее, чем центральный бюрократический аппарат. В сущности, не существует логической причины, по которой быстрая децентрализация должна обязательно приводить к коллапсу государства. Однако в России 1917 года власть на местах была слабой и малодейственной. Новая милиция получила полномочия полиции, однако это были добровольцы из гражданских лиц, у большинства была другая работа, и никого не готовили для выполнения полицейских обязанностей. Многие вышли из криминальной среды, привлеченные обещанием бесплатного оружия и притязаний на власть [Аксенов 2001: 39-40]. Если милиция и помогла предотвратить полную анархию, то она не могла эффективно обеспечить безопасность мирным жителям. Феномен, с которым впервые столкнулись гражданские лица в зонах военных действий, проявил себя в метрополии 1917 года. Рекс Уэйд отмечает:

Сформировать центральное правительство было относительно легко, какова бы ни была его действенность; однако установить новые нормы местного управления для граждан, не привычных к участию в общественной жизни государства, было гораздо сложнее [Wade 1984: 58].

В течение года эта городская милиция все теснее сближалась с Советами; в империи формировались отряды Красной гвардии, которые сыграли важную роль в событиях Октябрьской революции. В результате импровизированные попытки восстановления порядка в охваченном хаосом городе стали отличительной чертой революции.

Решительные перемены в армии также стали признаком революции снизу. Опять-таки элиты сначала надеялись, что структура имперской власти может перейти в их руки неизменной. 28 февраля (13 марта) думские вожди, напуганные восстанием, приказали солдатам вернуться в казармы и повиноваться своим офицерам [Hasegawa 2000: 376]. Но бунтующие солдаты не были настроены просто так отказаться от своих завоеваний по приказу какого-то политика. Напротив, они начали арестовывать собственных офицеров, опасаясь, что их разоружат и накажут, если они допустят, чтобы старое начальство вернуло бразды правления. В то же время солдаты совершили политический разворот в сторону Петроградского совета в левом крыле Таврического дворца. Пока 1 (14) марта лидеры социалистов обсуждали перспективу двоевластия, группа солдат внезапно ворвалась в двери и сорвала заседание, настаивая на рассмотрении Советом их требований и защите солдат от попыток думского комитета правого крыла Таврического дворца снова командовать ими. Весь остаток дня солдаты контролировали заседание, внося резолюции, произнося основные речи и организуя переговоры с военной комиссией Думы, прежде чем в итоге менее чем за полчаса продиктовать ошарашенным революционерам Приказ № 1 [Hasegawa 2000: 400].

Приказ № 1 стал реакцией на конкретные обстоятельства, в которых оказался Петроградский гарнизон, и он был явно предназначен только солдатам гарнизона. В нем было семь пунктов, но самым важным являлся первый, которым во всех воинских частях города учреждались «комитеты из выборных представителей от нижних чинов». Среди других характерных моментов было то, что оружие должно находиться под контролем новых комитетов, а не отдельных солдат или офицеров, а офицеры и солдаты во внеслужебное время уравнивались в правах в общегражданской и частной жизни[408].

Факт, что Приказ № 1 формально касался только войск, находившихся в Петрограде, оказался в конечном счете малозначимым, как только новости распространились по войскам всей страны и по всему фронту. Разозленная армия потребовала положить конец унизительным практикам наказаний, сместила непопулярных офицеров и сформировала на всех уровнях собственные комитеты. Обиженные эмигранты и консервативные историки регулярно указывали на Приказ № 1 как на фактор, спровоцировавший развал вооруженных сил в 1917 году, действие, хитроумно спланированное социалистами-интеллигентами, нацеленное на подрыв военной дисциплины, насаждение бесконечной болтовни вместо того, чтобы сражаться, и разрушение священной связи между отчизной, офицером и солдатом [Pipes 1990: 302-307]. Однако Аллан Уайлдмен, без сомнения, недалек от истины, утверждая, что приказ скорее предотвратил реальный хаос, чем его спровоцировал. Именно революция, а не Приказ № 1, фундаментальным образом изменила природу социальных и политических отношений в армии [Wildman 1980: 193]. Это было совершенно справедливо для войск Петроградского гарнизона, но, вероятно, офицеры во всей армии могли оказаться в трудном положении после февральских событий, независимо от того, какие указы поступали из столицы.

Офицеры с самого начала предупреждали, что, пока приходится противостоять сильному противнику, следует проводить реформы в армии с осторожностью или не проводить вовсе. Большинство из них ужасали перемены, ставшие результатом революции. В начале марта 8-я армия провела опрос среди своих офицеров, чтобы узнать их мнение о предлагаемых изменениях в армейских дисциплинарных структурах. Только 6 % сочли «возможным для армии немедленно установить новые отношения [между офицерами и нижними чинами]», в то время как всего 7 % полагали, что военные должны заниматься политикой. Самый высокий процент положительных ответов был дан на вопрос о том, следует ли офицерам обращаться к солдатам на «вы», а не на «ты». 38 % посчитали, что требуется более официальное обращение, 40 % высказались против, а 22 % не ответили. Некоторые офицеры чувствовали, что перемены нужны, но не сейчас: «Доведем сначала войну до победного конца, спасем от погибели родину, а потом, в мирной обстановке, займемся остальными делами. Примите меры, пока не поздно»[409]. Другие отреагировали более бурно, заявив, что все изменения инициированы социал-демократами, чтобы разрушить армию. «Внутренний уклад жизни армии оставить неприкосновенным, не допуская в нее политики, агитации политических партий»[410]. Кое-кто пытался найти оправдание существующим практикам, например требованию отдавать честь старшим по званию даже вне службы[411]. Один офицер жаловался, что солдатам следует сказать, что разрешение курить на улице не дает им права дуть дымом в лицо проходящим мимо офицерам[412]. Тем не менее, несмотря на неприятие революции в армейской среде, многие командиры пытались прийти к согласию со своими подчиненными. Даже генерал Алексеев в итоге примирился с новой реальностью [Wildman 1980: 261]. К началу мая офицеры знали, что революция – это свершившийся факт. Офицеры Особой армии накануне Первого Всесоюзного съезда офицеров заявили, что доверяют и полностью подчиняются Временному правительству как «единственному законному органу государственной власти», признают Петроградский совет органом, обладающим большим авторитетом в армии, и приветствуют самые широкие демократические реформы[413]. Революция сотрясла офицерский корпус, но не разрушила. Как утверждает Уалдмен, Приказ № 1 в целом и солдатские комитеты в частности помогли наладить переговоры о власти и позволили офицерам участвовать в принятии решений, по крайней мере в первые революционные месяцы.

И все же, если Приказ № 1 помог направить революционную энергию в войсках в нужную сторону, он не обеспечил механизма смены традиционных связей, державшихся на авторитете и законности, которые были разрушены в предыдущие недели. Как и милиция, он представлял собой шаг в направлении радикальной децентрализации. Петроградский совет не осуществлял полноценного политического руководства солдатскими комитетами и очень мало контактировал с ними в первый период революции. В самом деле, Временное правительство активнее вербовало приверженцев на фронте и в солдатской среде, чем в этот же период делал Совет [Wildman 1980:253]. В солдатских комитетах по многим ключевым политическим вопросам на тот момент имелось большое расхождение во мнениях. Некоторые поддерживали позицию Совета, который призвал к миру «без аннексий и контрибуций», однако удивительно большое число людей в марте и начале апреля поддерживали продолжение войны и критиковали роль Совета в двоевластии [Wildman 1980:292-293]. Солдаты, представляющие эти «провоенные» комитеты, не были настроены продолжать сражения, но стояли на оборонительной позиции, утверждая, что отказ продолжать войну приведет к победе Германии и тому, что революцию задушат немцы, а не Романовы. Однако, несмотря на свои политические предпочтения, комитеты положили конец монополии власти военных, которой прежде пользовалась Ставка. Военные власти отчаянно сопротивлялись, однако армия на практике уже стала демократической.

Революция и империя

Относительно неопределенное бурление политических идей в армии в марте начало в апреле принимать форму, объединяя сторонников антиимперских позициях. Революция в России обнажила внутренние противоречия военных целей союзников: с одной стороны, добродетельный призыв к «освобождению» угнетенных народов, с другой – попытки крупнейших мировых держав извлечь осязаемые выгоды из победы в этом ужасающем конфликте. И лучшим воплощением этого противоречия стал новый военный министр П. Н. Милюков. За годы пребывания в оппозиции он с вниманием и симпатией относился к проблемам национально-освободительной борьбы и неуклонно ратовал за решение, по которому меньшинства пользовались бы культурной автономией в рамках всероссийского суверенного государства[414]. Его бумаги изобилуют письмами от представителей бедствовавших этнических меньшинств в России и за рубежом. Но он был также и убежденным патриотом, из-за чего и не мог представить себе государство Российское, лишенное своих этнически разнообразных окраин и не способное продемонстрировать свою силу на международной арене. 4 (17) марта в своей первой записке российским дипломатам в зарубежных странах он сделал упор на то, что новое Временное правительство должно «строго соблюдать международные обязательства, данные павшим режимом», одновременно следуя «демократическим принципам учета интересов малых и великих народов, их свободного развития и взаимопонимания между народами»[415]. Чувства Милюкова были искренними, и он верил, что они делают его другом угнетенных народностей. «Я вполне разделял тогда, – писал он в своих воспоминаниях, – идейные цели “освободительной” войны, но считал невозможным повлиять на официальную политику союзников» [Милюков 1991: 485].

Но он знал также, что социалисты считали его либеральным империалистом. Н. С. Чхеидзе назвал имя Милюкова в своей разгромной речи 1 (14) ноября 1916 года о соучастии Думы в империалистическом угнетении. После революции Чхеидзе отстранился от бывших коллег по Думе, отказавшись войти во Временное правительство и став председателем Петроградского совета. В считаные дни он воспринял более амбициозную идею о национальном освобождении в мировом масштабе. 14 (27) марта Совет выпустил «Воззвание к народам всего мира». Заявив, что новая «российская демократия» ныне вошла в семью народов как «равноправный» член, Совет продолжил: «В сознании своей революционной силы, Российская демократия заявляет, что она будет всеми мерами противодействовать захватной политике господствующих классов, и призывает народы Европы к решительным выступлениям в пользу мира»[416]. В то же время Чхеидзе заверил, что, «отвечая немцам, мы не выпустим винтовок из своих рук»[417]. Это стало первым твердым политическим высказыванием Совета о задачах войны: Россия не должна следовать захватнической политике, но должна помешать Германии навязывать свою волю новой демократии. Эта линия была выражена в девизе «Мир без аннексий и контрибуций».

Декларация Совета не поколебала Милюкова, который резко возразил, что «мир без аннексий» – это формула немцев, с помощью которой они пытаются сойти за социалистов-интернационалистов». Он придерживался мнения, что политикой союзников должно быть освобождение народов Австро-Венгрии, возврат «Италии итальянцам» и «Румынии румынам», способствование «естественному объединению народа Сербии» и освобождение «армян из-под турецкого ига»[418]. Эти замечательные фразы стали политическим прикрытием экспансионизма, а не отказа от империализма. Обещание объединения Италии или Сербии на практике означало аннексию новых территорий этими государствами. Милюков также двусмысленно отвечал на вопрос об арабском национализме, утверждая, что судьба арабских народов «должна решаться в благоприятной манере». Что касается проблем на близлежащих территориях, то он ратовал за «союз украинского населения австрийских земель с населением наших собственных украинских областей» – иными словами, за включение Галиции в состав Российской империи, обращаясь в своей риторике к украинскому национализму. Войну начала не Россия, утверждал он, но, коль скоро она началась, будет только справедливо, чтобы «российские народности» под иностранным контролем (т. е. украинцы Восточной Галиции) перешли под управление России. «Воссоединенная» Польша, согласно манифесту великого князя от 1 (14) августа 1914 года, получит автономию под российским скипетром, а ее территории будут включать в себя Западную Галицию и части Пруссии с преобладающим польским населением. Большая Армения также будет расширена и вся целиком войдет в состав империи[419]. Теперь, в 1917 году, он добавил в список Проливы, говоря, что они никогда не были вполне турецкими («турецкая нация, несмотря на пятисотлетнее правление, не пустила там глубокие корни») и что «передача нам Проливов никоим образом не противоречит принципам, которые выдвинул Вудро Вильсон, говоря о возможности перехода прав на них. Обладание Проливами – это защита дверей нашего дома, и понятно, что эту защиту должны осуществлять мы»[420].

Это слова прозвучали как похоронный звон по русскому либерализму. Кадеты как группа и Милюков лично все свои долгие годы в оппозиции принципиально отстаивали идеалы этнического и общегражданского равенства. Февральская революция сделала их доминирующей силой во Временном правительстве и лицом этого правительства для остального мира. На окраинах империи некоторые лидеры кадетской партии даже объединились с другими общественными деятелями, призывая к учреждению новой федеративной республики [Rosenberg 1974: 63]. Но в течение двух месяцев, с конца апреля по конец июня, настоятельные требования лидеров кадетов в Петрограде сохранить Россию в качестве великой имперской державы подорвали влияние партии. Осторожные предложения членов кадетской партии, не принадлежавших к русской национальности, о пересмотре партийной позиции по вопросу федерализма были буквально высмеяны на 7-м съезде партии в конце марта, и с тех пор дела шли все хуже [Rosenberg 1974: 87]. Лидеры Петросовета, до глубины души обеспокоенные заявлениями Милюкова, но также осознавшие, какую политическую выгоду можно извлечь из этой темы, надавили на Временное правительство, чтобы оно отвергло линию Милюкова и перешло на позицию революционного оборончества. Министры, стоявшие левее Милюкова, а именно Керенский и Терещенко, добились принятия компромиссной декларации от 27 марта (9 апреля). Эта декларация предоставляла «воле народа в тесном единении с нашими союзниками окончательно разрешить все вопросы, связанные с мировою войной и ее окончанием», в то же время признавая, что «цель свободной России не господство над другими народами, не отнятие у них национального их достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов»[421]. В то же время Временное правительство, в первые же дни революции устранившее любую формальную дискриминацию по этническому признаку, теперь признало и некоторые ограниченные политические права народностей в империи. 27 марта (9 апреля) Эстония потребовала «местного самоуправления», на что правительство быстро отреагировало, издав ряд нормативных документов от 30 марта (12 апреля), проводящих демаркационную линию между Эстонией и Латвией и разрешив выборы местных органов самоуправления, в том числе использование национального языка в местных государственных документах. Однако этим регионом по-прежнему управлял комиссар, назначенный Временным правительством, а любое сообщение между центром и местами должно было осуществляться на русском языке[422]. 1 (14) апреля городская дума Риги обсудила новый состав местного властного органа, который бы гарантировал пропорциональное представительство этнических меньшинств в городе: 11 мест для немцев, девять для русских, восемь для евреев, семь для литовцев и два для поляков, плюс одно место для особого представителя от латышских стрелков[423].

Милюков, увлеченный сложным дипломатическим вальсированием с другими союзными державами, принял недальновидное решение противодействовать этим крепнущим антиимпериалистическим настроениям. Заявление Временного правительства от 27 марта (9 апреля) намеренно было сделано в форме не дипломатической ноты, а внутренней декларации, и дипломаты союзников приняли игру, заметив, что не получали каких-либо уведомлений от новой власти о пересмотре военных задач. Это только усилило давление на Милюкова, от которого требовали выпустить официальную ноту, проясняющую ситуацию, что он и сделал 18 апреля (1 мая). В документе, в основном представлявшем собой хвалебную песнь Вудро Вильсону, «президенту нашего нового союзника, великой заатлантической республики», он не упоминал Проливы или какие-либо иные возможные приобретения за рубежом и повторно заявил, что желает «самоопределения угнетенных национальностей». Но также он ясно и четко отверг возможность сепаратного мира и заявил о «всенародном стремлении довести мировую войну до решительной победы»[424]. Упор на соблюдение союзнических обязательств и борьба до победного конца была декларацией симпатии к империализму, и члены Петросовета немедленно это поняли. Если России предстояло вести войну, пока Британия и Франция не решат, что победа достигнута, тогда Россия будет в итоге сражаться за их империалистические амбиции, поскольку никто не ждал, что лидеры Британии и Франции согласятся с лозунгом «Мир без аннексий и контрибуций»[425]. Милюков поставил на кон свою карьеру и судьбу русского либерализма, заявив, что «всенародное стремление» заключается в том, чтобы продолжать войну, исходя из военных задач союзных держав.

Ставка была проиграна. Как мы видели, в армии существовало полное единство, основанное на принципе революционного оборончества. Как печально отмечал Брусилов, «одного мне не удавалось – это получить обещание наступать и атаковать вражеские позиции. Тут уже на сцену выступали слова: “без аннексий и контрибуций” и дальше дело никак не шло» [Брусилов 1929:214]. Так поступила даже группа добровольцев-энтузиастов, намеренная создать особые ударные формирования и 2 (15) июня пообещавшая «броситься на немецкие баррикады», чтобы гарантировать «мир без аннексий и контрибуций, на принципах национального самоопределения» [Солнцева 2007:52]. В отличие от заявления Милюкова о стремлении к полной победе, солдаты 47-го Украинского полка Юго-Западного фронта за несколько дней до того отказались выйти на линию фронта, объявив: «Нам не нужна высота 1064» – и протестуя по поводу того, что только офицеры говорят о возможности «сокрушить немцев». Солдаты нетерпеливо ждали вестей о том, что Совет заключил мир [Wildman 1980: 333]. Если бы Центральные державы предложили сепаратный мир без аннексий и контрибуций, солдаты бы на это согласились.

Эти противоречия между широко распространенными взглядами на войну и заявлением Милюкова стали явными, когда содержание ноты было предано гласности. В. И. Ленин, недавно приехавший из Швейцарии, помог составить резолюции Центрального комитета партии большевиков, в которых осуждался «насквозь империалистский» характер Временного правительства, которое, «связанное по рукам и ногам англо-французским и русским капиталом», продемонстрировало лживость всех своих обещаний о мире[426]. В тот же день солдаты Петроградского гарнизона выказали свое согласие. Во главе с представителями Финляндского гвардейского полка, солдатами Кексгольмского гвардейского полка и знаменитыми павловцами, 25 000 солдат собрались на площади перед Мариинским дворцом с плакатами, гласящими: «Долой политику Милюкова!» и «Да здравствует мир без аннексий и контрибуций» [Голиков, Токарев 1956: 42]. Демонстрация превратилась в митинг, где звучали гневные слова и призывы, а по всему городу (да и по всей стране) в тот же день прошли небольшие митинги солдат и мирного населения. Ширились также и ответные демонстрации. Группы сторонников Милюкова и Временного правительства вышли на улицы с лозунгами «Да здравствует Временное правительство!» и «Долой Ленина!» [Голиков, Токарев 1956: 45]. Генерал Л. Г. Корнилов, недавно отозванный с фронта, чтобы принять командование гарнизонами Петрограда как начальник Петроградского военного округа, просил разрешения использовать войска для подавления мятежей. Правительство отклонило просьбу, указав, что их сила кроется в «моральном влиянии» [Browder and Kerensky 1961, 3:1241]. Разочарованный Корнилов просил и получил дозволение уехать обратно на фронт. В туже ночь делегация Петросовета во главе с представителями этнических меньшинств с окраин империи (Чхеидзе и Церетели) на встрече с членами Временного правительства убедила их отозвать ноту [Голиков, Токарев 1956: 48]. И снова Милюков занял жесткую линию, заявив, что недопустимо вносить подобный разброд в его дипломатию. Однако на следующий день уличные демонстрации перешли в насильственные действия, несколько человек были ранены в перестрелке у Невского проспекта. Лидеры Петросовета и Временного правительства, напуганные развитием революционных событий, 22 апреля (5 мая) заключили компромисс. Милюков разъяснил, что его нота не противоречила антиимпериалистическим настроениям, выраженным в правительственной декларации 27 мая (9 апреля). Совет принял это объяснение и убедил рабочих и солдат прекратить вооруженные демонстрации [Browder and Kerensky 1961, 2: 1100-1101; 1241-1242].

Но урон уже был нанесен. В армейской среде путаные идеи о войне и революции теперь выкристаллизовались в критику империализма и требования мира. В пасхальное воскресенье, по воспоминаниям Ф. Степуна, на солдатских митингах звучали антиимпериалистические лозунги «За родину и свободу!», «За мир без аннексий и контрибуций!», «За самоопределение народов!» [Степун 2000: 316]. В конце марта в резолюциях армейских комитетов были выражены разнообразные позиции по вопросу продолжения войны. В течение апреля, однако, социалисты, действуя совместно, попытались убедить солдат в правоте взглядов Совета на мир. Еще до обнародования ноты Милюкова солдатские комитеты «полностью осознали существующие проблемы и искренне встали на позиции Совета», в немалой степени потому, что «не могли не поразиться схожести между заявлениями кадетов и их собственных старших офицеров» [Wildman 2000: 293, 324]. После Апрельского кризиса это ощущение утвердилось, и «политическая позиция Советов, в особенности по вопросам войны и мира, возобладала среди членов фронтовых комитетов и даже преодолела сомнения аполитичных офицеров и склонной к оборончеству интеллигенции» [Wildman 2000: 329]. Апрельский кризис показал полное поражение позиций Милюкова и партии кадетов.

И снова большевики воспользовались возможностью озвучить свою последовательную систему взглядов, стоявшую в поддержке национального самоопределения. На VII Всероссийской конференции РСДРП Ленин вновь заявил, что поддерживает право на отделение. В тот же день, 29 апреля (12 мая), И. В. Сталин сделал доклад, снова призывая к автономии народов, которые желают остаться в составе многонационального государства [Hirsch 2005: 55-56]. Эти инициативы немедленно принесли свои плоды. В Восточной Европе леворадикальный национализм имел сильные позиции. Большевики завоевали немало сторонников, возглавив это движение. Студент-радикал Вацлав Сольский, бежавший из Лодзи в первые дни войны, вспоминал:

Тот факт, что большевики и только большевики выдвинули лозунг о праве на самоопределение для поляков, сыграл большую роль в деле поддержки большевиков польскими беженскими массами в России. Эта поддержка была для большевиков чрезвычайно важной не только в Запобласти.

Сотни тысяч поляков находились тогда в Петрограде, не менее ста тысяч в Киеве, столько же в Харькове, около пятидесяти тысяч в Одессе, и т.д. Кроме того, в русской армии было не менее полумиллиона поляков, вероятно, значительно больше [Сольский 2004: 63].

В считаные дни после окончания уличных беспорядков Керенский призвал к созданию нового коалиционного правительства с большим представительством социалистов. Милюков и Гучков ушли в отставку, а новое Временное правительство, сформированное 5 (18) мая, еще сильнее сдвинулось на левые позиции, хотя несколько кадетов в нем все же осталось. Керенский получил портфель военного министра, а Терещенко заменил Милюкова на посту министра иностранных дел.

Заключение

В разгар этих бурных споров по вопросам войны и мира независимый социалистический трибун Максим Горький написал статью в своей газете «Новая жизнь». Эта статья, опубликованная 21 апреля (4 мая), в тот самый день, когда уличные столкновения приобрели гибельный накал, начиналась с наблюдения о том, что говорить правду, даже в условиях свободы слова, «это искусство труднейшее из всех искусств». Удивительно, что в тот день Горького занимал не Милюков и не Проливы, а необходимость высказать правду о зверствах немцев.

Я надеюсь, что совершенно точно установимы факты зверского отношения немецких солдат к солдатам России, Франции, Англии, а также к мирному населению Бельгии, Сербии, Румынии, Польши. Я имею право надеяться, что эти факты – вне сомнений и так же неоспоримы, как факты русских зверств в Сморгони, в городах Галиции и т. д.[427]

Этот отрывок служит напоминанием о том, что неважно, насколько прочно события (к примеру, Апрельский кризис) 1917 года вошли в революционные хроники, поскольку в то время они были частью военной риторики, даже для убежденных социалистов. Это прозвучало как предупреждение. Война – это зверства и жестокость, и если новая революционная демократия не сможет поддержать пацифистские настроения людей, уже начавших брататься с врагом на фронте, то темные силы, таящиеся в сердце каждого человека, воспрянут вновь. «Подумайте, читатель, – писал в заключение Горький, – что будет с вами, если правда бешеного зверя одолеет разумную правду человека?»[428]

6. Деколонизация

Июньское наступление 1917 года

Пока Россия содрогалась в революционных конвульсиях, ярость войны не утихала. В январе 1917 года Германия возобновила неограниченную подводную войну, чем вынудила Соединенные Штаты вступить в войну. В апреле американский Конгресс проголосовал за объявление войны, хотя сколько-нибудь значительные силы приняли участие в боевых действиях только в 1918 году. А тем временем Антанта продолжала добиваться победы, начав скоординированные наступления одновременно на нескольких фронтах. Всю зимы шли дебаты по поводу подходящих локаций этих наступлений, но все союзники соглашались, что единство действий необходимо. В частности, Россия дала свое согласие на это на Второй конференции в Шантильи в ноябре 1916 года, хотя снова высказала недовольство тем, что Британия и Франция, похоже, желают обеспечить своим войскам безопасность и удобство, требуя от восточных союзников взять на себя более тяжелое бремя [Ростунов 1976: 332-333]. Революция очевидным образом поменяла расчеты петроградских политиков. 13 (26) марта генерал Алексеев был вынужден признаться правительству и союзникам, что Россия сможет предпринять какие-либо серьезные шаги самое раннее в июле, и то не наверняка [Ростунов 1976:332-333; Wildman 1987:5]. Изменившийся баланс сил еще сильнее спутал картину. Англичане планировали летнее наступление во Фландрии, а французы под руководством своего главнокомандующего Робера Нивеля 3 (16) апреля 1917 года перешли в наступление между Реймсом и Суассоном. Это наступление оказалось катастрофическим провалом. Нивель обещал совершить прорыв в течение 48 часов, потеряв всего 10 000 человек. В итоге победа так и не была достигнута, а потери составили 134 000 человек. В более чем половине французских дивизий вспыхнул мятеж, и 2 (15) мая Нивель был смещен. Когда весна понемногу начала переходить в лето, наступление на двух фронтах стало казаться все более необходимым.

В этот период и боевые офицеры, и новый военный министр Керенский размышляли над способами сохранить русскую армию в неприкосновенности. В марте немцы осуществили успешную, но непродолжительную атаку на реке Стоход, однако весной вели только отдельные бои. Центральные державы приветствовали передышку, которую дала революция, начав уделять большее внимание политическому и социальному развалу русской армии, чем военной победе над ней [Ludendorf 1919,2:14]. Для этого они распространяли пропагандистские листовки, поощряли братание военнослужащих и в целом старались не подкреплять оборонческие настроения русских солдат[429]. Русская армия, которой не приходилось вести активные военные действия, сосредоточилась на других задачах. Проводились разного рода собрания, солдаты все больше начинали задумываться о возвращении по домам, росло дезертирство. Авторитет офицеров стремительно падал [Булдаков 1997: 124]. Поскольку сепаратный мир по-прежнему был своего рода жупелом для большой части политической элиты, а в армии слабела дисциплина и, в отсутствие боевых действий, нарастали политические волнения, логичным казалось сосредоточить внимание солдат на войне, предприняв новое наступление. Придя к этому решению в конце марта 1917 года, Брусилов и другие командующие убедили Алексеева в его преимуществах. 30 марта (12 апреля) Алексеев подписал приказ, предписывающий командующим готовиться к наступлению в начале мая [Ростунов 1976: 354].

Растущее беспокойство по поводу боевого духа армии, особенно во время Апрельского кризиса, привело к разного рода отсрочкам в надежде на его подъем. Керенский, став военным министром, разъезжал по линии фронта, произнося зажигательные речи, пытаясь добиться сплоченности в войсках и тратя значительную часть своего политического капитала на дело очередного наступления. Но май принес новую неразбериху, когда Алексеев обратился к Всероссийскому съезду офицеров с речью, где подверг критике «утопическую фразу» о «мире без аннексий и контрибуций» и заявил, что необходимо сильное государство, которое «заставило бы каждого гражданина нести честно долг перед родиной»[430]. Но, памятуя о гневных настроениях предыдущего месяца, это было неприемлемо. Керенский сместил Алексеева с поста главнокомандующего и 22 мая (4 июня) назначил на его место Брусилова. Два других генерала, проявлявшие враждебность к революции, – Гурко и Драгомилов – также были смещены [Feldman 1968: 535]. Таким образом, Брусилов получил командование операцией, в которой он одним из немногих имел шанс добиться успеха. Во многих смыслах Июньское наступление можно называть вторым Брусиловским прорывом. Оно было спланировано и проведено в основном на территории первого наступления и имело ту же стратегическую цель: взять Львов и вывести из войны Австро-Венгрию. Июньскому наступлению недоставало элементов неожиданности, свойственных первому Брусиловскому прорыву, однако Брусилов обладал превосходством в живой силе и вооружении: у него было почти в три раза больше людей и в два раза больше артиллерийских снарядов, чем у противников [Ростунов 1976: 359].

Кроме того, Брусилов надеялся найти внутренние ресурсы для поднятия боевого духа, сочетая новизну тактического подхода и новый метод укомплектования и организации военных частей. В 1915 году армия Германии создала специальные штурмовые и ударные подразделения для выполнения особо важных и опасных задач на поле боя. Эти команды, которым была предоставлена тактическая самостоятельность, действовали независимо, передвигаясь ползком от воронки к воронке, нападая на окопы и находясь на острие масштабных атак. Поэтому для штурмовых групп требовались бойцы, обладающие высоким моральным духом и способностью действовать независимо, но в русле общей цели. Вступление в эти группы было добровольным, и бойцы ударных и штурмовых подразделений гордились своим особым статусом [Gudmundsson 1989:49,81-82]. Как мы видели, Брусилов сформировал собственные ударные группы в ходе наступления 1916 года и понял, что с их помощью можно добиться тактических успехов и летом 1917 года [Feldman 1968: 536]. В то же время революция вызвала в стране всплеск гражданской осознанности, и многие требовали, чтобы армия использовала себе на благо этот новый порыв добровольческого служения, чести и самопожертвования ради отчизны, организуя подразделения из энтузиастов. Например, князь С. В. Кудашев в апреле убеждал военного министра Гучкова «создать особые “ударные” единицы, большей частью обреченные на истребление, которые должны быть составлены исключительно из добровольцев, так как подвиг может быть таковым, только если он является результатом свободной воли» [Солнцева 2007: 48]. В мае Корнилов одобрил формирование ударных групп в 8-й армии, а вскоре после этого Брусилов ввел такие группы во всех войсках в ответ на просьбу капитана М. А. Муравьева – видного члена партии эсеров, который сыграл заметную роль в Гражданской войне летом 1918 года. Эти части были сформированы быстро, бойцы носили особые знаки отличия ударных формирований, иногда даже «батальонов смерти». Как и в немецкой армии, бойцам лучше платили, с ними лучше обращались, но и давали им самые опасные задания. К октябрю в 313 «батальонах смерти» числилось более 600 000 человек, и высшее командование подумывало о создании целой «армии смерти» [Солнцева 2007: 51].

Однако наибольший интерес среди этих боевых частей представляли 16 добровольческих формирований, состоящие исключительно из женщин. В 1917 году женщины вступали в армию добровольцами по многим причинам. Десятки, возможно, даже сотни поступали так еще до революции, либо скрывая свою личность, либо подавая на высочайшее имя прошение о зачислении в армию. Некоторые хотели непосредственно участвовать в военных действиях, как это делали сестры милосердия. Другие стремились сбежать от домашнего гнета. Почти все были убежденными патриотками[431]. В 1917 году появились две другие достойные причины: порожденные революцией движения за права женщин и ужас, в который страну приводило разложение армии по всему фронту. Стремление к равноправию было особенно заметно в некоторых военизированных формированиях, созданных при содействии женских движений. Например, Матрена Залесская создала такую группу среди кубанских казаков Екатеринодара от имени Организации женщин-доброволок, чтобы одновременно поднять моральных дух бойцов и «восстановить равноправие и равные права для женщин в выборной реформе и политической жизни, которые были утрачены при абсолютизме» [Stoff 2006: 94]. Однако главной причиной распространения женских формирований в 1917 году было стремление многих женщин и представителей высшего командования «пристыдить» русских мужчин, побудив их к выполнению воинского долга и показав, что даже женщины хотят сражаться за свою страну. Эта пропагандистская цель преобладала среди самых видных сторонников женских военных формирований – таких, как знаменитый командир Мария Бочкарева и военный министр Керенский. Эти батальоны оказали весьма незначительное влияние на военные успехи (всего один из них участвовал в боях) и больше разозлили мужчин, чем вдохновили их. Однако они создали прецедент масштабного участия женщин в боевых действиях во время Гражданской войны и особенно Второй мировой войны[432].

Как заставляют предполагать эти разнородные, порой очевидно порожденные отчаянием схемы, военные и политические верхи были особенно озабочены состоянием морального духа накануне Июньского наступления и постоянно требовали новой информации по этому вопросу. Новый командующий 8-й армией генерал Корнилов уверял свое руководство в штабе Юго-Западного фронта, что настроение его солдат удовлетворительное, даже «твердое, сознательное и бодрое»[433]. Другие, в том числе в той же 8-й армии, держались более умеренных высказываний. Генерал Черемисов докладывал, что уровень дисциплины в разных полках неоднороден. Кто-то отказывался подчиняться приказам, кто-то охотно повиновался. Но всюду процветала игра в карты[434]. Пессимистические настроения тоже не были редкостью. Инспектор артиллерии при 16-м армейском корпусе 8-й армии генерал-майор Болховитинов предупреждал:

Если в настоящее время иногда и приходится слышать о якобы начавшемся оздоровлении армии, то это является результатом недостаточно вдумчивого отношения к делу… Все более и более широкие круги солдат захватывает дикая разнузданность. Война забыта. В ближайших к позиции деревнях целые ночи раздаются звуки гармоники, дикие крики и площадная ругань. Карточная безудержная игра царит повсеместно. Усталые от ночной игры и разгула – солдаты не могут нести службу и производить работу продуктивно. Все расползается по швам и через полгода, если дело пойдет так же, армии не будет совершенно[435].

Если такова была ситуация в армии революционных войск, отличавшейся наивысшей боеготовностью, то для успеха кампании Брусилова это было явно плохим предзнаменованием. Социалисты-активисты в войсках также отмечали угнетенность морального духа солдат накануне сражения. «Солдаты говорили примерно так: “Какая тут революция, если надо воевать, как и раньше, и хлеба, как и раньше, мало дают”» [Сольский 2004:68].

Июньское наступление началось 16 (29) июня. В нем участвовали три русские армии – 11-я на северном фланге возле Бродов,

7– я в центре к югу от Тарнополя и 8-я на южном фланге от Галича до румынской границы. 18 июня (1 июля) пехота 7-й и 11-й армий двинулась вперед, успешно прорвала линию противника, захватила две из трех линий траншей, а затем взяла передышку. Не откликаясь на увещевания офицеров, солдаты оспаривали приказы продолжать атаку и устраивали собрания, чтобы решить, как вести наступление дальше. В большинстве полков было решено атаки прекратить. 23 июня (6 июля) в наступление перешла 8-я армия Корнилова. За десять дней она дошла до города Калуш, который находился более чем в 30 километрах от начальной позиции (см. карту 10).

Лишенные поддержки других армий, солдаты 8-й армии устроили мятеж. 4(17) июля командир одного из корпусов докладывал:

В настроении частей 21-й дивизии произошла резкая перемена: большинство солдатской массы открыто высказывается за оборонительный образ действий… Всякие попытки офицеров и солдат высказаться за необходимость добывания мира наступлением встречались с резкими протестами. В 162-й дивизии росло дезертирство; агитаторы убеждали солдат в необходимости немедленно заключить мир[436].

5 (18) июля командир 16-го армейского корпуса подтвердил, что начальный успех наступления поднял боевой дух, который снова упал в ходе 12-дневных боев в условиях плохой погоды, голода и поражения. Теперь практически все полки оказывались подчиняться приказам о продолжении наступления[437].

Карта 10. Июньское наступление 1917 года

На следующий день, 6 (19) июля, немцы перешли в контрнаступление на северном участке, отбросив 11-ю и 7-ю армии. Теперь 8-я армия тоже стремительно отступала. Когда почти через три недели отступление прекратилось, 8-я армия оказалась у реки Збруч, почти в 200 километрах от Калуша, отдав противнику обратно не только все, что было завоевано в ходе Июньского наступления, но и всю территорию, захваченную во время Брусиловского прорыва 1916 года, и много чего еще. Города, остававшиеся под контролем России с начала войны, например Тарнополь, были сданы практически без боя. В разгар отступления, когда русские войска уничтожали все вокруг огнем и мечом, взорвался склад боеприпасов, накрыв все ударной волной в радиусе нескольких километров и выбросив в Галиции ужасающий дымовой шлейф в небо [Wildman 1987: 117]. Город Черновцы, находившийся на границе Юго-Западного и Румынского фронтов, был взят 21 июля (3 августа) [Ростунов 1976: 359-361].

На Северном и Западном фронтах наступление русских войск началось несколько позже, 9 (22) июля, однако оно захлебнулось, едва начавшись. Части 5-й и 10-й армий бунтовали, узнав о перспективе продолжения наступления, нападали на офицеров, отказывались подчиняться приказам [Wildman 1987: 103-111].

Менее чем через месяц немцы начали развивать свое преимущество в северном направлении. Рига долгое время была целью военных стратегов Германии, и не только потому, что этот порт играл важную роль на Рижском заливе и побережье Балтики в целом, но также и потому, что они понимали: захват Риги вселит страх в сердца жителей Петрограда. В середине августа немцы атаковали. Войска (как и впоследствии советские историки) считали, что слабым звеном в русской армии в этом случае окажутся не болтуны в солдатских комитетах, а высшее командование, которое, возможно, не возражало против того, чтобы немцы взяли Ригу и Петроград и тем самым разобрались бы с нарастающей проблемой большевизма в северной части империи. Какова бы ни была причина, командующие Северного фронта не обеспечили эффективной обороны города. Они игнорировали донесения разведки о скором наступлении, выводили войска из мест, которые возможно было оборонять, на уязвимые позиции и оказались неспособны отразить нападение Германии. Атака началась с артподготовки (включая обстрел химическими снарядами) утром 19 августа (1 сентября), а наступление пехоты началось позднее тем же утром. Почти сразу же немцы форсировали Двину к югу от Риги, и череда ответных атак русских частей не смогла их остановить. К западу от города два сибирских корпуса чуть не попали в окружение, сумев спастись только за счет яростно сражавшихся двух бригад латышских стрелков. Российские командующие быстро отказались от попыток удержать город, сдав противнику центр города на третий день боев и отойдя на резервные позиции. В последующие три дня немцы продолжали теснить русские войска, однако 24 августа (5 сентября) последним удалось успешно окопаться примерно в 40 километрах к востоку от Риги. В разгар этих событий немецкое руководство отвело свои войска для перевода на другие фронты, решив извлечь выгоду от захвата города вместо того, чтобы двигаться на Петроград [Ростунов 1976: 367-371].

Имперские проблемы, национальные решения

Если отречение императора стало переломным моментом в процессе крушения государства, то кризис, связанный с Июньским наступлением, имел чрезвычайно большое значение для активизации националистических движений. Националисты на окраинах империи в первые дни революции действовали осмотрительно. Как мы видели, Временное правительство удовлетворяло просьбы об ограниченной автономии в таких местах, как Эстония, и санкционировало образование национальных военных формирований в Украине (хотя, как мы увидим далее, противилось переустройству существующих частей по этническому принципу). Регионом, где вопрос автономии (и позднее независимости) стоял наиболее остро, стала Финляндия. Финляндия вошла в состав империи в 1809 году, получив особый статус. Финны поклялись в верности царю, но сохранили значительную часть собственных органов управления, отделенных от основного имперского бюрократического аппарата. Все более агрессивное имперское государство начало ослаблять эту автономию в последние десятилетия перед Первой мировой войной, однако юридическое положение Финляндии в империи оставалось уникальным. Финские националисты воспользовались отречением царской фамилии как законным поводом отбросить политическую зависимость от России. Члены Временного правительства неубедительно заявляли, что финны все равно должны сохранять лояльность, как минимум до образования Учредительного собрания. Некоторые финские националисты воспротивились этому, утверждая, что им

уже приходилось защищать себя от русского царизма; что касается Российской федерации, подкрепленными национальными чувствами, наша ситуация ненадежна. В данных обстоятельствах мы можем только предвидеть окончательное решение финского вопроса в рамках абсолютного суверенитета[438].

Керенский предостерегал финнов от крайних решений, напоминая, что близость Финляндии к Петрограду и боязнь создания прецедента для других этнических групп повышают вероятность враждебного отношения России к независимости Финляндии. С учетом того, что сами финны расходились во мнениях по важнейшим политическим вопросам, националисты не довели конфликт с Временным правительством до логического конца, а именно объявления независимости, по крайней мере, вначале. Вместо этого они разработали законопроект, который предоставлял им существенную автономию, за исключением вопросов обороны и иностранных дел, которые оставались в руках петроградских политиков. В мае законопроект был положен в долгий ящик, однако в разгар летнего кризиса он вновь был поставлен на повестку дня. 20 июня (3 июля) финские социал-демократы на Всероссийском съезде Советов объявили делегатам, что поддерживают «право на самоопределение… иными словами, признание российским правительством независимости Финляндии»[439]. Финский парламент (сейм) не пошел в этом вопросе так далеко. Как мы отмечали ранее, он поддерживал сохранение контроля со стороны России в области обороны и иностранной политики, однако требования прав на местное законотворчество были непреложными, и законопроект был принят 5 (18) июля [Abraham 1987: 205, 222]. Реакция российской прессы была бурной. «Русские ведомости» в брюзгливом тоне отмечали, что, несмотря на слабость России, Финляндия ошибается, если полагает, будто армия не способна «проявить свою волю». По мнению «Дня», «финский сейм принял законопроект, инспирированный недоверием к революции – проект, пронизанный узколобым национальным эгоизмом». Даже «Известия», орган Советов, призывали финнов признать власть Временного правительства до созыва Учредительного собрания[440]. Керенский высокопарно и в желчном тоне отвечал статс-секретарю Финляндии Карлу Энкелю и угрожал военными мерами:

Ага, что вы, финны, в самом деле творите? Вы объявили независимость, говорите, что вы свободны от России, не хотите одалживать нам денег. Хотите ли вы привести дело к тому, что Россия начнет военные действия против вас и закроет границу между нами? Цит. по: [Витухновская-Кауппала 2015: 65].

Несмотря на угрозы, Временное правительство сперва обратилось не к силовым действиям, а к политической мере, а именно роспуску сейма и объявлению новых выборов[441]. Этот был не столь антидемократический маневр, каковым казался на первый взгляд. Граждане Финляндии на самом деле расходились по вопросу текущих и будущих взаимоотношений с Россией. Страна зависела от российских поставок основных продуктов питания. К тому же, как продемонстрировали яростные конфликты надвигающейся гражданской войны в Финляндии, далеко не у всех имелось четкое понимание необходимости или желательности полного разрыва с Россией. И действительно, две попытки собрать сейм наперекор указанию Временного правительства провалились, поскольку согласие на участие дало менее половины делегатов. Новый сейм был должным образом избран 18-19 сентября (1-2 октября) [Browder and Kerensky 1961,1:359-361]. Финляндия явно перешла в фазу деколонизации, когда конфликт по поводу будущего нации между местными политическими группировками совпал с периодом формального имперского контроля. Ресурсы России теперь все больше требовались для решения внутренних конфликтов, что было особенно заметно на примере Красной гвардии, поддерживающей финских коммунистов, и для ряда других [Smith, Jr. 1958: 22-23].

Финляндия стала ярким примером процессов, происходящих по всей империи. Группы националистов пользовались преимуществами революционного периода, формируя комитеты, конгрессы и органы представительства, в один голос призывавшие к созданию новой демократической федерации, которая бы одновременно и сохранила государство Российское в прежних границах, и гарантировала значительные культурные права и местную автономию нерусским народностям[442]. Единственным исключением из этого правила была Польша, которая по-прежнему находилась под немецкой оккупацией. Так, польские политики, остававшиеся в Петрограде, требовали признания полной независимости в ответ на «Манифест двух императоров». Временное правительство и Петросовет одновременно согласились на это 16 (29) марта. Повсеместно, от Крыма до Туркестана и от Чечни до Эстонии, призыв этих самопровозглашенных националистических групп звучал одинаково: больше никакой империи, но не независимость, а федерация[443]. Многие такие группы продолжали озвучивать эти ограниченные цели весь 1917 год, но те, кто перешел на более радикальные позиции, инициировали этот процесс в разгар военного и политического конфликта, пик которого пришелся на Июньское наступление и Июльский кризис.

Самой крупной и значительной из территорий, охваченных радикальными настоениями, была Украина. Как и в других регионах, первой реакцией на революцию стало формирование националистического органа власти – в данном случае Украинской Центральной Рады (парламента), который был созван 4(17) марта, – и продвижение идеи культурной и территориальной автономии в рамках Российской Федерации [Browder and Kerensky 1961, 1: 370-371]. Шаги в направлении более широкого видения автономии ранее предпринимались во многих местах, по большей части благодаря обсуждениям на I Всеукраинском Военном съезде (5-8 (18-21) мая). Как и в других случаях, на Украине солдаты быстрее занимали радикальные позиции, чем другие группы населения, и эти люди, уже готовясь к новому запланированному наступлению, ярко проявили себя и в этот раз. Они требовали назначения особого министра по украинским делам, который вошел бы в состав Временного правительства, и, как следствие, «немедленного сплочения всех украинцев (на тот момент являющихся военнослужащими) в армии в рамках одной национальной армии»[444]. Как мы видели, Временное правительство согласилось на определенные шаги в сторону создания национальной автономии, попытавшись точнее определить границы, санкционировав использование местных языков в местных учреждениях и поддерживая тенденцию военного времени – создание добровольческих военных формирований, набранных по этническом принципу. Но все, что не вписывалось в рамки этих ограниченных мер, пугало петроградских политиков любого толка. Только большевики твердо держались мнения о том, что политика Временного правительства является неприемлемым воспроизведением царского империализма и что независимость – единственно законный выбор. Для всех прочих, включая умеренных социалистов, требования изменить состав Временного правительства или насильственно разделить существующие военные части рассматривались как покушение на суверенитет и военную эффективность, неприемлемое в период войны и революции, который переживала страна [Жданова 2007: 23]. Как и в случае с Финляндией, русские либо с гневом отвечали на требования украинцев, либо пытались отразить напор радикалов холодными и пустыми фразами.

Неопределенность, за которой крылась неприязнь, не могли умиротворить украинских солдат и националистов. Рада жаловалась, что все осталось по-старому.[445] Со своей стороны солдаты пытались созвать второй съезд, который Керенский запретил, ссылаясь на необходимость в том, чтобы солдаты оставались на фронте. В первые дни июня трения усилились, и 10 (23) июня Рада издала свой Первый универсал по вопросу отношений в империи. На этом этапе это все еще было требование автономии, а не независимости: «Да будет свободная Украина. Не отделяясь от всей России, не разрывая с государством российским, народ украинский на своей земле имеет право сам устраивать свою жизнь»[446]. Несмотря на это, русские политики и лидеры общественного мнения были охвачены яростью. Кадетская газета «Речь» назвала это «новым звеном в плане Германии по расколу России», поскольку универсал бросал вызов авторитету Временного правительства и предлагал взимать новые налоги, распоряжаться которыми будет украинское правительство. Другой орган кадетов, «Воля народа», назвал универсал «незаконным, ошибочным и опасным». Князь Львов просил «не идти гибельным курсом раскола эмансипированной России». Даже социалистическая газета «Известия» вновь заверяла, что «революционная демократия России означает неделимость государства» [Browder and Kerensky 1961, 1:386-388].

Осознавая степень глубины кризиса, Временное правительство направило в Киев делегацию для переговоров с Радой. К Терещенко и Церетели присоединился Керенский, который был на фронте, пытаясь вдохновить солдат, когда наступление начало захлебываться. Временное правительство сумело сохранить лицо и свои важнейшие принципы, пойдя на компромисс. Оно подтвердило роль Рады в выборе нового Генерального Секретариата, которому предстояло править Украиной, отложило решение земельного вопроса и вопросов общей политики до созыва Учредительного собрания и предоставило военному командованию право остановить украинизацию действующих войск. Из новых рекрутов можно было организовать единицы по этническому принципу [Browder and Kerensky 1961, 1: 389-390]. Но даже это для партии кадетов оказалось слишком. Разгневанные из-за того, что Керенский, Терещенко и Церетели подписали соглашение от своего имени, не спросив их согласия, и будучи категорически против любых шагов в направлении сколько-нибудь значительного местного самоуправления до созыва Учредительного собрания, министры-кадеты в Петрограде всем скопом ушли в отставку [Rosenberg 1974:172-175]. Если заграницей империализм подорвал власть кадетов в апреле, то внутри страны он сделал то же самое в июле.

Однако, как показали дальнейшие события, слепоту кадетов в отношении империализма разделяли очень многие. Петроградские политики как правого, так и левого толка недооценивали и пренебрежительно относились к представителям окраин [von Hagen 1998: 34-35]. В. И. Нуцубидзе сокрушался: «Если в Российском государстве вы хотите положить какому-нибудь собранию конец, возбудите национальный вопрос, все разойдутся». Представители этнических меньшинств выступали перед пустыми залами и в Советах, и на заседаниях Временного правительства [Жданова 2007: 22]. Хотя национальный вопрос и был частью достигнутого компромисса, Керенский непреклонно выступал против существенных изменений политической структуры российского государства в столь нестабильной обстановке. Свою непримиримость он продемонстрировал финнам, враждебно прореагировав на их декларации автономии и распустив сейм. Вскоре он поступит так же в отношении украинцев. Генеральный Секретариат направил свое толкование соглашения от 3 июля, однако Керенский отклонил его и 4 (17) августа утвердил свой собственный пакет «временных инструкций» для Украины, придавших расплывчатым июльским компромиссам более специфическое содержание. Рада была в ярости, потому что сочла эти новые законы слишком благоприятными для русских, и заявила, что они нарушают июльское соглашение, поскольку «продиктованы недоверием к чаяниям всей украинской демократии» и «проникнуты империалистическим отношением русской буржуазии к Украине» [Browder and Kerensky 1961,1:398]. Украинские националисты уже озвучили практически открытую угрозу начать гражданскую войну, предупредив, что украинские солдаты предложили защитить Раду от агрессоров, и теперь грозили выйти из войны с немцами [Бондаренко 2006: 60]. Тогда же Керенский публично высказал свои взгляды по национальному вопросу, открыв Московское государственное совещание в августе упоминаниями о «невозможных» и «губительных» требованиях финнов и украинцев [Abraham 1987: 259].

В конце лета 1917 года для националистов было вполне естественно задаться вопросом, какая государственная система могла возникнуть в результате работы Учредительного собрания, состоящего из представителей русской национальности, абсолютно глухих к их чаяниям. Даже Керенский, который, как мы наблюдали, всего несколькими месяцами ранее с думской трибуны заявлял, что долг российского общества – критически оценить свое моральное право на управление окраинными землями, теперь сам оказался сторонником русского империализма. Но националисты знали также, что в границах их «собственных» территорий существовало много других политических партий и идей и что поддержка их носила ограниченные масштабы. Политическая слабость и принципиальная непримиримость всех партий «заморозили» существующую ситуацию, пока страна весь год продолжала разваливаться на глазах. Все больше политиков провозглашали лозунг «национального самоопределения», однако подразумевали под этим совершенно иные вещи. Вместо федерализма – термина, которого многие осторожные политики старались избегать, – либералы и социалисты умеренного толка с энтузиазмом говорили о «децентрализации» и создании государственной системы, которая даст возможность власти на местах решать свои строго местные вопросы, облегчая тем самым бремя столичных законодателей. Это подавалось как «продолжение имперской традиции» [Жданова 2007: 22-24].

Появление военных диктаторов

Однако вопросы государственного и национального суверенитета создавали намного меньше проблем, чем вопросы местного суверенитета, вышедшие на первый план с крушением империи. Июньское наступление явилось отчаянной попыткой наладить дисциплину в армии и покончить с войной – попыткой, которая провалилась. Два феномена, пребывавшие в зачаточном состоянии с начала войны, теперь явили себя во всей мощи, определив характер не только течения 1917 года, но и всей Гражданской войны в России. Первым из них стало столкновение недисциплинированных вооруженных людей в военной форме с гражданским населением империи. Начавшись, как мы видели из предыдущих глав, в прифронтовых польских землях в 1914 году, это явление затем, в 1915и 1916 годах, вышло далеко за обозначенные пределы. Вскоре мы увидим, как год 1917-й обострил проблему «диких солдат».

Вторым феноменом стало развитие военной диктатуры[447]. В определенном смысле эту возможность обеспечили русским солдатам и офицерам условия военного времени. Установление власти военных над гражданской жизнью в прифронтовых землях создало прецедент, дало опыт и убедило офицеров, что для них непозволительно отдать управление этими территориям штатским. Грандиозные планы этнических чисток, предложенные генералом Янушкевичем (и осуществленные, несмотря на резкие возражения Совета министров) стали наиболее очевидным проявлением этой тенденции в первые годы войны. Янушкевич, по сути, контролировал и происходившее в военной и политической сферах на землях, где дислоцировались русские армии, и не проводил особого различия между военными и политическими целями, которые ставил перед собой. Не менее важно, что многие сдерживающие силы, которые могли бы замедлить становление военной диктатуры, либо теряли мощь, либо потерпели неудачу. Хорошо одетые чиновники министерств и модные салоны Петрограда были далеко, и люди в военной форме все больше привыкали принимать решения по гораздо более широкому кругу вопросов, чем до войны. Однако Янушкевич не был военным диктатором. И действительно, его хорошо знали как жизнерадостного и приятного гостя, «благородного человека до мозга костей», в тех самых салонах, чье значение теперь сходило на нет [Лемке 2003, 1: 182-188]. Это был, по оценке Альфреда Нокса, «скорее придворный, чем солдат» [Knox 1921, 1: 42]. Он убивал людей пером, а не шпагой. Не менее важно и то, что он по-прежнему строго соблюдал дисциплину и субординацию, связывавшую его с военным организмом, а весь этот организм – с политической и общественной системой России. Он подчинялся своему начальнику, великому князю Николаю Николаевичу, и оба они выполняли приказы императора. Когда Николай II внезапно сместил великого князя и Янушкевича с их постов после катастроф 1915 года и перевел на Кавказ, они ушли спокойно, без открытого неповиновения. Прощальное обращение Янушкевича к подчиненным заключалось всего в нескольких словах: «Во всем, что произошло, виновен я сам» [Knox 1921, 1: 42]. Как показала позднейшая неудача заговора, в начале 1917 года в армейских кругах не было «волков-одиночек».

Эту ситуацию изменила революция, инициировавшая резкий спад уважения к законности в офицерском корпусе и заметный рост неповиновения. Можно было ожидать, что паралич социальной группы, которая с большой долей вероятия могла породить военных диктаторов, сдержит восхождение такой диктатуры, однако на деле он лишь ускорил процесс. Процесс проверок, самосуда, низложения и подтверждения правомочий командиров укрепил персональную власть конкретных офицеров, пусть и ослабив централизованную структуру армии в целом. Офицеры тоже умели использовать неповиновение. Появилась возможность собирать группы вооруженных людей, лояльных к своим командирам больше, чем к высшему командованию или даже к своим товарищам-солдатам из других частей. Эти командиры ровно в той степени, в которой бросали вызов центральной власти, требовали поддержки от своих бойцов и средств для обеспечения их товарами гражданского назначения. Даже если бы и не было другой причины, кроме необходимости выжить, новоявленные военные диктаторы должны были заниматься гражданскими делами, хотя у большинства из них были политические амбиции, которые в любом случае привели их на путь гражданского правления.

Первым, кто объединил в себе эти качества и устремления и стал первым истинным военным диктатором того времени, был Л. Г. Корнилов. Его талант командира и крайняя нетерпимость к военной дисциплине были широко известны. Если его любили, то любили. Если ненавидели, то со всей страстью. Очевидно, что он очень быстро осознал и всю опасность, и все возможности складывающейся ситуации и начал формировать подразделения людей, верных ему, а не его военным или политическим начальникам. Самым известным из таких формирований стал элитный отряд Текинского конного полка – текинцев. Эти люди служили лично Корнилову, и служили хорошо. Были и некоторые другие доверенные части. Однако раскол, порожденный отчасти революцией, отчасти особенностями личности Корнилова, также подтолкнул многих людей, находившихся под его командованием, к сопротивлению.

Июньское наступление вывело этот конфликт на передний план. Как мы видели, несмотря на успехи на ранних этапах, 8-я армия в первые дни июля восстала против законной власти и отказалась продолжать наступление. Когда немцы начали контрнаступление, боевой дух упал. Солдаты бежали в тыл, грабя и мародерствуя на своем пути. Корнилов отреагировал мощно, не ожидая указаний. Нет сведений о том, что Корнилов в июле 1917 года имел желание или вынашивал планы самостоятельной деятельности, однако выбор, сделанный им в течение этого месяца, оказался судьбоносным. Во-первых, он прибег к террору в качестве командной стратегии. Во-вторых, начал отстаивать свою независимость от центральной власти. И наконец, задумался о том, как соединить военную и политическую власть в своих руках.

Как только войска перешли в наступление, Корнилов прибегнул к решительным мерам. Солдаты, бегущие из Галиции, превратили эту территорию в плацдарм зверств. Так называемая Дикая дивизия, составленная из частей с Кавказа, проявляла особенную активность. Эта дивизия была отправлена на фронт явно для политической работы. Накануне наступления полковник Чавчавадзе начал свое выступление словами:

Господа, я действительно сожалею, что молодые офицеры, недавно присоединившиеся к нашим рядам, должны будут начать военную карьеру, выполняя довольно отталкивающую полицейскую работу [Kournakov 1935: 321].

Они должны были обрушиваться на любых солдат или любые части, уличенные в мятеже или дезертирстве, и многие члены дивизии это приветствовали. Один из дивизионных офицеров, Сергей Курнаков, признавал, что «надеялся получить возможность отомстить за оскорбления, которые мятежники нанесли моим братьям-офицерам» [Kournakov 1935]. Но вместо этого, когда наступление захлебнулось, Курнакову пришлось выполнять полицейскую работу совершенно иного рода. В городе Калуш он застал чудовищную сцену. Проезжая по главной улице, он подумал, что в июле пошел снег. На самом же деле это в воздух поднялась целая метель из распоротых пуховых подушек. Он видел, как солдаты предавались грабежу, «тело старого еврея… свисало с одного из окон, руки его были пришпилены к подоконнику», а целая банда насиловала беременную женщину – их он разогнал пулеметным огнем из своего автомобиля [Kournakov 1935: 338-341].

Другие отчеты также подтверждают зверства, творимые отступающей русской армией в Галиции, однако большинство из них указывает на то, что любимая дивизия Корнилова не остановила бойню, а стала одним из главных зачинщиков насилия, и не только в Калуше, но и в Тарнополе и Бродах. Как следует из донесения одного из должностных лиц на конец августа, «все время поступали жалобы на грабежи и насилие» со стороны Дикой дивизии[448]. Землевладелец, автор одной из таких жалоб, сетовал, что кавказские войска крали овощи, отнимали у людей деньги и совершили несколько убийств. «Местное население, – говорилось там, – охвачено паникой»[449]. Хотя Корнилов официально не одобрял подобного поведения, он лишь обострил ситуацию, следуя «политике выжженной земли», как в 1915 году. Он еще раз издал указ о массовом переселении всех мужчин призывного возраста вместе с вещами и лошадьми [von Hagen 2007: 84-85]. Он также организовал кампанию террора в отношении собственных солдат, поголовно приговаривая к смерти дезертиров и тех, кого винил в военном поражении, несмотря на запрет смертной казни, провозглашенный Революционной армией[450].

Корнилов считал, что только продолжение террора сможет решить проблему краха военной системы; он не способен был признать, что приказ войскам действовать против гражданского населения и саботажников только способствовал подрыву дисциплины. Он, как и большинство бывших офицеров, был разгневан неподчинением, дезертирством, а превыше всего – солдатскими комитетами и комиссарами, которые разрушали любимую им армию. По его мнению, единственным способом остановить крушение российской армии были укрепление власти офицеров и их единение, подорванное революционными событиями. Для Корнилова это не подлежало обсуждению. В ярости оттого, что солдаты предъявляли требования и ультиматумы своим офицерам, он тем не менее первым из генералов продемонстрировал неповиновение политическому руководству на более высоких уровнях командной иерархии. Конфликт с Временным правительством начался на раннем этапе. Как мы видели, в апреле, когда Керенский отказался использовать военную силу для подавления антимилюковских беспорядков в Петрограде, Корнилов кипел от злости. Когда в июле Керенский предложил ему должность главнокомандующего, он выдвинул ряд требований, включая такое неоднозначное, как возрождение смертных приговоров для солдат и полная самостоятельность в выборе боевых командиров. Керенский не смог убедить своих коллег отклонить требование по причине нежелания Корнилова соблюдать субординацию в отношении гражданских властей, однако его не послушали [Kerensky 1919: 27]. За этим последовали и другие конфликты. На момент назначения Корнилов был командующим Юго-Западным фронтом, а Временное правительство назначило на его прежний пост генерала Черемисова, повысив Корнилова в военной иерархии. Корнилов воспринял это как несогласие с его ультиматумом о невмешательстве политиков в решения военного командования, и назвал имя собственного кандидата – генерала Балуева. Черемисов отказался уйти по доброй воле, и понадобилось все хитроумие комиссара Временного правительства М. М. Филоненко, чтобы разрешить ситуацию, не доводя до крупного открытого конфликта в кругах высшего командования [Katkov 1980: 45].

В августе Корнилов пришел к убеждению, что для спасения армии необходимо не только в ней вернуть применение «жестких мер»[451], но и в российском правительстве прибегнуть к диктаторским методам. Другие высшие генералы совместно с Союзом офицеров настаивали, чтобы Временное правительство признало свою ошибку – недоверие к военным командирам, прекратило совать нос в дела армии, объявило Декларацию прав солдата не имеющей силы и опять-таки узаконило смертные приговоры [Katkov 1980: 53]. Керенский и другие политические вожди в течение июля и августа пытались утихомирить генералитет, разъясняя, что последнее требует времени и что подобная программа станет самоубийством для Временного правительства. Все эти переговоры привели Корнилова к простому логическому заключению: армия не добьется успеха без дисциплины, дисциплину могут восстановить только расстрельные команды, а расстрельные команды никогда не введет слабое Временное правительство вместе с подстрекателями из Петросовета. Отсюда следует, что нужно устранить двоевластие, чтобы спасти армию. Необходима диктатура.

Корнилов и те, кто позднее встал на его сторону, заявляли, что хотя он и стремился к диктатуре, но не настаивал, что диктатором должен быть именно он. Корнилов никогда в открытую не озвучивал желания свергнуть правительство Керенского, но, разумеется, был достаточно опытен, чтобы делать столь предательские заявления. Его действия говорят о том, что он стремился к мантии диктатора-спасителя. Он упивался лестью политической элиты на Государственном совещании в Москве в августе, где в своем выступлении выказал и политические амбиции, и проявил качества истинного военного. Что еще важнее, он начал перемещать лояльные ему войска, особенно Дикую дивизию, к Петрограду, а также выводить войска из Кронштадтской крепости и морской базы, где господствовали революционные настроения. Его начальник штаба генерал Лукомский пригрозил уйти в отставку, услышав об этом, но его уверили, что перемещение войск необходимо для защиты Временного правительства от большевистского переворота. Керенский, правда, вряд ли принадлежал к числу друзей Корнилова, судя по тому, что во время визитов Корнилова в Зимний дворец его всегда сопровождали верные текинцы.

В конце августа Корнилов сделал свой ход, направив корпус под командованием генерала Крымова с фронта к Петрограду, чтобы распустить Совет, арестовать большевиков и установить собственную диктатуру. Пути под эшелонами с этими войсками были разобраны рабочими-железнодорожниками, выбив их из колеи в самом буквальном смыле. Точно так же надежды Корнилова (из-за удивительной степени недопонимания), что Керенский поддержит переворот, рухнули, когда сам Керенский приказал сместить его и взять под арест. Споры историков, сопровождающие с тех пор «дело Корнилова», касаются его намерений: планировал ли он ввести министров-штатских в круг руководства, как надолго он намеревался установить чрезвычайное положение, было ли целью переворота уничтожить Временное правительство или только лишь «спасти» его от большевиков. Все стороны согласны, что Корнилов планировал политическое вмешательство с целью установления режима диктатуры, где бы он играл ведущую роль[452].

Итак, хотя августовское восстание Корнилова обычно считается главным контрреволюционным событием 1917 года, в определенном отношении оно стало также моментом, когда революция (в форме неподчинения установленной иерархии власти) достигла своего апогея. Переворот не удался. Ставка Корнилова, желавшего стать верховным военным правителем России, была бита, в отличие от большинства подобных ей в прошлом, но не из-за проигрыша современному государству и его армии, а как раз в силу противоположных причин. Власть была расколота до такой степени, что военные командиры более не могли ожидать, что их правление распространится на большие территории. Армия не была единой, как и страна в целом. Корнилов невольно раскрыл важную истину о военном вождизме – он лучше работает в масштабах небольших территорий.

Неудавшийся переворот способствовал окончательному распаду армии и страны. Произошел новый всплеск враждебности в отношениях офицеров и нижних чинов. Как утверждал в середине сентября генерал Громыко (Юго-Западный фронт), корниловский бунт уничтожил последние остатки взаимного доверия между ними. «Общее настроение удовлетворительное, – докладывал он, – но в связи с последними событиями армия возбуждена против командного состава»[453]. Другой генерал предупреждал, что пораженческая пропаганда пускает корни и что армию накрывает «волна безответственного большевизма»[454]. Вскоре усилились также межэтнические трения, на этот раз между казаками и теми, кто относил казаков к реакционерами правого толка. Крестьяне отказывались продавать зерно и фураж казачьим частям, а солдаты других частей травили их. Как мрачно сообщал один офицер, «казаков охваченные большевизмом солдатские массы ненавидят»[455].

Раскол армии зашел гораздо дальше недоверия к офицерству и казакам. Жестокое уничтожение Калуша, описанное ранее в этой главе, повторялось не раз, пока солдаты и дезертиры с кровью прокладывали себе путь на восток. Как позднее напишет будущий гетман П. П. Скоропадский, солдаты превращались в диких зверей.

Грабеж, убийства, насилия и всякие другие безобразия стали обыкновенным явлением. Не щадили женщин и маленьких детей. И это среди населения, которое относилось к ним очень сочувственно [Булдаков 1997: 129].

Основными центрами творящегося насилия были Украина и побережье Балтики. Беспорядки, описанные в начале главы 5, усиленно множились. В Подольске в начале июля солдаты с равным энтузиазмом нападали и на особняки, и на евреев[456]. 5(18) июля пять тысяч человек отказались идти на фронт, дезертировали, разгромили оружейный склад, назвались «полком гетмана Полубатько» и тронулись походом на Киев. Там они быстро захватили городскую крепость, помещения военного штаба и полиции и даже арестовали городского голову и начальника полиции. Только объединенные усилия 1-го Украинского гетмана Богдана Хмельницкого полка, руководителей общественных организаций, рады, Совета и нового Генерального Секретариата смогли разрешить ситуацию и восстановить общественный порядок[457]. Месяц спустя в Чернигове толпа обозленных женщин окружила здание городской службы, ведавшей продовольствием. Сперва местной милиции удалось их усмирить. Однако прибытие армейских подкреплений не только не восстановило порядок, но дало обратные результаты. Солдаты присоединились к бунтующим женщинам, требуя ареста и чуть ли не расправы над начальником милиции Янкевичем. Затем они рассеялись по городу, шаря по магазинам и квартирам и агитируя за погром. Только прибытие надежной артиллерийской части и обещание местных властей распустить целиком городскую службу, ведавшую продовольствием, предотвратили дальнейшее насилие[458]. Украинские лидеры быстро, прочно и верно связали этот взрыв насилия не только с падением фронта, но и с падением государства. Одной из причин, по которой Украина так спешила с учреждением Генерального Секретариата как органа исполнительной власти с исчерпывающими полномочиями на данной территории, было желание разобраться с анархией. Будущий военный диктатор Украины Симон Петлюра в конце июля предупредил Петроград:

Укажите Церетели и Керенскому, что уже в Киеве развивается контрреволюционная агитация. Скорейшее принятие власти в крае для того, чтобы парализовать это движение, а равно своевременно справиться при помощи твердой власти с результатами отступления: дезертирами и бандами беглецов. Вообще необходимо указать, что положение шаткое… [Бондаренко 2006: 56].

В Прибалтике также процветало насилие и развивался процесс децентрализации. Солдаты вместе с местными расхищали чужую собственность, поддерживая замену русских чиновников на эстонцев и латышей[459]. Сообщалось, что в местечке Руен и его окрестностях «вооруженные шайки, именующие себя большевиками <…> терроризируют население», производя самовольные аресты, вымогая деньги. Комиссар Временного правительства и местная милиция были беспомощны[460]. В июле районный комиссар Вольмары жаловался, что поведение 1-го Балтийского кавалерийского полка приобрело «угрожающий характер»: пьяные солдаты нападали на людей и их дома в районе, «терроризировали местных жителей» и избивали милиционеров[461]. В сентябре тот же комиссар в отчаянии писал:

Просим немедленно принять меры против разорительной реквизиции лошадей и скота в прифронтовом районе Лифляндской губернии; запретить солдатам захватить самовольно продукты и другое имущество; учредить в Венденском и Вольмарском уездах военные патрули в волостях для охраны жизни и имущества граждан; применять быстрые примерные наказания к мародерам тыла, дезертирам, грабителям, терроризующим население, оповестить широко население о примененных репрессиях; использовать обозников целесообразнее для военных нужд и не дать им питаться и жить безвозмездно за счет трудового народа. Запретить бессознательным солдатским массам бессмысленно уничтожать местное благосостояние, ибо населению грозит голод, ввести летучие военноследственные отряды для немедленнаго раскрытия все увеличивающихся преступлений; вернуть судебные власти[462].

Конечно, ни комиссар Лифляндской губернии, ни военное командование в регионе не обладали властью ввести хоть какие-то из предложенных мер. С приближением осени условия еще ухудшились. На территории современной Беларуси начиная с конца июня наметился резкий рост преступности. «Власти потеряли авторитет не только у мирного населения, но и у бандитов и воров» [Сольский 2004: 89]. Местная милиция была бессильна, суды завалены работой, совершались тяжкие преступления.

Всплеск насилия был в основном ограничен прифронтовой зоной, но наблюдался также в других местах. В сибирской глубинке группа солдат помогала сборищу местных крестьян напасть на начальника местной милиции и группу лиц народности рома, которых подозревали в краже. Восемь из них были убиты на месте[463]. В Пензенской губернии 5 (18) июля тысячная толпа совершила самосуд над другим предположительным вором и его родителями. В Нижегородской губернии местные власти безрадостно отмечали, что все правонарушения и беззакония имели связь с появлением в пределах губернии дезертиров, отпускных солдат или делегатов от полковых комитетов. Под влиянием агитации названных делегатов и солдат, у местного крестьянства укрепилось сознание, что все гражданские законы утратили свою силу и что все правоотношения теперь должны регулироваться крестьянскими организациями[464].

Подобная децентрализация применительно к легитимному насилию была также очевидна на окраинах. До Временного правительства вскоре дошли слухи о переговорах между казахами, проживавшими в Китае и Туркестане, о создании автономных милицейских частей[465]. Когда беженцы и демобилизованные рабочие из окопов вернулись в Центральную Азию, трения обострились. Русские поселенцы просили вооружить их на случай нового взрыва этнического насилия [Буттино 2007 (2003): 151].

Именно в этой обстановке сильных антиимпериалистических настроений, радикально и анархически настроенных солдат и нарастающей децентрализации стало укрепляться влияние большевиков. Большую часть 1917 года партии сопутствовала удача. У Ленина и его соратников в России военного времени имелись два очень серьезных политических недостатка. Во-первых, они вели с другими нечестную игру. Конечно, они навлекали на себя крайнюю враждебность со стороны правоцентристов, которые видели в них воплощение всего, что есть дурного в революции. Однако антипатия в кругах единомышленников-социалистов, даже дружественных им меньшевиков (социал-демократов) была почти столь же велика. Нет никаких сомнений, что, социалисты проявляли особую злобу в нападках на своих предполагаемых товарищей, и это приводило к все более ожесточенной борьбе по приниципу «все или ничего» среди революционных вождей. К примеру, очень скоро стало ясно, что политическое соперничество между Керенским и Лениным могло закончиться только полным поражением одного из них. Во-вторых, что более важно, большевики в умах общественности были связаны с прогерманскими настроениями. В начале войны они заняли радикальную оборонческую позицию, поставив себя в изоляцию от почти всех остальных партий, социалистического или иного толка, по всему континенту. Если оборончество с точки зрения революции имело логические основания, с точки зрения российской общественности и армии оно не имело смысла вообще. Большинство задавалось вопросом, как большевики могут поддерживать поражение русских, которое позволит немецким милитаристам творить беспредел на земле отчизны. Даже в 1917 году, когда солдаты и мирные граждане ратовали за мир, они делали это при условии, что Германия останется в пределах своих довоенных границ.

Связь большевиков с Германией чуть не довела их до катастрофы. Ленин вернулся в революционную Россию в апреле только за счет благосклонного отношения немецкого высшего командования да знаменитого «пломбированного вагона», доставившего его через Швейцарию на Финляндский вокзал. Кроме того, большевики охотно принимали громадные субсидии немецкого правительства, которое стало считать революцию более перспективным способом выбить Россию из войны, чем военные кампании. Хотя агенты Германии раздавали средства целому ряду групп, в том числе украинским националистам, большевикам доставалось гораздо больше [Fedyshyn 1971: 47]. Когда летнее наступление захлебнулось, на просторах охваченной революцией страны разгорелись массовые протесты, особенно заметные в Петрограде, где толпы вновь грозили свергнуть правительство. Лидеры большевиков нерешительно раздумывали, не взять ли власть в так называемые июльские дни, и нерешительность дорого им обошлась. Керенский гневно обличал Ленина и его соратников, обвиняя в попытках насильственно изменить революционный курс в интересах своих немецких благодетелей. Обвинения звучали правдоподобно даже для многих рабочих и солдат, и высшим партийным лидерам пришлось спасать денежные средства от ареста. На фронте солдатские комитеты гневно обличали большевиков как предателей, сотрудничающих с контрреволюционерами и немецкими шпионами [Wildman 1987: 113].

Но в то же время у многих солдат имелись и неприятные подозрения относительно связей высшего военного командования с Германией. Как мы видели, эти подозрения имели место с первых дней войны и стали разрастаться, подобно раковой опухоли. Уже в конце 1915 года цензоры отмечали, что «слухи о предательствах очень упорны и что всего хуже комментируются среди нижних чинов в фантастической форме и колоссальных размерах»[466]. Хотя к середине 1917 года не стало ни большинства генералов с немецкими фамилиями, ни императрицы-немки, возник новый страх: а вдруг их собственная правящая элита поспособствует немецкому вторжению и подавлению революции. После падения Риги эти конспиративные убеждения становились все тверже, потому что многие солдаты верили, будто необъяснимо неудачные военные маневры до и во время сражения были намеренными [Wildman 1987: 189]. Таким образом, у обеих сторон имелись обоснованные претензии, и обе стороны обвиняли друг друга в сговоре с немцами. Если в июле солдаты сильнее верили в вероломство большевиков, в августе, когда фронтовые комитеты узнали о контрреволюционных речах участников Московского государственного совещания, ситуация начала меняться. В последние дни августа провалившийся переворот Корнилова поставил в деле точку. Солдаты теперь «исполнились настроений, которые привели и народные массы, и революционные организации к кульминации Октября» [Wildman 1987: 223].

Когда причины недоверия к большевикам были устранены, партия в сентябре и октябре получила возможность извлечь выгоду из своего значительного политического капитала. Большевики последовательно придерживались антиимперской линии, обличая великорусский шовинизм и даже поддерживая движения за независимость, чего не делал более никто. Они не шли ни на какие соглашения с ныне скомпрометированным Временным правительством и высшим командованием армии. Они располагали хорошо организованными структурами на заводах и в войсках. Наконец, что важнее всего, они не были обременены никакими буржуазными или аристократическими терзаниями по поводу «чести» или «долга», когда дело дошло до подписания поспешного сепаратного мира и позволения солдатам разойтись по домам. Никакая другая партия не имела таких преимуществ, а большевики умело ими воспользовались, постоянно подчеркивая контраст между собственными позициями и позициями своих политических оппонентов. Они были убеждены (и действовали в соответствии со своими убеждениями), что власть можно получить (или потерять), опираясь на солдат и городские Советы. Что касается огромных территорий сельской России и крестьянства, большевики их, в общем, игнорировали.

Обретя контроль над исполнительными комитетами крупнейших Советов, они внезапно стали ярыми сторонниками лозунга «Вся власть Советам». Теперь, когда большевики благодаря своим циничным маневрам приобрели большинство в Советах Петрограда (31 августа (13 сентября)) и Москвы (5 (18) сентября), этот политический инструмент, с апреля и до августа действовавший на боязливых умеренных социалистов будто красная тряпка на быка, превращался в реальную платформу [Fitzpatrick 1994: 61]. Ленин твердо держался требования однопартийности, поэтому его отношение к использованию Советов было по-прежнему неоднозначным. Советы на том этапе революции оставались в большой степени многопартийными, хотя и давали возможность расширить полномочия Центрального комитета на всю страну за счет организационной работы, которая велась в течение 1917 года.

Можно было бы также добавить, что призыв к передаче всей полноты власти к Советам находил отклик у тех, кто извлек выгоду из быстрой децентрализации, спровоцированной коллапсом имперской государственности. На фронте, в приграничной зоне и даже в глубоко внутри страны власть переходила сверху вниз в руки местных, и политики на местах извлекали практические и идеологические выгоды из сложившейся ситуации. В июле 1917 года один активист из Сибири вопрошал: «К чему должны стремиться сторонники национальной автономии Сибири?» – и сам же давал однозначный ответ: «К децентрализации»[467]. Так же, как и лозунг «Мира!» послужил признанию и утверждению важнейших решений, уже принятых солдатами, массово дезертировавшими с фронта, лозунг «Вся власть Советам!» признавал и утверждал власть на местах. Точнее сказать, он обозначил позиции в тысячах боев местного масштаба во время грядущей Гражданской войны. Также он послужил оправданием событий 25 октября (7 ноября), когда большевики совершили Октябрьскую революцию. Возглавляемые Лениным и Троцким, они взяли власть в Петрограде накануне II съезда Советов, захватили главные военные объекты города и контроль над средствами связи и арестовали Временное правительство (кроме Керенского, которому вовремя удалось бежать). А когда делегаты съезда, потрясенные подобным односторонним утверждением власти, обвинили большевиков в авантюризме, солдаты-большевики распустили собрание. Лозунг «Вся власть Советам!» отныне приобрел значение «Вся власть большевикам!».

Не следует, однако, думать, что большевики на самом деле после Октябрьской революции получили полную власть. Напротив, как показала Гражданская война, их власть на государственном и местном уровне оставалась весьма непрочной. Разумеется, они понимали: нельзя допустить, чтобы армия обернулась против них, и это определило их действия вскоре после переворота в Петрограде. Позиции большевиков в армии были сильными, но не настолько, чтобы игнорировать другие политические связи. Они прочно удерживали контроль только во 2-й армии. Во всех остальных приходилось сотрудничать с другими группами [Wildman 1987: 379]. Помимо всего прочего, они должны были немедленно удовлетворить главное требование солдат – требование мира.

Прекращение огня. Перемирие. Мир?

8 (21) ноября Ленин приказал генералу Духонину (Ставка) предложить немцам прекратить огонь и начать мирные переговоры. Это поставило Ставку в сложные условия: либо признать легитимность власти большевиков и подчиниться приказу, либо публично пойти наперекор желанию солдат – прекращению войны. Был выбран единственно возможный путь: тянуть время. Однако у Ленина его не было. Новый Совет народных комиссаров (Совнарком) пренебрег мнением верховного командования, проинформировав комитеты по всем фронтам, что их генералы отказались выступить с предложением о мире, и указав немедленно войти в контакт с противником по ту сторону линии фронта [Wildman 1987: 380-385]. Это был еще один пример радикальной децентрализации: прекращение боевых действий практически на всех участках фронта было осуществлено не приказом центральной власти и не дипломатами в залах с хрустальными люстрами, а покрытыми грязью русскими солдатами, которые договаривались с немецкими офицерами под флагом перемирия. Многие такие договоренности были заключены в течение двух недель после призыва к миру. Переговоры на низшем уровне ширились, к процессу подключались армейские и фронтовые комитеты. 19 ноября (2 декабря) Западный фронт (в составе 2-й, 3-й и 10-й армий) заключил перемирие, а к 4 (17) декабря были заложены основы для всеобщего прекращения военных действий между Советской Россией и Центральными державами [Wildman 1987: 393]. Силы большевиков перебазировались на позиции Ставки в Могилеве, и генерал Духонин успел освободить из тюрьмы руководителей корниловского мятежа, прежде чем его зверски убила озлобленная солдатня за то, что он противился заключению мира.

Казалось, что прекращение огня положит конец войне, поскольку мало кто верил, что армия старой России вновь станет сражаться. Генерал М. Д. Бонч-Бруевич, бывший командующий Северным фронтом и брат близкого друга Ленина В. Д. Бонч-Бруевича, был назначен на место Духонина в Ставке, получив задание организовать демобилизацию армии. Масштаб будущей деятельности потрясал. Понадобилось бы больше двух месяцев, чтобы вывезти всех солдат с фронта, даже задействовав 80 поездов день с максимальной загрузкой[468]. Еще больше времени заняла бы перевозка раненых и больных[469]. И даже при этом условии процесс разворачивался очень медленно. Неудача с быстрым заключением прочного мира оставил ситуацию в подвешенном состоянии. Как с тревогой напоминал в середине декабря командирам своей армии генерал Щербачев на Румынском фронте, агитаторы, говорившие о всеобщей демобилизации, ошибались, поскольку ни Совнарком, ни правительство Украины такого приказа не отдавали. В отсутствие мирного договора нападение неминуемо. «Горе тем, – писал он, – кто сдается на милость врага»[470]. Но немцы были не единственной угрозой. В Белоруссии активизировались польские войска, инициировав вооруженные столкновения между частями России и Польши и создав угрозу восстания белорусов против поляков-оккупантов[471]. Эти столкновения приобрели столь серьезный характер, что Н. В. Крыленко вынужден был отложить роспуск Ставки из-за «крупных боев с поляками под Могилевом», где части старой армии вынуждены были оказать поддержку 1500 добровольцам новой Красной Армии, которым противостояли польские силы численностью 14 000 человек[472]. Однако войска, которые Крыленко надеялся перебросить на этот участок, просто разбежались. Никто не защищал большие участки линии фронта:

массы ждут мира, каков бы они ни был, ко всему совершающемуся солдаты совершенно инертны и мысль одна как бы скорее уйти домой. Дезертирство принимает характер массового бегства, <…> 9 Января в м. Радошковичи солдатами и жителями разгромлены еврейские лавки вследствие сильнаго поднятия торговцам цен[473].

Отовсюду наблюдатели докладывали, что солдаты толпятся на железнодорожных путях и штурмуют переполненные вагоны, идущие на восток[474]. Немцы активно вели разведывательные действия вдоль линии фронта и принимали меры, чтобы обеспечить быстрое наступление на случай неудачи мирных переговоров. «На фронте нет вооруженной силы способной оказать какое-либо сопротивление противнику»[475].

Октябрьская революция также нанесла новый удар по националистической политике на окраинах империи. Было вовсе не очевидно, что местные думы, рады и сеймы признают или должны признать захват власти большевиками. В любом случае, Временное правительство, не справившееся с задачей поддержания правопреемственности власти Российской империи, к этому времени было смещено. Украинская Рада, которую принудили к действиям обстоятельства, 7 (20) ноября, меньше чем через две недели после революции, издала свой Третий универсал. «Тяжелое и трудное время выпало для земли республики Российской, – говорилось в нем. – Центрального правительства нет, и по государству ширится безвластие, бардак и разруха. Наш край также в опасности». Чтобы предотвратить угрозу, Рада провозглашала создание новой Украинской Народной Республики. «Не отделяясь от республики Российской и сохраняя единство ее, мы твердо станем на нашей земле»[476]. Этим заявлением и последующими действиями Рада проявляла враждебное отношение к большевикам в Петрограде, зато она ревностно старалась заручиться поддержкой Советов на Украине. По большей части ей это удалось, и она получила заверения о лояльности от киевского Совета и некоторых других [Magocsi 2010: 510].

В итоге борьба за власть на Украине теперь сфокусировалась на борьбе за власть непосредственно между Советами. Важное представление о политических симпатиях граждан Украины дали итоги выборов в Учредительное собрание, которые начались 12 (25) ноября. По всей стране большевики добились большой поддержки, особенно среди своих главных сторонников – рабочих и солдат. Они получили около 25 % всех голосов, добившись безоговорочного большинства в крупных городах – Петрограде, Москве и Минске. Они получили большинство голосов среди бойцов Северного и Западного фронтов и среди матросов Балтийского флота [Radkey 1990: 150]. Однако на Украине их дела шли неважно. Они получили всего 4 % голосов избирателей Киевской губернии. Кандидаты по списку Украинского блока набрали там же 77 %. В Полтаве, где несколько украинских партий баллотировались по отдельности и явка избирателей составила свыше 70 %, большевики также провалились, набрав всего 64 460 голосов среди миллиона. Украинские социалисты-революционеры (эсеры), которые опирались на крестьян и также занимали сильные националистические позиции, набрали в Полтаве 727 427 голосов [Radkey 1990:150,160]. Эти результаты не говорят о том, что большинство избирателей высказалось в пользу независимости Украины —даже Рада в тот момент не предлагала этого. Однако они позволяют с большой уверенностью предположить, что большинство населения поддерживало автономию и желало, чтобы украинские партии представляли их интересы в Учредительном собрании. Если бы большевики действительно были деятельными сторонниками национального самоопределения, какими они себя выставляли себя летом 1917 года, Украина к концу года уже стала бы автономным социалистическим государством.

Вместо этого Ленин и большевики стремились провести собственную идею о демократической законности: только политически «сознательные» рабочие способны должным образом определить судьбу нации, а «сознательность» доказывается поддержкой большевистской партии. Реализация этого идеала очень сильно отличалась в зависимости от политических и военных обстоятельств в регионах. Повсеместно большевики старались использовать любую поддержку коренного населения в целях захвата власти на местах. В Финляндии Ленин продолжал поддерживать коммунистов в гарнизонах, укомплектованных преимущественно русскими, и в Красной гвардии. Он будет оказывать эту поддержку и во время кратковременной Гражданской войны в Финляндии с января по май 1918 года[477]. Но большевики полагали, что в тактическом отношении будет разумно позволить Финляндии отделиться. Совнарком в канун Нового года принял решение о формальном признании финской независимости.

Ситуация на Украине была иной. Когда попытка большевиков перетянуть на свою сторону киевский Совет провалилась, они поменяли стратегию. Единственным Советом на Украине, который после Октябрьской революции заявил о преданности большевикам, а не Раде, был харьковский, так как Харьков располагался в восточной части Украины, где была сильнее развита промышленность и среди населения было больше русских. Большевики начали там работу, созвав I Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и учредив правительство. 17 (30) декабря они предъявили Раде ультиматум: либо самораспуститься в течение 48 часов, либо считать себя в состоянии войны «с советским правительством в России и Украине» [Magosci 2010: 511]. Рада немедленно обратилась за помощью извне, направив 22 декабря (4 января) делегацию на мирные переговоры между большевиками и Центральными державами в Брест-Литовске и потребовав признать их как партнеров на этих переговорах [Михутина 2007]. Теперь деколонизация на Украине была в разгаре: соперничающие политические группировки заявляли о собственной легитимности, а соседние имперские державы в то же время пытались склонить чашу весов на свою сторону.

В следующие шесть недель события развивались самым драматичным образом. Большевики выполнили свою угрозу об объявлении войны. Сын офицера и уроженец украинского Чернигова В. А. Антонов-Овсеенко собрал добровольцев-красногвардейцев (в основном этнических украинцев) и двинулся со своей харьковской базы маршем на Киев. Несмотря на то, что сперва его силы насчитывали всего восемь тысяч человек, вскоре ему удалось взять верх над разрозненными частями Симона Петлюры, верными Раде. Опора у Рады оказалась слишком слабой, так как гражданские поддерживали Харьковскую армию, и люди Петлюры перестали держать ее сторону [Yekelchyk 2007: 71-72]. Хотя сам Антонов-Овсеенко оставил свою армию, чтобы возглавить силы борьбы с контрреволюцией на Дону, его начальник штаба, левый эсер М. А. Муравьев, 27 января (9 февраля) пришел в Киев. Рада бежала в Житомир, а «центрист» Муравьев занял столицу и немедленно ввел правление террора, казнив несколько тысяч жителей города, заподозренных в антибольшевизме [Yekelchyk2007: 73; Swain 1998: 61-62].

Пока войска Рады терпели поражение, ее молодой дипломатический корпус добился заметных успехов. Сперва украинская делегация потребовала признания, заявив, что в Совнаркоме нет представителей ни Украины, ни Юго-Западного фронта, не требуя при этом признания в качестве независимого государства. Позиция эта поменялась, как только Центральные державы дали понять, что сепаратный мир возможен при условии, что Украинская Народная Республика объявит о своей независимости. Рада, собравшись 27 декабря (9 января), решила совершить финальный рывок. На следующий день один из переговорщиков Рады Всеволод Голубович потребовал на переговорах официального признания. Троцкий тут же объявил, что признает их «независимой делегацией» [Horak 1988: 34], хотя никак не прокомментировал, что они представляют независимое государство. Свидетели и, позднее, историки придерживались разных мнений относительно его мотивов. Как считала украинская делегация, Троцкий ожидал, что украинцы в конечном итоге встанут на сторону большевиков и помогут сдержать аннексионистское давление германских империалистов [Horak 1988:35]. Автор классического англоязычного труда о мирном договоре Джон Уилер-Беннет полагает, что немцы, по сути, поймали Троцкого в ловушку его собственной риторики по поводу национального самоопределения [Wheeler-Bennett 1939:158]. Современные историки, например П. В. Макаренко утверждает, что Троцкий поступил так потому, что верил, будто Германия подпишет сепаратный мир с Украиной, если большевики откажутся допустить украинскую делегацию к участию в обсуждениях [Макаренко 2010: 8]. 9 (22) января Рада воспользовалась своим преимуществом, выпустив Четвертый универсал, которым объявлялось, что Украинская Народная Республика «стала самостоятельной, не зависимой ни от кого, вольной, суверенной державой украинского народа»[478]. Теперь стало ясно, что Советская Россия и Украинская Народная Республика преследуют на переговорах в Брест-Литовске совершенно разные цели. Поскольку силы большевиков продвигались к Киеву, украинские дипломаты скрепили сделку с Центральными державами, добившись согласия на то, что после войны Холмская губерния станет частью Украины, а не Польши, пообещав обеспечить поставки продовольствия в голодающие города Центральной Европы и получив гарантии военной поддержки со стороны Германии. 27 января (9 февраля) 1918 года стало днем кульминации обоих политических процессов: Украина и Центральные державы пописали первый мирный договор Первой мировой войны, а большевистские войска взяли столицу Украины.

Троцкий немедленно стал настаивать, что договор не имеет силы, и повторил требование, выдвинутое им еще 19 января (1 февраля), чтобы украинская делегация уезжала, поскольку представляет правительство, более не контролирующее события на Украине [Шубин 2008: 92]. Его протест был проигнорирован. Мир с Украиной, наряду с растущим недовольством и призывами к мятежу, обращенными большевиками к немецким войскам, заставил делегации Германии и Австрии занять еще более непримиримую позицию. В самом начале процесса переговоров Австрия оказывала существенное давление, выступая за скорейшее подписание мира, ощущая в январе 1918 года угрозу развития революционной ситуации из-за нехватки продуктов питания. Но сделка с Украиной обещала уменьшить эту нехватку, что делало вопрос о мире с большевиками не таким насущным [Chernev 2013]. В свою очередь, мир с Украиной позволял Центральным державам более агрессивно преследовать свои военные цели. С самого начала немецкие военные настаивали на отделении занятых ими территорий от Российского государства. 5(18) января генерал Гофман составил карту, где синяя линия отделяла от России всю Польшу, всю Литву, половину Латвии (включая Ригу) и Моонзундские острова (Эстония). 27 января (9 февраля) немцы распространили свои претензии на всю остальную территорию Латвии и Эстонии. Возможно, большевики оставили бы себе поле свободы действий, если бы согласились заключить мир на основе первоначальной карты Гофмана, но Троцкий решил не играть в подобные дипломатические игры. Вместо этого при поддержке Ленина он рискнул выйти из мирных переговоров, заявив, что отказывается подписывать аннексионистский мир, но объявляет об окончании войны и демобилизации российской армии. После объявления стратегии «ни войны, ни мира» в зале воцарилась гробовая тишина. «Неслыханно!» – запротестовал генерал Гофман, пока Троцкий и его делегация покидали зал [Wheeler-Bennett 1939: 227-228].

Во многих отношениях это был блестящий маневр. Если бы немцы продолжали вторжение, они несли бы всю ответственность за продолжение войны, что вскрыло бы весь аннексионистский характер конфликта. Если нет, большевики получили бы выгоды от заключения мира, не пятная руки соглашением с дипломатами империалистических держав. Тут имелся двойной риск. Прежде всего, существовала опасность, что в ходе нового решительного наступления немцы быстро займут Петроград и, возможно, задушат революцию. Во-вторых, как быстро понял Ленин, любой ответный ход Германии на хитрые шаги Троцкого обернется потерей Эстонии и Латвии [Arens 1994: 319]. Эта авантюра практически удалась, поскольку профессиональные дипломаты Германии и Австрии утверждали, что им следует согласиться на заключение мира и направить все усилия на Западный фронт. Большевики также сперва думали, что их уловка удалась. Но в последующие дни голоса империалистов в правительстве Германии и среди высшего военного командования перевесили, и немцы объявили об окончании перемирия с 18 февраля [Wheeler-Bennett 1939: 238][479].

Когда их маневр был разоблачен, большевики впали в отчаяние, несмотря на то что немцы внезапно проявили терпение, позволив военным событиям развиваться своим ходом. Между немецкой армией и городом – сердцем революции не имелось никаких реальных сил. 19 февраля Ленин запросил мира, но немцы не торопились признавать капитуляцию. 21 февраля руководство большевиков, опасаясь за свое существование, воззвало к патриотическим и революционным чувствам сограждан, бросив призыв к оружию под лозунгом «Социалистическое отечество в опасности!» [Sanborn 2003: 42]. Германия сохраняла спокойствие, выдвинув новые требования 23 февраля – к этому дню ее войска продвинулись еще на 250 километров. Требования были немедленно приняты большевиками, но немцы на этом не остановились, потребовав присутствия российской делегации в Брест-Литовске до подписания мира. 27 февраля немецкие аэропланы в первый и единственный раз за время войны бомбили Петроград, вылетая с аэродромов Пскова [Wheeler-Bennett 1939: 265]. Советская делегация, уже без Троцкого, 28 февраля прибыла в штаб-квартиру немцев, где ей выдвинули еще более жесткие условия, в том числе уступку Ардагана, Карса и Батума Османской империи. Немцы хотели создать подкомиссию для обсуждения деталей, однако Советы еще раз отказались действовать дипломатическим путем. Они готовы подписать все, что им предложат, но не собираются далее вести переговоры о навязываемом им мире. В конце концов немцы прекратили свои попытки, и 3 марта 1918 года документ был подписан [Wheeler-Bennett 1939: 265-269].

Брест-Литовский договор стал кульминацией революционных событий, происходивших в течение уже целого года, и ключевым моментом деколонизации Российской империи. В тот год политическим сознанием народов империи Романовых завладели многие проблемы, самыми значительными из них были война и статус империи. Революционная Россия и Центральные державы в статье I объявляли, что «состояние войны между ними прекращено». И что они «решили впредь жить между собой в мире и дружбе». В то же время статьи III—VIII провозглашали конец Российской империи в Восточной Европе. Советская делегация соглашалась, что «области, лежащие к западу от установленной договаривающимися сторонами линии, принадлежавшие раньше России, не будут более находиться под ее верховной властью». Российские органы политической власти и военные силы, уже выведенные из Польши, Литвы и земель Белоруссии, должны покинуть Финляндию, Эстонию, Латвию, Украину, Восточную Анатолию, Карс, Ардаган и Батум. Обе стороны соглашались «уважать политическую и экономическую независимость и территориальную неприкосновенность Персии и Афганистана»[480]. Великая война, в которую Россия вступила, дабы защитить империю, теперь оканчивалась ее разрушением.

Несмотря на обещания, Брест-Литовский договор не положил конец ни военным действиям, ни политическим связям великороссов с элитами и обществами имперской окраины. В считаные дни немецкие и австрийские войска снова сражались с силами большевиков на Украине, как и обещали делегаты Центральных держав, о чем знали все, кто подписывал оба Брестских договора. А в считаные недели силы Красной армии были выбиты с территории Украины, кульминацией чего стало взятие Харькова 8 апреля. 5 марта немецкие войска прибыли в Финляндию по вынужденному приглашению Карла Маннергейма, чтобы воевать против Красной гвардии, сформированной по образцу и при поддержке их российских противников. Участие России в конфликте продолжалось весь март, отчасти потому, что финские коммунисты начали считать помощь, которую им оказывал Ленин, обязательной [Smith 1958: 48-63]. Белые в Финляндии вскоре одержали победу. Между сторонами, заключившими договор, не могло быть «особого мира и согласия», и немецкая армия продолжала наступать, дойдя до Ростова-на-Дону.

Смысл заключения договора для большевиков состоял не в демобилизации, которая уже случилась, а в неотложной необходимости быстрого расширения Красной армии. Центральный комитет в ряде писем к местным должностным лицам разъяснял причины подписания мира, в то же время неуклонно настаивая на необходимости набора в Красную армию. Как писала Е. Д. Стасова (Секретариат ЦК) местному совету Уфимской губернии в день подписания договора, «сейчас особенно остро вновь стал вопрос о войне и мире, и в связи с ним вопрос о Красной Армии. Что делается Вами в этом направлении? Вы должны понять, что для борьбы со всесветным империализмом нам надо иметь хорошо дисциплинированную и обученную нашу социалистическую армию»[481]. 15 марта генерал Бонч-Бруевич прислал Ленину подробную записку, настаивая на возобновлении призыва для борьбы с враждебными немецкими войсками. В конце месяца Ленин дал согласие, инициировав тем самым цепь событий, результатом которых станет создание народной Красной армии [Sanborn 2003: 43]. А месяц спустя Троцкий вновь заявит в обращении к советскому руководству, что основной угрозой большевистскому режиму является не контрреволюция внутри страны, а империалистическая Германия [Троцкий 1923-1925, 1: 113]. Брест-Литовский мирный договор принес немало перемен для Восточной Европы, но только не мир – ни в действительности, ни в умах политиков.

Заключение

Чем объяснить такое странное явление, как мирный договор, который не только не положил конец военным действиям, но и стал залогом их продолжения? Ответ кроется в тесной взаимосвязи между самоопределением и гражданской войной – процессом, который начал нарастать с момента «степного бунта» 1916 года. Это восстание действительно стало началом заключительного революционного кризиса, поскольку сделало более заметными некоторые процессы, уже начавшиеся к тому времени. Явившись следствием социально-экономических проблем военного времени (особенно нехватки рабочих рук и волнений из-за нехватки товаров первой необходимости), это восстание быстро переросло в нечто более масштабное и грозное, нежели первые военные забастовки и погромы. Прежде всего, оно пролило свет на проблемы империи. Первоначальное недовольство различными политическими институтами, в том числе местными, вскоре выросло в антиколониальное восстание. А жесткая реакция царизма и русских переселенцев в регионе превратило его в гражданскую войну. Это, в свою очередь, побудило политических наблюдателей и на местах, и в столице задуматься о будущей жизнеспособности Российской империи. Присоединение проблем, связанных с гражданской войной в Туркестане, к полю обстоятельства крупного политического кризиса в ноябре 1916 года, не было случайностью. В конце 1916 года одним из самых существенных поводов для критики имперского режима стала сама его имперская природа. Не будучи способен понимать проблемы коренного населения периферии, режим угнетал и эксплуатировал его. Революция должна была положить конец великорусскому шовинизму и пренебрежительному отношению к инородцам и предоставить некоторую степень самоопределения нерусскому населению страны.

Революция не устранила ни пренебрежительного отношения, ни великорусского шовинизма, однако она в итоге предоставила начальную автономию, а затем и независимость многим колонизованным общинам. Как и прочие развивающиеся революционные процессы, процесс деколонизации стал результатом динамики событий военного периода. Русская революция в целом была порождением войны, и решающее влияние солдат ощущалось на каждой из ключевых стадий. Восстание гарнизонов в феврале 1917 года, требования неповиновения генералитету в марте, солдатские протесты против политики Милюкова в апреле, политический взрыв, связанный с летним наступлением в июне и июле, корниловский мятеж и его подавление в сентябре и сама Октябрьская революция – солдаты не просто участвовали во всех этих событиях, без них последние были немыслимы. Таким же образом солдаты стали неотъемлемой силой процесса распада империи, в частности развития идеологии и практики «самоопределения народов».

Лозунг национального самоопределения в целом ассоциировался со звездным часом Вильсона в конце войны и процессом мирных переговоров. Однако, как отмечает один из современных исследователей этого момента Эзра Манела, ни идея самоопределения, ни связь этой идеи с мирным процессом не были порождены Вильсоном. Как утверждает ученый, главными представителями этого течения были Ленин и Троцкий [Manela 2007: 6]. Манела справедливо рассматривает Российскую империю как важнейший центр и место зарождения звездного часа Вильсона, однако связь между самоопределением нации и миром предшествовала по времени появлению Ленина и Троцкого на политической арене 1917 года. Правда, что Ленин ставил вопрос национального самоопределения и до войны, и во время нее в своих работах «Революционный пролетариат и право наций на самоопределение» (конец 1915 г.) и «Социалистическая революция и право наций на самоопределение» (апрель 1916 г.). Но это были скорее теоретические споры с австромарксистами (первая из этих работ даже была написана на немецком языке) в Швейцарии, а не масштабные призывы к общественности всех наций во время войны [Chernev2011: 370-371].

Понятие национального самоопределения как движущей силы политического процесса на самом деле родилось на волне энтузиазма во время Февральской революции. Его понимали как утверждение «русской» нацией ее собственного суверенитета и одновременно трансформирующее стремление к миру. Как заявлял Петросовет в своем «Воззвании к народам всего мира», «русский народ обладает полной политической свободой» и

может ныне сказать свое властное слово во внутреннем самоопределении страны и во внешней ее политике. И обращаясь ко всем народам, истребляемым и разоряемым в чудовищной войне, мы заявляем, что наступила пора начать решительную борьбу с захватными стремлениями правительств всех стран. Наступила пора народам взять в свои руки решение вопроса о войне и мире[482].

Уже в начале марта, пока Ленин и Троцкий еще находились в эмиграции, Совет увязал воедино самоопределение, антиимпериализм и заключение мира. На заседании, утвердившем воззвание, председательствовал Н. С. Чхеидзе, грузин-меньшевик, который во время политического кризиса в ноябре 1916 года настаивал на важности вопроса об империализме.

В результате Временное правительство вынуждено было прояснить свои военные задачи. Только тогда, 27 марта (13 апреля), князь Львов и Милюков объявили, что «цель свободной России не господство над другими народами, не отнятие у них национального их достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов»[483]. В сознании многих жителей империи, включая и большинство солдат, Апрельский кризис способствовал упрочению идеи о мире «без аннексий и контрибуций». Это понималось недвусмысленным образом как то, что мир должен носить антиимперский характер и что национальное самоопределение решит любые хронические проблемы адекватного политического суверенитета. Если принять во внимание ранние труды Ленина, неудивительно, что он с особым рвением ухватился за эту революционную тему, доведя идею до логического завершения и раскритиковав своих противников за колебания и двурушничество в отношении имперских вопросов. Сперва Милюков, а затем и Керенский дали немало оснований для подобных нападок, и к концу года большевики превратились в партию, занимавшую самую безупречную позицию по вопросам мира и антиимпериализма. Самоопределение наций стало одной из важнейших тем революции в России, и партия большевиков предложила принять свой декрет о мире на самом первом заседании съезда Советов после переворота. Этот декрет в основном продвигал идею о том, что война – это подавление наций и только самоопределение может принести мир[484].

В начале 1918 года эта понятийная конструкция стала одним из главных предметов экспорта революции. Дипломаты Центральных держав цинично ухватились за нее как за способ использовать лозунг большевиков в качестве цемента для укрепления своих военных задач, придя к такому решению еще до начала мирных переговоров [Chernev 2011: 372]. 12 (25) декабря 1917 года министр иностранных дел Австрии граф Оттокар Чернин открыто заявил о приверженности этой идее от имени Центральных держав, «узаконив» право на самоопределение «везде, где это практически реализуемо» [Scott 1921: 222]. В более широком смысле переговоры в Брест-Литовске вынудили и другие воюющие стороны заявить о своих целях. 23 декабря 1917 года (5 января 1918 года) Ллойд-Джордж объявил, что самоопределение было одной из военных задач Британии, а Вильсон открыто поддержал переговорную позицию большевиков в речи от 26 декабря 1917 года (8 января 1918 года), где выдвинул свои «14 пунктов» [Scott 1921: 233, 234]. На переговорах в Брест-Литовске доминировала риторика самоопределения. Даже в самый напряженный момент, для немецкой делегации генерал Гофман обрушился на Троцкого и советскую делегацию за использование этой риторики, обвинив их в «безжалостном подавлении всех, кто думает иначе», и не только в России, но и в Украине и Белоруссии. Он также посетовал, что распространение большевистской пропаганды среди немецких рабочих и солдат – это нарушение права Германии действовать без иностранного вмешательства [Wheeler-Bennett 1939: 162]. Когда прибыла украинская делегация, Троцкому стало очень сложно протестовать против ее участия в переговорах, и он не возражал против присутствия ее представителей до того момента, пока Рада не утратила контроль над страной. Когда Г. Я. Сокольников подписал окончательный договор, Троцкий в негодовании заявил, что этот мир «Россия вынуждена принять скрепя сердце. Это мир, который, делая вид, что освобождает приграничные области России, на самом деле превращает их в Германские Штаты и лишает права на самоопределение» [Wheeler-Bennett 1939:268]. Для всей Европы этот «карфагенский мир» стал новой статьей в обвинительном акте против германского милитаризма, а защита идеи самоопределения – основой дебатов о военных задачах и мире на весь оставшийся период войны [Chernev 2011: 383].

Однако, как ясно из этой главы, совмещение идеалов национального самоопределения и мира никогда не имели особого смысла, и уж точно не в Восточной Европе времен войны, где боевые действия отличались частой переменой обстановки и жестокостью. Из другой работы Ленина, написанной после 1915 года, становится ясно, что он ожидал, что империалистическая война окончится только с началом гражданской войны [Ленин 1951, 21: 286]. Именно это логическое следствие применения такого инструмента, как национальное самоопределение – не мир, возникающий в горниле войны, но сдвиг от войны между государствами к войне внутри страны. Такие гражданские войны, особенно в период деколонизации, редко носят локальный или ограниченный характер. Напротив, внешние силы оказывают воздействие как на политические баталии за определение «наций», так и на военные конфликты вокруг этих баталий. Уже в ноябре 1917 года Центральные державы подготовили почву для прогерманских деклараций о «самоопределении» таких территорий, как Эстония, где была запущена пропагандистская кампания с валом петиций в поддержку идеи о том, что Эстония мечтает о своей аннексии Рейхом [Arens 1994: 312-317]. В военной области немцы вели против большевиков «войну чужими руками» за Украину почти весь 1918 год. Большевики в Петрограде подписали мирный договор, однако харьковский филиал партии продолжал военные действия. Украинская Народная Республика, заключившая сделку с Центральными державами, в апреле была ими бесцеремонно отброшена в сторону, когда немцы назначили гетманом П. П. Скоропадского [Yekelchyk 2007: 73-76]. На этих землях произошел плавный переход от мировой войны к гражданской. Даже военная форма не поменялась. Действительно, как показало восстание в Туркестане, о котором мы писали в главе 5, в период революционных событий грань между двумя войнами была размыта.

Заключение

Крушение империи

Гражданская война

Подписание Брест-Литовского договора стало самым заметным моментом деколонизации в 1918 году, но, конечно же, не остановило процесс распада империи. На всей территории бывшей империи продолжалась Гражданская война – вслед за большевистским переворотом практически везде запылали яростные бои локального масштаба. В большинстве случаев их вели солдаты, либо демобилизовавшиеся, либо дезертировавшие из района военных действий. Эти люди утратили желание участвовать в мировой войне, но сохранили и оружие, и осознание силы и права на насилие. Многие из них изначально поддерживали большевиков, например во время кризисов конца 1917 года, а когда, демобилизовавшись, вернулись домой, власть Советов укрепилась. Связь между бывшими солдатами и партией была сильна и в другом отношении. Местное население зачастую ассоциировало их с партией, а партию, таким образом, с возвращением в их города и села беспорядка и людей, склонных к насилию [Badcock 2007; Retish 2008; Новикова 2011]. С течением времени ветераны упрочивали свои позиции в партийных рядах, особенно в сельских районах, где большевики традиционно имели меньше влияния[485]. И все же было бы неверно предполагать, что ветераны войны представляли собой единый либо структурированный пробольшевистский блок. Когда зимой и в начале весны 1918 года Красная армия начала кампанию набора добровольцев, были предприняты попытки облегчить для ветеранов процедуру возврата в армейские ряды, но мало кто предпочел вернуться [Sanborn 2003:44-45]. Офицеры в основном вступали в сражающуюся против большевиков Белую армию, а многие бежали на земли казачества после того, как столицы империи перешли в руки красных. В первое время Добровольческая (Белая) армия состояла практически исключительно из офицеров и очень небольшого количества нижних чинов под их командованием [Kenez 1971: 72].

У потенциальных командиров Гражданской войны первой половины 1918 года было достаточно политической воли и настроя воевать, вот только им не хватало солдат, чтобы вести полноценную войну. Мелкие стычки между идейными группировками белых и красных были яростными и кровопролитными, как о том свидетельствовали ветераны Ледяного похода (февраль-март 1918 года), а также первый командующий Добровольческой армией генерал Корнилов, погибший в сражении 13 апреля 1918 года. В разгар этих первых конфликтов казалось, что большевики одерживают верх. В конце 1917 – начале 1918 года Советы захватили власть в большинстве городских поселений страны. Враждебные Советам города и селения оказались лицом к лицу с эшелонами поездов, полных активистов революции. Большевики развернули так называемую эшелонную войну не только на Юге, но и в Сибири, и на Украине [Mawdsley 1987:17]. В масштабах всей страны, однако, власть Советов в городах была не слишком прочной, не говоря уже о сельской местности. Например, в Сибири большевики взяли власть в крупных городах вдоль Транссибирской магистрали, однако эта власть оставалась на зачаточном уровне. Одобрение, полученное большевиками у сибирских крестьян благодаря принятию Декрета о земле, было подорвано жестокими реквизициями зерна в Западной Сибири в начале 1918 года [Smele 1996: 13-14]. В Архангельской губернии насаждение тяжелой рукой новых, революционных форм местного самоуправления вынудило все социальные группы объединиться для борьбы с чужаками из столицы. Даже районные Советы выступили против попыток Совнаркома захватить власть на местах [Новикова 2005: 126; Kotsonis 1992: 534, 538].

Однако весной 1918 года обе стороны перешли к более масштабной политической и военной мобилизации. В местностях, находившихся под контролем и белых, и красных, был возобновлен призыв, и обе стороны искали себе союзников как в стране, так и за рубежом среди множества участников, чья поддержка в противостоянии еще не была гарантирована. Вначале казалось, что главными союзниками станут иностранцы. Вскоре после подписания Брест-Литовского договора в марте Германия с относительной легкостью оккупировала Украину и, как мы уже видели, в апреле поставила Скоропадского гетманом. 8 апреля оплот большевиков, город Харьков, перешел под власть Центральных держав. 8 мая немцы дошли до Ростова-на-Дону и сыграли важную роль в сражениях за Украину и юг России. На севере немцы в феврале двинулись к Петрограду, и поддержка, оказанная белофиннам, в марте настолько напугала союзников, что британские силы в Мурманске увеличились на несколько сотен человек. На востоке японская и британская морская пехота в апреле вошла во Владивосток. Нетрудно было усмотреть связь этих сил с антибольшевистской оппозицией. Для иностранных армий и политиков пестрый набор националистов, монархистов и либералов казался гораздо более благоприятным, чем красная угроза со стороны Ленина и его сторонников.

Тем не менее самый важный иностранный союзник белогвардейцев в 1918 году не принадлежал к числу Центральных держав. Им стала группа из 35 000 чешских и словацких военнопленных, которые пытались пробраться домой, чтобы сражаться за независимость. Как мы знаем из главы 3, Россия, наряду с другими воюющими странами, набирала представителей этнических меньшинств, недовольных положением в своей стране, в лагеря военнопленных, надеясь в одно и то же время получить в свое распоряжение солдат и сыграть на национальных разногласиях в имперских структурах своих противников. Одним из самых успешных предприятий такого рода стал Чехословацкий корпус (или легион), который сражался на стороне России на Восточном фронте весьма умело и крупными силами, особенно после того, как Временное правительство позволило чешским вербовщикам вести свою деятельность в лагерях весной 1917 года. Переговоры оказались успешными и привели к тому, что большевики позволили им свободный проход на восток – во Владивосток и далее морем в Соединенные Штаты и, в перспективе, в Европу, но только если они согласятся сдать оружие. Понятно, что Германия оказала на большевиков серьезное давление в том, что касалось последнего пункта, особенно после подписания Брест-Литовского договора. Также понятно, что чехи в революционной России не верили никому, поэтому погрузились в поезда со всеми предосторожностями и с оружием. Когда они узнали о приказе Троцкого дать ход декрету о сдаче оружия, то яростно выступили против, опасаясь ареста и расстрела. 25 мая 1918 года по всей Транссибирской магистрали, где проходили поезда с чехословаками, начались бои. Легионеры с легкостью одержали верх над своими противниками-красными и вскоре стали доминирующей военной силой в большинстве крупных городов вдоль железной дороги [Lincoln 1989: 93-94].

Восстание дало политикам антибольшевистского толка возможность собрать силы и использовать потенциал этой новой армии. Всего несколькими днями ранее генерал П. Н. Краснов был избран атаманом Всевеликого войска Донского и с энтузиазмом занимался усилением своей армии и успешной борьбой с красными на своей территории. Немцы и Скоропадский контролировали Украину, Добровольческая армия Деникина по-прежнему базировалась на Юге, и, следовательно, большая часть юго-западных земель империи оказалась враждебна большевикам. Захват Транссибирской магистрали поставил под угрозу власть большевиков на востоке. Советы, составленные из русских рабочих, по-прежнему контролировали главные города Центральной Азии, такие как Ташкент, но теперь они были отрезаны от «красного» центра «белой» Сибирью (см. карту 11). Либералы и умеренные социалисты быстро перешли под знамя контрреволюции и сформировали Комитет членов Учредительного собрания (Комуч), основав штаб-квартиру и новое правительство в Омске под бело-зеленым флагом, символизирующим автономную Сибирь. Но эти сторонники сибирской автономии не были сепаратистами – им нужно было новое федеральное государство, но однако они желали, чтобы федерализм служил к укреплению России, а не к ее ослаблению. Подняв новое знамя, они также провозгласили, что вновь сплотились ради защиты свободной Сибири, с помощью которой спасем «нашу родину-мать, Россию!» [Rainbow 2012: 19].

Карта 11. Крах Российской империи

В июле оппозиция нанесла удар в самое сердце России. Масштабное восстание левых эсеров, поддерживавших с Октября неоднозначный союз с большевиками, вылилось в уличные бои и убийство немецкого посла в Москве, крупный бунт в Ярославле и, наконец, измену, имевшую серьезные последствия 10 июля 1918 года. Командующий восточными частями РККА М. А. Муравьев, главный организатор захвата и зачистки Киева красными в начале года, отрекся от большевизма и ввел свои войска в Симбирск – родной город Ленина. Там он и был убит большевиками, однако урон уже был нанесен [Mawdsley 1987: 56-57; Swain 1998: 75]. В считаные недели силы Комуча взяли Уфу и Симбирск. 7 августа 1918 года они захватили Казань: в операции участвовали всего три чехословацких батальона и собственные бойцы Комуча (2,5 тысячи человек). За исключением подразделения латышских стрелков и латышского командира Иоахима Вацетиса, который теперь возглавил Восточный фронт, войска красных дрогнули. По словам Вацетиса, «они оказались абсолютно бесполезны из-за плохой подготовки и слабой дисциплины» [Mawdsley 1987: 58-59; Lincoln 1989: 100-101]. Коммунисты бежали с такой скоростью, что оставили противнику громадный золотой запас стоимостью 650 миллионов рублей, который обеспечил белым финансирование на некоторое время. Российская империя в действительности началась с победы Ивана Грозного над Казанским ханством в 1552 году – это была первая экспансия Москвы за пределы центральных русских и новгородских земель. Впервые более чем за 365 лет Москва утратила контроль над нерусскими территориями. Российская империя потерпела полный крах.

Вызов, брошенный империи

Во введении я высказываю мнение, что конец Российской империи следует рассматривать как часть процесса деколонизации, который начался в ходе Первой мировой войны и достиг своей кульминации в апокалиптической спирали смерти Гражданской войны. Этот процесс включал три фазы: 1) вызов, брошенный империи, 2) крах государственности и 3) социальная катастрофа. В последующих главах разъяснялось, что эти этапы не являлись строго последовательными, а накладывались один на другой. Фаза вызова, брошенного империи, наложилась на период Гражданской войны – к этому времени и крах государственности, и социальная катастрофа уже достигли своего пика. Как мы читали во введении, в XIX веке на многих окраинах империи начали зарождаться антиимперские настроения. Однако по большей части эта ранняя история вызова империи относится только на счет образованных национальных элит. Массовая политика в Российской империи развивалась медленно, поэтому становление националистического антиимпериализма также задерживалось. Последовательность и взаимная соотнесенность различных событий в конце столетия начала менять политическую динамику. Происходили крупнейшие социальные изменения по мере того, как индустриализация, урбанизация и расширение образовательных инициатив и практики военного призыва знаменовали собой начало современной эпохи. В рамках этого масштабного процесса процветал и политический активизм, который начался с развития политических партий (в том числе и националистических) по всей империи в 1890-е годы и достиг кульминации во время революции 1905 года. Наконец, непродуманная программа насильственной русификации, которую проводило государство начиная с 1880-х годов, укрепила национальное самосознание и усилила враждебность в отношении русской метрополии в широких слоях подданных, которые до этого идентифицировали себя скорее в соответствии с сословной системой, чем с этнической принадлежностью.

Тем не менее вызов, брошенный империи, пока был относительно слаб. Восстания в Финляндии 1901 года, а также в Польше и Закавказье 1905-1906 годов напугали имперских чиновников, но не стали серьезной проблемой для царя, в отличие от волнений в городах, солдатских мятежей и крестьянских бунтов того революционного периода. Ни разу вопрос об автономии, не говоря уже о независимости, не вставал со значительной остротой. Националистов, слишком далеко заносившихся в своих мечтаниях, быстро обуздывали члены националистического движения с более реалистичными взглядами. Не менее важно то, что в те предвоенные годы столичная элита не участвовала в серьезном антиимпериалистическом движении. Она состояла скорее из либералов и умеренных социалистов, желавших положить конец дискриминации по национальному признаку и реализовать полноценную программу гражданского равноправия и другие меры, которые могли бы сгладить самые неприглядные черты колониализма, однако они по-прежнему считали русский элемент прогрессивной силой, способной осовременить погруженные во мрак невежества окраинные территории. Никто всерьез не задумывался о поддержке автономии или независимости для множества народностей, проживающих вдоль границ империи. Действительно, Польша и Финляндия стали единственным исключением из правила, и то лишь для определенной части имперской элиты.

И все же последнее предвоенное десятилетие было очень важным в смысле нарастания обращенного к империи вызова. После революции 1905 года политическая мобилизация стала более осуществимой. Учреждение Думы позволило национально мыслящим политикам выдвинуть свои кандидатуры. И хотя представители национальных окраин получили лишь небольшое число мест в парламенте, сам факт ведения ими предвыборной кампании, провозглашения партийных программ и развития политических организаций заложил основы выстраивания инфраструктуры для будущей деятельности и открыл возможности для более широкой вербовки сторонников. В то же время столичная элита в последние предвоенные годы оказалась в сложной из-за идейных противоречий ситуации. По-прежнему неблагосклонно относясь к чаяниям националистов у себя дома, чиновники и лидеры общественного мнения все более увлекались перспективой деколонизации Австро-Венгерской и Османской империй. Перед их глазами вставали радужные видения русской Галиции, а битвы храбрецов-славян на Балканском полуострове отвечали их романтическим политическим симпатиям. Пик подобного энтузиазма пришелся на 1908-1913 годы. Аннексия Боснии Австро-Венгрией в 1908 году вызвала ярость политического класса России, и в последовавшие за этим годы Министерство иностранных дел усердно поддерживало тех, кого считало своими подопечными на Балканах. В последний момент, когда было уже поздно давать обратный ход, российских чиновников вдруг осенило, что, возможно, эти государства вовсе никакие не «подопечные», поэтому стоит предоставить им осуществлять свои опасные планы самим. В то же время радикалы в Российской империи также с большим интересом наблюдали за разворачивающимися на Балканах событиями. Балканские войны побудили социал-демократов активно заняться вопросами деколонизации, а некоторые меньшевики ратовали за экстратерриториальную культурную автономию с трибуны Думы. Ленин и Сталин, отвечая оппонентам в теоретических дебатах, снова заявили о своей поддержке идеалов самоопределения наций и права угнетенных колоний на отделение. Именно в этом контексте Сталин написал в 1913 году свой важный труд «Марксизм и национальный вопрос»[486].

Балканские войны 1912 и 1913 годов, таким образом, ознаменовали реальное начало активной фазы деколонизации Восточной Европы в период мировой войны. Участники нового Балканского союза (или Балканской лиги) – Сербия, Болгария, Черногория и Греция – сражались не за собственную независимость (которую уже получили), а за устранение других империй в регионе и экспансию собственных политических амбиций в Македонии, Боснии и Албании. Балканский союз сражался не просто против Османов и Габсбургов, но против имперской идеи как таковой, и эта борьба была отмечена невероятным уровнем насилия как в международном, так и во внутреннем масштабе. В этих условиях развязывание войны 1914 года можно считать третьей Балканской войной. Во время Первой Балканской войны от Османской империи были отторгнуты Албания и Македония, однако Босния оставалась под контролем империи, что не давало покоя сторонникам деколонизации в регионе. Более того, Габсбурги любой ценой хотели сделать то, чего не могли сделать османы: уничтожить угрозу балканского национализма. По совокупности причин, перечисленных во введении, Россия сделала ставку на сербское антиколониальное движение и быстро перешла к политике подавления националистического пыла в собственной империи, успев пообещать полякам и армянам определенную форму автономии в самые первые недели войны.

В ходе Первой мировой войны мысли о судьбе империи начали развиваться в ином направлении. С одной стороны, крах имперской государственности позволил некоторым сторонникам антиколониализма лелеять мечты о будущем, подготавливая пространство для их воплощения. Градоначальники, лишенные власти имперским бюрократическим аппаратом во время войны, де-факто стали править самостоятельно. Активисты вербовали части по национальному признаку и среди добровольцев, не попавших под призыв, и в лагерях военнопленных. Некоторые самые амбициозные деятели сотрудничали с воюющими державами, но большинство старалось вести себя тихо в жестоких условиях военных действий и широко распространенной шпиономании. Время для открытых сепаратистских действий было неподходящим, и мало кто их предпринимал. С другой стороны, в столице имперские чаяния даже укрепились. Война с Центральными державами открывала возможности для окончательно разрешения вялотекущих имперских конфликтов. Возможно даже, что Россия могла восстановить свою позицию покровителя Балкан, опираясь на благодарную Сербию и вразумленную Болгарию. Аннексия Галиции давала возможность увеличить славянское население империи славян и осуществить романтичную мечту о воссоединении земель, некогда входивших в Киевскую Русь. Персия могла войти в сферу влияния России, а неустойчивую границу Восточной Анатолии сдвинуть еще дальше на запад. Наконец, Проливы могли попасть под российский контроль, обеспечив доминирование России на Черном море и на Балканах и позволив ей реально мечтать о положении мировой империи. В силу обстоятельств, эти имперские чаяния достигли кульминации в тот самый момент, когда империя вступила в фазу окончательного кризиса. В 1916 году, когда русские войска вошли в Галицию, заняли Северную Персию и взяли главную крепость Восточной Анатолии, масштабный степной бунт в Центральной Азии продемонстрировал непрочность имперской структуры. Царизм терпел крах во многих отношениях: неспособность сохранить территориальную целостность, неспособность обеспечить законность, порядок и безопасность своих субъектов. Степной бунт четко показал всю эту несостоятельность не только народам Центральной Азии, но и жителям столицы, где вопросы империи и имперского правления стали главным фактором в «кризисе верхов», потрясшем Петроград в ноябре 1916 года.

В 1917 и 1918 годах крах государственности усилился, предваряя антиколониальные устремления. Февральская революция дала возможность переосмыслить политические взаимоотношения в бывшей империи, однако активистам национального толка понадобилось несколько месяцев, чтобы сделать хотя бы скромные шаги в направлении автономии. В течение года федерализм обрел статус уважаемого и популярного решения, способного удовлетворить многие чаяния на локальном уровне, не разрушив при этом централизованное государство. Столичные элиты, потрепанные революционной волной, которую попытались оседлать, снова и снова настаивали на том, чтобы отложить эти вопросы до созыва Учредительного собрания. Но те же самые элиты упорно оттягивали выборы. Когда терпение иссякло, а слабость Временного правительства стала более очевидной, борьба за национальные права летом 1917 года перешла в открытую фазу. Эта битва, в которой решалась судьба империи, разрушила политическую судьбу партии кадетов, но этого было недостаточно, чтобы обеспечить автономию, не говоря уже о независимости для нерусских народов. Важно, однако, что именно в 1917 году столичные деятели начали впервые занимать политически реальные антиколониальные позиции. Возглавляемое социалистами с окраин империи, получившими важные должности в Петросовете, левое крыло настаивало на принципе «самоопределения наций». Объединив эту идею с очень популярным лозунгом «Мир без аннексий и контрибуций!», удалось обеспечить идее самоопределения широкую поддержку в различных слоях русского населения, которые никогда не принимали такого участия в имперском проекте, как их элиты. Такая перемена на том или другом этапе застала врасплох практически каждого политика в Петрограде в 1917 году, но Ленин и большевики с большим успехом им воспользовались, придя к власти в конце года.

Понятие «самоопределение народов» вошло в политический дискурс, и не только в России, но и в международном масштабе. Лидеры Антанты отдавали ему должное в своих речах в начале 1918 года, а немцы настаивали на его употреблении на переговорах в Брест-Литовске. В их ходе данный принцип закрепился и стал неотъемлемым элементом Версальских переговоров и послевоенного порядка. Однако эти конференции также продемонстрировали весь цинизм и манипулятивный характер способов обеспечения самоопределения наций. Немцы вынудили Троцкого признать участие независимой украинской делегации исходя из принципа самоопределения; они самодовольно оккупировали Эстонию и Восточную Латвию, проведя мошеннические плебисциты и ханжески заявив, что поддерживают волеизъявление народов на этих территориях. Но никто за столом переговоров не был обманут – ни Германия, ни Советы. Язык силы все еще действовал убедительнее языка национальных прав. Обе стороны повторят этот откровенный маскарад в ходе переговоров накануне Второй мировой войны. И все же подобный язык возымел последствия, не в последнюю очередь для становления государства Советов. Хотя мы коротко затронем данный проект государственного строительства в конце заключения, следует отметить, что федеральные структуры и риторика национального самоопределения стали крупным наследием революционной политической эпохи, и, вероятно, большевики не смогли бы от него отказаться, даже если бы и хотели.

Крах государственности

Имперское государство претерпело значительные изменения в течение полувека до начала Первой мировой войны, кульминацией которых стала революция 1905 года, поставившая вопрос законности царистских порядков и продемонстрировавшая, как государство временно утратило контроль над общественным порядком во многих городах и селениях. И все же имперское государство продолжало функционировать и осуществлять свое влияние на землях империи. Там, где в 1905-1907 годах был введен закон военного времени, наблюдалось определенное беспокойство части экономических деятелей по поводу того, что раздвоение власти может привести к потере доверия, и некоторые государственные чиновники жаловались, что армейское правление «парализовало» гражданскую власть [Weinberg 1993: 148]. Однако эти трения не нанесли такого ущерба имперской государственности, как это сделал закон военного времени в годы Первой мировой войны. Действительно, после того как схлынула волна революции, власть и мощь государства продолжала развиваться – заметнее всего при Столыпине, в эпоху умеренных реформ. Аграрная политика Столыпина была нацелена на то, чтобы разрушить старые русские общины, сделав ставку на «здоровых и крепких» крестьян-индивидуалистов, разрабатывались планы расширения земств по всей империи, а также предпринимались серьезные усилия в направлении реформ образования и армии при посредстве межведомственных комиссий. Далее, Столыпин вплотную занялся имперскими вопросами, ставя препоны инициативам националистов нерусского происхождения с окраин и предлагая новый, убедительный образ будущего Российской империи, основанный на идеях новоизданного русского национализма. Политическую ситуацию с 1905 по 1914 год трудно было назвать стабильной, однако российское государство функционировало и укреплялось.

Введение закона военного времени в западных областях в начале Первой мировой войны стало второй фазой деколонизации, процессом краха государственности. Этот закон, который должен был упорядочить и укрепить отправление властных полномочий государства, передав ее в деятельные руки военных, вместо этого подорвал влияние империи на окраинах. Как мы видели в главе 1, государственные чиновники (в большинстве имевшие немалый опыт исполнения своих многотрудных обязанностей) бежали из западных губерний, кто-то из страха перед вторжением, а кто-то из-за неопределенности своего положения. Властная иерархия была нарушена. Чиновники за долгое время привыкли к контролю в соответствии иерархией, а теперь получили новое начальство, которое практически всегда отсутствовало. Ставка занималась вопросом установления гражданской администрации медленно и неэффективно. В итоге на окраинных территориях ширился вакуум власти и ответственности. Частично этот вакуум заполняли гражданские лидеры на соответствующих территориях, многие из которых были привержены национализму нерусского толка. В основном, однако, вакуум оставался незаполненным, отчего процветала анархия и беспорядки в экономике. Значительная часть административных усилий приходилась на занятые территории, и заметнее всего они были в Галиции и (впоследствии) в Восточной Анатолии. Но там новые должностные лица были не временными администраторами от империи, а фанатиками и энтузиастами различного рода, в основном православными. «Воссоединение» Галиции с Российской империей в 1914-м и начале 1915 года проводилась непродуманно, став настоящей катастрофой. Процесс краха государственности начал нарастать весной и летом 1915 года вместе с отступлением царских армий. Проблемы управления, дававшие себя знать на западе, все более проявлялись и в центральных областях империи. Николай II не только утратил символический авторитет в результате военного поражения и политического скандала в 1915 и 1916 годах – его чиновники начинали все яростнее бороться за власть. Государственная власть испытывала кризис задолго до Февральской революции.

Если одним из аспектов кризиса государственной власти в разгар войны стало ослабление власти и ответственности, другим стала история политического обновления в направлении повторной мобилизации российского государства и общества. Методы управления, применявшиеся царизмом, оказались неспособны противостоять поставленным войной задачам, и в некоторых областях на передний план вышла проблема технократического и прогрессивного авторитаризма. Разные авторы вдумчиво исследовали эту тему с точки зрения таких ключевых проблем, как поставки продовольствия[487]. В этой книге основной фокус сделан на двух других социальных проблемах, которыми занимались эти прогрессивные деятели: эпидемии и нехватка рабочей силы. Технократы как в правительстве, так и вне его, а также военные решали проблему борьбы с эпидемиями за счет усиления надзора, обязательных прививок и расширения профессионального корпуса медицинских работников под эгидой Земгора и Красного Креста. Нехватка рабочей силы также способствовала усилению вмешательства государства по мере того, как шла война. Сперва военные и гражданские власти силой принуждали местных крестьян и горожан к участию в различных проектах от случая к случаю, однако со временем эта практика переросла в более систематичную эксплуатацию принудительного труда. Работники трудового фронта не могли покрыть всю потребность в рабочей силе, поэтому армия прибегла к использованию военнопленных и позднее, в 1916 году, к имевшему разрушительные последствия призыву представителей народостей Кавказа и Центральной Азии, ранее освобожденных от военной обязанности. Армия тоже искала новые подходы, что особенно заметно проявилось в боевых операциях, возглавляемых Брусиловым. Брусилов долгое время симпатизировал технократическому авторитаризму, и его стиль управления и планирования отражал сходство его взглядов со взглядами гражданских лиц прогрессивного толка.

И все же не вызывает сомнений, что решающим годом с точки зрения краха государственности и политического обновления стал 1917-й. Февральская революция и отречение царя от престола привели к исчезновению многовековой системы власти, законности и правления, с одной стороны принеся освобождение, но с другой – обнажив серьезные трещины в здании имперского общества. Как показала дискуссия по вопросу вызова империи в 1917 году, способность политических лидеров в Петрограде влиять на события – не говоря уже о том, чтобы ими управлять, – на периферии была весьма ограниченна, и не только у Временного правительства, но и у Петросовета. Немногим лучше была ситуация в Центральной России. По всей империи межнациональная рознь, классовые конфликты и партийные расколы подрывали способность государства обеспечивать безопасность и стабильность. Рушащееся государство не в силах было обуздать разгул преступности и крах экономики. Большевистский переворот в октябре стал точкой невозврата. Антикоммунисты всего политического спектра бросали вызов власти большевиков. Когда ненасильственные политические усилия оказались бесполезны (как в ходе единственного заседания обреченного на неудачу Учредительного собрания в январе 1918 года), белые двинулись к границам государства, чтобы организовать свои военные силы. Как мы видели, к августу 1918 года они ограничили власть большевистского государства землями, искони принадлежавшими Москве. Но и белые не сумели организовать эффективную структуру правления, и результатом этого в 1918 году и в последующие годы стал полный коллапс государственности и анархия.

Отношение государства к насилию – вопрос тонкий. Сильные государства способны эффективно проводить силовые действия для обеспечения безопасности своих граждан и защиты их от мятежей. Государства слабые оставляют своих граждан во власти насилия; по мере усиления беспорядка они становятся все более уязвимыми перед угрозой краха. Российская империя вступила в войну, располагая функциональным государственным аппаратом, однако насилие военных лет обратило вспять довоенную тенденцию укрепления государственности. За четыре года государственность ослабела, начала разрушаться и, наконец, рухнула окончательно.

Движущей силой этих изменений стали боевые действия против Центральных держав. Одной из задач при написании этой книги было объединить историю сражений Первой мировой войны с ее социальной и политической историей. Военные действия стали критически важным фактором процесса деколонизации. Сражения имели свои последствия на разных уровнях. Когда русские войска одерживали победы, в Галиции в 1914 и 1916 годах или на Ближнем Востоке в 1916 году, они занимали новые территории. Как мы видели, политика, нацеленная на реализацию и узаконивание правления России этими новыми территориями, существовала в напряженной, но равно значимой взаимосвязи с новыми методами управления, принятыми в империи в целом. В частности, на экономическую и национальную политику влияли решения, которые принимали генералы в своих зонах ответственности. Военные успехи также приводили к захвату миллионов военнопленных. Представление о государственном контроле над перемещениями людей, организацией и принудительным использованием рабочей силы и созданием лагерей для практического (и идейного) упорядочения данного процесса стало результатом успехов на поле боя. Сражения имели последствия и на индивидуальном уровне. Солдаты и гражданское население, захваченное водоворотом насилия, проявляли жестокость и меньшую склонность выстраивать или поддерживать связи за пределами своих первичных сообществ. Они превращались в агентов крушения империи.

Военные поражения имели другие последствия, особенно во время Великого отступления 1915 года и масштабного военного краха в период с июня 1917-го по март 1918 года. Как мы видели в главе 2, военное отступление 1915 года решающим образом изменило социально-политическую структуру империи. У многих русских людей настороженный оптимизм сменился пессимизмом. Попытка выявить ответственных за катастрофу быстро сменила массовые антигерманские настроения недовольством в отношении двора. Потоки беженцев наводнили российские города и селения от Полтавы до Сахалина. Донесения о критической нехватке боеприпасов потрясли деловое сообщество, побудив к патриотическим действиям. А в целом безмятежность общества первых месяцев войны была нарушена. Бунты в Москве, вся ярость которых была направлена на инородцев, и отчаянные стачки в центральных промышленных областях показали, что война пришла в Россию. Все эти события оказали значительное воздействие на политическую систему. Партийные лидеры подвергались сильному давлению своих сторонников по всей империи, особенно вблизи района боевых действий, которые требовали существенных перемен в структуре управления и ведении войны. В итоге создание блока прогрессистов стало прямым следствием военных действий на фронте. В 1917 году решающим моментом разрушения революционного порядка стал крах Июньского наступления. Этот крах сам по себе был связан с социальными и политическими переменами, произошедшими с февраля. Общество, политика, события на театре военных действий оказались пронизаны взаимным влиянием. Безудержное бегство солдат с фронта ввергло Украину и земли современной Латвии в состояние анархии, подвигло Корнилова объявить себя военным диктатором и отдало революцию на милость Германии. Во всех этих история военных операций стала центральной частью социально-политической истории войны в целом.

Насилие, неизбежное в военное время, разумеется, не ограничивалось сражениями на поле боя. На страницах этой книги мы читали не раз, что войска регулярно совершали насильственные действия против мирного населения, и не только на оккупированных территориях, но и на российской стороне государственной границы, какой она была до 1914 года. Насилие само по себе было важным фактором, на глубинном уровне влиявшим на повседневную жизнь гражданского населения: ощущение безопасности утрачивалось, а неприкрытое экономическое принуждение меняло жизненный уклад. Солдаты грабили, мародерствовали и под угрозой применения оружия проводили реквизиции по фиксированным ценам. Их командиры преследовали торговцев за «спекуляции», а потом удивлялись, почему коммерция оказалась подорвана. Россия военного времени с каждым днем грубела и ожесточалась, что проявляло себя в росте преступности и одинаковом желании и солдат, и вооруженного гражданского населения решить свои политические и социальные проблемы при помощи оружия.

Насилие имело мощную идеологическую составляющую. Как я отмечал в других работах, насилие играло центральную роль как в представлениях образа нации, так и в связанных с ним гражданских практиках [Sanborn 2003]. В этой книге я сделал упор на другой идеологический аспект насилия: зверства и дебаты вокруг них. Во введении мы видели, как истоки Первой мировой, коренившиеся в антиколониальных конфликтах на Балканах, привели к тому, что проблема зверств стала центром дискуссии о смысле войны. Германия и Австрия вступили в войну, называя сербов жестокими дикарями. После того как Калиш был разграблен, а Бельгия разгромлена чуть ли не основания, Антанта с готовностью выступила с определением войны как битвы за цивилизацию и против немецкого варварства. Эти дебаты были явно связаны с довоенными дискуссиями на тему колониализма, которые оправдывали покорение и оккупацию зарубежных территорий, если это совершалось во имя современной цивилизации. Одновременно народилась новая волна дискуссий о колониализме, в рамках которой подавление прав человека толковалось как нарушение международного законодательства. Нежелание Германии присоединиться к другим великим державам в создании и кодификации порядка ведения вооруженных конфликтов и обращения с гражданским населением позволило многим европейцам, включая самих германских политиков, предполагать, что немецкие войска вряд ли будут последовательно придерживаться «цивилизованных норм», как только в воздухе засвистят пули [Hull 2005: 128-129].

Этот весомый, но зачастую непоследовательный набор заявлений о приверженности целям «цивилизации» поставил царскую Россию в неудобное и двойственное положение. С одной стороны, Россию долгое время считали самой отсталой и варварской из великих держав, землей полувосточной жестокости и деспотизма, где казаки сыскали дурную славу по всему континенту за свои зверства по отношению как к солдатам, так и к мирному населению противника. Россия была покровителем балканских славян, чьи кровавые деяния переполняли колонки новостей в 1912 и 1913 годах и которые продолжили традицию политических убийств, застрелив Франца-Фердинанда. С другой стороны, российское Министерство иностранных дел и связанные с ним идеологи права продвигали развитие международного права[488]. Социальные и культурные элиты России были хорошо известны и пользовались уважением, однако их мышление считалось экзотичным и нестандартным [Ekstein 1989]. Помимо этого, они заключили и соблюдали союз с теми самыми представителями Франции и Англии, чьего одобрения они искали. Для России война велась не только за абстрактную цивилизацию, но и за признание ее полноправным участником цивилизованного мира. Вопрос кровавых бесчинств, таким образом, в российском политическом контексте имел особое значение.

И опять-таки реальная практика насилия имела в этом плане важные последствия. Российское правительство усердно работало над тем, чтобы держаться правильной стороны в вопросе о зверствах. Оно акцентировало внимание на значении событий в Калише и финансировало создание кинолент о разгроме Бельгии, включаясь таким образом в общий с западными союзниками дискурс[489]. Оно с радостью присоединилось к осуждению германских злодеяний, задокументировав свидетельства плохого обращения с русскими военнопленными и гражданским населением в снабженном иллюстрациями докладе, сотни экземпляров которого были разосланы в пресс-службы и нейтральные страны в июне 1915 года[490]. Геноцид в Армении предоставил еще одну возможность для осуждения зверств во имя цивилизации, и российское Министерство иностранных дел извлекло максимальную выгоду из ситуации, введя термин «преступления против человечества», еще раз подчеркнув принадлежность России к правовому гуманитарному направлению цивилизационного дискурса [Bass 2000: 116].

Однако кровавые зверства стали палкой о двух концах. Российское вторжение в Восточную Пруссию породило волну справедливых заявлений со стороны немцев о злодеяниях казаков[491]. Это дало немецким пропагандистам возможность ответить на критику по поводу оккупации Бельгии, утверждая, что Антанта также несет ответственность за убийства [Horne and Kramer 2001: 79]. Жестокая оккупация Галиции Россией в 1914-1915 годах не сильно помогла русскому делу. Столь же сильный ущерб в долгосрочном плане нанесли обвинения в зверствах русских на русской территории. Самое заметное из этих обвинений касалось кампании террора против еврейского населения империи. Еврейские активисты сознательно составляли свои сообщения об этих погромах таким образом, чтобы привлечь внимание зарубежной аудитории и – с ее помощью – высокопоставленных членов российского правительства[492]. Эта стратегия сработала. К лету 1915 года даже оголтелые антисемиты в Совете министров убеждали высшее военное командование прекратить гонения, отчасти потому, что это дестабилизировало имперские общественные и этнические устои, отчасти же из-за того, что союзников России ужасала армейская кампания против еврейского населения [Zavadivker 2013: 3-26]. Левоцентристская оппозиция также протестовала против погромов и говорила о зверствах, чинимых армией, как о свидетельствах морального банкротства режима самодержавия. Как я указывал главе 5, Керенский еще раз заговорит этим языком, осудив поведение режима в Центральной Азии во время Степного бунта, открытым текстом вопрошая, как может Россия судить Германию, если столько крови было пролито в ходе ее собственных карательных экспедиций. И хотя политическая ангажированность этих обвинений была вполне очевидна, они были тем не менее искренними, и их разделяли многие. Размышления Горького о зверствах и гуманизме в апреле 1917 года отражали мощное влияние подобных дебатов в революционную эпоху.

Окончание Первой мировой войны означало конец политики сдерживания зверств. Характерным явлением Гражданской войны стало превознесение насилия и открытая практика кампаний террора. И белые, и красные применяли неузаконенное, деспотическое и безжалостное насилие для достижения политических целей или просто для того, чтобы удовлетворять свои потребности на землях, через которые проходили их войска. Вражеских офицеров, взятых в плен на поле боя, обычно расстреливали на месте. Чудовищные публичные пытки были в обычае. Целые деревни подвергались наказаниям за предполагаемые проступки отдельных лиц. Большевики оправдывали красный террор как необходимый механизм революционной классовой борьбы. Благородное обращение с врагом даже не подразумевалось, и неважно, какие банальные высказывания о «гуманности» и «цивилизованности» изрекались во время войны против Германии. Террор, пусть и «столь жестокий и насильственный», был необходим для победы революции[493]. Белые были не менее прямолинейны. Корнилов и Марков воодушевляли Белую армию лозунгами типа «Чем больше террора, тем больше победы!» [Bortnevsky 1993: 356]. Антибольшевистские силы в Украине в течение всего 1919 года применяли против еврейского населения практику террора, который затмил кровопролития довоенных и даже военных лет своими сотнями тысяч жертв. Некоторые еврейские общины подвергались погромам до 11 раз за год [Будницкий 2003: 136]. В Сибири колчаковцы вели карательные акции с не меньшей жестокостью, чем это делали красные в Гражданскую войну. Другие военные вожди поступали еще ужаснее, как подтверждает варварская деятельность в Монголии барона фон Унгерн-Штернберга. «Кровавый барон» и его люди расстреливали мирных жителей ради забавы, сжигали заживо и обыскивали проходящие поезда в поисках скрывающихся там большевиков с таким рвением, что проезд через эти территории стал попросту невозможен [du Quenoy 2003: 1-27]. Если эти события и имели отношение к революции и страстному насаждению коммунизма и антикоммунизма, они также глубоко уходили своими корнями в период Первой мировой, когда политика превратилась в смертельную битву, а жизнь сильно подешевела как следствие грубого насилия военного времени [Sunderland 2005: 285-298].

Ничто не демонстрирует факт краха имперской государственности лучше, чем взлет таких людей, как Унгерн-Штернберг [Sanborn 2010: 195-213]. Условия для возникновения феномена военной диктатуры создавались в период войны. Весь 1916 год государство устанавливало изначальную монополию на осуществление законных силовых действий, хотя природа этой законности была по большому счету скорее национальной, чем имперской. Справедливо не только в отношении националистических воззваний к русским солдатам, но и в отношении других этнических групп, которым разрешалось формировать собственные подразделения наподобие тех, что составляли так называемую Дикую дивизию добровольцев с Кавказа. И опять-таки большое значение в этом отношении имеет 1917 год. Не только армия расширила представление о добровольческих ударных войсках, включив туда подразделения энтузиастов революции и женщин-патриоток; подрыв законных полномочий полиции после февраля 1917 года требовал сформировать милицию из числа представителей различных слоев общества. Какое бы слово ни использовать для описания природы организованных войск в 1917 года, «монополия» для этого не подходит. И солдаты, и гражданские одинаково утратили уважение к элитам центра и бросали вызов их авторитету, в силу чего военная диктатура становилась реальностью все в большей степени. И опять-таки Корнилов – наиболее яркий пример командира, который добился полной преданности у части своих войск, который старался сочетать политическую силу с военным авторитетом и научился понимать важность местной власти в эпоху анархии. Его не стало в 1918 году, однако он породил множество последователей и в 1919 году, и после из числа крестьян-анархистов, таких как Нестор Махно, и диких казацких атаманов, таких как Григорий Семенов [Bisher 2005].

Социальная катастрофа

Итак, крах государственности и распространение насилия оказали разрушительное воздействие на имперское общество. Эта третья фаза деколонизации – социальная катастрофа – в ходе Первой мировой войны накрыла территории от линии фронта до глубокого тыла и преобладала в течение всего периода Гражданской войны в России. Социальные узы ослабли, а институты, традиционно обеспечивавшие стабильность, оказались неспособны продолжать это делать, пока шла война. В военные годы особенно ощутимыми оказались две социальные проблемы, каждая из которых была тесным образом связана с нараставшим из месяца в месяц кризисом государственности: возникновение чрезвычайного экономического положения военного времени и феномен принудительного переселения.

Мы затронули только некоторые аспекты сложной и необычайно важной истории российской экономики военных лет. Имперская система с началом войны была фундаментальным образом подорвана. До 1914 года Россия в больших объемах поставляла на международный рынок товары и рабочую силу. Но, когда разразилась война, ключевые торговые пути в Европу были перекрыты, а самые значимые морские пути были заблокированы, когда Османская империя закрыла Проливы, а немцы – Балтийское море. Единственные пути, оставшиеся открытыми, имели малую пропускную способность и непрочные связи с Центральной Россией, испытывали на себе действие жестоких морозов: связи с Азией и Тихим океаном через Сибирь, арктические морские пути в Мурманск и Архангельск да сухопутные маршруты через Скандинавию. Сперва государственные и военные стратеги говорили об этой насильственной автаркии «нет худа без добра». Возможно, считали они, сокращение производства сельскохозяйственной продукции, неминуемое при мобилизации миллионов крестьян, можно будет компенсировать отказом от экспорта зерна. По большому счету, это было верно: на полях империи росло достаточно хлеба, чтобы кормить население вплоть до 1917 года.

Однако подобное понимание экономики было довольно примитивным. Недостаточно вырастить зерно (или произвести другие товары). Все это еще нужно сохранить, перевезти, снова поместить на хранение и обеспечить сбыт. Это потребовало бы либо укрепления внутренних каналов рыночной экономики империи, либо разработки новой нерыночной формы экономического производства и распределения. Как сказано в главе 1, царистское государство упорно отказывалось и от того, и от другого. Опасаясь иностранцев, евреев и «спекуляции», военные и государственные власти травили и оказывали давление не только на коммерсантов, но и яростно обрушивались на любое упоминание о том, что прибыльная торговля приносит государству пользу и является проявлением патриотизма. В страхе перед коммунистами те же власти поддерживали принцип частной собственности и отрицали возможность захвата имений или предприятий российских собственников во имя военных целей или общественного блага.

Таким образом, экономическая система, которую можно обозначить как «ставканомика» – от термина «Ставка Верховного главнокомандования», – сочетала в себе яростную враждебность в отношении рыночного капитализма и равно яростную ненависть к коммунизму. Ставканомика не сводилась к генералам, правящим окраинными землями от имени Ставки. Я использую это слово просто для краткого обозначения антикапиталистической, антикоммунистической и антисемитской политической экономики, доминирующей в выработке политико-экономических решений в зоне боевых действий в первый год войны, а затем распространившейся по всей империи в последующие военные годы. Внутренние противоречия этой экономической идеологии были очень глубоки, что и демонстрируют два феномена военного времени. Первый из них, изученный во всех подробностях Эриком Лором, это покушение на права частной собственности населения вражеских держав во время войны. Военные вожди в Ставке нападали, арестовывали, а затем захватывали обширные земельные угодья и огромные фабрики, особенно принадлежавшие немцам. Чиновники и местные жители тогда устраивали драки, растаскивая имущество предприятий. Все это происходило в условиях затянувшихся дебатов о земельной реформе и владении фабриками, когда умеренные и консерваторы ханжески ратовали за права частной собственности. Как вскоре начали сетовать обеспокоенные правительственные чиновники, эти захваты могли ослабить (и ослабляли) любые принципиальные претензии на права собственности, которые государство выдвинуло бы в других условиях [Lohr 2003: 64-65]. Если можно забрать землю Шмидта во имя общественного блага и поддержки военных усилий, почему заодно не забрать землю Иванова?

Второй феномен касался представления о евреях во время войны. Для приверженцев ставканомики евреи были типичными капиталистами: спекулянты, стремящиеся извлекать прибыль из рыночной деятельности. В то же время евреи были также и типичными коммунистами: распространители иностранной заразы и политических диверсий. Важно понимать, что это противоречие не было результатом разумного суждения о том, что некоторые евреи были капиталистами, а некоторые – коммунистами. Получалось, что «еврей» одновременно представлял собой и то, и другое.

Очевидно, что ставканомика не могла разрешить базовые проблемы, порожденные экономикой военного времени. В действительности она только ухудшила положение. Как мы видели в главе 1, кампания против евреев и широкое распространение «таксы» на товары лишило прибыльности законную коммерцию в зоне военных действий, сделав это занятие опасным. Это вытеснило значительную часть торговли и производства в область «второй экономики» черного рынка. Мародерство и реквизиции со стороны армии (а потом все в большей мере и гражданских лиц) создало «третью экономику», основанную уже не на деньгах, а на применении силы. Я прослеживал результаты данной трансформации экономики военного времени на протяжении всей книги, поскольку Великое отступление принесло вызванную этими явлениями тревогу в самое сердце империи. Дороговизна стала главной повседневной проблемой подданных России, темой писем с фронта и на фронт и ежедневных разговоров в казармах и крестьянских домах. Вскоре последовала нехватка товаров первой необходимости, поскольку принудительно сниженные цены и глубинная неопределенность спровоцировали запасание всего впрок, а потребительские товары занимали последнее место в приоритетах военного производства. Неумелое армейское управление экономикой также дало себя знать. Приоритет всегда отдавался армии и войне, и никто не имел права отказать чиновникам от военной экономики, которые забирали больше людей, лошадей, поездов, чем требовалось, и неэффективно распоряжались этими ресурсами. Только в 1915 году военные начали постепенно примиряться с тем фактом, что подобная неэффективность в условиях тотальной войны наносит им непосредственный вред на поле боя. Рабочие военных заводов, попавшие под массовую мобилизацию 1914 года, потихоньку возвращались на рабочие места, где могли принести больше пользы, чем в окопах. Участие армии в Особых совещаниях и Военно-промышленных комитетах означало, что по крайней мере верхушка осознавала, что военно-гражданское планирование и координирование должно прийти на смену бессмысленному накоплению запасов. Эти органы внесли значительные улучшения в конкретных сферах, в частности в производстве оружия. Нехватка боеприпасов, так сильно дававшая о себе знать на полях сражений весной и летом 1915 года, существенно сократилась в течение 1916 года.

В целом, однако, коллапс экономики продолжался, о чем свидетельствовали длинные хлебные очереди и отсутствие других основных потребительских товаров в конце 1916 – начале 1917 года. Российские чиновники, ведавшие экономикой, не могли должным образом решить проблему дефицита ни на бумаге, ни на практике. В конце 1916 года они разработали планы реквизиции зерна, но не смогли решить вопрос о том, как использовать принуждение для реализации этой политики, что замедлило ее претворение в жизнь и в результате окончилось неудачей [Holquist 2002:42]. С февраля 1917 года в Петрограде было решено ввести карточки, но это привело к запасанию впрок, еще большей нехватке и, в итоге, к уличным протестам, которые вылились в Февральскую революцию. Революция успешно справилась с задачей отречения императора от престола, но только обострила экономические проблемы. «Ставкаисты» по большому счету лишились доверия (хотя и сохранили некоторые свои предрассудки). Однако возникновение двоевластия Временного правительства и Петросовета сделало практически невозможной выработку последовательной экономической политики, поскольку эти органы власти имели абсолютно разные идеи по поводу политической экономии и мер, необходимых для возрождения процветания страны. В результате ситуация стала не просто плохой, а очень плохой. Накануне 1918 года и позднее, до конца Гражданской войны, белые, красные и военные диктаторы не преуспели в деле создания условий государственной поддержки и личной безопасности, необходимых для становления жизнеспособных экономических институтов. Люди страдали от голода и холода, слабели, начинали болеть и умирали. С каждым месяцем число пациентов в больницах росло, набирали силу эпидемии[494]. Летом 1918 года такие города, как Ярославль, охватила холера. К октябрю масштабная эпидемия гриппа поразила не только жителей городов Золотого кольца, например Рыбинск, но и советских вождей в Кремле[495]. Многие не успевали оправиться от одной болезни, как их поражала новая [Владимирцева 1994: 64]. Города пустели, а деревня пыталась выживать за счет собственных ресурсов. Коллапс имперской экономики глубоко затронул российское общество.

Экономика стала главным аспектом социальной катастрофы во время войны. Это же может быть отнесено и к отрыву от корней миллионов россиян. Миграция населения как таковая необязательно является источником социальной нестабильности. На самом деле миграция часто укрепляет социальные связи между мигрантами, и здоровые социумы внедряют институты, способствующие привлечению новых граждан и отъезду временных или постоянных эмигрантов. Однако в России военного времени эти потоки переселенцев были одновременно и результатом, и причиной насильственного разрыва связей. И снова речь идет о процессах, начавшихся в первый год войны. Миллионы резервистов переместились на фронт, установив непростые отношения с колонизованными общинами, среди которых теперь находились. Вскоре шпиономания и развитие нездоровой формы этнической политики привело к массовым переселениям. Некоторых жителей арестовали и депортировали, другие бежали, когда всякая надежда на безопасность исчезла. Сперва десятки, а затем и сотни тысяч людей, многие из них евреи, двинулись на восток. В 1915 году военное поражение и армейская политика выжженной земли существенно расширили масштабы этих переселений. Миллионы людей разных национальностей оказались на дорогах и железнодорожных путях. Даже здоровое функционирующее государство с самыми лучшими намерениями не могло бы эффективным образом справиться с этими людскими потоками. Людям нужна была пища, крыша над головой, работа, возможность сохранить свои культурные устои и успешно влиться в сообщества, где они оказывались. Несмотря на усилия волонтерских организаций и поразительную добрую волю многих местных сообществ, эти беженцы испытывали страдания. Одновременно с этим города и селения, ставшие их домом, теперь тоже менялись, и не всегда к лучшему. Имперская экономика была подорвана, и доброжелательность местных сообществ по отношению к лишним ртам, которые надо было кормить, испарилась [Gatrell 1999: 179].

Переселение не прекратилось и в 1915 году. В 1916 году мусульмане эмигрировали толпами из русской Центральной Азии, небольшой частью на запад, где мужчин, которым не повезло, нанимали в работники, а гораздо большей частью – через границу в Китай. Дезертирство из армии, ставшее проблемой с самого начала войны, приобрело в 1917 году эпический размах, когда именно в русской армии имел место самый масштабный эпизод массового дезертирства в военной истории [Sanborn 2015]. Дезертиры являлись гораздо более дезорганизующим фактором, чем беженцы из числа гражданского населения. У них было оружие и некоторый военный опыт мародерства в сочетании с ощущением своего привилегированного положения. И в 1917 году они мародерствовали на всем пути до Центральной России, где сохранили и оружие, и свои привычки. Как и в других отношениях, опыт Гражданской войны с 1918 по 1921 год стал кульминацией этих признаков коллапса. Люди бежали от наступающих армий, бежали из голодающих городов. Подгоняемые быстро изменяющимися обстоятельствами, они перемещались с места на место. Железнодорожные станции превратились в человеческие ульи, по крайней мере до тех пор, пока транспортная система не рухнула практически полностью. Наконец в один из знаковых моментов российской истории XX столетия многие бежали через государственную границу, создавая крупные сообщества русских эмигрантов по всему миру – в Стамбуле, Париже, Белграде, Харбине, Нью-Йорке и Буэнос-Айресе. К концу 1920 года имперское государство, имперская экономика и имперское общество были разрушены.

Возрождение империи

Эта книга посвящена описанию первых трех стадий процесса деколонизации, в ходе которой имперское государство пало под напором всевозрастающих проблем, неизменно возникающих на периферии, столичных споров относительно задач и моральных норм империи, насилия и социальной катастрофы. Четвертая стадия – построение постколониального государства и общества – заслуживает отдельного исследования, однако и здесь можно кратко о ней поговорить. Во введении я высказал предположение, что эта четвертая стадия еще и столетие спустя не пришла к завершению, однако подобное утверждение неизбежно является данью научному этикету и субъективно. Ни государство не является полностью дееспособным, ни общество – полностью здоровым. Таким образом, заключение о том, увенчался ли успехом процесс государственного строительства и оздоровления общества, никак не может быть однозначным. С другой стороны, советское государство и советское общество были очевидным образом сформированы на обломках рухнувшей империи и опирались на откровенно антиимперские идеалы. Тогда на базовом уровне можно утверждать, что Советский Союз был постколониальным государством в начале 1923 года, когда была принята Конституция нового Союза и начала реализовываться прогрессивная политика по национальному вопросу, а первые два года новой экономической политики (принятой на X съезде партии в 1921 году) ослабили экономический и социальный кризис времен Гражданской войны. С другой стороны, было бы неточностью заявлять, что большевистское государство функционировало как должно, не говоря уже об эффективности. Экономика оставалась в ужасном положении. Незащищенность и страх по-прежнему оставались характеристиками любых социальных взаимодействий вследствие разгула преступности и «бандитизма» – так большевики именовали смесь антибольшевизма, остатков военной диктатуры, преступности, а также огульного и злонамеренного применения силы местными властями. И все же, если учитывать масштаб катастрофы 1918 года, успех большевиков в построении нового социально-политического режима, управлявшего большей частью бывшей империи к 1923 году, заслуживает объяснения. Как им удалось совершить столь поразительный прорыв?

История начинается с Красной армии. В 1918 год она вошла недоукомплектованной и измотанной. Победы, завоеванные ею в начале года, больше говорили о слабости противостоящих ей войск, чем о ее собственных силах. Как мы видели ранее в данной главе, набор добровольцев давал плохие результаты, а революционерам, надеявшимся занять командные посты, зачастую недоставало штабных умений, чтобы добиться в этом успеха. Кроме того, режим столкнулся не только с проблемой внутренней контрреволюции, но и с угрозой вторжения извне. Троцкий в качестве наркома военных дел стал инициатором строительства новой Красной армии на основе призыва, привлечения старых офицеров в качестве «буржуазных» военных специалистов и военного имущества, унаследованного вместе с царскими оружейными складами. Ленин полностью поддержал эти начинания. Ни тому, ни другому не нужна была витающая в облаках «военная оппозиция», настаивающая на новой «революционной» форме ведения войны. Вначале затея Троцкого не удалась. Молодые мужчины России уклонялись от призыва, неистовые большевистские начальники среднего уровня постоянно донимали военспецов, и все больше крупных вражеских сил угрожало со всех сторон. Сдача Казани 7 августа 1918 года небольшому подразделению белых продемонстрировало всю фундаментальную слабость большевиков.

Однако случилось так, что падение Казани стало точкой перелома ситуации. День спустя германская армия пережила так называемый черный день во Франции, что запустило цепочку событий, которые привели к ноябрьскому перемирию на Западном фронте. 10 августа Ленин – то ли проявив дар предвидения, то ли по счастливой случайности – приказал генералу Бонч-Бруевичу (ведущему военспецу армии) отвести силы с антигерманских прикрытий к Волге[496]. Троцкий и Бонч-Бруевич беспокоились по этому поводу, но подчинились приказу. Немцы не стали нападать. К середине месяца более 30 000 солдат прибыли под Казань. Прилив сменился отливом. 28 августа красные отбили прямую атаку на свои железнодорожные магистрали и личный штабной поезд Троцкого. На следующий день карательные отряды остановили паническое бегство красных бойцов, предали дезертиров полевому суду и расстреляли каждого десятого. 10 сентября Троцкий и его люди взяли город, а в последующие недели взяли под контроль большую часть Волги [Mawdsley 1987: 66-67]. К октябрю они уже контролировали Восточный фронт, и только в одной армейской группировке у них имелось более 100 000 человек. Проблемы с командованием и набором личного состава, стоявшие перед красными, не исчезли, и следующие два года стали свидетелями и побед, и поражений, но несомненно, что Красная армия в конце 1918 года представляла собой гораздо более внушительный инструмент, чем в его начале.

Продвигаясь вперед, Красная армия подступила к колониальным окраинам, где во время войны и революции так быстро распространялись антиимперские настроения. Один за другим вожди белого движения отступали под натиском коммунистов. Добровольческая армия дала слабину и сдалась в конце 1919-го – начале 1920 года, после безуспешной попытки дать бой в Крыму. В ноябре 1920 года ее потрепанные остатки бежали с родной земли на кораблях. Арест адмирала Колчака в январе 1920 года позволил красным закрепить контроль над Сибирью и восстановить связи между Советами Центральной России и Центральной Азии. Большевики брали, теряли и заново брали Киев несколько раз в течение 1918 и 1919 годов, пока наконец не захватили его окончательно после советско-польской войны 1920 года. Армения, Грузия и Азербайджан также были присоединены в 1920 году на волне битв и политических склок между партиями русских и этнических меньшинств, находящейся на грани краха Османской империей и Великобританией. Итак, когда народы, проживающие в нерусских областях империи, впервые столкнулись с большевистским правлением, перед ними предстали революционеры из числа рабочего класса, в основном русской национальности, и офицеры и солдаты Красной армии, также полностью им чуждые.

Такой была имперская дилемма, вставшая перед всеми политическими и военными деятелями в Гражданскую войну Борьба происходила по большей части на нерусских территориях и была на глубинном уровне подвержена влиянию благожелательного или враждебного настроя местного населения, однако основные ее участники были не только чужаками, но и напоминали о годах колониальной агрессии. Местные силы устраивали восстания, и некоторые из них, например Рада и банда «зеленых» Нестора Махно в Украине, добивались громадных успехов. Но у этих группировок было еще меньше шансов объединиться на основе общего дела, чем у столь же рассеянных и разобщенных белых армий. Так как же могли «русские» армии действовать и создавать союзы с учетом наследия великорусского империализма?

Именно этот вопрос вожди белого движения в итоге не сумели ни сформулировать, ни осознать. Как мы уже видели, Деникин воспринимал в штыки саму мысль о появлении независимых сил в дорогой его сердцу империи и активно препятствовал любой возможности сотрудничества не только с лидерами Грузии и Украины, но и – при случае – с теми самыми лидерами казачества, которые принимали его на Дону и Кубани. Колчак поступал не лучше, а изменение позиции Врангеля по этому вопросу в 1920 году пришло в буквальном смысле слишком поздно и оказалось бесполезным.

С другой стороны, большевики находились в гораздо лучшем положении для того, чтобы разрешить эту дилемму. В самой первой своей партийной программе они подчеркивали, что поддерживают самоопределение наций [Smith 1999:14]. Большевики извлекли политические преимущества из этого заявления в 1917 году, сумев продемонстрировать, что раньше многих приняли на вооружение лозунг мира и деколонизации. И вот теперь, во время Гражданской войны, они пожинали плоды своей сепаратистской политики. Определенная часть партии всегда с подозрением относилась к продвижению национальной повестки, опасаясь, что это подорвет классовую солидарность. Данная группа настаивала на том, чтобы отказаться от озвученного лозунга и перейти непосредственно к постнациональной коммунистической платформе. Ленин, однако, держался твердо. Наследие империи не могло исчезнуть в одночасье. Не только представители других национальностей рассматривали вторгавшиеся к ним и занимавшие их земли войска русских как имперские – даже русские из «красных» с оружием в руках с большой долей вероятности были склонны проявлять шовинизм и действовать соответственно. Требовалось постоянно проявлять предосторожность, чтобы коммунистическое предприятие не превратилось в имперский проект как практически, так и в восприятии людей. В то же время, как мы наблюдали, Ленин в глубине души был сторонником централизации. В действительности он вовсе не желал, чтобы в 1920 или 1921 году регионы самостоятельно выбирали себе вождей и политику, так как опыт Гражданской войны очень ясно показал, что местные правители склонны идти путем независимости. С его точки зрения, идеальным решением были бы должностные лица из местных, которые убедили бы свое население, что лучший способ «определить» свое политическое будущее – это принять руководство Центрального комитета в Москве. К сожалению, таких местных лидеров не существовало или было очень мало.

Решение, которое приняли большевики, было действительно неординарным. Создав однопартийное государство, они извлекли выгоду из того, что казалось ненужным дублированием партийных и государственных институтов, и создали бюрократический аппарат федерального государства и единую партийную организацию[497]. С учетом того, что партия управляла государством (Секретариат отбирал членов партии, которые указывались в бюллетенях, не предлагавших альтернативы, на выборах в Советы и назначал руководство местных правительств), это означало, что власть была единой даже притом, что государственная система формально была федеративной. И все же данные формальные меры не могли ослабить угрозу большевистского колониализма в условиях, когда все члены аппарата управления были с этнической точки зрения чужды местному населению, которым управляли. Таким образом, руководство решило сформировать сильные местные кадры большевиков, способные исполнять волю Москвы и убеждать своих соотечественников, что советская власть принадлежит им. Для этого требовалось больше чем старомодное сотрудничество имперского толка – здесь нужен был целый набор новых институтов образования и подготовки, а также гарантия того, что этим новым руководителям будет обеспечен свободный доступ к хлебным местам и высоким должностям. Эти цели были заложены в основу большевистской стратегии «коренизации», которая привела к созданию «империи положительной деятельности» 1920-х годов [Martin 2001].

Эти опыты государственного строительства и творческого подхода к формированию кадров оказались успешными, что и доказала сила национальных партийных организаций на закате эры Советов. Но нельзя утверждать, что коммунисты полностью устранили все пережитки колониализма. Российские политики и этнографы продолжали считать приграничные территории «окраинами» – отсталыми, требующими сильной руки с запада. Продолжалась и экономическая эксплуатация, хотя формирование региональных партийных организаций, возглавляемых политиками титульной нации региона, дало возможность центру успешно продвигать создание очагов промышленной модернизации в бывших «колониях». В ряде нерусских регионов были реализованы крупнейшие проекты амбициозной Первой пятилетки, такие как Днепровская гидроэлектростанция (ДнепроГЭС) в Украине, новая железная дорога, соединившая Туркестан с Транссибирской магистралью (Турксиб), и сталелитейный завод на Южном Урале. Как показал опыт Турксиба, эти проекты развития зачастую сопровождались интенсивными проявлениями этнического насилия и столкновениями между рабочими, привезенными из России и Украины, и теми, кто проживал неподалеку [Payne 2001]. Если Советский Союз и нельзя было назвать возрожденной империей, все же он испытал глубинное влияние имперского наследия.

Какого же рода государство он собой представлял? Революционное, коммунистическое и постколониальное. Как и все прочие постколониальные государства, оно было нестабильным. Государственные институты действовали силой и принуждением, однако функционально были слабыми. Общественные взаимоотношения были отравлены годами военного конфликта, в результате чего пострадали сообщества. Разные этнические группы взирали друг на друга с опасливым подозрением. Уровень бедности и болезней рос. Чем сильнее государство пыталось исправить типичные проблемы, порожденные постколониальным хаосом, тем хуже ему это удавалось. Чем активнее оно применяло насилие, тем острее становились постколониальные проблемы. Игнорировать глубинный отпечаток, оставленный процессом деколонизации на Российской империи и тех, кто пытался ею управлять, столь же неразумно, сколь несправедливо приписывать все беды и ужасы советского режима его постколониальным условиям. Многие ключевые политические процессы сталинизма: экономическая мобилизация, принудительная коллективизация и государственный террор – испытали сильное воздействие войны и деколонизации. Ветераны Первой мировой и Гражданской войны присоединялись к большевикам, пытаясь силовыми мерами решать и экономические, и национальные проблемы. Коллективизация и голодомор в Украине и Казахстане и кампания террора в отношении этнических элит – это лишь два кровавых примера явлений, порожденных опасным смешением коммунизма и постколониализма. А когда на горизонте забрезжила перспектива еще более страшной войны и беспокойного конца столетия, советский корабль, построенный на руинах Первой мировой, неумолимо стал крениться, дал течь и в итоге потерпел крушение.

Библиография

Архивные коллекции

Дом Русского Зарубежья имени Александра Солженицына (БФРЗ) – Москва, Россия

Документы Л. Н. Андрусова

Документы архимандрита Иова

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ) – Москва, Россия

Фонд 215 – Канцелярия генерал-губернатора Варшавы

Фонд 217 – Жандармское управление Варшавской губернии

Фонд 238 – Жандармское управление Люблинской губернии

Фонд 579 – Личный архив П. Н. Милюкова

Фонд 601 – Личный архив Николая II

Фонд 1669 – Жандармское управление Ломжинской губернии

Фонд 1791 – Главное управление по делам милиции и обеспечению личных и имущественных прав граждан Министерства внутренних дел Временного правительства

Фонд Р-3341 – Центральный комитет Российского общества Красного Креста

Фонд Р-4094 – Управление уполномоченных Российского общества Красного Креста при армиях Западного фронта и 6-й армии

Архивы Гуверовского института (HIA) – Стэнфорд, Калифорния (США)

Документы М. В. Алексеева

Документы Н. Н. Баратова

Документы Д. Ф. Гейдена

Личный фонд Б. И. Николаевского

Документы Э. Риггса

Архивная коллекция штаба Верховного главнокомандующего (Россия)

Латвийский государственный исторический архив (LVVA) – Рига, Латвия

Фонд 3 – Канцелярия губернатора Лифляндии

Фонд 51 – Рижское городское полицейское управление

Фонд 2736 – Рижская городская дума

Фонд 7233 – Губернский комиссар Лифляндии (Временное правительство)

Читальный зал отдела военной литературы Российской государственной библиотеки (РГБ) – Москва, Россия

Рукописи (заявка № Д 36/340) – Приказы Киевскому военному округу

Рукописи (заявка № Д 156/8) – Приказы Казанскому военному округу

Рукописи (заявка № Д 157/20) – Приказы 1-й армии

Рукописи (заявка № Д 157/22) – Приказы 2-й армии

Российский государственный исторический архив (РГИА) – Санкт-Петербург, Россия

Фонд 1278 – Государственная дума

Фонд 1292 – Министерство внутренних дел. Управление по делам о воинской повинности

Российский государственный военный архив (РГВА) – Москва, Россия

Фонд 1 – Управление Народного комиссариата по военным делам Фонд 79 – Комиссариат по демобилизации старой армии

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА) – Москва, Россия

Фонд 1720 – Штаб Казанского военного округа

Фонд 2000 – Главное управление Генерального штаба

Фонд 2003 – Штаб Верховного главнокомандующего (Ставка)

Фонд 2005 – Военно-политическое и гражданское управление (Ставка)

Фонд 2006 – Управление полевого инспектора инженерной части (Ставка)

Фонд 2018 – Управление верховного начальника санитарной и эвакуационной части (Ставка)

Фонд 2067 – Полевое управление главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта

Фонд 2106 – Полевое управление 1-й армии (Штаб)

Фонд 2108 – Полевое управление 1-й армии (Управление начальника инженеров)

Фонд 2134 – Полевое управление 8-й армии (Штаб)

Фонд 2168 – Полевое управление Кавказской армии (Штаб)

Фонд 2294 – 1-й Кавказский армейский корпус

Фонд 12651 – Главное управление Российского общества Красного Креста

Центральный государственный исторический архив, г. Киев (ЦДИАК) – Киев, Украина

Фонд 274 – Киевское губернское жандармское управление

Фонд 315 – Канцелярия военного прокурора Киевского военноокружного суда

Фонд 715 – Комитет Всероссийского земского союза Юго-Западного фронта

Фонд 1439 – Черниговское губернское жандармское управление

Газеты

Русские ведомости

The New York Times

Электронные ресурсы

Catalog of Cemeteries. URL: http://www.cmentarze.gorlice.net.pl/Gorlice/ Gorlice.htm (дата обращения: 05.05.2021).

International Committee of the Red Cross. “Convention (II) with Respect to the Laws and Customs of War on Land and its Annex: Regulations Concerning the Laws and Customs of War on Land. The Hague, 29 July 1899.” URL: http://www.icrc.org/applic/ihl/ihLnsf/ART/150-110010?OpenDocument (дата обращения 13.05.2021). На русском языке: URL: https://www.icrc. org/ru/doc/resources/documents/misc/hague-convention-iv-181007.htm (дата обращения 13.05.2021).

Sanborn J. Atrocities in East Prussia. Russian History Blog. 16 February 2011. URL: http://russianhistoryblog.org/2011/02/atrocities-in-east-prus-sia-1914/ (дата обращения 13.05.2021).

Sanborn J. “Russians in East Prussia (pt. 2).” Russian History Blog. 24 February 2011. URL: http://russianhistoryblog.org/2011/02/russians-in-east-prussia-1914-pt-2/ (дата обращения 13.05.2021).

Кинофильмы

Лилия Бельгии. Режиссер Владислав Старевич. По заказу Скобелевского комитета. 1915. Входит в состав: Early Russian Cinema: A Unique Anthology in 10 Volumes, vol. 3. Harrington Park, NJ: Milestone Films, 2007-2008.

Книги и статьи

Айрапетов 2001 – Айрапетов О. Р. Нарочская операция и отставка А. А. Поливанова // Вестник Московского ун-та. Сер. 8 (история). № 6. 2001. С. 80-97.

Аксенов 2001 – Аксенов В. Б. Милиция и городские слои в период революционного кризиса 1917 года: проблемы легитимности // Вопросы истории. № 8. 2001. С. 36-50.

Алексеева-Борель 2000 – Алексеева-Борель В. М. Сорок лет в рядах русской императорской армии: М. В. Алексеев. СПб.: Бельведер, 2000.

Арапов 2002 – Арапов Д. Ю. Во всем мусульманском мире наблюдается чрезвычайный подъем религиозного и национально-культурного самосознания: Министерство внутренних дел и мусульманский вопрос // Источник. 2002. Т. 55. № 1. С. 61-66.

Асташов 1992 – Асташов А. Б. Союзы земств и городов и помощь раненым в Первую мировую войну// Отечественная история. 1992. № 6. С. 169-172.

Бахтурина 2000 – Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции в годы Первой мировой войны. М.: АИРО-ХХ, 2000.

Бахтурина 2004 – Бахтурина А. Ю. Окраины Российской империи: государственное управление и национальная политика в годы Первой мировой войны, 1914-1917 гг. М.: РОССПЭН, 2004.

Белова 2011 – Белова И. Б. Первая мировая война и российская провинция, 1914 – февраль 1917 г. М.: АИРО-ХХ, 2011.

Бобринский 1995 – Бобринский Н. А. На Первой мировой войне. Из записок графа Николая Г. Бобринского // Дворянское собрание. 1995. №3. С. 176-190.

Богданович 1964 – Богданович П. Н. Вторжение в Восточную Пруссию в августе 1914 года. Воспоминания офицера генерального штаба армии генерала Самсонова. Буэнос-Айрес: Доррего, 1964.

Бондаренко 2006 – Бондаренко Д. Я. Временное правительство и проблема автономии Украины (июль – октябрь 1917 г.) // Отечественная история. 2006. № 1. С. 54-64.

Брусилов 1929 – Брусилов А. А. Мои воспоминания / А. А. Брусилов. Посмерт. изд. М.; Л.: Гос. изд-во. Отдел воен, лит., 1929.

Будко и др. 2004а – Будко А. А., Селиванов Е. Ф. и Чигарева Н. Г. «В известные моменты на войне не медицина, не наука, не операция играют самую заметную роль, а организация работы». Военная медицина России в годы Первой мировой войны // Военно-исторический журнал. 2004. № 8. С. 57-62.

Будко и др. 20046 – Будко А.А., Селиванов Е. Ф. и Чигарева Н. Г. «Преодолевая страх и опасность, российские медики с честью выполняли свой долг» // Военно-исторический журнал. 2004. № 9. С. 42-48.

Будницкий 2006 – Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми. М.: РОССПЭН, 2006.

Булдаков 1997 – Булдаков В. П. Красная смута: природа и последствия революционного насилия. М.: РОССПЭН, 1997.

Бутино 2007 – Бутино М. Революция наоборот: Средняя Азия между падением царской империи и образованием СССР / пер. Н. М. Охотина. М.: Звенья, 2007 [2003].

Вакар 2000 – Вакар С. В. Это вам не университет, а эскадрон // Военно-исторический журнал. 2000. № 2. С. 45-53.

Василевский 1916 – Василевский Л. М. По следам войны: впечатления военного врача. Пг.: Типография Императорской Николаевской военной академии, 1916.

Витухновская-Каупалла2015 – Витухновская-Каупалла М. Финский вопрос в Государственной Думе и Временном правительстве, 1914– 1917 гг. От большой «программы русификации» до проектов полного самоуправления // Первая мировая война и Государственная Дума. М.: Изд. Государственной Думы, 2015. С. 59-67.Владимирцева 1994 – Владимирцева Н. И. Из воспоминаний сестры милосердия Ф. Н. Степченко // Отечественные архивы. 1994. № 6. С. 58-72.

Волков 2012 – Волков В. В. Силовое предпринимательство, XXI век. Экономико-социологический анализ. СПб.: Изд-во Европейского университета, 2012.

Восточно-Прусская операция 1929 – Восточно-Прусская операция: сборник документов. М.: Государственное военное изд-во Народного Комиссариата Обороны СССР, 1939.

Гайда 2003 – Гайда Ф. А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914 – весна 1917). М.: РОССПЭН, 2003.

Галин 2004 – Галин В. В. Война и революция. М.: Алгоритм, 2004.

Галицкая голгофа 1964 – Галицкая голгофа: военные преступления Габсбургской монархии. 1914-1917. Trumbull, СТ: Peter S. Hardy, 1964.

Галузо 1929 – Галузо И. (ред.) Восстание 1916 г. в Средней Азии //Красный архив. 1929. № 3 (34). С. 39-94.

Герасимов 1965 – Герасимов М. Н. Пробуждение. М.: Воениздат, 1965.

Голиков, Токарев 1956 – Голиков Г. Н., Токарев Ю. С. Апрельский кризис 1917 г. // Исторические записки. 1956. № 57. С. 35-79.

Горелкина 1934 – Горелкина Е. В. (ред.) Из истории рабочего движения во время мировой войны (Стачечное движение в Костромской губернии) // Красный архив. 1934. № 6. С. 5-27.

Данилов 1930 – Данилов Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. Париж: Наварра, 1930.

Декреты 1957 – Декреты Советской власти: в 18 т. М.: Госиздат, 1957-.

Дурова 1983 – Дурова Н. А. Кавалерист-девица. Происшествие в России // Избранные произведения кавалерист-девицы Н. А. Дуровой. М.: Московский рабочий, 1983.

Елисеев 2001 – Елисеев Ф. И. Казаки на Кавказском фронте 1914– 1917. М.: Воениздат, 2001.

Жданова 2007 – Жданова И. А. Проблема федеративного устройства в Февральской революции 1917 г. // Вопросы истории. 2007. № 7. С. 17-29.

Жиглинский 1996 – Жиглинский А. Н. Я горд тем, что мог быть полезен России: Письма русского офицера с войны // Источник. № 3. 1996. С. 12-30.

Захарова 1915 – Захарова Л. Дневник сестры милосердия: на передовых позициях. Пг.: Библиотека Великой войны, 1915.

Игнатьев 1997 – Игнатьев А. В. Политика соглашений и балансирования: внешнеполитический курс России в 1906-1914 гг. // Отечественная история. 1997. № 3. С. 23-32.

Карпович 1995 – Карпович В. Д. (ред.) Государственная Дума, 1906-1917: стенографические отчеты: в 4 т. М.: Правовая культура, 1995.

Кейрим-Маркус 1957 – Кейрим-Маркус М. Б. О положении армии накануне октября (Донесения комиссаров Временного правительства и командиров воинских частей действующей армии) // Исторический архив. 1957. № 6. Нояб. С. 35-60.

Кирьянов 1993 – Кирьянов Ю. И. Массовые выступления на почве дороговизны в России (1914-февраль 1917 г.) // Отечественная история. 1993. №3. С. 3-18.

Клиер 2005 – Клиер Дж. Казаки и погромы: чем отличались «военные» погромы? // Мировой кризис 1914-1920 годов и судьба восточноевропейского еврейства / под ред. О. В. Будницкого. М.: РОССПЭН, 2005. С. 47-74.

Кобылин 2008 – Кобылин В. С. Император Николай II и заговор генералов. М.: Вече, 2008 [1970].

Кострикова 2007 – Кострикова Е. Г. Российское общество и внешняя политика накануне Первой мировой войны, 1908-1914. М.: ИРИ РАН, 2007.

Козлов, Мироненко 2001 – Козлов В. А., Мироненко С. В. (ред.) Архив новейшей истории России. Т. 7. М.: РОССПЭН, 2001.

Козыбаев 1998 – Козыбаев М. (ред.) Грозный 1916-й год (сборник документов и материалов): в 2 т. Алматы: Казахстан, 1998.

Ксюнин 1916 – Ксюнин А. И. Народ на войне: из записок военного корреспондента. Пг.: Изд-во Б. А. Суворина, 1916.

Лемке 2003 – Лемке М. К. 250 дней в царской ставке: воспоминания, мемуары: в 2 т. Минск: Харвест, 2003.

Ленин 1951 – Ленин В. И. Сочинения. 4 изд. Л.: Госиздат, 1951.

Ленцен 1998 – Ленцен И. Использование труда русских военнопленных в Германии (1914-1918 гг.) // Вопросы истории. 1998. № 4. С. 129-37.

Лукьянов 2006 – Лукьянов М. Н. Россия – для русских или Россия для русских подданных? Консерваторы и национальный вопрос накануне Первой мировой войны // Отечественная история. 2006. № 2. С. 36-46.

Макаренко 2020 – Макаренко П. В. Большевики и Брестский мир //Вопросы истории. 2020. № 3. С. 3-21.

Маклаков 1949 – Маклаков В. А. Речи: судебные, думские и публичные лекции 1904-1926. Париж: Изд-во Юбилейного комитета, 1949.

Мартынов 1913 – Мартынов Е. И. Сербы в войне с царем Фердинандом (заметки очевидца). М.: П. П. Рябушинский, 1913.

Масловский 1933 – Масловский Е. В. Мировая война на Кавказском фронте, 1914-1917 г.г.: стратегический очерк. Париж: Возрождение, 1933.

Мелкумян 1975 – Мелкумян Г. А. Врачи-армяне на Кавказском фронте Первой мировой войны // Patma-Banasirakan Handes. Историко-филологический журнал. 1975. № 3. С. 126-135.

Милюков 1915 – Милюков П. Н. Территориальные приобретения России // Чего ждет Россия от войны: сборник статей / под ред. М. И. Туган-Барановского. Пг.: Прометей, 1915. С. 49-62.

Милюков 1991 – Милюков П. Н. Воспоминания. М.: Политиздат, 1991.

Минц 1959 – Минц И. И. Революционная борьба пролетариата России в 1914-1916 годах // Вопросы истории. 1959. № 12. Дек. С. 23-40.

Миротворцев 1956 – Миротворцев С. Р. Страницы жизни. Л.: Медгиз, 1956.

Михутина 2007 – Михутина И. В. Украинский Брестский мир: путь выхода России из Первой мировой войны и анатомия конфликта между Совнаркомом РСФСР и правительством Украинской Центральной Рады. М.: Европа, 2007.

Нагорная 2010 – Нагорная О. С. Другой военный опыт: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914-1922). М.: Новый хронограф, 2010.

Наступление Юго-Западного фронта 1940 – Наступление Юго-Западного фронта в мае-июне 1916 года. М.: Воениздат, 1940.

Нелипович 2000 – Нелипович С. Г. Население оккупированных территорий рассматривалось как резерв противника: интернирование части жителей Восточной Пруссии, Галиции и Буковины в 1914-1915 г.г. // Военно-исторический журнал. 2000. № 2. С. 60-69.

Новикова 2011 – Новикова Л. Г. Провинциальная «контрреволюция»: белое движение и Гражданская война на русском Севере, 1917-1920. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Орловски 1999 – Орловски Д. Великая война и российская память //Россия и Первая мировая война (материалы международного научного коллоквиума) / под ред. Н. Н. Смирнова. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. С. 49-57.

Психозы и психоневрозы 1934 – Психозы и психоневрозы войны: сборник. Л.; М.: ОГИЗ, 1934.

Осипов 1916 – Осипов С. П. (ред.) Отчет о деятельности медицинской организации комитета Западного фронта Всероссийского Земского Союза за октябрь, ноябрь и декабрь 1915 г. М.: Всероссийский земский союз. Комитет западного фронта, 1916.

Падучев 1931 – Падучев В. Записки нижнего чина. 1916 год. М.: Московское товарищество писателей, 1931.

Писарев 1990 – Писарев Ю. А. Тайны Первой мировой войны. Россия и Сербия в 1914-1915 гг. М.: Наука, 1990.

Подорожный 1938 – Подорожный Н. Е. Нарочская операция в марте 1916 г. на Русском фронте мировой войны. М.: Госиздат, 1938.

Полетаев 1957 – Полетаев В. Е. и др. (ред.) Революционное движение в России после свержения самодержавия: в 10 т. М.: Изд-во АН СССР, 1957.

Поршнева 2004 – Поршнева О. С. Крестьяне, рабочие и солдаты России накануне и в годы Первой мировой войны. М.: РОССПЭН, 2004.

Рабочее движение 1966 – Рабочее движение на Украине в период Первой мировой империалистической войны, июль 1914 г. – февраль 1917 г. Сборник документов и материалов. Киев: Наукова думка, 1966.

Россия в мировой войне 1925 – Россия в мировой войне 1914-1918 года (в цифрах). М.: ЦСУ, 1925.

Ростунов 1976 – Ростунов И. И. Русский фронт Первой мировой войны. М.: Наука, 1976.

Розенфельд 1932 – Розенфельд С. Е. Гибель. Л: Изд-во писателей в Ленинграде, 1932.

Сапаргалиев 1966 – Сапаргалиев Г. С. Карательная политика царизма в Казахстане, 1905-1917 гг. Алма-Ата: Наука, 1966.

Семина 1964 – Семина К. Д. Трагедия русской армии Первой великой войны 1914-1918 гг: записки сестры милосердия Кавказского фронта: в 2 т. Нью-Мехико: 6. и., 1964.

Симмонс 2012 – Симмонс П. Анатомия бунта: волнения в 223-м пехотном Одоевском полку накануне Февральской революции // Русский сборник. 2012. № 11. С. 232-254.

Совет министров 1999 – Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. Бумаги А. Н. Яхонтова (записи заседаний и переписка) / Под ред. Б. Д. Гальперина и Р. Ш. Ганелина СПб.: Дмитрий Буланин, 1999.

Соколова 1958 – Соколова А. Н. Из писем Секретариата ЦК РСДРП(б) на места в дни борьбы за Брестский мир // Вопросы истории КПСС. 1958. № 6. С. 68-77.

Солнцева 2007 – Солнцева С. А. Ударные формирования русской армии в 1917 году // Отечественная история. 2007. № 2. С. 47-59.

Солский 2004 – Солский В. 1917 год в западной области на Западном фронте. Минск: Тесей, 2004.

Степун 2000 – Степун Ф. А. Бывшее и несбывшееся. 2 изд. СПб.: Алетейя, 2000.

Судавцов 2002 – Судавцов Н. Д. Героиня, противопоставившая тевтонской забронированной силе свою великую любящую душу русской женщины // Военно-исторический журнал. 2002. № 3. С. 47-52.

Съезды и конференции 2000 – Съезды и конференции конституционно-демократической партии: в 3 т. / Под. ред. О. В. Волобуева и О. Н. Лежнева. М.: РОССПЭН, 2000.

Тод орский 1915 – Тод орский А. И. Окопы эти охраняют Варшаву, к которой так неравнодушен немец…: дневник начальника саперной команды 24-го Сибирского стрелкового полка прапорщика А. И. Тодорского, июль-сентябрь 1915 года // Военно-исторический журнал. 2004. № 9. С. 23-28.

Троцкий 1923-1925 – Троцкий Л. Д. Как вооружалась революция: в 3 т. М.: Высший военный редакционный совет, 1923-1925.

Туган-Барановский 1915 – Туган-Барановский М. И. (ред.) Чего ждет Россия от войны: сборник статей. Пг., Прометей, 1915.

Успенский 1932 – Успенский А. А. На войне: Восточная Пруссия – Литва, 1914-1915 г.г. Воспоминания. Каунас, 1932.

Успенский 1933 – Успенский А. А. В плену (продолжение книги «На войне»): воспоминания офицера в двух частях. Каунас, 1933.

Федюк 2009 – Федюк В. П. Керенский. М.: Молодая гвардия, 2009.

Флеер 1925 – Флеер М. Г. (ред.) Рабочее движение в годы войны. М.: Вопросы труда, 1925.

Френкель 2007 – Френкель 3. Г. Записки о жизненном пути // Вопросы истории. 2007. № 1. С. 79-99.

Черчилль 2014 – Черчилль У Мировой кризис. Т. 6. Восточный фронт. М.: Принципиум, 2014.

Шварц 1969 – Шварц А. В. фон. Ивангород в 1914-1915: из воспоминания коменданта крепости. Париж: Танаис, 1969.

Шевырин 2000 – Шевырин В. М. Земские и городские союзы (1914-1917): аналитический обзор. М.: ИНИОН РАН, 2000.

Abraham 1987 – Abraham, Richard. Alexander Kerensky: The First Love of the Revolution. New York: Columbia University Press, 1987.

Alexinsky 1916 – Alexinsky [Aleksinskaia], Tatiana. With the Russian Wounded. London: T. F. Unwin, 1916.

Allen 1953 – Allen, W. E. D. and Paul Muratoff. Caucasian Battlefields: A History of the Wars on the Turco-Caucasian Border, 1828-1921. Cambridge: Cambridge University Press, 1953.

An-sky 2002 – An-sky, S. The Enemy at His Pleasure: A Journey through the Jewish Pale of Settlement during World War I. New York: Henry Holt, 2002.

Arens 1994 – Arens, Olavi. “The Estonian Question at Brest-Litovsk.” Journal of Baltic Studies 25, no. 4 (1994): 305-30.

Badcock 2007 – Badcock, Sarah. Politics and the People in Revolutionary Russia: A Provincial History. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Baker 2001 – Baker, Mark. “Rampaging ‘Soldatki’, Cowering Police, Bazaar Riots and Moral Economy: The Social Impact of the Great War in Kharkiv Province.” Canadian-American Slavic Studies 35, no. 2-3 (2001): 137-155.

Banac 1983 – Banac, Ivo. “South Slav Prisoners of War in Revolutionary Russia.” In Essays on World War I: Origins and Prisoners of War I ed. Samuel R. Williamson Jr. and Peter Pastor. New York: Columbia University Press, 1983. P. 249-265.

Bass 2000 – Bass, Gary Jonathan. Stay the Hand of Vengeance: The Politics of War Crimes Tribunals. Princeton: Princeton University Press, 2000.

Bisher 2005 – Bisher, J. Cossack Warlords of the Trans-Siberian. London and New York: Routledge, 2005.

Boleslavski 1932 – Boleslavski, Richard. Way of the Lancer, in collaboration with Helen Woodward. New York: The Literary Guild, 1932.

Bortnevski 1993 – Bortnevski, Viktor G. “White Administration and White Terror (The Denikin Period).” Russian Review 52, no. 3 (July 1993): 354-366.

Browder and Kerensky 1961 – Browder, Robert Paul and Alexander E Kerensky, eds. The Russian Provisional Government, 1917: Documents: 3 vols. Stanford: Stanford University Press, 1961.

Brower 2003 – Brower, Daniel. Turkestan and the Fate of the Russian Empire. London and New York: Routledge Curzon, 2003.

Brusilov 1971 – Brusilov A. A. A Soldiers Notebook, 1914-1918. Westport, CT: Greenwood Press, 1971 [1930].

Burbank and Cooper 2010 – Burbank, Jane and Frederick Cooper. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton: Princeton University Press, 2010.

Burbank and von Hagen 2007 —Burbank, Jane and Mark von Hagen, “Coming into the Territory: Uncertainty and Empire.” In Russian Empire: Space, People, Power, 1700-1930.1 ed. Burbank J., von Hagen M., and Remnev A. Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 1-32.

Burr and Collins 1999 – Burr, Millard and Robert O. Collins. Africa’s Thirty Years War: Libya, Chad, and the Sudan, 1963-1993. Boulder, CO: Westview Press, 1999.

Chernev 2011 – Chernev, Borislav. “The Brest-Litovsk Moment: Self-Determination Discourse in Eastern Europe before Wilsonianism.” Diplomacy & Statecraft 22, no. 3 (2011): 369-87.

Chernev 2013 – Chernev, Borislav. “‘The Future Depends on Brest-Litovsk: War, Peace, and Revolution in Central and Eastern Europe, 1917– 1918.” Ph. D. diss., American University, 2013.

Cherniavsky 1967 – Cherniavsky, Michael. Prologue to Revolution: Notes of A. N. lakhontov on the Secret Meetings of the Council of Ministers, 1915. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1967.

Churchill 1931 – Churchill, Winston. The Unknown War: The Eastern Front. New York: Charles Scribners Sons, 1931.

Citino 2002 – Citino, Robert Michael. Quest for Decisive Victory: From Stalemate to Blitzkrieg in Europe, 1899-1940. Modern War Studies. Lawrence: University Press of Kansas, 2002.

Clark 2013 – Clark, Christopher. The Sleepwalkers: How Europe Went to War in 1914. New York: Harper Collins, 2013.

Cohen 2003 – Cohen, Aaron J. “Oh, That! Myth, Memory, and World War I in the Russian Emigration and the Soviet Union.” Slavic Review 62, no. 1 (Spring 2003): 69-86.

Cooper 2002 – Cooper, Frederick. Africa since 1940: The Past of the Present, New Approaches to African History. New York: Cambridge University Press, 2002.

Cornwall 1997 – Cornwall, Mark. “Morale and Patriotism in the Austro-Hungarian Army, 1914-1918.” In State, Society, and Mobilization, ed. J. Horne. Cambridge University Press, 1997. P. 173-192.

Davies 1982 – Davies, Norman. God’s Playground: A History of Poland.

2 vols. New York: Columbia University Press, 1982.

Dedijer 1966 – Dedijer, Vladimir. The Road to Sarajevo. New York: Simon and Schuster, 1966.

Dekel-Chen et al. 2011 – Dekel-Chen, Jonathan, David Gaunt, Natan M. Meir, and Israel Bartal eds. Anti-Jewish Violence: Rethinking the Pogrom in East European History. Bloomington: Indiana University Press, 2011.

DiNardo 2010 – DiNardo, Richard L. Breakthrough: The Gorlice-Tarnow Campaign, 1915. Santa Barbara: Praeger, 2010.

Dowling 2008 – Dowling, Timothy C. The Brusilov Offensive. Bloomington: Indiana University Press, 2008.

Durham 1914 – Durham, M. E. The Struggle for Scutari (Turk, Slav, and Albanian). London: E. Arnold, 1914.

Durova 1988 – Durova, Nadezhda. The Cavalry Maiden: Journals of a Russian Officer in the Napoleonic Wars, translated by Mary Fleming Zirin. Bloomington: Indiana University Press, 1988.

Dwyer 2009 – Dwyer, Philip G. ‘“It Still Makes Me Shudder’: Memories of Massacres and Atrocities during the Revolutionary and Napoleonic Wars.” War in History 16, no. 4 (2009): 381-405.

Eksteins 1989 – Eksteins, Modris. Rites of Spring: The Great War and the Birth of the Modern Age. Boston: Houghton Mifflin, 1989.

Engel 1997 – Engel, Barbara Alpern. “Not by Bread Alone: Subsistence Riots in Russia during World War I.” Journal of Modern History 69 (December 1997): 696-721.

Engelstein 2009 – Engelstein, Laura. “A Belgium of Our Own’: The Sack of Russian Kalisz, August 1914.” Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 10, no. 3 (Summer 2009): 441-73.

Fallows 2009 – Fallows, Thomas. “Politics and the War Effort in Russia: The Union of Zemstvos and the Organization of the Food Supply, 1914-1916.” Slavic Review 37, no. 1 (March 1978): 70-90.

Fava 1997 – Fava, Andrea. “War, ‘National Education and the Italian Primary School, 1915-1918,” In State, Society and Mobilization in Europe during the First World War, ed. by J. Horne. Cambridge University Press, 1997. P. 53-70.

Fearon 2003 – Fearon, James D. and David D. Laitin. “Ethnicity, Insurgency, and Civil War.” The American Political Science Review 97, no. 1 (2003): 75-90.

Fedyshyn 1971 – Fedyshyn, Oleh S. Germany’s Drive to the East and the Ukrainian Revolution, 1917-1918. New Brunswick: Rutgers University Press, 1971.

Feldman 1968 – Feldman, Robert S. “The Russian General Staff and the June 1917 Offensive.” Soviet Studies 19, no. 4 (April 1968): 526-543.

Ferguson 2004 – Ferguson, Niall. “Prisoner Taking and Prisoner Killing in the Age of Total War: Towards a Political Economy of Military Defeat.” War in History 11, no. 2 (2004): 148-92.

Figes 1998 – Figes, Orlando. A People’s Tragedy: The Russian Revolution, 1891-1924. London: Pimlico, 1996.

Fischer 1967 – Fischer, Fritz. Germany’s Aims in the First World War. New York: W. W. Norton, 1967.

Fitzpatrick 1994 – Fitzpatrick, Sheila. The Russian Revolution. 2nd ed. Oxford: Oxford University Press, 1994.

Flockerzie 1983 – Flockerzie, Lawrence R. “Poland’s Louvain: Documents on the Destruction of Kalisz, August 1914.” The Polish Review 28, no. 4 (1983): 73-87.

Florinsky 1931 – Florinsky, Michael T. The End of the Russian Empire. New Haven: Yale University Press, 1931.

Fuller 1992 – Fuller W. C., Jr. Strategy and Power in Russia, 1600-1914. New York: Free Press, 1992.

Fuller 2006 – Fuller, William C., Jr. The Foe Within: Fantasies of Treason and the End of Imperial Russia. Ithaca: Cornell University Press, 2006.

Gatrell 1999 – Gatrell P. A Whole Empire Walking: Refugees in Russia during World War I. Bloomington: Indiana University Press, 1999.

Gatrell 2005a – Gatrell, Peter. “Prisoners of War on the Eastern Front during World War I.” Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 6, no. 3 (Summer 2005): 557-566.

Gatrell 20056 – Gatrell, Peter. Russia’s First World War: A Social and Economic History. Harlow: Pearson Longman, 2005.

Gaudin 2008 – Gaudin, Corinne. “Rural Echoes of World War I: War Talk in the Russian Village.” Jahrbiicher fur Geschichte Osteuropas 56, no. 3 (2008): 391-414.

Geiss 1967 – Geiss, Imanuel, ed. July 1914, The Outbreak of the First World War: Selected Documents. New York: Charles Scribner’s Sons, 1967.

General Committee of the Russian Union of Zemstvos. Russian Union of Zemstvos: A Brief Report of the Union’s Activities during the War. London: P. S. King & Son, 1917 [1916].

Glenny 1999– Glenny, Misha. The Balkans: Nationalism, War, and the Great Powers, 1804-1999. New York: Penguin, 1999.

Gooch 1926 – Gooch, G. P, and Harold William Vazeille Temperley, eds. British Documents on the Origins of War, 1898-1914, 11 vols. London: His Majesty’s Stationary Office, 1926.

Gorizontov 2007 – Gorizontov, Leonid. “The ‘Great Circle’ of Interior Russia: Representations of the Imperial Center in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries.” In Russian Empire : Space, People, Power, 1700-1930. I ed. Burbank J., von Hagen M., and Remnev A. Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 67-93.

Gorky 1995 – Gorky, Maxim. Untimely Thoughts: Essays on Revolution, Culture and the Bolsheviks, 1917-1918, introduction by Mark D. Steinberg, transl. Herman Ermolaev. New Haven: Yale University Press, 1995.

Gothein 1920 – Gothein, Georg. Warum verloren wir den Krieg? 2nd edn. Stuttgart and Berlin: Deutsche Verlags-anstalt, 1920.

Graf 1972 – Graf, Daniel W. “The Reign of the Generals: Military Government in Western Russia, 1914-1915.” Ph.D. diss., University of Nebraska, 1972.

Graf 1974 – Graf, Daniel W. “Military Rule Behind the Russian Front, 1914-1917: The Political Ramifications.” Jahrbiicher fur Geschichte Osteuropas 22, no. 3 (1974): 390-411.

Greaves 1968 – Greaves, Rose Louise. “Some Aspects of the Anglo-Russian Convention and Its Working in Persia, 1907-1914 – I.” Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London 31, no. 1 (1968): 69-91.

Gudmundsson 1989 – Gudmundsson, Bruce I. Stormtroop Tactics: Innovation in the German Army, 1914-1918. Westport, CT: Praeger, 1989.

Hall 2000 – Hall, Richard C. The Balkan Wars, 1912-1913: Prelude to the First World War. London and New York: Routledge, 2000.

Hasegawa 1981 – Hasegawa, Tsuyoshi. The February Revolution: Petrograd, 1917. Seattle and London: University of Washington Press, 1981.

Hasegawa 2001 – Hasegawa, Tsuyoshi. “Gosudarstvennost’, Obshchestven-nost’, and Klassovosf: Crime, Police, and the State in the Russian Revolution in Petrograd.” Canadian-American Slavic Studies 35, nos. 2-3 (2001): 157-82.

Helmreich 1938 – Helmreich, Ernst Christian. The Diplomacy of the Balkan Wars, 1912-1913. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1938.

Hevia 2003 – Hevia, James Louis. English Lessons: The Pedagogy of Imperialism in Nineteenth-Century China. Durham, NC: Duke University Press, 2003.

Heyman 1979 – Heyman, Neil M. “Gorlice-Tarnow: The Eastern Front in 1915.” The Army Quarterly and Defence Journal 109, no. 1 (1979): 60-73.

Hirsch 2005 – Hirsch, Francine. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca: Cornell University Press, 2005.

Holquist 2000 – Holquist, Peter. “What’s so Revolutionary about the Russian Revolution? State Practices and the New-Style Politics, 1914-1921.” In Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices, ed. David L. Hoffmann and Yanni Kotsonis. New York: St. Martin’s Press, 2000. P. 87-111.

Holquist 2002 – Holquist, Peter. Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914-1921. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002.

Holquist 2011 – Holquist, Peter. “The Role of Personality in the First (1914-1915) Russian Occupation of Galicia and Bukovina.” In Anti-Jewish Violence: Rethinking the Pogrom in East European History. Bloomington: Indiana University Press, 2011. P. 52-73.

Horak 1988 – Horak, Stephan M. The First Treaty of World War I: Ukraine’s Treaty with the Central Powers of February 9,1918. Boulder, CO: East European Monographs, 1988.

Horne 1997 – Horne, John, ed. State, Society, and Mobilization in Europe during the First World War. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Horne 2001 – Horne, John and Alan Kramer. German Atrocities, 1914: A History of Denial. New Haven and London: Yale University Press, 2001.

Hroch 1985 – Hroch, Miroslav. Social Preconditions of National Revival in Europe: A Comparative Analysis of the Social Composition of Patriotic Grounds among the Smaller European Nations. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Hull 2005 – Hull, Isabel V. Absolute Destruction: Military Culture and the Practices of War in Imperial Germany. Ithaca: Cornell University Press, 2005.

Hutchinson 1990 – Hutchinson, John E Politics and Public Health in Revolutionary Russia, 1890-1918. Baltimore, MD, and London: Johns Hopkins University Press, 1990.

Jahn 1995 – Jahn, Hubertus. Patriotic Culture in Russia during World War I. Ithaca: Cornell University Press, 1995.

Jelavich 1991 – Jelavich, Barbara. Russia’s Balkan Entanglements, 1806-1914. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Jones 1969 – Jones, David R. “The Imperial Russian Life Guards Grenadier Regiment, 1906-1917: The Disintegration of an Elite Unit.” Military Affairs 33, no. 2 (October 1969): 289-302.

Jones 2008 – Jones, Heather. “Military Captivity and the Prisoner of War, 1914-1918.” Immigrants and Minorities 26, no. 1/2 (2008): 19-48.

Kappeler 2001 – Kappeler, Andreas. The Russian Empire: A Multiethnic History, transL Alfred Clayton. Harlow, UK: Longman/Pearson, 2001.

Katkov 1989 – Katkov, George. The Kornilov Affair: Kerensky and the Break-up of the Russian Army. London: Longman, 1980.

Keegan 1998 – Keegan, John. The First World War. New York: Vintage, 1998.

Kel’ner 2004 – Kel’ner, Viktor. “The Jewish Question and Russian Social Life during World War I.” Russian Studies in History 43, no. 1 (Summer 2004): 11-40.

Kenez 1971 – Kenez, Peter. Civil War in South Russia, 1918: The First Year of the Volunteer Army. Berkeley: University of California Press, 1971.

Kennan 1993 – Kennan, George F. The Other Balkan Wars: A 1913 Carnegie Endowment Inquiry in Retrospect with a New Introduction and Reflections on the Present Conflict. Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 1993.

Kerensky 1919 – Kerensky, A. F. The Prelude to Bolshevism: The Kornilov Rising. New York: Dodd, Mead, and Company, 1919.

Khalid 1998 – Khalid, Adeeb. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 1998.

Kirby 1975 – Kirby, D. G., ed. Finland and Russia, 1808-1920, From Autonomy to Independence: A Selection of Documents. London and Basingstoke: Macmillan, 1975.

Kirimli 1998 – Kirimli, Hakan. “The Activities of the Union for the Liberation of Ukraine in the Ottoman Empire during the First World War.” Middle Eastern Studies 34, no. 4 (1998): 177-200.

Knox 1921 – Knox, Major-General Sir Alfred. With the Russian Army,

1914– 1917: Being Chiefly Extracts from the Diary of a Military Attache. 2 vols. London: Hutchinson & Co., 1921.

Koenker 1989 – Koenker, Diane P. and William G. Rosenberg. Strikes and Revolution in Russia, 1917. Princeton: Princeton University Press, 1989.

Kojevnikov 2004 – Kojevnikov, Alexei B. Stalin’s Great Science: The Times and Adventures of Soviet Physicists. London: Imperial College Press, 2004.

Korzeniowski 1994 – Korzeniowski, Marius. “Rejon Zachodni Central -nego Komitetu Obywatelskiego – powstanie i poczqtki dziaialnosci.” Studia z dziejdw Rosji i Europy Srodkowo-Wschodniej 29 (1994): 29-46.

Kotsonis 1992 – Kotsonis, Yanni. “Arkhangelsk 1918: Regionalism and Populism in the Russian Civil War.” Russian Review 51, no. 4 (October 1992): 526-544.

Kotsonis 2004 – Kotsonis, Yanni. ‘“No Place to Go’: Taxation and State Transformation in Late Imperial and Early Soviet Russia.” Journal of Modern History 76, no. 3 (September 2004): 531-577.

Kournakoff 1935 – Kournakoff, Sergei. Savage Squadrons. Boston and New York: Hale, Cushman, and Flint, 1935.

Kramer 2007 – Kramer, Alan. Dynamic of Destruction: Culture and Mass Killing in the First World War. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Kuper 1986 – Kuper, Leo. “The Turkish Genocide of the Armenians,

1915– 1917.” In The Armenian Genocide in Perspective, ed. Richard G. Hov-annisian, 35-52. New Brunswick and Oxford: Transaction Books, 1986.

Lemke 1977 – Lemke, Heinz. Allianz und Rivalitat: Die Mittelmachte und Polen im ersten Weltkrieg (Bis zur Februarrevolution). Berlin: Akademie-verlag, 1977.

Lieven 1983 – Lieven, D. С. B. Russia and the Origins of the First World War. New York: St. Martin’s Press, 1983.

Lih 1990 – Lih, Lars. Bread and Authority in Russia, 1914-1921. Berkeley: University of California Press, 1990.

Lincoln 1986 – Lincoln, W. Bruce. Passage Through Armageddon: The Russians in War and Revolution, 1914-1918. New York: Simon and Schuster, 1986.

Lincoln 1989 – Lincoln, W. Bruce. Red Victory: A History of the Russian Civil War. New York: Simon and Schuster, 1989.

Liulevicius 2000 – Liulevicius, Vejas G. War Land on the Eastern Front: Culture, National Identity, and German Identity in World War I. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Lohr 2001 – Lohr, Eric. “The Russian Army and the Jews: Mass Deportation, Hostages, and Violence during World War I.” Russian Review 60 (July 2001): 404-19.

Lohr 2003 – Lohr, Eric. Nationalizing the Russian Empire: The Campaign against Enemy Aliens during World War I. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

Lohr 2004 – Lohr, Eric. “The Russian Press and the ‘Internal Peace’ at the Beginning of World War I.” In A Call to Arms: Propaganda, Public Opinion, and Newspapers in the Great War, ed. Troy R. E. Paddock. Westport, CT: Praeger, 2004. P. 91-114.

Lohr 2011 – Lohr, Eric. “1915 and the War Pogrom Paradigm in the Russian Empire.” In Anti-Jewish Violence, ed. Dekel-Chen et aL, 41-51.

Lohr 2012 – Lohr, Eric. Russian Citizenship: From Empire to Soviet Union. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012.

Luntinen 1997 – Luntinen, Pertti. The Imperial Russian Army and Navy in Finland, 1808-1918. Helsinki: SHS, 1997.

Lyandres 2013 – Lyandres, Semion. The Fall of Tsarism: Untold Stories of the February 1917 Revolution. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Lyon 1997 – Lyon, James M. B. ‘“A Peasant Mob’: The Serbian Army on the Eve of the Great War.” The Journal of Military History 61 (July 1997): 481-502.

Macqueen 1997 – Macqueen, Norrie. The Decolonization of Portuguese Africa: Metropolitan Revolution and the Dissolution of Empire. London and New York: Longman, 1997.

Magocsi 2010 – Magocsi, Paul R. A History of Ukraine: The Land and Its Peoples, 2nd ed. Toronto: University of Toronto Press, 2010.

Manela 2007 – Manela, Erez. The Wilsonian Moment: Self-Determination and the International Origins of Anticolonial Nationalism. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Martin 2001 – Martin, Terry. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca: Cornell University Press, 2001.

Mawdsley 1987 – Mawdsley, Evan. The Russian Civil War. Boston: Allen & Unwin, 1987.

McMeekin 2011 – McMeekin, Sean. The Russian Origins of the First World War. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011.

Melancon 2000 – Melancon, Michael. “Rethinking Russia’s February Revolution: Anonymous Spontaneity or Socialist Agency?” Carl Beck Papers in Russian and East European Studies, no. 1408. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2000.

Menning 1992 – Menning, Bruce W. Bayonets Before Bullets: The Imperial Russian Army, 1861-1914. Bloomington: Indiana University Press, 1992.

Menning 2004 – Menning, Bruce W. “The Offensive Revisited: Russian Preparation for Future War, 1906-1914.” In Reforming the Tsar’s Army: Military Innovation in Imperial Russia from

Peter the Great to the Revolution, ed. David Schimmelpenninck van der Oye and Bruce W. Menning, 215-31. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

Meyer 1991 – Meyer, Alfred G. “The Impact of World War I on Russian Women’s Lives,” In Russia’s Women: Accommodation, Resistance, Transformation, ed. Barbara Evans Clements, Barbara Alpern Engel, and Christine D. Worobec, 208-24. Berkeley: University of California Press, 1991.

Miliukov 1967 – Miliukov, Paul. Political Memoirs, 1905-1917, ed. Arthur P. Mendel, transl. Carl Goldberg. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1967.

Moeller 1981 – Moeller, Robert G. “Dimensions of Social Conflict in the Great War: The View from the German Countryside.” Central European History 14, no. 2 (1981): 142-68.

Molenda 1985 – Molenda, Jan. “Social Changes in Poland during World War I.” In East Central European Society in World War I, ed. Bela K. Kiraly and Nandor F. Dreisziger, 187-201. Boulder: Social Science Research Monographs, 1985.

Mombauer 2001 – Mombauer, Annika. Helmuth von Moltke and the Origins of the First World War. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

Mombauer 2002 – Mombauer, Annika. The Origins of the First World War: Controversies and Consensus. Harlow, UK: Longman, 2002.

Mombauer 2013 – Mombauer, Annika. The Origins of the First World War: Diplomatic and Military Documents, ed. and transl. Annika Mombauer. Manchester: Manchester University Press, 2013.

Morrison 2012 – Morrison, Alexander. “Metropole, Colony, and Imperial Citizenship in the Russian Empire.” Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 13, no. 2 (Spring 2012): 327-64.

Miinkler 2007 – Miinkler, Herfried. Empires: The Logic of World Domination from Ancient Rome to the United States, transL Patrick Camiller. Cambridge, UK: Polity Press, 2007.

Nachtigal 2001 – Nachtigal, Reinhard. Die Murmanbahn: Die Verkehr-sanbindung eines kriegswichtigen Hafens und das Arbeitspotential der Kriegsgefangenen (1915 bis 1918). Grunbach: Verlag Bernhard Albert Greiner, 2001.

Novikova 2005 – Novikova, Liudmila G. “A Province of a Non-Existent State: The White Government in the Russian North and Political Power in the Russian Civil War, 1918-1920.” Revolutionary Russia 18, no. 2 (2005). P. 121-144.

Okey 2001 – Okey, Robin. The Habsburg Monarchy: From Enlightenment to Eclipse. New York: St Martins, 2001.

Owen 1995 – Owen, Thomas. Russian Corporate Capitalism from Peter the Great to Perestroika. Oxford: Oxford University Press, 1995.

Pagden 1995 – Pagden, Anthony. Lords of All the World: Ideologies of Empire in Spain, Britain, and France, c. 1500-c. 1800. New Haven: Yale University Press, 1995.

Pares 1931 – Pares, Bernard. My Russian Memoirs. London: Jonathan Cape, 1931.

Payne 2001 – Payne, Matthew J. Stalins Railroad: Turksib and the Building of Socialism. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2001.

Pearson 1997 – Pearson, Raymond. The Russian Moderates and the Crisis of Tsarism, 1914-1917. Basingstoke: Macmillan, 1977.

Petrone 2011 – Petrone, Karen. The Great War in Russian Memory. Bloomington: Indiana University Press, 2011.

Pipes 1990 – Pipes, Richard. The Russian Revolution. New York: Alfred Knopf, 1990.

Polner 1930 – Polner, Tikhon J. Russian Local Government during the War and the Union of Zemstvos. New Haven: Yale University Press, 1930.

Polvinen 1995 – Polvinen, Tuomo. Imperial Borderland: Bobrikov and the Attempted Russification of Finland, 1898-1904, translated by Steven Huxley. Durham, NC: Duke University Press, 1995.

Porter 2005 – Porter, Thomas Earl. “The Emergence of Civil Society in Late Imperial Russia: The Impact of the Russo-Japanese and First World Wars on Russian Social and Political Life, 1904-1917.” War & Society 23, no. 1 (May 2005): 41-60.

Prazmowska 2004 – Prazmowska, Anita J. A History of Poland. New York: Palgrave Macmillan, 2004.

Proctor 2010 – Proctor, Tammy M. Civilians in a World at War, 1914-1918. New York: New York University Press, 2010.

Prusin 2005 – Prusin, Alexander Victor. Nationalizing a Borderland: War, Ethnicity, and Anti-Jewish Violence in East Galicia, 1914-1920. Tuscaloosa: University of Alabama Press, 2005.

Quenoy 2003 – Quenoy, Paul du. “Warlordism a la Russe;’ Baron von Ungern-Sternberg’s Anti-Bolshevik Crusade, 1917-21.” Revolutionary Russia 16, no. 2 (2003): 1-27.

Rachamimov 2002 – Rachamimov, Alon. POWs and the Great War: Captivity on the Eastern Front. Oxford and New York: Berg, 2002.

Rachamimov 2006 – Rachamimov, Alon. “The Disruptive Comforts of Drag: (Trans)Gender Performances among Prisoners of War in Russia, 1914-1920.” The American Historical Review 111, no. 2 (April 2006): 362-382.

Radkey 1990 – Radkey, Oliver H. Russia Goes to the Polls: The Election to the All-Russian Constituent Assembly, 1917. Ithaca and London: Cornell University Press, 1990.

Rainbow 2012 – Rainbow, David “Saving the Russian Body: Siberian States in the Russian Civil War.” Paper delivered at the Jordan Center for the Advanced Study of Russia, New York, 28 September 2012.

Remak 1959 – Remak, Joachim. Sarajevo, the Story of a Political Murder. New York: Criterion Books, 1959.

Retish 2008 – Retish, Aaron B. Russia’s Peasants in Revolution and Civil War: Citizenship, Identity, and the Creation of the Soviet State, 1914-1922. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

Reynolds 2011 – Reynolds, Michael A. Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908-1918. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Robinson 2016 – Robinson, Paul. Grand Duke Nikolai Nikolaevich: Supreme Commander of the Russian Army. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2016.

Rosenberg 1974 – Rosenberg, William G. Liberals in the Russian Revolution: The Constitutional Democratic Party, 1917-1921. Princeton: Princeton University Press, 1974.

Rossos 1981 – Rossos, Andrew. Russia and the Balkans: Inter-Balkan Rivalries and Russian Foreign Policy, 1908-1914. Toronto: University of Toronto Press, 1981.

Sanborn 2000 – Sanborn, Joshua. “The Mobilization of 1914 and the Question of the Russian Nation: A Reexamination.” Slavic Review 59, no. 2 (2000): 267-289.

Sanborn 2003 – Sanborn, Joshua. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War, and Mass Politics, 1905-1925. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2003.

Sanborn 2005 – Sanborn, Joshua. “Unsettling the Empire: Violent Migrations and Social Disaster in Russia during World War I.” Journal of Modern History 77, no. 2 (June 2005): 290-324.

Sanborn 2007 – Sanborn, Joshua. “Liberals and Bureaucrats at War.” Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 8, no. 1 (Winter 2007): 141-162.

Sanborn 2010a – Sanborn, Joshua. “The Genesis of Russian Warlord-ism: Violence and Governance during the First World War and the Civil War.” Contemporary European History 19, no. 3 (August 2010): 195-213.

Sanborn 20106 – Sanborn, Joshua. “Military Occupation and Social Unrest: Daily Life in Russian Poland at the Start of World War I.” In Writing the Stalin Era: Sheila Fitzpatrick and Soviet Historiography, ed. Golfo Alex-opolous, Julie Hessler, and Kiril Tomoff, 43-58. New York: Palgrave Macmillan, 2010.

Sanborn 2015 – Sanborn, Joshua. “Russian Soldiers and Refusal in the Great War.” In Accepter, Endurer, Refuser, ed. Nicholas Beaupre, Heather Jones, and Anne Rasmussen. Paris: Les Belles Lettres, 2015.

Sanborn 2XXX – Sanborn, Joshua. “When the Front Came Home: The Great Retreat of 1915 and the Transformation of Russian Society.” In The Great War and the Russian Revolution: A Centennial Appraisal. Bloomington: Slavica Publishers, forthcoming.

Schindler 2003 – Schindler, John. “Steamrollered in Galicia: The Austro-Hungarian Army and the Brusilov Offensive, 1916.” War in History 10, no. 1 (2003): 27-59.

Scott 1921 – Scott, James Brown. Official Statements of War Aims and Peace Proposals, December 1916 to November 1918. Washington DC: Carnegie Endowment for International Peace, 1921.

Segal 1999 – Segal, Harold B. “Culture in Poland during World War I.” In European Culture in the Great War: The Arts, Entertainment, and Propaganda, 1914-1918, ed. Aviel Roshwald and Richard Stites, 58-88. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Seregny 2000 – Seregny, Scott J. “Zemstvos, Peasants, and Citizenship: The Russian Adult Education Movement and World War I,” Slavic Review 59, no. 2 (Summer 2000): 290-315.

Showalter 2004 – Showalter, Dennis. Tannenberg: Clash of Empires. Washington DC: Brassey’s, 2004 [1991].

Shubin 2008 – Shubin, Aleksandr. “The Treaty of Brest-Litovsk: Russia and Ukraine.” Lithuanian Historical Studies 13 (2008): 75-100.

Siegelbaum 1983 – Siegelbaum, Lewis. The Politics of Industrial Mobilization in Russia, 1914-17: A Study of the War-Industries Committees. New York: St Martin’s, 1983.

Simpson 1916 – Simpson, J. Y. The Self-Discovery of Russia. New York: George H. Doran Company, 1916.

Sirotkina 2007 – Sirotkina, Irina. “The Politics of Etiology: Shell Shock in the Russian Army, 1914-1918.” In Madness and the Mad in Russian Culture, ed. Angela Brintlinger and Ilya Vinitsky, 117-129. Toronto: University of Toronto Press, 2007.

Smele 1996 – Smele, Jonathan. Civil War in Siberia: The Anti-Bolshevik Government of Admiral Kolchak. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Smith 1958 – Smith, C. Jay, Jr. Finland and the Russian Revolution, 1917-1922. Athens: University of Georgia Press, 1958.

Smith 1999 – Smith, Jeremy. The Bolsheviks and the National Question, 1917-1923. London: Macmillan, 1999.

Smith 1997 – Smith, Leonard V. “Remobilizing the Citizen-Soldier Through the French Army Mutinies of 1917.” In State, Society, and Mobilization, ed. Horne, 144-59.

Sokol 1954 – Sokol, Edward Dennis. The Revolt of 1916 in Russian Central Asia. Baltimore, MD: The Johns Hopkins University Press, 1954.

Solntseva 2013 – Solntseva, Svetlana A. “The Russian Army’s Shock Formations in 1917,” transl. Liv Bliss. Russian Studies in History 51, no. 4 (Spring 2013): 50-73.

Stockdale 1996 – Stockdale, Melissa K. Paul Miliukov and the Quest for a Liberal Russia, 1880-1918. Ithaca: Cornell University Press, 1996.

Stockdale 2000 – Stockdale, Melissa K. “Miliukov, Nationality, and National Identity.” In П. H. Милюков: историк, политик, дипломант I ред.. В. В. Шелохаев, 275-287. М.: РОСПЭН, 2000.

Stockdale 2004 – Stockdale, Melissa К. ‘“Му Death for the Motherland is Happiness’: Women, Patriotism, and Soldiering in Russia’s Great War.” American Historical Review 109, no. 1 (February 2004): 78-116.

Stoff 2006 – Stoff, Laurie. They Fought for the Motherland: Russia’s Women Soldiers in World War I and the Revolution. Lawrence: University Press of Kansas, 2006.

Stoff 2015 – Stoff, Laurie. More than Binding Men’s Wounds: Wartime Nursing Service in Russia during World War I. Lawrence: University Press of Kansas, 2015.

Stone 1999 – Stone, Norman. The Eastern Front, 1914-1917. New York: Penguin, 1999 [1975].

Stovall 2008 – Stovall, Tyler. “The Consumers’ War: Paris, 1914-1918.” French Historical Review 31, no. 2 (Spring 2008): 293-325.

Strachan 2003 – Strachan, Hew. The First World War. New York: Penguin / Viking, 2003.

Sunderland 2005 – Sunderland, Willard. “Baron Ungern, Toxic Cosmopolitan”. Ab imperio: теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве, по. 3 (2005): 285-98.

Swain 1998 – Swain, Geoffrey. “Russia’s Garibaldi: The Revolutionary Life of Mikhail Artemevich Muraviev”. Revolutionary Russia 11, no. 2 (December 1998): 54-81.

Thaden 1965 – Thaden, Edward C. Russia and the Balkan Alliance of 1912. University Park, PA: Penn State University Press, 1965.

Thurstan 1915 – Thurstan, Violetta. Field Hospital and Flying Column, Being the Journal of an English Nursing Sister in Belgium and Russia. London and New York: G. P. Putnam’s Sons, 1915.

Trotsky 1967 – Trotsky, Leon. History of the Russian Revolution, translated by Max Eastman. 3 vols. London: Sphere, 1967 [1932-1933].

Trotsky 1961 – Trotsky, Leon. Terrorism and Communism: A Reply to Karl Kautsky. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1961.

Trotsky et al. 1980 – Trotsky, Leon, George Weissman, and Duncan Williams. The Balkan Wars, 1912-13: The War Correspondence of Leon Trotsky. New York: Monad Press, 1980.

Tsiunchiuk 2007 – Tsiunchiuk, Rustem. “Peoples, Regions, and Electoral Politics: The State Dumas and the Constitution of New National Elites”. In Russian Empire : Space, People, Power, 1700-1930.1 ed. Burbank J., von Hagen M., and Remnev A. Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 366-397.

Tunstall 2010 – Tunstall, Graydon A. Blood on the Snow: The Carpathian Winter War of 1915. Lawrence: University Press of Kansas, 2010.

van Bergen 2009 – van Bergen, Leo. Before My Helpless Sight: Suffering, Dying and Military Medicine on the Western Front, 1914-1918, transl. by Liz Waters. Farnham: Ashgate, 2009.

von Hagen 1998 – von Hagen, Mark. “The Great War and the Mobilization of Ethnicity in the Russian Empire”. In Post-Soviet Political Order: Conflict and State Building, ed. B. R. Rubin and J. Snyder. London and New York: Routledge, 1998. P. 34-57.

von Hagen 2007 – von Hagen, Mark. War in a European Borderland: Occupations and Occupation Plans in Galicia and Ukraine, 1914-1918. Seattle: University of Washington Press, 2007.

von Hindenburg 1920 – von Hindenburg, Marshal Paul. Out of My Life, transl. F. A. Holt. London: Cassell and Co., 1920.

von Ludendorff 1919 – von Ludendorff, Erich. Ludendorff’s Own Story, August 1914 – November 1918. 2 vols. New York and London: Harper and Brothers, 1919.

Wade 1984 – Wade, Rex. A. Red Guards and Workers’ Militias in the Russian Revolution. Stanford: Stanford University Press, 1984.

Wandycz 1974 – Wandycz, Piotr. S. The Lands of Partitioned Poland, 1795-1918. Seattle: University of Washington Press, 1974.

Washburn 1915 – Washburn, Stanley. The Russian Campaign, April to August 1915, Being the Second Volume of “Field Notes from the Russian Front.” New York: Charles Scribner’s Sons, 1915.

Washburn 1982 – Washburn, Stanley. On the Russian Front in World War I: Memoirs of an American War Correspondent. New York: Robert Speller and Sons, 1982 [1939].

Weber 1994 – Weber, Max. Sociological Writings, ed. Wolf Heydebrand. New York: Continuum, 1994.

Weeks 1996 – Weeks, Theodore R. Nation and State in Late Imperial Russia: Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863-1914. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1996.

Weinberg 1993 – Weinberg, Robert. The Revolution of 1905 in Odessa: Blood on the Steps. Bloomington: Indiana University Press, 1993.

Wheeler-Bennett – Wheeler-Bennett, John W. The Forgotten Peace: Brest-Litovsk, March 1918. New York: William Morrow 8c Company, 1939.

Wildman 1980 – Wildman, Allan K. The End of the Russian Imperial Army: The Old Army and the Soldiers’ Revolt (March-April 1917). Princeton: Princeton University Press, 1980.

Wildman 1987 – Wildman, Allan K. The End of the Russian Imperial Army: The Road to Soviet Power and Peace. Princeton: Princeton University Press, 1987.

Wrobel 2003 – Wrobel, Piotr. “The Seeds of Violence: The Brutalization of an East European Region, 1917-1921.” Journal of Modern European History 1, no. 1 (2003): 125-149.

Yakhontoff 1939 – Yakhontoff, Victor A. Across the Divide: Impersonal Record of Personal Experiences. New York: Coward-McCann, 1939.

Yekelchyk 2007 – Yekelchyk, Serhy. Ukraine: Birth of a Modern Nation. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Zavadivker 2013 – Zavadivker, Polly. “Reconstructing a Lost Archive: Simon Dubnow and ‘The Black Book of Imperial Russian Jewry,’ 1914-1915.” The Simon Dubnow Institute Yearbook 12 (2013): 3-26.

Примечания

1

[Орловски 1999; Cohen 2003]. Следует заметить, однако, что война по-прежнему оказывала влияние самым неожиданным образом. См. [Petrone 2011].

2

Как показывают примечания и библиография к этой книге, доступно воистину громадное количество материалов о вооруженном конфликте на Восточном фронте.

3

[Cohen 2003: 85]. Несомненно, эта дата была выбрана в рамках общих попыток в постсоветский период оставить праздник революции (7 ноября) в календаре без фактического упоминания о большевиках.

4

Под империей в рамках исследования понимаются «…такие отношения, оформленные законодательно или нет, когда одно государство контролирует политический суверенитет другого политического общества. Этого можно добиться силой, прибегнув к политическому сотрудничеству, опираясь на экономическую, социальную или культурную зависимость» [Doyle 1986: 45]. – Примеч. ред.

5

Манела признает, что язык самоопределения был с энтузиазмом воспринят Лениным и большевиками в самом начале войны и что русская революция способствовала распространению этого идеала в 1917 году, когда он говорит о «двойном вызове Ленина и Вильсона старым методам европейской политики». Тем не менее в его работе Европа не исследуется как зона «антиколониального национализма» [Manela 2007: 38].

6

Отличный анализ гигантского пула литературы о развязывании войны см. [Mombauer 2002]. Недавние поправки, уделяющие существенное внимание Балканам, принадлежат Кристоферу Кларку [Clark 2013].

7

Таких примеров в литературе XX века существует множество. Примеры

XXI столетия см. [Океу 2001]. Марк Корнуолл высказывает неоднозначное мнение о том, что национальный вопрос в армии был раздут в начале войны своекорыстным генералитетом, однако приобрел большую важность в последние два военных года, когда подданные Габсбургов восстали одновременно и против войны, и против старого режима [Cornwall 1997].

8

О влиянии данного процесса в метрополии в начале современного периода см. [Pagden 1995].

9

Я позаимствовал этот термин у В. Волкова. См. его вдумчивую и наводящую на размышления книгу о силовых действиях в российской экономике в 1990-е годы [Волков 2012].

10

[Morrison 2012: 341]. О неопределимости центра и периферии в Российской империи и попытках в конце XIX века более четко провести разграничение см. [Burbank and von Hagen 2007; Gorizontov 2007].

11

Письмо А. А. Макарова министру внутренних дел Н. В. Плеве от 13 августа 1912 года // [Арапов 2002: 61].

12

Согласно формулировке Мирослава Хроха, почти все они находились в Фазе А национального развития [Hroch 1985].

13

[Kramer 2007: 72]. Кристофер Кларк идет еще дальше, развивая сделанное наблюдение, и посвящает большую часть первых разделов своей книги об Июльском кризисе исследованию истории Балкан. См. [Clark 2013].

14

[Dedijer 1966: 395]. Имели место серьезные дискуссии по вопросу о том, действительно ли Пассик пытался предупредить австрийцев о заговоре общими словами или напрямую. Дедиер считает, что нет, а Кларк – что да.

15

См. заметки кайзера на двух важных меморандумах от июня и июля 1914 года, лейтмотив которых (т. е. «С сербами нужно расправиться, и немедленно!») не оставлял сомнений в министерских умах, что кайзер желал войны. Перевод этих меморандумов см. [Geiss 1967: 60-61, 106-107].

16

Текст ультиматума можно найти в [Mombauer 2013:291 -295].

17

[Clark2013:451-457]. Кларк, однако, также отмечает, что требование совместного расследования было не столь ужасно, как это могло показаться, поскольку суверенитет был чисто условным в условиях радикального перетасовывания границ на Балканах в последние годы.

18

Генерал-лейтенант А. С. Лукомский, секретная телеграмма командующим военных округов на европейской территории России от 13 июля 1914 г. См. [Восточно-Прусская операция 1939: 75].

19

Копии телеграфных лент с телеграммами о мобилизации, направленными в военные округа, можно найти в РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1154.

20

[Лемке 2003,1:9-10]. Санкт-Петербург был переименован в Петроград 18(31) августа 1914 года, чтобы дать столице менее германизированное и более славянское имя.

21

Самое лучшее повествование о пути России к войне – это по-прежнему [Lieven 1983].

22

Стиркас Е., Новенков С. и Шурдюк А. Телеграмма военному министру от

19 августа 1914 г. РГВИА. Ф. 2000. Он. 3. Д. 1159. II. Л. 55-56. Генерал Пославский. Телеграмма в Мобилизационный отдел от 20 июля 1914 года. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1194. II. Л. 143-143 об.

23

Цит. по: [Mombauer 2001: 172]. Более подробный контекст данной цитаты приводится в том же издании на с. 172-174.

24

Ожидалось, что полная мобилизация займет 26 дней, или 46 дней, если принимать в расчет войска из Центральной Азии и с Кавказа [Menning 2004: 224].

25

Выдержки из записок Главного управления Генерального штаба о вероятных планах тройственного союза против России по данным на 1 марта 1914 г. // [Восточно-Прусская операция 1939: 70].

26

О франкофильских настроениях великого князя и его персональном стремлении как можно скорее начать военные действия см. [Robinson 2016].

27

Телеграмма генерала Янушкевича генералу Жилинскому от 28 июля 1914г.// [Восточно-Прусская операция 1939: 85-86].

28

Телеграмма генерала Жилинского генералу Янушкевичу от 30 июля 1914 г. // [Восточно-Прусская операция 1939: 87].

29

Германское Верховное командование опасалось и этого тоже. См. [Mombauer 2001].

30

Это изображение «тетеринга» см. в [Menning 2004].

31

Телеграмма великого князя Николая Николаевича (Ставка) генералу Иванову (Юго-Западный фронт) от 8 сентября 1914 г. HIA. Коллекция: Россия – Штаб Верховного главнокомандования. Коробка 1. Папка «Основные директивы». Б/н.

32

Журнал совещания, состоявшегося в Бресте 30 ноября 1914 года // HIA. Коллекция: Россия – Штаб Верховного главнокомандования. Коробка 1. Папка «Основные директивы». Б/н.

33

Атака Пикетта – эпизод Гражданской войны в США (1861-1865 ). Атака пехоты Конфедерации против северян на Кладбищенском хребте в последний день битвы при Гёттисберге. Эта неудачная атака, предпринятая в июле 1863 года, по мнению многих военных историков, считается фатальной ошибкой, изменившей ход войны. – Примеч. пер.

34

Это чувство только нарастала по мере того, как развивались военные действия. Даже в самые мрачные дни отступления 1915 года солдаты утверждали, что могут выиграть войну, будь у них достаточно оружия. См.: «Обзор писем из действующей армии». 24 августа 1915 г. РГВИА. Ф. 2067. On. 1. Д. 3845. Л. 66.

35

Прапорщик Богоявленский. Отцензурированное письмо В. А. Величкину от 11 декабря 1915 г. РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3845. Л. 355 об. «Сестры» – медсестры, приписанные к Красному Кресту или медицинским частям под началом Союза городов и Союза земств (Земгор). Их называли сестрами милосердия. Были ли эти «особые» сестры действительно приписаны к медсестринским службам – это уже другой вопрос.

36

Отдел военной цензуры начальника интендантской службы штаба 8-й армии.

Сводка отчетов военных цензоров 8-й армии за период с 31 октября по 15 ноября с. г. 15 ноября 1916 г. РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2937. Л. 188.

37

Эти вопросы будут рассмотрены подробнее в главе 3.

38

Этот раздел частично написан на основе [Sanborn 2010].

39

Губернатор Купреянов (Сувалки). Телеграмма Н. В. Харламову. 17 августа 1914 года. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 174. Л. 487.

40

См. [Галицкая Голгофа 1964].

41

Государственный канцлер Чарторыйский (губернатор Тарнополя). Объявление. 25 августа 1914 г. РГВИА. Ф. 20025. Он. 1. Д. 12. Л. 21,28; Генерал-лейтенант граф Бобринский (военный генерал-губернатор Галиции). Обязательное постановление. 31 августа 1914 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 12. Л. 15.

42

Государственный канцлер Чарторыйский (губернатор Тарнополя). Обязательное постановление. 26 августа 1914 г. РГВИА. Ф. 2005. Он. 1. Д. 12. Л. 27.

43

Государственный канцлер Чарторыйский (губернатор Тарнополя). Объявление. 29 августа 1914 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 12. Л. 22-23.

44

Генерал-лейтенант граф Бобринский (военный генерал-губернатор Галиции). Обязательное постановление. 17 сентября 1914 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 12. Л. 16-16 об.

45

[Белова 2011:64]. Контроль над ценами был очень популярной мерой властей в военное время на всем континенте. Франция, например, так же быстро, как и Россия, ввела регулирование цен на хлеб [Stovall 2008: 304].

46

[Белова 2011:64]. Собственный последующий отчет И. Беловой о некоторых неудачных мерах.

47

Обсуждение контроля цен и ценовой политики в Германии военного времени, включая аналогичное наблюдение о том, что германское государство взяло на себя вину за рыночные затруднения, см. [Moeller 1981], особенно С.147-151.

48

Письмо генералу Н. Н. Янушкевичу (Ставка) от графа Бобринского (военного генерал-губернатора Галиции). 23 октября 1914 года. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 12. Л. 44 об. О «неопытности Бобринского и его незнании края» см. [Брусилов 1929].

49

Недвусмысленные приказы, отданные на этот счет, см. в письме генерала Янушкевича (Ставка) графу Бобринскому (военному генерал-губернатору Галиции) от 19 марта 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 12. Л. ПО об. См. Также [Holquist 2011: 52-73.]

50

Граф Бобринский (военный генерал-губернатор Галиции). Циркуляр губернаторам от 27 октября 1914 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 12. Л. 11.

51

Губернатор Варшавы. Секретное письмо генерал-губернатору Варшавы от

6 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 215. Он. 1. Д. 167. Л. 11.

52

Там же.

53

Докладная записка начальника Нешавского уезда статского советника Агафонова. Без даты, но после 16 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 304. Л. 213-215 об.

54

Губернатор Варшавы. Секретное письмо генерал-губернатору Варшавы от 10 августа 194 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 167. Л. 15.

55

Письмо жителя Отвоцка в жандармерию от 3 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 271. Оп. 1. Д. 304. Л. 135 об.

56

Об этом см. также [Molenda 1985:187-201]. То же самое происходило и в удалении от фронта. В Архангельске несколько месяцев вообще не было власти, потому что военные и имперские правительства не справлялись с этой задачей [Graf 1972: 89].

57

Губернатор Варшавы. Секретное письмо генерал-губернатору Варшавы от 22 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 167. Л. 21-22 об.

58

Там же.

59

Центральное сельскохозяйственное общество Царства Польского. Письмо генерал-губернатору Варшавы от 22 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 174. Л.172-173.

60

Секретное письмо губернатора Плоцка генерал-губернатору Варшавы от 30 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 174. Л. 172-173.

61

Центральное сельскохозяйственное общество Царства Польского. Письмо генерал-губернатору Варшавы от 22 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 174. Л.172-173.

62

Телеграмма генерала Жилинского генералу Иванову от 30 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 174. Л. 227.

63

Обязательное распоряжение генерал-лейтенанта Данилова по городу Вильно от 6 октября 1914 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 437. Л. 2.

64

Телеграмма начальника снабжения армий Северо-Западного фронта генерал-губернатору Варшавы от 5 декабря 1914 г. ГАРФ. Ф. 251. Оп. 1.Д. 201.Л. 1.

65

Обязательное постановление генерал-лейтенанта Данилова. Б/д, но в 1914 г. ГАРФ. Ф. 251. Оп. 1. Д. 873. Л. 87 об.

66

Доклад Варшавского комитета по товарным рынкам Я. Г. Жилинскому (командующему армиями Северо-Западного фронта) от 15 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 174. Л. 159 об.

67

[Holquist 2002: 44]. Можно также отметить вместе с Томасом Оуэном, что идеологические строительные блоки антикапиталистического мышления глубоко укоренились как в российской бюрократии, так и в среде русской интеллигенции [Owen 1995: 116].

68

См., например, телеграмму губернатора Папудолго (провинция Ломжа) генерал-губернатору Варшавы от 27 ноября 1914 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 192. Л. 61; секретное письмо начальника канцелярии генерал-губернатора Варшавы начальнику снабжения Двинского военного округа от 15 декабря 1915 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 192. Л. 66.

69

Приказ № 226 генерала фон Ренненкампфа войскам 1 -й армии от 31 октября 1914 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 192. Л. 37.

70

Жандармское управление Варшавской губернии. Доклад полицейской канцелярии при генерал-губернаторе Варшавы от 10 ноября 1914 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 1152. Л. 337-338.

71

Приказ № 121 генерала Шейдемана войскам 2-й армии Северо-Западного фронта от 10 октября 1914 г. // Приказы по 2-й армии. 1914 года. Сброшюрованное собрание приказов, хранящееся в Военном отделе Российской государственной библиотеки (ВО-РГБ), шифр Д 157/22. Большая благодарность Василию Каширину за то, что сообщил мне о существовании этих подборок.

72

Письмо губернатора Варшавы генерал-губернатору Варшавы от 28 апреля 1915 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 873. Л. 56-56 об.

73

Телеграмма начальника жандармской администрации Варшавской губернии командующим военными округами и генерал-губернатору от 26 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 1152. Л. 276.

74

Секретная телеграмма начальника жандармского управления Люблинского округа начальнику жандармского управления Люблинской губернии от 20 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 238. Оп. 1. Д. 144. Л. 3.

75

Но когда армии находились на марше, из-за сложностей со снабжением люди часто голодали и выражали недовольство.

76

Секретное письмо губернатора Плоцка генерал-губернатору Варшавы от 20 января 1915 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 877. Л. 1. Более подробные описания насилия оккупационных армий над евреями см. [An-sky 2002: 5-7].

77

Набор документов по этому делу см. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 3. Д. 175. Л. 116-128.

78

Приказ № 23 генерала фон Ренненкампфа войскам 1-й армии от 6 августа 1914 г. Приказы по 1-й армии. ВО-РГБ. Д. 157/20.

79

Приказ № 34 генерала фон Ренненкампфа войскам 1-й армии от 10 августа 1914 г. Приказы по 1-й армии. ВО-РГБ. Д. 157/20. См. также [Knox 1921,1:75].

80

Я рассматривал некоторые из этих вопросов в других работах: см. [Sanborn 2005:290-324].

81

Секретное письма шефа жандармского управления Варшавской губернии шефу жандармского управления округов Груец и Блоне от 22 октября 1914 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 304. Л. 487.

82

Секретное письмо жандармского управления Варшавской губернии главному интенданту 7-го округа варшавской полиции от 21 октября 1914 г. ГАРФ. Ф.217. Оп. 1.Д. 546. Л. 516.

83

Наиболее систематическое исследование данного вопроса см. в [Fuller 2006: 172-183].

84

Неподписанная открытка, направленная в жандармское управление Варшавской губернии 16 сентября 1914 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 304. Л. 306; рапорт шефа жандармского управления округов Груец и Блоне жандармскому управлению Варшавской губернии от 14 ноября 1914 г. ГАРФ. Ф. 217. On. 1. Д. 304. Л. 484а; письмо капитана Будаковича из 6-го Сибирского стрелкового полка в жандармское управление Варшавской губернии от 8 октября 1914 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 304. Л. 484.

85

Русская контрразведка не выявила сети агентуры, подобной той, что была выведена из Кракова австрийской армией. Совершенно секретный циркуляр шефа жандармского управления Ломжинской губернии шефам окружных жандармских управлений Ломжинской губернии от 5 января 1915 г. ГАРФ. Ф. 1669. Оп. 1. Д. 88. Л.2.

86

Телеграмма губернатора Петроковской губернии Ячевского Жилинскому от

18 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 174. Л. 470.

87

Закон о введении военного положения см. в [Flockerzie 1983: 78].

88

Фундаментальное исследование нападений на гражданское население на Западном фронте см. в [Horne and Kramer 2009: 441-473].

89

Рапорт статского советника Толмачева генерал-губернатору Варшавы от 27 июля 1914 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 174. Л. 65 об. – 66.

90

Рапорт статского советника Толмачева генерал-губернатору Варшавы от 27 июля 1914 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 174, 66.

91

См. подборку выдержек из газет о немецких зверствах (особенно в Калише) в: ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 185. Л. 20-36.

92

«Поездка в Калиш, занятый немцами». Заметка в «Петроградском курьере», № 213, 28 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 185. Л. 8.

93

Репортаж корреспондента (подпись неразборчива) от 23 февраля 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 12. Л. 274.

94

Граф Гуттен-Чапский, цит. по: [Lemke 1977: 23].

95

Национальный рабочий союз, Национальный крестьянский союз, редакция «Польши», Союз независимости. «Поляки!» (Перевод с польского Варшавской жандармерии). 8 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 304. Л. 94.

96

См. дело Эдуарда Йозефова Решке (1915). ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 315. Л. 1-5.

97

См. прилагаемый список в: Совершенно секретный циркуляр шефа жандармского управления Ломжинской губернии шефам окружных жандармских управлений Ломжинской губернии от 4 февраля 1915 г. ГАРФ. Ф. 1669. On. 1. Д. 88. Л. 91.

98

[Бахтурина 2004: 29]. Эта декларация, составленная по просьбе Сазонова, была достаточно амбициозной, чтобы царь занервничал по поводу того, чтобы она вышла за его личной подписью. Великий князь преодолел нерешительность царя, выпустив ее сам, за собственной подписью. Нет нужды говорить, что осторожные поляки также отметили отсутствие подписи царя и соответственно скорректировали свои ожидания [Graf 1972: 173].

99

Секретное письмо шефа жандармского управления Плоцкого и Пултусского округов шефу жандармского управления Варшавской губернии от 12 января 1915 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп.1. Д. 546. Л. 649.

100

К тому моменту проблема беженцев в Варшаве стала новостью международного масштаба. См.: Refugees Warsaw Problem: Halls and Warehouses Filled with Homeless Victims of the War // New York Times. № 3. 1914. 16 October. № 3.

101

Телеграмма Янушкевича Бобринскому от 1 февраля 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 12. Л.89.

102

Телеграмма Брусилова командиру 24-го корпуса от 9 сентября 1914 г. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 2. Д. 580. Л. 12.

103

Телеграмма Брусилова в Ставку (без даты, но в конце августа или начале сентября 1914 г.). РГВИА. Ф. 2134. Оп. 1. Д. 534. Л. 28.

104

Телеграмма Янушкевича Бобринскому от 1 февраля 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 12.Л. 89.

105

Письмо губернатора Львова (министра внутренних дел) военному генерал-губернатору Галиции от 4 октября 1914 г. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 2. Д. 580. Л. 81.

106

Рапорт командира 193-го этапа полковника Заболотного от 5 ноября 1914 г. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 2. Д. 153. Л. 157-158.

107

Черновик приказа по 8-й армии. Ноябрь 1914 г. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 2. Д. 153. Л. 162.

108

Рапорты Романова и Голубинцева. Июль 1916 г. РГВИА. Ф. 2294. Оп. 1. Д. 282. Л. 756-767.

109

Эти вопросы о грабежах, показательных наказаниях и понятии «цивилизованной» войны витали в воздухе перед войной, особенно в свете подавления Боксерского восстания, когда казаки приобрели весьма скверную репутацию. Об этом см. [Hevia 2003: особ. 78-81].

110

Запись в дневнике С. Ан-ского от 23 января 1915 г. Рукописная копия перевода дневника: [Zavadivker 2013: 31]. Благодарю переводчицу за то, что предоставила мне экземпляр своей работы.

111

Недавнее исследование этого обычая см. [Ferguson 2004: 148-192].

112

[Hindenburg 1920:97]. Подробнее о зверствах русских (и казаков) в Восточной Пруссии см. [Knox 1921, 1: 62, 68].

113

Каталог этих кладбищ (включая фотографии) см.: URL: http://www.cmentarze. gorlice.net.pl/Gorlice/Gorlice.htm (дата обращения: 22.03.2021).

114

Телеграмма генерала Янушкевича (Ставка) генералу Иванову (Юго-Западный фронт) от 29 марта 1915 г. Архив Гуверовского института (HIA). Коллекция: Россия – Штаб Верховного главнокомандующего. Коробка 1. Папка «Основные директивы». Б/н.

115

Даже Норман Стоун, обычно скептически относящийся к постоянным жалобам Ставки на нехватку боеприпасов, признает, что, даже если роль отсутствия снарядов в неудачах России в 1915 году была «преувеличена», не стоит спорить о масштабах этой проблемы весной 1915 года, и что «нехватка снарядов очень ясно показала себя, когда русские тем летом оставили Польшу» [Stone 1999: 144-147].

116

Рапорт дежурного генерала Ставки. Цит. по: [Лемке 2003, 1: 52].

117

Л. Н. Андрусов, рукопись мемуаров. Библиотека-фонд «Русского Зарубежья». БФРЗ. Д.Е-134. Л. 9.

118

Телеграмма командующего 2-й армией генерал-губернатору Варшавы от 20 июня 1915 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 174. Л. 304.

119

Андрусов. Рукописные мемуары. БФРЗ. Д. Е-134. Л. 11.

120

Там же. Л. 12-13.

121

О распространении германцами удушливых газов в районе Гумин-Бержимов:

РГВИА. Ф. 12651. Оп. 1. Д. 1152. Л. 95-96.

122

Генерал-лейтенант А. В. фон Шварц. Ивангород в 1914-1915 годах: из воспоминаний коменданта крепости. Париж: Танаис, 1969. С. 127-166.

123

Большая часть этого раздела написана на основе ранней статьи автора. См. [Sanborn 2005: 290-324].

124

Циркуляр министра юстиции окружным прокурорам Варшавской губернии от 6 августа 1914 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 1147. Л. 50.

125

Это дело, начавшееся с обвинения 15 октября 1914 г. и закончившееся постановлением о высылке 5 февраля 1915 г., находится в: ГАРФ. Ф. 217. On. 1. Д. 1184.

126

Список жителей немецкой национальности, составленный жандармами Варшавы 26 июля 1914 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 540. Л. 7-8.

127

Приказ войскам 2-й армии от 27 декабря 1914 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 437. Л. 24; секретная телеграмма начальника этапно-хозяйственного отдела штаба 2-й армии генерал-губернатору Варшавы от 24 января 1915 г. ГАРФ. Ф.217. Оп. 1. Д. 437. Л. 29 об.

128

Телеграмма штаба 2-й армии генерал-губернатору Варшавы (б/д). ГАРФ. Ф.217. Оп. 1. Д. 437. Л. 30.

129

См. рапорты командующих 12-м армейским корпусом и 8-й армией от

28 октября 1914 г. РГВИА. Ф.2134. Оп. 1. Д. 1153. Л. 6,8.

130

Процесс национализации экономики в время войны подробно описан в [Lohr 2003].

131

Телеграмма из Ставки командующему Двинским военным округом от 9 января 1915 г. ГАРФ. Ф.217. Оп. 1. Д. 1147. Л. 100.

132

Приказ Янушкевича, приведенный в телеграмме генерала Алексеева командующему 8-й армией от 20 февраля 1915 г. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 2. Д. 542. Л. 88.

133

Телеграмма в Ставку с Юго-Западного фронта от 26 августа 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 170.

134

Телеграмма Янушкевича армейским генералам от 11 июня 1915 г. ГАРФ. Ф.215. Оп. 1. Д. 249. Л. 7-8.

135

См., например, рапорт начальника штаба интендантской службы 2-й армии генерал-губернатору Варшавы от 15 июня 1915 г. ГАРФ. Ф.215. Оп. 1. Д. 249. Л. 24.

136

Цит. по: Рапорт начальника отдела гражданской администрации князя Оболенского Совету Министров по «вопросу беженцев» от 30 августа 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. On. 1. Д. 42. Л. 8 об.

137

Там же. Л. 7.

138

В качестве примера запроса (удовлетворенного) о защите собственности армией см. телеграмму князя Любомирского генералу Брусилову от 27 августа 1915 г. и положительный ответ. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 2. Д. 545. Л. 28-29.

139

Андрусов. Рукопись мемуаров. БФРЗ. Д. Е-134. Л. 14.

140

Телеграмма от собрания Староконстантиновского сельскохозяйственного общества великому князю Николаю Николаевичу от 30 июня 1915 г. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 39. Л.24.

141

[Boleslavski 1932:23-25]. Ричард Болеславский – это сценический псевдоним Болеслава Ричарда Средницкого, молодого польского актера, который переехал из Одессы в Москву и поступил в Московский художественный театр накануне войны. После службы в армии он бежал в Соединенные Штаты в разгар Гражданской войны и стал известным артистом театра и кино.

142

Доклад председателя Исполнительного обывательского комитета Варшавской губернии графа Адама Роникера генерал-губернатору Варшавы сенатору Любимову от 11 июля 1915 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 249. Л. 96 об. По словам Роникера, его доклад был основан на беседах его самого и членов его комитета с «сотнями» бывших жителей этих округов и их семьями. Для верности он приложил список 53 селений, которые, по его убеждению, были разрушены отступающими войсками.

143

Приказ командирам эшелонированных подразделений 1-й армии от 2 июля 1915 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 3. Д. 176. Л. 1.

144

Телеграмма Зиборова (почерк неразборчив) генералу Рычкову от 14 июля 1915 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 3. Д. 176. Л. 3-4.

145

Телеграмма генерала Болтина в штаб 1-й армии от 14 июля 1915 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 3. Д. 176. Л. 5-6.

146

Неозаглавленный документ среди машинописных описаний преследований евреев в бумагах П. Н. Милюкова. ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2011. Л. 54.

147

Заметки с заседания Совета министров 8 мая 1915 г. // [Совет министров 1999: 163].

148

Заметки с заседания Совета министров 6 августа 1915 г.// [Совет министров 1999:211].

149

Письмо членов Думы Бомаша, Фридмана и Гуревича Алексееву 29 ноября 1915 г. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 2. Д. 542. Л. 123-125.

150

Телеграмма барона Рауша (Минск) генерал-губернатору Варшавы от 20 июня 1915 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 249. Л. 43-43 об.

151

Телеграмма губернатора Смоленска Булгакова генерал-губернатору Варшавы от 23 июня 1915 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 249. Л. 34.

152

Рапорт лейб-хирурга Вельяминова от 9 сентября 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 138.

153

Телеграмма в Ставку от графа Н. А. Толстого от 22 августа 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 138.

154

Телеграмма генерала Алексеева Данилову и всем армейским командирам от 3 августа 1915 г. (секретно). РГВИА. Ф. 2106. Оп. 3. Д. 176. Л. 38.

155

Телеграмма Данилова в 1-ю армию от 7 июня 1915 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 3. Д. 168. Л. 329.

156

Но в русские желудки эти продукты так и не попали, потому что немцы взяли Кобрин и захватили стада в августе [Knox 1921, 1: 328].

157

Телеграмма Данилова Литвинову от 15 июня 1915 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 3. Д. 168. Л. 352-352 об.

158

Рапорт начальника отдела снабжения эшелона 1-й армии от 14 июля 1915 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 3. Д. 168. Л. 3-4.

159

Инструкция для производства реквизиции из Положения о реквизициях во время войны. 1914 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 3. Д. 174. Л. 315.

160

Письмо губернатора Варшавы генерал-губернатору Варшавы от 21 июля 1915 г. ГАРФ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 174. Л. 315.

161

Особый журнал Совета министров. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 11.

162

Доклад Оболенского Совету министров. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 11.

163

Телеграмма начальника снабжения Юго-Западного фронта Иванова начальнику штаба Ставки от 30 августа 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 200.

164

Генерал-лейтенант Курлов. Записка об эвакуации из города Риги правительственных и общественных учреждений, населения, заводов, фабрик и других промышленных заведений. Без даты. ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 549. Л. 299-314.

165

Сведения о принятом на этапе от 4-го сибирского этапного батальона и сданном реквизированном скоте. От 22 августа (7 сентября) 1915 года. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 3. Д. 168. Л. 250-250 об.

166

Рапорт начальника отдела снабжения эшелона 1-й армии от 15 июля 1915 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 3. Д. 168. Л. 359.

167

Доклад Оболенского Совету Министров. РГВИА. Ф. 2005. On. 1. Д. 42. Л. 7 об.

168

Там же. Л. 7.

169

Именно так охарактеризовал в то время ситуацию министр сельского хозяйства А. В. Кривошеин на закрытом заседании Совета Министров в августе 1915 года [Cherniavsky 1967: 46].

170

Телеграмма в Ставку Щита, мирового судьи в Кобрине, от 5 сентября 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 233.

171

Телеграмма Алексеева командующему Западным фронтом от 5 сентября 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 220.

172

Телеграмма Эверта Алексееву от 6 сентября 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. On. 1. Д. 42. Л. 259.

173

Телеграмма генерала Гулевича генералу Алексееву от 24 августа 1915г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 255.

174

Телеграмма генерала Байова генералу Гулевичу и Ставке от 29 августа 1915г. РГВИА. Ф. 2005. On. 1. Д. 42. Л. 256.

175

Телеграмма солдата 55-го пехотного полка Крюкова (Москва), выдержки сделаны бюро военной цензуры Москвы и Харьковского военного округа. 11 декабря 1915 г. РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3845. Л. 355-355 об.

176

Телеграмма Гулевича. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 13.

177

Доклад Оболенского Совету Министров. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 13.

178

Там же. Л. 14.

179

Эти слова принадлежат американскому послу в Константинополе Генри Моргентау. Цит. по: [Kuper 1986: 48].

180

См. The Murder of Reverend G. P. Knapp, Head of the American Mission, Bitlis. 16 октября 1919 г. Автор (армянин из Битлиса) неизвестен. Архивы Гуверовского института (HIA). Бумаги Эрнеста Уилсона Риггса. Коробка 1. Б/п.

181

Докладная записка начальника Дерсимского военного района князя Гадже-мукова командующему Кавказской армией генералу Юденичу от 14 марта 1917 г. РГВИА. Ф. 2168. Оп. 1. Д. 274. Л. 2.

182

Статистику см.: Сведения о количестве беженцев на 1-е марта 1917 года на Кавказе и в местностях Турции и Персии, занятых русскими войсками. РГВИА. Ф. 2168. Оп. 1. Д. 288. Л. 25.

183

Приказ генерал-майора Николаева подразделению в городе Ван от 22 июня 1915 г. ГАРФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 179. Л. 3.

184

Телеграмма губернатора Вана Арама Манукяна начальнику Бяйязетского подразделения, командующему Кавказской армией и командующему 4-й Кавказской армией от 26 июня 1915 г. ГАРФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 179. Л. 7-7 об.

185

Телеграмма генерал-майора Николаева губернатору Вана и Ванского округа Манукяну от 4 июля 1915 г. ГАРФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 179. Л. 7-7 об.

186

Приказ старшего командира об облегчении положения беженцев на Северо-Западном фронте от 15 сентября 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 284.

187

Телеграмма Горемыкина Николаю Николаевичу от 22 июля 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д.42.Л. 59.

188

Замечания А. В. Кривошеина на заседании Совета министров 4 августа 1915г. [Чернявский 1967: 46].

189

См. телеграмму подполковника Никандрова полковнику Аджиеву в Генштаб от 5 августа 1915 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 3. Д. 168. Л. 52.

190

Телеграмма генерала Данилова генералу Алексееву от 25 августа 1915 года. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 174; [Gatrell 1999]: особ. 49-72.

191

Циркуляр директора Департамента полиции Министерства внутренних дел В. А. Брюн де Сент-Ипполита начальникам жандармских управлений всех губерний. Совершенно секретно. 2 сентября 1914 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 304. Л. 526-531.

192

Самый всеобъемлющий отчет о деле Мясоедова и политических условиях, в которых он происходил, см. в [Fuller 2006].

193

Запись в дневнике И. С. Клюжева о беседе с князем Мансыревым 21 мая 1915 года. Цит. по: [Гайда 2003: 75].

194

Сведение о настроении населения Киевского уезда за июль месяц 1915 года. ЦДИАК. Ф. 274. Оп. 4. Д. 463. Л. 164.

195

Цит. по: [Кирьянов 1993: 4].

196

Все материалы взяты из [Lohr 2003: Ch. 2].

197

Циркуляр губернатора Чернигова Лавриновского начальникам полиции в Черниговской губернии от 3 июня 1915 г. ЦДИАК. Ф. 1439. Оп. 1. Д. 1667. Л. 43.

198

Генерал-майор Рыковский. Донесение начальника Харьковского ГЖУ департаменту полиции о забастовке рабочих канатной фабрики в сл. Григорьевке Харьковского уезда, секретно. 13 февраля 1915 г.// [Рабочее движение 1966:40].

199

Кроме того, имело место множество других погромов против хозяев магазинов из-за инфляции, иногда с тысячами участников, причем зачинщиками в большинстве случаев выступали женщины. Юрий Кирьянов насчитал как минимум 17 случаев в 1915 году и 288 в 1916 году. См. [Кирьянов 1993: 9-10]. О количестве женщин см. особенно [Engel 1997:696-721]. См. также [Baker2001:148-152].

200

Объявление администрации рабочим товарищества Большой Костромской льняной мануфактуры от 2 июня 1915 г. // [Горелкина 1934: 8].

201

Объявление главноначальствующего Костромской губернии. 3 июня 1915 г. Там же. С. 10.

202

Из протокола показаний помощника костромского полицмейстера судебному следователю Костромского окружного суда по важнейшим делам от 6 июня 1915 г. // [Горелкина 1934: 10].

203

Прокламация костромских женщин-работниц к солдатам. Июнь 1915 г. Там же. С. 12.

204

Сведения о настроении населения Киевского уезда в августе месяце 1915 года. ЦДИАК. Ф. 274. Оп. 4. Д. 463. Л. 178; Рапорт Тимофея Смаженюка, Вахмистра Черкасского округа Киевского уезда в жандармское управление Киевского уезда. 4 ноября 1915 г. ЦДИАК. Ф. 274. Оп. 4. Д. 463. Л. 228.

205

Речь П. Н. Милюкова 6 июня 1915 г.// [Съезд и конференция 2000: 12].

206

Тамже. С. 13.

207

Выступление А. С. Бесчинского 6 июня 1915 г.// Там же. С. 22.

208

Выступление Г. Д. Ромма 7 июня 1915 г. // Там же. С. 133.

209

Выступление Н. П. Василенко 8 июня 1915 г.// Там же. С. 155.

210

[Washburn 1982: 149]. Очевидно, его также приводила в недоумение американская политика. Когда Уошберн сказал ему, как он разочарован переизбранием Уилсона, Николай II очень вежливо ответил: «Я не понимаю вашей политики, но мне жаль, если вам не нравится результат» (с. 266).

211

Об этих политических препирательствах см. [Гайда 2003: 101-135; Pearson 1977: 48-58].

212

Программа «Прогрессивного блока» //IV Государственная дума. Фракция народной свободы. «Военные» сессии. 26 июля 1914 года – 3 сентября 1915 года. Ч. I. Отчет фракции. Пг., 1916. С. 33-34.

213

[Pearson 1977: 58]. Члены кабинета собрались вместе с лидерами блока в доме государственного контролера П. А. Харитонова 27 августа (10 сентября) на «информационное совещание», на котором члены Думы и Государственного совета представили свою полную программу и ответили на вопросы министров. Подробнее эта встреча была освещена на следующий день в «Русских ведомостях». «Последние известия» // Русские ведомости. 1915. 28 авг. С. 3.

214

Цит. по: [Pearson 1977: 64].

215

Военный министр генерал Поливанов. Циркуляр начальникам округов и городов от 4 сентября 1915 г. РГИА. Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1775. Л. 82. Об этом уже сообщалось в газетах неделей ранее. См.: Важнейшие известия // Русские ведомости. 1915. 28 авг. С. 3.

216

Пирсон приводит официальную цифру – 20 500 восставших в обеих столицах, однако замечает, что, по оценкам советских историков, настоящее число приближается к 70 000 человек.

217

Перечень беспорядков, учиненных ратниками 2-го разряда призыва 5 сентября 1915 г., составленный в департаменте полиции 2 декабря 1915 г. Секретно. РГИА. Ф. 1292. Оп. 1. Д. 1729. Л. 144, 146.

218

Цит. по: [Gatrell 2005: 86].

219

Маклаков В. А. Трагическое положение. Впервые опубликовано в «Русских ведомостях» № 221 от 27 сентября 1915 г. Цит. по: Маклаков В. А. Речи: судебные, думские и публичные лекции. 1904-1926. Париж: Изд-во Юбилейного комитета, 1949. С. 198-200.

220

Обзор писем из действующей армии. 24 августа 1915 г. РГВИА. Ф. 2067. On. 1.

Д. 3845. Л. 66-67.

221

Цит. по: [Лемке 2003, 2: 270-272].

222

На то же время приходились и другие проявления этого «прогрессивного» стремления к вмешательству в дела государства, и не только в области поставок продовольствия, о котором пишут Холквист и Ли, но и в отношении введения нового налога на доходы, отразившего европейскую «тенденцию широких требований к гражданам в условиях всеобщей мобилизации», при этом сохранялась «политическая амбиция, превзошедшая административные возможности государства» [Kotsonis 2004: 557, 558].

223

О стремлении Эверта начать скорейшее наступление против немецкой армии см. [Подорожный 1938: 9].

224

Наиболее значимые работы, на основе которых делаются практически все заключения, принадлежат Лемке и Подорожному. Большинство трактовок общей военной истории Восточного фронта основано на выдержках из этих двух источников, а также на одной значимой научной статье: [Айрапетов 2001].

225

Телеграмма генерала Баратова генералу князю Белосельскому (Казвин) от

19 августа 1916 г. HIA. Бумаги Николая Николаевича Баратова. Коробка 3. Папка 1. Б/н.

226

Генерал Баратов. Приказ по корпусу от 21 августа 1916 года. HIA. Бумаги Николая Николаевича Баратова. Коробка 3. Папка 1. Б/н.

227

Секретный рапорт генерала Лечицкого генералу Брусилову «с пометками на полях Брусилова». 14 апреля 1916 г. // [Наступление юго-западного фронта 1940: 165].

228

Директива № 1039 генерала Брусилова командующим 7-й, 8-й, 9-й и 11-й армий (копия генералу Алексееву) от 6 апреля 1916 г. // [Наступление Юго-Западного фронта 1940: 118]. См. также [Ростунов 1976: 296].

229

Пометки генерала Брусилова на полях секретного рапорта генерала Лечицкого от 14 апреля 1916 г. // [Наступление Юго-Западного фронта 1940: 163]. Также цитата приводится в [Ростунов 1976: 303].

230

Архимандрит Иов. Воспоминания о моей жизни до перехода на положение эмигранта. Октябрь 1896 —декабрь 1920 гг. Библиотека-фонд «Русское зарубежье» (БФРЗ). Д. Е-170. Л. 10-11. К сожалению, Иов не указывает, как ему удалось успешно обстрелять открытые бреши в проволоке и уничтожить пулеметные гнезда при помощи 10 % от огневой мощи артиллерии, которая, по мнению военных планировщиков до сражения, могла понадобиться для выполнения этого задания.

231

Архимандрит Иов. Воспоминания о моей жизни до перехода на положение эмигранта. Октябрь 1896 —декабрь 1920 гг. Библиотека-фонд «Русское зарубежье» (БФРЗ). Д. Е-170. Л. 11.

232

Архимандрит Иов. Воспоминания о моей жизни до перехода на положение эмигранта. Октябрь 1896 —декабрь 1920 гг. Библиотека-фонд «Русское зарубежье» (БФРЗ). Д. Е-170. Л. 15.

233

Докладная записка генерала Алексеева Императору Николаю Второму от 15 июня 1916 г. HIA. Бумаги М. А. Алексеева. Коробка 1. папка 6. С. 1.

234

Архимандрит Иов. Воспоминания о моей жизни до перехода на положение эмигранта. Октябрь 1896 —декабрь 1920 гг. Библиотека-фонд «Русское зарубежье» (БФРЗ). Д. Е-170. Л. 14.

235

Телеграмма генерала Брусилова генералу Лешу от 30 мая 1916 г. // [Наступление Юго-Западного фронта 1940: 275-276]. Также см. [Ростунов 1936: 317-318].

236

Письмо Брусилова Алексееву от 5 июня 1916 г. [Наступление Юго-Западного фронта 1940: 345].

237

Письмо полковника Сергеевского от 14 июня 1963 года. Цит. по: [Алексеева-Борель 2000: 435].

238

Докладная записка генерала Алексеева императору Николаю II от 15 июня

1916 г. HIA. Бумаги М. А. Алексеева. Коробка 1. Папка 6. С. 1-5.

239

Россия в мировой войне 1914-1918 года (в цифрах). М.: ЦСУ, 1925. С. 4, 41.

240

Романова А. В. Доклад Императорскому Российскому обществу Красного Креста сестры милосердия А. В. Романовой о посещении военнопленных в Австро-Венгрии. 5 ноября 1915-3 февраля 1916 г. 1916. РГВИА. Ф. 12651. Оп. 11. Д. 109. Л. 73.

241

Подполковник Лисынов К. Русские военнопленные в Германии. 28 ноября 1916 г. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 2796. Л. 1-77.

242

Приказ № 4 генерала Самсонова по 2-й армии от 25 июля 1914 г. // [Восточно-Прусская операция 1939: 79].

243

Лисынов. Русские военнопленные в Германии. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 2796. Л. 4.

244

Там же. Л. 4-5.

245

Навашин Д. С. Необходимость облегчения участи русских военнопленных. 17 июля 1915 г. ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1.Д. 2112. Л. 4.

246

Доклад сестры милосердия М. Н. Гонецкой. 1916. ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2190. Л. 27.

247

Успенский А. А. В плену (продолжение книги «На войне»): воспоминания офицера в двух частях. Каунас, 1933. С. 13; Лисынов. Русские военнопленные в Германии. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 2796. Л. 27.

248

[Нагорная 2010]. В основном то же самое можно сказать и о гражданских лицах в лагерях для интернированных лиц военного времени. Об этом см. [Proctor 2010: 203-238].

249

О театре немцев и австрийцев в плену у русских см. [Rachamimov 2006: 362-382].

250

Рапорт царю полковника Мордвинова от 10 декабря 1915 г. ГАРФ. Ф. 601.

Оп. 1. Д. 626. Л. 2.

251

Международный комитет Красного Креста. «Конвенция (II) о законах и обычаях сухопутной войны и приложение: Нормативные положения о законах и обычаях сухопутной войны. Гаага. 29 июля 1899 г. URL: http:// www.icrc.org/applic/ihl/ihl.nsf/ART/150-l 10010?OpenDocument (дата обращения: 05.05.2021).

252

Романова А. В. Доклад. РГВИА. Ф. 12651. On. 11. Д. 109. Л. 31.

253

Лисынов. Русские военнопленные в Германии. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 2796. Л. 24.

254

Доклад сестры милосердия. ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2190. Л. 1-1 об.

255

Романова А. В. Доклад. РГВИА. Ф. 12651. On. 11. Д. 109. Л. 35.

256

Доклад сестры милосердия. ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2190. Л. 4 об.; Романова А. В. Доклад. РГВИА. Ф. 12651. Оп. 11. Д. 109. Л. 22.

257

Действительно, это была политическая проблема, что многие немцы-горожане ели хуже русских пленных, работавших на фермах в голодные блокадные годы войны [Lentsen 1998: 132]. См. также: Романова А. В. Доклад. РГВИА. Ф. 12651. Оп. 11. Д. 109. Л. 34.

258

Доклад сестры милосердия. ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2190. Л. 4 об.; Романова А. В. Доклад. РГВИА. Ф. 12651. Оп. 11. Д. 109. Л. 18-20.

259

Доклад сестры милосердия. ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2190. Л. 7 об. Отношения между венграми и русскими военнопленными были существенно лучше и регулировались меньше.

260

Доклад о настроении войск и населения по данным отчетов военных цензоров района 1 -й армии за вторую половину июня 1916г. РГВИА. Ф. 2106. On. 1. Д. 1006 (часть два). Л. 9-10.

261

Мордвинов. Докладная записка царю. ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 626. Л. 6.

262

Приказ № 423 генерала Гейсмана Казанскому военному округу от 12 мая 1915 года. РГБ. Ф. Д 156/8. Оп. Приказы Казанскому военному округу. Д. 1915. Л. 423. Автор благодарит Пола Симмонса за показ этого документа.

263

Циркуляр министра внутренних дел Б. В. Штюрмера всем губернаторам от 6 апреля 1916 г. ГАРФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 544. Л. 114.

264

Письмо генерала Алексеева министру внутренних дел Б. В. Штюрмеру от 21 января 1916 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 51. Л. 2.

265

Мне неизвестны, к примеру, какие-либо мемуары или воспоминания этих работников трудового фронта. Представленные здесь свидетельства основаны на отдельных архивных записях.

266

Письмо командующего Юго-Западным фронтом генерала Иванова генералу Алексееву в Ставку от 8 января 1916 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 51. Л. 8; телеграмма М. В. Родзянко императору от 16 марта 1916 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 51. Л. 15-15 об.; Особый журнал Совета министров. 13 сентября 1916 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 51. Л. 289.

267

Александр М. (фамилия неразборчива, Новгородская губерния), документ без заглавия. 12 февраля 1916 г. ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2193. Л. 1 об.

268

Павел Васильевич Раменский, землевладелец Новгородской губернии. Петиция председателю Военно-промышленного комитета от 6 апреля 1916 г. ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2167. Л. 1.

269

Норма калорий для рабочих, копавших окопы, составляла 2273 в скоромные дни и 2060 в постные. Это больше, чем для беженцев, но меньше солдатского рациона. Отчет о деятельности медицинской организации комитета Западного фронта Всероссийского Земского Союза за октябрь, ноябрь и декабрь 1915 г. М.: Всероссийский земский союз. Комитет Западного фронта, 1916. С. 20. Эти нормы, по словам инспекторов 2-й армии, например доктора Гонсировского, часто не соблюдались. Окопные рабочие регулярно получали в день одноразовое питание. Там же. С. 10.

270

Тамже. С. 7.

271

Там же. С. 12.

272

Отчет о совещании в Ставке 24 апреля 1916 года генерала Лодыженского Министерству внутренних дел от 1 мая 1916 года. РГВИА. Ф. 2005. On. 1. Д. 51. Л. 47-48 об.

273

Письмо генерал-квартирмейстера Генерального штаба Аверьянова генералу Алексееву в Ставку от 7 июля 1916 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 51. Л. 168-169; [Lohr 2012: 127-128].

274

Выдержки из журнала заседания дворянского собрания Черниговской губернии 9 мая 1916 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 51. Л. 135-138.

275

Телеграмма командующего 44-м корпусом Элен ера в Ставку от 17 октября 1916 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 51. Л. 239.

276

Телеграмма генерала Брусилова в Ставку от 11 июля 1916 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 51.Л.271.

277

Генерал-лейтенант Кияновский. О назначении рабочих для выполнения сельскохозяйственных и весенних работ в Одесском округе. 21 января 1917 г. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 39. Л. 96.

278

Телеграмма командующего Западным фронтом В. И. Гурко в Ставку от 29 января 1917 г. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 39. Л. 108-109.

279

Телеграмма командующего Юго-Западным фронтом Брусилова в Ставку, министерство сельского хозяйства и министерство внутренних дел от 12 февраля 1917 г. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 39. Л. 118.

280

Телеграмма Алексеева из Ставки командующему Юго-Западным фронтом и командующему Румынским фронтом от 27 февраля 1917 г. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 39. Л. 136-137 об.

281

Дурова Н. А. Записки кавалерист-девицы. М.: ACT, 2016.

282

Эти ограничения были значительно смягчены в ходе войны. Земгор не предъявлял требований к образованию своих медсестер, а его отделения вскоре заняли основное место.

283

См., например, подтверждение запрета сестрам милосердия служить на фронтовых перевязочных пунктах в приказе командира санитарного батальона 1-й армии от 2 апреля 1915 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 1. Д. 890. Л. 120.

284

Правила относительно отпусков для сестер милосердия были в итоге приняты в декабре 1915 года. Отпуск разрешался в пределах шести недель с одобрения главного врача и был оплачиваемым. Одновременно в отпуске могло находиться не более 20 процентов определенного медперсонала. См.: Проект правил об увольнении в отпуск сестер милосердия, состоящих в военно-врачебных заведениях на театре военных действий. 17 декабря 1915 г. Генерал Бонч-Бруевич. ЛВВА. Ф. 3. Оп. 5. Д. 25. Л. 59 об. Царь утвердил эти правила 28 декабря 1915 г. (10 января 1916 г.).

285

См., например, фрагменты рукописных мемуаров Ф. Н. Слепанченко, которая в 1916 году проделала путь из Якутска в Петроград, чтобы вступить в бригаду сестер милосердия. [Владимирцева 1994: 58-72].

286

Андрусов Л. Н. Рукопись мемуаров. БФРЗ. Д. Е-134. Л. 5.

287

Доклад инспектора госпиталей командующему санитарными частями армий Юго-Западного фронта от 23 апреля 1915 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 4. Д. 101. Л. 5-6.

288

Письмо солдата П. Н. Милюкову (без даты). ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2100. Л. 1.

289

Розенфельд С. Е. Гибель. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, 1932. С. 78-79.

Медсестры и врачи в другом месте в последующие дни войны были перегружены обязанностями, но не пренебрегали ими. Там же. С. 207-209.

290

Письмо главного врача Полоцкого полевого госпиталя доктора Беспятова Георгиевской общине Красного Креста в Петрограде от 22 декабря 1914 г. РГВИА. Ф. 12651. Оп. 3. Д. 360. Л. 365-365 об.

291

Доклад главы Рижского отдела расследований начальнику полиции Риги от 29 августа 1916 г. ЛЬВА. Ф. 51. Оп. 1. Д. 13171. Л. 234.

292

Она отказала ему, заявив: «Вы не любите меня, вам только кажется, что любите». Точное наблюдение по поводу сложного характера чувств, развивавшихся между солдатами и ухаживавшими за ними женщинами на фронте: [Герасимов 1965: 193-195].

293

Андрусов. БФРЗ. Д. Е-134. Л. 1-4.

294

Женщины составляли 10 % состава российских врачей на 1913 год. Однако процент женщин в прифронтовой зоне был, вероятно, ниже [Sanborn 2003: 147].

295

Рукопись неопубликованных мемуаров графа Дмитрия Хейдена (без даты). HIA. Бумаги Хейдена. Коробка 1. Папка «Мировая война 1914-1917». Страница несчитанная.

296

[Миротворцев 1956: 66]. Этот эпизод также рассматривается у [Будко и др. 2004:42-48].

297

[Френкель 2007: 89]. См. также послевоенные советские труды о психиатрических болезнях во время войны [Осипов 1934].

298

Shell shock, англ, («снарядный шок») – термин, введенный британским психиатром Чарльзом Мейерсом в 1915 году для обозначения в первую очередь особого феномена психологической реакции на участие в боевых действиях или бомбардировки. Ему свойственно ощущение беспомощности, паники, неспособность ясно мыслить и желание убежать. – Примеч. ред.

299

Сравнительные данные заболеваемости, смертности и неспособности нижних чинов в действующих армиях (кроме Кавказской армии) и в военных округах за два года войны. Таблица 9. РГВИА. Ф. 2018. Оп. 1. Д. 64. Л. 13.

300

Сведение о количестве мест для раненых и больных воинов на 8 октября 1916 г. 8 октября 1916 г. РГВИА. Ф. 2018. Оп. 1. Д. 73. Л. 54.

301

Генеральный комитет Российского Земского союза. Russian Union of Zemstvos: A Brief Report of the Unions Activities during the War. London: P.S. King & Son, 1917 (1916). P. 2.

302

Список медицинского персонала Евгениинского № 3 этапного лазарета (1916). ГАРФ. Ф. Р-4094. Оп. 1. Д. 8. Л. 26.

303

[Будко и др. 2004: 58]; Сведения о количестве мест… РГВИА. Ф. 2018. On. 1. Д. 73. Л. 54.

304

О распространении германцами удушающих газов в районе Гумин-Бержимов. 30 июня 1915 г. РГВИА. Ф. 12651. Оп. 1. Д. 1152. Л. 95-96.

305

Телеграмма Евстафьева командиру санитарного батальона 1-й армии от 12 августа 1916 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 4. Д. 183. Л. 8.

306

Рапорт командира санитарного батальона 1 -й армии командиру санитарных частей армий Северного фронта от 15 августа 1916 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 4. Д. 183. Л. 17.

307

Телеграмма полковника Далера из управления артиллерийского инспектора Ставки артиллерийскому инспектору 2-й армии от 10 января 1917 г. ГАРФ. Ф. Р-4094. Оп. 1. Д. 15. Л. 146.

308

Секретная военная телеграмма командира санитарного батальона 2-й армии Миротворцеву (Красный Крест Западного фронта в Минске) от 2 августа 1916 г. ГАРФ. Ф. Р-4094. Оп. 1. Д. 15. Л. 14.

309

Телеграмма начальника канцелярии Красного Креста Западного фронта командиру санитарного батальона 2-й армии от 15 августа 1916 г. ГАРФ. Ф. Р-4094. Оп. 1. Д. 14. Л. 16; телеграмма командира санитарного батальона 2-й армии особому уполномоченному Красного Креста при 2-й армии от 20 августа 1916 г. ГАРФ. Ф. Р-4094. Оп. 1. Д. 14. Л. 18.

310

Телеграмма главного врача 13-го батальона Красного Креста особому уполномоченному Красного Креста при 2-й армии от 22 августа 1916 г. ГАРФ. Ф. Р-4094. Оп. 1. Д. 15. Л. 80-81.

311

Телеграмма особого уполномоченного Красного Креста при 2-й армии в противогазовый дивизион Красного Креста Западного фронта от 23 февраля 1917 г. ГАРФ. Ф. Р-4094. Оп. 1. Д. 15. Л. 80-81.

312

Сравнительные данные заболеваемости, смертности и неспособности нижних чинов в действующих армиях (кроме Кавказской армии) и в военных округах за 2 года войны. Таблица 7. РГВИА. Ф. 2018. Оп. 1. Д. 64. Л. 10.

313

Там же. Таблица 8. Л. 12.

314

Документы судебного дела Эльзы Вимбы. Август – ноябрь 1915 г. ЛЬВА.

Ф. 3. Оп. 1. Д. 18744. Л. 1-10 об.

315

Сведения о числе вновь заболевших нижних чинах 8 армии остро-заразными болезнями за 7 февраля 1915 года. 7 февраля 1915 г. РГВИА. Ф. 2134. On. 1. Д. 402. Л. 1-4.

316

Граф Дмитрий Хейден. Рукопись неопубликованных мемуаров (без даты). HIA. Бумаги Хейдена. Коробка 1. Папка «Первая мировая война 1914-1917». Страница несчитанная.

317

Протокол совещания Уполномоченных Российского Общества Красного Креста в действующих армиях Северо-Западного фронта под председательством Особоуполномоченного А. И. Гучкова 18 сентября 1914 года в гор. Белостоке. 18 сентября 1914 г. РГВИА. Ф. 12651. Оп. 7. Д. 130. Л. 26 об.

318

См., например: генерал Алексеев. Приказ начальника штаба Верховного главнокомандующего № 291 от 27 ноября 1915 г. РГБ. Д 36/340. Оп. Приказы Киевскому военному округу. Д. 1915. Л. 291.

319

Приказ командира санитарного батальона 1-й армии от 17 апреля 1915 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 1. Д. 890. Л. 272 об. – 273.

320

Протокол совещания г.г. Уполномоченных Российского Общества Красного

Креста в действующих армиях Северо-Западного фронта под председательством Особоуполномоченного А. И. Гучкова 18 сентября 1914 года в гор. Белостоке. 18 сентября 1914 года. РГВИА. Ф. 12651. Оп. 7. Д. 130. Л. 26 об. – 27.

321

См. например: Совещание районных врачей и районных заведующих хозяйством с представителем медико-санитарного отдела 27 декабря 1915г. ЦДИАК. Ф. 715. Оп. 1. Д. 269. Л. 3-4.

322

Письмо главного врача эшелонного лазарета Красного Креста Екатеринбургской общины сестер милосердия главному уполномоченному Красного Креста на Юго-Западном фронте от 10 июля 1915 г. ГАРФ. Ф. Р-4094. On. 1 Д. 9. Л. 33.

323

См. Доклад № 8 об эпидемических отрядах. ЦДИАК. Ф. 715. Оп. 1. Д. 269. Л. 5-6.

324

Инструкция госпиталям, лазаретам и перевязочно-питательным пунктам гор. Варшавы о мероприятиях против распространения остро-желудочных заболеваний. 2 января 1915 г. ГАРФ. Ф. Р-4094. Оп. 1. Д. 1. Л. 28.

325

Меры по борьбе с заразными заболеваниями. Без даты, но в 1915 г. РГВИА. Ф. 2018. Оп. 1. Д. 66. Л. 49.

326

Совещание под председательством князя Бориса Александровича Васильчикова по вопросу о борьбе с заразными заболеваниями. 14 июля 1915 г. РГВИА. Ф. 2018. Оп. 1. Д. 66. Л. 49.

327

Приказ частям снабжения 1-й армии от 14 апреля 1915 г. РГВИА. Ф. 2106.

Оп. 1. Д. 890. Л. 221 об. – 222; Протокол санитарной подкомиссии Красного Креста Западного фронта от 17 января 1916 г. ГАРФ. Ф. Р-4094. Оп. 1. Д. 6. Л. 10.

328

Меры по борьбе с заразными заболеваниями. Без даты, но в 1915 г. РГВИА. Ф. 2018. Оп. 1. Д. 66. Л. 44.

329

Приказ командира санитарных частей 1-й армии от 2 апреля 1915 г. РГВИА. Ф. 2106. Оп. 1. Д. 890. Л. 119-120.

330

Отчет о деятельности медицинской организации комитета Западного фронта Всероссийского Земского Союза за октябрь, ноябрь и декабрь 1915 г. М.: Всероссийский земский союз. Комитет Западного фронта, 1916. С. 18.

331

Приказ генерала Брусилова № 1706 армиям Юго-Западного фронта от 15 октября 1916 г. ЦДИАК. Ф. 715. Оп. 1. Д. 448. Л. 1.

332

Письмо медицинского отделения Земского союза командиру санитарных частей армий Юго-Западного фронта. Апрель 1917 г. ЦДИАК. Ф. 715. On. 1. Д. 343. Л. 129; неозаглавленная газетная вырезка, без даты, но, вероятно, 1918 г. ГАРФ. Ф. Р-4094. Оп. 1. Д. 56. Л. 40.

333

Рапорт военного цензора 1-й армии. Февраль 1916 г. РГВИА. Ф. 2106. On. 1. Д. 1006 (часть первая). Л. 500-501 об.

334

Доклад Кавказского комитета помощи пострадавшим от войны о его деятельности. 1915 г. ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2077. Л. 2.

335

Телеграмма Щербатова Янушкевичу от 20 июля 1915г. РГВИА. Ф. 2005. On. 1.

Д. 42. Л. 74.

336

Выдержки из письма землевладельца Кобринского уезда И. Ф. Баньковского члену Государственного совета К. Г. Скирманту от 17 июля 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. 78.

337

Телеграмма генерала Алексеева генералу Данилову от 19 сентября 1915 г. РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 42. Л. ТП.

338

Москва и война: беженцы Ц Русские ведомости. 1915. 29 июля. С. 4.

339

Подробнее о подъеме этой «революционной» политической трансформации см. [Holquist 2000: 87-111; Holquist 2002].

340

Совещание районных врачей и районных заведующих хозяйством. 28 декабря 1915 г. ЦДИАК. Ф. 715. Оп. 1. Д. 269. Л. 15-15 об.

341

Департамент полиции министерства внутренних дел. Совершенно секретный циркуляр начальникам губернских жандармских управлений от 3 ноября 1915 г. ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 437. Л. 145.

342

Обзор политической деятельности общественных организаций за период с 1 марта по 16 апреля 1916 года. 1916. HIA. Коллекция Б. Николаевского. Коробка 802. Папка 7. С. 31. Описание деятельности, в разных местах. Подробнее о контексте общественных организации см. [Polner 1978: 70-90; Porter 2005: 41-60].

343

Обзор политической деятельности. См. также [Лемке 2003, 2: 615].

344

Совершенно секретное письмо генерал-лейтенанта Квецинского и генерал-квартирмейстера генерал-майора Лебедева начальникам штабов армий Западного фронта от 27 апреля 1916 г. ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2168. Л. 1.

345

Москва 1 января // Русские ведомости. 1916. 1 янв. С. 2.

346

Приказ № 1198 генерала Иванова армиям Юго-Западного фронта от 18 сентября 1915 г. ЦДИАК. Ф. 1439. Оп. 1. Д. 1667. Л. 181.

347

Приказ № 1220 генерала Иванова армиям Юго-Западного фронта от 18 сентября 1915 г. ЦДИАК. Ф. 1439. Оп. 1. Д. 1667. Л. 291.

348

Сообщение губернатора Чернигова окружной полиции. Ноябрь 1915 г. ЦДИАК. Ф. 1439. Оп. 1. Д. 1667. Л. 258.

349

Письмо начальника полиции Каневского уезда начальнику Киевского жандармского управления от 8 апреля 1916 г. ЦДИАК. Ф. 275. Оп. 1. Д. 3732. Л. 6.

350

Письмо начальника полиции Каневского уезда начальнику Киевского жандармского управления. 8 августа 1916 г. ЦДИАК. Ф. 274. Оп. 1. Д. 3732. Л. 32.

351

Письмо начальника полиции Каневского уезда начальнику Киевского жандармского управления. Октябрь 1916 г. ЦДИАК. Ф. 274. Оп. 1. Д. 3732. Л. 39-39 об.

352

Рапорт начальника полиции Каневского уезда начальнику жандармерии Черкасского, Чигиринского и Каневского уездов от 11 января 1917 г. ЦДИАК. Ф. 274. Оп. 1. Д. 3732. Л. 59 об.

353

См., например, Сообщение Пристава второй станицы Чигиринского уезда начальнику жандармерии Черкасского, Чигиринского и Каневского уездов от 11 октября 1916 г. ЦДИАК. Ф. 274. Оп. 1. Д. 3756. Л. 12 об.

354

Обвинительное заключение по делу об антиеврейских беспорядках 16 мая 1916 г. в селе Телепино Чигиринского уезда, без даты. ЦДИАК. Ф. 315. Оп. 2. Д.718. Л. 223.

355

Рапорт прокурора Черкасского окружного суда по важным делам в селе Каменка 27 мая 1916 г. ЦДИАК. Ф. 315. Оп. 2. Д. 718. Л. 158.

356

Рапорт Рижского полицеймейстера к Лифляндскому губернатору 20 октября 1915 г. ЛВВА Ф. 3. Оп. 1. Д. 18730. Л. 6.

357

Приказ офицерам Рижского укрепрайона от 13 апреля 1916 г. ЛВВА. Ф. 3.

Оп. 5. Д.24.Л. 10

358

Рапорт пристава завед. сыскной частью к полицеймейстеру Риги от 9 октября 1916 г. ЛЬВА. Ф. 51. Оп. 1. Д. 13171. Л. 415.

359

Письмо губернатора Лифляндии начальнику полиции Риги от 1 декабря 1916 г. ЛВВА. Ф. 51. Оп. 1. Д. 13541. Л. 15.

360

Донесение начальника полиции Риги губернатору Лифляндии от 20 декабря 1916 г. ЛВВА. Ф. 51. Оп. 1. Д. 13541. Л. 16-17 об.

361

Имперские власти упразднили особый статус для финнов в законе о призыве 1901 года в рамках масштабной программы русификации, однако широкие протесты и волнения вынудили правительство пойти на попятный, что было необычным явлением. Начиная с 1904 года финны вместо службы в войсках платили особый налог. [Polvinen 1995: 126-129; Luntinen 1997: 155-183].

362

Речь депутата Джафарова на заседании Государственной думы 13 декабря 1916 г. // [Козыбаев 1998, 1: 191].

363

Протокол частного совещания представителей казахского населения Тургайской, Уральской, Акмолинской, Семипалатинской и Семиреченской областей о выступлениях населения против мобилизации и проведения необходимых мероприятий по осуществлению призыва на трудовые работы. 7 августа 1916 г. // Там же. Т. 1. С. 31. Группы населения Центральной Азии были не единственными, кто подпадал под новый закон – мусульманское население Закавказья (кроме турок и курдов) и коренные жители многих районов Сибири также подлежали призыву, однако волнения имели место в основном в Центральной Азии.

364

Представители колониальной администрации на местах, например губернатор Тургайской области, также не были осведомлены о грозящей трудовой мобилизации. Телеграмма командующего Казанского военного округа генерала А. Г. Сандецкого начальнику Главного штаба от 3 января 1917 г. РГВИА. Ф. 1720. Оп. 2. Д. 1914. Л. 2 (далее – телеграмма Сандецкого). Генерал Куропаткин, которого отправили для подавления бунта, согласился, записав в своем дневнике 23 июля 1916 года, что «невероятно поспешные меры… стали причиной волнений» // [Галузо 1929: 45].

365

Телеграмма аксакалов Полуденской волости Петропавловского уезда генерал-губернатору Степного края Н. А. Сухомлинову от 9 июля 1916 г.// Там же. С. 16.

366

Речь депутата Джафарова на заседании Государственной думы 13 декабря 1916 г. // [Козыбаев 1998, 1: 194].

367

Телеграмма Сандецкого. Л. 2 об.

368

Постановление собрания представителей казахского населения и местной администрации Черняевского уезда об организации мобилизации рабочих на тыловые работы // [Козыбаев 1998, 1:21].

369

Запросы групп депутатов Государственной Думы правительству по поводу событий в областях туркестанского и степного генерал-губернаторств при выполнении царского указа о мобилизации коренного населения на тыловые работы. Не ранее 12 декабря 1916 г. // [Козыбаев 1998, 1: 154].

370

Телеграмма Сандецкого. Л. 2 об. Этническая группа, которую русские в те дни называли киргизами, теперь называется «казахи».

371

Телеграмма Сандецкого.

372

Протокол начальника Акмолинского уезда А. С. Веретенникова с показаниями «почетного» казаха Н. Саганаева о безуспешности его попыток склонить население Карабулакской волости выполнить указ о мобилизации на трудовые работы. Август 1916 г. // [Козыбаев 1998, 1: 30].

373

Дневник Куропаткина. 8 сентября 1916 г. // [Галузо 1929: 53].

374

Телеграмма Сандецкого. Л. 5 об. Заглавные буквы как в оригинале.

375

Телеграмма генерала Лаврентьева, прилагаемая к рапорту боевого отдела Казанского военного округа начальнику Генерального штаба в Петроград. Ноябрь 1916 г. РГВИА. Ф. 1720. Оп. 2. Д. 195. Л. 10.

376

Рапорт атамана Оренбургского казачьего войска командующему Казанским военным округом от 29 октября 1916 г. Ф. 1720. Оп. 2. Д. 194. Л. 97-98.

377

Телеграмма Сандецкого. Л. 8.

378

Черновик донесения из документов командующего Казанским военным округом. Б. д. РГВИА. Ф. 1720. Оп. 2. Д. 195. Л. 19.

379

Дневник Куропаткина. 3 сентября 1916 г. // [Галузо 1929: 50].

380

Там же. С. 59.

381

Приказ начальника санитарного управления армий Северного фронта от 28 декабря 1916 г. ЛВВА. Ф. 3. Оп. 5. Д. 22. Л. 71-71 об.

382

Протокол заседания Временного правительства от 26 апреля 1917 г.// [Козлов, Мироненко 2001, 7: 355]; Протокол заседания Временного правительства от 5 мая 1917 г. // Там же. Т. 8. С. 21.

383

Речь депутата от Саратова Керенского на закрытом заседании Государственной Думы 19 августа 1915 г. РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 216. Л. 24.

384

[Wandych 1974: 351-352]. Правительство высказало официальный протест 2(15) ноября, в день открытия Думы.

385

Я подробнее рассматриваю некоторые из этих моментов в [Sanborn 2007: 141-162].

386

Речь депутата Гарусевича (Ломжа) на заседании Государственной Думы 1 ноября 1916 г. // [Карпович 19956 4: 31-32].

387

Речь депутата Шидловского (Воронеж) на заседании Государственной Думы 1 ноября 1916 г. // Там же. С. 33.

388

Речь депутата Керенского (Саратов) на заседании Государственной Думы 1 ноября 1916 г. // Там же. С. 41.

389

Речь депутата Чхеидзе (Тифлис) на заседании Государственной Думы 1 ноября 1916 г.// Там же. С. 35.

390

Там же. С. 36.

391

Речь депутата Джафарова (Баку) на заседании Государственной Думы 3 ноября 1916 г. // Там же. С. 56.

392

Речь депутата Керенского (Саратов) на закрытом заседании Государственной Думы 13 ноября 1916 г.// Там же. С. 164.

393

Тамже. С. 167.

394

Там же. С. 170.

395

Тамже. С. 177-178.

396

Там же. С. 187.

397

Доклад о настроении войск и населения по данным отчетов военных цензоров района 1-й армии за ноябрь месяц 1916 года. РГВИА. Ф. 2106. On. 1. Д. 1006 (часть вторая). Л. 1009-1010 об.

398

Обширную подборку этих слухов о заговорах можно найти в выдающейся коллекции убежденного монархиста, составленной около 1950 года и опубликованной в 1970 году в Нью-Йорке [Кобылин 2008].

399

Эта история повторялась много раз, обычно цитируя Данилова. Данилов отмечает, что новости вначале вышли на свет в статье, опубликованной в газете «Последние новости», однако настаивает на их точности, говоря, что «до того, как включить их в свою книгу, я тщательно проверил представленные в рассказе факты, опросив вовлеченных лиц, которые заслуживают полного доверия» [Данилов 1930: 316].

400

См., например, жалобу некоторых рядовых на то, что их офицеры не заслуживают лучшего рациона, который получают. Петиция солдат 39-й пехотной дивизии 1-го армейского корпуса великому князю Николаю Николаевичу от 29 января 1917 г. РГВИА. Ф. 2294. Оп. 1. Д. 140. Л. 6. Ответ командующего корпусом (в том смысле, что солдаты неправы, поскольку офицеры порой не получали свежего мяса!) предвосхитил конфликты грядущего года (Л. 9-9 об.).

401

Лучший краткий анализ этой темы дается в главе книги Питера Гатрелла о снабжении продовольствием [Gatrell 2005:170]. Ключевые труды по данной теме приведены в библиографическом разделе книги Гатрелла.

402

Телеграмма землевладельца Новоузенского уезда Саратовской губернии доктора Романова министру сельского хозяйства. Копия члену Государственной Думы Александру Новикову. 25 февраля 1917 г. ГАРФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 544. Л. 4.

403

Краткую историографию этой дискуссии см. [Melancon 2000: 1-9].

404

Цит. по: [Hasegawa 1981: 201].

405

См., например, инструкции губернатора Киевской губернии киевской полиции внимательно наблюдать за всеми точками, где «продаются любые продукты питания», на предмет возможного «выражения недовольства населения». Секретное приложение к приказу городской полиции Киева от 1 марта 1917 г. ЦДИАК. Ф. 274. Оп. 4. Д. 639. Л. 1.

406

Троцкий Л. Д. История русской революции. Том 1. Цит. по: URL: http://www. magister.msk.ru/library/trotsky/trotl007.htm (дата обращения: 04.08.2020).

407

Протокол заседания Рижской городской думы от 4 марта 1917 г. ЛВВА. Ф. 2736. Оп. 1. Д. 40. Л. 10 об.

408

[Полетаев и др. 1957, 1: 302-307].

409

Ответы на опросы военного министерства согласно Приказу № 144 и телеграмме 9215 (без даты). РГВИА. Ф. 2134. Оп. 1. Д. 1003. Л. 1-2.

410

Рапорт командира 32-1 пехотной дивизии командующему 8-й армией от 9 марта 1917 г. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 1. Д. 1003. Л. 7-9 об.

411

Рапорт командира 86-го резервного пехотного полка полковника Годлевского военному министру от 10 марта 1917 г. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 1. Д. 1003. Л. 10.

412

Ответы на опросы. Л. 2.

413

Циркуляр всем армиям от союзной секции Особой армии от 1 мая 1917 г.

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3797. Л. 80.

414

Stockdale М. К. Miliukov, Nationality, and National Identity // П. H. Милюков: Историк, политик, дипломат / под ред. В. В. Шелохаева. М.: РОССПЭН, 2000. С. 275-287; Stockdale М. К. Paul Miliukov and the Quest for a Liberal Russia, 1880-1918. Ithaca: Cornell University Press, 1996.

415

Записка П. Н. Милюкова российским дипломатическим представителям за рубежом от 4 марта 1917 г. // [Browder and Kerensky 1961, 2: 1042-1043].

416

Цит. по: URL: https://www.rotfront.su/27-%D0%BC%D0%B0%Dl%80%Dl% 82%D0%B0-14-%D0%BC%D0%B0%Dl%80%Dl%82%D0%B0-1917-%D0% B3%D0%BE%D0%B4%D0%B0/ (дата обращения: 12.08.2020).

417

Отчет в «Известиях» о дебатах Петросовета относительно воззвания 16 марта 1917 г. // [Browder and Kerensky 1961, 3: 1077-1078].

418

Интервью Милюкова газете «Речь» 23 марта 1917 г.// [Browder and Kerensky 1961,2:1077].

419

Милюков П. Н. Территориальные приобретения России // [Туган-Бара-новский 1915: 49-62].

420

Интервью Милюкова газете «Речь» 23 марта 1917 г.// [Browder and Kerensky 1961,2: 1044-1045].

421

Декларация Временного правительства о задачах войны от 27 марта 1917 г.

Цит. по: URL: https://www.lOOOdokumente.de/?c=dokument_ru&dokument= 0004_mil&object=translation8d=ru (дата обращения: 20.08.2020).

422

Журнал заседания Временного правительства от 27 марта 1917 г. и журнал заседания Временного правительства от 30 марта 1917 г.// Архив новейшей истории России / под ред. В. А. Козлова, С. В. Мироненко. М.: РОССПЭН. Т. 7. С. 179, 199-200.

423

Протокол заседания Рижской городской думы от 1 апреля 1917 г. ЛВВА. Ф. 2736. Оп. 1. Д. 40. Л. 17.

424

Телеграмма министра иностранных дел П. Н. Милюкова российским атташе в союзных державах от 18 апреля 1917 г. Цит. по: URL: https://mireahis-tory.wikia.org/ru/wiki/%D0%9D%D0%BE%Dl%82%D0%B0_%D0%9C%D0% B8%D0%BB%Dl%8E%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%B0 (дата обращения: 20.08.2020).

425

Британский военный атташе Альфред Нокс был шокирован не менее прочих, предположив: «Длинная статья Каменева, чья настоящая фамилия Розенфельд, в сегодняшней “Правде” указывает на то, что принятие Временным правительством формулировки “Мир без аннексий” – это всего лишь отговорка, пока она не будет сопровождаться действиями по выводу войск с оккупированных территорий всеми державами, участвующими в войне. Англия должна вывести войска из Индии, Египта и Ирландии!» [Knox 1921, 2: 623].

426

Цит. по: URL: http://leninism.su/works/70-tom-31/1949-rezolyucziya-czk-rsdrpb-20-aprelya-3-maya-1917-goda-o-krizise-v-svyazi-s-notoj-vremennogo-pravitel-stva.html (дата обращения: 20.08.2020).

427

Горький М. Несвоевременные мысли: заметки о революции и культуре. М.: Советский писатель, 1990. С. 4.

428

Цит. по: Новая жизнь. № 3. 1917. 21 апр. (4 мая).

429

Сражение у реки Стоход в действительности вызвало у некоторых солдат недовольство братанием и перспективами мира с немцами [Wildman 1987:25].

430

Речь генерала Алексеева на Всероссийском съезде офицеров 7 мая 1915 г. РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3797. Л. 100-107.

431

О патриотизме и женщинах-бойцах см. [Stockdale 2004].

432

Основной источник для понимания сути этого движения – [Stoff 2006]. (Русское издание готовится в «Academic Studies Press» в 2021 году.) Но см. также [Stockdale 2004] и [Sanborn 2003].

433

Рапорт командующего 8-й армией главнокомандующему Юго-Западным фронтом от 10 июня 1917 года. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 1. Д. 1306. Л. 44.

434

Телеграмма генерала Черемисова из штаба 8-й армии командующему 8-й армией от 8 июня 1917 года. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 1. Д. 1306. Л. 44.

435

Рапорт инспектора артиллерии 16-го армейского корпуса командиру 16-м армейским корпусом от 20 июня 1917 г. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 1. Д. 1306. Л. 106-107.

436

Телеграмма начальника штаба 3-го корпуса Кавказской армии генерал-квартирмейстеру 8-й армии от 4 июля 1917 г. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 1.Д. 1306. Л. 168.

437

Рапорт командира 16-го армейского корпуса начальнику штаба 8-1 армии от 5 июля 1917 г. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 1. Д. 1306. Л. 169.

438

Студенческий меморандум по финскому вопросу, представленный А. Ф. Керенскому 15 апреля 1917 г. Цит. по: [Kirby, ed. 1975: 159].

439

Речь представителя финской социал-демократической партии Хуттунена на съезде Советов 20 июня 1917 г. Цит. по: [Browder and Kerensky 1961: 1-341].

440

Подборка прессы взята из [Browder and Kerensky 1961 1: 347-351].

441

Манифест о роспуске сейма и проведении новых выборов // Browder and Kerensky. 1961. Vol. 1. P. 351-352.

442

По вопросу федерализма в 1917 году см. отличную статью [Жданова 2007].

443

Обширную подборку этих документов см. в [Browder and Kerensky 1961, 1:317-433].

444

Резолюции I Всеукраинского военного съезда 5-8 мая 1917 г.// Browder and Kerensky. 1961. Vol. 1. P. 373-374.

445

Меморандум делегации Украинской рады Временному правительству и Исполнительному комитету Советов (не датировано – конец мая или начало июня) в [Browder and Kerensky 196, 1: 383].

446

Первый универсал Центральной Рады от 10 июня 1917 г. Источник: URL: https://histrf.ru/biblioteka/b/kratkii-kurs-istorii-piervyi-univiersal-samostiinoi-ukrainy (дата обращения: 20.08.2020).

447

Некоторые материалы этого обсуждения проблемы военной диктатуры были изначально опубликованы в [Sanborn 2010: 202-207].

448

Рапорт командующему 8-й армией (автор неизвестен) от 28 августа 1917 г.

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 1198. Л. 5.

449

Прошение землевладельцев Единецкой волости Хотинского уезда генералу Кульжинскому (штаб 8-й армии). Не датировано. РГВИА. Ф. 2067. On. 1. Д. 1198. Л. 38-39. В этой папке много подобных донесений, всего 471 страница.

450

Смертные приговоры не были восстановлены Временным правительством вплоть до 12 (25) июля, за пять дней после того, как Корнилов начал применять их во время отступления.

451

Собственные слова Корнилова, сказанные немедленно после вступления в должность главнокомандующего. [Katkov 1980: 51].

452

Этого мнения придерживаются даже самые горячие защитники Корнилова, например Ричард Пайпс. [Pipes 1990: 453-464].

453

Телеграмма генерала Громыко (Юго-Западный фронт) в Ставку генерал-квартирмейстеру от 12 сентября 1917 г. РГВИА. Ф. 2067. Оп. 3. Д. 31. Л. 107.

454

Телеграмма временного комиссара 11-й армии Цветкова военному министру Верховскому от 16 сентября 1917 г. Ц [Кейрим-Маркус 1957: 38].

455

Телеграмма комиссариата казачьих войск в Ставке (Шапкин) военно-революционным комитетам Северо-Западного, Юго-Западного и Румынского фронтов от 24 ноября 1917 г. РГВИА. Ф. 2067. Оп. 3. Д. 31. Л. 18.

456

Поступившие в главное Управление по делам милиции 8 июля с. г. сведения о выдающихся происшествиях и правонарушении и общем положении дел на местах. ГАРФ. Ф. 1791. Оп. 1. Д. 49. Л. 117.

457

Тамже. Л. 117.

458

Там же. Д. 51. Л. 67-68.

459

Там же. Л. 40.

460

Тамже. Л. 162.

461

Телеграмма районного комиссара Вольмары комиссару Лифляндской губернии от 27 июля 1917 г. ЛВВА. Ф. 7233. Оп. 1. Д. 20. Л. 30.

462

Там же.

463

Поступившие в главное Управление по делам милиции 8 июля с. г. сведения о выдающихся происшествиях и правонарушении и общем положении дел на местах. ГАРФ. Ф. 1791. Оп. 1. Д. 49. Л. 155.

464

Там же. Оп. 5. Д. 51. Л. 10.

465

Там же. Л. 27.

466

Лейтенант Лашкевич (военно-цензурная комиссия). Документ не озаглавлен, не датирован. РГВИА. Ф. 2006. Оп. 1. Д. 1006/21. Л. 120.

467

Rainbow D. Saving the Russian Body: Siberian States in the Russian Civil War.

Доклад, прочитанный в Джордановском центре российских исследований в Нью-Йорке 28 сентября 2012 г. Приношу благодарность автору за предоставленный мне экземпляр доклада и возможность его процитировать.

468

Журнал № 102-й частного заседания Совещания по демобилизации при Штабе Верховного Главнокомандующего. Подписано: М. Д. Бонч-Бруевич.

23 ноября 1917 г. РГВА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 5. Л. 67 об.

469

Журнал № 103-й частного заседания Совещания по демобилизации при Штабе Верховного Главнокомандующего. Подписано: М. Д. Бонч-Бруевич.

24 ноября 1917 г. РГВА. Ф. 79. Оп. 1. Д. 5. Л. 81 об. – 82.

470

Приказ всем армейским командирам генерала Щербачева от 15 декабря 1917 г. РГВИА. Ф. 2134. Оп. 1. Д. 1310. Л. 4-4 об.

471

Разговор по прямому проводу между польским комиссариатом и тов. Сталиным (Петроград) и делегацией польского комиссариата (Ставка). 18 января 1918 г. Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 1. Оп. 4. Д. 3. Л. 66-67.

472

Разговор по прямому проводу между Баландиным (Петроград) и Крыленко (Ставка). 24 января 1918 г. РГВА. Ф. 1. Оп. 4. Д. 3. Л. 66-67.

473

Секретная телеграмма Сологуба (Минск) Подвойскому (Военный комиссариат) и Мясникову (командование Западным фронтом) от 12 января 1918 г. РГВА. Ф. 1. Оп. 4. Д. 6. Л. 41-42.

474

Распоряжение № 68 Управления Красного Креста 2-й д. армии от 22 декабря 1917 г. ГАРФ. Ф. Р-3341. Оп. 1. Д. 124. Л. 13 об.

475

Секретная телеграмма Сологуба (Минск) Подвойскому (Военный комиссариат) и Мясникову (командование Западным фронтом) от 12 января 1918 г. РГВА. Ф. 1. Оп. 4. Д. 6. Л. 86-87.

476

Цит. по: URL: https://likbez.org.ua/iii-decree-ukrainian-central-rada.html (дата обращения: 29.08.2020).

477

См., например, его настоятельные заявления на VII съезде партии, что «мы не предавали Финляндию, не больше, чем Украину. Никто из рабочих не может обвинить нас в этом». [Kirby 1975: 233].

478

Цит. по: URL: https://zakon.rada.gov.Ua/laws/show/n0001300-18#Text (дата обращения: 23.08.2020). Документ был издан 11 (24) января 1918 г., но датирован задним числом и приурочен к моменту заседания Рады двумя днями ранее.

479

1 (14) февраля 1918 г. большевики перешли на григорианское летоисчисление.

Все даты после вышеуказанной приведены к единой форме.

480

Цит. по: URL: https://www.lOOOdokumente.de/?c=dokument_de&dokument= 001 l_bre&object=translation8d=ru (дата обращения: 08.09.2020).

481

Письмо Е. Д. Стасовой (Секретариат ЦК) Исполнительному комитету Заинского совета солдатских и крестьянских депутатов Мензелинского уезда Уфимской губернии от 3 марта 1918 г. // А. Н. Соколова. Из писем Секретариата ЦК РСДРП(б) на места в дни борьбы за Брестский мир. Вопросы истории КПСС. № 6. 1958. С. 72.

482

Манифест Петросовета «К народам всего мира» от 14 марта 1917 г. Цит. по:

URL: http://www.illuminats.ru/home/29-new/4067-workers-of-the-world-unite (дата обращения: 03.09.2020).

483

Декларация Временного правительства о задачах войны от 27 марта 1917 г.

Цит. по: URL: https://www.lOOOdokumente.de/?c=dokument_ru&dokument= 0004_mil&object=translation8d=ru (дата обращения: 23.08.2020).

484

Декрет о мире от 26 октября 1917 г. // [Декреты 1957, 1: 12-16].

485

Об этом см. также [Буттино: 2007: 151].

486

Ленин также внес свой вклад в эти дебаты, написав с 1912 по 1914 год ряд работ, в том числе «Балканская война и буржуазный шовинизм» и «О праве наций на самоопределение» [Hirsch 2005: 26-28].

487

См. в особенности [Holquist 2002; Lih 1990].

488

Этот аргумент приводил Питер Холквист в ряде недавних докладов на конференциях.

489

«Лилия Бельгии». Режиссер Владислав Старевич. По заказу Скобелевского комитета (1915). Включено в коллекцию DVD «Early Russian Cinema: A Unique Anthology in 10 Volumes». Vol. 3. Harrington Park, NJ: Milestone Films, 2007-2008.

490

Генерал-майор князь Орлов. Вступительное письмо к докладу Императорской Чрезвычайной комиссии по расследованиям нарушения военных законов и обычаев войсками Австро-Венгрии и Германии (июнь 1915 г). ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 641. Л. 13.

491

См. Joshua Sanborn «Atrocities in East Prussia», Russian History Blog, 16 February 2011. URL: http://russianhistoryblog.org/2011/02/atrocities-in-east-prus-sia-1914/; Russians in East Prussia (pt. 2), Russian History Blog, February 24,2011. URL: http://russianhistoryblog.org/2011/02/russians-in-eastprussia-1914-pt-2/ (дата обращения: 29.08.2020). Другие рассказы очевидцев о мародерствах и разгромах см. в [Frenkel 2007: 81].

492

См., например: The Jews in the Eastern War Zone. New York: The American Jewish Committee, 1916.

493

Цит. по: Троцкий Л. Терроризм и коммунизм. М.; Л.: Государственное изд-во, 1926. URL: https://www.marxists.org/russkij7trotsky/1920/terr.htm (дата обращения: 08.09.2020).

494

Б. Леонтьев (главный врач инфекционной больницы Красного Креста в Минске). Письмо в администрацию главноуполномоченного Красного Креста Западного фронта (апрель 1918 г.). ГАРФ. Ф. Р-4094. Оп. 1. Д. 6. Л. 55.

495

Выписка из протокола совещания Центральной Коллегии РОКК с окружными комиссариатами (5 сентября 1918 г.). ГАРФ. Ф. Р-4094. Оп. 1. Д. 56. Л. 111-111 об.; Телеграмма председателя исполнительного комитета Рыбинского совета «Летучему отряду» Красного Креста (23 октября 1918 г.). ГАРФ. Ф. Р-4094. Оп. 1. Д. 132. Л. 9; Телеграмма Центральной коллегии Красного Креста В. Бонч-Бруевичу (Совнарком) от 15 октября 1918 г. ГАРФ. Ф. Р-3341. Оп. 1. Д. 122. Л. 25.

496

Я не нашел доказательств прямой взаимосвязи этих двух событий. Вряд ли военная разведка большевиков могла уловить тот драматический момент и последующий за ним сдвиг приоритетов Германии. Несмотря на это, почти наверняка Ленин был осведомлен о том, что положение Германии на западе достаточно серьезно, чтобы она воздержалась от возобновления военных действий на востоке.

497

И Коммунистическая партия, и советское государство представляли собой иерархическую систему органов, которые начинались на локальном уровне с партийных ячеек или городских Советов, проходили районные и региональные уровни вплоть до всесоюзных органов в Москве (Центральный исполнительный комитет Советов (ВЦИК) и Центральный комитет (ЦК) партии).

Content

Джошуа Санборн
Великая война и деколонизация Российской империи

Предисловие Роберта Герварта

Предисловие

Введение Вызов, брошенный империи

Война и модель деколонизации

Имперские окраины накануне войны

Балканский пролог: начало Первой мировой войны

1. Начало войны и преобразование окраин

Первые месяцы войны

Психологическое воздействие войны

Гражданская жизнь на линии фронта

Этническая политика

Казаки и отсутствие безопасности

Заключение

2. Фронт мигрирует

Отступление из Галиции

Отступление из Польши

Война и геноцид на Кавказе и в Анатолии

Великое отступление докатыватся до порога

Конец «священного союза»

Заключение

3. Повторная мобилизация военной сферы Новшества в ведении боевых действий, военнопленные и принудительный труд

Обновление русской армии

Военнопленные

Нехватка рабочей силы и трудовая повинность

Заключение

4. Повторная мобилизация общественной сферы Сестры милосердия, врачи и общественный контроль

Сестры милосердия

Врачи

Недостатки медицинской системы и возникновение «прогрессивного» общества

Ранения и болезни

Заключение

5. Революция

Насилие и преступность

Антиколониальные восстания. Центральная Азия в 1916 году

Империя и окончательный кризис Государственной думы

Конец династии

Революция в государстве, революция в армии

Революция и империя

Заключение

6. Деколонизация

Июньское наступление 1917 года

Имперские проблемы, национальные решения

Появление военных диктаторов

Прекращение огня. Перемирие. Мир?

Заключение

Заключение Крушение империи

Гражданская война

Вызов, брошенный империи

Крах государственности

Социальная катастрофа

Возрождение империи

Библиография

Архивные коллекции

Газеты

Электронные ресурсы

Кинофильмы

Книги и статьи

Примечания